Уокер нетерпеливо отбросил в сторону журнал, который читал.

– Почему люди не могут писать правдоподобные истории? – воскликнул он с отвращением. – Это оскорбление здравого смысла и интеллекта – печатать такую чушь, таких вещей никогда не бывает.

– Каких вещей? – спросил Блейк. – Что за история вызывает твой гнев?

Уокер фыркнул.

– О сварливом миллионере, – ответил он. – Терпит кораблекрушение и плавает где-то посреди океана. В психологически острый момент появляется яхта, и моряк спасает старого Креза. Яхта принадлежит светскому снобу, помолвленному с дочерью миллионера. Моряк оказывается бедным соперником, который скрывался, чтобы защитить девушку от развратного парня, которому принадлежит яхта. Конечно, последний оказывается мошенником, и спасенный миллионер дарует моряку дочь, благословение и все остальное. Как я уже говорил, в реальной жизни такие вещи не случаются – таких совпадений не бывает.

В то время как Уокер говорил, в комнату вошел Бельмонт. Он вернулся несколько дней назад из Южная Америка, где он был в какой-то научной экспедиции, но это был первый раз, когда он присоединился к нам в клубе.

– Я не могу согласиться с тобой, Уокер, – заметил он, опускаясь на стул. – И никто не имеет права говорить, что возможно, а что невозможно, – добавил он. – Более того, случаются даже более невероятные совпадения, чем те, что описаны в вашей истории. Я видел много вещей, которые вы бы назвали невозможными, если бы они были написаны в художественной книге. Например, был случай с Мередит. Никто из вас не поверил бы этой истории, если бы прочитал ее в журнале.

– Мы сможем судить об этом лучше, когда услышим про это, – сказал Терстон. – Давай, расскажи нам эту байку.

– Я услышал эту историю во время моего путешествия из Южной Америки. – начал Бельмонт, пока мы придвигали наши стулья поближе в ожидании хорошей истории. – Мы встали у Сан-Маркос, – продолжал Бельмонт, – и я лениво облокотился на поручни корабля, глядя на маленький городок с красными крышами, на море сплошных зеленых джунглей за ним и на заснеженные кордельеры вдалеке – неизвестный, таинственный мир, пристанище странных зверей и неизвестных племен. Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как мужчина и женщина спускаются с трапа на палубу. Он был высоким и худощавым, широкоплечим, с загорелым лицом, и его походка была мягкой, осторожной, как у индейца или опытного бушмена1. На первый взгляд я принял его за местного. Но он заговорил с офицером у поручней на хорошем английском, и я увидел, что его глаза были того безошибочно узнаваемого ярко-синего цвета, который выдает англосакса. Но каким бы поразительным ни был его внешний вид в этом отдаленном месте, я бросил на него лишь мимолетный взгляд, поскольку все мое внимание было приковано к его спутнице. Она была самой красивой девушкой, которую я когда-либо видел. Она была ниже среднего роста, имела превосходную фигуру и, очевидно, была белой, потому что ее кожа, хотя и нежно-золотисто-оливковая, не была лишена розового оттенка, как у тех, в ком течет негритянская кровь, и не имела тусклого медного оттенка индийской крови, не было и желтоватого оттенка метисов или латиноамериканцев. Ее волосы были цвета блестящей бронзы, а глаза были такими же синими, как Карибские воды у берега. Она была одета в простое платье из белого льна, на ногах у нее были парусиновые туфли, а на голове широкая панама. Но ее походка! Казалось, она плывет по течению, и у нее была осанка королевы.

"Ого! – воскликнул Петерс, радист, стоявший рядом со мной. – Ты когда-нибудь видел, чтобы женщина так ходила? Как ты думаешь, откуда, черт возьми, она свалилась и что она делает в этой богом забытой дыре со старым Робинзоном Крузо?"

– Я покачал головой.

"Я уже видел, как женщины так ходят, – сказал я. – Но все они были индейцами. Эта девушка не индианка, и она не похожа ни на одну европейскую расу, которую я когда-либо встречал."

"Я скоро узнаю, кто они такие, – заявил Питерс и поспешил на поиски казначея."

– Вскоре он вернулся с разочарованным выражением на лице:

"Он знает не больше, чем мы, – объявил Питерс, – говорит, что они забронировали каюту как Генри Мередит и мисс Мередит. Думает, что они отец и дочь и что-то вроде креолов, хотя зарегистрированы как американцы."

– Мы больше не видели двух новых пассажиров до обеда, когда они появились за столом капитана. Без шляпы мисс Мередит была еще очаровательнее, и я видел, как Питерс смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

– Сам Мередит казался тихим, довольно тактичным человеком, но прекрасно разбирался в самых разных предметах, и он разговаривал на безупречном английском с капитаном и мной, а на столь же безупречном испанском с местными пассажирами и официантами.

– Я действительно не знал, на каком языке я ожидал, что мисс Мередит заговорит, но ее первые слова были на английском, произносимые медленно и немного старательно, поскольку язык был видимо недавно освоен, и все же никаких следов иностранного акцента.

– Когда к ней обратилась одна из испано-говорящих американок, она казалась озадаченной, улыбнулась и, повернувшись к Мередит, заговорила на каком-то странном, низком языке, совершенно новом для меня. Он немедленно ответил на том же языке, а затем остальным перевел ее ответ на испанский, объяснив, что мисс Мередит не понимает этого языка.

– Эта необычная сцена усилила мое любопытство, и, поскольку Мередит продолжал выступать в качестве переводчика для своей прекрасной спутницы на протяжении всего обеда, я поймал себя на том, что удивляюсь и размышляю о ее происхождении и о том, почему она, казалось, предпочитала странный жаргон английскому.

– После обеда эти двое сидели вместе на кормовой палубе, очевидно, предпочитая побыть наедине, но на следующее утро они придвинули свои стулья к кругу пассажиров и присоединились к общему разговору. Как только Мередит узнал, что я провел много времени в Южной Америки он уделил мне все свое внимание, и, поскольку у нас были общие интересы, вскоре мы уже болтали как старые друзья. Я всегда думал, что знаю кое-что о Южной Америке и ее фауне, и людях, но вскоре нашел, что я был просто новичком по сравнению с Мередит. Его знания были поразительны, и он, казалось, побывал в каждом уголке континента. Но все время, пока мы разговаривали, в глубине души я задавался вопросом, кто такая мисс Мередит и почему она говорит на этом странном диалекте. Я не чувствовал себя достаточно хорошо знакомым, чтобы задавать личные вопросы, и я не хотел показаться грубым или чрезмерно любопытным. Но в конце концов Мередит сам поднял этот вопрос. Он только что повторил на странном языке то, что я сказал, а затем, повернувшись ко мне, извинился за то, что говорил на непонятном мне языке, заметив в качестве объяснения, что мисс Мередит с трудом понимает английский, поскольку она только недавно научилась говорить на нем.

"Она говорит на нем очаровательно, – ответил я. – Но мне было интересно, какой язык она предпочитает – я, кажется, не могу вспомнить его, и я знаю большинство европейских диалектов.

"Это не по-европейски, – засмеялась Мередит. – Это тукумари – индейский диалект. Возможно, вы никогда не слышали о нем."

"Нет, я никогда про него не слышал. – признался я. – Но понимаете, – добавил я, – я знаю очень мало индейских диалектов. И, если это не слишком личный вопрос, могу я спросить, как случилось, что мисс Мередит так хорошо знакома с индейским языком? Я полагаю, ее няня…

"Нет, – перебил он, – я не думаю, что кто-либо из Тукумари когда-либо посещал самые отдаленные аванпосты цивилизации. Во всех смыслах и понятиях это неизвестное племя. Это долгая история. Кстати, вы когда-нибудь слышали о птице Ваупоне или о людях-обезьянах?"

"Я никогда не слышал об этой птице, – сказал я ему, – по крайней мере, не под таким названием. Но я слышал истории о людях-обезьянах – чисто вымышленные и фантастические истории об индейцах, конечно."

– Мередит улыбнулся.

"Опасно осуждать что-либо как чисто фантастическое, если мы не уверены, – заметил он, вставая. – Извините, я на минутку, – добавил он. – Я хотел бы показать вам образец, который есть у меня в каюте".

– Мгновение спустя он вернулся с длинным тонким свертком, завернутым в ткань из коры. Развернув его, он показал великолепный головной убор из перьев, состоящий из самых замечательных и красивых перьев, которые я когда-либо видел. К ленте из крашеной или окрашенной ткани из коры была прикреплена целая сотня перьев разной длины – от развевающихся перьев длиной более трех футов до коротких, изогнутых, изящных перьев длиной в несколько дюймов, и каждое из них было блестящего, мерцающего королевско-пурпурного цвета, который менялся на лиловый, фиолетовый и пурпурный тени, мягко покачивающиеся на ветру. По размеру, текстуре и форме перья были похожи на перья священной птицы Кетцаль из Центральной Америки, но в тысячу раз красивее изумрудно-зеленых перьев этого знаменитого тотема.

– Я буквально разинул рот от изумления и восхищения при виде этого зрелища.

"Где, черт возьми, вы наткнулись на это? – воскликнул я. – И от какой чудесной птицы были получены эти перья?"

"Перья, – ответила Мередит, – от птицы Ваупона, а головной убор – корона Короля Людей-обезьян. Я могу добавить, что я снял ее с головы короля своими собственными руками, так что в этом нет ничего воображаемого или фантастического. Как я уже сказал, это долгая история, но если вы хотите ее услышать, то очень хорошо."

– Пока он говорил, Мередит протянул руку и надел корону из перьев на голову девушки и что-то сказала на тукумари. Увенчанная изумительной пурпурной диадемой, она, казалось, превратилась в какую-то принцессу инков или ацтеков, и когда Мередит рассказывал историю их приключений, я слушала как зачарованная, потому что эта история была чудеснее любого вымысла.

"Вы помните крушение речного парохода Магдалена? – спросил он.

– Я кивнул.

"Это была ужасная катастрофа, – сказал я. – Насколько я помню, ни одному из членов его экипажа или пассажиров не удалось спастись."

"Среди пассажиров, – продолжала Мередит, – была моя двухлетняя дочь Рут, оставшаяся без матери, на попечении доверенной медсестры. Шокирующая новость дошла до меня в Кауре, и я сразу же повел поисковую группу на место катастрофы. Но не удалось найти ни одного выжившего, даже тело не удалось найти. Пираньи и аллигаторы уничтожили все свидетельства судеб жертв. Пытаясь забыть о своей ужасной потере, я возобновил свою прежнюю профессию полевого натуралиста и следующие пятнадцать лет провел в буше2. Конечно, часто я проникал в неизвестные и неизведанные районы, и во время моего последнего путешествия я оказался в отдаленном районе на одной из лесных рек, в трехстах милях от побережья и от всех следов цивилизации. Моими единственными спутниками были два моих лодочника: Пепе, чистокровный индеец, и Хосе, метис. Все прошло гладко и без каких-либо необычных происшествий, и когда река сузилась, а течение ускорилось, мы поняли, что приближаемся к высокогорью и пределам судоходной воды. Внезапно Пепе на носу лодки перестал грести и поднял руку, призывая к тишине. Затем, когда мы плавали неподвижно, мы уловили слабые звуки человеческих голосов из-за лесистой полосы.

Медленно и осторожно мы двинулись вперед к стене из ветвей и заглянули сквозь листву. За мысом ручей полукругом тянулся вдоль узкого пляжа под берегом, увенчанным огромными деревьями. На пляже было несколько землянок, а на берегу – дюжина или больше хижин с соломенными крышами. То тут, то там виднелись обнаженные фигуры индейцев, а рядом с ближайшим каноэ стояли двое мужчин: один плел веревку из коры, другой обмазывал судно смолой. Мы слышали их голоса, но диалект был мне незнаком. Вскоре Пепе обернулся. "Все хорошо, сеньор", – прошептал он. "Они говорят на метаки и являются моим народом".

Закончив, он выкрикнул слова на своем родном языке, и мы поплыли в поле зрения. Когда мы вышли из нашего укрытия, каждый из индейцев на пляже схватил духовое ружье и приготовился пустить в ход отравленные дротики, если возникнет необходимость. Но несколько слов Пепе успокоили их, оружие было отложено в сторону, и когда наше каноэ коснулось берега, два дикаря схватились за планшири и понесли его вверх по пляжу.

В деревне мгновенно поднялась суматоха, и когда мы сошли на берег, нас окружила толпа шепчущихся, удивленных индейцев обоего пола и всех возрастов, потому что они впервые в жизни видели цивилизованных людей. На их бесчисленные комментарии и вопросы Пепе отвечал на своем родном языке. Вскоре Хосе тоже заговорил, используя особый диалект, который метаки, казалось, понимали.

Время от времени я мог уловить какое-то слово, но большинство было мне непонятно, и, обращаясь к Пепе и Хосе, я спросил их, не говорит ли кто-нибудь из индейцев на диалекте, который я знаю. При моих словах на лицах некоторых мужчин появились хмурые и мрачные взгляды, и я понял, что они поняли мои слова и заподозрили неладное, когда услышали испанский. Но вскоре, когда Пепе заговорил с ними, их лица прояснились. ""Си, сеньор", – сказал он, поворачиваясь ко мне. "Некоторые говорят на атами, а некоторые понимают испанский. Они говорят, что все испанцы плохие и должны быть убиты. Я говорю им, что ты из другой страны и принадлежишь к народу, который сражалась с испанцами, и что ты мой друг, и у тебя есть подарки".

Раздача небольших подарков укрепила дружбу с метаки, для меня была построена новая пальмовая хижина, и вскоре мы почувствовали себя как дома. Я уже решил остаться в деревне на некоторое время, так как это было отличное место для сбора образцов, а Меланга, местный, говоривший на атамийском, был дружелюбным стариком и, казалось, очень интересовался моей работой.

Я некоторое время жил среди метаки и приобрел много прекрасных вещей, когда сделал замечательное открытие. Я был в гостях у Меланги и заметил несколько корон и поясов из перьев, висящих на задней стене его хижины. Подойдя ближе, чтобы рассмотреть их, ведь довольно часто среди украшений индейцев можно встретить перья редких или новых птиц, я увидел среди обычных перьев тукана, попугая и ара пучок перьев чудесного пурпурного цвета. Они не были похожи ни на что, что я когда-либо видел, и я сразу понял, что они принадлежат к какому-то неописуемому виду птиц. Повернувшись к Меланги, я спросил, с какой птицы они были взяты.

– Они с Ваупоны, – ответил он, – царя птиц, и их должны носить только вожди во время войны или на больших церемониях.

– Та самая Ваупона? – спросил я. – Я никогда не слышал этого имени. Скажи мне, где живет этот царь-птиц? Почему твои охотники ни разу не поймали ни одной для меня?

– Слушай, и я скажу тебе, – ответила Меланга. – Во многих днях пути на юг находится огромная долина. В этой долине растут деревья, не похожие на другие деревья, потому что их листья красные. И через эту долину протекает река, которая поет. Эта долина – родина Ваупоны, короля птиц. Но также в этой долине живут дикие люди, люди, которые лазают по деревьям, как обезьяны, и убивают всех, кто входит в их долину. Эти люди-обезьяны поклоняются Ваупоне как своему богу, и Ваупона предупреждает их о приближении незнакомцев. Многие метаки ушли, чтобы бросить вызов опасностям долины и заполучить перья Ваупоны, но мало кто когда-либо возвращался.

– Мы, метаки, не почитаем Ваупону священной, как это делают люди-обезьяны, а скорее ценим ее как знак великой храбрости и доблести, ибо тот, кто вернется из той долины с перьями Ваупоны, может стать вождем своего племени. Вот уже много лет никто не претендует на этот приз. У меня одного из Метакисов есть перья царь-птицы, и я добыл их, когда был еще молодым человеком.

Несомненно, подумал я, старый индеец был романтиком. Не было никаких сомнений в том, что перья были настоящими, что они высоко ценились, и, похоже, ареал птицы был ограничен какой-то запретной зоной в районе, населенном враждебным племенем. Но рассказ Меланги о красных деревьях, людях-обезьянах и поющей реке был, я решил для себя, просто любовью индейца к добавлению воображаемых излишеств в историю и, возможно, примесью легких суеверий. Во всяком случае, я уже решил отправиться за Ваупоной и сообщил Меланге о своем намерении.

Старик выглядел очень грустным. Он заявил, что я потеряю свою жизнь, и он заверил меня, что из индейцев не будет сопровождать меня. В конце концов, однако, он признал, что белый человек может добиться успеха, потому что он питал здоровое и почти суеверное уважение к моему ружью, и он также признал, что один из его людей знал дорогу в долину Ваупоны, однажды пройдя так далеко с мыслью заполучить желанные плюмажи, хотя в конце концов мужество покинуло его. И он, и Меланга согласились, что путешествие было долгим и трудным, в основном через лес, пока не была достигнута большая река, вдоль которой нужно было идти три дня. Я предположил, что можно было бы построить плот и сократить и облегчить путешествие, спустившись вниз по течению, и метаки согласились, что это можно легко сделать группой из шести человек, хотя такая идея никогда не приходила им в голову раньше.

Подготовка к поездке не заняла много времени. Но на следующее утро все было готово, и на рассвете мы отправились в путь с нашим скудным багажом на плечах, ведомые Тинаной, нашим проводником, и двумя другими метаки. В течение четырех дней мы неуклонно пробирались через лес, в течение всего этого времени постепенно поднимаясь к внутреннему нагорью. Утром пятого дня мы вошли в более густые джунгли, а во второй половине дня услышали звук бегущей воды. Вскоре мы вышли на берег довольно большой реки. Это был быстрый поток без порогов, насколько можно было видеть, и отлично подходивший для нашей цели. Под рукой было много материала для плота, и как только мы разбили лагерь, мы начали приготовления.

Следующие два дня были заняты постройкой плота, для чего мы использовали легкие пробковые деревья, связанные вместе лианами и покрытые бамбуком. И на третий день мы отправились в путь. Плот шел хорошо и плавно, и мчался вниз по течению с приятной скоростью. Шесть дней мы плыли быстро и легко, а на седьмой день Тинана заверил меня, что еще через два дня мы сможем сойти на берег, а через четыре дня доберемся до долины птиц Ваупона. К счастью, нам не встретилось никаких порогов, и в назначенное время мы вытащили плот на берег и продолжили наш путь через лес. В первый день путь пролегал через скалистые хребты и глубокие каньоны, заполненные массой спутанных лиан, меч-травой, колючек и кактусов, где нам приходилось прорубать тропу по ходу движения. Следующий день был еще хуже, подъем становился все круче, джунгли все более непроходимыми, в то время как мы часто переходили вброд потоки ледяной горной воды. К ночи мы достигли такой высоты, что дрожали от холода, несмотря на ревущий огонь в маленькой пещере, где мы разбили лагерь. Но худшая часть путешествия была позади, и Тинана сказал мне, что между нами и долиной осталось всего два дня. Ранним утром следующего дня мы пересекли самый высокий горный хребет с несколькими заснеженными вершинами в поле зрения и быстро спустились по дальнему склону. Джунгли вскоре заменили скудную растительность больших высот, воздух стал теплее, и к ночи мы снова оказались в нормальном лесу и тропическом климате.

Вскоре после полудня следующего дня Тинана проявил признаки беспокойства и время от времени останавливался, чтобы посмотреть вперед и по сторонам, изучая землю своим острым зрением и внимательно прислушиваясь к каждому звуку. Он явно нервничал. Метаки держали свои духовые ружья наготове, готовые к немедленному использованию, и я почувствовал волнение, потому что понял, что мы находимся во враждебной стране и приближаемся к убежищам мифических людей-обезьян Ваупоны и Меланги. Но был полдень, когда Тинана низко присел и жестом, призывающим к тишине, поманил меня. Подползая к нему, где он сидел на корточках за густым кустом лиан, я выглянула сквозь листву в указанном им направлении.

У наших ног земля обрывалась отвесной пропастью, а у ее подножия, на глубине тысячи футов и простирающейся на многие мили вдаль, была огромная залитая солнцем долина, которая блестела, как море крови. Огромное пространство ярко-алого цвета, прорезанное серебряной нитью ленты реки, проходящей через его центр, и маленькими зелеными пятнами – чудесное зрелище. Мы достигли своей цели. Меланга не преувеличивала чудеса этой долины. Теперь, когда мы добрались до логова Ваупоны, я был почти готов поверить в людей-обезьян".

"Долгое время я зачарованно смотрел на великую красную долину и едва мог поверить собственным чувствам. Это казалось таким невероятным. Это было похоже на какой-то странный сон или на такую сцену, какую можно было бы ожидать увидеть на Марсе. Наконец Тинана тронул меня за руку и предложил больше не медлить, а попытаться спуститься в долину прямо сейчас. Эта задача казалась невыполнимой. Место, где мы стояли, было краем пропасти, очевидно, непроходимой. Отойдя на несколько ярдов назад, Тинана повел нас кружным путем, пока мы не вышли к краю большого озера, окруженного лесом. Верхняя часть озера терялась среди деревьев, но рядом с нами нижняя часть упиралась в скалистый выступ. Казалось, что выхода из озера не было, но смутно и слабо на расстоянии я слышал рев падающей воды.

Сквозь густые заросли Тинана привел нас к неровному крутому ущелью, и пока мы скользили и пробирались по склону, я время от времени мельком видел красную долину сквозь листву. Кроме того, рев водопада постоянно становился все громче, и вскоре, когда мы завернули за поворот тропы, я увидел водопад. Перед нами, возвышаясь на сотни футов над долиной, поднималась отвесная каменная стена, и на полпути к ее вершине огромный белый столб воды устремлялся наружу через похожее на туннель отверстие в твердой скале.

Вода вылетала прямо в воздух на высоте ста футов, чтобы разнестись в стороны и упасть огромной веерообразной ослепительной массой в долину далеко внизу. Это было внушающее благоговейный трепет зрелище – этот огромный водяной ятаган, окутанный пеленой тумана, с непреодолимой силой устремлялся сквозь трещину в пропасти. Но я не смог увидеть, что мы приблизились к решению проблемы достижения долины, за исключением того, что теперь мы были в нескольких сотнях футов от красных деревьев вместо тысячи футов, которые разделяли нас, когда мы впервые увидели странное место. Но мы еще не достигли конца нашего спуска. Прямо под этой ревущей, ужасающей массой выбрасываемой воды Тинана шел вперед, пока, наконец, не остановился на широкой террасе или уступе, покрытом джунглями и всего в ста футах над долиной с ее деревьями с алыми листьями. Здесь, укрытый от возможного наблюдения снизу, Тинана объяснил, что для спуска необходимо будет сделать лестницу из виноградных лоз. Без сомнения, одна-единственная прочная лиана, сброшенная со скалы, сослужила бы ему и его товарищам хорошую службу, но индейцы знали, что ни одному белому человеку не под силу соскользнуть вниз или вскарабкаться по свисающей лиане на сотню футов, и все принялись за работу, чтобы смастерить грубую, но удобную веревочную лестницу из крепких лиан, которые повсюду покрывали деревья.

Это была медленная работа, и пока индейцы занимались своими делами, я подполз к краю утеса и осмотрел долину. Я не видел никаких признаков присутствия людей: ни хижин, ни дыма, которые выдавали бы обитателей. На открытых зеленых лужайках среди деревьев не появлялось никаких животных, и я был убежден, что Меланга использовал свое воображение, когда говорил о людях-обезьянах. Казалось невозможным, чтобы какие-либо человеческие существа когда-то жившие в этом месте ушли или умерли с тех пор, как он сделал свое последнее путешествие в страну Ваупона. Но Тинана не разделял моих взглядов. Он и другие метаки нервничали, были напуганы и настаивали на том, что в долине обитают какие-то ужасные враждебные существа. В ту ночь разводить огонь было запрещено, и, несмотря на все усилия, я сам начал нервничать и переживать, вздрагивал при каждом звуке, плохо спал и видел кошмарные сны. Но яркое утреннее солнце развеяло мои непривычные страхи, и после тщательного осмотра долины Тинана и его товарищи осторожно спустили лестницу с края утеса. Затем, слегка напуганный, Тинана начал спускаться. Он благополучно добрался до долины, посмотрел вверх и подал нам знак следовать за ним. Повиснув над краем пропасти, я тоже спустился по лестнице. Несмотря на то, что Тинана закрепил нижний конец, эта штука ужасно раскачивалась, и я удивлялся, как он вообще мог добраться до земли, когда эта штука свободно болталась. Но сотня футов – это недалеко, и через несколько минут мы все вместе стояли у подножия утеса, глядя вокруг на странные и причудливые деревья с их огромными красными листьями, похожими на знамена. Они были огромными, узловатыми и искривленными, с бесчисленными свисающими корнями, как у мангровых деревьев или баньянов, а их широко раскидистые кроны были настолько переплетены и запутаны, что образовывали непроницаемую крышу над нашими головами. Сверху это место казалось почти невозможным, очень странным и неестественным, но теперь, когда я стоял под деревьями, я понял, что, в конце концов, в нем не было ничего такого уж странного или примечательного. Деревья, которые я увидел, были разновидностью гигантского кротона, очень похожего по форме и цвету листьев на декоративные кротоны, выращиваемые в садах, и, следовательно, ничем не более примечательных или неестественных, чем эти растения с красными листьями.

Внезапно совсем рядом раздался странный музыкальный звук, нота, которая поднималась и опускалась, как бренчание гитары, и, по-видимому, исходила из ручья, который протекал рядом. Индейцы вздрогнули, сбились в кучу, подняли оружие и бросали испуганные взгляды по сторонам. Но в пределах видимости не было никаких признаков присутствия людей. Это была поющая река Меланги, и когда я понял это, я рассмеялся. Странно, что я не подумал об этом раньше. Это было совершенно естественное и нередкое явление – звук, издаваемый камешками и камнями, звенящими друг о друга, когда их перемещает течение, и усиливаемый водой. Я пытался объяснить это индейцам, но я видел, что они были убеждены, что музыка имеет сверхъестественное происхождение. Мой метис, Хосе, нервничал больше всех.

Внезапно мои слова были прерваны резким металлическим криком с верхушек деревьев, и все мгновенно обернулись и уставились в ту сторону, откуда донесся звук. Среди ветвей мелькнула ослепительная пурпурная вспышка, и на сухую ветку, у всех на виду, села самая великолепно красивая птица, которую я когда-либо видел. Я сразу понял, что это троган, но троган в три раза больше и в тысячу раз ярче и чудеснее по цвету, чем даже знаменитый Блистательный Троган или Кетцаль. От его головы большой изогнутый гребень падал вперед на клюв и вниз по шее, в то время как над хвостом длинные, изящные перья, похожие на папоротники, простирались на несколько футов. От головы до хвоста существо было ярко-фиолетового цвета, переливаясь оттенками золота и фиолетового, когда свет играл на его оперении, в то время как от плеча до плеча через грудь проходила широкая белая полоса, окаймленная малиновым. Это был Ваупона, настоящий король птиц. Все эти детали я уловил с первого взгляда. Я осторожно взвел курок своего ружья, но прежде чем я успел поднять оружие к плечу, Танина поднес духовую трубку к губам, со выдохом крошечный дротик ускорил свой путь, и, трепеща крыльями, великолепная птица упала на землю.

Я нетерпеливо бросился вперед и поднял удивительное существо, которое, как я знал, ни один другой белый человек никогда не видел. Пока я рассматривал бесценный экземпляр, мысленно радуясь своей удаче, с верхушек деревьев донесся нестройный крик другой ваупоны, и, когда я обернулся, я мельком увидел вторую пурпурную птицу, уносящуюся прочь на жужжащих крыльях.

Почти в то же мгновение среди алых листьев произошло какое-то движение, и сквозь листву показалось какое-то большое темное тело. Почти непроизвольно я поднял пистолет и выстрелил в сторону. При звуке выстрела ветви согнулись и затрепетали, и огромное, черное, обезьяноподобное существо метнулось вперед и рухнуло на землю. Мгновенно над нашими головами началось столпотворение, и с верхушек деревьев раздались крики и вопли, в то время как ветви качались и дрожали, когда невидимые нами существа прыгали и носились среди них. Быстро в моей голове всплыли слова Меланги – его рассказ о людях-обезьянах, которые жили на деревьях. В конце концов, он был прав. Какими бы ни были эти существа – будь то люди или обезьяны, мы были окружены ими. И все же я не был охвачен ужасом. Мы были вооруженными, высшими существами, и то, что какие-то обезьяноподобные существа посмеют напасть на нас, увидев и услышав действие моего пистолета, никогда не приходило мне в голову. Затем, пока мы колебались, не зная, в какую сторону повернуть, дротик просвистел у моего лица и вонзился в дрожащую руку Метаки рядом со мной. Я ахнул. Эти твари были людьми. Они использовали духовые трубки. Теперь я был в ужасе. Быстрым движением, издав резкий крик гнева и отчаяния, индеец выдернул крошечную стрелу из своего тела и поднес духовое ружье к губам. Взглянув вверх, я увидел черное демоническое лицо, уставившееся на нас из-за ветвей. Это был всего лишь мимолетный взгляд, но краткого мгновения его появления было достаточно для метаки. Его вестник смерти безошибочно мчался и нашел свою цель, и когда зловещее, ужасное лицо скрылось среди ветвей, я увидел, как маленький стержень пальмового стебля врезался в черную щеку, а свирепый крик ужаса вырвался из распухших губ. Когда духовое ружье выпало из рук пораженного метаки, огромная черная фигура свалилась с ветвей, на мгновение повисла на одной ветке, а затем рухнула на землю как раз в тот момент, когда индеец с последним судорожным вздохом, как пустой мешок, рухнул на землю передо мной.

Ужас теперь охватил всех нас и побудил нас к безумному бегству. Мы выбежали из красного леса. Мы были близки к его грани. Менее ста ярдов отделяли нас от открытой зеленой долины, за которой протекала река. Я бежал так, как никогда раньше не бегал, направляясь вслепую к утесу и веревочной лестнице, намереваясь только убежать от этих ужасных дикарей на верхушках деревьев. Однажды я услышал слабый крик и, оглянувшись, увидел, как Тинана катается снова и снова на краю леса. Еще один метаки лежал, безжизненно растянувшись, в нескольких футах от него, в то время как впереди меня бежали к утесу Пепе и Хосе. Они были первыми, кто побежал, и уже были близки к лестнице и безопасности. В следующее мгновение они достигли ее, и бездумно, обезумев от страха, эти двое боролись и дрались за право первым подняться наверх. Затем, высоко подпрыгнув, они начали подниматься, в то время как хрупкое сооружение раскачивалось и скручивалось от их неистовых усилий. Напрасно я кричал. Они не обратили на меня никакого внимания. Я почти добрался до утеса, а эти двое были уже на полпути к его вершине. Я был измотан, запыхался, но безопасность была рядом. Внезапно сверху донесся крик смертельного ужаса, раздался раздирающий, щелкающий звук, и в ужасе я остановился как вкопанный и зачарованно уставился наверх. Общий вес, безумная борьба двух мужчин были слишком велики. Лианы разошлись, и, отчаянно цепляясь за оставшиеся нити, двое повисли, крича, на полпути к вершине утеса, и верная смерть смотрела им в лицо. Их мучительные крики были ужасны, но их ужасное ожидание длилось всего мгновение. С последним треском лианы оборвались, и двое мужчин упали навстречу своей смерти на острые камни внизу. Я остался один, один в этой ужасной долине, которая кишела получеловеческими, чудовищными врагами, один, когда все надежды на спасение были отрезаны. Но я бы умер, сражаясь, если уж суждено было умереть. На открытом месте, за рекой, я еще мог бы найти спасение, мог бы противостоять существам, которые, как я заметил, не покинули укрытие леса, чтобы преследовать нас.

Это была моя единственная надежда, и, развернувшись, я бросился через ровную зеленую поляну, подстегиваемый неземными криками ярости из красного леса у меня за спиной. Мгновение спустя передо мной была река, и, ни секунды не колеблясь, я с головой окунулся в поток.

Едва вода сомкнулась надо мной, как я понял, что мои усилия были напрасны. Я ожидал найти мелководный ручей, через который я мог бы перебраться на другой берег или доплыть до него вплавь. Вместо этого я погрузился в глубокое, бурлящее, вихревое течение, которое неудержимо увлекало меня вперед, засасывая под поверхность и кружа, как кусок мякины. Я выронил пистолет, который до сих пор держал при себе, и отчаянно рванулся вперед, пытаясь выбраться на поверхность и наполнить свои разрывающиеся легкие воздухом. Наконец мое лицо вынырнуло из воды на воздух, и я успела сделать полувздох, прежде чем водовороты снова затянули меня под воду. Я чувствовал, что все кончено, что я обречен на смерть в реке, но даже это было предпочтительнее отравленных дротиков дикарей. Затем, как раз в тот момент, когда я терял сознание, я почувствовал, что мои ноги коснулись дна. Я конвульсивно брыкался и бился и, вырываясь из течения ручья, упал без чувств на песчаную отмель.

Как долго я лежал там, мертвый для мира, я никогда не узнаю. Постепенно я начал осознавать звуки голосов, доносящихся, по-видимому, издалека. Они звучали странно, гортанно, диссонируя, и мгновенно память вернулась. Охваченный абсолютным страхом, я сел. Как только я это сделал, крик ужаса сорвался с моих губ. Скорчившись в нескольких футах от меня, отталкивающее, уродливое, черное лицо смотрело на меня. Это было одно из чудовищных обезьяноподобных существ. Истощенный, собрав остатки сил, я бешено ударил. Громкий крик последовал за оглушительным ударом, с которым моя рука опустилась на дикое лицо, и впервые я осознал, что полностью окружен двумя дюжинами самых странных существ, которых когда-либо видел человек.

Не было никаких сомнений в том, что они были людьми. Но они были самыми отталкивающе отвратительными людьми, которых могла представить самая больная фантазия. Черные, как уголь, с кривыми ногами и огромными обезьяноподобными ступнями, сутулыми плечами и длинными руками горилл, они выглядели как отряд Калибанов3. Их лица были широкими, плоскими и жестокими, с высокими скулами, чрезвычайно развитыми челюстями, маленькими вздернутыми носами и маленькими беспокойными, блуждающими глазами, как у слона. Их подбородки были покрыты густыми спутанными бородами, а копна спутанных волос нависала над их лбами и спускалась по шеям и плечам в виде гривы. Несмотря на их уродство, в их лицах и глазах было определенное выражение интеллекта, а их высокие лбы свидетельствовали о больших умственных способностях, сильно отличающихся от того, что можно было бы ожидать от таких примитивных типов людей. Каждый из них к тому же был гигантом, с огромными бугрящимися мускулами под черной кожей. В основном они были обнажены, но у некоторых на пояснице были полоски коры, а у одного или двух в ушах и носах торчали деревянные или костяные стержни. И почти каждый держал короткое духовое ружье длиной едва ли три фута. И я сидел, дрожа от страха и изнеможения, на каменистой полосе, ожидая смерти, которая, я был уверен, уже мне уготована.

И все же, каким-то образом, мне казалось, что в их поведении не было ничего угрожающего или враждебного. Парень, которого я ударил, отошел за пределы досягаемости, но не выказал обиды, вместо этого все смотрели на меня с большим любопытством и разговаривали между собой низким, гортанным голосом.

Тогда до меня дошло, что я, несомненно, был для них таким же странным и удивительным существом, как и они для меня. Они никогда не видели белого человека, никогда не видели одежды, и в целом я был существом совсем иного рода, чем те индейцы, которых они убили.

Медленно, с большим усилием я с трудом поднялся на ноги, я был слаб и шатался. В тот же миг двое ужасных существ прыгнули вперед и, не по-джентльменски поддерживая меня, наполовину перенесли через отмель на берег. Я отшатнулся от их прикосновения, но был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Затем, когда я опустился на мягкий дерн, твари собрались вокруг, кудахча, жестикулируя, бормоча, и время от времени очень осторожно протягивая ко мне пальцы, прикасаясь к моей одежде, заглядывая в рукава, потирая руки о мои ботинки и, очевидно, преисполнились удивления. Вскоре появился еще один, неся мою шляпу, и его гортанные слова взволнованно взлетели ввысь. Очевидно, парни знали, что шляпа принадлежит мне, потому что они протянули ее мне, и когда я надел ее на голову, они отскочили, как будто я совершил какой-то внушающий благоговейный трепет магический подвиг.

Я начал чувствовать себя немного увереннее. Возможно, в конце концов, меня не убьют на месте – я был слишком ценным любопытным экземпляром, чтобы израсходовать его впустую, и даже если бы меня держали в плену, был шанс, что я мог бы в конечном итоге сбежать. Но у меня было мало времени, чтобы размышлять о своей конечной судьбе. Одно из существ, которое, казалось, было главным в группе, подошло ко мне и жестами и знаками показало, что я должен следовать за ним. Теперь я восстановил значительную часть своих сил и, окруженный существами, последовал за лидером в лес. Когда мы достигли первых деревьев, одно из существ прыгнуло на ветки с ловкостью обезьяны, взбираясь по свисающим корням и перепрыгивая с ветки на ветку с духовым ружьем в зубах, чтобы убежать по верхушкам деревьев, как гигантская обезьяна. Один за другим остальные последовали за ним, в то время как некоторые сидели на корточках среди ветвей и смотрели вниз на других и на меня, как будто ожидая, что я полезу наверх. Действительно, их лидер подначивал меня, и вскоре, потеряв самообладание, заговорил со мной совсем не дружелюбным тоном. Даже в мои лучшие годы я не смог бы взобраться на деревья, но у моих похитителей были совсем другие представления на этот счет. Забыв о своих страхах, они прижали меня к стволу дерева и даже попытались поднять. Чувствуя, что я должен им потакать, я изо всех сил старался взобраться по гладкому, скользкому стволу, и мои бесполезные усилия вызвали у дикарей веселые смешки. Когда я скользнул назад, люди-обезьяны осмотрели мои ботинки, о чем-то поболтали и позвали своих товарищей на верхушках деревьев. Хотя их говор был неразборчив, их интонации были настолько выразительными, что я был уверен, что они объясняли, что мои ноги без пальцев и, следовательно, не приспособлены для лазания. Но они решили, что, несмотря на все препятствия или недостатки, их пленник поднимется наверх.

Прежде чем я полностью осознал, что они делают, один из гигантов схватил меня и поднял над головой так легко, как будто я был ребенком. В следующую секунду один из парней сверху наклонился, схватил меня за талию, поднял меня, как мешок с мукой, и фактически бросил меня, как мяч, другому дикарю еще выше. Я был слишком поражен и напуган, чтобы кричать, и задыхался от такого грубого обращения со мной, я просто ахнул, когда меня подбросило, как гандбольный мяч. Мгновение спустя одно из существ прыгнуло вперед, схватило меня на руки и прыгнуло между ветвей, неся меня без видимых усилий.

Никогда ни у кого из смертных не было такой поездки. Существо передвигалось со скоростью и проворством белки. Он прыгал с ветки на ветку, иногда хватаясь свободной рукой и ногами, иногда хватаясь за ветку одной рукой и перелетал вперед на дюжину футов или около того до соседнего дерева и снова бежал вертикально по какой-нибудь выступающей ветке и прыгал через открытое пространство или сквозь листву, но неизменно приземлялся так же мягко и легко, как птица, никогда не упуская точку опоры или не сталкиваясь с веткой или прутиком. Сначала я был в ужасе, испытывал тошноту, головокружение и постоянный страх быть уроненным или вырванным из рук моего похитителя какой-нибудь веткой. Но вскоре я начал наслаждаться странным ощущением. Гигантское существо двигалось так уверенно и легко, как будто не несло никакой ноши, и я даже не поцарапался о ветки или ветки, когда он мчался вперед. Милю за милей меня несли таким странным образом, время от времени передавая от одного существа другому, пока, наконец, люди-обезьяны не замедлили свой бешеный темп и не нарушили тишину, которую они поддерживали до сих пор. На их крики ответили впереди, и мгновение спустя верхушки деревьев исчезли, и я почувствовал, как мой носильщик спрыгнул с ветки. Казалось, мы плыли сквозь пространство бесконечно долго, пока с мягким стуком мощных ступней мой похититель не приземлился на какую-то твердую поверхность и не отпустил мое тело.

Ошеломленный, я огляделся и обнаружил, что нахожусь на узкой скальной полке с пропастью сверху и снизу. Передо мной вдаль простирался лес с красными листьями, а чуть выше уступа, на котором я сидел, огромное дерево простирало ко мне свои ветви. Пока я пытался собраться с мыслями, несколько человеко-обезьян выбежали на ветку этого дерева, подпрыгнули в воздух и, подобно гигантским белкам-летягам, пролетели через разделяющее пространство и легко приземлились на камень рядом со мной. Это было более чем удивительно, это было на самом деле невероятно, что какое-либо человеческое существо может быть настолько уверенным, настолько проворным, чтобы совершить этот подвиг,

И все же я действительно был свидетелем этого. Я знал, что сам добрался до скального выступа тем же способом, пронесенный через двадцать футов воздуха в руках одного из существ. Взглянув вниз на отвесную стену с зазубренными обломками в сотне футов внизу, я отступил, содрогаясь при мысли о том, что могло бы произойти, если бы мой похититель оступился, неправильно рассчитал расстояние или ослабил хватку своего человеческого груза. Затем я заметил, что количество существ на выступе значительно увеличилось. Из-за деревьев вышло не более двадцати человек, но теперь уступ был довольно переполнен странными существами. Все возбужденно болтали, и было очевидно, что те, кто доставили меня, рассказывали своим друзьям о своих приключениях. Вскоре раздался хор громких криков, и человек-обезьяна спрыгнул с дерева на выступ. Я видел, что он нес мертвую птицу Ваупона, и при виде ее каждый человек-обезьяна прижимался лбом к скале и издавал низкие, стонущие звуки.

Затем они встали и слушали, пока пришелец, по-видимому, рассказывал о смерти птицы и, насколько я понял по его тону и жестам, рассказал, как я сбил одно из существ своим ружьем. Выражение удивления и страха, появившееся на их лицах, когда они слушали, убедило меня, что с моим пистолетом я всегда мог бы запугать этих существ и быть в безопасности. Но мое оружие было безвозвратно потеряно на дне реки. Даже несколько спичек в моих карманах были мокрыми и бесполезными для совершения впечатляющих чудес. У меня не было ни одного предмета, который можно было бы использовать для этой цели. Моим единственным имуществом были трубка и немного табака, записная книжка и карандаш, перочинный нож и носовой платок, а также горсть теперь уже бесполезных патронов. Мои часы были где-то потеряны, вероятно, во время моего безумного бегства из леса, и я никогда не носил с собой компас, кремень, огниво и трут или различные другие предметы, которые рассказчики так любят использовать в своих сказках, когда герой хочет творить кажущиеся чудеса, чтобы произвести впечатление на дикарей.

Однако у меня было мало времени на подобные мысли. Лидер собравшихся существ подал мне знак следовать за ним, и, не имея иного выбора, я поплелся по карнизу. Тропа быстро поднималась, обогнула угол на склоне горы и, резко повернув, вошла в узкую расщелину в скале.

Внезапный переход от яркого солнечного света к почти стигийской темноте временно ослепил меня, и я прошел целых сто футов по туннелеобразному проходу, прежде чем смог различить, что меня окружало. Затем впереди я уловил проблеск красноватого света, и мгновение спустя мы оказались в огромном, высоком помещении. Огромная пещера, образованная природой, ее сводчатый потолок увешан сталактитами, среди которых было отверстие, которое пропускало дневной свет и освещало пещеру слабым сиянием.

В центре каменного пола ярко горел большой костер, отбрасывая зловещие блики на стены, которые блестели мелкими кристаллами, которые мерцали и переливались, как мириады драгоценных камней. Повсюду в стенах я мог видеть зияющие черные входы в небольшие пещеры или проходы, в то время как на корточках вокруг стен, сидя у огня и выглядывая из отверстий, сидели десятки людей-обезьян со своими женщинами и детьми. Все это я увидел, когда мы пересекали несколько ярдов пространства между проходом и огнем.

Затем мои похитители остановились, бросились на пол и издали жалобные крики. Перед нами, сидя на грубой скамье, образованной путем разрушения группы сталагмитов, находился огромный человек-обезьяна. Его спутанная борода ниспадала до выпуклого живота, жесткие волосы обрамляли зловещее лицо, как львиная грива, а на голове красовалась корона из пурпурных перьев птицы Ваупона. Я сразу узнал в нем Короля людей-обезьян, и так же мгновенно я почувствовал сильную и глубоко укоренившуюся неприязнь к дикому, сердитому старому властелину.

Он был, безусловно, самым уродливым существом, которое я когда-либо видел. Самый отвратительный из его подданных был красавцем по сравнению с ним, и выражение его лица было неописуемо жестоким, звериным и коварным. И все же, несмотря на его уродство и отталкивающий вид, его спутанные грязные волосы и бороду и его черное жирное тело, в его внешности было что-то царственное, так как, нахмурив лоб и блестя покрасневшими глазами, он окинул меня высокомерным презрительным взглядом.

И я не мог не восхищаться его самообладанием. Хотя я был уверен, что он сгорал от любопытства при моем появлении, все же он не выказал ни малейшего признака удивления или любопытства, он просто уставился на меня своими злыми глазами. Хотя его взгляд был самым сбивающим с толку и злобным, мне удалось посмотреть в ответ, не дрогнув. Это, очевидно, совсем не понравилось Его величеству, и я видел, что его дурное настроение нарастало. Несомненно, он привык, что все склоняются перед ним, и ему не нравилось существо, которое смело смотрело ему в глаза и не подчинялось его царственному присутствию. Казалось, он собирался что-то сказать, но в следующую секунду парень с мертвой Ваупоной, съежившись, подошел к трону и почтительно положил мертвую птицу на пол рядом с королем. Мгновенно монарх пришел в ярость. Его грива и волосы встали дыбом, глаза сверкнули, и он проревел целую тираду слов, указывая сначала на меня, а затем на птицу, и гневно поднялся со своего трона и присел, как ягуар, готовый к прыжку. Очевидно, он обладал очень вспыльчивым характером и отвратительным нравом, и у меня было предчувствие, что мы совершенно не поладим с ним. Было также ясно, что убийство Ваупоны было непростительным проступком и ужасным преступлением, и что король возложил на меня ответственность за это. Но когда парень, принесший птицу, попытался объяснить и изобразительными жестами показал, как это существо было убито духовой трубкой в руках индейца, королевский гнев немного остыл, и король внимательно слушал. Я ожидал, что меня привлекут к суду за то, что я застрелил человека-обезьяну, которого мы увидели первым, но о нем, по-видимому, совершенно забыли из-за более серьезного преступления – уничтожения священной птицы. Насколько я мог судить, о нем не упоминалось, но вскоре я обнаружил, что ошибался. Теперь этот парень рассказывал королю о моей роли в сегодняшних делах. Его рассказ читался безошибочно, и его имитация выстрела моего пистолета, хотя в другое время это было бы смешно, была достаточно реалистичной для меня. Очевидно, однако, что это была слишком сказочная история, чтобы король мог ее проглотить. Ему нужно было показать. Произнеся резкую команду, он указал на мертвую птицу, а затем на меня. Один из мужчин нежно поднял мертвую птицу и, пронеся ее через пещеру, положил на выступ скалы. Затем, к моему изумлению, они знаками и жестами показали, что я должен повторить свое чудо с пистолетом и вытащить мертвую Ваупону из места ее упокоения. Я был беспомощен, совершенно растерян. Люди-обезьяны совершенно упустили из виду тот факт, что главный аксессуар, мой пистолет, пропал, если они действительно когда-либо его видели. Так я стоял, ломая голову в поисках какого-нибудь выхода из моей дилеммы, в то время как, в доказательство серьезности намерений короля, два существа поднесли духовые пистолеты к губам и направили на мое тело. Если бы я не подчинился приказу короля, я был бы все равно что мертв. По всей вероятности, я думал, что моя жизнь все равно будет потеряна. Затем, внезапно, на меня снизошло вдохновение. Мои руки, нервно шарившие по карманам, наткнулись на патроны. Держа один из них спрятанным в левой руке, я подошел ближе к огню и, резко подняв правую руку, указал на мертвую птицу и издал резкий крик, в то же мгновение бросив патрон в огонь. Мгновенно все лица повернулись к птице Ваупона. Все взгляды были прикованы к существу или к моей протянутой руке. Последовал напряженный момент ожидания, а затем с оглушительным грохотом в воздух взлетели угли и головни, поднялось облако густого белого дыма, и рев разорвавшегося заряда разнесся по пещере подобно грому.

Ни один человек-обезьяна никогда не видел, что случилось с птицей Ваупона. Могучий крик ужаса вырвался из толпы дикарей, и, когда дым рассеялся, я огляделся, чтобы найти каждого обитателя пещеры, даже самого короля, распростертым на полу, в то время как странный, стонущий, похожий на пение вопль исходил от пораженных благоговением существ. Я взглянул на птицу Ваупона и едва мог поверить своим глазам. Она исчезла! То ли взрывная волна сбила ее со скалы, и она упала в какую-то трещину, то ли что еще с ней стало, я так и не узнал. Но удача или судьба сыграли мне на руку.

Король первым пришел в себя и, осторожно подняв голову, огляделся. Когда он тоже увидел, что птица исчезла, он снова закудахтал, вопя громче, чем кто-либо из его подданных. Затем он снова испуганно огляделся по сторонам и, увидев меня, стоящего невредимым и выпрямленным среди его распростертых соплеменников, буквально рухнул на пол. Мой трюк более чем оправдал все мои надежды, и прошло целых десять минут, прежде чем люди-обезьяны и их правитель обрели достаточно уверенности, чтобы поднять головы. Затем, поскольку больше ничего не произошло, король, дрожа, поднялся на ноги и, слегка пошатываясь, сел на свой трон. Один за другим поднимались и его подданные. Но выражение лица короля полностью изменилось. Его дикий взгляд сменился выражением почитания, и в его тоне не было ни намека на гнев или враждебность, когда он заговорил снова. По крайней мере, на данный момент я чувствовал себя в безопасности, а поскольку у меня в кармане все еще оставалась почти дюжина патронов, я был уверен, что, пока есть огонь, я смогу держать и короля, и подданных в смертельном страхе перед своей силой.

Парень, который принес Ваупону, теперь кланялся передо мной и жестом приглашал следовать за ним. Когда я шагнул вперед, он встал и, пройдя мимо огня, от которого он немного уклонился, направился через пещеру к одному из отверстий в противоположной стене.

Некоторое время мы шли по узкому туннелю, пока мой проводник не свернул в одну сторону, и я оказался в довольно большой пещере с грубым ложем из пальмовых листьев с одной стороны и тлеющим костром в центре, тускло освещаемой расщелиной высоко в стене. Очевидно, это были мои покои или моя тюрьма, и с последним поклоном человек-обезьяна удалился.

Я бросился на кучу листьев, совершенно усталый и измученный. Все, что могло бы быть уготовано мне, нужно встречать по мере того, как это происходило. В настоящее время отдых и сон значили для меня гораздо больше, чем будущее. Я мысленно поблагодарил Бога за то, что у меня были патроны, и моей последней сознательной мыслью было то, что я очень хотел бы, чтобы это были динамитные шашки.

"У меня не было возможности узнать, как долго я спал, но, поскольку на стенах не было ни проблеска света, я был уверен, что все еще ночь. Я чувствовал себя отдохнувшим, но ужасно голодным и хотел пить, и я задавался вопросом, намеревались ли мои похитители позволить мне умереть от жажды или голода. Затем, оглядевшись, я увидел при свете тлеющего костра на полу калебас4 с водой. Я осушил его и снова заснул. Я проснулся от того, что кто-то двигался, и открыл глаза, чтобы увидеть гигантского парня, который привел меня в эту пещеру. Он разводил огонь, раздувая пламя, а рядом с ним лежал лист подорожника, на котором лежали несколько странных фруктов и кусок мяса. Очевидно, он собирался подать мне завтрак, и все опасения, что я умру с голоду, были отброшены.

Когда парень услышал, что я двигаюсь, он обернулся, дружелюбно улыбнулся и ободряюще покачал головой. Несмотря на свое уродство, он казался довольно добродушным существом, и тот факт, что он принес еду, завоевал мою симпатию к нему. Но я был на попечении и не мог сделать ответных дружеских предложений, потому что я не мог понять ни слова из того, что он говорил, и я не мог заставить его понять ни слова из любого диалекта, который я знал. Однако нам удалось поладить на языке жестов, и вскоре он подал полусырое мясо, при этом гримасничая и кукарекая, кривя свое широкое черное лицо в нелепых ухмылках и напоминая мне щенка-переростка, пытающегося подружиться с незнакомцем. Пока я ел, он сидел передо мной на корточках, пристально глядя на меня с выражением такого удивления и любопытства в его маленьких глазках, что я не мог удержаться от смеха. Он выглядел для всего мира как какой-нибудь деревенский парень, наблюдающий за тем, как животных кормят в ресторане. Очевидно, мой смех доставил ему удовольствие, и он был вполне счастлив думать, что такое замечательное существо, как я, должно обратить на него внимание. Мне казалось, что самым важным было попытаться выучить его диалект. Указывая на фрукт, я сказал: "Фрукт". Какое-то время он выглядел озадаченным. Затем он уловил идею, радостно ухмыльнулся и пробормотал "Пут". Затем, протянув лапу, он коснулся фрукта пальцем и сказал: "Имтах".

Он был не глуп, и как только он ухватился за идею выучить мой язык и научить меня своему, мы отлично поладили. Он прыгал, указывая на один предмет за другим, произнося или, скорее, пытаясь произнести английские названия так, как я их произносил, и очень тщательно произнося эквиваленты на своем собственном жаргоне. Прежде чем я закончил свой легкий ужин, я выучил произношение фруктов, камня, огня, воды, мяса, тыквы, ног, рук и многих других вещей. Но я понял, что впереди будет гораздо более медленная работа по приобретению знаний о глаголах, прилагательных и грамматике. Однако не было другого времени, как настоящее, и, довольно сильно сомневаясь в том, что его интеллект достаточно высок, чтобы понять, чего я хочу, я встал и запрыгал вверх и вниз, повторяя слово "прыжок". Мгновенно парень повторил мои действия и закричал: "Ик, Ик". Он даже пошел дальше и, перепрыгнув довольно далеко, крикнул "Икарак", а после короткого прыжка воскликнул "Тайк". Я был более чем доволен сообразительностью существа, и я знал, что смогу найти время, для полного изучения языка людей-обезьян. Моей следующей попыткой было узнать его имя. Прошло некоторое время, прежде чем я смог прояснить смысл этого вопроса, но, наконец, ударив себя в грудь, он гордо сказал: "Мумба!", повторив это слово несколько раз.

– Хорошо, Мумба, – засмеялся я и, ударив себя в грудь, повторил свое имя: "Генри". Однако это было совершенно за пределами возможностей его голосовых связок, и гортанное "Гений" было лучшим, что он смог произнести. Наконец Мумба собрал остатки завтрака и, подпрыгивая, пошел прочь по коридору, а я предался размышлениям о своем затруднительном положении и своем будущем. Я был уверен, что я пленник. Я знал, что не может быть и речи о попытке к бегству. Конечно, насколько я мог видеть, никто не был на страже, и когда я заглянул в проход, не было видно ни одного живого существа. Однако, чтобы выйти на открытый воздух, мне пришлось бы пройти через главную пещеру с ее ордами обитателей, и даже если бы мне удалось выскользнуть незамеченным, как я мог добраться до долины, не говоря уже о том, чтобы сбежать из нее? Ибо вы помните, что я был перенесен на выступ скалы практически по воздуху в руках человека-обезьяны.

Но мне было любопытно узнать, до какой степени я был пленником. Кроме того, у меня не было желания оставаться взаперти в моей пещере, если я был свободен идти в другое место. Поэтому я довольно смело вышел из комнаты и побрел по коридору к главной пещере. Без помех я добрался до тронного зала, как я мог бы его назвать. Там было несколько женщин и детей и один или двое мужчин, и при моем появлении взрослые бросились на пол, в то время как молодежь юркнула, как испуганные крысы, в свои черные норы. Меня приняли скорее как бога, чем как заключенного, и никто не делал никаких попыток помешать моим передвижениям. К сожалению, я не имел ни малейшего представления, из какого прохода я попал в пещеру. Но одно было ничуть не хуже другого, и я вспомнил, что, когда я прибыл, стоял лицом к огню с королевским троном справа от меня. Я выбрал самое большое отверстие с той стороны и осторожно пошел по темному туннелю. Либо мне сопутствовала удача, либо несколько входов вели на открытый воздух, потому что вскоре я увидел впереди свет, а мгновение спустя вышел на скальный выступ над алой долиной. На уступе никого не было видно, и я начал задаваться вопросом, был ли я все-таки пленником.

Насколько я мог понять, я был свободен уйти, при условии, что я смогу добраться до земли внизу, но я был так же надежно заперт, как если бы я был за засовами и решетками. На какое-то время мне было достаточно удовольствия снова оказаться на свежем воздухе и на солнышке, и, усевшись на камень, я внимательно осмотрел долину, пытаясь определить место, где я вошел в нее и впервые встретил людей-обезьян.

Найти это место было нетрудно. Примерно в двух милях от нас виднелась серебристый сверкающий столб воды, и оттуда я мог проследить течение реки до того места, где Тинана убил Ваупону.

Все еще следя глазами за течением ручья, я был удивлен, обнаружив, что он, по-видимому, заканчивался вторым высоким утесом в дальнем конце долины, в то время как на стороне, противоположной той, где я сидел, отвесная каменная стена поднималась на целых тысячу футов.

Долина была полностью окружена непреодолимыми барьерами, и ее жители были фактически отрезаны от остального мира. Неудивительно, подумал я, что они оставались такими примитивными, так отличались от всех других рас и развили в себе такие уникальные характеристики. Насколько я знал, существа, возможно, были изолированы здесь с тех пор, как их предки произошли от обезьян. Но мои размышления на подобные темы вскоре уступили место более практическим вещам. Я заметил, что уступ спускался к долине, становясь все уже и уже и образуя на своем пути простую тропу или трещину. Изучая его, я убедился, что по нему можно будет пройти до земли далеко подо мной. Я решил попробовать это сделать. Это была опасная тропа, и я выбирал свой путь осторожно и осмотрительно. Несколько раз я находил небольшие овраги или трещины, которые, казалось, вели в долину, но каждый из них оказывался тупиком или был слишком крутым, чтобы по нему могли спуститься человеческие ноги. Все еще держась главного выступа, я продолжал спускаться, пока, наконец, не дошел до места, где я не мог идти дальше. Тогда, впервые, я заметил то, что ускользнуло от меня раньше. Дерево, с которого люди-обезьяны спрыгнули на уступ, было на несколько футов выше того места, на которое они приземлились. Они могли бы перепрыгнуть с дерева на выступ, но даже обезьяноподобные существа не могли, я был уверен, перепрыгнуть через двадцать футов пространства. Должен быть другой способ добраться до долины, и когда я понял это, я услышал голоса внизу. Я очень осторожно выглянул из-за скалы. Почти прямо под тем местом, где я стоял, ходила женщина-обезьяна, собирая фрукты из-под низкого дерева.

Пока я наблюдал за ней, она полуобернулась к утесу и издала крик, как будто звала кого-то. В ответ раздался низкий крик, и в следующее мгновение из расщелины в скале появился человек-обезьяна, который спустился на несколько ярдов по обломкам камня и присоединился к женщине. За ним последовал еще один и еще, пока полдюжины существ не встали под деревом. Пока я наблюдал за ними, они завернули плоды в листья, закрепили связки виноградными лозами и начали карабкаться вверх по усыпанному камнями склону, чтобы, наконец, исчезнуть в расщелине. Мои подозрения подтвердились, был еще один выход, и я решил его найти. Мой план был прост. Без сомнения, подумал я, фрукты отнесут в главное помещение, и, если я смогу добраться туда первым, я смогу увидеть, через какой проход вошли сборщики фруктов. Поспешив назад по уступу так быстро, как только мог, я добрался до туннеля, промчался по нему и появился в главной пещере как раз вовремя. Двое мужчин шли по полу, неся завернутую в листья ношу, и мгновение спустя из небольшого отверстия в стене появились женщина и несколько мужчин. Не было никаких сомнений относительно выхода, но в пещере было слишком много людей, и я колебался, стоит ли пытаться выбраться наружу. Лучше оставить это до завтра, когда их будет не так много, решил я. Однако я боялся, что могу забыть, какой выход ведет в долину, и мне пришла в голову идея сделать грубый набросок пещеры с указанием расположения различных выходов. Усевшись на упавший кусок сталактита, я достал записную книжку и карандаш и начал рисовать приблизительный план пещеры. Сначала дикари бросали на меня испуганные косые взгляды, как будто опасаясь, что я собираюсь сотворить какую-то магию, но поскольку ничего не происходило, они обрели уверенность и, привлеченные ненасытным любопытством дикаря, подходили ко мне все ближе и ближе. Закончив свой торопливый набросок пещеры, я начал рисовать мужчин и женщин и только что закончил рисунок женщины, поджаривающей кусок мяса над огнем, когда один из мужчин взглянул через мое плечо и увидел, что я делаю. Мгновенно он издал пронзительный крик, отскочил назад и излил бурный поток взволнованных слов. Все бросились к нему и, бормоча и жестикулируя, столпились вокруг меня, вытягивая шеи, вглядываясь в страницу моей книги. Все были чрезвычайно взволнованы. Я сотворил еще одно чудо.

Вырвав листок с рисунком, я протянул его ближайшему человеку-обезьяне. Никогда у художника не было более благодарной и восторженной аудитории, и крики восхищения и удивления смешивались с взрывами смеха, когда рисунок переходил из рук в руки. Шум, очевидно, привлек внимание тех, кто находился в близлежащих пещерах, потому что мужчины и женщины появились со всех сторон и из каждой темной дыры в стенах пещеры. Затем, посреди всеобщего гвалта, я поднял глаза и увидел приближающегося самого короля. Люди были настолько поглощены, что не обращали внимания на своего монарха. Они даже не потрудились поклониться перед ним. На мгновение он нахмурился, как будто собирался назначить всем страшное наказание, а затем, когда один из мужчин протянул ему эскиз, выражение его лица претерпело самые поразительные изменения, и недоверие и изумление отразились на его отвратительном лице.

Некоторое время он внимательно изучал его, а затем, подойдя ко мне, он совершенно ясно дал понять знаками, что хочет, чтобы я сделал его портрет.

С готовностью и улыбкой при мысли о попытке адекватно воспроизвести его уродство я начал делать наброски, в то время как благоговейная тишина воцарилась в собравшейся толпе. Без сомнения, набросок имел очень примитивное сходство и не имел художественных достоинств, поскольку я не претендую на звание портретиста. И все же, стараясь не льстить самому себе, король на рисунке узнавался безошибочно – длинная борода, щетинистые волосы, корона из перьев и все такое. Закончив быстрый набросок, я вырвал страницу из своей записной книжки и протянул ее монарху. Выражение его лица, когда он увидел сходство, было настолько нелепым, что я затряслась от смеха, несмотря на все мои усилия сдержать свое веселье.

Король внимательно изучил рисунок, поднял руку и коснулся своей короны, пощупал волосы, погладил бороду и, казалось, был сильно озадачен, обнаружив, что все они на своих местах. На мгновение ему показалось, что они целиком перенеслись на бумагу. Затем он перевернул лист, посмотрел на чистую сторону и, будучи совершенно не в состоянии разгадать тайну, его мрачные, испуганные черты расплылись в самодовольной улыбке. Он подбежал к своему трону и положил бумагу вертикально на сиденье. Затем, присев на корточки перед ним, он отдался любованию собственным портретом. Это был первый раз, когда он увидел себя таким, каким его видели другие.

То, что я чрезвычайно поднялся в глазах людей-обезьян, было очевидным, поскольку мои способности художника, по-видимому, казались этим существам такими же чудесными и сверхъестественными, как и взрывающийся патрон, хотя ему не хватало его ужасающих качеств. Итак, из того, кого боялись и относились к нему с благоговейным уважением, я превратился в популярного кумира. У моей популярности, однако, были свои недостатки, потому что, куда бы я ни пошел, люди-обезьяны толпились за мной по пятам и следовали за мной повсюду, как толпа маленьких мальчиков за знаменитым бейсболистом. Однако я был убежден, что у меня больше нет причин бояться смерти или жестокого обращения, поскольку до тех пор, пока я мог совершать такие чудесные подвиги и мог угодить сварливому старому королю или мог произвести впечатление на него и его подданных, перенося их изображения на бумагу, я был в полной безопасности. Я чувствовал себя примерно так же, как герой янки Марка Твена, должно быть, чувствовал себя при дворе короля Артура, за исключением того, что король людей-обезьян был на несколько тысяч лет старше короля Артура.

Я был поражен, обнаружив, насколько чрезвычайно примитивными были эти существа, потому что тот факт, что они использовали духовые ружья, поначалу наводил на мысль, что они не сильно отстают от других южноамериканских племен. Но я не видел никаких признаков каменных орудий, никакой керамики, никакого оружия, даже луков и стрел, а люди не научились делать даже самые грубые рисунки обожженной палкой. Здесь были мужчины и женщины, которые находились практически в том же состоянии, что и обезьяноподобные предки человека, обитавшие в грубых пещерах Европа бесчисленные века назад. Если бы я был среди них по своей собственной воле, и если бы я был волен уйти, когда пожелаю, я был бы рад иметь такую возможность изучать человечество в процессе становления, так сказать. Но все мои мысли были сосредоточены на том, чтобы убраться подальше от этой красной долины, так что у меня не было ни малейшего этнологического интереса к моим хозяевам. Но было очевидно, что я вполне волен бродить там, где считаю нужным. Я входил в различные туннели и исследовал их, посетил бесчисленные комнаты или небольшие пещеры и проходы, и я обнаружил, что вся гора была буквально испещрена пещерами, которые служили комнатами, проходами и жилищами для этой странной расы, живущей в пещерах. Каждая комната была обитаема, и я подсчитал, что там обитало, должно быть, не менее тысячи обезьянолюдей. Их жизнь была самой простой. Обстановка их комнат состояла из груды пальмовых листьев, костров, которым никогда не разрешалось гаснуть, тыквенных бутылок для воды, грубых, истертых рекой булыжников и кусков битого камня для молотков и ножей. Какое-то время я был озадачен тем, как эти люди разжигают свои костры, но загадка разрешилась, когда я обнаружил, что одна женщина использует деревянное веретено, которое она вертела в руках, против кусочка сухого и полусгнившего дерева. Для меня самым странным было то, что, хотя эти люди изобрели духовое ружье, они не научились делать луки и стрелы, я решил, что, по всей вероятности, первое было получено случайно, поскольку люди-обезьяны казались слишком глупыми, чтобы действительно что-то изобрести или придумать, и поскольку луки и стрелы были не нужны, они никогда не сталкивались с ними. Тем не менее, я про себя решил, что позабавлю себя и убью немало времени, обучая парней пользоваться луками, и я предвидел много веселья и нескучные времена в обучении дикарей различным ремеслам.

Размышляя об этом и праздно прогуливаясь, я зашел в комнату, где человек освежевывал и разделывал тушу с помощью зазубренного куска камня, который служил скорее тупой пилой, чем ножом. Некоторое время я наблюдал, гадая, что бы он сказал, если бы я показал ему свой карманный нож, и я уже собирался вытащить его из кармана, когда передумал. Несомненно, парень будет ужасно впечатлен, но также несомненно, что королю расскажут об этом, и он потребует нож для собственного использования. Я не собирался терять единственный острый инструмент, который у меня был. Но вид дикаря, работающего со своим куском камня, натолкнул меня на другую идею. Я хотел показать людям-обезьянам, как делать действительно приличные каменные орудия. Единственная проблема заключалась, конечно, в том, что я никогда не делал их сам, но у меня было смутное представление о том, как они были созданы. Я видел, как индейцы делали наконечники для стрел как методом скалывания, так и методом отслаивания над огнем, и я решил попробовать свои силы в этом примитивном искусстве.

Более того, моя идея показать людям луки и стрелы заставила меня внезапно осознать, что мне самому может понадобиться такое оружие, если я когда-нибудь выберусь из долины, и знание изготовления каменных наконечников для стрел также послужит моим собственным целям.

Кроме того, вид парня, разделывающего свою добычу, напомнил мне, что я голоден, и, немного подумав, дадут ли мне еду или придется добывать самому, я вернулся к главной пещере, а оттуда в свою собственную пещеру. Еды там не было, но через несколько минут появился Мумба с едой, состоящей из фруктов, жареных кореньев и куска подгоревшего, полусырого мяса.

Он был в приподнятом настроении, возбужденно болтал и жестикулировал, но прошло некоторое время, прежде чем я осознал тот факт, что он пытался сказать мне, что слышал о моем рисунке. Если подумать, я не видел его в толпе, и я понял, что парень чувствовал себя немного ущемленным из-за того, что не видел, как его учитель по языку творит чудеса. Стремясь сделать его надежным другом и товарищем, я вытащил свою записную книжку и нарисовал большого парня, когда он присел на корточки передо мной. Он буквально заплясал от восторга, когда я протянул ему бумагу с рисунком, и он ластился ко мне, как благодарный щенок. Для него, конечно, набросок был несметным богатством, и получить такой подарок от высшего существа, которому он служил, было честью, равной той, что была оказана королю. Он едва мог дождаться, пока я закончу свою трапезу, прежде чем убежать, чтобы показать свой приз товарищам, и если разум человека-обезьяны может вместить такую вещь, как благодарность, я был уверен, что Мумба теперь будет моим верным другом на всю жизнь.

Вскоре он прибежал обратно и жестами дал мне понять, что я должен следовать за ним. Недоумевая, что случилось, я повиновался и, как я и предполагал, обнаружил, что меня вызвал Его Величество, который восседал на своем троне, окруженный толпой мужчин и женщин. Вскоре стало ясно, что король хочет, чтобы я повторил свою выставку рисунков, и в течение следующего часа или больше я был занят тем, что рисовал людей-обезьян, птиц, животных, насекомых, деревья и все, что приходило мне в голову. Каждый раз, когда эскиз был закончен, его сначала передавали королю, а затем передавали по кругу. Их удивление возрастало по мере того, как они изучали каждую новую и знакомую вещь, изображенную, пока они не были почти готовы поклоняться мне. Но вскоре я понял, что такого рода развлечения не могут продолжаться бесконечно. Мой запас бумаги опасно истощался и скоро должен был иссякнуть, и я знал, что как только я использую последний лист и не смогу сделать рисунки, моему статусу придет конец, и, по всей вероятности, мне тоже придет конец. Итак, закрыв свою записную книжку, я сунул ее в карман и начал покидать пещеру. Это совсем не устраивало короля. Он хотел, чтобы его развлекали, и повелительным тоном совершенно ясно дал понять, что я должен продолжать рисовать. Я был в серьезном положении. Если бы я подчинился, монарх понял бы, что я чувствую себя в его власти, и, без сомнения, настоял бы на частых и продолжительных выставках рисунков. Более того, если бы я проявил страх перед Его Величеством, я потерял бы свой престиж в глазах народа, возможно, с ужасными последствиями. С другой стороны, если бы я бросил вызов королю, его гнев мог бы пробудиться, и, не задумываясь о последствиях, он или его люди могли бы напасть на меня и тут же убить.

Все это промелькнуло у меня в голове за мгновение, пока я колебался. Тогда я решился на блеф, чтобы навсегда установить свой статус-кво. Подойдя к огню, я выпрямился, повернулся лицом к королю и, медленно подняв руку, указал на то место, где была установлена Ваупона. Мгновенно дикий вой страха поднялся из собравшейся толпы, многие бросились лицом вниз на пол, а король, вскочив со своего трона, закричал в тревоге и жестами и голосами умолял меня не устраивать второй взрыв в огне.

Я отстоял свою точку зрения. Люди-обезьяны не хотели еще одной демонстрации моей ужасающей магии, и я беспрепятственно покинул пещеру и добрался до своей комнаты. Я очень устал и, бросившись на свою кучу пальмовых листьев, не просыпался до тех пор, пока Мумба не принес мне ужин. Я хорошо выспался той ночью, и после хорошего завтрака и еще одного урока языка людей-обезьян с Мумбой я отправился в путь, полный решимости исследовать проход в долину.

В главной пещере было мало людей, и они приветствовали меня довольно дружелюбно. Я без труда пересек огромную комнату и вошел в темный туннель, откуда, как я видел, люди выходили со своими грузами фруктов из долины.

Она была узкой и чернильно-черной и во многих местах круто спускалась вниз, но там не было никаких боковых проходов, которые могли бы сбить меня с толку. Наконец я увидел впереди свет, а еще через мгновение посмотрел с выхода из пещеры на залитую солнцем долину. Передо мной была крутая груда обломков, которая спускалась футов на пятьдесят или больше к кустарнику внизу, и, спустившись по ней, я оказался у подножия высокого утеса под ближайшим из алых деревьев. Обрадованный тем, что снова выбрался из пещер и оказался на открытом месте, и уверенный, что я не заключенный под стражу, я шагнул вперед, чтобы исследовать долину.

Но не успел я пройти и дюжины ярдов, как в листве надо мной послышался шорох, и, взглянув вверх, я увидел черное лицо, уставившееся на меня. В следующее мгновение огромный человек-обезьяна упал на землю передо мной, преграждая мне путь, и знаком показал, что я не должен идти дальше. Желая увидеть, намерен ли он остановить меня, я повернулся и пошел в другом направлении, но дикарь тут же снова остановил меня. Это было бесполезно. В конце концов, я был пленником, и мне не разрешалось отходить более чем на дюжину ярдов от входа в туннель.

Обескураженный, я повернул назад и заметил, что существо выглядело удовлетворенным и снова запрыгнуло на дерево, чтобы возобновить свое бдение. Но даже ограниченная свобода, предоставленная мне, была очень кстати. Бросившись на траву под деревьями, я отдался наслаждению свежим воздухом и легким бризом, слушая щебетание насекомых и пение птиц и стараясь быть настолько веселым и довольным, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Я был в долине всего два дня, но мне казалось, что прошли недели или месяцы, и я понял, что мне следует вести какой-то учет времени.

Я мог бы, конечно, записывать каждый день в свою записную книжку, но бумага была слишком ценной для набросков, чтобы тратить ее на это, и я напряг свой мозг, пытаясь придумать какой-нибудь календарь, который послужил бы моей цели. Наконец я остановился на нитях с узелками. Каждый день я мог завязывать узел на кусочке волокна и в конце семи дней завязывать узел в два раза больше остальных. Затем, пока я помнил, что прибыл в среду, шестнадцатого, я мог следить за временем без проблем. Начав подсчет с полоски гибкого волокна коры, завязав на ней два узла, я решил поискать камень, подходящий для экспериментов по изготовлению наконечника стрелы.

Поиски среди валявшихся камней вскоре убедили меня, что нужный материал там не найти, так как в основном это мягкий известняк или в некоторых местах гранитная порода. Однако немного в стороне я нашел несколько кусочков материала, похожего на яшму, которые, как я решил, могли бы послужить моей цели, и с ними в кармане я направился обратно в свою пещеру, стремясь занять ум и руки. Выбрав кусок камня хорошего размера, я положил его в огонь, переворачивая его снова и снова палкой, пока он не стал равномерно нагреваться. Затем, выгребая камень из углей, я окунул палочку в свой калебас с водой и осторожно позволил капле упасть на один край горячего камня. В тот же миг раздался резкий щелчок, и отлетела крошечная каменная крошка. Капля за каплей наносились по краям камня, и по мере того, как каждая касалась горячей поверхности и отваливались чешуйки, галька начинала принимать определенную форму. Снова и снова я нагревал камень и капал на него водой, пока, наконец, не испытал сильное удовлетворение от того, что сделал грубый предмет, который мог бы служить наконечником копья. Края, однако, были неровными и тупыми, но это вскоре было исправлено путем отслаивания сначала с одной стороны, а затем с другой, пока не получилась острая режущая кромка. А потом, когда я поздравлял себя с успехом, капля воды упала слишком далеко от края, и с резким треском камень раскололся прямо надвое. Это был печальный несчастный случай. Затем внезапно я расхохотался, подумав, насколько серьезно я отнесся ко всему этому делу. Если бы от этого зависела моя жизнь, я не мог бы еще более полностью погрузиться в эту задачу.

Практика, однако, сделала меня почти совершенным в этом искусстве. Моя вторая попытка была увенчана большим прогрессом по сравнению с первой, моя третья была еще лучше, и к тому времени, когда я сделал дюжину, я почувствовал, что стал опытным мастером изготовления наконечников для стрел. Конечно, ни один уважающий себя индеец каменного века не счел бы грубые неправильной формы вещи, которые я сделал, достойными названия оружия или инструментов, но они намного превосходили все, чем обладали люди-обезьяны, и мне не нужно было стыдиться своего доисторического искусства. Я все еще любовался делом своих рук, когда Мумба принес мне ужин.

Из любопытства проверить эффективность моих каменных орудий, я выбрал самое большое и острое из всех и начал чистить один из плодов. Мумба мгновенно полностью превратился во внимание. По мне, зазубренная штука была плохо приспособлена для ножа, даже для фруктов, но для Мумбы, который никогда не видел никакого острого инструмента, кроме естественного куска камня, это орудие было просто изумительным. Я от души рассмеялся, когда увидел застывший взгляд удивления и благоговения на его лице, и, протянув ему отшлифованный камень, я сделал ему знак попробовать.

Когда он почти испуганно взял кусок камня и увидев его острый край, он закричал от восторга. Он был как маленький мальчик со своим первым складным ножом, и он прыгал, пробуя его на всем, что можно было разрезать, и что он мог найти. Он отрезал им кусочек пальмового листа, постругал полено для костра, а когда случайно порезал себе палец и кровь потекла ручьем, он заплясал и запрыгал с невыразимой радостью. За мгновение до этого он держал в руках только инструмент, безусловно, удивительно полезный инструмент, но полезный только для мирных целей. А теперь у него было оружие, что-то гораздо более ценное, и его собственная рана была полностью забыта после нового открытия.

Я вернулся на несколько тысяч лет назад и наблюдал за реакцией первого человека, обнаружившего, как использовать каменное оружие. Мумба некоторое время был занят испытанием своего замечательного дара, и вскоре, желая показать его своим друзьям, он направился к выходу. Но мне не терпелось стать свидетелем приема, который он получит от сородичей, поэтому, сделав ему знак притормозить, я поспешил с ним в главную пещеру.

Короля нигде не было, но Мумба вскоре понял, что я хочу его видеть, и поспешил прочь, вернувшись через несколько минут со своим правителем.

Я взял с собой остальные свои грубые орудия, и их демонстрация была воспринята с приятным интересом и удивлением со стороны короля. Я подарил ему несколько предметов, и его восторгу не было предела, когда он рубил и строгал палочки и радовался результатам, довольный, как ребенок новой игрушкой.

Стремясь показать королю и его подданным, насколько полезными окажутся новые инструменты для освежевания и разделки дичи, я нарисовал грубый набросок агути и, вызвав Мумбу, попытался донести мысль, что я хочу, чтобы мне принесли одно из этих существ. Сначала он просто ухмыльнулся и повторил слово "Икки", очевидно, думая, что я хочу узнать имя агути. Но вскоре, когда я указал сначала на свой эскиз, а затем на каменные орудия, он понял мою мысль и умчался. Когда он появился снова, он нес мертвого агути, и пока король и его подданные смотрели с удивлением, я начал снимать шкуру с животного каменным ножом. Это была тяжелая, медленная работа, но людям-обезьянам это казалось не чем иным, как чудом. После того, как я частично освежевал существо, я поманил короля попробовать свои силы. Мне, привыкшему к стальным орудиям, камень казался безнадежно тупым и почти бесполезным. Но для черного монарха, который никогда не знал никакого настоящего острого инструмента, работа с тупым камнем была чудом, и с поразительной быстротой он снял шкуру и разделал животное. Люди были так заинтересованы и восхищены, что я тут же начал показывать им, как они могут делать каменные орудия и оружие для себя. Пока я нагревал камешки и придавал им форму, люди сидели на корточках, совершенно очарованные.

Но когда, посмеиваясь, я передал калебас с водой, палку и горячие камни королю, я расхохотался, увидев выражение его лица. Без сомнения, он боялся, что моя магия может причинить ему вред, но в душе он не был трусом и с выражением мрачной решимости действовать или умереть, он взял предложенную палку, осторожно окунул ее в воду и позволил капле упасть на камень. Затем, когда обломок отлетел, он вскочил на ноги и радостно завопил. И вскоре я увидел, что изготовление каменных орудий было первоочередным и наиболее очевидным древним искусством. Самые первые усилия людей-обезьян дали лучшие результаты, чем все, чего я достиг, и я должен был признать, что, когда дело доходило до обработки камня, первобытные пещерные жители намного превосходили цивилизованных людей. Я на несколько столетий продвинул людей-обезьян вперед по пути к цивилизации, и я решил, что, прежде чем покинуть их, если только моя свобода не была намного ближе, чем я имел основания полагать, я постараюсь подтолкнуть их еще на несколько тысяч лет вперед к культуре.

"Таким образом, по мере того, как дни проходили и превращались в недели, а я все еще оставался фактическим пленником людей-обезьян, я посвящал большую часть своего времени обучению своих похитителей новым искусствам и достижениям.

Как бы мне ни хотелось и не терпелось сбежать из долины, я понял, что бессознательно привыкаю к своей жизни среди людей-обезьян и нахожу настоящий интерес к обучению примитивной расы. Я уже давно оставил все надежды на побег, пока дикари не сочтут нужным отпустить меня, потому что каждый раз, когда я спускался из пещер, меня не выпускали в запретную зону. В подтверждение этому, однажды, когда я решил проверить это и проигнорировал предупреждение охранника повернуть назад, этот парень поднял меня на руки и отнес обратно в туннель, где отпустил.

Очень скоро я обнаружил, что не могу сделать и нескольких шагов в долину. Начал непрерывно идти сильный дождь, озеро на вершине утеса поднялось и хлынуло в долину ревущим водопадом, и вся долина превратилась в мелкое озеро с алыми деревьями, возвышающимися над поверхностью воды. Это разрешило загадку относительно того, почему дикари развили свою странную привычку путешествовать по верхушкам деревьев. Долина в течение нескольких месяцев в году была совершенно непроходимой для пеших прогулок, но вершины деревьев всегда обеспечивали безопасный и легкий путь. Несомненно, на протяжении бесчисленных веков люди развивали свой оригинальный способ передвижения из-за явной необходимости передвигаться в любое время года. Очень часто я впадал в уныние при мысли о том, чтобы провести остаток своих дней среди людей-обезьян, но я всегда заставлял себя отказаться от таких угнетающих мыслей. И моя участь, в конце концов, была не так уж плоха. Я был здоров, невредим, у меня было много еды, и пока я был жив и здоров, всегда была надежда.

Итак, извлекая максимум пользы из своего бедственного положения, я занялся, как я уже сказал, попытками улучшить жизнь и условия племени, а также овладеть их языком.

Я уже приобрел достаточное знание диалекта, чтобы сообщать о своих простых потребностях и понимать обычный разговор. Люди-обезьяны также добились быстрых успехов с тех пор, как они впервые научились делать каменные орудия, поскольку с приобретением инструментов и оружия с довольно острыми краями перед ними открылась удивительная перспектива возможностей, и то, о чем они никогда не мечтали, теперь было легко достигнуто. Деревянные тарелки заменили листья для еды, шкуры животных, которые раньше разрывали или разрезали на куски, чтобы отделить их от мяса, теперь можно было снимать целиком, и они использовались для многих целей. Палки и ветки деревьев теперь можно было вырезать и придавать им форму, тогда как раньше огонь был единственным средством, которым дикари владели для обработки палок. Отчасти для того, чтобы развлечь себя, а отчасти для того, чтобы стать экспертом в его использовании, я терпеливо работал над изготовлением лука и нескольких стрел. При этом я, конечно, пользовался своим ножом, но был осторожен, чтобы люди-обезьяны не увидели инструмент, всегда притворяясь, что скребу и строгаю каменным инструментом всякий раз, когда появлялся Мумба. Превосходные имитаторы, какими они несомненно были, люди-обезьяны, как только увидели мое оружие в действии, тоже начали делать луки и стрелы. Они обнаружили, что с их помощью они могут добывать более крупную и осторожную дичь, чем с их духовыми ружьями, умение, которое они проявили в использовании оружия, было великолепным. На самом деле, они были во многом моими учителями в стрельбе из лука, несмотря на то, что я постоянно тренировался задолго до того, как был закончен первый лук человека-обезьяны. Кроме того, я научил их делать деревянные ручки для своих каменных инструментов, и, опасаясь, что у меня иссякнут запасы бумаги, я научил их рисовать грубые фигуры обугленными палочками на стенах пещер. Однако несколько раз серьезные неприятности едва удавалось предотвратить. Хотя народ по-прежнему относился ко мне с суеверным благоговением и уважением, король безумно завидовал моему престижу. Сначала простой угрозы второго взрыва было достаточно, чтобы заставить его смириться, но через некоторое время он преодолел свой страх перед этим и однажды потребовал, чтобы я отдал ему свою записную книжку. И когда я отказался и пригрозил применить ужасающую магию огня, король пришел в ярость и приказал одному из своих людей отобрать у меня книгу силой. Какую-то долю секунды парень колебался, подчиняясь, и в эту секунду я бросил в огонь три своих патрона. Последовавшая за этим серия взрывов, прогремевших по пещере, вызвала настоящую панику и выиграла время.

Но мой запас патронов был еще более ограничен, чем запас бумаги, и, понимая, что в конечном итоге мне придется прибегнуть к другим средствам произвести впечатление на короля и его подданных, я напрягал свои мозги, пытаясь придумать какой-нибудь новый трюк. И вот однажды на меня снизошло вдохновение, и я удивился, что эта идея не пришла мне в голову раньше. В одном из карманов я наткнулся на бесполезную, испорченную водой спичку, и мне сразу же пришла в голову мысль добыть огонь с помощью кремня и стали. Единственная проблема заключалась в том, что у меня не было ни кремня, ни стали. Моей единственной доступной сталью был мой драгоценный нож, который я не осмеливался повредить таким использованием, а ближайшим к кремню был камень, похожий на яшму, используемый для изготовления каменных орудий.

Однако, если я собираюсь использовать эту новую магию, я должен пойти на некоторый риск, и я был уверен, что где-нибудь смогу найти камень, который заменит кремень. Подобрав несколько брошенных каменных орудий, я проверил каждое по очереди, ударяя по ним тыльной стороной большего лезвия моего ножа. Некоторые из них вообще не давали искр, одна или две вызвали искры, чего, как я понимал, были слишком мало, чтобы зажечь трут, но, наконец, я нашел кусочек кварца, который вызвал дождь ярких горячих искр из стали. Следующим и самым важным делом было раздобыть немного трута, который можно было бы поджечь с помощью моих искр. Я ломал голову, пытаясь придумать какой-нибудь легковоспламеняющийся материал. Я часто видел, как индейцы и латиноамериканцы использовали кремень и сталь, но, хоть убей, я не мог вспомнить, какой трут использовался. Затем я пнул себя за глупую задницу, вспомнив повседневное применение кремня и стали, которые использовались повсюду в Южной Америки и в котором плетеный хлопковый фитиль служил трутом. В долине было не только изобилие хлопка, но и у меня был немалый запас материала для моей собственной рваной одежды.

Расплести несколько нитей и сплести их в неплотно скрученный шнур или фитиль было несложным делом. Но, к моему полному разочарованию, хлопок не смог воспламениться от искр. Я уже был готов сдаться в отчаянии и решил, что хлопок был либо не того сорта, либо туземцы обработали его каким-то химическим веществом, когда мне пришло в голову проверить, действительно ли горит мой хлопковый фитиль. Я поднес его к пламени моего костра, и он вспыхнул довольно ярко. Я погасил его, наступив на него пяткой, и сел, размышляя о причине своей неудачи. Возможно, подумал я, хлопок был слегка влажным, слишком влажным, чтобы воспламениться от искр, хотя и достаточно сухим, чтобы гореть вместе с пламенем. В таком случае, возможно, жар его пламени высушил его, и было бы неплохо попробовать еще раз.

Держа кусочек обугленной ваты под кварцем, я ударил по камню ножом и в следующий момент издал невольный крик триумфа. Хлопок пылал, как раскаленный уголь, и, подув на него и положив на него несколько обрывков пальмовых листьев, я вскоре разжег пламя. Снова и снова я поджигал хлопок, удивляясь, почему сначала у меня ничего не получалось, пока не понял, что обугленный хлопок можно воспламенить, а несгоревшее волокно – нет. Я задавался вопросом, что бы я сделал, или что сделал бы любой человек, если бы не было огня для обугливания трута. Но это было непредвиденное обстоятельство, которое в то время меня не интересовало, и я был полностью удовлетворен тем, что открыл, как добывать огонь с помощью кремня и стали. На самом деле, я был очень рад узнать, что обычный хлопок невозможно воспламенить, потому что это сделало мою магию еще более чудесной, если бы в любой момент король или один из его подданных силой завладел моим устройством для добывания огня.

Конечно, мне очень хотелось проверить, как мое открытие подействует на короля и остальных, но я решил, что разумнее будет держать это в рукаве, так сказать, для использования в случае крайней необходимости. И я даже не подозревал, как скоро возникнет эта чрезвычайная ситуация.

В ту же ночь меня разбудил какой-то слабый и необычный звук, и, открыв глаза, не двигаясь, привычка, ставшая второй натурой за долгие годы, проведенные в буше, я огляделся, ожидая увидеть Мумбу. В следующее мгновение кто-то прыгнул на меня. Меня схватили и связали, и хотя я отчаянно сопротивлялся, я был совершенно беспомощен в руках нападавшего. Затем в огонь бросили палку, и когда ее пламя осветило комнату, я увидел двух людей-обезьян и отвратительного старого короля, злорадствующего надо мной.

Монарх решил тайно покончить со мной. Почему он не убил меня на месте, пока я спал, вместо того, чтобы связать меня, как птицу, было загадкой. Но в следующий момент на вопрос был дан ответ. Держа пылающую головешку вместо факела, король начал обыскивать карманы моей одежды. Посмеиваясь про себя, он вытащил патроны и мою записную книжку, бросил горящую ветку в огонь и с насмешливым смехом умчался со своими товарищами, оставив меня беспомощным и разъяренным от потери моих вещей. Я все это понимал. Он неоднократно видел, как я лезу в карман за блокнотом, он, должно быть, был достаточно проницателен, чтобы заметить, что я что-то достал из кармана, когда вызвал взрывы, и он рассудил, что, завладев моим магическим устройством, он может сам творить те же чудеса. То, что он не забрал мой нож, было просто случайностью, потому что он был в моем кармане для часов, а король обыскал только те карманы, в которые, как он видел, я засовывал руки. Он также упустил из виду один патрон, но в этом было мало утешения. Без сомнения, подумал я, как только он произведет впечатление на своих подданных своей собственной силой, он покончит со мной, и меня беспокоила мысль о том, как он может это сделать, а не о моей смерти. Внезапно мои тревожные мысли были прерваны приглушенным грохотом взрыва со стороны главной пещеры. Король, конечно, не терял времени даром. Затем я услышал бегущие шаги и понял, что моя казнь близка.

В следующее мгновение Мумба прыгнул в комнату и, что-то бессвязно бормоча, быстро ослабил мои путы. Едва дождавшись, чтобы поблагодарить его, я схватил свой лук и стрелы и бросился по коридору вслед за Мумбой, совершенно взбешенный и полный решимости выстрелить в короля, прежде чем меня снова одолеют. Когда я приблизился к пещере, изнутри донесся низкий стонущий вой, и, когда я достиг входа, я остановился как вкопанный. В помещении было густо задымлено и пахло порохом, в то время как все обитатели лежали ничком на полу. Короля нигде не было видно, и я огляделся, пытаясь найти старого вора. Мумба дергал меня за рукав, возбужденно бормоча и подталкивая вперед. Не в силах понять, чего он хочет, я шагнул вперед среди распростертых дикарей. В следующее мгновение с моих губ сорвался крик изумления.

Распростертый на полу, с раскинутыми руками, лежал король. Его уродливые черты были искажены кровью, а из того, что когда-то было его правым глазом, торчали рваные осколки латунной гильзы.

Он был мертв. Убит своим собственным поступком. Одна из гильз была выброшена из огня взрывом и попала ему в мозг. Без сомнения, он наклонился поближе к огню, когда бросал патроны в пламя, а взорвавшийся порох сделал все остальное.

На краткий миг я заколебался. Затем, быстро наклонившись, я сорвал корону из перьев Ваупоны с головы мертвеца и, надев ее на себя, подошел к трону. Мгновение спустя распростертые люди робко подняли глаза и огляделись. Когда они увидели меня, сидящего на троне, с королевской короной на голове, поднялся могучий крик. Затем они увидели своего мертвого монарха и, поддавшись единому порыву, стукнулись лбами об пол. Здесь действительно была магия, что-то ужасное. Они видели, как их король бросил патроны в огонь. Последовал ужасный шум и разлетающиеся угли, и теперь монарх был мертв, а белый человек, материализовавшийся из ниоткуда, восседал на троне в королевской короне. Поистине, с магией такого порядка шутки плохи, и, осторожно подняв головы, люди-обезьяны уставились на меня так, словно я был призраком, рожденным взрывами, как они, без сомнения, и считали. Мгновение я сидел неподвижно, сурово глядя на людей. Затем, достав кремень, нож и трут, я высек сноп искр из кварца, и когда хлопок загорелся, а кусочки пальмовых листьев вспыхнули ярким пламенем, я выразительно помахал ими перед своим лицом. Это был последний штрих к самой драматической сцене, и снова раздался жалобный стон, и испуганные, охваченные благоговением люди снова пали ниц.

Король умер, да здравствует король!5

С бессердечностью дикости люди-обезьяны мало обращали внимания на своего покойного монарха, чье тело осталось распростертым там, где оно упало. Но по моему приказу двое парней наполовину занесли, наполовину затащили его в одну из темных дыр в стене. Мумба тем временем сидел на корточках рядом с моим троном, глядя на меня с абсолютным обожанием на своем добродушном, но уродливом лице. Он был верным товарищем и доказал, что он мой настоящий друг, и я решил, что пришло время вознаградить его.

Итак, знаками и словами, что я уже выучил, я велел Мумбе подняться и дал понять ему и остальным, что он второй по положению после меня – фактически, мой премьер-министр. Какое-то время он, казалось, не мог осознать идею, но когда его, наконец, осенило, он упал к моим ногам, а затем, поднявшись, принялся расхаживать и болтать со своими товарищами в такой возвышенно-высокомерной манере, что я буквально покатился со смеху, несмотря на мое предполагаемое достоинство короля.

Мгновение спустя он схватил двух мужчин и, таща за собой явно напуганных парней, подошел ко мне и знаками и словами сообщил мне, что они помогали и подстрекали покойного правителя напасть на меня. Очевидно, Мумба чувствовал, что его должность премьер-министра сопряжена с обязанностями начальника полиции. Было очевидно, что двое его заключенных ожидали быстрого и ужасного наказания. В конце концов, подумал я, они, скорее всего, были невиновны, потому что слово короля было законом, и отказ означал бы смерть. Более того, если бы они были достаточно храбры, чтобы помочь схватить и связать меня, даже по приказу своего короля, они, без сомнения, проявили бы храбрость и преданность мне. Итак, используя Мумбу в качестве переводчика, я простил парней и освободил их. Толпа встретила вердикт одобрительными криками, и двое парней буквально пресмыкались у моих ног.

Было уже за полночь, поэтому я распустил толпу и вернулся в свои покои, сопровождаемый Мумбой. Утомленный волнующими событиями ночи, я бросился на свою грубую кровать и, чувствуя себя в полной безопасности, с Мумбой, свернувшимся калачиком, как бдительная собака, в дверном проеме, я провалился в сон.

Все это казалось похожим на сон и нереальным, когда я проснулся на следующий день. Но под рукой была королевская корона, и почему-то я чувствовал себя счастливее и свободнее от беспокойств, чем когда-либо с тех пор, как попал в плен. Мне больше не нужно было бояться короля, и, будучи самим королем, я был уверен, что меня никто не будет удерживать. На самом деле, я мог покинуть долину в любое время – при условии, что смогу найти способ сделать это, как только прекратятся дожди и место снова станет проходимым.

Все время, пока я завтракал, мои мысли были сосредоточены на шансах на побег. Я знал, что взобраться на скалы было невозможно. Более того, бродить в одиночку по джунглям, бесцельно блуждая по лесу в надежде в конечном итоге найти дружелюбных индейцев или туземцев, было бы самоубийством. У меня не было огнестрельного оружия, ни один белый человек не может прокормиться дичью или продуктами, найденными в тропических зарослях, и я не мог надеяться, что у меня будет достаточно еды, чтобы продержаться какое-то время. Нет, если я и хотел сбежать, то только через реку. Где-то ручей должен вытекать из долины, и если бы я мог построить каноэ или плот, я мог бы доплыть до цивилизации, возможно, до побережья. Но существовала постоянная опасность порогов и падений, у меня не было инструментов для строительства лодок, и даже построить плот с помощью моего карманного ножа и каменных инструментов было бы геркулесовой задачей.

Более того, задолго до того, как я смог мечтать о том, чтобы отправиться в путь, если предположить, что мне удастся соорудить какое-нибудь самодельное судно, мне пришлось бы снабдить его снаряжением и запасом еды, которых хватило бы на значительный период. И прежде чем я вообще что-либо предпринял, мне следовало побольше узнать о реке и ее истоке. Но теперь это было просто, потому что я мог передвигаться по своему усмотрению, а поскольку дожди теперь уменьшались и долина высыхала, мои исследования не нужно было откладывать надолго.

На данный момент я решил тщательно исследовать пещеры, и с Мумбой рядом со мной я отправился в путь. Казалось, он знал каждый поворот и изгиб коридоров, каждую комнату или пещеру во всем этом лабиринте, и он везде меня сопровождал.

В одной большой комнате я наткнулся на семью и гарем бывшего короля. Они, казалось, нисколько не скорбели о кончине своего лорда и хозяина, и все склонились и пали ниц перед своим новым правителем. Очевидно, у людей-обезьян был обычай, чтобы новый король брал на себя все обязанности и обязательства своего предшественника, и Мумба объяснил, что от меня ожидали, что я возьму на свое попечение всю семью и подружек покойного короля.

На это я возразил, к большому изумлению как Мумбы, так и скорбящей семьи, но поскольку не было и мысли подвергать сомнению решение короля, и поскольку они не могли понять такое высшее существо, как я, они ничего не сказали, тем не менее бесчисленные вдовы и их потомство подняли скорбный плач когда я покинул их, они, по-видимому, были глубоко опечалены и разочарованы, потому что они были обречены остаться без королевского главы семьи.

Тщательно осмотрев пещеры, я побрел по туннелю в долину. Вода быстро отступала, и мне удалось пройти значительное расстояние, выбрав более возвышенную местность. Почти неосознанно мои ноги привели меня к тому месту, где мы впервые вошли в долину. И очень удачно оказалось, что Судьба повела меня именно так. Обыскивая окрестности, я вскоре нашел побелевшие скелеты моих друзей-индейцев. Очевидно, их тела были оставлены там, где они упали, и хотя некоторых костей не хватало, и я не мог найти ни одного черепа, их смыло водой или унесли какие-то звери или птицы, я мог идентифицировать каждый скелет, поскольку в моем воображении я реконструировал трагедию, которая произошла раньше. Я бы хотел похоронить останки, но это было невозможно, и лучшее, что я мог сделать, это собрать кости вместе, сложить их в одну кучу и засыпать камнями из близлежащего русла реки. Без сомнения, гадая, что все это значит, Мумба помог мне. Потом я вспомнил о тех двоих, которые упали с лестницы, и решил добавить их кости к маленькому холмику. Кости, сильно сломанные, были там, у подножия пропасти, и когда я наклонился, чтобы поднять их, у меня вырвался невольный возглас восторга. Под скелетом Джоша, потемневшее и проржавевшим, но все еще пригодное для использования, лежало драгоценное мачете бедняги. Для меня это было дороже золота или бриллиантов. Тысячи вещей, которые раньше были невозможны, теперь станут легкими. С помощью тяжелого орудия с острым лезвием я мог валить деревья, мог построить плот, мог даже попробовать построить каноэ. С мачете в руке я почувствовал себя новым человеком. Вертя его в руках, я кричал и смеялся, пока Мумба, решив, что я сошел с ума, не отбежал на безопасное расстояние и не присел на корточки, готовый в любой момент прыгнуть на дерево. Но, когда, чтобы попробовать его ржавое лезвие, я рубанул им по кустарнику, и сталь, какой бы тупой она ни была, перерубило толстые стебли, Мумба смотрел на это с широко раскрытыми глазами и издавал странные звериные хрюканья от абсолютного изумления.

Я чувствовал себя более уверенным, более полным надежд, чем когда-либо с тех пор, как я был в долине. Даже мой пистолет, если бы я смог его найти, не был бы так желанен, как ржавый мачете, потому что с одним оставшимся патроном мой пистолет был бесполезен, тогда как с мачете я чувствовал себя готовым к любой чрезвычайной ситуации.

Прошло несколько дней после того, как я обнаружил мачете, и я начал как можно тщательнее исследовать долину. Дожди теперь прекратились, ярко светило солнце, и, за исключением луж тут и там, долина снова была сухой землей. Река, однако, все еще текла бурным потоком, и я знал, что дожди в более высоких землях вокруг долины все еще шли. В сопровождении Мумбы, как обычно, я побрел вниз по долине, следуя общему течению реки и ожидая найти узкий каньон или трещину в стенах, через которые протекал ручей. Для людей-обезьян такой выход был бы таким же хорошим препятствием, как и пропасть, поскольку, конечно, они ничего не знали о лодках и, следовательно, не могли покинуть свою ограниченную среду обитания через реку. Но я был обречен на горькое разочарование. Когда я, наконец, увидел скалистые утесы, которые образовывали нижний конец долины, я увидел, что река течет прямо у поверхности обрыва и исчезает в зияющей черной дыре, которая пронзила основание скалы. Это, казалось, решило вопрос бежать или не бежать. Я был таким же пленником, как если бы меня окружали стальные и бетонные стены, и с болью в сердце я чувствовал, что обречен провести остаток своей жизни в долине людей-обезьян. Остался только один луч надежды. На противоположной стороне долины может быть какое-нибудь место, где можно было бы взобраться на стены. Но добраться до другой стороны, как я вскоре обнаружил, было невозможно. Я должен был пересечь реку, а течение было слишком быстрым, слишком коварным и слишком опасным для меня, чтобы пытаться переплыть его. Моего предыдущего опыта нахождения в реке было вполне достаточно. Более того, я обнаружил, что ни один человек-обезьяна не умел плавать, и, следовательно, никто из племени никогда не был за рекой. Это в какой-то мере ободрило меня, поскольку я рассудил, что если ручей надежно преградит им путь, как это и произошло, то на другой стороне долины может быть легкий путь к бегству. Чем больше я думал об этом, тем более решительным я становился, чтобы выяснить, что лежит за рекой, и мне пришла в голову идея моста. Может показаться, что очень просто говорить о строительстве моста через узкую реку, где много больших деревьев. И при обычных обстоятельствах это не было бы трудным подвигом. Но если учесть, что моим единственным пригодным инструментом было сильно поношенное мачете, и что дикари никогда не учились рубить деревья, никогда не видели и не слышали о мосте и были полны безрассудного, суеверного страха перед пересечением реки, трудности, с которыми я столкнусь, могут быть несколько недооценены.

Прошли недели, прежде чем был установлен грубый мост. Я был вынужден изготовить множество каменных топоров в дополнение к своему мачете, чтобы научить дикарей валить деревья, пользоваться роликами и рычагами и фактически обучить их самым простым и элементарным принципам механики, прежде чем приступать к какой-либо реальной работе. Вскоре я обнаружил, что легче обугливать деревья у основания, чем рубить их, и после неисчислимых усилий я был вознагражден несколькими длинными, крепкими стволами деревьев, готовыми к использованию на берегу реки в самой узкой части потока. Следующим вопросом было разместить бревна поперек от берега до берега. Решение этой проблемы стоило мне многих часов тревожных размышлений и огромного труда.

Наконец мы соорудили пару подъемников из крепких бревен, связанных вместе лианами, которые в виде треугольника были подняты над бревнами на самом берегу реки. Грубый блок, сделанный путем подвешивания деревянного валика к двум петлям из лиановой веревки, служил шкивом, и, перекинув через него толстую лиану, а также с помощью гигантских обезьяноподобных людей, тащивших его, один конец самого большого бревна был поднят высоко в воздух. Затем веревка была закреплена, толпа готовых и сильных чернокожих подняла и толкнула конец торца вперед, и, наконец, бревно встало почти вертикально. Дикари были так восхищены, когда увидели, что этот, казалось бы, невозможный подвиг совершен, что они чуть не испортили все, отпустив веревки, чтобы танцевать и кричать от триумфа. Но мне удалось спасти положение, быстро обернув веревки вокруг одного из пней в самый последний момент.

Когда развеселившиеся люди-обезьяны снова были взяты под контроль, я приказал им поднять торцевую часть подвешенного бревна и толкать его вперед, пока, наконец, оно не встало вертикально, один конец которого опирался на ближайший берег, а другой возвышался на двадцать футов или более над подъемником. Затем в землю позади бревна были вбиты толстые колья, чтобы оно не соскользнуло назад, оно было свободно привязано к ним, чтобы оно не смогло подняться, и, пока мои подданные смотрели с удивлением, я перерезал веревку. С оглушительным грохотом бревно упало, и его верхушка уперлась в дальний берег реки. Радость дикарей при виде бревенчатого моста была поразительной. Они кричали и вопили, скакали и прыгали, катались по траве и ревели от радости. Затем, как толпа школьников на каникулах, они помчались по мосту, который под их ногами образовал безопасную и легкую дорогу. Никогда в истории их расы ни один член племени не пересекал реку, и теперь, когда ручей был перекрыт, они резвились на дальнем берегу, полностью забыв свои прежние суеверные страхи перед этим местом.

Люди-обезьяны могли быть вполне удовлетворены одним круглым бревном для моста, но этого было далеко недостаточно для моей цели, хотя и мне удалось с большим трудом переползти на ту сторону ручья. Я заставил дикарей прекратить свои забавы и положить второе бревно рядом с первым. К наступлению ночи хороший прочный мост был закончен, и передо мной открылась противоположная сторона долины.

На следующий день я переправился с Мумбой и еще несколько человек-обезьян тащились позади, и начал свои исследования. Эта сторона долины была намного богаче природными ресурсами, чем другая, поскольку ее дикая жизнь, фрукты и овощи никогда не были тронуты человеком. В изобилии водились олени, тапиры, пекари и другие животные, изобиловали кюрасо и фазаны, и несколько раз я видел королевских пурпурных ваупона, при виде которых Мумба и его товарищи всегда падали ниц. Это был такой приятный, интересный район, что я даже не почувствовал себя сильно расстроенным, когда обнаружил, что нет никаких шансов подняться на скалы. А еще, когда я осматривал скалистые стены в поисках возможного склона, по которому я мог бы подняться, я сделал очень интересное открытие. Я наткнулся на новый камень, почти такой же прозрачный, как стекло, который, я был уверен, пригодится для изготовления превосходных каменных орудий, и я собирал несколько лучших кусков, когда заметил кусочек камня полупрозрачного зеленого цвета. Это было так похоже на осколок разбитой бутылки, что сначала я принял его за осколок стекла, и мое сердце учащенно забилось при мысли, что какой-то белый человек посетил долину до меня. Но когда я поднял осколок и осмотрел его, я понял, что это было естественное образование, осколок обычного кристалла. И вдруг меня осенило. Это был изумруд, драгоценный камень, который стоит несколько сотен долларов на мировых рынках, но для меня, пленника в долине людей-обезьян, стоит меньше, чем осколки обычного кварца. Я иронично рассмеялся, подумав об этом, и уже собирался швырнуть драгоценный кусочек зелени в утес, когда ко мне вернулся здравый смысл. Предположим, мне следует сбежать из долины? Ибо, несмотря на очевидную безнадежность моего положения, я не терял надежды. Если я выберусь, изумруд значительно облегчит мне путь, он может даже встать между мной и голодом, потому что, пока я не доберусь до цивилизации и не воспользуюсь своими ресурсами, я останусь без гроша, абсолютно нищим. Но по всей стране, даже в самых отдаленных деревнях, зеленый камень стал бы предметом торговли. Размышляя таким образом, я положил изумруд в карман и с новым интересом начал искать еще. Я был хорошо вознагражден. Среди обломков кристаллы и части кристаллов были повсюду, и я, быстро покопавшись в упавших камнях, собрал зеленый минерал, в то время как Мумба, увидев, что я ищу, упал и собрал в два раза больше, чем нашел я сам. Но запасы были ограничены. Изумруды, очевидно, были принесены оползнем из какого-то кармана или жилы далеко на краю пропасти, и я с тоской посмотрел вверх, пытаясь определить местонахождение этого места и задаваясь вопросом, какие неисчислимые богатства все еще могут скрываться в скале. Даже тех драгоценных камней, которые у меня были, хватило бы на долгое время, при условии, что я когда-нибудь сбегу, и я находил немалое удовольствие и развлечение в размышлениях о том, как я потрачу свое состояние, если когда-нибудь доберусь до цивилизации.

В течение нескольких дней после этого я бродил по долине, уповая вопреки всякой надежде обнаружить какой-нибудь выход, который я проглядел раньше. С каждым днем река тоже спадала, и ее течение уменьшалось, и я заметил, что поток больше не заполнял свой туннель через скалу в нижней части долины. Теперь над водой виднелось отверстие в несколько футов высотой и футов пятьдесят или больше в ширину, и именно это отверстие в конце концов натолкнуло меня на мысль, которая казалась единственно возможным решением моей дилеммы. Разве невозможно было бы сбежать через этот туннель? Конечно, такое предприятие было бы крайне опасным. Я бы вошел в неизвестный Стигийский проход, который вполне может оказаться ловушкой.

Насколько я знал, туннель может сузиться или уменьшиться в высоту, где будет полностью заполнена бегущей водой. В одном или сотне мест путь могут преградить зазубренные скалы. Где-то внутри утеса могут быть водопады или пороги, или даже если внутри скалистой стены не существует ни одной из этих угроз, поток может обрушиться в пропасть или течь с ужасающими порогами там, где он выходит на дальней стороне. И у меня не было возможности узнать, какой длины может быть туннель. Река может протекать под землей на многие мили, или, опять же, проход может быть меньше пятидесяти футов в длину. Я обдумал все это и понял, что слепо идти на это было бы сравни самоубийству. Но постепенно, по мере того, как я обдумывал эту идею и она росла в моем сознании, я начал формулировать планы, чтобы узнать что-то определенное о туннеле и ручье, прежде чем всерьез задуматься о попытке сбежать по реке. Это было очень просто, как только это пришло мне в голову, и без промедления я приступил к осуществлению этого на практике. С этой целью я соорудил миниатюрный плот и, прикрепив к нему длинный моток виноградной веревки, позволил ему проплыть в туннель. Веревка быстро натянулась, и плот исчез в отверстии в скале, пока почти двести футов не проскользнули плавно и без рывков или задержек сквозь мои пальцы. Очевидно, на таком расстоянии в пределах прохода не было ни порогов, ни водопадов, ни рифов.

Но я также хотел убедиться, что пространство между водой и крышей остается постоянным, и расширяется ли туннель или сужается. Вскоре я придумал план определения этих моментов. Вырезав несколько стапелей, я закрепил их вертикально, как мачты, на моем маленьком плоту, и нарезал их разной длины: самый длинный почти пять футов в длину, самый короткий – едва ли фут в длину. Затем, по ходу дела, я слегка связал тонкие палки разной длины и снова позволил моему экспериментальному плоту проплыть в проход, зная, что, когда я снова вытащу его, состояние палок будет довольно точным показанием условий прохода. И, к моей радости, когда плот был вытащен обратно, я обнаружил, что сломана только одна из вертикальных палок, и то самая длинная, в то время как ни одна из горизонтальных палок не была повреждена или отсутствовала. Убедившись, что крыша пещеры находится по крайней мере в четырех футах над водой на протяжении полных двухсот футов от входа и что она никак не меньше десяти футов в ширину, я решил лично осмотреть это место. Для этого потребовалось бы построить плот, достаточно большой, чтобы я мог плыть, и несколько дней ушло на эту работу и на сбор огромного количества лиан для веревки, поскольку я намеревался проникнуть далеко за пределы двухсот футов в своих исследованиях.

К счастью, в долине было много легких бальсовых или трубчатых деревьев, и построить плот было сравнительно легко. Но для людей-обезьян это отдавало магией и колдовством. И когда они увидели, как это грубое изделие покачивается на воде, и увидели, как их король ступил на борт и поплыл вниз по течению, они пришли в полный ужас, били себя в грудь и причитали, очевидно, думая, что их белый монарх собирается покинуть их навсегда.

С большим трудом я успокоил их и, вытащив плот на сушу, сошел на берег. Но еще труднее было заставить их разрешить мне снова подняться на плот, и я знал, что у меня будут еще более связаны руки, если я попытаюсь войти в туннель. В этом случае они, несомненно, почувствовали бы, что я их покидаю, и, несмотря на мое нетерпение, я знал, что мне придется отложить свои расследования до тех пор, пока они не привыкнут видеть, как я плыву по реке. Таким образом, в течение следующего дня или двух я совершал ежедневные поездки вниз по течению на своем плоту, с каждым днем приближаясь все ближе и ближе к своей цели, и когда новизна прошла, а дикари узнали по опыту, что я всегда снова выхожу на берег, они начали смотреть на мое необъяснимое занятие как на обычное дело, чего и следовало ожидать. Но как я ни старался, я не мог заставить ни одного из них, даже самого Мумбу, ступить на борт плота. Именно во время одного из таких коротких путешествий я сделал еще одно открытие, которое, не будь я пленником, наполнило бы меня или любого другого человека волнением и восторгом. Плот сел на песчаную отмель, и, чтобы освободить его, мне пришлось сдвинуть несколько булыжников хорошего размера. Делая это, я уловил безошибочный желтый отблеск среди мелкого черного песка в углублении, оставленном камнем. Забыв обо всем, забыв о своем состоянии, о своем окружении, даже о планах побега, я упала на колени и лихорадочно, с быстро бьющимся сердцем, копала гравий. В следующее мгновение, почти затаив дыхание, я застыл над огромным золотым самородком, весившим целых десять фунтов. Быстро, с помощью мачете и рук, я разгребал песок, останавливаясь каждые несколько мгновений, чтобы вытащить грубый желтый комочек, пока мое первое возбуждение не прошло и здравый смысл не вернулся. Я выпрямился и разразился безумным смехом. Я все еще был пленником долины людей-обезьян, и все золото в мире не имело для меня ни малейшей ценности, пока я не был уверен, что смогу сбежать. Но, как и изумруды, золото, если я когда-нибудь покину это место, станет богатством, и я решил, что прежде чем предпринимать какие-либо попытки сбежать, я должен обзавестись хорошим запасом драгоценного металла.

Прошло два дня после этого случая и я решил предпринять давно откладываемое исследование подземного потока. Мне с огромным трудом удалось заставить людей-обезьян понять, чего я от них хочу. Фактически лишь Мумба, который благодаря постоянному общению со мной мог понять смысл моих слов быстрее, чем другие, и который, кстати, был намного умнее своих товарищей, был единственным, кто действительно понимал мои желания. Я не слишком доверял ему, и все же, в некотором смысле, моя жизнь зависела от того, выполнит ли он и его товарищи мои приказы. Я вполне осознавал тот факт, что шел на огромный риск, но мое решение было принято. Я бы проник в туннель до предела своих веревок, если только нечто не заставит меня сдаться раньше, и я надеялся, что на таком расстоянии смогу увидеть дальнейший выход в это место. Я уже приготовил факелы из смолы и, вооружившись несколькими из них, пришвартовал плот поближе ко входу в туннель и в последний раз повторил свои инструкции Мумбе. К плоту и к толстому столбу, вбитому в землю, была привязана прочная веревка, и целых пятьсот футов этой веревки лежали аккуратно свернутыми на берегу. Кроме того, я предусмотрел сигнальный шнур, и большая опасность для меня заключалась в том, что примитивные обезьяноподобные существа могли перепутать мои сигналы или впасть в панику и покинуть меня, как только я исчезну в туннеле. Однако я утешал себя мыслью, что в худшем случае я, вероятно, смогу вернуться к дневному свету, потому что течение реки теперь было очень слабым. Словами, жестами и демонстрацией я показал Мумбе свои сигналы. Один рывок за тонкую веревку и тяжелую веревку нужно было держать крепко, два рывка – травить веревку понемногу, в то время как три рывка означали вытянуть плот. Немного опасаясь того, что может меня ожидать, я зажег свой факел, ступил на плот, оттолкнул его от берега и приказал Мумбе приготовиться. В следующее мгновение я плыл в чернильной тьме, освещаемый только красноватым светом моего факела. Я неуклонно продвигался вперед, держа свой факел высоко, двигая им и вглядываясь в тени. Но я не нашел ничего, что могло бы помешать моему продвижению. Течение оставалось равномерным, крыша и стены практически не менялись по высоте или ширине, не было никаких выступающих скал или рифов, а туннель был почти таким же прямым, как если бы его пробурил человек. Наконец я достиг предела своих канатов, а впереди по-прежнему не было ни проблеска света. Насколько я знал, проход мог продолжаться на протяжении многих миль, но тот факт, что он был судоходным на таком значительном расстоянии, очень ободрил меня. Не найдя ничего интересного, я трижды дернул за сигнальный трос и вскоре почувствовал, что меня тащат туда, откуда я пришел.

Я никогда не видел более странного выражения на лицах человеческих существ, чем у людей-обезьян, когда я появился снова. Они демонстрировали страх, благоговение, удивление и печаль вместе взятые, и все это сменилось торжествующими, веселыми криками, когда они поняли, что я не исчез навсегда. Меня действительно глубоко тронуло, что мои подданные думают обо мне, и я испытал укол сожаления и почувствовал себя негодяем при мысли о том, чтобы покинуть их. Однако теперь мое решение было твердо принято. Я прокрадусь к этому месту до рассвета и, взяв свою жизнь в свои руки, попытаюсь пройти через туннель, как только смогу завершить необходимые приготовления. С находкой изумрудов и золота, а также с мыслями о цивилизации и ее удобствах, которые последуют за этим, более длительное заключение в долине стало невыносимым. Лучше смерть в подземном потоке, чем жизнь в долине среди обезьяноподобных людей.

Но мои приготовления не могли быть сделаны за один день. Во-первых, я решил, что плот плохо послужит моей цели. Это была громоздкая штука, плохо приспособленная для преодоления возможных порогов, слишком тяжелая для одного человека, чтобы справиться с быстрой водой или вырваться с рифа или мели, и, если бы мне удалось безопасно пройти через гору, его продвижение было бы очень медленным в любом течении, по которому я мог бы сплавиться. Я знал, что построить лодку было бы слишком сложной задачей, и даже выдолбить ее из древесного ствола была бы не по силам мне и моим работникам-людям-обезьянам. Но построить деревянную пирогу, такую, какую я часто использовал и часто помогал делать в лесах Гвианы и Бразилия, не было бы ни невозможным, ни очень сложным. Главная проблема заключалась в том, чтобы найти дерево с корой, которую можно было бы содрать со ствола одним большим цилиндрическим куском.

Но удача была ко мне благосклонна. Деревья, подходящие для строительства лодки, росли тут и там в краснолиственном лесу, и проверка показала, что их кора идеально соответствует моим требованиям. Работа была немедленно начата, и в назначенное время я приказал срубить большое дерево, и благодаря кропотливой работе и с помощью моего бесценного мачете мне удалось отрезать великолепный кусок прочной толстой коры. Остальное было сравнительно просто. Распорки из твердой древесины легко резались, и, надрезав и согнув концы коры вместе, а также закрепив их на месте полосками ротангоподобной лозы, распорки были втиснуты между планширями, и мое каноэ было готово. Много раз пара индейцев и я сооружали такую деревянную обшивку за несколько часов, но здесь, в долине, потребовалось много дней кропотливой работы. Каноэ, однако, имело полный успех. Оно плавно плыло по воде, было устойчиво и легко управлялось, и люди-обезьяны посчитали это еще одним чудом. Однако к настоящему времени они настолько привыкли к чудесам, что не обращали на них особого внимания, на самом деле, к тому времени они были настолько заняты своими собственными делами, что мне часто было трудно заставить их работать на меня. Я научил их многим искусствам и ремеслам, и они с большим энтузиазмом заинтересовались своими новыми достижениями. Я показал им, как прясть и ткать, используя для этих целей внутреннюю кору или кружевную кору дерева, которая была мягкой, жесткой и прочной, как шелк.

Они уже давно использовали материал для кусков скудных набедренных повязок, которые носили, но они никогда не знали, что его оказывается можно скручивать или прясть в нить, ткать в грубую ткань или делать гамаки. Люди-обезьяны привязались к последнему, как утки к воде, и повсюду удобные качающиеся кровати вытеснили груды сухих пальмовых листьев в апартаментах дикарей. Рыболовные крючки из кости и лески из коры также были введены в обиход и постоянно использовались, и я научил людей обрабатывать землю и выращивать овощи вместо того, чтобы добывать их тут и там. Я даже преуспел в скручивании или прядении дикого хлопка и ткачестве его вручную и потратил много часов, пытаясь изобрести и сконструировать какой-нибудь ткацкий станок, но это, однако, оказалось выше моих сил. Я добился гораздо большего успеха в изготовлении корзин, и как только люди-обезьяны усвоили принцип, они стали искусными изготовителями корзин. За корзинами последовала керамика, и каждый член племени был хорошо обеспечен глиняной посудой, корзиной и высококачественными и хорошо сделанными каменными инструментами, орудиями труда и оружием. Действительно, практически во всех древнейших искусствах и отраслях производства люди-обезьяны теперь были полностью равны обычным первобытным индейцам страны и быстро развивали свою собственную культуру, потому что все, что мне нужно было сделать, это подтолкнуть их к чему-либо, и они быстро прогрессировали, развивая и внедряя множество идей и инноваций.

Я рассказал все это так, как будто на это потребовалось мало времени, и я признаюсь, что время пролетело гораздо быстрее, чем я мог себе представить. Я был очень удивлен, когда пересчитал свои временные ряды до дня, когда мое каноэ было завершено, обнаружив, что я был с людьми-обезьянами больше года и что второй сезон дождей быстро приближался. Если я хочу сбежать через реку, я должен действовать быстро, потому что с первыми проливными дождями туннель станет непроходимым на месяцы. К счастью, мне нужно было совсем немного подготовиться. С тех пор как я решил предпринять попытку перехода, я собирал запасы провизии в виде сушеного мяса, клубней, кореньев и овощей, и теперь их у меня было достаточно, чтобы продержаться несколько недель. Мой гамак, связка сухих веток и листьев, кремень и трут, мачете, лук со стрелами и несколько факелов завершили мое снаряжение. Я был готов отправиться в путь в любой момент, но я был полон решимости получить больше золота из моей богатой россыпи, потому что, рассуждал я, если я доберусь до цивилизации, это будет очень кстати, если я потерплю неудачу, мне не будет хуже с золотом, чем без него. И именно эта решимость едва не стоила мне жизни.

Когда дело дошло до ухода, я почувствовал немалую грусть и депрессию, потому что, хотя я никогда бы не поверил, что это возможно, я привязался к людям-обезьянам и чувствовал, что они мои старые друзья и мои люди. Мне было особенно жаль покидать Мумбу, и какое-то время я даже подумывал о том, чтобы взять его с собой. Но я понял, что даже если мне удастся убедить его сесть в мое каноэ и попытаться пройти по туннелю, в чем я очень сомневался, он, вероятно, зачахнет и умрет от одиночества и тоски по дому, вдали от своего народа и среди незнакомцев.

И я почувствовал странное возбуждение и нервозность по мере приближения часа моего тайного отъезда. Я мало спал прошлой ночью и встал до рассвета, и задолго до восхода солнца я уложил свои вещи в свое каноэ из шкур или коры и поплыл вниз по реке к мели, где я обнаружил золото.

К тому времени, как я добрался до места, уже почти рассвело, и, вытянув мою лодку на отмель, я принялся за работу со своим мачете и деревянной мотыгой, которую я сделал. Место оказалось гораздо богаче, чем я себе представлял, и почти в каждой горсти гравия и песка, которые я вымыл и просеял в плетеном лотке и "разложил" в глиняном тазу, я находил самородки. Без сомнения, более мелких хлопьев и пыли было еще больше, но я не мог тратить время на их просев и довольствовался более крупными кусками и кусочками металла. Я так увлекся своими трудами, что не замечал, как шло время, пока мое внимание не привлек громкий раскат далекого грома. Я был несколько поражен, так как, по моим расчетам, первых сильных дождей не предвиделось в течение нескольких дней, а гром был самым необычным явлением, если он не был аккомпанементом к этим первым проливным ливням. Я заметил, что рассвет быстро приближался, небо на востоке уже посветлело, и я увидел, что небо затянуто тучами и что гряда тяжелых черных облаков низко нависла над вершиной утеса на противоположном конце долины. Все это я заметил и остановился, чтобы набрать последнюю корзину гравия, думая про себя, что еще несколькими самородками я был бы доволен, потому что жадность цивилизованного человека при виде золота непреодолима. Затем еще один ужасный раскат грома эхом прокатился по долине, отражаясь от скалы к скале. Пораженный, понимая, что я должен поторопиться, если хочу уйти до того, как разразится шторм, я оттолкнул свое каноэ от мели, схватил весло и направился вниз по течению. От отмели до туннеля было целых две мили по реке, и, прежде чем я преодолел половину расстояния, уже совсем рассвело. Я также заметил, что двигаюсь очень быстро, в то время как облака теперь распространились, закрыв половину неба, и часто раздавались раскаты грома и яркие вспышки молний. И все же я не осознавал всей опасности, не думал, что похожий на взрыв облаков потоп будет продолжаться много часов, возможно, несколько дней.

Только когда я приблизился к зияющей черной дыре, я понял, что у меня в тылу, должно быть, с тропической силой льют дожди, что на высокогорье за стенами долины бушует шторм, и что озеро, питавшее реку, было затоплено и сливало излишки воды в долину.

Но когда я увидел перед собой вход в туннель, я понял это и запаниковал. Но слишком поздно. Я лихорадочно работал веслом и пытался направить свое судно к берегу, но все мои усилия были тщетны. Река несла меня вперед, прямо к дыре в скале, и ее течение удерживало мое хрупкое каноэ в центре канала, несмотря на все мои усилия повернуть его в сторону. Мое сердце, казалось, остановилось, я почувствовал тошноту и слабость от ужаса, когда увидел, что вода уже заполнила туннель на расстоянии ярда от сводчатой крыши. Я был уверен, что верная смерть стояла передо мной. Задолго до того, как я смог пересечь проход, вода поднималась, пока не заполнила подземный канал, и напрасно я проклинал себя и свою безумную алчность, которая задержала меня.

Все это произошло за долю секунды. В следующее мгновение черная арка появилась над танцующим носом моего каноэ. Едва осознавая свои действия, я бросился плашмя на дно каноэ, вплыл в туннель и был окутан абсолютной тьмой.

"Трясясь и дрожа, ожидая в любой момент почувствовать, как вода переливается через борт моего каноэ, услышать, как его борта скрежещут о каменную крышу, когда вода поднималась, я лежал не шевелясь. Казалось, прошли века. Не было ни проблеска света, только рев несущейся воды, заполняющей ужасный подземный туннель. Постепенно, по мере того как проходили минуты, а каноэ все еще мчалось вперед невредимым, я успокоился. Возможно, проход внутри был выше, чем у входа. Был шанс, что я все же смогу выкарабкаться, вынесенный на первых волнах наводнения, и я осторожно поднял весло, ожидая почувствовать, как оно ударится о крышу над головой. Но оно не встретило сопротивления, и, воодушевленный новой надеждой, я сумел зажечь факел и поднял его над головой. Едва различимые в сиянии, я мог видеть стены туннеля, искрящиеся и переливающиеся, когда свет отражался от кристаллической породы, а в десяти футах над моей головой я увидел потрескавшийся от воды свод со свисающими сталактитами. Я вздохнул легче. В настоящее время мне не угрожала реальная опасность, и мне казалось, что течение теперь не такое быстрое.

Но мое каноэ бешено крутилось, раскачиваясь и подвергаясь неминуемой опасности опрокинуться или врезаться в стену или какую-нибудь подводную скалу. Закрепив факел на носу, я схватил весло и направил каноэ по центру потока. Я плыл вперед, все дальше и дальше. Река часто делала крутые повороты, и если бы судно было предоставлено самому себе, оно наверняка потерпело бы крушение. Часто туннель становился очень узким, но всегда между моей головой и крышей оставалось достаточно места, и постепенно ко мне возвращалась уверенность в хороший исход путешествия. Затем, внезапно, на крутом повороте, мой самый большой страх оправдался. Крыша резко опустилась, и передо мной пенящийся поток, казалось, полностью заполнил канал. Прежде чем я успел вскрикнуть, пылающий факел ударился о низко нависшую скалу и был сброшен за борт, и я едва успел пригнуться и броситься ничком в свое каноэ. Я знал, что это был конец. Я бы утонул, как крыса в мышеловке, и глубоко, горько сожалел, что вообще покинул долину людей-обезьян.

Снова и снова я чувствовал, как планшир моего каноэ ударяется о крышу над головой. Каждый раз, когда он натыкался на скалу и на мгновение колебался в своем стремительном движении, мое сердце почти останавливалось, и я чувствовал, что все кончено. Часто, когда судно медленно продвигалось вперед, вода переливалась через борта, и я лежал там, парализованный страхом и наполовину погруженный в ледяную воду, беспомощный, неспособный подняться, ожидающий смерти. Это была неописуемая пытка, невыразимая мука, а затем, как только я почувствовал, что каноэ замедляется, поскольку трение о свод пещеры было слишком сильным и сила течения едва его преодолевало, темнота внезапно исчезла, и туннель наполнился светом. В следующее мгновение каноэ рванулось вперед, и я ошеломленными глазами смотрел вверх, на огромный участок чистого голубого неба. Я был спасен, спасен в последнее мгновение, потому что, когда я сел, моргая и дрожа, и оглянулся, я увидел, как последние несколько дюймов устья туннеля исчезают в массе бурлящей воды.

С могучим вздохом благодарности и облегчения я огляделся. Я плыл по поверхности широкого ручья, в который впадала река из долины. Со всех сторон простирались темные массы густых лесов, густых, зеленых и прохладных, и я громко кричал и плакал при виде такого количества зелени, увитых виноградом деревьев, на которых никогда не было видно красных листьев.

В течение нескольких часов я греб и дрейфовал вниз по течению, направляясь не знаю куда, но довольный тем, что я спасся, что где-то впереди лежит побережье и цивилизация, и что передо мной, при удаче и разумной осторожности, жизнь и свобода среди моих собратьев. Я так стремился как можно дальше уйти от долины, которую я покинул, что даже не остановился, чтобы поесть на берегу, а жевал сушеное мясо и фрукты до самого полудня.

Затем, усталый от своих усилий и волнения, я вытащил каноэ на берег в маленькой бухте, защищенной лианами и кустарником, и, закрепив ее, вошел в лес. В дюжине ярдов от берега я обратил в бегство небольшое стадо пекари и удачным выстрелом свалил одного из зверей своей стрелой. Вскоре разгорелся огонь, и я хорошо поужинал жареной свининой и жареным бататом. Затем, отдохнувший и сонный, я бросился в свой гамак и мгновенно потерял сознание.

Было темно, когда я снова проснулся, и, чувствуя жажду, я подошел к реке, чтобы напиться. Когда я добрался до берега и наклонился, чтобы достать из каноэ тыкву, мои глаза заметили слабое свечение далеко вниз по течению. Какое-то мгновение я озадаченно смотрел на него. Затем мой несколько одурманенный сном разум прояснился, и я понял, что это был свет от костра. Кто-то был рядом, какие-то человеческие существа разбили лагерь в миле от того места, где я стоял. Были ли они друзьями или врагами, индейцами или белыми людьми? Я понятия не имел, где нахожусь, насколько далеко от цивилизации, был то индейский край или район, часто посещаемый собирателями каучука или другими туземцами. Те, чей костер отбрасывал красноватый отблеск на реку, могли быть белыми, черными или красными, и если последнее, они могли быть либо дружелюбными, либо враждебными. Как бы мне ни хотелось встретиться с обычным человеком, я знал, что должен быть осторожен. Я не должен вслепую бежать в лагерь дикарей, которые убьют меня на месте и, возможно, потом полакомятся моим телом. Но я был опытным бушменом, я был уверен, что смогу подойти к костру незамечено и неслышно, и если бы отдыхающие были цивилизованными или почти цивилизованными, я бы высадился; если бы они оказались враждебными индейцами, я мог бы уплыть вниз по течению, убираясь с их пути. Соответственно, я бесшумно отстегнул свое каноэ, так же бесшумно шагнул в него, схватил весло и так же бесшумно, как одна из теней на берегу, поплыл к огню.

Держась ближе к противоположному берегу и в густой тени джунглей, я быстро приближался к свету, пока не осмелился идти дальше. Затем, подведя свое каноэ вплотную к берегу, я ступил на берег. Прячась за каждым стволом дерева и зарослями бамбука, я прокладывал себе путь, пока не оказался напротив костра. Когда я приблизился к нему, я ахнул и остановился как вкопанный, почти не веря своим глазам. В небольшом углублении в лесу пылал большой костер, а вокруг него собрались четверо обнаженных раскрашенных индейцев, вооруженных мощными луками и длинными стрелами. Но не эти дикари привлекли мое внимание, а пятая фигура. К небольшому дереву возле костра была привязана женщина, девушка, чье скудно одетое тело и лицо, отчетливо видимые в свете костра, были безошибочно белыми!

Кто она была? Что она здесь делала, пленница этих свирепых индейцев? Даже на расстоянии я мог видеть, что она была очень красива и что на ее лице не было никаких признаков страха, ничего, кроме смиренного, безнадежного выражения, когда она наблюдала за индейцами у костра. То, что они были враждебными, было очевидно, и вполне вероятно, что они также были каннибалами. Мое сердце сжалось, когда я понял, что их прекрасная пленница скоро может стать пищей для каннибальского пиршества. Моя кровь закипела, пока я беспомощно смотрел на связанную белую девушку и ее раскрашенных похитителей. Но что я мог сделать, чтобы помочь ей? Я был бессилен против четырех вооруженных дикарей. С оружием, даже с револьвером, я мог бы быть достаточно безрассудным, чтобы напасть на них, рассчитывая на внезапность и ужас огнестрельного оружия, чтобы выиграть бой. Но будучи безоружным, если не считать плохого лука и стрел, какие у меня были шансы? И вдруг, когда я подумал об огнестрельном оружии, на меня снизошло вдохновение. В моем сознании вспыхнуло воспоминание о переполохе, вызванном моими взрывающимися патронами среди людей-обезьян. У меня все еще был один патрон, который король проглядел, когда грабил меня. Если бы я только мог подойти достаточно близко к костру, чтобы бросить патрон в пламя, я мог бы напугать индейцев и обратить их в бегство, а в суматохе спасти девушку. Конечно, это была дикий, безумный план, у которого были все шансы на провал. Даже если благодаря хитрости и удаче мне удалось приблизиться к огню, все шансы были против меня. Я могу не успеть бросить патрон в огонь, он может не взорваться, индейцы могут не испугаться, или они могут оправиться от испуга прежде, чем я смогу освободить пленницу, или, даже если они убегут, а я заберу девушку, они могут и, вероятно, будут преследовать нас на каноэ. Но были ли у них каноэ? Я не заметил ни одного, и я вглядывался в каждую тень и обыскивал каждое укрытие вдоль берега, не видя никакого судна. Нет, я был убежден, что мне нечего бояться на этот счет, и каким бы большим ни был риск, я решил пойти на него.

Гораздо лучше расстаться с жизнью в попытке спасти девушку, чем оставить ее в таком печальном положении, и всю оставшуюся жизнь меня будут преследовать воспоминания о ней. Мои планы быстро оформились. Вернувшись по своим следам, я оттолкнул свое каноэ от берега, бесшумно повел его вверх по течению за пределы досягаемости света костра, быстро переплыл на противоположный берег и позволил каноэ плыть вниз по течению. Прямо над костром в воду выступал небольшой участок суши, и здесь я пришвартовал свое суденышко, прикрепив его к веслу, воткнутому в мягкий ил, которое можно было мгновенно вытащить. Теперь я был так близко, что мог слышать голоса индейцев, и хотя они говорили таким низким гортанным голосом, что я не мог их понять, я узнал в их речи диалект мьянко – самых свирепых, самых неумолимых каннибалов южноамериканских джунглей. Но открытие, хотя и подтвердило мои опасения за судьбу девушки, ободрило меня. Мьянко были примитивными, отчужденными, враждебными и никогда не вступали в контакт с цивилизованным человеком. Следовательно, шансы на то, что взрывающийся патрон напугает их, были выше. Но для того, чтобы воспользоваться им, я должен был добраться до огня, а сделать это незаметно и неслышно казалось невозможным. Однако, находясь за рекой, я обратил внимание на каждую деталь окрестностей, и моя долгая тренировка в буше сослужила мне хорошую службу. С одной стороны костра, почти нависая над ним своими ветвями, росло большое дерево мора, его приземистый ствол, широкие раскидистые корни и спутанные лианы позволяли легко взобраться наверх. Если бы мне удалось укрыться в ветвях и пробраться наружу по ветке, я бы почти уронил патрон в пламя внизу. Но я знал, что взобраться на это дерево без шума и не привлекая внимания индейцев было невозможно.

Но у меня был план, о котором я молился и надеялся, что он может мне пригодиться. Схватив два батата, я заполз под укрытие дерева мора и, глубоко вздохнув и собрав все свои силы, швырнул один батат в черные тени джунглей за костром. В тот же миг, как клубень врезался в кусты, дикари вскочили на ноги, мгновение прислушивались, а затем, схватив оружие наизготовку, трое из них бросились на звук. Даже девушка повернулась и уставилась на это место, в то время как четвертый дикарь остался у костра в напряженном ожидании. В следующее мгновение второй батат пробился сквозь листву и с плеском упал в воду ниже по течению. С резким криком четвертый индеец бросился прочь, в то время как остальные трое закричали и поспешили в том же направлении. Едва второй батат покинул мою руку, как я, задыхаясь, вскарабкался по стволу дерева. Я быстро добрался до самых нижних ветвей и, не обращая внимания на кусочки падающей коры и шелест веток и листьев, пополз по ветке, пока не лег, спрятавшись и тяжело дыша, в десяти футах от огня. У меня было мало времени. Индейцы уже возвращались, бормоча, озадаченные, задаваясь вопросом, что вызвало шум, и, очевидно, нервничали. Они были суеверны и, без сомнения, постоянно боялись нападения врагов, а таинственное падение моего батата натянуло им нервы. Сцена была подготовлена, самая опасная часть моего предприятия была благополучно завершена, и я почувствовал, что удача и благосклонное Провидение были со мной. Дождавшись, пока индейцы соберутся вокруг костра, я бесшумно достал из кармана патрон, раскрыл нож, зажал его в зубах и с сильно бьющимся сердцем, затаив дыхание и вознося молитву Богу, бросил гильзу в самый центр пламени. При звуке его удара и небольшом снопе искр, которые взлетели вверх, дикари вздрогнули и уставились на пламя. Но они, очевидно, подумали, что это просто упавшее или треснувшее полено, и не предприняли никаких попыток разобраться. В следующее мгновение головни полетели во все стороны, казалось, перед изумленными глазами мьянко извергся вулкан, и рев взрывающегося пороха эхом разнесся по огромному безмолвному лесу. С дикими криками ужаса, их и без того напряженные нервы не выдержали и, совершенно перепуганные до полусмерти, четверо индейцев с криками бросились бежать в джунгли. Едва стихло эхо взрыва, и прежде чем рассеялся густой дым, практически до того, как дикари бросились прочь, я спрыгнул со своего насеста на землю, перепрыгнул через костер, разрезал веревки девушки своим ножом и, подняв ее на руки, бросился с ее к моему каноэ. Хотя она, должно быть, была напугана, несмотря на то, что я, должно быть, казался ей еще одним дикарем со своими длинными волосами, нечесаной бородой и залатанной, рваной одеждой, она не кричала, не сопротивлялась, и так было до тех пор, пока я не уложил ее в свое каноэ и не оттолкнул его от берега, я понял, что она была без сознания.

Я не мог терять времени. Индейцы уже приходили в себя. Я слышал, как их крики приближались, и мне пришлось пройти через свет от остатков разбросанного костра и на виду, если они вернулись на место происшествия.

Я отчаянно налегал на весло, держась как можно дальше от противоположного берега, и, подгоняемый течением, пронесся мимо опасного места. Когда мое каноэ исчезло в темноте, сзади донесся дикий вопль, и длинная стрела с отравленным наконечником просвистела в воздухе и шлепнулась в воду в ярде от нас. Но следующая стрела упала далеко за кормой, крики стали тише, и вскоре, почувствовав, что опасность миновала, я прекратил свои безумные усилия и, тяжело дыша, позволил каноэ тихо скользить вниз по реке.

Теперь девушка зашевелилась, и вскоре она села и огляделась. Увидев меня на корме каноэ, она некоторое время пристально смотрела на меня, а затем заговорила на странном диалекте. Я ожидал услышать, как она произносит слова по-испански. Я бы не был чрезмерно удивлен, если бы она говорила по-французски или по-английски, но для меня было неожиданностью услышать, что она использует язык, который, очевидно, был индейским. Но, несомненно, она приняла меня за индейца. Я говорил с ней по-английски и по-испански и даже произнес несколько слов на французском, но, очевидно, они были так же непонятны для нее, как и ее язык для меня. Затем я попробовал португальский и несколько голландских слов, которые знал, но безрезультатно. Она снова заговорила, и на этот раз я понял, потому что она говорила на диалекте тукумари, который я знал.

– Кто ты, бородатый? – спросила она. – и почему ты забрал меня у мьянко? И с помощью какой магии огонь поднялся в воздух и наделал много шума, чтобы напугать Мьянко. Ты сделал меня своим пленником, чтобы съесть меня самому?

Я успокоил ее, сказал ей, что я друг, что я не индеец, а принадлежу к ее собственной расе, что я забираю ее, чтобы вернуть ее к ее народу, и что я вызвал взрыв, который отпугнул мьянко. Она слушала и казалась недоверчивой. Очевидно, она либо не до конца поняла мой Тукамари, либо не смогла уловить смысл того, что я сказал.

– Мой народ, – сказала она, когда я замолчал, – это паторади и ты, Бородатый, ты не один из них, и все же ты говоришь, что принадлежишь к моей расе и ведешь меня к моему народу.

Я был поражен. Эта милая светлокожая девушка спокойно и очень искренне сообщила мне, что она индианка, паторади, племя, о котором я никогда не слышал. Был ли это сон или я сошел с ума? Затем я подумал о множестве историй, которые я слышал о так называемых "белых индейцах", историях, которые я всегда считал чистым вымыслом, основанным, возможно, на достаточно распространенных индейцах-альбиносах. Возможно ли, что там все-таки были белые индейцы и что эта девушка была членом такого племени?

– Все ли паторадис белокожие, как ты? – спросил я ее.

– Нет, Бородатый, – ответила она, – не такие, как я, но цвета твоей кожи, Бородатый.

Это покончило с теорией Белого индейца, потому что я хорошо знал, что я должен быть цвета красного дерева и полностью таким же темным, как многие индейцы. Должно быть, тогда, она была альбиносом. Но каждый индеец-альбинос, которого я когда-либо видел, был отталкивающим уродом с бесцветными глазами и прыщавым лицом, а эта девушка была прекрасна. Ее волосы были блестящими и золотисто-каштановыми, глаза большими и по-настоящему голубыми, а кожа, хотя и слегка оливковая, имела розовый оттенок и совсем не была альбиносной. Тем не менее я решил, что она, должно быть, урод, потому что она не могла быть белой – я был уверен, что ни один белый человек никогда не был рядом с Паторадис, и она говорила только на индейских диалектах. Я расспросил ее дальше.

– Кто твой отец? – спросил я. – А как ты говоришь на тукумари, если ты из племени паторадис? И как получилось, что ты оказался в плену у диких мьянкос?

– Мой отец, Бородатый, был Накади, вождь паторадис, а я Мерима, его дочь, – гордо ответила она. – Мы много торгуем с тукумари, которые наши друзья, и поэтому их язык нам известен. Мьянко всегда были нашими врагами, и они разрушили мою деревню, убили моего отца и взяли много пленных. Все были съедены, кроме меня, которую спасли, чтобы отвести к вождю Мьянко на съедение, ибо те, в ком течет кровь вождя, могут быть съедены только вождями. У меня не осталось людей, Бородатый, и ты не можешь отвести меня к моему народу, как ты говоришь. Но если ты друг, как говорит твой язык, и у тебя нет желания съесть меня, тогда я благодарю тебя за твою храбрость в спасении меня от Мьянко. Но ты владеешь великой магией, и я твоя раба.

Свернувшись калачиком в каноэ, она жестом завершила свой рассказ и заснула так спокойно и мирно, как будто несколько мгновений назад она не была предназначена для пиршества каннибалов или бездомной сиротой в шкуре незнакомого существа в сердце джунглей.

Пока я плыл час за часом и смотрел на девушку, лежащую передо мной без сознания, великая тоска наполнила мое сердце, и слезы навернулись на глаза, когда я вспомнил давние годы, те времена, когда моя дочь была потеряна для меня. Теперь Судьба привела эту безотцовщину ко мне. Я решил, что, если мы когда-нибудь доберемся до цивилизации, я удочерю ее как свою дочь, чтобы она заняла место моего давно умершего ребенка.

Что, если бы она была индианкой, частично альбиносом, как я и предполагал? Она была такой же белокурой, как многие белые женщины, она была красива, ее глаза, каждое выражение лица и поступок свидетельствовали о высоком интеллекте. Обучение и образование позволили бы ей занять свое место и сделать мне честь. И если бы мы спаслись, она была бы богата, потому что разве у меня не было состояния в изумрудах и золоте? Утешенный такими мыслями, безмолвно благодаря Бога, который направил меня, я плыл дальше, пока хриплые крики попугаев и туканов и крики бесчисленных птиц не предупредили меня, что приближается рассвет, и бархатное черное небо стало синим, и звезды погасли, и тенистый лес стал чистым и свежим в свете восхода солнца.

Мерима проснулась, когда первые лучи солнца пробились через реку и рассеяли ночной туман. На мгновение она выглядела озадаченной, но затем ее лицо прояснилось, она улыбнулась и произнесла утреннее приветствие тукумари:

– Мануйда (пусть этот день принесет счастье), о, Бородатый.

– И тебе того же, Мануэйда, – ответил я.

Вытащив каноэ на берег, я вскоре развел костер, и выражение удивления и восторга Меримы, когда я высек огонь с помощью кремня и стали, было таким же большим, как и у людей-обезьян, когда они впервые стали свидетелями кажущегося чуда.

Но она не хотела, чтобы я готовил еду. Это была ее работа, настаивала она, работа женщины, а не великого вождя, и, добавила она, я действительно был могущественным вождем, потому что разве я не один спас ее от Мьянко? Разве я не вызвал гром с неба, чтобы уничтожить и напугать их? И разве у меня не было короны вождя из пурпурных перьев?

Она была веселой и беззаботной, как ребенок, и я удивлялся, что она смогла так быстро оправиться от недавнего тяжелого опыта и тяжелой утраты. Но индейцы, как вы, несомненно, знаете, относятся к своим горестям и неприятностям легкомысленно и не делают свою жизнь несчастной, думая о прошлом, как это делают белые люди; и у них тоже очень разумная привычка. Пока она возилась у костра, я достал самый большой кусок ткани из коры, который у меня был, и, хорошенько выстирав его, повесил сушиться на солнце, так как собирался попросить Мериму использовать его для какой-нибудь одежды. Как ни странно, хотя я давно привык видеть индийских женщин обнаженными или почти обнаженными, все же вид Меримы, лишь очень небольшая часть ее прекрасного тела и светлой кожи, прикрытая скудной, похожей на юбку полоской ткани из коры, обеспокоил меня и показался мне нескромным.

Она была очень удивлена, когда я вручил ей кусок ткани и объяснил свои пожелания, но она была готова повиноваться мне во всем и накинула его на плечи с удивительной женской ловкостью. В тот день, когда мы плыли вниз по реке, Мерима много рассказывала мне о своем племени, о своей жизни, о привычках и обычаях петорадиев. Чем больше она рассказывала мне, тем больше я удивлялся тому, что никогда раньше не слышал об этом племени. Но, в конце концов, это было не так уж удивительно, потому что, хотя я был знаком с большей частью страны и многими ее индейскими жителями, я все же знал, что на отдаленных просторах неизведанных джунглей обитают бесчисленные племена, о существовании которых не знали даже другие аборигены. И я понял, что я нахожусь в очень отдаленной части страны. Деревня Метакис, где я впервые перебрался через Ваупону, находилась далеко от побережья и поселений, оттуда я прошел бесчисленные мили дальше вглубь страны, в долину людей-обезьян, и, насколько я знал, сейчас я был еще больше в глубине страны, чем когда я был в долине. Я пытался узнать у Меримы, где обитают Паторадис, но ее знания были очень смутными, и она не имела ни малейшего представления о направлении, в котором ее унесли дикие похитители. Все, что она знала, это то, что ее дом находился в пределах видимости больших заснеженных гор и рядом с рекой, но из того, что она рассказала мне о людях, их привычках и еде, я понял, что они, должно быть, жили на сравнительно большой высоте на одном из больших внутренних плато. Ей, конечно, было очень любопытно узнать обо мне и моем народе, но она была совершенно неспособна понять идею какой-либо другой расы людей, кроме индейцев, или какой-либо другой земли, кроме той, к которой она привыкла.

Когда мы остановились в полдень на обед, мне удалось убить кюрасоу, или дикую индейку, и пока Мерима готовил это блюдо, я поискал вокруг и вскоре нашел большое виргинское дерево Седа. Из этого я получил большой лист внутренней коры, похожей на ткань, и, связав его концы прочной веревкой, сделанной из скрученных полос той же коры, я соорудил грубый и готовый, но вполне удобный и удобный гамак, поскольку я не собирался оставлять девочку спать в каноэ или на земле, подвергаясь нападениям муравьев и других насекомых-вредителей, а она наотрез отказалась позволить мне уступить ей свой гамак. Мерима весело рассмеялась над моим импровизированным гамаком, и после нашей трапезы она прошлась вокруг и собрала большой пучок шелковицы, которая в изобилии росла у воды. Весь день она усердно работала, измельчая траву и скручивая волокна в шнур, и к вечеру у нее было несколько мотков прочной, мягкой бечевки, из которых, как она сообщила мне, она планировала сплести настоящий гамак. Но хороший гамак нельзя сделать за один день, и прошло больше недели, прежде чем она, наконец, повесила свой новый гамак между деревьями. Она была очень самостоятельным существом и обладала гораздо большими знаниями о лесных ресурсах и местных ремеслах, чем я, и я часто задавался вопросом, как бы жила любая белая девушка, если бы ее оставили на произвол судьбы в джунглях, где Мерима могла бы жить вполне комфортно, если бы оказалась одна.

Кроме того, постоянно, пока мы дрейфовали на каноэ от рассвета до темноты, я строил планы на ее будущее. Если не будет несчастных случаев или отдаленной возможности столкнуться с враждебно настроенными индейцами, мы в конце концов доберемся до поселений, и на первом же форпосте цивилизации я приму меры, чтобы законно усыновить Мериму как свою дочь. Я понял, что этому могут помешать, если смуглые чиновники увидят ее и бросят на нее алчные взгляды, потому что, в конце концов, она была индианкой, а в сознании туземцев все индейцы – прекрасная добыча. Но были шансы, что первым местом, куда мы доберемся, будет какая-нибудь крошечная деревушка с оборванным босоногим коррехидором6 или алькальдом7, который будет готов сделать все, что угодно, в рамках закона или вне закона, в обмен на один из моих самородков или маленький изумруд. Даже если мы приедем в большой город и у меня будут трудности с юридическими вопросами, у меня было достаточно богатства, чтобы купить любого латиноамериканского чиновника, который когда-либо жил. Более того, там, где было поселение, была бы также церковь и падре, и моим первым шагом было бы крестить Мериму и назначить священника в качестве ее крестного отца, после чего ее статус в общине полностью изменился бы. Мериме, однако, была, конечно, законченной язычницей, и для того, чтобы осуществить мои планы, она должна была обладать некоторыми знаниями о христианской религии и желанием присоединиться к Церкви. Имея это в виду, я решил посвятить свое время ее обучению. Я рассказал ей о своей религии и попытался научить ее английскому языку. Но это было легче сказать, чем сделать. Хотя я мог бы легко говорить и понимать диалект тукумари, все же индийские языки весьма ограничены, и хотя они очень сложны и богаты, все же у них нет эквивалентов для многих наших самых распространенных слов и нет средств выражения многих наших цивилизованных идей и мыслей. Мерима внимательно слушала, деловито работая над запасом кружевной коры, которую она ловко превращала в платье, похожее на обертку, как только она поняла, что я хочу, чтобы она была одета, она захотела мне угодить. Я видел, что она восприняла мои слова как какую-то сказку или легенду. Я изо всех сил старался объяснить ей свои убеждения и произвести на нее впечатление. Она была очень умной молодой женщиной и быстро угадывала, что я имею в виду, и находила слова там, где я терпел неудачу, и вскоре она начала понимать, проявлять настоящий интерес и задавать вопросы. Я должен признаться, что многие из ее вопросов поставили бы в тупик гораздо более продвинутого богослова, чем я, и многие из ее вопросов заставили меня задуматься о том, что никогда раньше не приходило мне в голову. Почему, спросила она, христианский бог превосходит богов паторадиса? Всю свою жизнь ей давали здоровье, пищу, кров, друзей и все, чего она желала. Мог ли мой Бог дать ей что-нибудь еще? Но, как я указал, индейские боги подвели их, когда на них напали мьянко.

– А разве Бог Бородатого никогда не подводит Свой народ? – спросила она. – Неужели у народа моего Бородатого никогда не бывает войн, и их никогда не убивают?

Я покраснел и заколебался, но был вынужден признаться, что христианский бог, по-видимому, позволял Своим почитателям сталкиваться с бедствиями так же часто, как и боги индейцев. Мерима, тем не менее, была вполне готова принять христианство, не потому, что она верила в это или была обращена моими словами, а потому, что чувствовала, что это было мое желание, и поскольку это была моя религия, она должна сделать ее своей. Однако, хотя такой новообращенный может быть не всем, чего может желать строгий церковник, моя цель будет достигнута. Я знал, что она могла понять любые обычные вопросы, которые мог задать ей священник, и у нее было довольно хорошее представление о фундаментальных основах христианства. Позже ее можно будет должным образом проинструктировать. Из всего этого можно было бы предположить, что я глубоко религиозный человек, но это не так. Я не принадлежу ни к какой конкретной секте или церкви, и я твердо верю, что каждый мужчина и женщина имеют право поклоняться любому божеству или божествам, которые он или она предпочитает. Я жил среди многих рас со многими верованиями, и мне кажется, что одна религия ничем не хуже другой, при условии, что человек имеет истинную веру и живет в соответствии с учением этой религии. На самом деле у меня никогда не было никакого терпения с теми введенными в заблуждение индивидуумами или сектами, которые вечно пытаются навязать свои личные убеждения и религии тем, кто с ними не согласен. Что касается меня лично, Мерима могла навсегда остаться язычницей, или, скорее, я бы сказал, она могла навсегда придерживаться верований своего племени. Но я знал, что в католической стране, где Церковь обладает огромной властью и влиянием, было бы выгодно и ей, и мне, чтобы она была христианкой – по крайней мере, внешне. На самом деле я совсем не был уверен, что могу законно усыновить ее, пока она не крестилась.

Как ни трудно было заставить ее понять мои понятия христианства, мне было еще труднее научить ее своему языку. Она очень хотела учиться и проявляла гораздо больший интерес к моим усилиям научить ее английскому языку, чем к моим попыткам обратить ее в свою веру. Но ее язык, губы и голосовые связки, привыкшие издавать только гортанные, своеобразные звуки ее родного диалекта, были плохо приспособлены для произнесения английских слов. Часто ее попытки повторить слово за мной были очень забавными, и мы оба от души смеялись, когда она поджимала губы, морщила лицо и медленно и старательно пыталась произнести какое-то слово, но терпела полную неудачу. Но она была настойчивой малышкой и с энтузиазмом стремилась к успеху, и постепенно, по прошествии нескольких дней, она научилась произносить слова. И, к моему изумлению, когда она овладела звуками, она произнесла слова без малейшего акцента. Она была очень разборчива в этом отношении и не произносила ни слова, которое не могла бы произнести идеально. Это делало ее прогресс довольно медленным, и я предвидел, что пройдет много времени, прежде чем она сможет легко выражать свои мысли или даже полностью понимать английский, поскольку ее чувство звука было настолько развито, малейший оттенок акцента или произношение индийского слова меняет его значение, что небрежно сказанное слово или неправильно произнесенное было совершенно непонятно для нее.

Но если мои попытки обучать Мериму в чем-то мало что дали, все же они помогли скоротать время, и дни пролетели быстро. Сначала я забыл вести свой веревочный календарь, но вскоре исправил это, и на третий день после того, как нашел Мериму, я снова возобновила ежедневное завязывание узлов. Поэтому я знал, что на восемнадцатый день после выхода из туннеля мы наткнулись на первые пороги. Конечно, мы несколько раз проходили через быструю, неспокойную воду, но ничего опасного или трудного не происходило, и каноэ вело себя чудесно. Но теперь впереди тянулась длинная череда пенящихся, заполненных камнями порогов. В одиночку я бы, не колеблясь, смело проплыл через них, но с дополнительным весом и ответственностью за Мериме я очень боялся пытаться сделать это в моем хрупком суденышке. Пришвартовав каноэ у начала порогов, я сошел на берег и вместе с Меримой пошел вниз по течению, изучая стремительную воду, находя камни и размышляя о своих шансах благополучно пройти испытание. Они были не так уж сложны, как пороги в буше, и, к счастью, не было настоящих водопадов. Однако, если бы участок порогов был бы короче, я бы с трудом, но тащил каноэ по берегу, а не рисковал. Но тащить судно более мили через лес было невыполнимой задачей, и Мерима посмеялась над моей нерешительностью, заявив, что опасности нет и что много раз она преодолевала пороги и похуже в одиночку.

Более того, я знал, что она умела плавать, как выдра, потому что регулярно купалась по утрам и чувствовала себя в воде как дома, как и на суше. Поэтому, испытывая некоторые опасения, я все же оттолкнул каноэ от берега в стремительное течение.

Мерима схватил дополнительное весло, которое я ей дал, и, стоя на носу, управлялась с веслом и направляла качающееся, мчащееся судно от зазубренных черных скал со всем непревзойденным мастерством индийского лодочника. Пока она стояла там, ее длинные волосы развевались, покачиваясь и колыхаясь в идеальном ритме в такт диким вращательным движениям хрупкого каноэ, работая веслом сначала с одной стороны, а затем с другой, выкрикивая мне направление или предупреждение, и с ее раскрасневшимся от волнения лицом, я смотрел на нее в восхищении и с мыслью о том, каким она была замечательным образцом совершенной женственности.

Без ее помощи я сомневаюсь, что прошел бы через пороги безопасно. Как бы то ни было, мы ни разу не задели скалу, ни разу не черпнули даже пинту воды и почти в мгновение ока вылетели из последнего порога в спокойную реку за ним.

В течение этого дня и на следующий мы пересекали порог за порогом, и поэтому я знал, что до сих пор мы, должно быть, путешествовали по довольно ровному плато в глубине страны, а теперь спускались по склону к низинам и морю. Это обнадеживало, но я понимал, что впереди у нас еще много миль и много дней пути. Впереди могли быть еще худшие пороги и понижения, но с каждым часом, который мы ускоряли, мы приближались все ближе и ближе к убежищам цивилизованных людей. Кроме того, далеко вверх по этой реке могут быть поселения или даже большие города. Часто мы также проходили мимо устьев других рек, некоторые просто ручьи, другие реки большого размера, что заставляло меня чувствовать уверенность, что русло, по которому мы следовали, было главной рекой или притоком какой-то большой реки. До сих пор мы не встретили индейцев, и это также убедило меня, что мы находимся на большой реке, потому что индейцы редко селятся на таких больших реках, они предпочитают небольшие речушки и ручьи. И все же мы внимательно следили за случайными каноэ, вытащенными на берег, или за признаками дикарей, потому что мы никогда не могли предвидеть, что, обогнув какой-нибудь изгиб или поворот, мы могли внезапно оказаться лицом к лицу с лодкой, полной врагов, или деревней враждебных индейцев. Не раз мы находили безошибочные доказательства присутствия дикарей по соседству.

Однажды мы нашли мертвого оленя, плавающего в заводи, и со сломанным древком стрелы, торчащим из его шеи. В другой раз острые глаза Меримы заметили кусочки измельченной шелковой травы, плавающие в устье небольшого ручья. Дважды мы видели тонкие голубые спирали дыма от индейских лагерей, поднимающиеся над лесом вдалеке, а в другой раз, когда мы проходили мимо полускрытого русла, обозначавшего медленный Итабу или боковой канал, Мерима подняла руку, призывая к тишине, и издалека в джунглях мы слышали визгливый лай собак индейцев. Несмотря на свой недавний опыт общения с мьянко, Мерима, казалось, меньше боялась встречи с индейцами, чем я. Отчасти она испытывала самую приятную и безграничную уверенность в моей способности преодолеть что угодно или одержать победу над любыми дикарями, основанную, конечно, на моем удачном и успешном разгроме мьянко. Но подобное не могло повториться, и я прекрасно понимал, что у меня не будет никаких шансов с моим луком, стрелами и мачете в качестве оружия, если мы встретим враждебных индейцев. Конечно, индейцы, которых мы можем встретить, могут и не быть врагами, поскольку гораздо большее число аборигенов в стране миролюбивы и дружелюбны. Если бы я знал, где мы находимся, мне было бы спокойнее, потому что тогда я бы довольно хорошо знал, какие племена мы, вероятно, повстречаем. Но не было смысла беспокоиться об этом. Пока что судьба, удача или Провидение были со мной, и, будучи в некотором роде фаталистом и верящим в удачу, я был вполне уверен, что мы пройдем наш путь в безопасности.

Мы разбили лагерь, как обычно, у реки, но хорошо укрылись от любых случайных путешественников по течению, и, как всегда, мы были осторожны, чтобы погасить последнюю тлеющую искру костра, которая могла выдать наше присутствие, потому что я чувствовал, что опасность со стороны дикарей была намного больше, чем опасность, исходящая от летучих мышей-вампиров, которые держатся на безопасном расстоянии из-за света от огня.

Казалось, едва я закрыл глаза, как обнаружил, что проснулся, весь на взводе, внимательно прислушиваясь, как будто через мое подсознание проник какой-то сигнал опасности. Из гамака рядом со мной я слышал ровное дыхание Меримы, ни один необычный звук не нарушал тишину, и все же меня охватило странное ощущение страха, неминуемой опасности, и, не двигаясь, я перевел взгляд на лес с его черными тенями, еще более черными по контрасту с бледным светом от убывающей луны. Мгновенно мое сердце, казалось, перестало биться, и я почувствовал себя парализованным охватившим меня страхом. В двадцати ярдах от моего гамака стоял голый раскрашенный индеец, его духовое ружье лежало на небольшом дереве и было направлено прямо на меня. Позади него, как тени, крадущиеся вдоль кромки леса, были еще два дикаря, каждый из которых был вооружен духовым ружьем и мощным луком со стрелами, бесшумно, украдкой приближаясь к Мериме и мне. Я чувствовал себя совершенно слабым от ужаса. Пошевелить мускулом или издать звук означало верную смерть для меня и гибель или что похуже для девушки. По первому моему слову, по первому моему шепоту Мериме индейцы набросятся на нас, и еще до того, как они доберутся до наших гамаков, отравленный дротик вонзится в мою плоть. Я был абсолютно беспомощен, бессилен даже предупредить свою спутницу о ее приближающейся гибели. Одно движение век могло вызвать смертоносный выстрел из духового ружья, и я удивлялся, что мое учащенно бьющееся сердце и сотрясающиеся от страха конечности еще не предупредили дикаря, что я проснулся. Все ближе и ближе к гамакам подкрадывались два других индейца. Секунды казались часами, и звук ударов моего сердца, казалось, эхом разносился по ночной тишине и сотрясал мой гамак.

Пот струился с моей кожи, озноб пробегал по мне, и у меня было безумное желание закричать, вскочить, по крайней мере, предупредить Мериму, прежде чем обрушится удар.

Затем произошла странная, удивительная вещь. Внезапно индеец с нацеленным духовым ружьем повернул голову и посмотрел себе под ноги. В следующее мгновение с тихим криком ужаса он отскочил назад, выронив при этом оружие.

Услышав звук, двое других остановились и обернулись как раз вовремя, чтобы увидеть, как их товарищ бешено мчится в лес. Не успел он преодолеть и дюжины ярдов, как их охватила паника, и они тоже повернулись и побежали. Едва они бросились бежать, как первый парень споткнулся и упал, издав страшный, леденящий кровь крик. В следующее мгновение он снова был на ногах, и в лунном свете я с ужасом увидел, что от пят до пояса его желто-коричневая кожа была скрыта движущейся, копошащейся черной массой. Я сразу понял причину безумного ужаса дикарей, их панического бегства. Индейцы были окружены, атакованы самыми ужасными существами джунглей – неудержимым роем, миллионной всепожирающей армии муравьев!

Мерима, разбуженная первыми криками дикарей, вскочила и закричала в тревоге. При звуке ее голоса ко мне вернулись чувства, и хриплым, испуганным голосом я предупредил ее, чтобы она не вставала с гамака, и быстрыми, краткими словами объяснил, что нам угрожало и что происходило.

Храбрая, выученная в джунглях, послушная девушка, которой она была, она оставалась неподвижной, полусидя в своем гамаке, ее глаза, как мои, зачарованно смотрели на трагедию, происходящую перед нами. Отчаянно, но тщетно индейцы боролись с ордами кусачих, голодных, обезумевших от голода муравьев, которые со всех сторон окружали и подавляли их, покрывая землю живым, волнистым ковром, который неуклонно продвигался вперед, как живой поток, и безжалостно пожирал все живое на своем пути. Над визжащими индейцами кишели существа, и из-под наших гамаков, со всех сторон, с ближайших деревьев доносился звук их движущихся тел и голодных челюстей, похожий на шелест ветра среди сухих листьев. Я вздрогнул и увидел, как расширились глаза Меримы и побледнело ее лицо, когда, оглянувшись, мы увидели черные миллионы, покрывающие землю, роящиеся на деревьях, покрывающие все, кроме наших гамаков, в которых мы были в безопасности от нападения, потому что муравьи не смогут пересечь грубую веревку. Тем временем крики индейцев становились все тише. Один из троих, истекающий кровью от тысяч укусов, прорвался сквозь армию муравьев и, визжа, как сумасшедший, исчез в джунглях. Другой все еще отчаянно сражался, смахивая с глаз кишащих существ, издавая душераздирающие крики агонии, ослепленный, окруженный со всех сторон и уже обреченный. Третьего, последнего, кто поднял тревогу, заставили замолчать, он был недвижим и теперь был скрыт под роем муравьев. Еще через мгновение крики другого дикаря превратились в стоны, он опустился на землю, и вскоре все, что указывало на присутствие этих двоих, были бесформенные, неподвижные кучи муравьев. Дрожа и испытывая дурноту, я наблюдал, как, казалось бы, бесконечная армия насекомых продолжает свой разрушительный путь, по-видимому, никогда не останавливаясь даже для того, чтобы пожирать свои человеческие жертв.

Час за часом мы лежали с вытаращенными глазами, не смея пошевелиться в наших гамаках, пока, наконец, не забрезжил рассвет, и при долгожданном свете мы увидели, как последние несколько отставших от армии муравьев снуют по земле и исчезают в лесу. На небольшом расстоянии две груды чисто обглоданных белых костей и два ухмыляющихся черепа были всем, что осталось от свирепых дикарей, от которых мы были так чудесно спасены.

Пошатываясь, я выбрался из гамака, упал на колени и горячо поблагодарил Бога за наше избавление. Мгновение Мерима с любопытством наблюдала за мной, а затем, опустившись на колени рядом со мной, она тоже по-своему поблагодарила того, кто охранял нас в ту ужасную ночь.

Когда я поднялся, Мерима пристально посмотрела на меня на мгновение, в ее глазах появилось странное выражение.

– Вчера, Бородатый, я не верила в этого твоего Бога, – заявила она. – Я верила только в твою магию и богов Паторадиса. Но ни твоя магия, ни боги Паторади не могли послать муравьев убивать наших врагов, так что это, должно быть, был ваш Бог, и отныне я тоже должна поклоняться Ему.

Прошло четыре дня после нашего чудесного избавления от индейцев, когда мы подошли к развилке реки. Прямо в центре она была разделена лесистым выступом, и у меня не было возможности определить, по какому ответвлению следовать. Однако это не имело большого значения, поскольку в конце концов оба русла должны были привести к побережью. Я стремился добраться до поселений кратчайшим путем и поэтому боялся идти самым длинным. Решив довериться инстинкту индейцев и женской интуиции, я предоставил выбор Мериме, и она без колебаний выбрала левый ручей.

Я знал, что очень скоро мы, должно быть, приблизимся к низменностям, мы оставили все хребты и водопады за кормой. Желтые и синие попугаи ара появились вместо красных и зеленых видов, обитавших в джунглях. Количество водоплавающих птиц и цапель увеличилось. Среди деревьев появились веерные пальмы и пальмы цвета слоновой кости. Река текла вяло, а по берегам росли широколиственные водяные растения, камыш и гигантские лилии. Я чувствовал, что всякая большая опасность от враждебных индейцев миновала, больше не было порогов, и, чувствуя себя более радостным и приподнятым, чем я чувствовал в течение многих месяцев, я продолжал грести вместе с Меримой, и теперь она выглядела вполне цивилизованно в своем свободном единственном одеянии, которое ниспадало с ее плеч до лодыжек, и с аккуратно заплетенными и уложенными волосами. С каждым днем река расширялась, и становилось все больше и больше признаков низменности, пока течение полностью не прекратилось, и мы не обнаружили, что плывем по спокойной поверхности большого озера. Повсюду были покрытые джунглями острова, и со всех сторон простирались покрытые джунглями берега без видимого выхода. Я был горько разочарован и не видел ничего другого, как грести обратно вверх по реке на многие мили и спускаться по другому ответвлению. Но прежде чем оставить всякую надежду, я решил обойти берега в поисках какого-нибудь ручья, вытекающего из озера. Я нашел не один, а десяток. Однако все они были маленькими, и один казался таким же многообещающим, или, скорее, таким же малообещающим, как и другой. Но попробовать стоило, и, если по прошествии разумного времени выбранный мной ручей не увеличится в размерах или если я обнаружу, что он течет не в общем северном направлении, я все равно мог вернуться на свой путь. Итак, продираясь сквозь растения и низко свисающие лианы, которые почти скрывали вход в ручей, я последовал по нему в джунгли. Очень быстро ручей расширился, течение усилилось, и к ночи мы снова были на большой реке.

Воодушевленные, мы болтали и смеялись за ужином, и я рассказал Мериме о своих планах на будущее. Почему-то до этого момента я никогда не упоминал о своей идее удочерить ее.

Но она была в восторге от этой идеи. На самом деле, более чем в восторге, потому что она не могла выразить свой восторг при мысли о том, что обрела нового отца, и я с трудом смог помешать ей пресмыкаться передо мной, как это делали люди-обезьяны, когда я был их королем.

На следующее утро мы отправились в путь на рассвете, и теперь я почти ожидал увидеть поляну, деревню дружелюбных индейцев или признаки присутствия человека.

Не прошло и двух часов после того, как мы покинули наш лагерь, когда, когда мы завернули за поворотреки, и в следующую секунду я издал радостный, торжествующий крик. Менее чем в миле джунгли закончились, расчищенные поля покрывали невысокий холм, и, ярко сияя в лучах утреннего солнца, стояли дома! Конечно, это были жалкие лачуги, туземные хижины из самана и соломы, но дома цивилизованных людей, а над ними возвышалась приземистая башня церкви, увенчанная крестом, четко вырисовывавшимся на фоне ясного голубого неба. Никогда еще крошечная туземная деревня не была так желанна для человеческих глаз, как этот первый взгляд на Санта-Изабель для меня. И для Мериме это было величайшим чудом, самым чудесным событием во всей ее жизни. Никогда прежде она не видела ни одного дома, кроме открытой индейской хижины, и для нее теснившиеся друг к другу лачуги на холме были самыми удивительными строениями, а церковь, должно быть, казалась настоящим небоскребом.

Мы привлекли мало внимания, когда вытащили каноэ на берег рядом с дюжиной лодок на месте высадки ниже деревни. Несколько оборванных мулатов и метисов, слонявшихся без дела, казалось, не проявили особого интереса к бородатому незнакомцу в такой же поношенной одежде, как и их собственная, который вышел из каноэ в сопровождении индианки. Они слишком привыкли видеть путешественников из буша, чтобы проявлять какое-либо любопытство, и для них, без сомнения, я казался просто еще одним торговцем с компаньоном-полукровкой. Но если бы у Меримы были крылья, а у меня были рога, я сомневаюсь, что местные жители были бы пробуждены от присущего им хронического состояния лени и летаргии. Когда мы поднимались на холм, Мерима озирался по сторонам удивленными глазами, несколько неопрятных женщин смотрели на нас из своих дверей, голые дети сновали по выжженной солнцем замусоренной улице, а несколько мужчин, которых мы видели, поглядывали на нас нерешительно, как будто задавались вопросом, кто мы такие, и по чьему поручению, и все же не обладая достаточной жизненной силой, чтобы спросить.

В скромном глинобитном жилище рядом со старой церковью я нашел падре, седовласого, худощавого священника с добрыми глазами, который серьезно, но с улыбкой приветствовал нас и спросил, чем он может мне помочь. И пока я рассказывал свою историю, или ту ее часть, которая имела отношение к Мериме, и объяснял свои планы и желания, он внимательно слушал, время от времени кивая и время от времени издавая полузадушенные восклицания изумления, пока я не закончил.

– Это странная, самая удивительная история, сын мой, – воскликнул он. – Вы видели вещи, которые не были дарованы никому другому, и через все это вас вел и охранял наш Небесный Отец. В юности я тоже был полон духом приключений и бродил далеко среди незнакомых народов, стремясь всегда распространять истинную Веру. Я знал много индейских племен – и, увы! Я боюсь, что они оказались бесплодной почвой для слова Божьего – и в своих скитаниях я слышал упоминание имени паторадис, хотя никогда не приближался к их земле ближе, чем на много лиг. Но тукумари я знал хорошо, и их язык я понимаю и немного говорю, хотя прошло много лет с тех пор, как мои уши слышали слова или мой язык пытался сформировать звуки диалекта, поэтому хорошо, что девушка говорит на этом языке, потому что так я могу разговаривать с ней. Воистину, сын мой, – продолжал он, – это достойный поступок, который ты задумал – удочерить эту девушку как свою родную дочь. И я сомневаюсь, что вам будет трудно, потому что дон Рамон, алькальд, в душе добрый малый, хотя он много пьет и не слишком внимателен к своим обязанностям. И он мой хороший друг. Я сомневаюсь, знает ли он закон или у него есть бумаги, которые необходимо подписать, но в таких вопросах я могу действовать как от имени государства, так и от имени Церкви, и все, что нужно сделать дону Рамону, это поставить свою подпись и поставить печать. Но, как ты и думал, сын мой, сначала девушка должна быть крещена и зарегистрирована как христианка и прихожанка моей церкви, поскольку по закону язычники, индейцы находятся под опекой правительства и не могут рассматриваться как другие граждане. И вы совершили самое достойное деяние, обучив ребенка истинам христианства и обратив ее к вере в нашего истинного Бога. А теперь, сын мой, я позову старую Марту и передам девушку на ее попечение, чтобы она была должным образом одета. Затем, когда мы поужинаем, побеседуем с Меримой, чтобы убедиться в ее желани, я совершу ее крещение и заполню бумаги, которые подпишет дон Рамон.

Встав, он хлопнул в ладоши, и в ответ на его призыв появилась полная, добродушная старая индианка, и в нескольких словах отец Бенедикто отдал ей свои приказы. Мерима, бедняжка, выглядела совершенно испуганной и держалась позади, потому что, конечно, она не понимала ни слова из того, что кто-либо из нас говорил, поскольку разговор шел на испанском. Но когда падре с добрым лицом ободряюще заговорил с ней на знакомом тукумари, и я также добавил несколько слов, она улыбнулась и охотно последовала за старой Мартой.

Затем отец Бенедикто задумчиво предположил, что мне тоже нужна подходящая одежда, и, позвав мальчика-метиса, он приказал ему предоставить все, что мне может понадобиться. Мыло, бритье и чистая одежда, хотя это была всего лишь грубая местная одежда из хлопка, превратили меня в нового человека, и когда я вошел в прохладную беседку, отец Бенедикто издал возглас изумления при виде моей изменившейся внешности. Когда я вошел, он ходил взад-вперед с озадаченным, обеспокоенным выражением лица. Затем, быстро оправившись от своего первого удивления моим превращением, он подошел и положил руку мне на плечо.

Его поведение и выражение лица вызвали у меня предчувствие чего-то плохого, и мое сердце упало при мысли, что это должно быть связано с Меримой. И его первые слова убедили меня, что мои опасения оправдались.

– Сын мой, – храбро сказал он, – я боюсь, что у тебя не будет возможности удочерить девушку – по крайней мере, в настоящее время. Я сделал…

– Это невозможно? – воскликнул я. – Почему нет? Если речь идет о деньгах, то у меня есть богатство и большое – золото и изумруды. Если ваш Дон Рамон…

Он поднял руку и улыбнулся.

– Нет, – сказал он, прерывая мои слова. – Это не вопрос денег, как вы думаете. Мерима, паторади, вы могли бы усыновить ребенка в полном соответствии с законами в течение часа. Но эта девушка не индианка.

– Как не индианка! – ахнул я. – Чепуха! Конечно, она индианка, альбинос или, возможно, частично альбинос, но все равно индианка.

Отец Бенедикто улыбнулся и покачал своей седой головой.

– Я тоже так думал еще несколько минут назад, – сказал он. – Но индейцы, даже паторадис, не делают прививок, а на девочке есть отметина прививки. Кто она такая, я не знаю, но в том, что она белая, а не индианка, я уверен.

Я откинулся на спинку стула, совершенно ошеломленный, недоверчивый и не верящий своим ушам.

– Но, но, – запинаясь, пробормотал я, – если она не индианка, если она белая, как… что…

– Если вы сомневаетесь в этом, вот еще одно доказательство, – объявил брат Бенедикто.

– Старая Марта нашла его среди дикарских украшений, которые носила девушка!

Говоря это, он протянул мне маленькую золотую безделушку, крошечный потертый медальон, безошибочный образец мастерства цивилизованного человека.

Мгновение я тупо смотрел на эту вещь, а затем с моих губ сорвался невольный крик, и я уставился на украшение зачарованными, неверящими глазами. Дрожа, разрываясь между надеждами и страхами, я нажал на потайную пружину, и задняя часть медальона открылась. Слезы наполнили мои глаза. Я внезапно почувствовал слабость, глядя, как человек в трансе, на то, что открылось. Это было невозможно, совершенно невероятно, но это правда. В медальоне, выцветшем и покрытом пятнами, был портрет светловолосого голубоглазого ребенка – портрет моей давно потерянной дочери, моей малышки Рут!

Переполненный эмоциями, неспособный осознать ошеломляющую истину, боясь доверять своим чувствам, я сидел там, мои глаза были прикованы к миниатюре в медальоне, слезы текли по моим щекам, пока добрый священник не привел меня в чувства, нежно положив руку на мою склоненную голову.

– О, Боже! – застонал я. – Неужели это правда? Может ли Мерима быть моей собственной дочерью? Как я могу быть уверен?

– Возможно, было совершено еще одно чудо, – сказал отец Бенедикто благоговейным тоном. – Не было ли у вашей дочери никаких примечательных знаков, родимых пятен, родинок, что-нибудь, по чему вы могли бы узнать ее вне всякого сомнения?

На короткое мгновение я собрал свои разрозненные чувства воедино и глубоко задумался. Затем, как я вспомнил, с моих губ сорвался крик радости.

– Да, – воскликнул я, – крошечное родимое пятнышко, похожее на розовый полумесяц, на затылке. О…

Но отец Бенедикто поспешил покинуть комнату прежде, чем я закончил фразу.

Через мгновение он появился снова, ведя Мериму за руку. Но не ту Мериме, которую я знал. Вместо этого я увидел восхитительно красивую девушку, чья привлекательность скорее усиливалась, чем уменьшалась из-за дешевого ситцевого платья, которое она носила. С мерцающими глазами и счастливой улыбкой священник привлек ее ко мне, когда Мерима, не узнав меня поначалу, испуганно попятилась.

– Сын мой, возблагодари Бога за то, что произошло еще одно чудо, – воскликнул отец Бенедикто, крестясь. – Девушка – твоя плоть и кровь, твоя дочь, которую никто не может оспорить. Посмотрите сами. Метка есть.

Рыдая от радости, что-то бессвязно бормоча, я обнял Мериму и на ломаном английском, испанском и тукумари попытался сказать ей, что она моя собственная, давно потерянная дочь. Она, бедное дитя, не могла этого понять и, без сомнения, подумала, что я внезапно сошел с ума. Но по мере того, как отец Бенедикто очень терпеливо рассказывал историю предполагаемой смерти Руфи и показывал ей ее детскую фотографию в медальоне, она, наконец, убедилась. Но она, конечно, ничего не помнила о своем детстве, ничего о первых нескольких годах среди тукумари, и по сей день правдивая история ее спасения, о том, как она была найдена и усыновлена индейцами, является лишь смутным предположением. Впрочем, это мало что значило. Того, что она была жива и вернулась ко мне, было достаточно, и никогда не было более веселой компании, чем мы втроем завтракали в то памятное утро в доме отца Бенедикто в маленькой Санта-Изабель.

Все это было так чудесно, так невероятно, и когда я посмотрел на Мериму, или, точнее, на Рут, в ее простом платье метиски, огромная волна радости и спокойствия охватила меня, и я почувствовал, что это действительно была моя награда за все страдания и лишения, которые я перенес. Я, вошедший в лес без гроша в кармане и одинокий, вышел Крезом с прекраснейшей из дочерей."

***

– И ты действительно веришь в эту байку? – спросил Уокер, как только Бельмонт подошел к концу рассказ.

– Совершенно верно, – ответил исследователь. – У Мередита была корона из перьев Ваупоны, у него были изумруды и золото, и у него была его дочь. Почему кто-то должен сомневаться в его истории?

– Ну, мне нужно было бы посмотреть, – заявил Блейк. – Я бы хотел увидеть такие убедительные аксессуары… особенно девушку.

– То же самое и я, – согласился Терстон.

– Вы все безнадежные скептики, – засмеялся Бельмонт, потянувшись за шляпой. – Но приходи в мои апартаменты в любой вечер, и я покажу тебе корону и некоторые самородки и камни. И ты можешь познакомиться с Мередит, он остановится у меня на некоторое время.

– Хорошо, пусть меня повесят! – воскликнул я. Уокер.

Бельмонт беззлобно ухмыльнулся у двери.

– Кроме того, – добавил он на прощание, – я хотел бы представить вам, парни, мою жену – принцессу Мериму.

1928 год

Вступительная записка. Доктор Эббот Э. Лайман

Прежде чем рассказать миру эту поистине удивительную историю, я считаю важным представить несколько строк пояснений, а также сделать краткий набросок или краткий обзор событий, которые привели к тому, что я обнаружил рукопись, рассказывающую о невероятных приключениях написавшего ее.

Как натуралиста, специализирующегося на орнитологии, меня давно привлекали регионы малоизученной Антарктики как богатейшее поле для моих исследований. Возможно, мой интерес к антарктической орнитологии объяснялся тем, что я жил в Нью-Бедфорде, городе, известном в прежние годы множеством китобойных судов, многие из которых ежегодно плавали в южные океаны в поисках жира морских слонов. От офицеров этих судов я получил много образцов птичьих шкурок и яиц, привезенных услужливыми китобоями. Тем не менее, эти образцы не совсем годились для научных исследований, и я, наконец, решил посетить Антарктику лично, чтобы наблюдать и изучать эту орнитофауну в ее собственной среде обитания.

Так случилось, что я нашел место на китобойном судне, направлявшемся в Южную Атлантику и Южную часть Индийского океана, и после нескольких месяцев плавания, длившегося без происшествий, я смотрел с палубы барка на хмурые горные вершины острова Кергелен8, или, как его еще называют, остров Запустения.

Здесь, в компании примерно десяти человек из команды барка, я был высажен на берег, и, будучи в изобилии снабжен провизией, инструментами и орудиями китобойного промысла, мы увидели, как судно отплыло в Южную Георгию9, чтобы там высадить другие партии, которые, как и наша, останутся на берегу, на бесплодных клочках земли до возвращения корабля в следующем году.

Мне нет нужды вдаваться в описание чудесной фауны и флоры острова, равно как нет нужды останавливаться на редких и интересных образцах, которые вознаграждали мои ежедневные прогулки по голым базальтовым холмам или по густому кустарнику и чахлой траве долин, хотя для меня те дни были полны очарования и энтузиазма натуралиста новыми областями исследований.

Достаточно сказать, что однажды туманным утром, проникнув далеко в глубь острова в поисках нового лежбища альбатросов, я был привлечен странным поведением одной из этих огромных птиц.

Казалось, она не могла подняться с земли, хотя несколько раз расправляла свои огромные крылья и взмахивая ими приподнимаясь вверх на несколько дюймов. Но каждый раз она падала и неуклюже барахталась на земле.

Подойдя ближе, я обнаружил, что ноги птицы запутались в чем-то скрытом среди камней, и, подойдя на несколько ярдов к альбатросу, я с удивлением обнаружил, что к ноге птицы привязан шнур или леска, а другой конец шнура привязан к предмету, таинственно блестевшему на свету.

Снедаемый любопытством, так как я знал, что в последнее время здесь не бывало ни одного человека, я осторожно приблизился к альбатросу и, накинув ему на голову куртку, наклонился и попытался отцепить леску от ноги птицы. Однако я увидел, что шнур, который имел необычный металлический блеск, был переплетен вокруг ноги.

Я вытащил свой матросский нож и попытался перерезать леску, которая была едва ли толще бечевки. Представьте себе мое удивление, когда острое лезвие безрезультатно скользнуло по веревке, как будто нож был деревянным, а леска стальной!

Решив, что это была какая-то веревка сплетенная из проволоки, я положил ее поперек небольшого камня и ударил по ней другим камнем, но безрезультатно. Быстро сгибать и разгибать веревку было также бесполезно, и поэтому я обратил свое внимание на предмет, к которому была прикреплена веревка и который оказался тонким стеклянным цилиндром около двух дюймов в диаметре и около шести дюймов в длину. Сквозь стекло я разглядел сверток из какого-то материала, похожего на бумагу, и, уверенный, что это какое-то послание, ударил по похожему на бутылку сосуду куском камня. Я помню, что, даже делая это, я мысленно задавался вопросом, как такое хрупкое вместилище не разбилось из-за грубого обращения, которому оно должно было подвергнуться его крылатым носителем, но даже эта смутная мысль не подготовила меня к результату от моего удара. Действительно, я не могу адекватно описать свое крайнее изумление, когда камень отскочил от стеклянного контейнера, не оставив на поверхности ни царапины, ни трещины!

В тот момент я был совершенно ошеломлен. Я нетерпеливо наклонился и осмотрел странный предмет более внимательно и тщательно. Я обнаружил маленькую защелку или кнопку около одного конца цилиндра, и когда я нажал на нее, шнур внезапно отщелкнулся.

Теперь, когда цилиндр был в моем распоряжении, я больше не обращал внимания на альбатроса, который тотчас же улетел – и это было весьма прискорбно, так как он унес с собой замечательную вязь, которая, если бы я ее заполучил, оказалась бы неоценимой научной находкой. Но мое внимание было полностью сосредоточено на контейнере, который, как я обнаружил, был удивительно легким, весом примерно как алюминий, насколько я мог судить. Но, несмотря на кажущуюся хрупкость, мне не удалось ни сломать, ни помять этот замечательный материал, как я ни старался.

Теперь мое любопытство было крайне возбуждено, ибо я твердо знал, что цивилизованный человек не знал ничего подобного и что любое сообщение или послание, заключенное в контейнере, должно быть чрезвычайно важным и интересным. Чтобы рассмотреть его поближе, я открыл карманную лупу и принялся самым тщательным образом осматривать гладкую поверхность удивительного сосуда.

При этом я случайно сфокусировал световую точку на цилиндре. Все, что происходило до этого, было ничем по сравнению с поразительным результатом этой случайности. Мгновенно материал начал плавиться и течь, как воск! В несколько коротких мгновений я расплавил по окружности дно цилиндра, и из проделанного таким образом отверстия вытащил свиток рукописи, ибо таково было содержание цилиндра, и, развернув страницы, начал читать невероятную историю, написанную в нем. Некоторые цитаты, имена и ссылки дали понять мне, что эта история не была ни вымыслом, ни работой расстроенного ума, поскольку многие из упомянутых событий, а также имена, на которые ссылались, были мне знакомы. Я отчетливо помнил отплытие корабля "Индевор", как он не смог вернуться и различные газетные сообщения о его исчезновении с публикацией списка его экипажа. Одни только эти факты, как я уже сказал, убедили бы меня, даже если бы я не был уверен в удивительных свойствах сосуда, выбранного для хранения рукописи, что рассказ был правдив, поскольку материал не мог быть получен или изготовлен в какой-либо известной стране или какой-либо известной расой людей.

С тех пор я глубоко сожалею о том, что мое увлечение рукописью отодвинуло из головы все мысли о цилиндре. Я небрежно уронил его, когда вытащил содержимое, и когда, прочитав и перечитав еще раз поразительную историю от начала до конца, я упорно искал сосуд, но не смог его найти. Мои самые тщательные и кропотливые поиски не дали результата. То ли он скатился в какую-нибудь расщелину или дыру в вулканической породе, то ли какой-нибудь любопытный альбатрос, привлеченный блеском цилиндра, незаметно приблизился и проглотил его, я никогда не узнаю этого.

Но даже без цилиндра и его шнура в качестве доказательств истинности истории, которую я так удивительно заполучил, сама история настолько реальна и имеет такую неизмеримую ценность для мира, что я без малейших колебаний публикую ее.

Рукопись, совершенно без изменений, воспроизводится на следующих страницах, и мои читатели могут сами судить о правдивости автора и важности его откровений, которые теперь впервые обнародованы. Повествование, написанное разборчиво на каком-то неизвестном носителе, похожим на своеобразный пергамент, чрезвычайно прочном, хотя и легком материале, занимало много листов и было следующим:

Тому, кто найдет это послание:

"Я умоляю вас прочитать его, а после прочтения либо уведомить моих родственников и друзей, а так же близких моих товарищей из экипажа барка "Индевор" из Нью-Бедфорда штата Массачусетс в США, о судьбе этого судна и его экипажа, или, в случае невозможности осуществить это, передать данное письмо в какую-нибудь серьезную газету, чтобы оно было опубликовано для пользы и спокойствия всех, кто интересуется судьбой барка, отплывшего из Нью-Бедфорда четырнадцатого августа 1917 года.

Меня зовут Франклин Бишоп, я родился и жил в Фэрхейвене штата Массачусетс, по другую сторону гавани Нью-Бедфорда. В течение многих лет я ходил по морю китобоем, пока в 1917 году не отправился на барке "Индевор" первым помощником капитана Ранклина, направляющимся к Южным Шетландским островам на добычу жира морских слонов. Цена на жир сильно возросла из-за войны. На барке находилась команда из шестнадцати человек, шестеро из которых были португальскими китобоями из порта Фуншал10.

Сейчас я не могу вспомнить ни имен, ни адресов этих членов экипажа, если вообще когда-либо знал их, потому что большинство из них были отбросами людского общества, и на борту их знали только по именам или прозвищам. Шкипером был Джордж Рэнкин из Нью-Лондона, штат Коннектикут. Вторым помощником был Джейкоб Мартен из Ноанка, штат Коннектикут. Бондарем был Николас Честер из Мистика, штат Коннектикут, а плотником – огромный, костлявый скандинав по имени Олаф Джонсон. Но имена не имеют большого значения, так как я не сомневаюсь, что даже по прошествии шести лет владельцы барка или Нью-Бедфордские судовые списки 1917 года смогут предоставить имена всех матросов, за исключением португальцев, и я упоминаю имена только для того, чтобы доказать правдивость моего рассказа и побудить того, кто его найдет, сообщить о судьбе барка и его команды.*

*Примечание доктора Лаймана.

Ниже приводится вырезка из "Нью-Бедфорд Меркури" от 14 августа 1917 года: "Отплыл: Барк "Индевор". Рэнкин – Гофа. Южная Георгия и Южные Шетландские острова через Фуншал. Мы с удовольствием отмечаем отплытие старого китобойного судна "Индевор". Это первый из некогда великого флота китобоев Нью-Бедфорда, отправившийся в Южную Атлантику за многие годы, и мы верим, что это означает пробуждение давно спящего промысла, который когда-то сделал имя Нью-Бедфорда узнаваемым во всех уголках мира. Это прямой результат Великой войны и последовавшего за ней повышения цен на нефть, и хотя последнее может быть является лишь временным, наши все еще исправные старые корабли могут еще пожинать золотые урожаи, пока держаться высокие цены. Офицеры хорошо известны и опытны, и мы желаем им и владельцам всяческих успехов и удачного плавания. Офицеры "Индевор" следующие: капитан Джордж Рэнкин из Нью-Лондона. Первый помощник Фрэнк Бишоп, Фэрхейвен. Второй помощник, Джейкоб Мартен, Ноанк. Штурман, Николас Честер, Мистик. Плотник и кузнец, Олаф Джонсон, Кристиан, Швеция. Кок, Вильям Аутербридж, Гамильтон, Бермуды. Боцман-китобой, Джейк Хильдебранд, Нантакет. Генри Фогарти, Мартас. Майкл Мендоса, остров Зеленого мыса.

Наше путешествие, как только мы покинули Фуншал, было приятным, и при благоприятных ветрах и хорошей погоде мы быстро шли до юга Тристан-да-Кунья, когда столкнулись с ухудшением погоды с северо-восточным штормом, который заставил нас убрать паруса до почти голых мачт. Но даже тогда старый барк так сильно раскачивался из-за высоких крутых волн, что мы, наконец, были вынуждены подняться и разлить перед носом корабля жир11. Это облегчило ход корабля, но нас сильно сносило в сторону, и когда на пятый день нам удалось определить координаты, мы оказались далеко от нашего курса – около 45° южной широты и 11° западной долготы. Точных цифр я сейчас не помню.

Едва мы подняли паруса и взяли курс, как с северо-запада на нас обрушился еще один, еще более сильный шторм, и под голыми мачтами мы неслись, гонимые им, в течение шестидесяти часов, когда с помощью каторжного труда нам удалось установить лоскут паруса и задать курс барку.

Час за часом шторм завывал в снастях, а мы с ноющими спинами и натруженными руками день и ночь трудились у насосов.

Постепенно ветер стих, и за ним последовал сильный холод, с мрачным, свинцовым небом и редкими шквалами снега. В то время как между этими порывами ветер стихал, и мы беспомощно дрейфовали по воле мощных и неизвестных нам течений этой части океана. В течение пяти долгих, утомительных дней мы дрейфовали, небо становилось все более и более угрюмым, и без проблеска солнечного света, чтобы мы могли сделать наблюдения и определить свое местонахождение.

На шестой день с запада накатил длинный тяжелый маслянистый вал, который говорил о предстоящем ветре, и паруса были плотно зарифлены, готовые к ожидаемому удару. Наконец на горизонте мы увидели белую полосу, поблескивающую в чернильной мгле, и едва мы ухватились за поручни и снасти, как на нас обрушился ураган, слепящий и мокрый снег. Барк накренился так, что стало казаться, что реи корабля цепляются за высоченные волны, которые проносились мимо его фальшборта. Затем постепенно судно выпрямилось и, несясь впереди ветра, прорвалось сквозь огромные волны в сумасшедшей гонке. В течение десяти часов шторм визжал и выл с неослабевающей яростью, и все усилия направить корабль по ветру были бесполезны. Кроме того, град и снег были такими плотными, что мы могли видеть только на кабельтов от корабля, в то время как такелаж и рангоут были облеплены тоннами льда, а манипулировать канатами было все равно что тащить стальные прутья. И вдруг откуда-то сверху донесся пронзительный крик: "Айсберг впереди! Лево руля! Ради бога, круче влево!"

Подскочив к штурвалу, я навалился на него всем своим весом, но даже с двумя людьми, которые уже были возле него, мы не смогли повернуть корабль и на полрумба и через секунду со скрежетом врезались в айсберг.

Сотрясение было так велико, что все матросы повалились на палубу, и с оглушительным ревом фок- и грот-мачты полетели за борт, увлекая за собой левый фальшборт и проделывая зияющую дыру в борту барка, когда зазубренные обломки стукнули в него на следующей волне.

На мгновение все пришли в замешательство. Португальцы бросились к лодкам, но обнаружили, что все, кроме двух, застряли, и попытались перерезать шпангоут. К счастью, канаты так обледенели, что некоторое время они не могли спустить шлюпки, и за этот короткий промежуток времени капитан и я, вместе с другими офицерами, сумели согнать обезумевших парней с лодок и восстановить хоть какой-то порядок.

Провизия и вода были брошены в лодки, но корабль оседала так быстро, что капитан Рэнкин решил, что ждать дальше – это верная смерть. Соответственно шлюпки были немедленно спущены на воду, но, глядя на огромные волны и чувствуя на себе ледяной ветер, я повернул назад и предпочел рискнуть пойти ко дну вместе с кораблем, чем добавить свой вес к перегруженным шлюпкам, которые, как я рассудил, едва ли проживут час в ужасающей морской стихии и при таком сильном ветре.

Плотник Олаф принял решение присоединиться ко мне, и, стоя на быстро тонущем остове корабля, мы увидели, как два крошечные вельбота отчалили и исчезли в мокром снегу с подветренной стороны. Некоторое время мы ожидали, что корабль утонет под нами, и единственной нашей надеждой было то, что мы успеем соорудить какой-нибудь импровизированный плот до того, как судно пойдет ко дну. С этой мыслью мы сразу же начали собирать все материалы, какие только могли. Но задолго до того, как мы добыли хотя бы небольшое количество того, что нам требовалось, корабль осел так, что палуба поднималась над водой всего на несколько дюймов. Затем внезапно он накренился на левый борт, немного повернулся и с легким содроганием остался неподвижным, если не считать легкого покачивания на волнах. На мгновение мы были поражены и озадачены и не могли понять, в чем дело, ибо я знал, что под нашим килем лежат сотни саженей воды. Однако вскоре мы пришли к пониманию ситуации. Очевидно, айсберг, на который мы налетели, выступал далеко под водой, как огромный шельф, и наш корабль, пройдя над ним до того как врезаться, теперь осел, и уперся килем в затопленный шельфовый лед. Пока что мы были в безопасности, и хотя барк покоился в таком наклонном положении, что нам приходилось ползти, а не ходить по палубе, все же мы благодарили Бога за то, что оказались здесь, а не метались в маленьких лодках по милости бури.

Так как оставаться на палубе не было необходимости, мы вошли в каюту, достали еду и питье и сумели установить печку, чтобы разжечь огонь, который оказался очень полезным для наших озябших и онемевших тел. Здесь мы сидели и курили бессчетные часы, пока до нас смутно доносился шум бури и волн, или пугающий нас скрежет киля баркаса о лед под нами. Постепенно шторм утих, и волны не так сильно бились о наш искалеченный корабль. На рассвете мы оба заснули и проснулись только тогда, когда нас разбудил холод, который стал ужасающим, когда огонь угас. Мы разожгли печь заново и, завернувшись в теплые плащи и дождевики, вышли на палубу. Солнце ярко светило у самого горизонта, но, насколько я мог видеть, там не было ничего, кроме сверкающих льдин, разбитых узкими открытыми полосами темной воды и высокими айсбергами. Наблюдая за некоторыми точками, мы вскоре обнаружили, что нас быстро несет на юг, и я спустился вниз, чтобы найти свой секстант и сделать наблюдение. К своему огорчению, я обнаружил, что капитан забрал с собой приборы, и у нас не было возможности вычислить наше положение, за исключением догадок. Тщательно рассчитав скорость нашего дрейф и предположив, что мы перемещались с той же скоростью и в том же направлении с момента столкновения со льдом и учитывая наше продвижение с момента последнего наблюдения, я решил, что наши широта и долгота должны быть около 70° южной и 10° восточной. Холод был теперь так силен, что мы спустились в каюту, лишь изредка осмеливаясь выйти на палубу, чтобы встретиться с тем же медлительно дрейфующим льдом. Наше дело казалось безнадежным, так как мы хорошо знали, что находимся далеко за пределами маршрутов любых кораблей и что, если не произойдет какого-нибудь чуда, мы обречены провести остаток наших дней на этом беспомощном обломке, мучительно умирая от голода. С такими мыслями мы легли спать ночью, и в течение шести дней наше существование было лишь повторением предыдущего дня.

Утром седьмого дня мы были поражены шумом, скрежетом и внезапно сильным покачиванием корабля. Выбежав на палубу и опасаясь самого худшего, мы были поражены, увидев всего в кабельтове от нас скалистый, покрытый льдом берег, за которым возвышались высокие горы с вершинами, скрытыми в облаках. К нашему большому удивлению, мы также заметили, что погода значительно смягчилась, и несколько больших моллюсков кружились вокруг корабля, в то время как тюлени и морские леопарды грелись на скалах над линией прибоя. Наша ледяная колыбель помешала кораблю пристать к земле, но через несколько минут нам удалось перебраться через образовавшийся лед и вскоре мы вышли на гальку. Затем с помощью канатов и кошек нам удалось пристать к берегу. Теперь мы были вполне уверены, что корабль не уплывет по течению, и даже если налетит шторм и вынудит нас покинуть каюту на борту, мы, без сомнения, сможем спасти достаточно обломков, чтобы построить какое-нибудь судно, на котором сможем сбежать с этой мрачной и неизведанной земли.

В течение следующих двух или трех недель мы занимались тем, что доставляли на берег топливо и провизию и строили маленькую хижину или укрытие, в котором можно было хранить запасы или искать убежища в случае бедствия на корабле.

Недостатка в свежем мясе не было, так как пингвины, альбатросы и скалистые голуби были в изобилии. Кроме того, мы запаслись тюленьими шкурами и жиром, готовясь к долгой и унылой зиме, которую, как мы понимали, нам придется пережить, так как мы не собирались доверять свои жизни какому-нибудь хрупкому судну, которое мы могли бы построить. Пока все шансы были на то, что китобойные корабли найдут нас, и не исчезнут вместе с летом. Хотя эта работа занимала нас и оставляла мало времени на размышления о нашем бедственном положении, все же часто, во время еды или после окончания дневной работы, мы говорили о вероятных судьбах наших товарищей и были благодарны нашей судьбе за собственное спасение даже в таком негостеприимном месте.*

*Примечание доктора Лаймана.

Очевидно, мистер Бишоп не рассматривал возможность того, что кто-то из команды барка достиг земли или спасся. Ниже приводится вырезка из "Нью-Бедфорд Меркьюри" от 2 июля 1919 года: "Вчера прибыла шхуна "Буревестник" капитана Арчибальда с 600-ми баррелями жира морского слона; 300-ми тюленьими шкурами; 200-ми баррелями масла; 15-ю бочонками спермацета и 16 фунтами янтарного гриса из Южной Атлантики и Южной части Индийского океана. Капитан Арчибальд привез с собой уцелевших с барка "Индевор" из нашего порта, который отплыл в Антарктику 14 августа 1917 года. Который столкнулся с айсбергом и затонул возле островов Буве после того, как серия штормов сбила его с курса. Мы искренне сочувствуем и поздравляем выживших, среди которых: Якоб Мартен, Ноанк, Николас Честер, Мистик, Майкл Мендоса, остров Зеленого мыса, Генри Фогарти, Мартас, Хосе Родригес, Фуншал. Мистер Мартен, второй помощник капитана "Индевора", утверждает, что были спущены только две лодки, остальные были повреждены падающим такелажем. Другая лодка, в которой находились капитан Рэнкин и еще восемь человек, пропала из виду через несколько минут после того, как покинула борт барка. Франклин Бишоп, первый помощник, и Олаф Джонсон, плотник, отказались покинуть судно и довериться лодкам. После ужасных трудностей лодка мистера Мартена достигла Буве, и после трех месяцев, проведенных на этих пустынных скалах, люди были подобраны шхуной, и не может быть никаких сомнений в том, что те, кто был в лодке капитана, а также мистер Бишоп и плотник погибли".

Однако с приближением зимы Олаф стал очень угрюмым и мрачным, часто разговаривал сам с собой и бродил по скалам, жестикулируя и странно себя ведя.

Я испугался, что бедняга окончательно сойдет с ума, и, поскольку он часто свирепо оборачивался ко мне, я постоянно был настороже, чтобы, в случае чего, защитить себя. Он был замечательным помощником, потому что его умение обращаться с инструментами позволило нам построить удобный дом, и без него мне пришлось бы очень плохо.

Через несколько месяцев после высадки, в одном из приступов блуждания по округе он упал среди скользких камней и сломал бедро, я нашел его только через несколько часов после несчастного случая, и из-за потери крови, боли и пронизывающего холода он был без сознания.

Я отнес его в хижину и сделал все, что было в моих силах, для моего страдающего товарища, но все было бесполезно. Рано утром следующего дня он умер, и с тяжелым сердцем от потери моего единственного спутника, я отнес его тело к расщелине в склоне холма и хорошенько засыпал его камнями и гравием, а сверху поставил маленький деревянный крест, на котором вырезал его имя и дату смерти.

Теперь я впал в крайнее уныние, ибо знал, что в одиночку мне никогда не удастся достроить лодку, над которой мы работали, и что даже если бы это было возможно, я был бы бессилен справиться с ней и управлять ею. Я не видел перед собой ничего, кроме бесконечной зимы и абсолютного одиночества, с окончанием моей жизни от несчастного случая или безумия, если только по какой-то невероятной случайности на горизонте не появится парус.

В более спокойные минуты я цеплялся за эту слабую надежду и пытался вспомнить все истории, которые слышал о потерпевших кораблекрушение, живших годами в одиночестве и все же в конце концов спасенных. Я почти не боялся несчастного случая, пока сохранял рассудок, и понимал, что самая большая опасность для меня – сойти с ума так же, как произошло с Олафом. Чтобы избежать этого как можно дольше и чтобы мои мысли не зацикливались на моем бедственном положении, я начал совершать длительные походы через холмы в поисках дичи, неся запас боеприпасов и рюкзак, наполненный сухарями и сушеным мясом. Во время одного из таких походов я прошел несколько миль от хижины и поднялся на вершину большого холма, откуда открывался широкий вид на море. Далеко на берегу я заметил какой-то предмет, вокруг которого собралась большая стая морских птиц, и, решив, что это выброшенный на берег кит или морской слон, я направился к тому месту. Обогнув выступ скалы и оказавшись в пределах видимости объекта, я чуть не упал от изумления. На берегу передо мной была корабельная лодка!

Я перешел на бег и, тяжело дыша, добрался до судна, из которого с криками вылетели сотни альбатросов и других птиц. Добравшись до борта лодки, я заглянул внутрь и в ужасе отпрянул. На палубе и на дне лежали тела шести человек с изуродованными морскими птицами лицами. Но даже в таком ужасном состоянии я узнал в них капитана Рэнкина и моих бывших товарищей по "Индевору". Я отшатнулся, потому что зрелище было тошнотворным и ошеломляющим, и, охваченный безумным и беспричинным страхом, я бросил ружье и побежал через скалы и холмы, изо всех сил стараясь оказаться как можно дальше от ужасной лодки.

Наконец, от полного изнеможения я упал на камни, но даже тогда потрясение было так велико, что я закрыл лицо руками, кричал и бредил, как сумасшедший, пока сознание не покинуло меня.

Как долго я оставался в таком состоянии, я не могу сказать, потому что, когда, наконец, я очнулся и оглядел окружающую меня местность, обнаружил, что блуждаю среди густого и колючего кустарника на крутом склоне холма, которого я никогда раньше не видел. Я был ужасно голоден и сунул руку в рюкзак в поисках еды, но обнаружил, что он пуст, если не считать нескольких крошек корабельного хлеба. Усевшись на ближайший камень, я жадно жевал их и пытался собраться с мыслями и разумом. Вскоре я пришел к выводу, что бредил долгое время и во время временного помешательства забрел слишком далеко. Мой рюкзак был полон, когда я впервые увидел лодку, а теперь пуст, и я рассудил, что, должно быть, съел свою пищу во время бессознательного скитания. Мои часы остановились, но это не имело значения, так как в течение многих месяцев я мог только догадываться о времени. Обыскав карманы, я не нашел компаса, но тогда для меня это не было большой потерей, так как я не сомневался, что, взобравшись на соседний холм, я смогу увидеть море и таким образом найти дорогу обратно к хижине, хотя признаюсь, что одна только мысль о том, чтобы снова приблизиться к отвратительным останкам моих товарищей, наполнила меня самым жутким ужасом и заставила меня сильно содрогнуться.

Язык и горло у меня пересохли, а твердые хлебные крошки еще больше усилили жажду, и я тотчас же начал пробираться вверх по склону через кустарник. Когда я добрался до вершины и огляделся, ни один сверкающий кусочек моря не встретился моему взору. Со всех сторон тянулись холмы с округлыми вершинами, все покрытые тусклым коричневато-серым кустарником, за исключением того места позади меня, где отдаленный ландшафт был скрыт от глаз более высокой грядой небольших гор. Хотя жажда стала невыносимой, я знал, что моя единственная надежда найти путь назад – подняться на высокий холм, и с замиранием сердца запинающимися шагами я направился к нему. Медленно и мучительно взбирался я по неровным и каменистым склонам, часто останавливаясь, чтобы передохнуть и восстановить сбившееся дыхание, но наконец поднялся на гребень и с тревогой оглядел горизонт. На мгновение у меня закружилась голова и перед глазами поплыл туман. Затем зрение прояснилось, и я увидел перед собой длинный пологий склон холма, покрытый редкими кустарниками, а внизу, далеко к горизонту, простиралась зеленая и приятная глазу долина, на дальнем краю которой поднимались высокие, изрезанные туманом, горы. Но хотя вода не радовала моих глаз, все же недалеко я увидел множество больших птиц, похожих на пингвинов, и быстро направился к ним. Они были глупы и бесстрашны, и через мгновение я убил первого попавшегося и жадно выпил его живительную теплую кровь. Это очень освежило меня, но, чувствуя, что все еще голоден, я собрал несколько яиц, съел их сырыми и, чувствуя сонливость, пробрался в укромный уголок среди скал и погрузился в глубокий сон без сновидений.

Я проснулся, чувствуя себя окрепшим, но слегка голодным, и сразу же набросился на беспомощных птиц и их яйца. Потом я обдумал свой следующий шаг, и так как, очевидно, не к чему было возвращаясь назад, я решил отправиться в долину, где, по моим расчетам, можно было найти воду, потому что, хотя кровь и сырые яйца несколько утолили мою жажду, все же жажда воды была непреодолима. Я не знал, найду ли я по пути других птиц, потому приготовил хороший запас мяса и яиц, и так как я заметил, что мои ботинки почти изношены, я обернул птичьи шкуры вокруг моих ног, закрепив их полосками кожи.

Сейчас я заметил, что эти птицы не были пингвинами, как я сначала подумал, и вообще не были похожи ни на каких птиц, которых я когда-либо видел. Поэтому я решил, что нахожусь далеко от берега, но у меня не было никакой возможности определить направление к морю или свое местоположение, потому что я не видел солнца с тех пор, как нашел лодку, хотя дни были достаточно ясными. Когда я подумал об этом, мне пришла в голову удивившая меня мысль, что я не страдаю от холода. Чем больше я размышлял об этом, тем больше удивлялся, ибо теперь, когда я пришел к мысли, что погода стояла довольно теплая, и я не видел ни снега, ни льда даже в расщелинах скал. Но у меня были другие дела, которые более занимали мое внимание, потому что жажда воды и желание удалиться от окружающего пейзажа заполняли мою голову, исключая все менее насущные дела, и час за часом я шагал по долине. С вершины холма она казалась покрытой мягкой травой, но когда я добрался до нее, то, к своему огорчению, обнаружил, что растительность была колючим кустарником с острыми листьями, чьи спутанные ветви образовывали почти непроходимые джунгли, которые мешали моему продвижению, делая его болезненным и медленным, почти на грани возможного. Вскоре я потерял всякое чувство времени и направления, но, пусть и с трудом, продвигался к далеким горам, поедая мясо и яйца птиц, когда был голоден, и, наконец, засыпая, когда моя усталая и истерзанная плоть отказывалась нести меня дальше. Только взглянув на холмы позади меня, я убедился, что продвинулся в сторону гор, которые казались такими же далекими, как и раньше. Но постепенно холмы позади тускнели, а горы впереди становились все более отчетливыми, и на их склонах можно было разглядеть огромные поляны и пятна растительности. Хорошо, что я запасся мясом и яйцами, потому что на унылой равнине не было видно никаких признаков жизни, кроме одного огромного зверя, похожего на гигантскую ящерицу или игуану. На самом деле это существо было таким чудовищным, что я испугался, что мой мозг снова поплыл по течению и что это животное всего лишь бредовое видение. Зверь, казалось, боялся меня больше, чем я его, однако, и у меня было так мало интереса ко всему, кроме желания воды и добраться до дальней стороны долины, что я сомневаюсь, повернул бы я в сторону или убежал бы, даже если бы сам дьявол столкнулся со мной. Я утомился так, что даже присутствие этого огромного существа, я бы сказал, что оно был сорока футов в длину, не помешало мне спокойно заснуть в ту ночь.

В конце концов мои припасы опасно оскудели, и когда, наконец, я достиг подножия гор, у меня осталось в запасе лишь два яйца, в то время как мои самодельные ботинки совершенно истерлись, а моя одежда превратилась клочковатые грязных лохмотья. Взбираться на эти суровые горы казалось совершенно выше моих сил, но я заметил что-то вроде ущелья в полумиле или около того, и думая, что это может быть перевал через горы, я потащился к нему. Это была глубокая трещина, которая тянулась далеко вверх по склону горы, и хотя это немного облегчало подъем, вскоре я обнаружил, что задача оказалась гораздо сложнее, чем я ожидал, и только с величайшими усилиями я смог пробиться наверх. Но какая-то неведомая сила или инстинкт, казалось, тащили меня вперед, и даже когда мое последнее яйцо было съедено, я не отчаивался, а боролся и пробирался шаг за шагом через камни и валуны, через участки низкого кустарника, пока почти не потерял сознание от голода и жажды и не пришел в себя, обнаружив еще одну колонию странных птиц. Тут я пировал, пока не насытился, и, отдыхая и привязывая птичьи шкуры к своим стертым и распухшим ногам, я нашел время подумать о том, что меня окружает.

Я часто слышал о гипотезе огромного антарктического континента, и хотя я, конечно, знал, что Шеклтон нашел Южный полюс, все же теперь я был убежден, что миновал полюс и оказался на этой самой неизведанной земле.

Но тот факт, что погода стояла теплая, чрезвычайно озадачил меня, в то же время как совершенно за пределами моего понимания был тот факт, что я не видел ни проблеска солнца во время моего долгого блуждания по равнине. Никакая теория, какой бы сумасшедшей и невероятной она ни была, не могла объяснить этого, потому что было не темно, а светло, как в и любой антарктический день, и я также не мог понять, как, особенно без солнца, я мог чувствовать себя комфортно и в тепле. Наконец, в отчаянии оставив решение загадки на потом, я собрал свой груз птиц и яиц и снова двинулся в путь.

И здесь, возможно, будет уместно объяснить, почему я был способен думать о таких вещах, которые обычно находятся за пределами ума моряка, и как, что будет видно позже, мне удалось получить знания во многих направлениях, таких как наука, механика и тому подобные вещи, о которых моряк или китобой, как правило, ничего не знает. В течение нескольких лет я служил офицером на одном из кораблей Комиссии Соединенных Штатов по рыболовству, и от ученых, занимающихся глубоководными исследованиями, я узнал много интересного о естественной истории, которая всегда интересовала меня. Каждый раз, когда образцы животных, минералов и растений приобретали денежную ценность, я получал заказ от одного из музеев на сбор образцов во время моих китобойных путешествий в отдаленные части света. Это привело меня к изучению научных трудов, и долгими полярными ночами я заполнял свой мозг всевозможными знаниями, относящимися к геологии, зоологии, ботанике и другим подобным вопросам.

Кроме того, я всегда увлекался механикой, и по мере того, как китобойный промысел угасал, а спрос на моряков для торгового флота уменьшался. Я направил все свои силы на приобретение знаний о машинах, чтобы обеспечить себе место на каком-нибудь паровом или моторном судне. Трудясь на этом поприще, я погрузился в науку и обнаружил огромный интерес к чтению всевозможных книг и журналов, посвященных последним изобретениям и открытиям в мире механики. Конечно, у меня было мало практических знаний об этих вещах, но теории были закреплены в моем сознании, и как оказалось позже, представляли для меня большую ценность.

Но надо вернуться к моему основному повествованию. Каким бы долгим и утомительным ни был мой переход через равнину, в десять раз хуже был бесконечный подъем вверх, к пронзающим облака вершинам гор. Мои дни измерялись только моментами бодрствования, потому что свет никогда не прекращался, и мой переход разделялся только долгими периодами тяжелых, каторжных усилий и периодами глубокого сна, и хотя, чтобы вести какой-то счет часам, я начал вести счет вахтам, все же это не дало мне никакого понимания о реальном времени, и все это было лишь для того, чтобы я знал, сколько раз я спал и сколько раз я начинал подъем вверх. За пять дней этих трудов, снова износив свою самодельную обувь в клочья и сократив запасы провизии до последнего яйца, я добрался до вершины горы и, упав в изнеможении на голые, продуваемые ветром скалы, посмотрел вниз, на противоположную сторону.

При первом же взгляде мое сердце радостно забилось, и я возблагодарил небеса за то, что они привели меня на вершину. От подножия гор простиралась широкая ровная равнина, покрытая богатой зеленой растительностью, а вдали, сверкая серебром в ярком свете, простиралась обширная водная гладь.

Забыв о своих израненных ногах и о полном изнеможении, я поднялся и бросился вниз по склону. Спотыкаясь о валуны, спотыкаясь о лианы и кусты, падая, скользя и карабкаясь, я достиг равнины через несколько часов и бросился в пышную траву, которая поднималась выше моей головы. Здесь силы покинули меня, и, упав на землю, я почувствовал, что совершенно неспособен подняться.

Вскоре я услышал легкий шорох в траве рядом со мной и, подняв глаза, увидел странное животное, смотревшее на меня с удивлением, но, очевидно, без малейшего страха. Думая только о том, чтобы раздобыть что-нибудь поесть, я сумел подняться на ноги и направился к животному. У меня не было никакого оружия, кроме ножа, но зверь стоял на месте, пока я не оказался на расстоянии нескольких футов, когда я внезапным прыжком достиг его бока и, вонзив нож ему в горло, повалил его на землю. В моем голодном состоянии его кровь и сырое теплое мясо были так же желанны, как самая изысканная еда, и довольный собой, я заснул рядом с его частично сожранной тушей.

Несколько часов спустя я проснулся, чувствуя себя гораздо сильнее, и более внимательно посмотрел на зверя, чье счастливое появление спасло мне жизнь. Я обнаружил, что это какая-то огромная крыса или мышь, хотя поначалу принял ее за маленького оленя, и мой желудок слегка скрутило при мысли, что я действительно съел его мясо. Теперь я заметил в воздухе нечто особенное, чего раньше не замечал. Сначала я был озадачен, но постепенно понял, что свет стал интенсивно синим, а не белым или желтым. Я словно смотрел в голубое стекло, и впервые заметил, что мои руки, нож и даже циферблат часов кажутся мне голубоватыми и необычными. Однако моя тоска по воде была слишком велика, чтобы я мог долго думать об этом, и, отвернувшись от мертвого животного, как ни был я голоден, я не мог заставить себя более им питаться, я двинулся в направлении воды, которую видел с вершины горы. Трава росла густо и была очень сухой и испускала пыльное, удушливое вещество или пыльцу, которая забивала мои глаза, нос и рот, и тут же усилило мою жажду, высушило и покрыло волдырями мое ноющее, пересохшее горло. Но постепенно трава становилась все реже, и время от времени я улавливал проблески маленьких существ и птиц, которые бежали передо мной, в то время как земля под моими ногами становилась все менее сухой, пока наконец до меня не донесся влажный, сладкий запах воды. Мгновение спустя я прорвался сквозь остатки травы и увидел перед собой песчаный пляж, у кромки которого плескались крошечные волны, звук которых был самым желанным, что я когда-либо слышал. Бросившись через пляж, я остановился у самой кромки воды с ужасным страхом, что вода может быть соленой. Но мой первый глоток успокоил меня, и я зарылся лицом и руками в волны. Я пил до тошноты ползая на четвереньках по пляжу. Потом я спрятался в траве и словно потерял сознание.

Я медленно открыл глаза и закричал от ужаса и изумления. Надо мной стояло страшное, ужасное существо. То, что это был не человек, я понял с первого взгляда, и все же в нем было что-то от человека, но настолько чудовищное, странное и невероятное, такое совершенно далекое от человека, что я был уверен, что сплю или сошел с ума. Он был восьми футов ростом, стоял на двух ногах, как человек, и, казалось, был одет с головы до ног в какой-то мягкий, пушистый материал, который блестел тысячью цветов, как шея колибри или разводы на мыльном пузыре. Над плечами была большая, вытянутая, заостренная голова с широким ртом и длинной, заостренной мордой. Из лба торчали длинные стебли или рога, и на кончике каждого из них находился немигающий, блестящий глаз, похожий на глаз краба. Вместо бровей два длинных, тонких, сочлененных, мясистых щупальца свисали на плечи существа, а уши были длинными, мягкими и висячими, как у собаки. На голове не было волос, но вместо них было множество блестящих чешуек или пластинок, накладывающихся друг на друга ото лба до затылка.

Неудивительно, что я был в ужасе и испуге от этого явления, и когда я снова посмотрел на существо и увидел, что оно обладает тремя парами длинных, многосуставчатых рук, я снова вскрикнул от чудовищности происходящего. На мой крик и мои испуганные движения существо подняло одну руку в успокаивающем жесте, и я еще больше ужаснулся, увидев, что вместо пальцев рука заканчивается массой тонких придатков различной формы нескольких размеров, которые напомнили мне мягкие ноги на брюхе рака или креветки. Я отпрянул как можно дальше, но существо, казалось, улыбалось, он снова вперил взгляд в мое лицо и тихим, мягким голосом произнес какие-то странные звуки, которые, я полагаю, были словами приветствия или успокоения, хотя для моих ушей они ничего не значили.

Увидев, что я не отвечаю, ведь я все еще был слишком ошеломлен и напуган, чтобы издать хоть звук, существо наклонилось и протянуло мне маленький предмет. По форме и размеру он напоминал корабельный бисквит, и когда я заколебался, чтобы взять его, существо указало на свой рот и кивнуло, очевидно, имея в виду, что я должен его съесть. Мне было нетрудно понять это объяснение, и к тому же я был голоден. Я довольно нерешительно взял предложенное и жадно проглотил его. На вкус он был слегка сладковатым с довольно приятным ароматным вкусом, и я сразу же показал свое желание съесть еще. Мой странный друг, теперь я знал, что, несмотря на свой устрашающий вид, существо было по-доброму настроено ко мне, протянул мне еще два печенья, и пока он это делал, у меня была возможность повнимательнее рассмотреть его руки. Они были поистине удивительны. Каждый из дюжины или более щупалец, похожих на пальцы, имел различную форму и размер. Одни были большие, сильные и тупые, другие тонкие и заостренные, третьи с клешнеобразными кончиками, четвертые разделялись на концах на несколько нитей, почти таких же тонких, как волосы. Какими бы чудными и отталкивающими они ни казались, уже тогда я понимал, какую чудесную работу могли бы совершить эти руки, если бы ими управляли интеллект и мускулы, столь же совершенные, как у человека, и все же мои самые смелые идеи о этих вещах были далеки от реальности.

Усевшись или, можно сказать, растянувшись рядом со мной, существо наблюдало, как я жую печенье, а я, в свою очередь, смотрел на него с величайшим любопытством, так как теперь несколько преодолел свой страх. Теперь я заметил, что то, что я принял за одежду, на самом деле было наростом на коже, материалом, похожим на шерсть или на перья. Ступни, как я обнаружил, были такими же странными, как и остальное тело или руки, поскольку вместо пальцев на них были отростки с круглыми кончиками, покрытые присосками в форме блюдца, как на щупальцах осьминога или кальмара.

Несомненно, я был для него таким же чудом, как и он для меня, потому что я заметил, как его удивило мое появление. Его длинные гибкие щупальца поднимались и опускались вокруг меня, хотя и не касались меня, за что я был благодарен, его глаза поворачивались и двигались вверх и вниз, когда он оглядел меня с головы до ног, и вскоре, поняв, что я больше не боюсь его, он протянул руку и очень нежно провел ею по моей одежде. Я вздрогнул от первого прикосновения, но когда один из отростков или пальцев коснулся моей плоти, я обнаружил, что он мягкий и теплый, а не холодный или липкий, как я ожидал, и мое чувство отвращения уменьшилось. И все же ощущение прикосновения чего-то столь странного было жутким, и мне пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не отстраниться. Очевидно, он был очень удивлен результатом своего осмотра и смотрел на меня более пристально, чем когда-либо, между тем произнося тихие, странные слова или звуки, которые напоминали мне мурлыканье кошки с небольшим скрипучим металлическим звуком сверчка.

Увидев, что я съел последнее печенье, зверь поднялся на задние лапы, подогнул под себя еще две пары конечностей и, поманив четвертой парой конечностей, или, я мог бы их назвать, руками, дал мне понять, что я должен следовать за ним. Преисполненный любопытства узнать, какие чудеса ждут меня впереди, и уверенный, что это существо дружелюбно и миролюбиво, я тоже поднялся и, к своему изумлению, обнаружил, что все мое здоровье и силы восстановились самым чудесным образом. Я был таким же свежим, беззаботным и свободным от болей, болезненности или страданий, как никогда в моей жизни, и когда я шел пружинистыми, жизнерадостными шагами за странным существом, мой разум был полон удивления. "Конечно, – подумал я, – несколько маленьких печений не смогли бы утолить мой ненасытный аппетит и придать мне такую силу, и все же другого объяснения этому не было". Но какова бы ни была причина, на данный момент мои неприятности закончились. Передо мной было много воды, существо, идущее по пляжу, могло обеспечить меня пищей, и что бы ни ждало меня в будущем или где бы я ни был, я не умру от жажды или голода, в то время как невероятный гигант был дружелюбен и, по-видимому, хотел помочь мне.

Я не сомневался, что он ведет меня к какому-то дому или поселению, и мне было любопытно посмотреть, что за существа обитают в этой удивительной стране. Я был уверен, что они будут особенно интересны, так как знал, что до сих пор Антарктида считалась необитаемой, и мне было интересно, будут ли они похожи на эскимосов, индейцев или жителей островов Южного моря. То, что они одомашнили таких странных и странных существ, как существо, которое вело меня, доказывало не только то, что они были разумны, но и то, что я мог ожидать других и, возможно, даже еще больших сюрпризов, в то время как тот факт, что это чудовище было так доброжелательно и хорошо настроено, убедил меня, что его хозяева будут относиться ко мне с уважением. Все это было очень похоже на сон, и если бы не моя рваная одежда, не мое изодранное шипами и ушибленное тело и не мои больные ноги, я был бы уверен, что все это было плодом моего переутомленного мозга, потому что это было слишком невероятно, чтобы быть правдой. Я отправился от пустынных, неприступных берегов Антарктики в нескольких градусах от Южного полюса, и вот я на земле, такой же мягкой и приятной, как Новая Англия в июне. Море, или то, что я принял за море, было пресной чистой водой, яркий солнечный свет, которого в этом месте вообще не должно было быть, был бледно-голубым, а не белым и передо мной вышагивало существо, которого ни один смертный человек никогда не видел, кроме как в каком-нибудь кошмарном сне или в бреду безумия, лихорадки или пьянства. Для меня в то время самым невероятным было то, что, съев три маленьких сухих печенья, я восстановил все свои силы и чувствовал себя таким же свежим, за исключением покрытых волдырями ног, как никогда в жизни.

Мы шли по пляжу уже некоторое время, и я начал задаваться вопросом, как далеко нам еще идти, когда мы обогнули поворот и я увидел странный предмет, лежащий на песке в нескольких ярдах перед нами. Он был около пятидесяти футов в длину, около десяти футов в диаметре, цилиндрический, с заостренными концами, чем-то напоминающий гигантскую сигару. В голубоватом свете он блестел, как металл, но со странным пурпурным блеском, не похожим ни на один металл, который я когда-либо видел. Когда мы приблизились к этому объекту, я остановился с разинутым ртом и вытаращенными, неверящими глазами. В стене открылась дверь, и из нее появились еще два жутких существа. Во всех деталях они были точь-в-точь как мой проводник, за исключением того, что один был гораздо меньше и покрыт бледно-розоватой шерстью из пуха или перьев, или как там еще можно было назвать этот материал. Мгновенно я услышал странный вибрирующий, жужжащий звук и заметил, что щупальца или антенны моего спутника поднялись над его головой и медленно, грациозно двигались взад и вперед, как и щупальца двух других существ, но ни слова, ни звука, которые можно было бы принять за речь, не исходило ни от одного из троих.

Мгновение спустя мы были уже рядом с огромным цилиндрическим объектом, и два существа, находившиеся внутри него, смотрели на меня с величайшим удивлением и интересом. Их глаза-стебельки двигались туда-сюда, изучая меня с головы до ног, их щупальца дрожали от возбуждения, а их лопатки трепетали, как уши слона, и вскоре, издавая странные, низкие звуки, они вытянули свои суставчатые конечности и довольно нерешительно и осторожно коснулись моего тела.

Признаюсь, мне было очень не по себе и не на шутку страшно, и я испытывал странное чувство отвращения, когда эти существа приближались ко мне, и их щупальца играли вокруг моего лица, и их мягкие, похожие на пальцы конечности гладили мою изодранную одежду. Но я знал, что по крайней мере сейчас у меня нет причин для беспокойства, потому что они казались мне действительно нежными существами. Но если мои читатели, при условии, что эта рукопись когда-нибудь найдет читателя, смогут представить себе, что я стою рядом с тремя огромными раками, которые больше любого гиганта из десятицентового музея12, они, возможно, в какой-то мере поймут чувства, которые охватили меня.

И все же я поймал себя на мысли, не был ли огромный цилиндр передо мной обиталищем этих странных существ, не был ли он чем-то вроде дома, похожего на раковину, и не были ли эти трое единственными обитателями этой неизвестной земли, или же их было все же больше. Но я тут же отбросил эту мысль. Они были просто странно развитыми, удивительно умными животными, и было непостижимо, что они создали металлический предмет, из которой они появились. На самом деле, присутствие этого предмета убедило меня в том, что недалеко есть люди и что существа рядом со мной просто охраняли металлический предмет и ждали возвращения своего хозяина. Кроме того, тот факт, что эта огромная металлическая сигарообразная штуковина находилась там, без сомнения, доказывал, что люди, жившие на этой земле, были не примитивными дикарями, а разумными и цивилизованными, хотя назначение этой штуковины было совершенно за пределами моего понимания. Возможно, подумал я, это была какая-то лодка, потому что она очень походила на один из поплавков металлического спасательного плота, возможно, подводная лодка, но на ней не было никаких признаков рулей, плавников, винтов или других внешних приспособлений, а лишь гладкая поверхность, и, кроме двери или иллюминатора, из которого вышли два существа, в металле, насколько я мог видеть, не было ни единого отверстия.

Но у меня было мало времени на размышления о таких вещах. Удовлетворив первое любопытство, мой проводник жестом пригласил меня следовать за ним и вошел в большой цилиндр, а двое других последовали за мной. Не зная, чего ожидать, я вошел в дверь и огляделся. Я находился в длинной комнате или коридоре, освещенном странным сиянием, и восклицание крайнего изумления сорвалось с моих губ, когда я обнаружил, что стенки цилиндра прозрачны, как стекло. Стоя там, я мог видеть пляж, полосу воды, зеленую бахрому трава и кусты, так же ясно, как если бы я был на открытом воздухе и все же снаружи, внутренняя часть устройства была совершенно невидима.

Это было достаточно поразительно, но прежде чем я смог полностью оценить это чудо, в моем мозгу появились еще более ошеломляющие мысли. Внутри не было никаких механизмов, единственными предметами обстановки были скамейки, похожие на кушетки, ковры или ковровые дорожки, и сооружение в одном конце, которое с первого взгляда я принял за буфет или бар, так как на нем стояло множество блестящих металлических и стеклянных приборов. Над ним и за ним была панель или прямоугольник, покрытый странными циферблатами и приборами, и когда мы вошли и дверь закрылась за нами с легким металлическим звоном, существо, то, которое первым нашло меня, подошло к этому буфету. Вытянув руки, оно двигало какие-то предметы на панели, а другими конечностями касалось приборов, стоявших перед ней. В тот же миг раздалось странное музыкальное гудение, которое быстро переросло в жужжание, похожее на приглушенный шум машин, и, взглянув через прозрачные стенки цилиндра, я был ошеломлен, увидев пляж и воду, быстро уходящую из-под нас. Какое-то мгновение я не мог понять, а затем, потрясенный открытием, я понял, что мы поднимались вверх с невероятной скоростью. В течение нескольких секунд мы были в нескольких сотнях футов над пляжем, и в следующее мгновение мои сбитые с толку чувства осознали тот факт, что мы несемся по воздуху, как пуля из винтовки.

Не успел я опомниться, как берег и поросшая травой равнина за ним стали смутно различимы вдали, едва заметные волны на воде, казалось, устремились назад, и все же в прозрачном цилиндре не было заметно ни малейшего признака движения, и хотя я мог видеть всю внутренность с того места, где стоял, никакого движения не было, никаких признаков машин, никаких намеков на двигатели, на жужжащие колеса или валы. Это было абсолютно невозможно и невероятно. Я стоял внутри мчащегося по воздуху сигарообразного цилиндра, который, даже если бы был сделан из алюминия, весил бы тонны. Меня несли сквозь пространство невидимые механизмы, управляемые неописуемо странными существами, бывшими рядом со мной.

Я всмотрелся вперед, так как понимал, что мы направляемся к какой-то определенной цели, и увидел землю, быстро поднимающуюся на горизонте. С каждой секундой становилось все яснее, а низкий берег, окруженный восхитительно зелеными холмами, купался в голубом свете, заливавшем все вокруг. И по мере того, как земля становилась все более отчетливой, среди зелени появлялись яркие блестящие точки, и вскоре над кромкой воды раскинулся огромный город или нечто похожее на город. При той скорости, с которой мы двигались, мы были бы там в течение пятнадцати минут, и, тогда я осмотрелся направо и налево. Я видел два десятка кораблей похожий на тот, в котором я был, несущиеся по воздуху, как чудовищные сверкающие пушечные снаряды. Как полосы света, они пересекали наш путь над нами или под нами, они пролетали справа и слева. Некоторые из них были крошечными, едва достигавшими 10 футов в длину, другие – гигантскими, длиной в несколько сотен футов, но все они двигались бесшумно, с невероятной скоростью, движимые какой-то невидимой, непостижимой, ужасающей силой. Теперь под нами вода была усеяна странными судами, их мерцающие корпуса, если так можно их назвать, покоились на поверхности или скользили по ней медленно, оставляя пенистые следы, сквозь невысокие волны. Затем мы начали снижаться, спускаясь легко, как лист чертополоха, и прямо под моими ногами я увидел отдаленные здания города. Мы снижались так быстро, что в тот момент у меня не было возможности заметить форму или детали зданий, за исключением того, что они были странного дизайна и цвета, но даже при нашем быстром спуске, в течение нескольких секунд, я видел, что жители города, существа, которые толпились на улицах не были людьми, но были такими же гротескными, чудовищными существами, как и те, что были рядом со мной.

Потрясенный этим открытием, я понял, что меня заметили, и что со всех сторон, по улицам, выбегая из зданий, существа тесной плотной массой неслись к чистому, открытому пространству, похожему на широкое ровное поле, которое, как я решил, было местом нашей посадки. В следующее мгновение наш странный воздушный корабль уже приземлялся, и, преисполненный беспричинного страха, дрожа при мысли о встрече с этой ордой чудовищ, я последовал за моими проводниками или тюремщиками, я еще не понял кем они точно были, через дверь и снова ступил на твердую землю. До самых границ поля, которое я теперь видел, покрытое похожими на колыбели сооружениями, похожими на то, в котором покоился наш корабль, собрались существа со стебельчатыми глазами, создавая лабиринт качающихся волнистых антенн, высоких, заостренных, покрытых чешуей голов и радужных тел, но ни одно существо не пыталось подойти или приблизиться к нам.

Едва я заметил это и удивился, как с одной стороны выступила группа чудовищ. На первый взгляд они ничем не отличались от других, но когда они подошли ближе, я увидел, что они были совершенно другого цвета, своеобразного фиолетово-синего, и что две пары их конечностей или рук заканчивались огромными, злобного вида когтями или щипцами, как у омара. Как только я заметил это, они добрались до нас, и я содрогнулся, подумав о том, как легко эти существа могли бы раздавить и разорвать меня на куски своими страшными зазубренными клешнями.

Но пока что клешни были в покое и сомкнуты, и их владельцы не предпринимали никаких враждебных действий. Выстроившись по обе стороны от меня и моих проводников, они шли рядом с нами, а перед ними толпа отступала, оставляя открытую дорогу, по которой мы проходили.

Перед нами были здания, и впервые я смог ясно рассмотреть их и разинул рот, почти так же пораженный их видом, как и чудовищными фигурами их владельцев. С высоты они казались низкими, массивными сооружениями, в которых не было ничего особенно примечательного, но теперь, вблизи, я увидел, что они не похожи ни на что, что я когда-либо видел, хотя смутно напоминали мне гигантские эскимосские иглу. Без окон, они поднимались над землей как тускло-серые купола, единственными отверстиями в стенах были темные, зияющие арочные дверные проемы – к одному из них маршировали мои охранники. Когда мы вошли в портал, мой беглый взгляд показал мне, что они не из грязи или глины, как я сначала подумал, а сложены из мелких камней и гальки, скрепленных вместе каким-то твердым прочным материалом, придающим им эффект высеченных из грубого камня, или, как, кажется, называют его геологи, конгломератная порода.

В следующее мгновение мы уже были у входа и спускались по крутому склону. Склон был таким крутым, что кожа на моих ногах заскользила, ноги вылетели из-под меня, и с испуганным криком я покатился в полутьме, как тюк с грузом по желобу. Не могу сказать, как далеко я мог улететь и где оказался, потому что с невероятной ловкостью два чудовища настигли меня и своими странными конечностями, которые заставили меня вздрогнуть, когда они коснулись меня, остановили и помогли подняться на ноги.

Несмотря на суматоху и мое затруднительное положение, я заметил, что эти существа, когда спешат, бегут на четвереньках, или, скорее, я мог бы сказать, на всех восьмереньках, и я понял, что присоскообразные диски на их ногах позволяют им перемещаться по крутому проходу без малейшей опасности поскользнуться.

Без сомнения, мое несчастье показалось странным существам очень забавным, но они не издавали никаких звуков веселья, и до сих пор я никогда не слышал ничего, что отдаленно напоминало бы смех или хихиканье, исходящее из уст этих существ.

Все это, да и все, что произошло с тех пор, как я увидел потерпевшую кораблекрушение лодку с трупами моих погибших товарищей, было так похоже на сон, так кошмарно, что, как я ни старался, я не мог убедить себя, что я бодрствую и что странные события происходят на самом деле и что существа разумные, рассуждающие, обладающие силами и механическими устройствами, превосходящими все, о чем мечтал человек, или все же простые животные или существа низшего порядка, действительно существовали и не были творениями беспорядочного или блуждающего ума. Но мое падение было очень реальным, и когда существа помогли мне подняться, я с сожалением потирая ушибленные и поврежденные конечности, знал, что падение точно не было бредом. Действительно, я думаю, что моя неудача была самой убедительной вещью, которая произошла. Странно, как незначительные, незаметные повседневные дела часто имеют в нашей жизни гораздо большее значение, чем великие события, и все, что мне пришлось пережить, не произвело на меня такого же впечатления или не напомнило мне так ярко чудную ситуацию, в которой я оказался, как это падение на крутом склоне, ведущем сквозь тьму внутрь какой-то подземной камеры.

В то время, однако, у меня было мало возможностей задуматься над такими вопросами. Передо мной появился тусклый свет, и через мгновение мы вышли из прохода и вошли в огромную круглую комнату. Хотя при первом взгляде на это место я не рассмотрел его в подробностях, может быть стоит описать его именно в этом месте моего повествования. Пол был гладким, белым и, казалось, сделанным из какого-то светящегося материала, стены светились тусклым светом, а высокий куполообразный потолок казался стеклянным и сквозь него струился яркий голубоватый свет.

Вдоль стен стояла низкая скамья или похожая на полку конструкция, покрытая чем-то вроде подушек, вокруг были поставлены стулья или табуреты причудливой формы, а в центре было что-то вроде возвышения или платформы, на которой стояло еще несколько сидений и похожее на стол устройство, покрытое циферблатами и приборами очень схожими с теми, что я уже видел в летательном аппарате и с помощью которого существа управляли им. На скамье у стены и на других табуретках сидело несколько дюжин существ, к которым я уже привык. В общих чертах они были точь-в-точь как мои охранники и существо, которое я впервые встретил на далеком берегу, но в деталях они отличались. На самом деле не было двух совершенно одинаковых, хотя только много позже я научился отличать особенности и различия, некоторые из которых были очень незначительными. Они были всех цветов, от белого до почти черного, хотя все имели тот же странный металлический блеск, который я уже заметил, и все также обладали восемью конечностями, глазами на длинных стебельках и антеннами. Я уже был поражен поразительным сходством существ и гигантских раков, но теперь, когда я оглядывал огромную комнату, у меня было ощущение, что я окружен огромными ракообразными, обладающими разумным, мыслящим мозгом. Возможно, я не смогу передать моим читателям, если по воле Божьей это повествование когда-нибудь дойдет до людей, странно невозможные, сказочные и в некотором роде ужасные ощущения, которые охватили меня, когда я смотрел на чешуйчатые головы, медленно движущиеся глаза-стебли, колышущиеся волнистые антенны и восемь суставчатых конечностей этих существ и понял, что здесь, в этой странной стране за Южным полюсом эволюция протекала удивительным и совершенно иным образом, чем в мире людей. Много лет назад я прочитал, среди других моих книг, работу Дарвина об эволюции и выживании наиболее приспособленных. Хотя я никогда полностью не принимал идею о том, что человечество произошло от какого-то обезьяноподобного предка, все же я мог понять, как это возможно, и был убежден, что человек, как и другие представители животного царства, развился из других, более примитивных форм. И теперь, когда я стоял в освещенной комнате, внезапно меня осенило, что существа, очутиться среди которых выпал мой жребий, на самом деле доказывали теорию Дарвина. Передо мной и вокруг меня были существа ничуть не менее разумные, чем люди, существа, которые покорили пространство и время с помощью невероятных летательных аппаратов, существа, которые могли разговаривать без слов и которые, как я позже обнаружил, намного опередили человека, но все же не имели ни малейшего сходства с людьми. В двух словах – как люди напоминают высокоразвитых и продвинутых обезьян, так и эти существа напоминали ракообразных. Если человеческая раса произошла от какого-то обезьяноподобного существа, то, вне всякого сомнения, эти существа произошли от какого-то омарообразного предка. Открытие стало для меня шоком. Мы так привыкли думать, что разумные, размышляющие, цивилизованные существа должны быть сформированы в человеческий облик, что я был несколько ошеломлен, обнаружив, что простая форма тела и конечностей не имеет к этому никакого отношения, что простая случайность того, что предки человека были обезьянами или обезьяноподобными, привела к физическому облику людей. Если бы наш мир был наиболее приспособленным для выживания и прошел через века эволюции без катаклизмов, он мог бы быть населен насекомыми, рептилиями или любыми другими существами, такими же прогрессивными, умными и высоко цивилизованными, как мы.

Вот передо мной доказательство этого. Здесь эволюция происходила от хладнокровных, беспозвоночных ракообразных, и в результате появились эти креветкоподобные гиганты, обладающие силами, превосходящими мои собственные или вообще человеческие. Конечно, в то время я не понимал всей важности этого вопроса, но по мере того, как шло время и я узнавал, как неизмеримо дальше человека продвинулись эти существа, я все больше и больше убеждался, что случайность происхождения человеческой расы была скорее несчастьем, чем удачей для меня и мира, если бы мы эволюционировали, скажем, из муравьев мы продвинулись бы гораздо дальше на пути к высшим достижениям.

Но я отвлекся. В то время я был действительно более впечатлен любопытными открытиями, которые я сделал, чем мыслями об эволюции. Одним из первых, что я заметил, и что, как ни странно, до сих пор ускользало от меня, был тот факт, что у этих существ были хвосты. Они были широкие и плоские, состоящие из накладывающихся друг на друга пластин или чешуек, которые обычно складывались веером. Без сомнения, именно по этой причине они ускользнули от моего внимания, поскольку были того же цвета и текстуры, что и остальные тела. Я видел в них декоративные подвески, части одежды, которые, как я думал, носили эти существа, потому что я еще не обнаружил, что похожее на перо покрытие их тел было его естественной частью.

Теперь, однако, я увидел, что хвосты, когда они сидели, торчали из-за спины существ или в некоторых случаях были свернуты в одну сторону, и что они двигались взад и вперед, открываясь и закрываясь самым очаровательным образом. Некоторые из них, как я заметил, были гораздо крупнее других, и позже я научился различать самцов и самок по форме и размеру их хвостов.

Конечно, все это действо, на описание которого ушло так много времени, заняло всего несколько мгновений, и мои глаза, обежав зал, обратились к возвышению в центре и существам, сидевшим на нем.

Они были выше, стройнее и ярче других. Их головы выше, шире и круглее, усики длиннее, а глаза на длинных стебельках, как и у других, казались мне более умными, если, конечно, такие жесткие, холодные, немигающие глаза вообще способны что-либо выражать.

Интуитивно я понимал, что это вожди или правители и что меня привели к ним, и почему-то эта почти человеческая процедура, когда вооруженная охрана ведет меня на суд, окруженным любопытной толпой, показалась мне одновременно смешной и удивительной.

Мне и в голову не приходило, что я в опасности. Может быть, потому, что я так много пережил, я был равнодушен к опасности, а может быть, потому, что человек инстинктивно смотрит свысока на низшие расы или существа. Но какова бы ни была причина, хотя я полностью осознавал, что нахожусь в их власти, я не чувствовал страха, а скорее был полон интереса и любопытства относительно того, что произойдет. Действительно, я чувствовал себя точно так же, как в каком-нибудь сне. Меня притащили в суд, чтобы судить за мою жизнь по какому-то нелепому обвинению, и зная, что я могу быть приговорен к смерти, все же я не испытывал страха перед результатами, благодаря особому подсознательному убеждению, что я избегу вреда и проснусь до того, как произойдет настоящая казнь.

Кроме того, я был полон любопытства относительно того, как должно было проводиться слушание, поскольку, хотя не было никаких сомнений в том, что существа могли легко разговаривать между собой, их слова или любые другие виды коммуникаций, которые они использовали, были неслышимы для меня, и когда они издавали нечто похожее на металлические звуки, как они иногда делали, они были совершенно неразборчивы.

Но я недооценил сверхъестественную, невероятную силу этих существ. Внезапно я осознал, так же, когда чувствуешь, что какой-то невидимый человек смотрит на тебя в толпе, что меня допрашивают. Я не могу описать это ощущение, не могу сделать его понятным. Не было ни звука, ничего, что говорило бы мне, что мои уши получают какое-то сообщение, и в действительности это было так.

И все же мой мозг или какое-то неведомое чувство получали сообщения, вопросы, которые, если бы их можно было облечь в слова, можно было бы выразить так: "Кто ты? Откуда ты пришел? Какова твоя цель?"

Спал ли я, теряя рассудок, сходя с ума от своих прошлых невзгод и своих удивительных приключений? А потом, почти бессознательно, я обнаружил, что отвечаю на неслышные вопросы. Я пытался объяснить, как потерпел кораблекрушение, как скитался по горам и попал на эту землю, и что моей единственной целью было, если возможно, вернуться в свою страну.

И так как я отвечал на странный вопрос, возникший в моем мозгу без слышимых звуков, я знал по действиям странных существ, что мои ответы были поняты. Их антенны возбужденно трепетали. Они повернули свои стебельчатые глаза и посмотрели друг на друга и на меня, и даже издали странные металлические звуки, которые всегда означали сильное волнение.

Было достаточно поразительно обнаружить, что эти существа могут объясняться с помощью какой-то оккультной, сверхъестественной силы, но обнаружить, что я могу разъяснять им свои мысли, было почти за пределами разумного. Как это было сделано? Как я, совершенно иное существо из другого мира, мог понять этих странных существ? И что было еще более удивительным, еще более необъяснимым, – как я смог передать свои мысли в их мозг? Это был какой-то странный, невообразимый метод ментальной телепатии, гипноз или что? Даже если бы они обладали какой-то силой, каким-то неизвестным способом заставить меня понять их, то у меня, конечно, не было такой силы. И все же я был убежден, что ясно объяснился с ними или, по крайней мере, сумел каким-то образом ответить на их вопросы.

И в следующее мгновение моя догадка подтвердилась. В моем мозгу снова зазвучали вопросы, вопросы столь же понятные, как если бы я слышал слова, произнесенные по-английски. Меня спрашивали о "моем мире", расспрашивали о подробностях моего путешествия, о том, есть ли еще существа, подобные мне, и о разных других вещах.

Не успел я сообразить, что говорю, как мои слова были услышаны и поняты, как я понял по поведению моих удивительных хозяев. Бесполезно подробно описывать всю последующую беседу или повторять ее слово в слово. Для цели повествования достаточно сказать, что моя история была для них столь же невероятной и невозможной, как они и их силы казались мне. Я появился из ниоткуда, странное и уродливое существо, существо, непохожее ни на что, что они когда-либо себе представляли, и я поймал себя на том, что пытаясь объяснить – путаюсь в попытке сделать ясными понятия, которые для меня были повседневными и самыми обычными вещами, но были так далеки от их понимания, что они были совершенно неспособны понять их.

Это было все равно, что пытаться объяснить тригонометрию или навигацию маленькому ребенку или объяснить дикарю принципы работы какой-нибудь сложной машины. И все же это сравнение не совсем правильное, ибо, как ни странно, существа были вполне способны понимать самые сложные механические устройства и научные вопросы, хотя тот факт, что в мире были другие разумные существа или что, если уж на то пошло, существовал какой-либо мир, кроме их собственной страны, это было совершенно за пределами их понимания.

Конечно, я не узнал об этом и не пытался разговаривать с ними на такие темы во время этой первой беседы. Наша беседа, хотя они и не разговаривали, я должен назвать это беседой, ограничивалась самыми простыми вещами. Но шли недели, месяцы и годы, а я оставался и остаюсь среди них, и я пытался рассказать им о человеческой жизни, о мире, который я знал, и обо всем, что отличалось от их собственного странного образа жизни и существования.

Постепенно я также научился разговаривать с ними с помощью их сверхъестественных средств, которые, как я обнаружил позже, не были ни сверхъестественными, ни магическими, ни такими уж таинственными. На самом деле это было сделано с помощью вибрирующих волн, посылаемых через воздух, что-то вроде того, как посылаются звуковые волны, которые были произведены одной парой антенн существ и были пойманы и услышаны другой парой.*

*Примечание доктора Лаймана:

Мистер Бишоп, конечно, никогда не слышал о радиотелефонии. Я придерживаюсь мнения, что существа, среди которых он оказался, открыли и усовершенствовали некоторую форму радиоволн, с помощью которых понятные сообщения могли передаваться от разума к разуму без слышимых звуков. Другими словами, невысказанные мысли могут передаваться на высокочастотных волнах или на какой-то форме волн, похожих на электромагнитные. Как хорошо известно сегодня, у ученых есть основания полагать, что низшие животные обладают в чем-то похожей силой и могут воспринимать и понимать определенные волны о которых мы ничего не знаем, возможно, недостающие волны, которые по длине лежат между тепловыми волнами и радиоволнами. Многие ученые также считают, что именно такими средствами голуби, собаки, кошки и даже жабы находят дорогу домой через неизвестные им пространства и на огромные расстояния, и что перелетные птицы безошибочно перелетают с места на место. Недавние исследования также привели к выводу, что насекомые и ракообразные общаются друг с другом посредством волн, производимых и принимаемых их антеннами. Если это так, тогда высокоразвитые ракообразные, населяющие странную землю, описанную мистером Бишопом, вполне могли обладать подобной же силой, доведенной до высшей степени.

Если это было так, то не было бы никакой тайны относительно того, как они понимали его или он их, поскольку, хотя произносимые слова меняются в зависимости от языка, мысли или мозговые впечатления, которые выражают слова, должны быть идентичны независимо от разговорных диалектов или расовых различий. Действительно, как мы увидим позже, открытия мистера Бишопа, когда он рассказывает о них, подтверждают этот логический вывод. Также весьма вероятно, что все механизмы воздушных кораблей и другие приспособления этих странных существ приводились в действие волнами, подобными нашим электромагнитным волнам.

Вскоре мне стало ясно, что даже если эти странные существа не могут полностью принять или понять рассказанную мной историю, они все равно верят в нее или, по крайней мере, считают, что это объясняет мое присутствие в их стране. Возможно, они сочли меня безобидным сумасшедшим, или опять-таки решили, что я сверхъестественное существо, или, может быть, я был таким любопытным экземпляром или чудовищем в их глазах, что меня считали ценным образцом. Во всяком случае, какова бы ни была причина, они решили, что мне не причинят вреда и со мной будут хорошо обращаться, потому что моя вооруженная охрана была убрана и мне было дано понять, я бы сказал, рассказали, если бы не тот факт, что не было произнесено ни слова, что существо, которое первым нашло меня на пляже, должно быть моим спутником и что оно будет выполнять все мои пожелания. Моей первой и самой насущной потребностью была еда, потому что я снова был ужасно голоден, а совет, двор и зрители покинули зал, хотя некоторые задержались и смотрели на меня с большим любопытством, я выразил свои пожелания моему странному спутнику. Он немедленно повел меня по темным коридорам в комнату поменьше и там оставил меня на мгновение, вернувшись с похожим на чашу сосудом с какой-то жидкостью и красиво сделанной шкатулкой или коробкой, наполненной печеньем, таким же, как он дал мне на пляже.

Я проглотил три из них и уже собирался съесть четвертое, когда существо, внимательно наблюдавшее за мной, подвинул ко мне сосуд с жидкостью и тем же странным мозговым методом предупредило меня, что я должен уже насытиться и что если съем больше, то это может привести к серьезным последствиям. Признаюсь, я испытывал сильное искушение проигнорировать его предупреждение, так как, казалось, в этом напитке было не больше пищи, чем в сухом крекере, но я вспомнил, какое чудесное действие оказали те, что я ел на пляже, и неохотно положив печенье на место, сделал большой глоток жидкости. Она была такой же прозрачной и бесцветный, как вода, за которую я ее и принял, но когда она пронеслась мимо моих губ, я чуть не выронил чашу от удивления, потому что напиток был самым восхитительным и освежающим, что я когда-либо пробовал. Он не был ни сладким, ни кислым, но имел вкус, который совершенно невозможно описать. Действительно, в этой чудесной стране есть много вещей, которые я не могу описать так, чтобы те, кто их не видел и не испытал, могли понять мою мысль. Существовали цвета, совершенно отличные от всего, что я когда-либо видел, были звуки, совершенно новые для моих ушей, и вкусы, которые невозможно описать словами.

Едва напиток испарился с моих губ, как я почувствовал себя помолодевшим. Никакое вино или ликер не могли бы иметь такого замечательного эффекта. Не то чтобы это было пьянящим или бодрящим, как алкоголь, потому что моя голова оставалась совершенно ясной, но я чувствовал себя на годы моложе. Я казался таким же сильным и свежим, как двадцатилетний юноша, и чувствовал себя готовым ко всему. Потом меня охватила восхитительная дремота, и я бросился на кушетку. Я мгновенно погрузился в сон без сновидений.

Меня разбудило существо, под попечением которого я находился, когда оно вошло в комнату с едой и питьем. Жуя похожие на вафли бисквиты, отличавшиеся по вкусу от тех, что я ел накануне, я изо всех сил старался поговорить с ним. Или, вернее, я мог бы сказать, вести разговор, потому что он, очевидно, понял все, что я сказал. Более того, как и накануне, я смог понять его. Но трудность заключалась в том, что у нас было так мало общего, что разговаривать подолгу было почти невозможно. Однако он дал понять, что я могу свободно приходить и уходить, когда мне заблагорассудится, и меня считали почетным гостем с какой-то другой планеты, и меня очень позабавило, когда он поинтересовался, не свалился ли я с неба. Очевидно, эти существа ничего не знали о стране за горным барьером, и напрасно я пытался объяснить, как я перебрался через горы, и рассказать о мире по ту сторону. Для него это было невероятно, так же невероятно, как его земля была для меня до того, как я ее увидел. Затем, после долгих хлопот, он сказал мне, если я могу использовать слово "сказал", когда нет звуков, что ни один житель этой страны никогда не проходил через эти горы, что за ними было ничто и что его страна включала в себя весь мир. Это было самым удивительным для меня, потому что я преодолел горы без особых трудностей, и с их чудесными воздушными кораблями я не видел причин, почему бы им не парить над вершинами. Но когда я расспрашивал этого парня, а позже разговаривал с другими, к своему изумлению, я узнал, что эти существа гибнут, если поднимаются над землей более чем на несколько сотен футов. Их летательные аппараты никогда не достигал высоты более двухсот футов, и мне сообщили, что слишком отважные члены общины, пытавшиеся пересечь горы, задыхались и умирали задолго до того, как достигали вершин, для них, как ни странно, высота в пятьсот футов была столь же фатальной как дюжина миль в воздухе для людей. Было ли это связано с их физическими особенностями или с какой-то особенностью их атмосферы, я так и не определил. Однако я придерживаюсь мнения, что в настоящей причине мало и того, и другого. Я уверен, что их воздух гораздо более разрежен, чем наш и, следовательно, был бы непригоден для поддержания жизни даже на умеренных высотах. Будучи эволюционированными от ракообразных, а я уверен, что это так, и с модифицированными жабрами вместо легких, они, естественно, менее приспособлены к изменениям плотности воздуха, чем люди. Действительно, позже, когда я однажды попытался взобраться на горы, я обнаружил, что мне было очень трудно дышать, даже когда я был на полпути к вершинам.

Но не это было причиной, по которой я был вынужден оставаться на этой земле даже до настоящего времени, как я объясню позже.

Но вернемся к моему рассказу о моих переживаниях. Позавтракав, я отправился осматривать достопримечательности. Прошло, однако, некоторое время, прежде чем я достиг внешних стен, ибо в подземных обиталищах этих странных существ я нашел много поразительных и интересных вещей, которые привлекли меня.

Способ освещения этого места был загадкой, потому что, как я уже сказал, освещение было своего рода свечением, которое, казалось, исходило от стен, пола и потолка, как будто на самом деле они были сделаны из полупрозрачного материала с огнями позади них. Я внимательно осмотрел материал и обнаружил, что он был сформирован из одной непрерывной поверхности, как будто вылепленной или отлитой прямо на месте, как я обнаружил позже. Кроме того, я выяснил, что это был тот же материал, из которого были сделаны летательные аппараты. Действительно, позже я обнаружил, что это был единственный материал, которым обладали эти существа для строительства всего, что угодно, кроме дерева, которое редко употреблялось и было скорее диковинкой, и жесткой травы, которую они считали малоценной, но из которой делали тонкий, легкий и превосходный материал, похожий на пергамент, материал, на котором написана эта рукопись. Но самое удивительное то, что металлоподобное вещество, столь широко используемое, может быть настолько изменено или модифицировано, что оно может быть адаптировано для любых целей.

Его можно сделать непрозрачным, прозрачным или полупрозрачным, таким же твердым, как сталь, или таким же мягким и пластичным, как замазка, таким же хрупким, как стекло, или таким же гибким, как резина. Оно может быть отчеканено, как золото или медь, оно может быть отлито вручную или машиной, а затем закалено, или его можно расплавить и отлить. Кроме того, оно может быть окрашено или тонировано по желанию, оно может быть соткано, как нить, и его можно резать, сверлить или обрабатывать, как древесину. С помощью определенных процессов оно также может излучать свет бесконечно, при этом свет может быть выключен или включен по желанию с помощью неких электрических или подобных им регуляторов. Та же самая таинственная сила служит этим существам вместо пара, тепла и всех других форм энергии.

Конечно, прошло много времени, прежде чем я узнал все это, и еще дольше я изучал источник этого замечательного вещества. Затем, к моему крайнему изумлению, я обнаружил, что это была сера! Это утверждение может показаться невероятным, ибо сера так хорошо известна и ее свойства так хорошо изучены, что мои собратья, без сомнения, обвинят меня в явной лжи. Но секрет заключается в том, что эти существа открыли свойство серы, о котором люди совершенно не знают. Это означает, что сера действительно является металлом, а известная нам форма – это только соль или оксид, а это металлическая сера, которую эти странные существа используют для бесконечного множества целей.

Как я уже сказал, для меня было большой неожиданностью обнаружить это, и я не мог не размышлять о том, какие чудесные достижения могли бы быть нашими, если бы мы обладали знаниями о получении этого металла. Мне и в голову не приходило, что из серы можно получить металлический материал, и поначалу это казалось невероятным. Но, поразмыслив, я понял, что, в конце концов, это было не более удивительно, чем то, что алюминиевый металл можно было получить из мягкой породы, называемой бокситом, многие тонны которого перевозились на кораблях, на которых я служил. Позже я провел много времени в обширных залежах серы, которые, кажется, лежат под основанием всей этой территории. Несмотря на то, что она использовался в течение бесчисленных веков, этим существам никогда не приходилось заниматься добычей полезных ископаемых, поскольку есть холмы и равнины, полностью состоящие из желтого вещества. Вскоре я пришел к выводу, что все это место – не что иное, как внутренность огромного вулкана или цепочки вулканических кратеров, которые могли бы частично объяснить теплый климат, поскольку, несомненно, под поверхностью земли все еще существует вулканическая активность и вырабатывается тепло. Процессы, используемые для очистка серы и превращение ее в металл были очень интересными, но я не химик, и технические тонкости далеко за пределами моих возможностей описать это. Есть огромные заводы, которые покрывают много квадратных миль, и рабочие, как я обнаружил, все разных типов, форм и внешности отличающихся от других жителей. На самом деле каждое искусство, профессия, ремесло и класс существ, как я вскоре выяснил, отличаются друг от друга и были развиты или созданы таким образом, чтобы дать наибольшую эффективность и наилучшие результаты по профессиональной линии, к которой каждый из них привязан на всю жизнь. У меня упоминались огромные клешнеобразные когти солдат, вернее полицейских. Точно так же у землекопов есть конечности, приспособленные к их работе, у химиков есть придатки, столь же тонкие, как самые точные инструменты, и так далее.*

* Примечание доктора Лаймана.

Господин Бишоп, вероятно, не знал, что несколько химиков заявили о своей вере в то, что элемент сера получен из металлической основы. Хотя никто еще не добывал металлическую серу, все же это не доказывает неправильности такой гипотезы. Сода, поташ и многие другие обычные химические вещества, которые не имеют никакого сходства с металлами, являются просто солями или оксидами металлов, хотя их металлические основания ранее были неизвестны. Однако современная химия, как хорошо известно, произвела металлический натрий, калий, кальций, магний и т.д."

Но вернемся к сере и ее использованию. Среди других вещей, которые меня очень заинтересовали, был источник удивительной силы, которую используют существа. Я обнаружил, что он был получен из особого черноватого и очень тяжелого материала, который существует в огромных количествах вблизи месторождений серы. Сам по себе он не представляет особой ценности, хотя слегка светится и, как я обнаружил к своему огорчению, вызывает язвы, похожие на ожоги на человеческой коже. Но в соединении с металлической серой или с некоторыми побочными продуктами, получаемыми при производстве последней, она производит самые удивительные результаты. Варьируя комбинации и пропорции материалов, можно заставить его излучать ослепляющий свет, который горит вечно, нисколько не уменьшаясь, или заставить его взорваться с силой, большей, чем динамит, в то время как другими методами можно заставить его производить невидимую силу, которую можно использовать так же легко, как пар, и при этом может передаваться на большие расстояния по воздуху, как электричество, но без использования проводов. Примерно в ста милях от главного города находится огромная электростанция, если ее можно так назвать, и от нее сила или энергия посылаются в эфир по всей стране. Таким образом, имея машины, адаптированные к этой мощи, этот источник энергии может быть использован для любых целей, таких как вождение летательных аппаратов, промышленные работы, включение или выключение света и т. д. Но самое изумительное в этом, по-моему мнению, то, что никакие машины, знакомые нам, не используются. Я посещал завод несколько раз, но никогда не находил на нем ни одного колеса, вала или кривошипа. Есть просто огромные камеры или чаны, в которые стекают различные вещества, и сетчатые лабиринты прутьев и листы металла. Они подвешены над резервуарами, и непрерывная игра разноцветных и причудливо окрашенных огней и интенсивного тепла, кажется, устремляется вверх из резервуаров и поглощается странным аппаратом вверху. От них все это идет в лабиринт сосудов и загадочную для меня сеть трубопроводов, кабелей, огромных проводов и стоячих стержней. Они сверкают мигающими огнями, издают трескучий звук и посылают энергию во все стороны. Самое странное в этом, на мой взгляд, то, что существа не травмировались от этой силы, даже когда находились близко к ней и пока она проходит через их тела. Сначала я смертельно боялся этого, потому что это было похоже на ужасные разряды электричества, но я обнаружил, что даже мне можно стоять рядом с генераторами, или как там они называются, и что от цветных вспышек вокруг меня и окутывающими мое тело, я не чувствовал никаких вредных последствий. Скорее, это доставляло мне приятное покалывание, которое оставило меня в восторге на нескольких дней после этого.*

*Примечание доктора Лаймона:

Вероятно, материал, описанный мистером Бишопом, является очень богатым радиоактивным минералом, родственным или идентичным смоляной обманке, и, сочетая его с производными серы, были использованы чудесные силы радия. Мы не можем сказать, как именно была произведена эта странная энергия, поскольку мистер Бишоп, как он утверждает, был, конечно, невежествен в технических деталях. Я бы предположил, однако, что энергия была получена путем разрушения атомов с помощью радиоактивности и таким образом высвобождения колоссальных сил, содержащихся в них. Это давно было мечтой ученых, ибо хорошо известно, что один атом материи содержит неисчислимую силу или энергию, и если бы можно было разбивать или взрывать атомы, то в распоряжении человека были бы невиданные силы. Бесспорно, энергия, описанная мистером Бишопом, передавалась посредством электромагнитных или подобных волн.

Кроме металла и энергии, из серы и черного камня получают много других самых ценных вещей. В результате возникает огромное количество побочных продуктов, и из них извлекаются все или почти все потребности жителей. Даже странный напиток, о котором я упоминал, был изготовлен из побочного продукта, как и красители, некоторые продукты питания и многие другие вещи. Это связано с тем, что, как ни странно, на этой удивительной земле практически нет настоящих деревьев. Под этим я не подразумеваю, что деревья не сажают искусственно, потому что есть большие парки или сады, заполненные ими, но нет диких деревьев, если я могу использовать это выражение. Я понял, что много веков назад их было много, но все они были использованы, и, опасаясь, что деревья вымрут, их сохранили в парках как диковинки.

Древесина доступна только тогда, когда деревья умирают, и существа высоко ценят ее и дорожат ею, как если бы она была самым драгоценным веществом, используя ее, как мы могли бы использовать золото или серебро. Большая часть страны покрыта грубой, осоковой травой, еще есть много форм кустарников и растений и огромные участки голой земли, которые сначала озадачили меня.

Я не видел ни культурных растений, ни садов, за исключением парков, похожих на ботанические сады, и я вообразил, что голые участки были полями, готовящимися к обработке, поскольку я видел многих существ, работающих на них. Представьте мое удивление, когда я узнал, что эти голые участки земли обеспечивают жителей пищей. Бесчисленное количество лет назад, как мне сообщили, существа отказались от выращивания пищевых растений. Растения, как они обнаружили, просто черпали нужное из воздуха и почвы и превращали это в пищу, пригодную для употребления. И существа, рассуждая что этот процесс природы был круговоротом производства пищи, изобрели способ получения ее запасов непосредственно из воздуха и земли, полностью уничтожив растения.

Из съедобных материалов, полученных таким образом, они делают похожее на наши вафли печенье, о котором я упоминал, и они, вместе с их напитками и маленькими гранулами, составляют весь их рацион. Я узнал, что каждый класс или разновидность вафель содержит различные пищевые ценности растительной природы, в то время как гранулы обеспечивают животную материю, и, выбирая их, можно удовлетворить любой вкус или потребность. Точно так же, как добываются продукты растительного происхождения из самой почвы без затрат времени и хлопот, связанных с выращиванием сельскохозяйственных культур, они производят продукты животного происхождения из растительного сырья. Животные, говорят они, просто превращают траву, которую они пожирают, в мясо и тому подобное, так зачем же выращивать живых существ с большим трудом и заботой, а затем убивать их, когда те же самые материалы или, по крайней мере, материалы, содержащие ту же пищу и те же химические вещества, могут быть сделаны непосредственно и минуя все природные этапы?

И несколько слов о животном мире этой странной страны, которые могут заинтересовать любого человека, который найдет этот документ. В определенное время года огромное количество птиц посещает великие озера или моря, которые все пресноводны, и я с большим удовольствием наблюдаю за ними, потому что альбатросы, чайки и другие знакомые птицы прилетают из-за гор из мира, который я когда-то знал, и мне нравятся гости и старые друзья из моих родных краев. Именно эти периодические визиты морских птиц навели меня на мысль послать рукопись в надежде, что кто-нибудь ее найдет. Но вернемся к животным, обитающим здесь. Есть много гигантских крысоподобных существ, размером с детей, таких как то, которое я убил и съел, когда впервые добрался до подножия гор, и есть много маленьких птиц, но кроме них, никаких живых существ не обитает в дикой природе. В зоопарках и музеях обитает множество самых удивительных существ, некоторые из которых имеют сходство с теми, что живут на другом конце света, но большинство из них совершенно иные и многие из них так поразительно странны, гигантские или гротескные, что ужасают или заставляют меня думать, что я сплю или брежу, когда я смотрю на них.

Некоторые из них – гигантские рептилии с огромными чешуйчатыми телами и головами, покрытыми большими костяными пластинами и вооруженными огромными рогами. Это свирепые на вид существа длиной почти пятьдесят футов, но довольно послушные, безобидные и очень глупые. Другие напоминают гигантских тюленей, но вместо того, чтобы быть покрытыми мехом, их тела гладкие и слизистые, как у угрей. Есть также существа с невероятно длинными змееподобными шеями и большими круглыми телами. Это водные животные, и если бы их увидели в море, их назвали бы настоящими морскими змеями. Есть несколько гигантских зверей, которые кажутся чем-то вроде слонов, хотя намного больше, чем все, что я когда-либо видел, и есть несколько похожих на носорогов животных. Кроме того, было множества более мелких существ, таких как олени, козы, животные несколько похожие на пони, и гигантские черепахи. Плотоядных зверей нет, и я не увидел ничего похожего на быка или овцу. Все они, как я понимаю, когда-то бродили по дикой стране, но были уничтожены странными жителями, пока не остались только те, что были в загоне. Но, возможно, самые странные из всех этих существ в парках или зоопарках – это насекомые. Бабочки с крыльями шириной в ярд, мухи размером с индюка, гусеницы с обхватом больше моего тела и огромные пауки с шестифутовыми волосатыми ногами и огромными, вытаращенными, огненно-красными глазами. Они всегда вызывают у меня чувство страха и паники, когда я смотрю на них, и много раз я просыпался с криком от кошмара, в котором я думал, что на меня нападает одно из этих ужасных существ. Однако туземцы, кажется, не боятся их, и я часто видел, как младшие, или, если можно так выразиться, дети, кормят чудовищных пауков сквозь прутья своих клеток. Эти прутья, между прочим, сделаны из прозрачного металла серы, и, когда глядят на существ, прутья почти невидимы, как и сами клетки, так что кажется, что видишь ужасного зверя на свободе и готового прыгнуть на тебя. Но из всех насекомых меня больше всего заинтересовали гигантские муравьи. Они размером с крупных собак и содержатся в огромном вольере, похожем на яму. Здесь они суетятся и неустанно трудятся, строя огромные курганы и роя туннели, только чтобы разрушить их и начать все сначала. Они самые свирепые из всех животных, и если один из них ранен или болен, другие, тщательно осмотрев его, разрывают его на куски и пожирают его все еще движущееся тело. Однажды огромный ящероподобный зверь умер, и его тушу бросили в муравьиную яму, и я буквально дрожал от ужаса, наблюдая, как существа рвут его на куски и с невероятной силой перетаскивают огромное тело туда и сюда. Мне часто казалось, что муравьи осматриваются и вглядываются за вольер, и они, похоже, обладают почти человеческим интеллектом. Часто я думал, что какой ужасный хаос они устроили бы, если бы сбежали из своего логова, но я уверен, что это невозможно, так как хрупкий забор, который граничит с ямой, сделан из материала, который является верной смертью для любого муравья, который прикоснется к нему. Действительно, я слышал, если можно так выразиться, историю этих муравьев. Кажется, что много веков назад, кстати, у этих существ нет средств записи времени, муравьи бродили на свободе и повсюду уничтожали жителей. Между двумя расами велась постоянная война и шли кровопролитные сражения. В каком-то смысле это было очень похоже на индейскую войну на моей родине, хотя и гораздо более беспощадную и жестокую, ибо каждая сторона обращала в рабство своих пленников и не давала пощады.

Тогда ракообразные существа сделали открытие. Они нашли огромное количество мертвых муравьев там, где армия захватчиков перебралась через огромную кучу отходов с серных заводов, и, испытав это на пленных муравьях, они обнаружили, что это была мгновенная смерть для существ. Это позволило им истребить своих кровных врагов, так как материал был изготовлен в огромных количествах и помещен в большую стену или щиты вокруг наступающего войска жителей. Окруженные таким образом, муравьи были бессильны причинить им вред, и постепенно все муравьи, кроме нескольких, были полностью уничтожены. Эти немногие выжившие были взяты в плен и заключены в тюрьму, и именно их потомки находятся сегодня в яме.

С тех пор, насколько я понимаю, на всей земле не было войн или сражений, и с солдатами или полицией практически покончено, поскольку в них действительно нет необходимости. Солдат больше не разводят, и через несколько лет ни один из ветеранов не останется в живых.

О жителях этой страны, которая, как я теперь уверен, является континентом или огромным островом в неизведанной области за Южным полюсом, я мог бы написать много страниц. Но эта рукопись не должна быть слишком длинной, потому что, даже написав ее на этом удивительно тонком и легком материале, я должен позаботиться о том, чтобы она не была слишком тяжелой для крылатого посланника, которому я намерен ее доверить.

Я уже описал, насколько это было в моих силах, внешний или физический облик странных существ, среди которых, боюсь, мне суждено остаться на всю оставшуюся жизнь. Кроме того, я говорил об их способах общения друг с другом и со мной, и здесь и там я дал краткие отчеты об их привычках и занятиях, об их замечательных изобретениях и достижениях. Но я еще ничего не сказал об их общественной или семейной жизни, их мыслях, законах, кодексах, общественных учреждениях и многих других вещах, которые оказались чрезвычайно интересными для меня и, возможно, заинтересует моих собратьев, если судьбе будет угодно, чтобы эта рукопись когда-нибудь попала к ним.

Есть так много странного, невероятного и трудного для описания, что я едва знаю, с чего начать. Прошло много долгих месяцев, прежде чем я смог вести мысленный разговор достаточно ясно, чтобы получить представление о многих вещах, но теперь, когда я здесь уже больше года, насколько я могу понять это, я могу заставить понять себя и понять их так же легко, как если бы мы говорили на общем языке.

Во-первых, я должен упомянуть, что эти существа сравнительно мало живут. Они редко достигают возраста, который в моем мире составлял бы сорок лет, но поскольку они взрослеют за невероятно короткое время, их жизнь пропорциональна длине нашей. То есть эти существа становятся полностью взрослыми и с полностью развитыми способностями, как умственными, так и физическими, всего через несколько недель после выхода из яиц, так что их жизнь полной умственной и физической силы составляет около сорока лет, тогда как людям, которым требуется от двадцати до тридцати лет, чтобы достигнуть полной умственной и физической силы должны были бы дожить до шестидесяти или семидесяти лет, чтобы сравняться с этими существами. Более того, их умственные и физические силы остаются неизменными до самой смерти, а возраста, как мы его знаем, у них не существует. Таким образом, их полная продолжительность жизни становится доступной для их максимальных усилий. Я говорил о них, как о вылупившихся из яиц, и это было для меня самым поразительным, когда я это обнаружил. Но, в конце концов, это не должно было меня удивлять, поскольку, будучи ракообразными, нет причин, по которым они не должны иметь черт развития и жизни ракообразных. Яйца откладываются в местах, предназначенных для этих целей, и там тщательно наблюдаются существами, чья жизнь посвящена этой цели, и молодые, когда они выходят из яиц, разделяются на группы, каждая группа или коллектив предназначены для обучения или, я бы сказал, развития для определенных целей. Таким образом, одна группа будет предназначена для шахтеров, другая – для химиков, третья – для ремесленников и так далее. И количество молодых людей, отобранных для каждой группы, определяется требованиями к конкретным профессиям, для которых они предназначены. Таким образом, если есть нормальное количество здоровых и трудоспособных шахтеров и отсутствует необходимость в большем, ни один из молодых людей этого конкретного времени не будет предназначен для этой профессии, тогда как, если, скажем, потребуется две тысячи ремесленников, то многие молодые люди будут выделены для развития в качестве ремесленников. Кроме того, если число яиц превышает число, которое правители считают необходимым, излишки уничтожаются до того, как появятся молодые. Это вопрос, определяемый расчетами относительно числа существ, которые ожидаются в течение года, и числа жителей, которым можно безопасно позволить существовать без опасности появления нужды или некомфортного жительства. В результате во всей стране нет ни нищеты, ни нужды, ни праздности, ни страданий, нет избытка или недостатка какой-либо профессии. Поначалу мне это казалось варварством и бесчеловечностью, но, в конце концов, они не люди. И во многих отношениях это очень замечательная идея, и я не могу не сравнить необычайное благополучие и универсальное содержание этих существ с неудовлетворенностью, нищетой и страданиями человеческой расы. Более того, среди них нет ни болезней, ни увечий. Любой член с ранением или болезнью сразу же уничтожается, ибо, как они утверждают, для лечения больного или раненого существа требуются услуги одного или нескольких других, даже если больное или раненое существо выживает и выздоравливает, тогда как, если оно остается калекой или непригодным к службе, оно является обузой и может потребовать постоянных услуг других, а также средств к существованию и поддержки, которые могли бы быть лучше посвящены здоровым, совершенным индивидуумам. Это может показаться беспощадной системой, но у этих существ нет чувств, привязанности или любви, какими мы их знаем.

Вся их жизнь посвящена благополучию всего общества и выполнению возложенных на них обязанностей. Но я не имею в виду, что они лишены удовольствий или развлечений или являются исключительно работниками, как муравьи. Они понимают, что непрерывный труд истощает их силы и что перемены – это необходимость, и их часы работы и отдыха регулируются. Но их развлечения показались мне очень странными. Они состоят в основном из развлечений в воде, как у настоящих водных существ, или из безумной гонки в своего рода танце до полного изнеможения. Кроме того, у них есть странные игры и спортивные состязания, и в них они часто получают такие серьезные травмы, что в результате получившие их уничтожаются. Не то чтобы потеря конечности или нескольких конечностей значила много, ибо эти существа могут потерять почти все свои внешние органы и через несколько недель восстановиться, ибо, подобно омарам и крабам, они легко отращивают новые конечности или придатки и, сбросив кожу или панцирь, кажутся такими же целыми, как и все остальные. Этот процесс линьки, конечно, поначалу поразил меня, хотя и был вполне естественным, но, как мне сказали, он был одним из самых больших недостатков для их развития и благополучия и в далеком прошлом это было большой проблемой, требующей решения. В те дни тысячи существ сбрасывали свои старые шкуры одновременно и в течение нескольких дней после этого они были мягкими, нежными, почти беспомощными и непригодными к службе, и таким образом весь народ был в опасности и подвергался нападениям своих врагов – гигантских муравьев и других существ. Однако постепенно, изменив рацион питания и регулируя развитие яиц и детенышей, существа сумели произвести расу, члены которой не линяли все сразу, но сбрасывали свои панцири в разное время года, так что только часть из их числа была беспомощна в одно и то же время. Более того, они обнаружили, что одежды или покрытия могут быть разработаны так, чтобы защитить их нежные тела и позволить им выполнять определенные обязанности.

Конечно, хотя поначалу это было удивительно для меня, здесь нет настоящих семейных уз и таких вещей, как любовь или брак. Самцы и самки выполняют равную работу и находятся в совершенном равенстве и просто спариваются по зову природы с целью размножения расы. Насколько я понимаю, одно время существа соединялись на всю жизнь и выращивали свои яйца и детенышей, но самки постепенно взбунтовались из-за того, что их принуждали не участвовать в работе промышленности и лишь посвящать свое время домашним обязанностям, и правители, обнаружив, что раса вымирает из-за пренебрежения яйцами и детенышами, а также из-за того, что бесчисленное количество недовольных самок не произвели потомства, они были вынуждены согласиться на требования самок и взять все яйца и детенышей под государственную опеку. Это вскоре привело к тому, что самки отказались от спаривания в течение значительного периода времени, и постепенно все семейные отношения были уничтожены. Кроме того, это привело к необходимости того, чтобы правительство предопределяло жизнь и занятие каждой молодой особи и уничтожало тысячи яиц каждый сезон. В старые времена молодняк становились шахтерами или ремесленниками и унаследовали многие черты своих родителей, в то время как тот факт, что женщины были обязаны выращивать своих собственных детенышей, привел к ограниченному количеству потомства. Но при новом порядке вещей невозможно было сказать, кто был родителями скопившихся яиц, и освобожденные от всякой заботы самки производили гораздо больше яиц, чем можно было вырастить без перенаселения страны.

Кроме того, мне говорили, что в прежние времена женщины совершенно отличались от мужчин как по физическим, так и по умственным качествам. Они были меньше, слабее и нежнее, а также были тихими, послушными и ласковыми. Но теперь я нахожу, что с величайшим трудом можно различить два пола и, что удивительно, женщины больше, сильнее и выносливее. Действительно, я был поражен, узнав, что большинство солдат или полицейских, а также многие шахтеры и рабочие были женщинами, и, как мне сказали, большинство неприятностей или происшествий возникали всегда по вине агрессивных самок.

Подтверждая это, мне конфиденциально сообщили, что правители решили ограничить число женщин и тайно уничтожают всех молодых женщин, не являющихся абсолютно необходимыми для размножения расы. Это было самое трудное дело, так как несколько членов правительства были женщинами, и они стремились увеличить численность своего пола до тех пор, пока вся власть не окажется в женских руках, уничтожить молодое существо после того, как оно вышло из яйца, если только оно не уродливо, является самым серьезным преступлением и до сих пор невозможно было различить пол эмбриона в яйце. Но, как мне сказали, один из величайших химиков или ученых открыл способ определения пола яйцеклетки, и, к счастью, этот ученый был мужчиной. Секрет тщательно скрывался от самок, и поэтому, когда яйца должны были быть уничтожены, самцы могли выбрать именно женские яйца для уничтожения.

Еще одна довольно поразительная черта, которую я обнаружил, заключалась в том, что эти существа глухи как камень, когда их кожа впервые сбрасывается, и что их уши совершенно бесполезны, пока они не поместят в них маленькие камешки.

Позволяет ли присутствие этих камней общаться друг с другом и со мной без звуков, я не могу сказать, но это такая интересная особенность, что я уверен – она должна иметь какое-то отношение к делу. (См. примечание доктора Лаймана).

Эта особенность и их привычка линять привели к очень забавному инциденту вскоре после моего прибытия в это место. Чувствуя потребность в купании, я направился к озеру и, раздевшись, нырнул в воду. Когда я вышел, то увидел группу существ, собравшихся вокруг моей рваной одежды и рассматривавших ее с величайшим интересом и явным волнением. Затем они настояли на ощупывании моего обнаженного тела и выразили величайшее изумление тем, что я так сильно изменился внешне. Но еще больше они удивились, когда я снова оделся. Затем одно из существ принесло несколько камешков, которые он, без сомнения, с добрыми намерениями, попытался вставить мне в уши. С величайшим трудом я воспрепятствовал этому, и когда существа обнаружили, что я могу слышать без кусочков камня, они были весьма изумлены. Они также не могли понять, и не могут этого сделать по сей день, почему я не могу часами оставаться под водой и ползать по дну, как они.

Но вернемся к их жизни и привычкам. Правительство, как я его назвал, не похоже ни на что в нашей части света. Конечно, есть некоторые представители расы, о которых я говорил как о правителях, но они не правители в обычном смысле. Правительство, если его можно так назвать, состоит из большого числа людей, избранных жителями для выполнения определенных обязанностей.

Таким образом, одна партия отвечала за яйца, другая – за производство металла, третья – за запасы продовольствия, следующая – за здания и так далее. Каждая община назначает определенное число членов от каждой из этих групп, и назначенные не могут ничего сделать, принимать какие-либо правила или решения без ведома и согласия общин, из которых они выдвинуты.

Более того, поскольку эти регуляторы или комитетчики, так я могу их назвать, выращены из яиц с единственной целью выполнения таких обязанностей, у них нет других обязанностей или целей в жизни, и они выполняют свои обязанности честно и в меру своих способностей.*

*Примечание доктора Лаймана.

Очевидно, что исследования мистера Бишопа в области науки и зоологии не привлекли его внимания к хорошо известному факту, что многие, если не все ракообразные, обладают той же самой привычкой. Действительно, наши обычные десятиногие омары и крабы почти беспомощны и, по-видимому, лишены чувства направления и силы определенных движений и слуха, пока крошечные песчинки не были вставлены в их уши

Возможно, у сверхразвитых ракообразных существ, описанных мистером Бишопом, камешки в ушах имеют какое-то отношение к их странным средствам связи, действуя, возможно, как чувствительные детекторы вибрационных волн или как звуковые усилители, чтобы сделать волны слышимыми. Высшие позвоночные и даже люди обладают маленькими костями или костными предметами в ушах. Точное использование их никогда не было определенно установлено, хотя известно, что они контролируют чувство равновесия, но не исключено, что они также служат для улавливания неслышимых волн и, таким образом, дают людям и другим млекопитающим чувство направления или "шестое чувство", гораздо более развитое у некоторых особей, чем у других. Это даже в пределах возможности, что необъяснимые способности к ментальной телепатии и чтению мыслей могут зависеть от развития или чувствительности этих ушных костей.

Каждый делегирован на свой пост на всю жизнь, и если он или она не выполняет свои обязанности или каким-либо образом не подчиняется приказам сообщества, это приводит к ужасному наказанию.

В прежние времена это была смерть, но существа, хотя и столь бессердечные и хладнокровные во многих отношениях, теперь покончили со смертной казнью и придумали гораздо более разумный план, который был бы честью для людей. Уничтожить жизнь, как они утверждают, если существо здорово и невредимо, потеря для сообщества и требует огромного количества времени и хлопот, чтобы приспособить другого, способного занять место уничтоженного индивида. Итак, вместо того, чтобы убивать, преступников, нарушителей закона или обычаев отправляют в далекую часть страны, которая отведена полностью для таких нарушителей, и там они вынуждены полагаться на свои собственные ресурсы, чтобы жить и преуспевать. Именно таким образом создаются все сообщества. Эти каторжные колонии, как я мог бы их назвать, находятся под надзором главного поселения и каждый год проверяются.

Если все идет хорошо, им отводится определенное число молодых людей обоего пола и разных профессий, а если дела идут неудовлетворительно, колония распадается, и ее члены делятся между другими новыми колониями в еще более изолированных частях земли.

Кроме того, любые беспорядки или неприятности, которые могут возникнуть, или любые восстания против властей, быстро подавляются без потери жизни или кровопролития. Это делается простым отключением энергии в сообществе, где происходит бунт, и без энергии от главной центральной станции существа совершенно беспомощны. У них нет света, они не могут готовить пищу, не могут использовать свои летательные аппараты и не могут существовать сколько-нибудь долго.

Я говорил о солдатах или полиции и сказал, что, поскольку в них больше нет необходимости, они уменьшаются и что новых членов полиции не набирают. Междоусобные войны ушли в далекое прошлое, и единственное применение полиции сегодня – это регулирование санитарных и других правил, сопровождение или охрана, а также предотвращение травм в толпе или в результате несчастных случаев. Но такие вещи теперь так редки, а существа так хорошо обучены и так тщательно следуют всем правилам и предписаниям, которые они сами устанавливают, что для полиции очень мало работы. Действительно, мне сказали, что мое прибытие было первым случаем, когда эта служба была вызвана за более чем двадцать лет.

Я так часто говорил о вещах, происходивших в прошлые годы, или о событиях далекой давности, что необходимо слово объяснения. Я обнаружил, что существует группа существ, чья единственная обязанность – хранить историю и записи страны и ее жителей. Эти записи никогда не записываются, но сохраняются в умах историков. И, как это ни невероятно, эти существа так долго были приучены к этой единственной обязанности, что их способность запоминать мельчайшие детали просто поразительна. Они не знают ничего другого и слишком беспомощны, чтобы даже двигаться или кормить себя, ибо каждое чувство посвящено хранению фактов для дальнейшего использования. Конечно, можно было бы подумать, что должно наступить время, когда исторических фактов станет так много, что никакой мозг не сможет их удержать, но это преодолевается очень мудрым способом.

Ожидаемо, что ни один член группы историков не запомнит больше определенного количества фактов. Каждый член сохраняет факты своего собственного класса, которые охватывают определенный период, так что эти существа подобны ряду томов на полке. Каждый год число историков в каждом классе увеличивается на два, или, как я мог бы сказать, ежегодно добавляются живые тома истории нации, причем один из новых членов каждого класса впитывает и запоминает все данные старейшего историка в своем классе, а другой новый член каждого класса запоминает каждое событие в своей линии, которое происходит в течение года после его назначения. Таким образом, материал, известный старшим членам, всегда дублируется в молодом новом члене и не может быть потерян, если первый умирает или попадает в аварию, в то время как новые события записываются на свежие мозги, не увеличивая нагрузку на старших. В настоящее время существует около двадцати тысяч таких живых томов истории и с помощью вычислений, которые я нашел гораздо более сложными, чем определение положения корабля с помощью звезды, я обнаружил, что история, доступная таким образом, охватывает период около тридцати двух тысяч лет, поскольку в прежние дни новые члены не назначались ежегодно. Конечно, довольно трудно найти какой-либо определенный факт с такой ментальной историей для ссылки, но тот факт, что каждый класс или линия инцидентов находится в ментальном ведении отдельных существ, делает это более легким. Таким образом, есть существа, которые ничего не знают об истории, за исключением промышленных событий, другие знают только те события, которые связаны с политикой, другие с изобретениями, третьи с военными действиями и другие, чьи умы заполнены фактами и данными, касающимися научных вопросов.

Но, как я уже говорил, нет такого понятия, как годы, как мы их знаем, все время делится или исчисляется от поколения к поколению, но поскольку новые выводки этих существ прибывают с разницей почти в год, насколько я могу понять, их вычисление времени примерно соответствует нашим годам. А теперь, пока я думаю об этом, позвольте мне упомянуть одну замечательную вещь, которая привлекла мое внимание с самого начала, но которая долгое время оставалась для меня загадкой. Я упомянул, что когда я впервые достиг земли, я заметил интенсивное голубое свечение, и после того, как мое первое изумление странными обитателями и мое смущение моим окружением прошло, я заметил, что ночи не было. Сначала я подумал, что ошибся и просто проспал эти двадцать четыре часа, но вскоре обнаружил, что на эту землю никогда не опускается тьма и что с неба постоянно струится яркий свет. Я думал, что это было самым удивительным и что солнце всегда светит здесь. Но вскоре я обнаружил, что это не так, и что существуют потоки света, подобные полярному сиянию, которые, однако оставались непоколебимыми и, подобно огромным полосам ослепительного пламени, постоянно проливали свой свет на это место. Более того, эти полосы давали, как я уже сказал, синий или, скорее, фиолетовый свет, но был ли это фактический цвет самого света или был вызван какой-то особенностью атмосферы, я так и не узнал.

Я уверен, однако, что этот непрерывный дневной свет и тот факт, что теплый и благоуханный климат никогда не меняется более чем на десять градусов, были причиной того, что вся животная жизнь выросла до огромных размеров, а также помогли странным ракообразным существам достичь такого высокого уровня развития. Это также объясняло, что их жилища находятся под землей, в то время как голубой спектр света был, как я обнаружил, важным фактором для многих вещей. Позже, как я объясню, я обнаружил, что без него многие замечательные вещи были бы невозможны. Но я отвлекся и должен вернуться к теме жителей, хотя именно тот факт, что свет оказал на них большое влияние, заставил меня обратить внимание на двойственность солнца и света в этом месте моего повествования,

Я утверждал, что каждый класс обитателей различен и что придатки рудокопа, ремесленника, химика и т. д. приспособлены к обязанностям каждого из них, и все же вскоре я обнаружил, что все только что вылупившиеся детеныши идентичны. Более того, они не имели ни малейшего сходства со взрослыми. На самом деле это были мясистые, мягкие, бесформенные существа с огромными выпученными глазами, колючими головами и тонкими, похожими на червей, голыми телами с десятью маленькими плавниковидными отростками. Через несколько часов после вылупления они сбрасывали шкуру и менялись внешне, а затем каждый день или два, их панцири сбрасывались, и с каждым сбросом они все больше и больше походили на взрослых существ. Но в этот период между вылуплением и полным развитием они могут быть невероятно изменены, если их кормить определенной пищей или химическими веществами и подвергать воздействию определенных сил, или, я бы сказал, лучей, производимых комбинациями черного минерала и соединений серы. Таким образом, если отбирается партия детенышей, чтобы стать химиками, то их специально обрабатывают, как только они вылупляются, и каждый раз, когда их шкуры меняются, их придатки становятся все более и более похожими на нужные для химиков, пока они полностью не будут развиты, и вскоре они получаются совершенно приспособленными к своей предопределенной профессии.

Я не должен забыть также обратить внимание на тот факт, что в обществе нет богатых или обеспеченных членов, то есть в том смысле, в каком мы понимаем богатство. Некоторые существа имеют более роскошные дома, чем другие, некоторые кажутся более блестяще одетыми, и некоторые обладают воздушными кораблями, в то время как другие этого не имеют. Но каждый может, если он или она желает, иметь столько же, сколько и любой другой. Все зависит от желаний и личных вкусов, ибо ресурсы всей страны в равной степени находятся в распоряжении всех. Не то чтобы любой житель мог требовать роскошный дом, великолепно окрашенные одежды и огромный воздушный корабль. Все, что позволено существу – это его или ее справедливые взносы как пропорциональная доля всего, и если желание стремиться к воздушным аппаратам, а не к роскоши дома, индивид может следовать своему вкусу в этом вопросе. Однако вся сила, свет и средства к существованию разделены поровну, и нет такой вещи, как деньги или торговля. Услуги – единственные ценности здесь, и поскольку каждая профессия предопределена, все услуги считаются равными по стоимости, и нет никаких социальных слоев или обществ, и нет аристократии. Шахтер или рабочий равны во всем одному из правителей или хранителей общины и имеет право на равную долю во всем необходимом.

Но большие корабли, такие, как тот, на котором я путешествовал по морю в город, были общественными судами. Они, так сказать, правительственные летательные аппараты и постоянно патрулируют по всей стране, или используются для перевозки рабочих в далекие отдаленные места и распределения предметов первой необходимости и припасов среди жителей. Они – единственное средство передвижения, и я был поражен, что эти существа изобрели такое чудесное средство передвижения и все же ничего не знают о железных дорогах, автомобилях или вообще о какой-либо форме колесного транспорта. Но я обнаружил, некоторое время назад, почему это так, и мое открытие было во многих отношениях гораздо более удивительным, чем все, что я узнал с тех пор, как достиг этой удивительной земли.

Я нахожу, что по какой-то причине я сильно изменился с тех пор, как попал в эту удивительную страну. Я стал философом или, может быть, лучше сказать, пессимистом и провел много часов, размышляя о вещах, о которых до сих пор не задумывался. Я задавался вопросом, почему эти существа есть на свете, почему они работают, трудятся и развиваются, и какую роль они играют в схеме вселенной. Когда я спросил, к какой цели они идут, к чему они стремятся, мне ответили, что все для блага расы, для блага нации, за будущее своего рода. Точно такие же ответы, которые я слышал на подобные вопросы от людей. Но часто я задавался вопросом – это хорошо, это благо, это будущее? Бессмысленные слова, я думаю. Вот эти существа, трудящиеся, чтобы жить, живущие, чтобы трудиться и так в бесконечном круге. Конечно, они продвинулись в некоторых отношениях далеко от достижений моих собратьев и, без сомнения, продвинутся еще дальше, но какая польза в этом? В конце концов, они всего лишь гигантские ракообразные, и они вылупляются из яиц, трудятся всю жизнь над задачами, к которым их приучили, и приходит их смерть и забвение после того, как их короткий промежуток жизни был потрачен, и мир даже не знает, что они существуют. А на другом конце света, в стране людей, рождаются человеческие существа, трудятся и совершенно неизвестны этим существам. Что все это значит, какое место занимает все это в схеме Вселенной, интересно? И когда я думаю о таких вещах, я чувствую, что, в конце концов, моя жизнь не имеет большого значения, что, хотя я здесь и моя судьба – быть среди таких странных существ, это не имеет никакого значения ни для мира, ни для будущего, ибо я всего лишь атом целого, один из бесчисленных миллионов винтиков в гигантском колесе природы. И хотя я не могу постичь загадку жизни, я чувствую, что должен найти свое место в целом, что Судьба сочла нужным поместить меня сюда, и что, даже если все ничтожные усилия людей и этих существ, кажется, ни к чему не приводят, все же каждый из нас и каждый из них так же необходимы для механизма Вселенной, как любой винтик в реальном колесе, и без них весь огромный механизм будет трястись, ломаться и выходить из строя. Итак, вместо того, чтобы размышлять о своей судьбе и тратить время на тщетное желание вернуться к своим собратьям, я смирился.

Но я не могу найти ни привязанности, ни симпатии, ни сочувствия к этим существам. Они обращались со мной по-доброму, все мои желания были удовлетворены, и я занимаю гораздо более важное место, чем когда-либо мог бы занять в своем мире. И в рассуждениях, и в достижениях, и во многих других отношениях эти существа даже более человечны, чем люди. И все же физические проявления оказывают на нас такое сильное влияние, что для меня эти существа все еще остаются животными, и я чувствую себя отдельно от них и имею мало общего с ними. Это, возможно, сродни чувству, которое одна раса людей испытывает к другой, то же самое чувство, которое мешает белой и черной расам полностью сочувствовать и понимать друг друга, и которое создает предрассудки и плохие отношения у народов мира, который я знал.

И еще кое-что. Эти существа, такие умные, такие трудолюбивые, такие продвинутые, в тоже время такие безмозглые, глупые создания! Хотя они трудятся и работают лихорадочно и, кажется, не имеют свободных минут, но они прекратят все, бросят все и соберутся толпами по самым пустяковым причинам. Да, даже без причины. Пусть кто-нибудь из снующих, спешащих рабочих остановится и оглянется, и тотчас же соберется толпа, все смотрят в одном направлении, хотя ничего необычного не видно, и совершенно забывают о задачах, которые им поставили. И они в какой-то степени дети. Самые простые, самые бессмысленные вещи завораживают их до такой степени, что все останавливается.

Желая иметь упражнения и отдых, я изобрел набор из девяти кеглей и мяча, и при виде их существа пришли в дикое возбуждение. Они собрались вокруг, размахивая антеннами, вращая глазами на длинных стебельках, бросая все, и на целый день практически вся работа была забыта, пока существа забавлялись моими грубыми игрушками. Бросание и ловля мяча, вращение волчка и множество других простых развлечений оказались столь же захватывающими и интересными для существ, и правители просили меня ограничить свою деятельность такими вещами в часы отдыха из-за страха, что может произойти большое бедствие.

Но, в конце концов, в таких вопросах они очень похожи на людей, и я задаюсь вопросом – обитаемы ли планеты и обладают ли их жители такими же характеристиками и особенностями.

Все это, однако, уводит меня от хода моего повествования. Я уже упоминал, что обнаружил, почему у этих существ не было никаких транспортных средств, кроме летательных аппаратов, и почему, хотя они были так далеко впереди человеческой науки, они, по-видимому, ничего не знали о многих наших самых полезных и важных повседневных делах и изобретениях.

Это произошло таким образом.

Я сидел на берегу озера и смотрел через его широкую и спокойную поверхность на смутные и далекие горные хребты. Как моряк, мой разум обратился к лодкам. Как было бы приятно, подумал я, иметь какое-нибудь хорошее судно, на котором можно было бы плавать по этим водам, плыть туда, куда захочу, и исследовать берега. Я много путешествовал на воздушных кораблях этих существ, но не умел обращаться с хитроумными приспособлениями и жаждал почувствовать киль под ногами. И почему мои желания не должны быть удовлетворены? Конечно, я знал, что о том, чтобы добыть дерево для постройки лодки, не могло быть и речи, но тут была металлическая сера. Ее можно было изготовить в тонких листах и металлическая лодка может быть построена из этого. Но тогда, подумал я, как мне удастся заставить существ понять, чего я хочу? И даже если бы я это сделал, смогли бы они согнуть, сформировать и заклепать пластины? И тут мне в голову пришла блестящая идея. Почему лодка не может быть сделана из одного куска, выштампована или отлита в форме? Это вполне возможно. И, таким образом, она будет прочнее и лучше во всех отношениях, чем если бы была построена из отдельных пластин. Странно, что я не подумал об этом раньше. Таким образом были сформированы корпуса летательных аппаратов, и мне нужно было только сделать модель корабля который я хотел, чтобы существа изготовили бесшовную металлическую лодку невероятной легкости и прочности. Некоторое время, однако, даже простой вопрос модели озадачивал меня, пока мне не пришло в голову сделать ее из очень тонкого листа металла, который после значительных усилий я согнул в нужную форму.

Результатом моей работы и моих усилий заставить ремесленников понять мои идеи была лодка около восемнадцати футов в длину и пяти футов в ширину, шириной около трех футов в корме, я не могу сказать, что линии судна были прекрасны, и я не ожидал, что оно будет быстроходным, но оно было стойким к волнам и послушным ветру. Металлические трубы использовались для мачт и рангоутов, скрученные волокна или нити из того же материала, что и используемые существами для их тканей, образовывали веревки и такелаж, а паруса были сделаны из такой же ткани. Все время, пока я работал, существа смотрели на мой труд с большим интересом, хотя и не понимали, чем я занят. Но из всех вещей снасти и блоки, казалось, очаровывали их больше всего. И когда наконец мое судно было готово, и я поднял паруса, и, взявшись за румпель, выровнял полотнища и умчался со свежим бризом, существа почти обезумели от волнения. Здесь действительно было странное положение дел. Существа, которые превзошли человеческие мечты в своих достижениях, которые покорили воздух и все же ничего не знали ни о лодках, ни о парусах, и даже никогда не видели блоков и снастей.

О моих круизах на лодке мне нужно сказать немного отдельно. В ней я плыл по цепи великих озер или внутренних морей, посещая отдаленные места и причалил на том самом месте, где я впервые бросился на берег, чтобы напиться воды после моего ужасного путешествия. Здесь я снова попытался взобраться на горы, как уже упоминалось. Но то ли климат, то ли воздух подействовали на меня, потому что, прежде чем я поднялся на половину высоты хребта, я был совершенно измотан и вынужден был вернуться назад. Для меня это было большим ударом, потому что я надеялся, что рано или поздно смогу вернуться через горы в Антарктику и таким образом воссоединиться со своими собратьями. Опасности, которые я знал, были ужасны, и был один шанс из миллиона на успех, но даже этот ничтожный шанс был лучше, чем остаться навсегда среди странных существ. Даже когда я обнаружил, что это невозможно, я не был полностью обескуражен. Возможно, подумал я, в горном хребте есть места пониже, но в конце концов я обнаружил, что страна полностью опоясана высокими горами и что место, где я пересек, было единственной точкой, где такой переход был возможен. Но все это не относится к тому, что я собирался изложить. Во время моих исследований я обнаружил то, что имело прямое отношение к моему открытию, почему большинство простых механических устройств были неизвестны существам. В одном месте я обнаружил обширное месторождение угля, в другом – меди, а также железа, серебра, золота и многих других металлов и минералов. Как ни странно, эти руды, похоже, тоже добывались, потому что там были зияющие отверстия, заполненные обломками, которые казались старыми шахтами и туннелями, и все же я знал, что существа не использовали ни металлов, ни угля. Но открытие последнего вызвало новый ход мыслей в моем сознании. Не мог ли я снабдить свой корабль энергией и, таким образом, иметь возможность плавать быстрее и не зависеть от ветра? Конечно, я мог бы заставить этих существ снабдить меня странной невидимой силой, которой они пользовались, но почему-то я тосковал по знакомым вещам, по устройствам, с которыми был знаком, и не могу выразить словами, какое огромное утешение и счастье я нашел в своей маленькой лодке. Более того, я чувствовал необходимость держать руки и ум занятыми и поэтому я сразу же решил попробовать свои навыки механика в проектировании и строительстве небольшого парового двигателя. Конечно, мои познания в технике были ограничены, но я знал принципы работы пара и паровых машин, и после нескольких недель утомительной работы и бесчисленных разочарований мне удалось создать грубое устройство, которое действительно работало. Конечно, оно было слишком громоздким и тяжелым для моего корабля, не говоря уже о его небольшой мощности, но, овладев этим делом, я почувствовал, что вторая попытка окажется гораздо более легкой и более удачной, чем первая.

Но существа, которые следили за каждым шагом работ, проявляли неописуемое волнение, когда дым поднимался из трубы, пар шипел, а маховое колесо вращалось. Они стекались издалека и со всех сторон, возбужденные больше, чем я когда-либо видел, и я понял, что, должно быть, почувствовали Уайтт, Фултон или другие великие изобретатели, когда, наконец, доказали правильность своих теорий и продемонстрировали удивленной толпе, что пар можно запрячь и заставить служить человеку.

И тут произошло поразительное открытие. Правители хотели завладеть моей грубой машиной, но не для того, чтобы управлять ею, а для того, чтобы поместить ее в особое здание, своего рода музей, как драгоценное сокровище. Я подумал, что в этом нет ничего противоестественного, но когда один из историков, тот, кто владел самыми древними записями расы, объяснил, что в туманной истории прошлого существа делали и использовали такие вещи, я был совершенно ошеломлен. Никто, сообщил он мне, никогда не видел этих машин, они были просто слухами и считались сказочными, и я невольно материализовал нечто такое, к чему они относились так же, как мы относимся к реликвиям фараонов или наших доисторических предков. Затем живой том истории нации продолжил объяснять, что легендарные предания гласят, что древние предки существ обладали многими другими странными и неизвестными устройствами, и меня спросили, не могу ли я также сделать некоторые из них в качестве экспонатов в историческом музее.

Здесь я внезапно превратился из великого изобретателя, гордого тем, что продемонстрировал свои превосходные знания и инженерные способности, в примитивное существо, существо из смутного прошлого, член расы, чьи величайшие достижения были известны, использованы и отброшены этими развитыми ракообразными так давно, что даже история не сохранила никаких фактических записей о них. Это было большим ударом для моей гордости, но я был вполне готов заняться любой работой, которая могла бы отвлечь меня, даже если бы она лишь доказывала, насколько я отстал от времени, и вскоре я стал значительно более заинтересован этой работой и, благодаря моим усилиям, восстанавливаю забытое прошлое для странных существ.

Среди первых вещей, которые я построил, была повозка, и это поразило существ еще больше, чем двигатель, для них колеса были самыми удивительными вещами, сродни, я бы сказал, магии или колдовству, и я ломал голову, пытаясь понять, как случилось, что колесо, которое я всегда считал самым важным механическим изобретением человека, было отброшено и забыто ракообразными существами. Человек не может обойтись без колеса. Это фундамент, основа всей промышленности, всех машин, всех наших самых замечательных достижений. И все же здесь жила нация высокоинтеллектуальных существ, раса, которая неизмеримо обогнала людей в преодолении пространства и времени, существа, которые воспользовались самим источником силы природы и которые сделали удивительные открытия и никогда не использовали колесо в какой-либо форме. Для них колесо было таким же устаревшим и бесполезным, как каменный топор или кремневый нож для нас, но сразу же, как только они увидели колеса, они были очарованы их использованием и возможностями. Не потому, что они приносили какую-то реальную пользу в их жизни или занятиях, а просто потому, что они были странные, старинные диковинки, которые давали существам новые развлечения и виды спорта. Вскоре повсюду появились повозки или фургоны, и, будучи самыми приспособленными существами, жители не заставили себя долго ждать, оснащая машины приемниками энергии, и с дребезжанием и грохотом катались в грубых автомобилях или, скорее, фургонах, довольные, как обычные дети новыми игрушками.

Я не мог не думать о том, как та же самая сила, примененная к современным автомобилям, произведет революцию в автомобилях нашего мира, и я начал работать с волей, стремящейся построить какой-нибудь автомобиль, который был бы улучшением по сравнению с грубыми колесными, неудобными вещами, которые использовали существа. Мои труды и изобретательские способности могли бы составить достойную конкуренцию даже "Жестянки Лиззи"13, но среди существ она пользовалась большей популярностью, чем даже знаменитый продукт Форда среди людей, и вождение автомобиля стало любимым видом спорта всей страны. Невероятно быстрые воздушные корабли были заброшены, за исключением коммунальных услуг и служб, и точно так же, как мы, люди, или многие из нас, предпочитаем парусные или гребные лодки, или даже примитивное дикое каноэ, паровой или моторной лодке, когда дело доходит до отдыха, или выбираем медленную лошадь и экипаж вместо железнодорожного поезда или автомобиля для удовольствия. Они предпочитали грубые транспортные средства, катящиеся по земле, бесшумным, плавным как парусники и стремительным как метеоры воздушным аппаратам. Я не могу описать, не могу полно дать картину смешного, уморительного внешнего вида существ, сидящих в своих новых игрушках. И несчастные случаи были неисчислимы. Действительно, я считаю, что именно опасность, риск при использовании наземных транспортных средств наиболее сильно привлек этих существ. Они, кажется, наслаждаются столкновениями, сломанными конечностями и безрассудны вне слов. Без сомнения, опасность – это новинка, потому что их средства передвижения построены так, что несчастные случаи почти невозможны, а столкновения не могут произойти, потому что есть устройства, которые работают таким образом, что если два воздушных корабля подходят опасно близко, механизмы автоматически реагируют, чтобы отвести аппараты друг от друга.

Однако в результате использования колесных транспортных средств погибло несколько особей, но существа, лишенные одного или нескольких придатков или даже антенн, встречались повсюду. И они удивительно искусны в том, чтобы избежать несчастий на волосок. Никогда я не видел такого безумного вождения, и худшие пробки на магистралях Нью-Йорка ничто по сравнению с заторами здесь, в этом мегаполисе этой чудной страны. Так же колеса используются для многих других развлечений. Есть хитроумные приспособления, за которые я несу ответственность, которые можно было бы назвать велосипедами, а катание на них – это спорт, в котором существа становятся такими же взбудораженными и увлеченными, как люди в гольфе или теннисе.

И, конечно, увидев чудесные результаты моих усилий и моих, с их точки зрения, доисторических знаний, я попробовал свои силы в тысяче и одном деле. Луки и стрелы были самыми поразительными вещами для этих существ, и вы можете себе представить мое изумление, когда, не довольствуясь одним луком, эти странные существа вооружались сразу тремя луками и выпускали целый град стрел в мишени. "Какие из них получились бы воины", – подумал я. Какие непобедимые враги с десятью конечностями, восемь из которых можно использовать для владения оружием. На самом деле каждый из них сравнялся бы с восемью человеками, и впервые меня осенило, что в этом был в значительной степени секрет их великих достижений, что они могли выполнять в восемь раз больше работы, чем люди, и я задался вопросом, каковы были бы результаты, если бы Эдисон, Форд, Маркони или любой из наших великих изобретателей и гениев был бы оснащен природой так, чтобы сделать в восемь раз больше работы, которую они сделали.

Их умение обращаться с таким примитивным оружием, как лук и стрелы, вызвало у меня интерес к тому, что они будут делать с огнестрельным оружием, и я направил свою энергию и изобретательные способности на создание подобных предметов. Серы, конечно, было в избытке, селитру можно было достать, а уголь – нет, но прошло немало времени, прежде чем мне удалось сделать смесь, которая могла бы не только искриться и гореть. Но в конце концов я получил настоящий порох, а остальное было проще. Я сделал небольшую пушку, зарядил ее и поставил перед ней металлическую мишень. Коснулся ее запалом. Мой порох был плохим, медленно горящим веществом, но он успешно и довольно мощно выбросил ядро из ствола, но я был очень разочарован эффектом, произведенным на столпившихся существ, которые собрались, чтобы посмотреть эту демонстрацию. Шум и дым нисколько не удивили их, но я мог предвидеть это, поскольку они обладали взрывчаткой гораздо более мощной, чем порох или даже динамит. На самом деле все это было слишком мощным для использования в огнестрельном оружии, как я обнаружил с чуть не фатальными результатами для себя задолго до того, как попробовал свои силы в производстве пороха. Они осмотрели рваную дыру, проделанную снарядом в металлической мишени, и проявили к ней некоторый интерес, но больше всего их удивило, что взрывчатка, способная сделать так много, была заключена в металлическом стволе пушки. Однако, если не считать этого, весь эксперимент им не понравился. Им не нужны были ружья и порох, не нужно было наступательное или оборонительное оружие, а их собственная взрывчатка была в тысячу раз ценнее пороха для их целей.

И множество других вещей, которые я сделал после бесконечных неудач и в результате самой тяжелой работы, были для них так же бесполезны, как и пушка. И тут до меня наконец дошло, что в этом странном месте нет места величайшим изобретениям человека, самым удивительным трудосберегающим устройствам людей и нашим самым ценным предметам роскоши и удобств. Что здесь была раса или нация существ, где не было никакой борьбы за превосходство, никаких предприятий для получения личной выгоды, никакого богатства, никакой бедности, никакой конкуренции, что условия, жизнь, все было совершенно не похоже на условия моего мира и что эти существа за века до моего прибытия прошли стадию человеческой цивилизации и что для них наши обычаи, привычки и образ жизни покажутся такими же варварскими и примитивными, как для нас доисторические пещерные жители.

Там нет сельского хозяйства, поэтому нет спроса на сельскохозяйственную технику. Нет обширных перевозок продовольствия и сырья, поскольку с энергией нет проблем когда она требуется, и продовольствие и все необходимые вещи, за исключением серы, доступны где угодно, мало что нужно перевозить, и летательные аппараты – это все, что требуется. Все ресурсы в равной степени находятся в распоряжении каждого члена сообщества, и поэтому нет никакой борьбы за существование или за богатство, и поскольку каждый член нации развит, обучен и предопределен со дня вылупления для какого-то определенного места в жизни, нет амбиций, нет стремления к продвижению. Короче говоря, эти существа – просто автоматы, машины, наделенные жизнью, разумом и умом, и не более того. Они отличаются от бесчувственных механизмов только тем, что у них есть время для отдыха и развлечений, и я ежедневно благодарю Бога, что люди еще не дошли до этого.

Часто, находясь среди своих собратьев, я слышал аргументы и читал статьи в пользу коммунистической или социалистической жизни и правления и представлял себе идеальную утопию, которой была бы Земля, если бы все люди могли быть равны, если бы все богатства могли быть разделены поровну и не было бы никаких классовых различий, никакой борьбы за господство. Часто в прошлом я чувствовал, что такое состояние было бы желательным, и много раз, когда фортуна отворачивалась от меня, и я сравнивал свою судьбу моряка с респектабельностью и роскошью богатых пассажиров на моих кораблях или с богатыми судовладельцами, я чувствовал горечь, что некоторые из нас должны быть так облагодетельствованы, а другие вынуждены бороться за жизнь в нищете. Но теперь я понимаю, какие ужасные результаты последовали бы, если бы идеи этих социалистов осуществились. Теперь я понимаю, что при таких условиях не могло бы быть ни честолюбия, ни стремления к улучшению, ни настоящего счастья в жизни, ни гордости. Лучше ужасная нищета, бесконечный труд, злоупотребления и пороки, войны и раздоры, все обиды и беды человечества и цивилизации, чем стать бессердечными, безличными существами, к которым такие условия привели бы. Каким был бы мир людей без любви, чувств, искусства, музыки, привязанности, амбиций? Что было бы, если бы у человеческой расы не было идеалов, кроме существования и размножения вида? Что было бы, если бы не было ничего, что могло бы подстегнуть людей, отправить их спать, утомленных дневной работой, но наполненных мечтами и видениями достижений завтрашнего дня, пробудить их, полных решимости добиться успеха, пробиться к вершине? К чему бы сводилась жизнь, если бы у людей не было ни целей, ни идеалов, ни необходимости прилагать усилия, чтобы доказать превосходство над своими собратьями, навязать миру свою индивидуальность, выбрать свой жизненный путь и быть независимыми, свободными, ведущими свою собственную жизнь так, как они считают нужным, и без ограничений, кроме своего собственного интеллекта и своих трудов, чего они могут достичь?

Именно эта, мнимая идеалистическая жизнь этих существ вызвала у меня такое сильное отвращение от моего существования среди них. Если бы те, кто нашел такой недостаток в нашей цивилизации, кто пытался революционизировать человеческую жизнь и человеческие пути и нарушить условия, установленные Всемогущим в Его бесконечной мудрости, могли бы быть здесь со мной. Как бы хотелось, чтобы эти социалистические агитаторы были вынуждены жить здесь, среди этих существ.

Что угодно, только не такое положение вещей. Временами мне кажется, что я сойду с ума, и я ловлю себя на том, что жажду чего-нибудь, чего угодно, чтобы нарушить эту машинную монотонную жизнь вокруг меня. Гнев, раздоры, битвы, да, даже война со всеми ее ужасами была бы желанной.

Прошло много времени с тех пор, как я написал свои строки. И теперь я знаю, что, вне всякого сомнения, я обречен провести все свои дни среди этих странных существ. Снова и снова я пытался найти выход, найти способ подняться в горы, ибо отчаяние гнало меня, и смерть на покрытых льдом пустошах полярных областей казалась предпочтительнее жизни здесь. Но хотя я был силен, здоров и работоспособен, по какой-то странной причине я не мог взобраться на эти скалы. Возможно, это еда или питье лишили меня силы подняться даже на умеренные высоты. Пребывание в этом воздухе с его бесконечным синим светом возымело свое действие, и, подобно существам, обитающим здесь, я не могу жить там, где когда-то не чувствовал никаких вредных последствий. Но какова бы ни была причина, факт остается фактом: каждый раз, когда я достигал высоты в несколько сотен футов, мои мышцы подводили меня, моя сила уходила, и я был вынужден сдаться. Я безнадежно заперт здесь, как в тюрьме, и все же птицы приходят и уходят по своей воле, и я завидую им так, что не выразить словами, когда я наблюдаю за ширококрылыми и большими белыми альбатросами и крикливые чайки знают, что на своих крыльях они могут подняться над окружающими горами и покинуть эту часть мира ради другой, которую я никогда больше не увижу, что, без сомнения, они смотрят на моих собратьев, на широкое синее море, на корабли с белыми парусами и большие роскошные пароходы, те же самые невыразительные глаза обращены на меня и на существ, обитающих здесь, в этой невообразимой стране.

Одному из этих вольных крылатых созданий, этих старых друзей, ежегодно прилетающих из-за края света, я вскоре доверю этот рассказ. Может быть, он никогда не достигнет человека. Птицу может постигнуть катастрофа, а может, она никогда не увидит цивилизованного человека. Или, опять же, хотя и десятки, сотни моих собратьев видят этих существ, все же одна эта птица может пролететь незамеченной, и сообщение не будет прочитано никогда. Но есть шанс, что с металлическим цилиндром, в который я помещу свой рассказ, свисающим с его ноги, альбатрос привлечет чье-нибудь внимание. Возможно, его гнездовье находится рядом с какой-нибудь группой китобоев или даже рядом с поселением, и я цепляюсь за этот шанс. Я не боюсь, что цилиндр отделится или даже сломается, несмотря на грубое обращение, которое он, несомненно, получит, и даже если птица не будет найдена или цилиндр не будет обнаружен в течение многих лет, он и его содержимое будут целы. Я выбрал для цилиндра самый прочный и твердый из многих сортов металла, металл, который намного тверже стали и который может быть открыт или сломан только огромной силой или жаром, большим, чем огонь, и я использовал прозрачный сорт металла, чтобы любой, кто найдет его, мог увидеть, что он содержит рукопись, потому что я хорошо знаю, как любопытны человеческие существа, чтобы прочитать любой клочок письма, который подобран в плавающей или выброшенной на берег бутылке. Герметичный цилиндр сохранит рукопись, а надпись сделана жидкостью, которую я нашел среди отходов или побочных продуктов серной фабрики. Она несмываема и не выцветает, а шнур, которым я прикреплю цилиндр к моей птице-вестнице, сделан из самого прочного плетеного металла и не может быть разорван никакими обычными средствами.

А что, если мой рассказ найдут и прочтут? Поверит ли в это хоть один смертный? Нет, наверное, нет. Это слишком невероятно, слишком нелепо, чтобы сойти за что-то большее, чем вымысел или бред расстроенного ума. Они подумают, что писал сумасшедший, сумасшедший, который поверил в заблуждения своего мозга, или подумают, что кто-то пытается совершить небывалое надувательство.

Но опять же, возможно, если Богу будет угодно, мой рассказ попадет в руки какого-нибудь человека, которого привлечет странность его содержимого. Прозрачный металлический цилиндр, возможно, вызовет любопытство, материал, на котором я пишу, может придать правдоподобие моему рассказу. И если это так, то несомненно станет ясно, что это не дикая фантазия, не выдумка сумасшедшего человека, ибо нигде в мире людей не известны такие материалы. Часто я улыбаюсь про себя, думая, какая сенсация будет получена, когда газеты напечатают сообщения об открытии странной рукописи в еще более изумительном контейнере. Без сомнения, в этом случае мою историю прочтут тысячи, а может быть, и миллионы моих собратьев. И все же цилиндр, в котором я его посылаю, может оказаться для мира более интересным и ценным, чем моя история. Я могу представить волнение ученых, когда они анализируют металл, и горячие дискуссии о его происхождении, в то время как изобретатели стремятся создать тот же материал на благо человечества.

Такие мысли – развлечение и утешение для меня, и много часов я провожу, пытаясь представить себе результаты моей истории и ее влияние на мир, если она когда-нибудь достигнет цивилизованных людей.

Но я должен прервать свои фантазии, свои надежды и страхи, ибо все это в стороне от моего рассказа, и я должен ограничиться повествованием о своей жизни здесь, на этом неизвестном, окруженном горами континенте, среди этих странных существ.

***

С тех пор как я в последний раз брался за рукопись, произошло много событий, но самое важное, хотя существа сейчас мало что поняли из этого, – это побег пленных муравьев из зоопарка, где они находились в заключении.

Для меня в этом есть что-то угрожающее, и я не могу избавиться от ощущения надвигающейся страшной беды. Меня всегда завораживали гигантские насекомые, и я проводил час за часом, наблюдая, как они трудятся и мечутся, бурят, совершают странные эволюции, маршируют и контрамаршируют, казалось бы, бесцельно, внутри своего огороженного загона.

Никому и в голову не приходило, что они могут сбежать, ибо, как я уже сказал, они были окружены барьером из материалов, смертельно опасных для них. Но они сбежали, и ни один муравей не остался в загоне, и не было ни единого мертвого муравья, чтобы рассказать о насекомых, коснувшихся смертельной сетки. Нет, они были слишком умны для этого, и их, казалось бы, бесцельные труды были всего лишь хитрой уловкой, средством скрыть свою истинную цель – проложить туннель на большую глубину и с помощью скрытого подземного хода исчезнуть неизвестно куда. И я уверен, что их постоянное бурение, их военные действия были не более бесцельны, чем их работа. Конечно, их немного – не более двухсот, – и жителям нечего не боятся. Они уверяют меня, что муравьи скоро будут пойманы, что на воздушных кораблях эти существа могут обнаружить беглецов и либо схватить, либо уничтожить их, и что даже если такие средства не помогут, муравьев можно уничтожить, разбросав смертоносную смесь по их убежищам и не дав им добывать пищу.

Более того, они уповают на то, что муравьи немногочисленны и не представляют угрозы, если их не очень много, и что задолго до того, как они смогут размножиться настолько, чтобы стать опасными, они снова будут под контролем.

Но я не могу отбросить свои страхи, свои предчувствия. Кто может сказать, куда ушли муравьи? Кто может сказать, сколько их может быть на самом деле? Насколько известно, они могли увеличиваться на тысячи под землей, могли ждать месяцы или годы, пока не соберут орду себе подобных в темных, невидимых подземных ходах. И их сила, активность и неутомимость огромны. Одно из гигантских насекомых обладает силой двух десятков человек или мускульной силой нескольких гигантских существ, похожих на омаров. И они размножаются с удивительной быстрота. Даже сейчас они могут насчитывать бесчисленные тысячи, могут ждать своего часа в каком-нибудь скрытом подземном логове, запасая пищу, строя планы, проводя учения; только и ждут того времени, когда они будут готовы и в силах сокрушить страну своими армиями. И самое странное, что такие мысли беспокоят меня. Почему для меня должно иметь значение, кто кого превосходит – эти ракообразные существа или гигантские муравьи. Почему меня должно волновать, что происходит в этой стране, которая меня не интересует и к которой я испытываю ненависть и отвращение? Это не страх личного увечья или смерти, но я содрогаюсь при мысли о том, чтобы быть плененным или уничтоженным муравьями, ибо смерть, я чувствую, может оказаться лучше, чем жизнь среди этих существ. Я пытался проанализировать свои чувства, понять причину своих тревог и, хотя это звучит смешно, и даже кажется невозможным, все же я уверен, что это связано с чувством патриотизма.

Патриотизм к земле, которая является моей тюрьмой, к расе существ, с которыми у меня нет ничего общего! И все же это так. Хотя меня раздражает моя вынужденная жизнь здесь, хотя я жажду быть вдали от этой страны и ее обитателей, хотя их жизнь, образ жизни и личности мне отвратительны, все же человеческий разум так странен, что я чувствую себя так же сильно обеспокоенным надвигающейся опасностью, как если бы эти существа были не из другого мира, а моей расы и моей страны.

Да, и если дело дойдет до битвы, до войны между муравьями и этими ракообразными, я знаю в глубине души, что мне придется сражаться против муравьев, используя все свои усилия, чтобы помочь этим чудовищным существам повергнуть их наследственных врагов.

Когда я писал несколько месяцев назад, что даже война будет желанной, мне и в голову не приходило, как скоро мои пророчества исполняться, ибо война, кровавая, беспощадная, безжалостная и ужасная, которую невозможно выразить словами, была уже близко.

***

Прошел месяц или больше с тех пор, как я писал в последний раз, и за это время события развивались молниеносно. Муравьи были обнаружены. Разведчики нашли их, и мои худшие опасения более чем оправдались. Неисчислимыми тысячами они роятся на обширной необитаемой территории на севере, бурят, собирают огромные запасы и, очевидно, готовятся к походу. И все же эти существа не обеспокоены, не испытывают страха и не прилагают особых усилий, чтобы отразить или уничтожить своих врагов. С дирижаблей большое количество химикатов было сброшено на муравьев, но с небольшим результатом. Несколько были убиты, но тут же была объявлена тревога, и муравьи исчезли, как по волшебству, ища безопасного убежища в подземных норах. Я убеждал этих существ идти в атаку, атаковать муравьев, сбрасывать взрывчатку с дирижаблей и таким образом разрушать норы и уничтожать обитателей. И я пытался побудить их окружить себя ядовитыми для муравьев барьерами. Но мои слова до сих пор не услышаны. Так долго эти существа жили в мире, так долго они были под полным контролем, и так много прошло лет с тех пор, как они сражались с муравьями, что они забыли страшную силу и возможности своих врагов и недооценивают их. Слишком поздно, я чувствую, они проснутся.

Но я не бездействовал. С помощью немногих, кто прислушался к моим советам, я предпринял все возможные шаги для защиты города. Мы заложили вокруг него мины, которые могут быть взорваны, и на двух воздушных кораблях мы попытались уничтожить отступление муравьев с помощью взрывчатки, но наши ничтожные усилия были бесполезны. Более того, во время нашей последней атаки один из летательных аппаратов был выведен из строя преждевременным взрывом бомбы и упал на землю, и я содрогаюсь, когда пишу, вспоминая ужасную сцену, свидетелем которой я стал, когда муравьи бросились на пассажиров аппарата и хищными челюстями разорвали их на куски, пока те еще были живых.

И если муравьи победят, такова будет судьба всех, и даже моя. Но у меня нет ни малейшего желания встретить такую страшную смерть. Я сложил в свою лодку провизию, и если случится худшее, я убегу на ней. По воде муравьи не смогут преследовать меня, и на расстоянии многих миль я приметил большой остров, где я буду искать спасения, чтобы провести оставшиеся дни моей жизни в одиночестве.

Прошла неделя с тех пор, как я написал эти последние строки. Муравьи наступают. Они уже захватили два отдаленных города, и против них яд и даже взрывчатка кажутся бесполезными. Медленно, но неумолимо они приближаются, пробираясь подземными ходами, спеша в безопасные убежища далеко под землей при первом же виде воздушного корабля. Это было ужасное, кошмарное, это невидимое, бесшумное продвижение огромных орд ужасных существ! И жители страны теперь охвачены ужасом.

Муравьи, прокладывающие под ними туннели, преодолели ядовитые барьеры, сотни жителей сельской местности пали жертвами безжалостных насекомых, и с каждым днем их число увеличивается, и они приближаются к этому мегаполису.

Они находятся в нескольких милях от электростанции и в любой момент могут завладеть серными рудниками. И тогда судьба существ будет предрешена. Без ресурсов, без энергии все будут беспомощны, обречены на ужасную гибель или станут пленниками муравьев. И некуда отступать. Насекомые заполонили землю, их огромная армия окружала столицу, и наши разведчики сообщают о них со всех сторон.

И сейчас произошло новое, еще более ужасное событие. Муравьи роятся. Их королевы, крылатые и способные летать, наполняют воздух, затемняя небеса и приземляются здесь и там, повсюду, чтобы основывать новые колонии. Сотни из них приземлились даже в пределах города, и хотя они были уничтожены, их число, кажется, не уменьшилось. Невидимые, они прилетают ночью, спеша в скрытые места, где они откладывают свои яйца, и прежде чем их присутствие обнаруживается, появляются муравьи-воины и нападают на ошеломленных жителей и разрывают их на куски. Дойдя до отчаяния, существа умоляли меня снабдить их луками и стрелами, ружьями, любым видом оружия. И это помогло. Своими стрелами, пулями из грубого огнестрельного оружия они сумели сдержать армию муравьев, потому что эти вещи были новинкой для муравьев, и у них не было средств противостоять им. Как бы ни отчаянно было наше положение, я все же улыбаюсь, думая о том, как повторяется история, как эти существа были вынуждены прибегать к доисторическим, примитивным средствам, чтобы сохранить свои дома и жизнь, точно так же, как армии Европы, несмотря на современное оружие, взрывчатые вещества, ядовитые газы и все новейшие научные устройства были вынуждены прибегнуть к броне, гранатам, средневековому оружию и древним методам борьбы с немцами в окопах.

И даже повозки и автомобили были задействованы против муравьев, потому что воздушные корабли оказались почти бесполезны. Пусть воздушный корабль поднимется ввысь, но роящиеся муравьиные королевы сотнями обрушатся на него и прижмут к земле своим весом, а колесные машины, защищенные, превращенные в миниатюрные металлические крепости и наполненные вооруженными существами, несут ужас и разрушение среди муравьев, сокрушая их колесами, а стрелы и пули поражали их.

Но, несмотря ни на что, я чувствую, что мы проигрываем, что наши усилия были предприняты слишком поздно и что в любой момент орда насекомых захлестнет электростанцию, и мы будем неспособны производить пищу, производить свет, производить что-либо, даже управлять нашими транспортными средствами. Я давно предвидел это и, готовясь к катастрофе, приказал построить паровые машины, но их слишком мало, чтобы удовлетворить все наши потребности. Если бы эти существа давным-давно прислушались к моим словам, то тогда все было бы хорошо. Слишком долго они ждали, а потом, впав в панику, повернулись ко мне, умоляя взять на себя руководство, умоляя спасти их. Судьба страны, ее жителей зависит от меня, но я чувствую, что никакие человеческие усилия, ничто из того, что могут сделать эти существа под моим руководством, не сделают более, чем отсрочат конец.

Случилось то, чего я боялся больше всего. Муравьи овладели электростанцией. Все в тупике. Только самое необходимое для жизни может быть произведено с помощью ничтожной, ограниченной мощности моих машин, древних устаревших механизмов, забытых века назад этими существами, но теперь, когда все их чудесные изобретения потерпели крах, они возлагают на них свое спасение.

Но это лишь жалкая надежда. Мы осаждены, охвачены, обложены, и с каждым днем окружающий город кордон неодолимо приближается.

Я боюсь тянуть дальше с тем, чтобы доверить эту рукопись птице. Если я еще промедлю, может быть слишком поздно, поэтому завтра я заключу ее в металлический цилиндр и привяжу к ноге большого альбатроса, которого поймал.

И я готов бежать, сесть в свою лодку. Каждый день, каждый час жители покидают город. Они уходят в воду, возвращаются к привычкам своих давно забытых предков, снова становятся ракообразными и, забыв все свои великие труды, всю свою цивилизацию, весь свой развитый менталитет, уходят в глубины озера и возвращаются к подводной жизни. Возможно, прежде чем город падет, все существа оставят жизнь, которую они вели в течение многих поколений, и в воде и тине найдут безопасность и там забудут все и выродятся в обычных омаров, из которых они выросли. Это странная, причудливая мысль, но человек, во время страшной крайности, когда он был подавлен и уничтожен, не раз возвращался к дикости, и каждая великая нация падала, так, что, возможно, это всего лишь закон природы, исполнение Божьего плана…

Я собираюсь закрыть, запечатать свою рукопись, чтобы отправить ее в мир, и я должен поторопиться. Жителей осталось не более дюжины. Все, кроме этих, дезертировали. В течение часа муравьи захватят город. Я должен поспешить к своей лодке и бежать, пока не поздно.

Да, даже сейчас они идут. Они на окраине. Их орды отрежут мне путь к отступлению, если я немедленно не скроюсь. Это конец. Мое повествование должно быть запечатано и доверено альбатросу, которого я много недель держал в неволе и ждал этого времени. Дай Бог, чтобы это попало в руки кого-нибудь из ближних.

1926 год

– Я говорю вам, что это там, – решительно заявил лейтенант Хейзен, – Может быть, это и не цивилизованный город, но это и не индейская деревня или туземное поселение. Он большой, по крайней мере тысяча домов, и они построены из камня или чего-то подобного, а не из соломы.

– Вы видели сон, Хейзен, – засмеялся Фентон. – Или вы просто пытаетесь нас потешить.

– Неужели вы думаете, что я подам официальный отчет о сне? – раздраженно возразил лейтенант. – То, что я вам рассказал – истинная правда, как евангельская истина.

– Не обращайте внимания на Фентона, – вставил я. – Во всяком случае, он прирожденный пессимист и скептик. Многое ли вы успели разглядеть?

Мы сидели на веранде отеля "Вашингтон" в Колоне14, и летчик рассказывал, как во время разведывательного полета над неисследованными и малоизвестными джунглями Дарьена15 он заметил одинокую гору с плоской вершиной, на вершине которой находился большой город из тысячи, или даже больше, домов и без видимых глазу перевалов, дорог или троп, ведущих к нему.

– Это был паршивый полет, – объяснил Хейзен в ответ на мой вопрос. – И я не смог опуститься ниже 5000 футов. Так что я не могу сказать, какими были люди. Но я видел, как они бегали, когда я впервые пролетел, и они выглядели очень взбудораженными. Затем я вернулся, чтобы посмотреть еще раз, и там уже не было ни души – я думаю, что они спрятались в укрытиях. Но я готов поклясться, что здания были каменными или дубовыми, а не пальмовыми или соломенными.

– Почему вы не приземлились и не познакомились с местными? – саркастически поинтересовался Фентон.

– Было одно место, которое выглядело годным для посадки, – ответил летчик. – Но видимость была плохой, и риск был слишком велик. Откуда я знал, что люди не настроены враждебно? Это было прямо в центре страны индейцев Куна16, и даже если бы они были миролюбивы, они могли бы повредить самолет, или я не смог бы взлететь. Я был один.

– Вы говорите, что сделали официальный отчет о своем открытии, – сказал я. – И что полковник думает об этом?

– Фыркнул и сказал, что не понимает, какого черта я потрудился сообщить ему об индейской деревне.

– Это очень интересно, – заявил я. – Я верю, что ты действительно видел Затерянный город, Хейзен. Бальбоа слышал об этом. Испанцы потратили годы на его поиски, и каждый индеец в Дарьене клянется, что он существует.

– Ну, я никогда не слышал об этом раньше, – сказал Хейзен. – В любом случае, что это за байка?

– Согласно индийской легенде, где-то в Дарьене есть большой город на вершине горы. Говорят, что там никто никогда не бывал, что его охраняют злые духи и что он был там задолго до появления первых индейцев.

– Если они никогда не видели этого, откуда они знают, что это там? – возразил Фентон. – По-моему, все это чушь. Как может существовать затерянный город в этой маленькой стране и почему его никто не нашел? Да ведь в каждой стране Южной и Центральной Америки есть истории о потерянных городах, скрытых городах и тому подобной чепухе. Это просто сказки – натуральная чушь!

– Я знаю, что таких историй много, – признался я. – И я считаю, что большинство из них основаны на фактах. У обычного южноамериканского индейца недостаточно воображения, чтобы выдумать столь гладкую и последовательную историю. Легко понять, почему и как такое место могло существовать веками, и никто его не нашел. Эта маленькая страна, как вы ее называете, может спрятать сотню городов в своих джунглях, и никто ничего не узнает. Ни один цивилизованный человек еще не бывал в стране кунов. Но я ухожу. Я попробую попасть в этот город Хейзена.

– Что ж, желаю вам удачи, – сказал Фентон. – Если куны не отрежут тебе подошвы и не заблудишься в джунглях, и если вы найдете несбыточную мечту Хейзена, просто принесите мне сувенир, хорошо?

Уязвив меня таким образом на прощание, он встал и неторопливо направился к бассейну.

– Вы действительно хотите найти это место? – спросил Хейзен, когда Фентон скрылся.

– Конечно, хочу, – заявил я. – Можете ли вы показать мне точное место на карте, где вы видели город?

Следующие полчаса мы изучали карту Панамы, и хотя, из-за неточности единственных доступных карт, Хейзен не мог быть уверен в точном местоположении своей находки, он все же указал на небольшую область, в пределах которой находился странный город.

– Вы отправляетесь в очень опасное путешествие, – заявил он, когда я рассказывал о своих планах. – Даже если вы пройдете через кунов и найдете искомое место, как вы собираетесь выбираться от туда? Местные могут убить вас или сделать вас пленником. Если они были изолированы так долго, я думаю, они не допустят, чтобы какие-либо новости о них просочились вовне.

– Конечно, есть риск, – засмеялся я. – Это именно то, что делает затею такой привлекательной. Но я не беспокоюсь о кунах. Они и вполовину не так плохи, как их малюют. Два года назад я провел среди них три недели, и у меня не было никаких проблем. Они могут выгнать меня обратно с их территории, но они не убивают людей просто так. Выбраться оттуда будет проблематично, как вы и предполагаете. Но сначала я должен добраться, и я не планирую возвращаться, пока не дойду до конца.

– Господи, как бы я хотел тоже отправиться туда! – воскликнул Хейзен. – Послушай, я скажу вам, что я собираюсь сделать. Я одолжу старый учебный Кертисс и буду время от времени летать в том направлении. Если вы будете там, просто помашите белой тряпкой для сигнала. Может быть местные будут так чертовски напуганы, если увидят самолет, что не станут вас беспокоить. Может получится хорошее представление – пусть они думают, что ответственны за это именно вы.

– Я не уверен, но вполне возможно это очень хороший план, Хейзен, – ответил я после минутного раздумья. – Давайте посмотрим. Если я выйду послезавтра, то через неделю буду в стране кунов. Возможно, вы совершите свой первый полет через десять дней. Но если что-то пойдет не так, я не понимаю, как вы сможете мне помочь, если не получится приземлиться.

– Мы будем беспокоиться об этом, когда придет время, – весело ответил он.

Несколько дней спустя я плыл на веслах и шесте вверх по реке Каньясас, оставив последние аванпосты цивилизации на много миль позади, а впереди – загадочные джунгли и запретная страна диких кунов.

С величайшим трудом мне удалось найти людей, которые могли бы сопровождать меня, поскольку местные жители с величайшим ужасом смотрели на страну кунов, и только двое из десятков, с которыми я разговаривал, были готовы искушать судьбу и рисковать своими жизнями в экспедиции в неизвестность.

Уже два дня мы находились в запретном районе – районе, охраняемом и удерживаемом кунами, в который посторонним вход воспрещен, и все же мы не видели и не слышали никаких признаков индейцев. Но я был слишком опытным и был слишком хорошо знаком с обычаями южноамериканских индейцев, чтобы обманывать себя мыслью, что нас не видели или о нашем присутствии не знали. Я хорошо знал, что, по всей вероятности, за нами наблюдали и каждое наше движение было известно с того момента, как мы вошли на их территорию. Без сомнения, острые черные глаза постоянно смотрели на нас из джунглей, в то время как луки и духовые ружья были всегда готовы выпустить свои смертоносные стрелы в любой момент. Однако, пока нам не мешали и не препятствовали, я мало обращал на это внимания. Более того, из моего краткого знакомства с кунами за два года до этого я полагал, что они редко убивали белого человека, пока его не попросят покинуть их страну и он вопреки запрету не попытался вернуться в нее.

Ночью мы разбивали лагерь у реки, устраивая постели на теплом сухом песке, и каждый день мы поднимали каноэ на шестах через пороги и углублялись в лес. Наконец мы достигли места, где, по моим расчетам, мы должны пробиваться через джунгли по суше, чтобы добраться до горы, которую видел Хейзен. Спрятав нашу лодку в густом кустарнике у реки, мы собрали все необходимое, чтобы взять с собой, и отправились через лес.

Если Хейзен не ошибся в своих расчетах, мы должны были достичь окрестностей горы за два дня марша, несмотря на то, что путь был трудным, и нам пришлось прорубать тропку с помощью мачете на протяжении нескольких миль.

Но одно дело найти вершину горы, пролетая над морем джунглей, и совсем другое – найти эту гору, скрытую глубоко в лесу и окруженную со всех сторон огромными деревьями. Я понял, что мы можем легко пройти в нескольких сотнях ярдов мимо нужного места и даже не заподозрить этого, и что мы можем блуждать в течение нескольких дней, ища гору и не находя ее. В конце концов, это был в значительной степени вопрос удачи. Но Хейзен так подробно описал окружающую местность, что я возлагал большие надежды на успех моего предприятия.

К концу первого дня в зарослях мы достигли пересеченной и холмистой местности, которая обещала удачу, и именно с расчетом достичь подножия горы на следующий день мы разбили лагерь на ночь. Тем не менее, мы не видели ни индейцев, ни признаков их троп или лагерей, что во многом утихомирило страхи моих людей, и это я объяснял версией, что куны избегали этой части страны из-за суеверного страха перед затерянным городом и его жителями.

На рассвете мы свернули лагерь и шли, наверное, часа три, когда без предупреждения Хосе, который был замыкающим, издал испуганный крик. Быстро обернувшись, я как раз успел увидеть, как он вскинул руки и упал ничком с торчащей из его спины длинной стрелой. Куны преследовали нас.

Едва я осознал это, как стрела с глухим стуком вонзилась в дерево рядом со мной, и Карлос с диким воплем смертельного страха бросил свою ношу и бешено сиганул прочь. Не было видно ни одного индейца. Стоять там, как мишень для их стрел, было самоубийством, и, развернувшись, я со всех ног помчался за Карлосом. Как нам удалось пробежать через эти запутанные джунгли, для меня до сих пор загадка, но, тем не менее, мы не теряли времени. Страх подгонял нас, и, петляя между гигантскими деревьями, перепрыгивая через поваленные стволы, спотыкаясь о корни и карабкаясь по камням, мы мчались дальше.

И теперь позади мы могли слышать звуки преследующих нас индейцев, их низкие гортанные крики, треск ломающихся веток и сучьев. Они неумолимо настигали нас. Я знал, что через несколько минут они будут рядом с нами, что в любой момент отравленный дротик из духового ружья или стрела с зазубринами могут вонзиться в мое тело, но мы все равно пытались спастись.

Затем, как только я почувствовал, что конец близок, как раз в тот момент, когда я решил развернуться и дорого продать свою жизнь, лес поредел. Перед нами появился солнечный свет, и в следующий момент мы вырвались из джунглей на пространство, свободное от подлеска, но покрытое огромными деревьями, завешанными узловатыми переплетенными лианами. Местность здесь резко поднималась, и, взглянув вперед между деревьями, я увидел неясные очертания высокой горы на фоне неба.

Тяжело дыша, совершенно измученный, я продолжал карабкаться по склону. Затем, когда сзади раздался громкий крик, я обернулся и увидел, как из джунглей вырвались пятеро устрашающе раскрашенных кунов. Но они не последовали за нами. К моему крайнему изумлению, они остановились, быстро огляделись и с хором испуганных воплей развернулись и бросились обратно под покров джунглей.

Но у меня было мало времени, чтобы обратить на это внимание. Крики кунов все еще звенели у меня в ушах, когда вопль Карлоса привлек мое внимание. Думая, что на него напали дикари, я бросился к нему, на бегу вытаскивая револьвер.

С выпученными, закатившимися глазами, побелевшим искаженным ужасом лицом, он боролся, отчаянно сражаясь с извивающимся, скручивающимся вокруг него серым предметом, который я принял за гигантскую змею. Его тело и ноги уже были беспомощно стянуты кольцами. Своим мачете он обрушил град ударов на дрожащее ужасное существо, которое медленно, угрожающе раскачивалось взад и вперед перед ним, стремясь обвить его тело еще одним кольцом.

И затем, когда я приблизился, мои чувства были шокированы, я почувствовал, что попал в какой-то ужасный кошмар. Объект, который так уверенно, безжалостно, молча окружал и давил его, был не змеей, а огромной лианой, свисающей с высоких ветвей огромного дерева!

Это казалось абсолютно невероятным, невозможным, нереальным. Но даже когда я смотрел, оцепенев от ужаса, парализованный зрелищем, лиана обвила умирающего человека последним кольцом и на моих глазах затянула дрожащее тело в ветки наверху.

Затем что-то коснулось моей ноги. С диким криком ужаса я отскочил в сторону. Вторая лоза вертелась и извивалась по земле в мою сторону!

Обезумев от невыразимого страха, я ударил по этой штуке своим мачете. При ударе лоза резко отодвинулась назад, а из раны потек густой, желтоватый, вонючий сок. Повернувшись, я начал убегать от проклятого места, но когда я проходил мимо первого дерева, другая лиана, извиваясь, встала у меня на пути.

Совершенно лишившись чувств, бешено рубя на бегу, крича как сумасшедший, я метался от дерева к дереву, ища открытые пространства, на волосок от страшных, угрожающих, змееподобных лиан, пока полубезумный, истерзанный, задыхающийся и совершенно измотанный, я не выбежал на чистое, покрытое травой, пространство.

Передо мной, поднимаясь крутой стеной на фоне неба, возвышался огромный отвесный утес из красного камня.

Теперь я знал, почему куны не последовали за нами дальше джунглей. Они знали о лианах, убивающих людей, и оставили нас на худшую смерть, чем та, которую они могли причинить. Я был уверен, что теперь они меня не достанут. Но было ли мне от этого легче? Передо мной был непроходимый горный склон. По обе стороны и сзади – эти ужасные, кровожадные, зловещие лианы и, скрывающиеся в джунглях дикие куны с их смертельными отравленными дротиками и мощными луками. Я был окружен со всех сторон смертельной опасностью, потому что у меня не было еды, я бросил ружье и даже револьвер в своем слепом, безумном от ужаса бегстве от этих ужасных живых лиан, и оставаться там, где я был, означало смерть от голода или жажды. Но это было лучше, чем этот кошмарный лес. При этой мысли я с содроганием взглянул на деревья, и кровь, казалось, застыла у меня в жилах.

Лес приближался ко мне! Я не мог поверить своим глазам. Теперь я чувствовал, что, должно быть, сошел с ума, и был зачарован. Загипнотизированный, я смотрел, изо всех сил стараясь очистить свой мозг, заставить здравый смысл противоречить свидетельствам моих глаз. Но это не было заблуждением. Тяжело, медленно, но неуклонно деревья бесшумно скользили вверх по склону! Их огромные узловатые корни стелились и вились по земле, в то время как лозы извивались, раскачивались и метались во всех направлениях, как будто нащупывая дорогу. И тогда я увидел то, что раньше ускользало от меня. Это были не лианы, как я думал. Они были частями самих деревьев – огромные, гибкие, пластичные щупальца, вырастающие из толстой, мясистой лиловато-коричневой кроны ветвей, вооруженных огромными шипами, которые медленно открывались и закрывались, как голодные челюсти, над огромными стволами.

Это было чудовищно, сверхъестественно, невероятно. Когда я бросился вниз, между мной и лесом простиралось больше сотни ярдов открытой местности, но теперь оставалось каких-то пятьдесят шагов. Через несколько коротких мгновений страшные лианы обрушатся на меня. Но я окаменел, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, был слишком напуган и подавлен, чтобы даже закричать.

Все ближе и ближе подходили ужасные деревья. Я слышал, как колотится мое сердце. Холодный пот выступил на моем теле. Я задрожал, как в лихорадке. Затем длинное бородавчатое щупальце метнулось ко мне, и когда отвратительная вонючая тварь коснулась моей руки, чары рассеялись. С диким криком я повернулся и не глядя бросился к обрыву, стремясь только отсрочить, только избежать на время верной ужасной смерти, на которую я был обречен, потому что утес преграждал путь к спасению, и я не мог идти дальше.

Дюжина прыжков – и я достиг стены скалы, за которой все пути к отступлению были отрезаны. Совсем рядом был выступающий контрфорс, и, думая, что за ним я мог бы спрятаться и таким образом продлить свою жизнь, я бросился к нему.

Тяжело дыша, ничего не видя, я добрался до выступа, нырнул за него и, к своему изумлению и невыразимому восторгу, оказался в узком каньоне или ущелье, похожем на огромную расщелину перед пропастью.

На какое-то время здесь было безопасно. Ужасные деревья-людоеды не могли проникнуть внутрь, и, стремясь увеличить расстояние между собой и растительными демонами, я, не замедляя шаг, повернулся и помчался вверх по каньону.

Он становился все уже и уже. Высоко над моей головой скалистые стены наклонялись внутрь, закрывая свет, пока вскоре он не стал настолько тусклым и сумеречным, что по чистой необходимости я был вынужден остановиться и осторожно пробираться через каменные глыбы, устилавшие дно каньона. В настоящее время между высокими стенами перевала была видна только узкая полоска неба. Затем и это пропало, и я оказался в чернильной темноте туннеля – древнего водотока, ведущего в самые недра горы.

Но колебаться было бесполезно. Двигаться вперед было предпочтительнее деревьев-каннибалов, и, нащупывая путь, я продвигался вперед. Извилистый, резко поворачивающий проход вел меня, все время круто поднимаясь и перегружая мои измученные мышцы и перенапряженную нервную систему до предела. Затем далеко впереди я услышал слабый звук капающей, падающей воды и с радостью при мысли о том, чтобы погрузить мою ноющую голову в холодную влагу и смочить мое пересохшее, сухое горло, я поспешил, спотыкаясь, по туннелю.

Наконец, я увидел вдали проблеск света, а в нем – блеск воды. Передо мной был конец туннеля и солнечный свет, и финиширующим быстрым рывком я помчался к нему. Затем, как только я добрался до выхода, так внезапно и неожиданно, что он, казалось, материализовался из воздуха, передо мной вырос человек.

Не в силах уменьшить скорость, слишком ошеломленный его появлением, чтобы остановиться, я налетел на него, и мы вместе покатились кубарем по земле.

Я сказал, что он был человеком. Но даже в ту короткую секунду, когда я мельком увидел его, прежде чем сбил с ног, я понял, что он не похож ни на одного человека, которого я или кто-либо другой когда-либо видел. Едва ли трех футов ростом, приземистый, с огромной головой и плечами, он неуверенно стоял на крошечных кривых ногах и поддерживал торс своими невероятно длинными мускулистыми руками. Если бы он не был частично одет и его лицо не было безволосым, я бы принял его за обезьяну. И теперь, когда я поднялся и уставился на него, моя челюсть отвисла от крайнего изумления. Парень убегал от меня с невероятной скоростью на руках, а его ноги широкими взмахами раскачивались в воздухе!

Я был настолько ошеломлен этим зрелищем, что молча стоял и смотрел вслед странному существу, пока оно не исчезло за кустами. Затем, когда до меня дошло, что, без сомнения, поблизости были другие, и, поскольку он не выказывал никаких признаков враждебности, они, вероятно, были миролюбивы, я поспешил за ним.

Узкая тропа вела через кустарник, и, пробежав по ней, я вырвался из зарослей и резко остановился, совершенно пораженный зрелищем, представшим моим глазам. Я стоял на краю небольшого возвышения, за которым простиралась почти круглая ровная равнина диаметром в несколько миль. На этом месте длинными рядами, компактными группами и огромными площадями стояли сотни низких каменных зданий с плоскими крышами, а на ровном зеленом участке на небольшом расстоянии стояла массивная усеченная пирамида.

Сам того не желая, я достиг своей цели. Передо мной был затерянный город Дарьен. Хейзен был прав!

Но не эта мысль и не странный город и его здания приковали мой зачарованный взгляд, а люди. Они кишели повсюду. На улицах, на крышах домов, даже на открытой равнине они толпились, и каждый из них был точной копией того, с кем я столкнулся у входа в туннель. И, как и он, все они ходили или бегали на руках, задрав ноги в воздух!

Все это я увидел в течение нескольких секунд. Затем, что еще больше меня изумило, я увидел, что многие из невероятных существ несли груз на своих поднятых ногах! Некоторые несли корзины, другие банки или горшки, третьи свертки, в то время как одна группа, которая приближалась в мою сторону, держала луки и стрелы в пальцах ног, и держала их очень угрожающе!

Было очевидно, что меня заметили. Волнение существ, их жесты и то, как они смотрели на меня из-под своих рук, не оставляли в этом сомнений, в то время как угрожающая оборонительная позиция лучников доказывала, что они были готовы атаковать или защищаться в любой момент.

Без сомнения, для них мое появление было таким же поразительным, необъяснимым и удивительным, как и они для меня. Большая часть жителей, очевидно, была полна ужаса и поспешила в свои дома, но многие все еще стояли на месте, в то время как некоторые были настолько переполнены любопытством и удивлением, что опустили ноги на землю и легли правым боком кверху, чтобы пристальнее посмотреть на меня.

Я понял, что мне следует что-то сделать. Стоять там неподвижно и безмолвно, глядя на странных людей, в то время как они смотрели в ответ, ничего не даст. Но что делать, какой шаг предпринять? Это был серьезный вопрос. Если бы я попытался приблизиться к ним, ливень стрел вполне мог бы положить конец моей карьере и моим исследованиям этого места прямо здесь и сейчас. В равной степени бесполезно было возвращаться восвояси, даже если бы я этого захотел, потому что меня ждала только верная смерть. Каким-то образом я должен завоевать доверие или дружбу этих диковинных существ, хотя бы временно. Тысяча идей пронеслась в моей голове.

Если бы появился только Хейзен, обитатели города могли бы подумать, что я упал с неба, и поэтому смотрели бы на меня как на сверхъестественное существо. Но было безнадежно ожидать такого совпадения или искать его. Я сказал ему прилететь на десятый день, а это был только седьмой. Если бы только я сохранил свой револьвер, выстрел из оружия мог бы напугать их и заставить принять меня за бога. Но мое огнестрельное оружие лежит где-то в демоническом лесу. Я не слышал ни звуков голосов, ни криков, и мне стало интересно, были ли эти существа немыми. Может быть, подумал я, если я заговорю, я мог бы произвести на них впечатление. Но, с другой стороны, звук моего голоса может разрушить чары и заставить их напасть на меня. Единственная ошибка, малейшее неверное движение могут решить мою судьбу. Я был в ужасно затруднительном положении. Весь мой прежний опыт общения с дикими неизвестными племенами пронесся в моей голове, и я попытался вспомнить какой-нибудь инцидент, какое-нибудь маленькое событие, которое спасло положение в прошлом и могло бы быть использовано с пользой сейчас.

Размышляя таким образом, я бессознательно полез в карман за трубкой, набил ее табаком и, вставив в рот, чиркнул спичкой и выпустил облако дыма. Мгновенно от странных существ раздался низкий, воющий, свистящий звук. Лучники побросали свои луки и стрелы, и люди единовременно бросились ничком на землю.

Непреднамеренно я решил проблему. Для этих существ я был огнедышащим, ужасным богом!

Понимая это и зная, что, имея дело с примитивными расами, полными суеверий, нужно немедленно использовать преимущество, я больше не колебался. Энергично попыхивая трубкой, я шагнул вперед и приблизился к ближайшей группе распростертых людей. Неподвижные, они уткнулись лицами в пыль, прижавшись телами к земле, не смея поднять глаз или даже украдкой взглянуть на ужасное, изрыгающее дым существо, которое возвышалось над ними. Никогда я не видел такой демонстрации животного страха, такого полного унижения. Было действительно жалко наблюдать их, видеть их скованные, задыхающиеся тела, дрожащие от невыразимого ужаса; ужас был настолько велик, что они не осмеливались бежать, хотя по звукам моих шагов они знали, что я находился среди них, и боялись, что в любой момент на них может обрушиться ужасная гибель.

Но сам их испуг разрушил мой замысел. Я завоевал собственную безопасность и, возможно, даже обожание, но не могло быть ни дружбы, ни общения, ни возможности быть для них своим, совместного добывания пищи, обучения чему-либо, если они останутся съежившимися на земле. Каким-то образом я должен завоевать их доверие, я должен доказать, что я был дружелюбным, милосердным божеством, и все же я должен все еще быть в состоянии произвести на них впечатление своей силой и контролировать их страхом.

Это было деликатное дело, но это необходимо было сделано. Почти у моих ног лежал один из лучников, лидер или вождь, как я подумал, судя по украшениям из перьев, которые он носил, и, наклонившись, я осторожно поднял его. При моем прикосновении он буквально затрепетал от ужаса, но ни испуганного крика, ни звука, кроме змеиного шипения, не сорвалось с его губ, и он не оказал никакого сопротивления, когда я поднял его на колени.

До сих пор у меня не было возможности хорошо рассмотреть этих людей, но теперь, когда я увидел этого парня вблизи, я был поражен его отталкивающим уродством. Я видел несколько довольно уродливых народностей, но все они, объединенные и умноженные во сто крат, были бы красавицами по сравнению с этими карликовыми, перевернутыми вверх тормашками обитателями затерянного города. Почти черный, с низкими бровями, с крошечными бегающими глазами, как у рептилии, с огромным толстогубым ртом, острыми, похожими на клыки зубами и спутанными волосами, лучник казался гораздо более похожим на обезьяну, чем на человека. И тут я заметил очень любопытную вещь. У него не было ушей! Там, где они должны были быть, находились просто круглые голые пятна, покрытые светлой тонкой мембраной, похожей на уши лягушки. На мгновение я подумал, что это порок развития или травма. Но когда я взглянул на других, я увидел, что все они были одинаковыми. Ни у кого не было человеческого слуха! Все это я понял, когда поднимал парня. Затем, когда он, дрожа, поднял голову и посмотрел на меня, я заговорил с ним, стараясь произносить слова мягким и успокаивающим тоном. Но в его тусклых, испуганных глазах не было никакого ответа, никаких признаков интеллекта или понимания. Ничего не оставалось, как прибегнуть к языку жестов, и я быстро жестикулировал, пытаясь донести до него, что я не причиню травм или вреда, что я дружелюбен и что я желаю, чтобы люди поднялись.

Постепенно на его уродливом лице появилось понимание, а затем, чтобы доказать свою дружбу, я порылся в кармане, нашел крошечное зеркальце и вложил его ему в руку. При виде выражения крайнего изумления, которое отразилось на его некрасивом лице, когда он посмотрел в зеркало, я покатился со смеху. Но зеркало победило. Издавая резкие, странные, шипящие звуки, парень передал новость своим товарищам, и медленно, нерешительно, с затаенным страхом на лицах, люди поднялись и посмотрели на меня со странной смесью благоговения и любопытства.

В основном это были мужчины, но среди них было много женщин, которые, очевидно, были женщинами, хотя все они были настолько одинаково отталкивающими, что было трудно различить пол. Все они были одеты очень похоже – в одинаковую одежду из коры, напоминающую оружейные мешки, с отверстиями по четырем углам для ног и рук и отверстием для головы.

Но, хотя форма или материал одежды не отличались, некоторые носили украшения, а другие нет. Обычным явлением были повязки на ногах и руках из тканого волокна. У многих мужчин были украшения из ярких перьев, прикрепленных к рукам или ногам или закрепленных на талии, и многие были искусно татуированы. Казалось невероятным, что такие примитивные карликовые, уродливые, дегенеративные существа могли построить город из каменных домов, проложить широкие мощеные улицы и создать вид высокоразвитой цивилизации.

Но у меня было мало времени, чтобы раздумывать об этом. Парень, которому я подарил зеркало, шипел на меня, как змея, и знаками пытался показать, что я должен следовать за ним. Итак, с толпой, следовавшей за нами, мы начали подниматься по дороге к центру города.

Поистине, более странной процессии никогда не видели человеческие глаза.

Передо мной шел главный лучник, опираясь на свои большие мозолистые руки и крепко держа лук в одной цепкой лапе, а в другой – свое драгоценное зеркало. По обе стороны и сзади были десятки странных существ, спешащих на руках, издавая непрерывный шипящий звук, похожий на выходящий пар; черные ноги и ступни махали и жестикулировали в воздухе и, на первый взгляд, существа казались толпой безголовых карликов. Как бы я хотел, чтобы Фентон был тут и сам все видел!

Очевидно, за моими действиями внимательно наблюдали из безопасных укрытий в домах, и прошел слух, что меня не следует бояться, потому что, когда мы достигли первых зданий, края крыш и крошечные оконные щели были заполнены любопытными уродливыми лицами, смотрящими на нас. Именно тогда я заметил, что ни в одном из зданий не было дверей, стены поднимались до самых крыш, за исключением узких окон, в то время как лестницы, кое-где стоявшие, доказывали, что жители, как индейцы Пуэбло, входили и выходили из своих жилищ через крыши.

Время от времени, когда мы проходили мимо, некоторые из наиболее отважных существ присоединялись к процессии, проворно спускаясь по лестницам, иногда вверх ногами на руках, часто используя обе руки и ноги, но всегда используя лишь руки тогда, когда они достигали земли.

Как или почему они разработали этот необычный способ передвижения, меня сильно озадачивало, поскольку для этого не было никаких научно обоснованных оснований. Среди племен, которые обычно пользуются лодками, распространены слабые ноги и чрезвычайно развитые плечи, грудь и руки, и я мог бы хорошо понять, как раса, полностью зависящая от воды для передвижения, может из-за поколений инбридинга17 и изоляции потерять способность пользоваться ногами.

Но здесь был народ, у которого, по-видимому, не было никакого транспорта, который должен был по необходимости путешествовать, чтобы выращивать свой урожай, который должен был нести тяжелую ношу, чтобы строить свои здания, и для которого ноги казались бы были самым важным делом, все же был с такими атрофированными ногами и ступнями, а руки были так сильно развиты, что они ходили на руках и использовали ноги в качестве вспомогательного средства. Это была загадка, которую я жаждал разгадать, и которую я бы тщательно исследовал, если бы судьба позволила мне дольше оставаться в этом странном городе. Но я забегаю вперед в своем рассказе.

Вскоре мы вышли на большую центральную площадь, окруженную тесно расположенными зданиями. Подойдя к одному из них, мой проводник сделал знак, чтобы я следовал за ним, и быстро поднялся по лестнице на крышу. Довольно нерешительно, поскольку я сомневался, что хрупкая конструкция выдержит мой вес, я осторожно взобрался наверх и оказался на широкой плоской крыше. Передо мной было несколько темных отверстий с торчащими из них концами лестниц, и мой проводник повел меня вниз по одной из них. У подножия лестницы я оказался в большой темной комнате, освещенной только щелями окон высоко в стенах, и на мгновение я ничего не мог видеть вокруг, хотя со всех сторон раздавались низкие шипящие звуки, которые, как я теперь знал, были языком этих удивительных людей. Затем, когда мои глаза привыкли к тусклому свету, я увидел, что по бокам комнаты на корточках сидели десятки существ, в то время как прямо передо мной, на возвышении или платформе, сидел самый большой и уродливый человек, которого я когда-либо видел.

То, что он был правителем, королем или верховным жрецом, было очевидно. Вместо мешковатой одежды своего народа он был одет в длинную мантию из золотисто-зеленых перьев. На его голове была корона из перьев того же оттенка. На его запястьях и лодыжках были золотые браслеты, усыпанные огромными неограненными изумрудами, а на груди висела цепочка с такими же камнями.

Трон, если его можно так назвать, был задрапирован зеленым с золотом ковром, и повсюду на стенах зала были картины, изображающие странных уродливых, неотесанных существ и людей, все в тех же зеленых и желтых тонах. Что-то в окружающей обстановке, в рисунках и костюме короля напомнило мне об ацтеках или майя, и, хотя они были совершенно непохожи ни на тех, ни на других, я был уверен, что в какое-то давнее время эти жители затерянного города находились под влиянием или контактировали с этими древними цивилизациями.

Когда я стоял перед возвышением, мой гид простерся ниц перед монархом в зеленом одеянии, а затем, поднявшись, повел, как мне показалось, оживленный рассказ о моем прибытии и последующих событиях.

Пока он говорил, присутствующие молчали, и король внимательно слушал, время от времени поглядывая на меня и рассматривая меня с выражением страха, уважения и враждебности. Я легко мог понять его чувства. Без сомнения, он был человеком гораздо более умным, чем его подданные, и, хотя он более или менее боялся такого странного существа, как я, и был достаточно суеверен, чтобы считать меня сверхъестественным, все же во мне он видел возможного узурпатора своей собственной власти и авторитета, и, если бы ему хватило смелости, он бы был только рад убрать меня с дороги.

В конце рассказа лучник передал свое зеркало королю, который издал резкое восклицательное шипение, когда увидел в нем отражение своего собственного уродливого лица. Забыв о придворном этикете и условностях из-за крайнего любопытства, остальные собрались вокруг, и когда зеркало переходило из рук в руки, их изумлению не было предела.

Все эти люди, которых я сейчас видел, были одеты в зеленое или зелено-белое и, очевидно, были высокого ранга, священники или придворные, как я понял, но в остальном были такими же низкорослыми и отталкивающими, как обычные люди на улицах.

Внезапно меня отвлек от созерцания комнаты и ее обитателей мой гид, который подошел ближе и знаками попросил меня совершить чудо курения. Очень церемонно и неторопливо я вытащил свою трубку, набил ее и чиркнул спичкой. При яркой вспышке пламени король и придворные издали вопящее шипение страха и бросились на пол. Но они были сделаны из другого теста, чем их люди, или же мой проводник подготовил их к этому событию, потому что король вскоре поднял голову и, с сомнением взглянув на меня и обнаружив, что я не исчез в огне и дыму, как он, несомненно, ожидал, принял сидячее положение и резким тоном приказал своим товарищам сделать то же самое.

Но, несмотря на это, было совершенно очевидно, что он и его друзья боялись дыма из моего рта и носа, в то время как табачный дым заставлял их брызгать слюной, кашлять и задыхаться. Это, наконец, стало невыносимо даже для короля, и знаками он дал понять, что хочет, чтобы я прекратил демонстрацию своей способности питаться огнем. Затем он поднялся и, к моему безграничному удивлению, выпрямился и шагнул вперед, как обычный смертный. Здесь произошло нечто экстраординарное. Принадлежал ли король к иной расе или роду, или использование нижних конечностей для ходьбы было ограничено королевской семьей или отдельными лицами?

Это был увлекательный научный вопрос, на который надо было ответить. Однако у меня не было времени обдумывать это, потому что король теперь обращался ко мне на своем змеином диалекте и изо всех сил пытался знаками прояснить смысл. На мгновение я растерялся, но вскоре понял, что он имел в виду. Он спрашивал, откуда я пришел, и по частоте, с которой он указывал вверх, я сделал вывод, что он подумал, что я упал с неба.

Затем мне пришла в голову блестящая идея, когда я вспомнил рассказ Хейзена и его предложение относительно его возвращения на самолете. Указывая вверх, я сделал лучшую имитацию выхлопа двигателя, на которую только был способен. Не было никаких сомнений, что монарх понял, что я имел в виду. Он ухмыльнулся, кивнул и обвел рукой широкий полукруг вокруг головы, очевидно, чтобы изобразить курс самолета, когда Хейзен пролетал над городом.

По-видимому, удовлетворенный и, как я понял, глубоко впечатленный, он вернулся на свое место, отдал несколько приказов своим товарищам и, позвав моего проводника, сказал ему несколько слов. После этого лучник сделал мне знак следовать за ним и повел меня через комнату. Но я заметил, что король не вернул ему зеркало.

Поднявшись по лестнице на крышу, парень поспешил ко второму зданию, спустился по другой лестнице, и мы вошли в большую комнату. В одном углу качался большой волокнистый гамак, в центре была расстелена ткань, украшенная зеленым и золотым, и, когда мы вошли, появились две женщины, каждая с красивыми глиняными блюдами с едой, аппетитные запахи которых разожгли мой и без того ненасытный аппетит.

Как ни чудесно было видеть этих невиданных существ, несущих еду на поднятых ногах и ходящих на руках, но я уже немного привык к этим людям, и я был так голоден, что едва взглянул на перевернутых служанок.

Еда была превосходной – состояла из овощей, какой-то дичи с фрикасе и сочных фруктов, и пока я ел, мой проводник присел рядом на корточки и смотрел на меня пристальным, наполовину обожающим, наполовину испуганным взглядом, который можно увидеть на морде незнакомого щенка.

Я решил, что его назначили моим личным охранником или камердинером, неважно, кем именно, и я не сожалел, потому что он казался довольно приличным представителем своей расы, и мы уже довольно хорошо понимали знаки и жесты друг друга. Желая еще больше заслужить его доверие и чувствуя некоторую жалость к нему из-за потери его драгоценного зеркала, я порылся в карманах в поисках какой-нибудь другой безделушки. Однако мои сокровища были крайне скудны. Они состояли из огрызка карандаша, записной книжки, нескольких монет, моего носового платка, моих часов, перочинного ножа, нескольких пистолетных патронов, моей трубки, табака и коробки спичек. Когда я рассматривал все это, внезапный страх охватил меня. У меня оставалось едва ли дюжина спичек, а мой запас табака был опасно мал. Что произойдет, когда я больше не смогу производить огонь и дым, когда меня к этому призовут?

Но я взял под контроль свои страхи и утешал себя мыслью, что, возможно, после того, как я узнал воздействие табачного дыма на местных, король не скоро потребует от меня еще одного чуда, и что, прежде чем закончатся спички или табак, вполне может случиться что-то, что решит любые проблемы, которые могут возникнуть. Тем не менее я от всей души пожалел, что не договорился с Хейзеном о том, чтобы он привез припасы на случай, если они понадобятся и которые он мог легко сбросить, пролетая над кратером.

Теперь я понял, что для людей было бы чрезвычайно впечатляющим зрелищем увидеть, как я защищаю их своей магией от гигантской ревущей птицы в небе. Но я, конечно, никогда не мечтал о таких приключениях, с которыми я столкнулся, и, возможно, не мог предвидеть необходимость таких вещей. В то же время я проклинал себя как глупого дурака за то, что не предусмотрел никаких непредвиденных обстоятельств и особенно за то, что не договорился о серии сигналов с Хейзеном. Однако я был знаком с воздушной телеграфией18 и решил, что, если возникнет необходимость, для меня будет вполне осуществимо подать ему сигнал с помощью моего носового платка, привязанного к палке. Кроме того, мне стало немного легче на душе от осознания того, что рядом с городом было прекрасное место для посадки самолета и что Хейзен, если ему подадут сигнал, несомненно, попытается снизиться.

Действительно, не каждый исследователь, оказавшийся в таком затруднительном положении, как мое, мог рассчитывать на то, что сможет вызвать помощь из облаков в случае ухудшения ситуации, или кто надеялся, что друг в самолете будет отслеживать его местонахождение. Действительно, я чуть не рассмеялся при мысли о том, что оказался в этом давно затерянном городе среди этих невероятных людей всего в двухстах милях от канала и цивилизации, да еще и от другого американца, который должен зависнуть надо мной – и даже связаться со мной – в течение следующих трех дней. Все это было так похоже на сон и было настолько же абсурдно, что я едва мог заставить себя поверить в это. Хорошо поужинав и чувствуя себя отчаянно уставшим, я бросился в гамак и почти мгновенно провалился в сон.

Когда я проснулся, было еще светло, и комната была пуста. Поднявшись по лестнице на крышу, никого не встретив, я спустился по другой лестнице на улицу. Вокруг было много людей, и хотя некоторые, особенно женщины и дети, при моем приближении бросились ниц или разбежались по домам, большинство просто на мгновение пали ниц, а затем встали, поддерживая себя по-обезьяньи, и с любопытством уставились на меня. Я прошел совсем немного, когда мой камердинер поспешил ко мне. Но он не возражал против того, чтобы я ходил, куда хотел, и я был рад видеть, что моим передвижениям никто не препятствовал, поскольку я стремился тщательно исследовать город и его окрестности. Любопытствуя о назначение пирамидальной структуры, которую я заметил, я двинулся в этом направлении и вскоре оказался в части города, отданной лавкам, магазинам и рынкам. Там также было несколько мастерских, таких как гончарная, деревообрабатывающая и ткацкая, и я провел некоторое время, наблюдая за работой мастеров. Почему-то, видя, как люди ходят на руках, я ожидал увидеть, как они выполняют свои задачи ногами, и для меня стало неожиданностью увидеть, что эти ребята используют свои руки, как обычные смертные.

За пределами этой части города дома были разбросаны по окрестностям, отдаленные здания были более или менее залатаны и не подлежали капитальному ремонту и, очевидно, были обителью беднейших классов, хотя жители, которых я видел, и которые отступили, как только увидели меня, были точно такими же, как и все остальные, насколько я мог рассмотреть, как в одежде, так и в поведении. Миновав эти хижины, я пересек ровное зеленое поле, которое, как я теперь увидел, было идеальным местом для посадки самолета. Привязанные к кольям, на траве паслись несколько животных, которых, когда я впервые их заметил, я принял за коз и крупный рогатый скот. Но теперь я увидел, что все они были оленями и тапирами. Было большим сюрпризом увидеть этих животных одомашненными, но, в конце концов, в этом не было ничего удивительного, потому что я должен был знать, если бы остановился, чтобы подумать об этом, что козы, овцы и крупный рогатый скот были неизвестны коренным американцам и что этот город и его люди, которых никогда не посещали посторонние и жители его никогда не общались с другими расами, обходились без этих хорошо известных животных.

Более того, я знал, что майя, как предполагалось, использовали тапиров в качестве вьючных животных, и пока я стоял там, наблюдая за существами, к ним приблизился человек верхом на большом тапире и вел в поводу второго, нагруженного мешками с древесным углем и садовыми плодами. Тогда это было частичное объяснение того, как эти слабые, низкорослые люди строили свои каменные дома. Ибо с помощью мощных слоноподобных тапиров – а я заметил, что все они были гигантскими тапирами Бэрда, которые достигают веса в семьсот или восемьсот фунтов – они могли легко вытаскивать каменные блоки из карьера и с помощью снастей и наклонных плоскостей могли легко поднимать камни на вершины стен.

Вскоре я добрался до основания пирамиды и обнаружил, что это массивное сооружение из того же кремнистого камня, что и другие здания. От основания к вершине вела спиральная дорожка или лестница, и я сразу понял, что это жертвенная пирамида, точно такая же, как у ацтеков, на которой убивали и приносили в жертву несчастных существ. Это открытие еще больше подтвердило мои подозрения, что эти люди были либо ацтеками, либо майя, либо находились под влиянием этих народов. Переполненный любопытством увидеть алтарь на вершине, я начал подниматься по наклонной лестнице. Сначала я сомневался, разрешит ли это мой компаньон, поскольку сооружение было священным и, несомненно, только священникам высшего ранга разрешалось туда входить. Очевидно, однако, мой гид подумал, что такое сверхъестественное существо или бог, как я, имеет полное право вторгаться в самые священные места, и он не возражал, но простерся ниц у основания пирамиды, когда я поднимался по ней.

На вершине я нашел, как и ожидал, жертвенный камень, огромный блок с искусно вырезанными иероглифами и с каналами, по которым стекала кровь, а с краю был массивный резной каменный ошейник или хомут, точно такой же, какие были найдены в Порто-Рико и до сих пор сохранились, долгое время озадачивая ученых. По пятнам крови на нем я понял, что им удерживали голову и шею жертвы, в то время как прочные металлические скобы, вделанные в камень, указывали на то, что человек, предназначенный для жертвоприношения, был распростерт, а его лодыжки и запястья крепко привязывались к кольцам.

Это было самое интересное место с научной точки зрения, но в тоже время определенно ужасное, так как зловоние разлагающейся крови и кусочков человеческой плоти, прилипших к камням, вызывало тошноту, и я был рад вернуться по своим следам и спуститься на землю.

С вершины пирамиды мне открылся прекрасный вид на равнину и город, и я заметил, что равнина со всех сторон окружена крутыми скалами, и я понял, что равнина – это не гора с плоской вершиной, как я думал, а кратер потухшего вулкана.

Я не видел ни тропинки, ни прохода, ни расщелины, по которым можно было бы попасть в долину кратера, но я знал, что там был путь, по которому я прибыл. Поскольку солнце здесь, на вершине горы, все еще было высоко над горизонтом, я решил посетить вход в туннель, потому что мне не терпелось узнать, почему люди оставили этот путь открытым, когда со всех остальных сторон они были полностью отрезаны от внешнего мира. Возможно, подумал я, они знали об этих ужасных деревьях-людоедах и доверили им охранять город от незваных гостей. Или, опять же, они могли охранять вход, потому что парень, которого я сбил с ног, когда ворвался внутрь, был у входа в туннель, и, насколько я понимал, он мог быть вооруженным охранником и был просто настолько поражен моим внезапным появлением, что забыл о своих обязанностях и своем оружии.

С такими мыслями, проносящимися в моей голове, я прогуливался по равнине, мимо ухоженных садов и полей, на нескольких из которых я видел мужчин, пахавших хорошо сделанными плугами, запряженными тапирами. Даже фермеры прекратили свою работу и пали ниц, когда я проходил мимо, и было очевидно, что весть о моем небесном происхождении и сверхъестественных способностях дошла до каждого жителя долины.

Следуя по тропинке, я добрался до небольшого возвышения, с которого впервые осмотрел город, и вскоре добрался до того места, откуда вышел. Представьте мое крайнее удивление, когда я не увидел никаких признаков прохода. Я был уверен, что не сбился с пути. Я узнал заросли кустарника и очертания скал, но не было ни темного проема, ни отверстия в скале. Затем, когда я приблизился к обрыву, я сделал поразительное открытие. Огромная каменная дверь была настолько плотно встроена в скалу, что ускользнула от моего внимания. Как она управлялась, была ли она шарнирной, скользящей или поворотной, я не мог определить. Но я был убежден, что она закрывала и скрывала вход в туннель. Почему люди оставили туннель открытым, как будто для того, чтобы открыть мне путь, почему они должны были установить в нем дверь, почему они вообще должны были использовать туннель, который мог привести их только в смертоносный лес, были проблемами, которые я не мог решить.

В любом случае, оставаться там было бесполезно, и я направился обратно в город. Думая вернуться другим маршрутом, я выбрал тропинку, которая вела к противоположному склону горы, и вскоре впереди я отчетливо услышал звук металла, ударяющегося о камень.

Как ни странно, мои мысли были настолько заняты другими вещами, что я почти не задавался вопросом, как эти люди режут или обрабатывают твердый камень. Но теперь, когда мое внимание привлек звук, мое любопытство пробудилось, и я поспешил вперед. Интересно, какой металл использовали эти люди? То, что это был металл я понял по характерному позвякиванию. Собирался ли я увидеть кованные бронзовые инструменты в действии или эти удивительные люди открыли применение железа или стали? Все мной пережитое было настолько поразительным, все, что я видел, было настолько парадоксальным и невероятным, что я был готов практически ко всему. Я, или, вернее, мы, вскоре подошли к краю глубокой ямы, где над большой глыбой белого камня трудились десятки рабочих. Среди блоков, похожие на скелеты, стояли буровые вышки; к похожим на сани волокушам, груженным камнем, были прицеплены упряжки тапиров, а на дальней стороне виднелся большой выступ, с которого добывали камень. Поспешно спустившись по крутой тропе, я добрался до дна ямы и увидел, что все люди распластались на земле.

Сделав знак своему спутнику, что я хотел бы, чтобы парни продолжили свою работу, я подошел к ближайшей каменной плите. Это была та же мелкозернистая беловатая порода, из которой был построен город, и на ней, там, где их бросили камнерезы, лежали несколько маленьких молотков, долота и инструмент, похожий на тесло. То, что они были не из бронзы или какого-либо сплава меди, я понял с первого взгляда. Они были цвета закаленной стали и казались смехотворно маленькими для обработки этого твердого камня. Если эти люди использовали сталь, значит, я действительно сделал открытие, и, намереваясь заняться этим вопросом, я взял один из инструментов, чтобы изучить его. Как только я поднял ее, у меня вырвался невольный возглас удивления. Молоток, хотя и был едва ли больше обычного гвоздодера, весил целых десять фунтов! Он был тяжелее, чем если бы был сделана из чистого золота. Был только один известный металл, который мог быть таким тяжелым, и это была платина. Но это не могло быть платиной, потому что этот металл мягче золота и был бы не более полезен для резки породы, чем свинец. Инструменты, однако, были, несомненно, твердыми – полированная поверхность головки молотка и долота, а также не поцарапанные острые края последнего свидетельствовали об этом, и, желая проверить их твердость, я поднес долото к скале и резко ударил по нему молотком.

Я снова вскрикнул от удивления, потому что зубило врезалось в камень на целых полдюйма! Оно разрезало его так же легко, как если бы камень был сыром!

Что это было за чудо? Какая магия заключена в этих инструментах? И тогда тайна открылась мне, и мгновенный осмотр камня подтвердил мои подозрения. Дело было не в том, что инструменты были такими твердыми или острыми, а в том, что камень был мягким – настолько мягким, что я мог легко разрезать его своим карманным ножом. Похожий на воск землистый камень, который, несомненно, твердел под воздействием воздуха, точно так же, как коралловый камень на Бермудах, который может быть добыт в карьере с помощью пилы и даже строгания, но после воздействия стихии становится твердым, как известняк. Тем не менее, инструменты были намного тверже любого металла, не исключая закаленной стали, и некоторое время я ломал голову над этим вопросом, наблюдая, как рабочие, теперь уже несмотря на их страх и обожание, умело вырезают и выравнивают каменные блоки. Это была еще одна загадка, которую я не мог разгадать, и только много времени спустя, когда был проведен тщательный анализ металла, я узнал правду. Металл представлял собой сплав платины и иридия – одного из самых твердых из всех известных металлов.

Когда мы покинули карьер и направились к городу, я заметил огромный акведук, протянувшийся через землю с кажущегося сплошным горного склона прямо над карьером. Я мало задумывался о том, как люди добывали воду здесь, в кратере. Но теперь стало очевидно, что она была подведена из какого-то источника по каменному каналу. Мне было очень любопытно узнать, откуда она взялась, поскольку я не мог представить, как река, озеро или источник могут существовать на краю кратера. Я хотел продолжить исследования, но надвигалась темнота, я устал и отложил дальнейшие изыскания до другого дня.

Хотя, полагаю, я должен был быть благодарен за то, что вообще мог общаться с людьми, я остро ощущал отсутствие привычной формы общения, поскольку язык жестов был ограничен, и я не мог получить информацию, которую я так желал, о многих вопросах, которые меня озадачивали.

В ту ночь больше ничего интересного не произошло. Меня снабдили едой, я крепко спал и проснулся только после того, как женщины принесли мне завтрак. Очень скоро после этого меня вызвал в тронный зал Зип, так я называл своего спутника, и мне снова пришлось зажечь спичку и выкурить трубку в пользу короля. На этот раз рядом с ним был второй высокопоставленный персонаж – угрюмо выглядящий горбатый карлик с красными злобными глазами и жестоким ртом, – который, как и король, ходил на ногах. По его искусно украшенным белым одеждам и похожей на митру короне из перьев кетцаля на его седой голове я заключил, что он был верховным жрецом, поскольку в рисунках на его костюме и форме короны я увидел явное сходство с ацтекскими жрецами, как показано на изображениях этого народа. Более того, я знал, что кетцаль, или блистательный трогон, был священной птицей ацтеков и майя, и, хотя я знал, что он распространен в северных районах Панамы, я никогда не слышал о его появлении в Дарьене, факт, который еще больше подтвердил мою уверенность в том, что эти люди были ацтекского происхождения. Но если бы это было так, то оставалось загадкой, почему они были такими низкорослыми, уродливыми и физически дегенеративными, поскольку и ацтеки, и майя были могущественными, хорошо сформированными народами. Единственным решением, которое я мог придумать, было предположение, что изоляция и смешанные браки на протяжении веков привели к таким результатам.

Но вернемся к моей аудиенции у короля. Я был не очень доволен тем, что мне пришлось использовать мои драгоценные спички и табак, и я предвидел некоторые очень неприятные события, которые ожидают меня, если подобное представление будет происходить ежедневно. Было очевидно, что я должен придумать какую-то новую и поразительную демонстрацию своих способностей, если я хочу сохранить свой престиж и свою свободу, поскольку я хорошо знал из прошлого опыта общения с дикими расами и из характера таких властителей, что если я не смогу творить чудеса и стану в их глазах не лучше обычного смертного моя карьера подошла бы к внезапному концу.

Конечно, существовал обнадеживающий факт, что Хейзен должен появиться в течение следующих сорока восьми часов, но было решительно проблематично, смогу ли я связаться с ним или получить какую-либо помощь с воздуха. Однако ничего не оставалось, как подчиниться и попыхивать своей трубкой. С идеей сократить монарший прием, я подошел ближе к трону и выпустил дым в лица короля и священника. Монарх вскоре начал кашлять и отплевываться, в то время как священник, к моему изумлению, нюхал дым и, казалось, наслаждался этим. Здесь была проблема. Очевидно, у него была природная склонность к табаку, и этот факт вызвал у меня немало беспокойства, потому что, если бы старому негодяю взбрело в голову приобрести привычку и потребовать, чтобы я позволил ему попробовать затянуться трубкой, я был бы в самом деле в довольно затруднительном положении.

Однако мои опасения на этот счет были беспочвенны, и вскоре король, который больше не мог этого выносить, подал мне знак удалиться, что я с радостью и сделал.

Я все еще намеревался исследовать водоснабжение, и с Зипом, напоминающим мне клоуна-акробата, рядом со мной, направился к акведуку. Я обнаружил, что он был сделан из камней, соединенных друг с другом водонепроницаемыми соединениями и построен в виде открытого желоба, а скорость воды, протекающей через него, доказывала, что ее источник находится намного выше уровня города. Идти по каналу было легко, потому что рядом с ним была хорошо протоптанная тропа, но пришлось подниматься по крутому склону почти милю, прежде чем я добрался до места, где акведук соприкасался с горным краем. Здесь вода хлестала из отверстия в твердой породе, и по ее объему я понял, что она должна поступать из какого-то большого резервуара. С того места, где я стоял, я мог смотреть прямо вниз, в карьер, и у меня мелькнула мысль, что если люди будут продолжать работать в этом месте еще много лет, они подорвут и ослабят фундамент акведука.

Однако это была их проблема, а не моя, и, все еще намереваясь проследить воду до ее источника, я обнаружил тропу, которая, казалось, вела на вершину горы. Местами подъем был слишком крутым, и здесь Зип продемонстрировал новую возможность своего народа. Опустив ноги, он продолжил подниматься по тропе на четвереньках, ступнями вперед и цепкими пальцами цепляясь за каждый выступ и кусочек камня, чтобы тащить себя вперед, в то время как его огромные, сильные руки поддерживали его вес и толкали вперед. Он больше всего походил на гигантского паука, и ни в малейшей степени не походил на человека. Тяжело дыша и отдуваясь, я наконец добрался до вершины и посмотрел вниз на озеро мрачной черной воды, заполняющее круглый кратер диаметром около полумили. Рядом была выемка в скале, наполовину заполненная водой, и было очевидно, что она соединена с выходом ниже с помощью шахты. Я не мог сказать, было ли это естественным образованием или было кропотливо вырезано вручную, но к тому времени я был готов почти ко всему и не был сильно удивлен, обнаружив хитроумно сконструированный шлюзовой затвор, расположенный над отверстием для регулирования потока воды. Я видел похожие кратерные озера в потухших вулканах Вест-Индии, но я был удивлен, что Хейзен не упомянул об этом. Но, поразмыслив, я понял, что, пролетая над ним, темная вода, окруженная растительностью, будет едва видна и ее легко можно будет принять за тень или пустой кратер, в то время как удивление летчика при виде города сосредоточит его внимание на нем, исключая все окружающее.

Стоя на скалистом гребне в нескольких сотнях футов над городом, я наблюдал почти такой же вид, как и Хейзен со своего самолета, и я мог понять, как на высоте 5000 футов или более он не смог получить точного представления о зданиях или людях. Я также с замиранием сердца осознал, что для него будет практически невозможно узнать меня или увидеть какие-либо сигналы, которые я мог бы подать.

Самым заметным местом во всей долине была пирамида, поскольку она была изолирована на зеленой равнине, и солнце, пробиваясь сквозь щель в восточном краю кратера, светило прямо на вершину алтаря, делая его более рельефным. Действительно, для всего мира это выглядело как пилон на авиационном поле. Если бы я хотел сообщить о своем присутствии Хейзену или подать ему сигнал, моей лучшей точкой обзора была бы вершина пирамиды, и я решил подняться туда и дождаться его прибытия через два дня.

В то время я и думать не мог об условиях, в которых я буду ждать его на этом ужасном алтаре.

К тому времени, когда мы спустились с горы и добрались до города, наступил полдень, и, зайдя в свою комнату, я был рад найти отличную еду. Закончив есть, я бросился в гамак и, несмотря на нехватку спичек и табака, позволил себе покурить. Затем, почувствовав сонливость, я снял куртку, положил ее на пол рядом с гамаком и закрыл глаза.

Я проснулся отдохнувшим и потянулся за курткой только для того, чтобы выпрыгнуть из гамака с тревожным криком. Куртка исчезла! Я быстро обыскал комнату, думая, что Зип мог положить одежду в другое место, пока я спал, но везде было пусто. Зипа нигде не было видно, и даже коврик, на котором подавали еду, был убран.

Хорошенькое дельце! В моей куртке были мои спички, трубка, табак, карманный нож и носовой платок. Без нее я был потерян, беспомощен и неспособен поддерживать престиж своего положения. Смерть или что похуже нависла надо мной. Моя жизнь зависела от возвращения моей драгоценной одежды и ее содержимого. Кто мог ее взять? Какую цель преследовали? И мгновенно догадка блеснула у меня в голове. Это был тот негодяй первосвященник. Он видел, как я доставал трубку, табак и спички из кармана куртки. Он пристально наблюдал за мной, возможно, даже не сводил с меня глаз через какое-то потайное окно или отверстие, увидел, как я снимаю одежду, и, пока я спал, схватил ее. Или, возможно, он приказал Зипу взять ее для него. Как именно все произошло не имело большого значения, потому что, если бы она была в его распоряжении, я был бы в его власти. Он мог приказать мне закурить, а когда я не смогу этого сделать, он мог сам совершить чудо и объявить меня самозванцем. Моей единственной надеждой было вернуть свое имущество честным или нечестным путем, и, зная, что каждая секунда промедления делает меня все более уязвимым, я бросился к лестнице и через крыши помчался в тронный зал.

Когда я начал спускаться, снизу донеслись звуки шипящего языка возбужденных тонов, и когда моя голова оказалась ниже уровня крыши, мое сердце упало. Темный воздух в комнате был тяжелым от табачного дыма!

В следующее мгновение мои ноги выдернули из-под меня, меня схватили, повалили на пол и, прежде чем я смог нанести удар или подняться, я был связан по рукам и ногам. Ошеломленный, испуганный и беспомощный, я огляделся. Меня окружала дюжина отвратительных карликов. По бокам комнаты собрались толпы людей, а на троне сидел священник, выпуская огромные клубы дыма из моей трубки, со злобной ухмылкой на своем уродливом лице и абсолютно наслаждаясь самим собой, в то время как рядом с ним король кашлял и чихал и выглядел очень несчастным.

Я оценил ситуацию с первого взгляда. Затем меня схватили и грубо потащили к трону. Я полностью осознал, что моя судьба решена. Я больше не был сверхъестественным существом, которого нужно бояться и обожать – обращение со мной доказывало это, – а просто заключенным, обычным смертным. Как ни странно, однако, я больше не боялся. Мои первые страхи уступили место гневу, и я бушевал, кипел и молился, чтобы ухмыляющийся дьявол передо мной был поражен всеми мучительными болезнями, которые обычно сопровождают первую затяжку новичка.

Но, по-видимому, он был невосприимчив к эффектам табакокурения, и как только меня подтащили к трону, он встал и, указав на меня, обратился к толпе перед ним. То, что он обвинял меня в самозванстве и в то же время чрезвычайно превозносил свою собственную значимость, было очевидно по его тону, жестам и выражению его черного лица. Более того, у него была еще один козырь для игры. Указывая вверх, размахивая рукой и весьма похвально имитируя выхлопные газы самолета, он что-то горячо говорил, а затем указал на человека, который присел на возвышении.

Сначала я не мог понять, что он имел в виду, а затем, когда дрожащее существо рядом с троном испуганно заговорило и оживленно зажестикулировало, я понял, что это был тот парень, с которым я столкнулся по прибытии. Он проболтался и сообщил старому пугалу, священнику, что я прибыл через туннель, а не с неба.

Теперь я был уверен, что моя судьба решена. Но я ничего не мог ни сделать, ни сказать. Был один шанс на миллион, что меня могут вывести из долины и выпустить в туннель, но даже это не дало бы мне утешения, потому что я знал, что ужасная верная смерть ждет меня на склоне, покрытом дьявольскими деревьями-людоедами.

Однако все шансы были в пользу того, что меня будут пытать и зарежут. Как ни странно, мое самое большое сожаление, вопрос, который беспокоил меня больше всего и заставлял проклинать мою неосторожную потерю куртки, пока я спал, заключалось не в том, что меня убьют – я слишком часто сталкивался со смертью до этого, – а в том, что я не смогу сообщить о замечательных открытиях, которые я сделал и поделиться своими знаниями о городе и его жителях с миром. Действительно, мои мысли были настолько сосредоточены на этом, что я почти не обращал внимания на священника, пока он не вышел вперед, и с отвратительной гримасой жестоко ударил меня по лицу. Обезумев от удара, я бросился вперед, как бодающийся баран. Моя голова ударила его прямо в живот, и с задыхающимся криком он согнулся пополам и растянулся на помосте, в то время как трубка вылетела у него изо рта и разбросала ее содержимое повсюду. Прежде чем я успел откатиться в сторону, мои охранники схватили меня и потащили через комнату. Несмотря на мое тяжелое положение и уготованную мне судьбу, я громко и от души рассмеялся, увидев священника с руками, прижатыми к животу, дико вращающимися глазами и болезненной зеленоватой бледностью на лице. Удар плюс табак сделали свое дело. Во всяком случае, я немного выровнял счет.

В следующий момент меня протащили через низкий дверной проем, скрытый драпировками, и, проволоча как мешок с мукой по грубым камням, бросили в чернильно-черную камеру. Весь в синяках, царапинах и крови, я лежал, не в силах ни пошевелиться, ни что-либо увидеть, в то время как случайные звуки шаркающих шагов подсказали мне, что охранник близко. Час за часом я лежал неподвижно, каждую минуту ожидая, что меня вытащат на пытку или смерть, и тупо гадая, какую форму это примет, пока, наконец, онемевший, измученный и измотанный, я не потерял сознание.

Я пришел в себя, когда меня схватили и рывком усадили. Я увидел, что камера освещена трепещущим факелом, в то время как двое мужчин поддерживали меня за плечи, а третий подносил к моим губам тыкву с водой. В горле у меня пересохло, и жидкость была как нельзя кстати, а мгновение спустя появился четвертый мужчина с едой. Было очевидно, что священник не собирался позволить мне умереть от жажды или голода, и я задавался вопросом, почему он так заботится о моем комфорте, если я был обречен на верную смерть.

Как только я поел, охранники удалились, забрав факел, и я снова остался в стигийской тьме наедине со своими мыслями. Я задавался вопросом, день сейчас или ночь, но у меня не было возможности судить об этом. Была середина дня, когда я забыл надеть куртку, и, рассудив, что поданная еда, вероятно, была вечерней трапезой, я решил, что сейчас близится закат. В таком случае меня, вероятно, меня уберут с дороги на следующее утро. До появления Хейзена оставалось целых двадцать четыре часа, и я задавался вопросом, что он подумает, когда не увидит никаких признаков моего присутствия в долине – подумает ли он, что я не добрался до города и был убит кунами, и что он сообщит моим друзьям в Колоне.

Но Колон, друзья и Хейзен казались очень далекими, когда я думал о них там, в этой черной дыре, ожидающих смерти от рук странных черных карликов, и, что касалось любой помощи, которую они могли мне оказать, я мог бы с таким же успехом ждать ее с Марса.

Мои размышления были прерваны появлением моих охранников с факелом. Подняв меня на ноги, они ослабили путы на моих ногах и провели меня через небольшой дверной проем, где мне пришлось сильно наклониться, чтобы пройти, и по извилистому, узкому каменному туннелю с низким потолком. Я был уверен, что направляюсь на казнь, и смутные мысли о том, чтобы дорого продать свою жизнь и одолеть своих жалких охранников, приходили мне в голову. Но я отверг такие идеи как бесполезные, потому что даже если бы я преуспел, мне не стало бы лучше. В городе были тысячи крошечных человечков, из долины невозможно было выбраться незамеченным, и я не имел ни малейшего представления, куда ведет подземный ход. Попытка к бегству означала верную смерть, и все еще оставался слабый шанс, смутная надежда, что меня все же пощадят и просто депортируют. Итак, пригнув голову и ссутулив плечи, я прокладывал свой путь по туннелю в мерцающем свете пылающего факела.

Путь, который, казалось, тянулся много миль, заставил меня думать, что вход находится за пределами долины и что меня ведут к свободе, когда впереди показался проблеск света, пол пошел вверх, и мгновение спустя я оказался на открытом воздухе.

На мгновение мои глаза были ослеплены светом после темноты прохода, и я не мог понять, где я нахожусь. Я думал, что сейчас вечер, но мой первый взгляд сказал мне, что было раннее утро, и я понял, что ночь прошла и наступил другой день. Затем, когда я огляделся по сторонам и до меня дошло, где я нахожусь, меня охватила дрожь ужаса, холод смертельного страха. Я был на вершине пирамиды. Жертвенный алтарь находился в трех шагах. Рядом с ним стоял дьявольский священник и его помощники, а на зеленой равнине собрались орды людей с обращенными ко мне лицами. Меня собирались принести в жертву, крепко привязать к окровавленному ужасному камню, вырвать бьющееся сердце из моего живого тела!

Все что угодно было предпочтительнее этого, и внезапным прыжком я попытался добраться до края алтаря и броситься на верную смерть. Но безрезультатно. Двое гномов крепко держали меня за веревку, которая связывала мои запястья, и меня дернуло назад так, что я тяжело упал на камни. Прежде чем я смог подняться, четверо помощников священника бросились вперед и, схватив меня за ноги и плечи, подняли и бросили на вонючий жертвенный камень. Я был беспомощен, и мгновенно мои лодыжки были крепко привязаны к металлическим скобам, путы на запястьях были разорваны, мои руки были разведены в стороны и надежно привязаны к другим скобам, каменный ошейник был надет на мою шею, заставляя мою голову далеко запрокинуться, и я был готов к тому, что злобный священник нанесет свой удар. Подойдя вплотную к алтарю, он вытащил сверкающий обсидиановый нож – и даже в моем ужасном положении я отметил это и понял, что он строго придерживался обычаев ацтеков – и, подняв руки, он начал завывающую, леденящую кровь песнь. Из тысяч глоток внизу донесся скандирующий хор, поднимающийся и опускающийся, как огромная волна звука. Как долго, интересно, это будет продолжаться? Сколько еще нужно терпеть эту агонию, эту пытку неизвестностью? Почему он не вонзит свой каменный кинжал мне в грудь и не покончит с этим?

И затем из какой-то спящей клетки моего мозга пришел ответ. Меня должны были принести в жертву богу солнца, и я вспомнил, что, согласно религии ацтеков, удар нельзя наносить, пока восходящее солнце не осветит грудь жертвы над сердцем своими лучами. Священник ждал этого момента. Он откладывал, пока солнце, все еще находящееся за краем кратера, не прольет на меня свои первые лучи.

Сколько времени это займет? Сколько минут должно пройти, прежде чем роковой перст света укажет на мое сердце? С огромным усилием я слегка повернул голову на восток. Над скалистым горным краем вспыхнул свет. Даже когда я смотрел с болью в глазах, золотой луч пронесся через долину и ослепительно сверкнул мне в лицо. Теперь это было делом нескольких секунд. Священник поднял свой нож вверх. Пение толпы прекратилось, и над городом и долиной воцарилась зловещая, ужасная тишина. На жертвенном ноже ярко сверкало солнце, превращая стеклообразный камень в полированное золото. Свободной рукой священник разорвал мою рубашку и обнажил грудь. Я чувствовал, что пришел конец. Я закрыл глаза. И затем, в тот самый момент, когда нож был готов опуститься, я уловил звук слабый и далекий, похожий на жужжание гигантской пчелы. Звук определялся безошибочно, не похожий ни на что другое в мире – выхлоп двигателей самолета!

И не только мои напряженные уши услышали эту ноту. По лицу священника скользнуло выражение смертельного страха. Занесенный нож медленно опустился. Он, дрожа, повернулся к западу, и из ожидающей внизу толпы вырвался могучий вздох ужаса.

В моей груди зародилась новая надежда. Это был Хейзен? Он должен был прибыть только на следующий день, и это мог быть всего лишь какой-нибудь армейский самолет, который пролетит далеко в стороне от долины. Нет, звук усиливался, самолет приближался. Но даже если бы это был Хейзен, помогло бы это мне? Увидит ли он мое положение и спустится или пролетит слишком высоко над городом, чтобы заметить, что происходит? На какое-то время моя жизнь была спасена. Страх перед этой гигантской, ревущей птицей помешал жертвоприношению. Священник испугался, что совершил ошибку, что я, возможно, был богом, что с неба на него и его людей обрушится месть за мою казнь. Но если самолет пролетит мимо? Или его страх перед этим будет больше, чем страх бросить вызов богу солнца, потерпев неудачу в жертвоприношении?

Теперь рев мотора раздался прямо над головой, и в следующий момент я мельком увидел самолет, мчащийся по голубому утреннему небу. Затем он исчез. Выхлоп становился все слабее и слабее. Вся надежда была потеряна. Кто бы это ни был, он улетел, не подозревая об ужасной участи своего собрата на этой залитой солнцем пирамиде.

И теперь священник снова возвышался надо мной. Он снова занес свой нож. Я чувствовал, как теплое солнце согревает мое горло и плечи. Я чувствовал, как оно медленно, но верно ползет вниз. Нож дрожал в нетерпеливой руке священника, я видел, как его мышцы напряглись для удара, я уловил мрачную улыбку, промелькнувшую на его лице, когда он готовился нанести удар.

Еще мгновение, и мое трепещущее сердце было бы выставлено на всеобщее обозрение.

Но удар так и не был нанесен. С оглушительным ревом, заглушившим могучий крик ужаса, вырвавшийся у людей, самолет, как орел, спикировал с неба и рассек воздух в сотне футов от алтаря. С булькающим криком священник бросился лицом вниз, и его нож упал на камни со звоном разбитого стекла.

Это был Хейзен? Увидит ли он меня? Сядет ли он? Был ли я спасен?

Ответом был оглушительный, обезумевший от страха крик снизу, свистящее жужжание, похожее на порыв ветра, и темная тень, пронесшаяся надо мной.

И тогда мои перенапряженные чувства, мои измотанные нервы больше не выдержали, и все потемнело у меня перед глазами.

Смутно возвращалось сознание. Я слышал звуки торопливых шагов, тяжелое дыхание людей, резкие, полузадушенные восклицания и хрюкающие звуки. Затем пронзительный крик смертельного ужаса и глубокий вздох облегчения. Перед моими удивленными глазами внезапно возникла фигура. Удивительная сверхъестественная фигура со странно гладкой и округлой головой и огромными выпученными стеклянными глазами. Рывком каменный ошейник был снят с моей напряженной шеи, и когда ко мне полностью вернулось сознание, я ахнул. Это был Хейзен! Каким-то чудом он появился раньше!

Откуда-то, приглушенное этой гротескной маской, донеслось хриплое: "Боже мой, ты ранен?"

Прежде чем я успел заговорить, путы были срезаны с моих лодыжек и запястий. Сильная рука подняла меня и оторвала от плиты.

– Ради Бога, поторопись! – закричал Хейзен, поддерживая меня, и бросился к алтарной лестнице. – Я на минуту загнал их в тупик, но одному Господу известно, как долго это их продержит.

Быстро, насколько позволяли мои онемевшие конечности, я помчался вниз по наклонному спиральному пути. Наполовину несомый Хейзеном, я пробежал несколько ярдов по лугу между основанием пирамиды и самолетом, и, пока я это делал, мельком увидел свернувшийся бесформенный окровавленный комок зелено-белого цвета. Это было все, что осталось от священника, которого Хейзен сбросил с алтаря!

В следующий момент я был в самолете, а Хейзен крутил пропеллер. Раздался рев, когда заработал мотор. Хейзен, как акробат, вскочил на свое место, и машина медленно двинулась по равнине.

Повсюду люди лежали ниц, но когда машина двинулась вперед, один за другим они посмотрели вверх. Не успел самолет пробежать и десятка ярдов, как существа начали подниматься и с ужасающими криками разбегаться с нашего пути. Избежать столкновения с ними было невозможно. С тошнотворными толчками жужжащий пропеллер ударял их одного за другим. Кровь забрызгала наши лица и залила лобовое стекло и крылья. Но, невредимый, самолет набрал скорость, неровные удары о землю прекратились, мы летели плавно отрываясь от земли.

Затем со странным диким ревом люди бросились к нам. Они пришли в себя и замахали руками. Вокруг нас свистели камни и стрелы. Стрела просвистела над моей головой и, дрожа, ударила в стойку. Но теперь мы быстро поднимались. Мы смотрели вниз на обезумевших аборигенов, их стрелы и камни, брошенные из пращи, били по нижней поверхности фюзеляжа и крыльев. Наконец-то мы были в безопасности. Еще мгновение, и мы были бы над краем кратера.

Внезапное восклицание Хейзена испугало меня. Я поднял глаза. Прямо впереди поднимался крутой горный склон над карьером. Чтобы преодолеть его, мы должны подниматься гораздо быстрее, чем мы это делали.

– Должно быть, лопасти раскололись! – выпалил Хейзен. – У нас ничего не получается. Не могу ее раскачать. Руль заклинило. Соберите все, что сможете найти и выбрасывайте за борт. Поторопитесь, или мы разобьемся!

Перед нами вырисовывалась неровная скалистая стена. Мы мчались навстречу своей гибели со скоростью молнии. После слов Хейзена я схватил все, что смог найти, и выбросил это за борт. Коробка с провизией, набор инструментов, кожаная куртка, термос, фляги, автоматический пистолет и патронташ – все ушло. Я поднял глаза. Мы поднимались быстрее. Еще несколько фунтов за борт, на несколько футов выше, и мы были бы свободны. Было ли что-нибудь еще, что я мог бы выбросить? Я лихорадочно искал. Я увидел предмет, похожий на банку, покоящийся на раме. Я решил было не трогать бензин, но топливо сейчас не имело никакой ценности. С усилием я вытащил ее. Я поднял ее и швырнул вниз.

С внезапным рывком самолет рванулся вверх. Снизу донесся ужасающий приглушенный рев, и, имея в запасе всего один ярд, мы поднялись над краем кратера.

– Господи, ты, должно быть, сбросил эту старую бомбу! – воскликнул Хейзен. – Сотрясение высвободило руль.

Я взглянул за борт. Далеко внизу облако дыма и пыли медленно дрейфовало в сторону, обнажая свежие руины акведука, разрушенного и разбитого. Из отверстия в склоне горы мощным потоком воды вырывался стремительный, рвущийся поток. Бомба угодила прямо в карьер. Акведук упал, взрыв открыл ворота озера, и все огромное водохранилище кратера мощным потоком хлынуло через долину.

Хейзен развернул самолет по широкой дуге.

– Бедняги! – пробормотал он, когда мы парили над обреченным городом.

Зеленая равнина уже мерцала отблесками воды. Мы могли видеть обезумевших людей, бегущих и карабкающихся по лестницам. Мы снова кружили и кружили высоко над ними, и теперь над потоком воды были только крыши домов. Вскоре они тоже скрылись из виду, и над залитыми солнцем водами остался только жертвенный камень.

– Все кончено! – воскликнул Хейзен, и, направляясь на север, мы помчались за пределы окружающих горных склонов.

Теперь под нами был лес, и с содроганием я узнал в нем ту смертоносную, кошмарную рощу деревьев-людоедов. Зачарованный, я посмотрел вниз, и вдруг со склона горы позади нас вырвался пенистый желтый поток. Давление наводнения было слишком велико. Переполняющие воды выломали каменную дверь туннеля, по которому я попал в эту невероятную долину. На моих изумленных глазах разрушительный потоп пронесся вниз по склону. Я видел, как чудовищные деревья дрожали, раскачивались и рушились перед непреодолимой силой. Они уступили дорогу и, как спички, полетели вниз по склону, кувыркаясь и подпрыгивая.

Мы поднимались все выше и выше. Заполненный водой кратер теперь был всего лишь серебристым озером. Склон, по которому я бежал спасаясь от хищных, кровососущих деревьев, был голым, красная земля была глубоко изрезана стремительным потоком, который протекал по нему. Далеко на западе мерцала синева Тихого океана. Как огромная карта, Дарьен расстилался под нами. Мы мчались на север. Перед нами была цивилизация. Позади нас смерть и разрушения. Деревья-людоеды остались в прошлом. Затерянный город был потерян навсегда.

1926 год

Третьего августа прошлого года общественность была поражена историей, которая появилась во всех газетах страны. Дополнительные выпуски даже самых солидных и консервативных газет появились на улицах вскоре после полудня и их кричащие заголовки гласили:

"ХАРТВЕЛЛ-БИЛДИНГ ИСЧЕЗАЕТ

ДВАДЦАТИЭТАЖНОЕ ЗДАНИЕ ИСЧЕЗАЕТ СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ И ПОЯВЛЯЕТСЯ СНОВА. ЧУДЕСНАЯ И НЕОБЪЯСНИМАЯ ИЛЛЮЗИЯ, СВИДЕТЕЛЯМИ КОТОРОЙ СТАЛИ МНОГОЧИСЛЕННЫЕ ОЧЕВИДЦЫ. СЧИТАЕТСЯ, ЧТО ЭТО ДЕМОНСТРАЦИЯ КАКОГО-ТО МАСТЕРА-ГИПНОТИЗЕРА, СТРЕМЯЩЕГОСЯ К ПУБЛИЧНОСТИ."

Нет необходимости цитировать истории, которые заняли целые страницы газет, потому что, хотя все они совпадали в главном, не было и двух одинаковых, и все содержали вопиющие ошибки и расхождения. Более того, события все еще должны быть свежи в памяти моих читателей. Достаточно сказать, что в каждом сообщении говорилось, что новое здание Хартвелла, строящееся на Девятнадцатой улице, внезапно исчезло из виду в полдень, что сотни граждан заполнили проезжую часть, что были вызваны полиция и пожарные, и что в течение некоторого времени несколько минут на том месте, где раньше стояло здание, были видны только пустырь и огромная яма. Затем, пока толпа смотрела, сооружение появилось так же внезапно и таинственно, как и исчезло. История была настолько невероятной, что сначала многие подумали, что это просто утка или какая-то реклама или новый способ привлечения внимания публики. Но поскольку в последующие дни пресса была заполнена сообщениями об этом явлении, рассказанными очевидцами, и поскольку представители полиции и пожарной службы подтвердили сообщения, и не могло быть никаких сомнений в подлинности истории, появились бесчисленные теории и гипотезы, и так в течение нескольких дней народ толпился на улицах возле здания Хартвелла и стоял, выжидающе глядя, в надежде, что оно может повторить свое таинственное исчезновение. Единодушное мнение состояло в том, что поразительное происшествие было вызвано каким-то гипнотизером или факиром, который, как предполагается, был фокусником из Восточной Индии, который загипнотизировал зрителей, и что исчезновение здания было полностью иллюзией.

"Без сомнения, – написало "Таймс", – публика скоро будет проинформирована о том, что синьор такой-то, величайший в мире гипнотизер и иллюзионист, выступит в определенном театре с дальнейшим объявлением о том, что синьор ввел в заблуждение сотни людей, и его гипнотические способности заставили их поверить, что двадцатиэтажное здание может раствориться в воздухе."

Но время шло, и никто не вышел вперед, чтобы претендовать на сомнительную честь быть способным совершить такой подвиг с помощью гипноза или иным образом. Происшествие становилось все таинственнее, и были выдвинуты все мыслимые теории – как естественные, так и сверхъестественные, чтобы объяснить совершенно необъяснимое явление. До настоящего времени правда так и не стала известной, и только два человека в мире знают о реальных фактах и настоящей разгадки тайны. Один из них – доктор Лемюэль Унсинн, профессор физики в Стэнфортском университете, мой давний друг и приятель по колледжу, другой – я сам. Поскольку прошло время, когда от этой правдивой истории миру может быть нанесен какой-либо вред, и поскольку объяснение еще более невероятное и удивительное, чем любая из предложенных воображаемых разгадок, мы согласились, что общественность должна быть ознакомлена с фактами. Действительно, подлинная история была бы опубликована несколько месяцев назад, если бы не необходимость принять определенные меры для сохранения тайны, и на их создание потребовалось гораздо больше времени, чем предполагалось. Чтобы прояснить, как произошло это поразительное событие, и дать возможность моим читателям полностью понять мою правдивую, хотя и невероятную историю, необходимо начать с самого начала и изложить каждую деталь событий, которые привели к финальным последствиям. Для многих читателей большая часть этого вопроса, без сомнения, окажется довольно сухой, и, если бы я писал художественную литературу, я бы опустил все те части рассказа, которые касаются научной стороны и предварительных условий. Но мы оба – доктор Унсинн и я, считаем, что опускать такие вопросы было бы большой ошибкой, и что, поскольку эта история представляет такой же интерес и важность для научного мира, как и для обывателей, ничто не должно оставаться невысказанным. Более того, мы чувствуем, что, если бы мы не затронули все эти вопросы, моя история показалась бы абсолютно вымышленной. И в любом случае любой человек волен пропустить те части моего повествования, которые могут показаться благодарному читателю не приносящими ему настоящего подлинного интереса.

Вся эта история началась тогда, когда я навестил своего старого друга и приятеля по колледжу, доктора Лемюэля Унсинна, вскоре после его возвращения с международной конференции ученых.

Он рассказывал мне про различные новые открытия, о которых сообщили его коллеги, и упомянул о некоторых явлениях световых лучей, которые, быв до сих пор невидимыми, теперь попали в сферу человеческого наблюдения. Хотя я, как непрофессионал, не мог понять важность открытия, мой друг отнесся к этому с большим энтузиазмом и, среди прочих заявлений, утверждал, что теперь возможно сделать объекты невидимыми.

Я рассмеялся.

– Это совершенно невозможно, – заявил я.

– В области науки нет ничего невозможного, – возразил он.

– Возможно, так оно и есть, – признал я, – но есть много вещей, которые настолько невероятны, что во всех смыслах и понятиях они находятся за пределами возможностей человека.

– Полная чушь! – воскликнул он. – Невежество, недостаток воображения, упрямый консерватизм. Каждое открытие, достигнутое наукой, объявлялось невероятным или невозможным, или и тем и другим сразу, пока его осуществимость не было доказано. Железные дороги, пароходы, телеграф и телефон, радио, самолеты – над всем этим смеялись и объявляли невозможным, пока они не стали реальностью. Наука, – продолжал он, принимая вид лектора и глядя на меня поверх оправ очков, – наука не признает существование слов "невозможно" и "невероятно". То, что сегодня кажется просто мечтой, завтра может стать повседневным делом. Ученый…

– О, хорошо, – засмеялся я. – Прекрати лекцию. Если допустить, что нет ничего невозможного для науки, представленной моим старым другом Лемюэлем Унсинном, как ты предлагаешь это сделать?

– Я полагаю, ты имеешь в виду вопрос о том, как сделать видимые объекты невидимыми, – улыбнулся он, откинувшись на спинку стула и соединив кончики пальцев.

Я кивнул.

– Хм, я едва ли хочу раскрывать все свои идеи, даже такому старому другу, как ты, – усмехнулся он. – Но я готов предложить направления, по которым можно было бы проводить такие исследования. Ты заявляешь, что нелепо рассматривать возможность сделать видимую, твердую материю невидимой. Разве это более нелепо, чем сделать неслышимые звуки слышимыми, невидимые вещи видимыми или слышимые звуки неслышимыми?

Я покачал головой.

– Нет, я бы сказал, что одно так же невозможно, как и другое.

Лемюэль усмехнулся.

– Что показывает ваше монументальное невежество, – воскликнул он. – Мой дорогой мальчик, – продолжил он, – все эти вещи – свершившиеся факты, и они настолько знакомы тебе, что ты не осознаешь их существования. Неслышимые волны, передаваемые по радио, становятся слышимыми в приемном устройстве, звуковые волны, которые поступают в микрофон передающей станции, передаются неслышно через эфир; и тепло, которое невидимо при определенных условиях, ясно видно при других условиях, которые происходят каждый день.

– Да, – согласился я довольно неохотно, – я признаю, что по поводу звуков ты прав, но я хотел бы знать, когда и как можно увидеть тепло. То есть, если ты не имеешь в виду волнообразный эффект, наблюдаемый над тротуаром или песком в жаркий день

– Нет, это просто воздух, обычно невидимый, который становится видимым благодаря его движению, – ответил мой друг. – Но ты, несомненно, видел раскаленный докрасна или даже добела металл. Это и есть тепло, ставшее видимым. Тепло, звук, свет и, возможно, запах также вызваны волновыми колебаниями. Волны различной длины от самых коротких рентгеновских и гамма-лучей до самых длинных зарегистрированных волн, волны длиной от менее миллиардной доли метра до более ста пятидесяти тысяч метров. К сожалению, однако, человеческий организм не предназначен или не настроен на регистрацию или распознавание более чем бесконечно малой доли этих волновых колебаний. Наши глаза могут фиксировать только те цвета, которые варьируются от фиолетового до красного, но наши нервы и уши могут обнаружить другие волны, невидимые глазом. Например, есть волны тепла, которые слишком длинные, чтобы мы могли их увидеть. Но если, нагревая объект, мы уменьшаем длину волн, пока они не окажутся в пределах нашего зрения, мы увидим тепловые волны красными. И при дальнейшем нагревании объекта более горячие волны кажутся нам фиолетовыми, белыми или желтыми; белый цвет, как вы знаете, просто смесь или комбинация различных световых волн. Другими словами, мой дорогой мальчик, наши глаза, наши нервы, наши уши и, по всей вероятности, также наши носы очень похожи на приемные устройства. Мы можем "настроиться" на волны света, звука, тепла и запаха в определенных пределах, и, подобно радиоприемным устройствам, нам часто не удается "настроиться" на помехи. Многие звуки слишком высокие или слишком низкие, чтобы человеческое ухо могло их уловить, точно так же, как многие световые волны слишком короткие или слишком длинные для нас, чтобы их увидеть.

– Все это чрезвычайно интересно и познавательно. – сказал я. – Но какое отношение все это имеет к обсуждаемому вопросу – превращению различных объектов, любого объекта, если я тебя правильно понял, в невидимые?

– Позволь мне ответить, задав тебе вопрос, – улыбнулся мой друг. – Почему объекты – люди, дома, деревья, все, что перед нашими глазами, видны? Просто потому, что они отражают свет, – продолжил он, не дожидаясь моего ответа. – Это ведь понятно. Мы видим объект, потому что он отражает свет, мы видим цвета на этом объекте, потому что он обладает свойствами, которые заставляют его поглощать определенные световые лучи и отражать другие – если мы видим красный, он поглощает фиолетовые, голубые, синие, зеленые, желтые и оранжевые лучи. Если он кажется белым, он отражает все лучи. Если черный, он поглощает их. Другими словами, мы на самом деле вообще не видим объект. Мы просто видим световые волны, отраженные от объекта. И если можно найти способ заставить объект поглощать световые лучи…

– У тебя появился бы черный объект вместо цветного, – засмеялся я.

– Совершенно верно, – согласился мой друг совершенно невозмутимо. – При условии, что поглощение было несовершенным, – добавил он. – Но, – продолжил он, – если бы средства были такими, чтобы вызвать идеальное поглощение, другими словами, позволить световым волнам проходить сквозь объект, тогда он стал бы невидимым, точно так же, как прозрачное стекло невидимо, даже если стекло отражает определенные волны света, которые не могут быть замечены человеческим глазом.

Я усмехнулся. Идея превращения непрозрачных объектов в прозрачные казалась очень забавной.

– Идет, – засмеялся я, – почему бы не начать с дам? Их одежда теперь почти прозрачна!

– Если вы пытаетесь шутить, то нет смысла пытаться объяснить мои идеи и теории, – прокомментировал предложение доктор Унсинн оскорбленным тоном.

– Я не смеялся над твоими теориями, – заверил я его. – И мне действительно интересно, даже если я не понимаю, к чему вы клоните.

– Если бы ваше чувство логики и ваши познания в науке были так же развиты, как ваше чувство юмора и ваше знание женской одежды, вы могли бы легче понять, к чему я "клоню", как вы выразились, – сухо сказал он. – Однако, – продолжил он, – у меня не было намерения передавать идею о том, что, по моему мнению, видимые объекты можно сделать невидимыми с помощью таких средств. Но если бы, изменяя частоту или длину световых волн, отраженных от объекта, мы могли бы сделать такие волны слишком короткими или слишком длинными, чтобы человеческий глаз мог их зарегистрировать, тогда объект стал бы полностью невидимым.

К этому времени я действительно заинтересовался. Я знал, что аргументы моего друга были здравыми. Если бы частоту одной формы волновых колебаний можно было изменить, если бы колебательную волну можно было превратить в прямую волну или наоборот, если бы неслышимые радиоволны можно было сделать слышимыми с помощью простейших приборов, существовала ли какая-либо научная причина, по которой световые волны, обычно видимые, не могли бы стать невидимыми?

– И человек, которому удастся совершить такой подвиг, будет управлять миром, – объявил доктор Унсинн, прерывая мои мысли. – Представьте себе это! Подумайте на мгновение, что бы это значило! Он мог командовать всем чем угодно. Он мог бы накопить миллионы, миллиарды, если бы захотел. Он мог управлять судьбами народов! Никакие договоры, никакие заговоры, никакие деловые сделки не могли бы быть секретными. Он мог бы отправиться куда угодно, неузнанный, неожиданный, невидимый. Даже более того! – воскликнул он, вскакивая со стула и возбужденно расхаживая по комнате. – Подумайте, что это будет значить для нации! Армии, линкоры – невидимые! И…

– Подумай, что это будет значить для мошенников, – перебил я. – Лучше не углубляться слишком далеко, старина. Ты можешь добиться успеха, и твой секрет может просочиться наружу. Ну, мне пора. Удачи тебе в экспериментах. И, – со смехом, – будем надеяться, что в следующий раз, когда я увижу тебя, я тебя вообще не увижу.

Через несколько дней после предыдущего разговора с моим старым другом, доктором Унсинном, важные дела неожиданно призвали меня в Южную Америку.

Хотя его слова часто приходили мне на ум во время долгого путешествия на юг, я все же не придавал им серьезного значения, поскольку знал, что Лемюэль, как и многие ученые, был склонен теоретизировать и приводить наиболее правдоподобные и убедительные аргументы в поддержку какой-либо теории, даже если на самом деле он в нее не верил. И среди новых мест и новых друзей, а также с делами гораздо более неотложной важности, которые занимали мое внимание, все мысли о странных идеях доктора Унсинна были полностью изгнаны из моей головы.

Только несколько месяцев спустя, когда я возвращался домой, я снова вспомнил о нашем последнем разговоре. Я, конечно, время от времени посылал ему открытки, но ответа не получал и не ожидал. Лемюэль никогда не был из тех, кто пишет, и он считал пустой тратой времени вести бесцельную переписку с кем бы то ни было, хотя он заполнял страницу за страницей фактами, цифрами и теориями в письмах другим ученым. Однако теперь, вспоминая наш разговор, я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, действительно ли он пытался проверить свою теорию. Конечно, идея была смехотворно причудливой и недостижимой, и все же я был уверен, что доктор Унсинн действительно был серьезен и действительно верил, что с научной точки зрения возможно создать невидимость твердой материи.

И чем больше я мысленно пересматривал его слова и анализировал его заявления, тем больше я чувствовал, что он может быть прав, по крайней мере, теоретически. В конце концов, был ли такой трюк более удивительным, чем тот факт, что корабельный радист разговаривал и слушал людей, находящихся на расстоянии тысяч миль и отделенных от нашего корабля бесчисленными лигами моря и суши? И все же идея о том, что любой материальный объект становиться невидим, казалась настолько надуманной и сверхъестественной, что я не мог заставить себя поверить, что Лемюэль когда-либо попытается экспериментировать в этом направлении. Тем не менее, я так много думал на эту тему, что при первой же возможности после моего приезда и, добравшись до своей квартиры, я позвонил доктору Унсинну по телефону и, после обычных приветствий, спросил, как он преуспевает в своем черном искусстве. Возможно, он почувствовал себя слегка задетым моим тоном или моими словами, но мгновенно его голос изменился, и он довольно коротко ответил, что, очевидно, мое отношение к науке не улучшилось, но что, как старый приятель и друг, он был бы рад принять меня, когда мне будет удобно.

Я не могу сказать, чем именно было вызвано мое любопытство, но, тем не менее, мне стало интересно, и в течение часа я был у двери Лемюэля. Его слуга-филиппинец Мигель ответил на звонок и встретил меня приветливой улыбкой на своем обычно бесстрастном лице.

– Сеньор доктор в лаборатории, – объявил он, когда я вошел. – Он сказал, что бы вы, пожалуйста, подождали его в библиотеке. Он прибудет через мгновение.

Я был несколько удивлен, потому что, как правило, меня приглашали войти в святая святых Лемюэля, когда бы я ни пришел, и никогда раньше меня не просили ждать его, как совершенно незнакомого человека. Но, без сомнения, я подумал, что он был занят каким-то деликатным экспериментом и не хотел, чтобы его прерывали. Войдя в библиотеку, я повернулся к столу, заваленному журналами и научными отчетами, и довольно лениво просмотрел их. Звук, похожий на скрип шагов по расшатанной доске, заставил меня обернуться, но дверь была открыта, коридор был на виду, и никого не было видно. Я снова возобновил чтение периодических изданий и начал немного интересоваться статьей, на которую наткнулся, когда был поражен тихим смешком. Я мгновенно развернулся, удивленный тем, что не слышал приближения моего друга, только для того, чтобы обнаружить, что комната пуста. Затем, когда я стоял, боюсь, довольно глупо разинув рот, и недоумевая, как мои уши обманули меня, я буквально подпрыгнул. Из очевидно пустой комнаты донесся безошибочно узнаваемый голос доктора Унсинна.

– Извините, что заставил вас ждать, – сказал он, – вы выглядите очень хорошо после поездки.

На мгновение странное жуткое ощущение охватило меня. Потом я понял, что это, должно быть, один из розыгрышей моего друга. Без сомнения, он установил в квартире какой-то телефон или громкоговоритель и проверял его на мне.

Насколько я мог судить, слова доносились из дальнего угла комнаты, где стояло большое кресло с мягкой обивкой. Подойдя на шаг ближе, я заглянул в угол, пытаясь обнаружить спрятанный инструмент. И, глядя на стул, я потер глаза и подумал, не схожу ли я с ума.

Чуть выше спинки стула в воздухе висела пара очков. С левой стороны и на небольшом расстоянии ниже был круглый металлический диск, а также плавающие в воздухе несколько пуговиц, золотые часы и цепочка, две маленькие декоративные серебряные пряжки, несколько запонок и большое кольцо с печаткой. Прямо под ними, в нескольких дюймах над сиденьем стула, было подвешено несколько серебряных монет, а прямо над полом висели четыре ряда маленьких металлических колец без какой-либо опоры.

Пока я смотрел, ошеломленный, совершенно не понимая, что это за странная галлюцинация, из угла снова раздался этот призрачный смешок, и я увидел, как различные предметы качаются, монеты меняют свое положение, а кольцо движется к очкам, которые, казалось, последовали за ним, как будто притягиваемые магнитом, когда оно снова опустилось на прежнее место. Затем снова заговорил жуткий голос.

– Мой дорогой мальчик, выражение твоего лица весьма забавное, – произнес он. – Ты обязан увидеть себя. Но это очень приятно для меня, потому что доказывает, что мой тест удался. Если я правильно помню, когда мы виделись в последний раз, ты высказал надежду, что когда мы увидимся в следующий раз, то ты меня все таки не увидишь. Что ж, твое желание исполнено, ты смотришь, разинув рот, на меня, не видя меня. Но я не удивляюсь, что ты поражен и также недоверчив – не отрицай этого, я вижу, что ты думаешь, что это какой-то розыгрыш. Однако…

Я действительно смотрел, разинув рот; челюсть отвисла, рот открылся, глаза буквально выпучились, когда голос заговорил, и, очарованный, я увидел, как часы, диски и деньги медленно поднимаются вверх и приближаются ко мне. В следующее мгновение я буквально взвизгнул и отскочил назад. Невидимая призрачная рука схватила меня за плечо! По квартире разнесся взрыв искреннего смеха, когда, потрясенный, почти охваченный ужасом, я вжался спиной в старомодную каминную доску.

– Да, мой эксперимент полностью удался, – объявил бестелесный голос, – но нет необходимости продолжать тест дальше. Ты видишь, что мое "черное искусство", как ты его назвал, сработало, и невозможное стало возможным. Но я чувствую, что тебе будет спокойнее, если я буду виден. Без сомнения, потребуется время, чтобы привыкнуть к этому феномену.

Едва прозвучало последнее слово, как часы, диски и монеты исчезли, и передо мной предстал доктор Унсинн, такой же солидный, такой же осязаемый и такой же естественный, как всегда.

Я почти потерял сознание. Для меня было таким же потрясением увидеть, как мой друг материализовался из воздуха, как и услышать его голос, почувствовать его хватку, когда он был невидимым, да, невидимым, потому что я больше не мог сомневаться, что ученому удалось сделать невозможное возможным.

– Думаю, я ответил на твой утренний вопрос, – торжествующе воскликнул доктор Унсинн, усаживаясь в свое любимое кресло. – Я был совершенно уверен в своем успехе еще до того, как ты приехал, – продолжил он. – Однако я не мог быть уверен, потому что, как ни странно, и это довольно удивительно и пока еще несколько необъяснимо для меня, я могу видеть себя в зеркале, даже когда невидим для других. Но я испытал это в некоторой степени на Мигеле, хотя и не осмелился подвергнуть парня более серьезному испытанию – слишком суеверный и легковозбудимый, знаете ли. Возможно, умер бы от страха или убежал, если бы я заговорил, или если бы он заметил что-нибудь, например, мои часы или пуговицы. Ты же заметил эти предметы, не так ли?

К этому времени я немного восстановил самообладание и достаточно отдышался, чтобы говорить.

– Я скажу, что я это видел, – ответил я. – Но зачем позволять таким предметам оставаться видимыми?

– Хм, тут большая трудность, – с сожалением ответил Лемюэль. – Очевидно, что одинаковое воздействие не подходит для абсолютно всех объектов. Я научился делать невидимым любое органическое вещество, но пока не обнаружил, как добиться такого же результата с неорганической материей. Мое тело, моя одежда, моя обувь, да, даже предметы из дерева, благодаря моему методу, легко становятся невидимыми, но металлы, мои часы, пуговицы на подтяжках, монеты в моем кармане и петельки для шнурков на ботинках – пока сопротивляются всем моим усилиям.

– Но как – прервал я его. – ты это делаешь?

Доктор Унсинн понимающе улыбнулся.

– Это секрет, который я не хочу разглашать, – ответил он. – Но, – продолжал он, – в общем, это соответствует тому, что я поведал во время нашего последнего разговора на эту тему – изменяя частоту световых волн так, чтобы они стали невидимыми для человеческого глаза. Поскольку ты, мой друг, прискорбно невежественен в высшей физике, я, возможно, смогу лучше объяснить этот процесс, сравнив его с некоторыми явлениями радио, с которыми ты, возможно, более или менее знаком. Ты знаешь значение термина гетеродин?

Я кивнул.

– Хорошо, – продолжил Лемюэль. – Тогда я могу заявить, что с помощью моего процесса я посылаю определенные волновые колебания из своего аппарата, и они, попадая на световые лучи, отражают их обратно с частотой, которая делает их невидимыми. Другими словами, световые лучи, которые обычно попадают на твердый объект и, отражаясь от него, делают этот объект видимым, не попадают на этот объект с помощью моего метода, но попадают в броню оболочки исходящих волн. Это понятно?

– Прекрасно, – беспечно солгал я, ни в малейшей степени не понимая научную сторону объяснения, но, тем не менее, глубоко заинтересованный. – Но, – спросил я, – я не понимаю, почему некоторые объекты остаются видимыми, в то время как другие исчезают, и я не заметил никакого устройства для создания твоей поразительной невидимости.

– Я сам не до конца понимаю, почему органические объекты могут реагировать на мое воздействие, а неорганические объекты сопротивляются этому, – признался мой друг. – Но это, вероятно, связано с тем, что неорганические материалы не излучают мои волны с той же частотой, что и органические материалы. Но я решу эту проблему, я должен ее решить! Что касается вашего другого вопроса, устройство, которое я использую, очень компактно и становится невидимым вместе со мной. Сначала устройство было громоздким и неуклюжим, но теперь я усовершенствовал его и так легко и идеально управляю им, что это даже проще, чем настройка на маленьком радиоприемнике. Например, эффект может провялятся медленно и постепенно, как я сейчас продемонстрирую.

Когда доктор Унсинн стоял передо мной, с ним произошла странная, невероятно странная перемена. Тонкая дымка окутала его тело, и пока я зачарованно смотрел, дымка медленно рассеивалась, и, к моему неописуемому изумлению, я увидел занавешенный дверной проем, ведущий в комнату, портьера и части рамы которой виднелись сквозь тело и голову моего друга. Если когда-либо и существовал призрак, то Лемюэль был одним из них. А затем, словно потухший, Лемюэль полностью исчез, и только его очки, значок братства на лацкане, часы с цепочкой, запонки, пряжки для ремня и подвязки, кольцо и другие металлические предметы его одежды остались, показывая моим расшатанным чувствам, что доктор Унсинн все еще стоит передо мной.

Я не могу начать описывать ощущение, когда я видел, как мой спутник исчезает у меня на глазах, но это было ничто по сравнению с жутчайшим нервным ощущением, которое последовало, когда характерный смешок Лемюэля раздался из прозрачного воздуха, и он снова заговорил.

– Ради всего святого! – закричал я – Не делай этого. У меня будет нервный срыв, если твой бестелесный голос продолжит звучать.

Голос рассмеялся, но в следующее мгновение мой друг был передо мной таким же материальным, как всегда.

– Ты привыкнешь к ощущениям, – заявил он, – но…

– Никогда! – перебил я. – Ни один нормальный человек никогда не сможет привыкнуть видеть, как человек исчезает у него на глазах, или слышать голос, говорящий из воздуха.

– Хм, я вполне ожидал чего-то подобного, – признался Лемюэль. – Без сомнения, это немного нервирует, но вы должны привыкнуть к этому явлению. Теперь, если вы будете следовать моим указаниям и, используя дублирующий инструмент, сделаете себя невидимым…

– Я не буду! – заявил я. – У меня нет желания проводить подобный эксперимент. Но даже если бы я это сделал, я не пойму, как это сделало бы твое исчезновение менее жутким.

– Я убежден, – ответил доктор Унсинн, – что если бы мои волны воздействовали на тебя, я все равно был бы виден тебе, а ты мне. Как я уже сообщал тебе, я прекрасно вижу себя, когда смотрюсь в зеркало. Я предполагаю, что это происходит из-за некоторого воздействия, которое мой аппарат оказывает на зрительные нервы, таким образом позволяя глазу регистрировать световые волны, даже когда их частота увеличивается. Я очень хочу проверить это дело, и ты окажешь мне большую услугу, согласившись с моим предложением.

– Никоем образом. – заявил я. – Ты можешь возиться с такими вещами сколько угодно, но я вполне удовлетворен тем, что остаюсь видимым.

Лемюэль печально покачал головой.

– Ты консервативный идиот, – сообщил он мне. – Я рассчитывал, что ты будешь сопровождать меня, когда я буду передвигаться, чтобы понаблюдать эффект, производимый на публику, и было бы очень желательно, чтобы ты тоже был невидимым.

– Послушай, – сказал я. – я знаю, что ты можешь исчезнуть, я знаю, что все это совершенно естественно, но это слишком дьявольски жутко и опасно для моих нервов. И если ты собираешься продолжать быть прозрачным и говорить невидимыми устами, я оставлю тебя наедине с твоими делишками и не буду приближаться к твоему дому.

Доктор Унсинн ухмыльнулся.

– Ты забываешь, что не сможешь помешать мне прийти к тебе. – напомнил он мне. – Я мог бы войти в твою квартиру невидимым и незамеченным. Я мог бы сидеть на одном из твоих стульев или лежать на диване в одной комнате с тобой, и ты бы никогда этого не заподозрил.

– Если бы я не видел твои проклятые часы и другие металлические предметы, – согласился я. – Но при всем твоем чертовом научном рвении я знаю, что ты не из тех, кто сует нос туда, где тебя не хотят видеть, даже ради эксперимента.

– Но шутки в сторону, – сказал мой друг, – мне жаль, что моя демонстрация расстроила твои нервы. Однако, я думаю, есть способ преодолеть все ваши возражения и при этом помочь мне в моих самых ценных и интересных экспериментах. Я, по сути, изобрел небольшой инструмент, который позволит тебе видеть меня, даже когда я невидим для остальных.

Встав, он открыл шкаф и, повернувшись, протянул мне маленькую прямоугольную коробку размером чуть больше портсигара. К одному концу коробки был прикреплен тонкий плетеный шнур, другой конец которого заканчивался парой слегка затемненных очков в металлической оправе.

– Если ты положишь футляр с детектором в карман и оденешь очки на нос, мы попробуем провести интересный эксперимент, – объявил доктор Унсинн.

– Послушай меня, – сказал я. – Это какой-то чертов трюк, чтобы сделать меня невидимым?

– Уверяю тебя, это не так, – заявил он. – Но если я не сильно ошибаюсь, это помешает мне стать невидимым для тебя.

Несколько нерешительно и без малейшей веры в кажущееся простым устройство я сунул футляр в нагрудный карман и надел очки на нос. Насколько я мог видеть, все предметы оставались такими же, как и раньше, хотя все, включая лицо Лемюэля, приобрело своеобразный розоватый оттенок, из-за, как я предположил, цвета линз очков.

– Я полагаю, тебе нетрудно увидеть различные предметы в комнате, включая меня, – сказал мой друг.

– Ни капельки, – заверил я его.

– Теперь, если ты будешь любезен нажать на рычаг на корпусе, мы продолжим.

Изучая корпус, я заметил небольшой рычаг или тумблер, который плотно прилегал к небольшому углублению на одном краю корпуса.

– Поднимите рычаг и переместите его вперед – к шнуру, насколько это возможно, – сказал мой друг.

Легкий щелчок, сопровождаемый почти неслышным свистящим звуком, раздался из футляра, когда я повиновался его инструкциям. Но, насколько я мог видеть, никаких результатов не было. Лемюэль все еще сидел в своем кресле, скрестив ноги, положив локти на подлокотники, сложив кончики пальцев вместе, и его мягкие голубые глаза смотрели поверх очков.

– Проклятая хитроумная штуковина никуда не годится, – воскликнул я. – Все то же самое.

– Совершенно верно, – согласился мой друг. – Но просто сними очки со своих глаз на мгновение.

Когда я выполнил его просьбу, у меня вырвался крик крайнего изумления. Доктор Унсинн был абсолютно невидим!

– Теперь снова одень очки, – сказал его бестелесный голос.

Не зная, чего и ожидать, совершенно ошеломленный, я снова поднес очки к глазам, и там сидел мой друг, как и раньше. Я не мог в это поверить. Я не мог поверить, что этот эффект "сейчас ты его видишь, а теперь нет" был вызван очками. Нет, я был уверен, что это был трюк со стороны Лемюэля. Вполне возможно, он умудрялся исчезнуть и появиться снова одновременно с моим надеванием или снятием линз. Но он заверил меня, довольно горячо и убедительно, что он оставался в невидимом состоянии на протяжении всего эксперимента, и, более того, он был явно в сильном восторге от успеха своего изобретения, что в конце концов я был вынужден поверить, что волшебные очки действительно делают невидимое видимым. Но теперь в моем мозгу царил полный хаос. Способность моего друга становиться невидимым, тот факт, что некоторые объекты оставались видимыми, эффект очков, делающий его видимым для меня, оставаясь невидимым для обычных глаз, были неоспоримыми фактами; но они были настолько странными, поразительными и совершенно сверхъестественными, что я чувствовал себя в замешательстве, словно в нелепом сне, и я уже ожидал, что проснусь в любой момент.

– Это великолепно, – воскликнул Лемюэль, прерывая мои хаотичные мысли. – Даже если я не смогу преодолеть твои абсурдные и необоснованные возражения против того, чтобы побыть невидимым, это сейчас не имеет большого значения.

– Но послушай! – воскликнул я. – Что ты собираешься делать? Ты собираешься добыть миллионы, о которых ты говорил, чтобы контролировать мир? Я признаю, что нет причин, по которым ты не должен добиться успеха, обладая таким секретом, нет ничего невозможного, но если ты планируешь взять меня с собой, ты ошибаешься. Я не невидимка и не собираюсь им быть, и я легко могу предвидеть, что я стану козлом отпущения за любые совершенные вами дурацкие действия с привидениями.

Доктор Унсинн от души рассмеялся.

– Мой дорогой мальчик! – воскликнул он, едва сдерживая веселье. – Ты, кажется, забываешь, что я ученый и уважаемый член сообщества с репутацией, которую нужно поддерживать. У меня нет ни малейшего желания или намерения переступать границы честности, закона или надлежащего поведения, даже будучи невидимым. Если бы я был так настроен, я мог бы, как вы знаете, завладеть сокровищами мира, мог бы управлять судьбами народов, фактически мог бы поставить себя вне власти человека или закона. Но моя единственная идея – использовать мое открытие на благо человечества, усовершенствовать его и отдать его миру, как было дано так много великих открытий. Мы, люди науки, никогда не были материалистами.

– Ты идиот! – воскликнул я. – На благо человечества! Подарить это миру! Знаешь, если бы ты рассказал о своем открытии миру, если бы ты раскрыл секрет хоть кому-либо, это было бы проклятием для человечества, вы бы разрушили закон, порядок и весь мир!

– Хм, возможно, в этом что-то есть, – с сожалением признал Лемюэль. – Но в любом случае я должен выяснить, как обращаться с неорганическими веществами, прежде чем можно будет проводить какие-либо весьма обширные эксперименты. Вряд ли толпа увидит часы и пуговицы, бродящие без видимой привязанности или причины.

– Ты мог бы оставить свои часы и использовать пуговицы из кости или волокна, – предложил я.

– Но, мой дорогой, – возразил мой друг, – если я не смогу сделать абсолютно все вещества невидимыми, я буду чувствовать, что мои усилия были напрасны.

– И я искренне надеюсь, что у тебя ничего не получится, – сообщил я ему. – Я не вижу, какую пользу это принесет остальному миру если эта тайна просочится. Да помогут нам небеса.

– То же самое говорили тысячи консервативных людей, связанных по рукам и ногам, о каждом великом открытии прошлого, – воскликнул Лемюэль, когда я поднялся, чтобы уйти.

Когда я шел к своей квартире, мой разум, конечно, был полон мыслей об удивительном открытии моего друга. И, среди прочего, мне пришло в голову, как довольно любопытный и забавный факт, что доктор Унсинн, который с таким энтузиазмом рассуждал о материальных возможностях невидимости, когда мы впервые обсуждали этот вопрос, теперь гораздо больше заинтересован в доказательстве своих научных теорий, чем в получении выгоды от своего открытия. Это было типично для этого человека, и, я полагаю, для большинства ученых. Но более тревожной мыслью было то, что мой друг был прискорбно рассеян, что также является общей чертой ученых, особенно когда занят каким-то экспериментом, и, будучи сам по себе честным и откровенным, он был слишком склонен предполагать, что его собратья были такими же. В этом крылась, как я боялся, очень серьезная опасность. Я вспомнил случаи в прошлом, когда, внезапно отвлекшись на какую-то новую идею, он полностью забывал формулы или вычисления, которые позволили ему добиться успеха в каком-то эксперименте, и уже никогда не мог повторить результаты. Не мог ли он, пытаясь усовершенствовать какую-то особенность своего собственного открытия, забыть какую-нибудь важную деталь и обнаружить, что он больше не в состоянии вернуть себе видимую форму? На самом деле именно этот довод заставил меня отказаться от проверки его устройства на себе. Я прекрасно представлял себе, где было бы интереснее и выгоднее временно стать невидимым, но у меня не было желания остаться в таком состоянии навсегда, и любой сбой устройства Лемюэля, любой просчет, любой несчастный случай или любая внезапная болезнь с его стороны могли навсегда лишить меня возможности вернуться к моей видимой форме. Риск, конечно, мог быть небольшим, но он был слишком серьезен, чтобы я мог на него пойти. И, наконец, был шанс, что доктор Унсинн может в своем рвении и энтузиазме раскрыть его секрет. Несомненно, он хотел бы объявить о своем открытии своим коллегам-ученым и если бы он это сделал, кто-нибудь обнародовал бы этот факт, и тогда, как я сказал Лемюэлю, Небеса да помогут человечеству. У меня закружилась голова, и я буквально задрожал при мысли о том, что произойдет, если тайна моего друга попадет в руки беспринципных людей. Закон, общество, правительства были бы бессильны. Обладая способностью становиться невидимым, любой проходимец мог бросить вызов миру. Они могли грабить банки, государственные казначейства, монетные дворы и все другие источники скопленных миллионов, невидимые, не знающие препятствий и не оставляющие следов своей личности. Убийство, грабеж, изнасилование, любые преступления можно будет совершать, не опасаясь разоблачения или наказания. Даже если его застали врасплох и бросили в тюрьму, невидимый человек мог выйти незамеченным. Никакие стены не смогли бы удержать его, никакой суд не осудил бы его, никакое наказание не постигло бы его. И даже если бы секрет был известен всем, это не имело бы большого значения, если только, как думал Лемюэль, сам невидимый человек не мог видеть других, находясь под воздействием прибора. В следующее мгновение я рассмеялся так громко, что прохожие обернулись и уставились на меня. Каким же я был дураком! Как нелепо мое беспокойство о такой вероятности! Я забыл о чудесных очках! Тайна моего друга может стать достоянием общественности и все же быть безвредной, даже в руках самых отчаянных преступников. Так же, как есть противоядие от любого яда, волшебные очки Лемюэля защитят мир от любого зла, которое может возникнуть в результате его открытия. Более того, существует шанс, что он не сможет найти способ сделать невидимой неорганическую материю, и если это так, его изобретение не будет иметь большой ценности ни для честных, ни для нечестных людей. Подумав о странных ситуациях, которые могут возникнуть, я усмехнулся. Я мог представить себе невидимого стрелка удерживающего какого-нибудь гражданина, и я мог представить изумленное выражение лица жертвы, когда он увидел револьвер, висящий в воздухе и направленный на него, и услышал бестелесный голос, приказывающий ему поднять руки. И было забавно представлять себе автомобили, с виду пустые, прокладывающие себе путь в потоке машин, останавливающиеся и трогающиеся с места по сигналам видимого свистка, который подает невидимый дорожный инспектор. Да, воображение может разгуляться, и ничто из воображаемого не сможет сравниться с реальностью, если изобретение моего друга войдет во всеобщее употребление. И, без сомнения, я сильно переоценил опасности и нежелательные особенности открытия. По всей вероятности, это изобретение, как только о нем станет известно, вызовет не больше восторга или удивления, чем последовало за изобретением телефона, радио или любой другой эпохальной вещи. Люди восприняли бы это как нечто само собой разумеющееся, и от этого не было бы большего вреда, чем от открытия парового двигателя, электричества или любого другого революционного изобретения, все из которых рассматривались как враждебные миру и человечеству, когда о них было впервые объявлено.

В любом случае, я не должен был беспокоиться о делах Лемюэля, даже если его чудесное достижение постоянно занимало мои мысли.

В течение нескольких дней я ничего не слышал от доктора Унсинна, и я был слишком занят своей работой, чтобы навестить его. Без сомнения, он был погружен в свои эксперименты, и я был уверен, что он сообщит мне, когда изобретет что-нибудь новое. И в этом я не ошибся. Отвечая на телефонный звонок, я услышал голос Лемюэля.

– Я понял! – закричал он. – Я победил неорганическую материю. Все доведено до совершенства! Не могли бы вы приехать немедленно?

Как и в мой предыдущий визит, Мигель впустил меня и, как и до этого, попросил подождать моего друга в библиотеке. Но на этот раз я был готов и не собирался ни пугаться, ни удивляться тому, что доктор Унсинн может наброситься на меня. По крайней мере, я так думал, но я недооценил способности моего друга и поразительные возможности его совершенного открытия.

Стоя перед старомодным камином и внимательно прислушиваясь к малейшему звуку, который мог бы выдать приближение невидимого существа, я оглядел комнату, ожидая увидеть материализующегося Лемюэля или услышать его бестелесный голос, обращающийся ко мне.

Когда я это сделал, тонкий туман или дымка застлали мое зрение. Лучше всего я могу описать это ощущение как весьма похожее на мигрень, от которой я иногда страдал. Я мог различить каждый предмет в библиотеке, но все казалось слегка не в фокусе. Я протер глаза и снова напряг зрение. В стене напротив того места, где я стоял, появилось светящееся пятно; мне показалось, что на потолке, на полу и на других стенах появились другие яркие пятна, и я подумал, что, без сомнения, меня ожидает ужасная головная боль, потому что такие яркие, светящиеся пятна всегда появлялись у меня перед глазами, когда начинался приступ мигрени. И затем произошла странная, удивительная, абсолютно поразительная и ужасающая перемена. Пол, потолок, стены, каждый предмет в комнате растаял. Это был именно тот эффект, который я видел, когда пленка или слайд расплавляются от тепла проекционной машины. Только что я стоял перед камином в библиотеке доктора Унсинна, а в следующее мгновение я оказался стоящим в центре пустоты. Справа, там, где раньше была стена и два окна, была широкая, затененная деревьями улица с электрическими фонарями и темными домами на дальней стороне. Надо мной был космос; подо мной была напряженная, бездонная чернота. И все же мои ноги опирались на твердую материю, и когда, слишком изумленный и напуганный, готовый даже закричать, я протянул руки, ощупывая пространство, и мои пальцы коснулись каминной полки и соседнего столика с журналами, которые зашуршали от моего прикосновения. И затем, мгновенно, я понял, что произошло. Наверняка, как бы невероятно это ни казалось, Лемюэль своим удивительным, почти сверхъестественным изобретением позабавил себя и продемонстрировал свои возможности, сделав всю квартиру невидимой!

Мой испуг сменился абсолютным удивлением. Это было невероятной, но правдой, и, чувствуя уверенность в своей правоте, я довольно нерешительно сделал шаг вперед. Я никогда не забуду это ощущение. Окруженный пустотой, насколько хватало моего зрения, подвешенный в воздухе, я шел так же уверенно, так же твердо и по такому же твердому полу, как и всегда. Успокоившись, я повернулся к улице, которая простиралась передо мной и далеко внизу. Словно во сне, я шагнул вперед, вытянув руки, и в следующий момент с силой неприятно ударился о твердую стену. И на мое непроизвольное ругательство позади меня раздался сердечный смех Лемюэля, и я отшатнулся, когда невидимая рука хлопнула меня по плечам.

– Это работает! – воскликнул голос. – Это самое замечательное открытие, когда-либо сделанное человеком!

– И самый ужасный способ расшатать нервы человека, – выпалил я, когда мои руки наткнулись на невидимый стул, и я бессильно опустился на него.

– Извини, что мне пришлось тебя немного напугать, – сказал голос моего друга. – Но я хотел тщательно проверить этот прибор.

– Если ты хочешь сохранить мою дружбу, ты выключишь свою проклятую машину и вернешь все в нормальное русло, – раздраженно ответил я.

– О, хорошо, – согласился Лемюэль, – но послушай, старина, ты не можешь подождать минутку? Я…

– Я вижу здесь, там и везде, – воскликнул я. – Но вблизи я ничего не вижу, и с меня хватит.

– Черт возьми, значит, я все-таки ошибался, – воскликнул доктор Унсинн. – Я был уверен, что, подвергаясь воздействию, один человек может видеть другого, и что, будучи невидимым, человек может видеть объекты, невидимые для других. Ну, в конце концов, это не так уж и важно.

– Верни всем предметам видимость, прежде чем начнешь читать лекции, – потребовал я. – Это хуже, чем кошмар.

Прежде чем я закончил говорить, я снова оказался в знакомой обстановке библиотеки моего друга вместе с Лемюэлем, сидящим, торжествующе улыбаясь, в своем любимом кресле.

– Вы не дали мне достаточно времени, чтобы тщательно проверить мои теории, – пожаловался он. – Я хотел снова испытать очки.

– Ты проверил их достаточно, они мне подошли и даже больше, – вставил я. – Я приму очки лишь только ты скажешь. На самом деле, с этого момента я буду верить всему, что ты скажешь о своем открытии, изобретении, черной магии или чем бы это ни было. Если ты говоришь, что можешь сделать всю вселенную невидимой, я не буду с тобой спорить. Но позволь мне сказать, что тебе повезло, что ты не живешь столетие назад или около того. Тебя бы сожгли как ведьму.

– Ты забываешь, что сжечь невидимое существо было бы непростым делом, – напомнил он мне. – И только подумай, как испугались бы эти охотники на ведьм, если бы их огонь и костер внезапно исчезли бы у них на глазах.

– И я держу пари, что многие люди пожелают, чтобы тебя не казнили до того, как ты сделал свое дьявольское открытие, – сказал я ему.

– Ни капельки не пожалеют об этом! – заявил он. – Мир будет приветствовать это и назовет меня величайшим изобретателем и величайшим благодетелем человечества.

– Послушай, – воскликнул я, и все мои старые страхи снова овладели мной, – Неужели ты не прислушиваешься к разуму и здравому смыслу? Ты настолько увлечен своим успехом, что даже не задумываешься о последствиях, когда ты расскажешь миру о своем изобретении. Нет, не перебивай меня, я беспокоился об этом с тех пор, как был здесь в последний раз, и я собираюсь обсудить это с тобой здесь и сейчас. Я признаю, что тебе это удалось лучше, чем я ожидал или надеялся, потому что, если бы тебе не удалось сделать невидимыми неорганические вещества, твое изобретение, возможно, не было бы таким опасным. Как бы то ни было, возможности уничтожения жизни, собственности, общества и человечества слишком огромны, чтобы даже думать. Разве ты не понимаете, что будет, если мошенники завладеют им? Разве ты не понимаешь, что произойдет, если оно попадет в руки большевиков, революционеров или правительств? Боже, ты перевернешь мир, уничтожишь цивилизацию, посеешь невыразимое горе, страдания и ужас.

– Чушь собачья! – воскликнул Лемюэль. – Если бы все и каждый были невидимыми, статус мира остался бы неизменным. Как преступник смог бы напасть на невидимую жертву? Вместо того, чтобы способствовать преступности, это сдерживало бы преступность. Вместо того чтобы вызывать войны и разрушения, это предотвратило бы подобные вещи. Как армия может сражаться с невидимым врагом? Как может флот атаковать невидимые корабли? А невидимые полицейские и служители закона и порядка могли бы гораздо легче задерживать преступников. Кроме того, ты забываешь о моих очках. Если бы публика или какая-либо часть публики обладали ими, ничто не было бы невидимым для тех, кто их носит.

– Идиотские рассуждения, – заявил я. – Предположим, кто-то украл или узнал твой секрет? Предположим, что им завладел агент враждебной нации? Или предположим, что какая-то банда преступников добралась до изобретения тем или иным путем? Насколько вероятно, что они расскажут миру об очках, которые противодействуют невидимости? Нет, каждый момент, пока у тебя есть аппарат для выполнения твоего дьявольского трюка, ты угрожаешь своим собратьям и цивилизации уничтожением. Если ты хочешь принести пользу миру, уничтожь все расчеты, каждую деталь оборудования, все следы того, что ты сделал, и никогда не разглашай ни слова об этом.

– Ты старое пугало, – сказал Лемюэль, хотя я заметил, что мои слова возымели действие. – И, – продолжил он, – я не собираюсь следовать твоему совету. Нет ни малейшей опасности, что мое открытие станет известно, если только ты или я не разгласим его, я не буду этого делать, по крайней мере, пока, и я знаю, что ты этого не сделаешь тоже. Более того, даже если бы это стало известно, никто не смог бы это повторить. Технология известна только мне.

– Все, что один человек сделал, другой может повторить, – напомнил я ему.

– Возможно, – признал он, – но продолжу свое заявление. Я могу признать, что некоторые вещи, о которых ты сказал, не лишены оснований. Вначале я ожидал, что обнародую свое изобретение, потому что его невозможно запатентовать. Любой мог бы присвоить патент и, воспользовавшись своими знаниями, может стать невидимым и, следовательно, недосягаемым для закона. Но я могу решить не сообщать о своем открытии всему миру. Все зависит от будущих экспериментов и тестов. И, если ты действительно думаешь так же, как говоришь, ты поможешь мне провести мои тесты. Если, по моему и твоему мнению, эти эксперименты докажут, что изобретение действительно представляет опасность для общества, то, уверяю тебя, оно никогда не будет открыто общественности. Но, с другой стороны, если ты, так же как и я, убедишься, что открытие принесет пользу, а не вред, я открою миру секрет.

– Хм, ну, я полагаю, это достаточно справедливо, – согласился я. – Но прежде чем я соглашусь, я хочу знать, что это за эксперименты, которые ты имеешь в виду.

– Конечно, – сказал Лемюэль, – я намерен ходить невидимым в сопровождении тебя, оснащенным очками, и из личного наблюдения определить, что произойдет или может произойти, и будет ли полезна способность становиться невидимым или нет.

– Я не вижу в этом ничего, против чего можно было бы возразить, – заверил я его, – и я соглашусь помочь тебе, при условии, что ты согласишься не делать ничего, что может привести к тому, что я буду привлечен к ответственности. Помни, я буду видимым, а ты – нет, и мне вряд ли хотелось бы выступать в полицейском суде и утверждать, что невидимый компаньон был ответственен за определенные действия, в которых меня обвиняют. Нет, Лемюэль, у меня нет желания закончить свои дни в сумасшедшем доме.

– Но, мой дорогой мальчик, – усмехнулся мой друг, – это было бы великолепным испытанием, и, конечно, я всегда могу материализоваться в последний момент. Только представь, какой эффект произведет это на полицейского или магистрата!

– Да, только представьте, – сухо ответил я. – И если ты не готов согласиться на мои условия, ты можешь ставить свои эксперименты без моей помощи.

– Ты воспринимаешь мои слова слишком серьезно, – воскликнул Лемюэль. – У меня нет намерения переступать границы закона, и я, безусловно, буду проводить свои эксперименты так, чтобы тебя нельзя было обвинить. Но, – добавил он с сожалением, – было бы гораздо лучше, если бы ты тоже был под воздействием моего устройства.

– Что ж, этого не будет, и точка, – решительно заявил я. – И, – продолжил я, – есть еще один вопрос. Ты должен пообещать мне, что не будешь пытаться экспериментировать с массовым превращением вещей в невидимые – не исчезать из комнат, зданий или других сооружений, пока в них кто-то есть. Это может привести, и наверняка приведет, к ужасной панике. И это включает в себя троллейбусы, железнодорожные поезда, движущиеся транспортные средства и тому подобные вещи. Панику легче всего начать и труднее всего остановить.

– Я обещаю, – согласился мой друг, – но я обязательно опробую свое изобретение на незанятых зданиях и других объектах.

– Мне все равно, на чем ты это опробуешь, при условии, что ты не подвергнешь опасности жизни людей или имущество, – сказал я ему.

– Тогда мы начнем наш эксперимент завтра, – воскликнул Лемюэль. – Мы начнем с твоей квартиры. Если тебе будет удобно, я позвоню завтра в десять утра.

Я не знаю точно, какую цель имел в виду доктор Унсинн или чего он надеялся достичь своим экспериментом. Конечно, он продемонстрировал свое открытие и доказал его успех своими испытаниями на мне. Возможно, он чувствовал, что человеческое зрение может меняться, что некоторые люди могут считать его невидимым, в то время как для других он был видимым, или, опять же, он, возможно, хотел просто удовлетворить свое тщеславие и насладиться ощущением невидимости среди своих собратьев. На самом деле он не мог внятно объяснить мне, чего он ожидал или почему он так настаивал на том, чтобы я сопровождал его, когда мы вдвоем, как и договаривались, выходили из моей квартиры. Но в свете последовавших событий я уверен, что именно судьба или предопределение побудили его предпринять этот эксперимент.

Надев чудесные очки, чтобы не потерять из виду своего спутника, который стал невидимым, я окликнул приближающийся трамвай. Но привычка – сильная и стойкая вещь, и человеческий разум в значительной степени управляется впечатлениями, которые он получает через глаза, и в самом начале нашего предприятия я понял это к своему огорчению. Садясь в вагон с Лемюэлем, следовавшим за мной по пятам, я протянул кондуктору десять центов, и он вернул пять центов сдачи. Я уже собирался вернуть их, и слова "два билетика" вертелось у меня на кончике языка, когда толчок локтя Лемюэля привел меня в чувство. Поскольку мой друг был мне хорошо виден, я совершенно забыл, что он невидим для кондуктора, и мысленно поклялся в будущем внимательнее следить за своими действиями. В транспорте было мало пассажиров, и мой спутник сел в угол, а я занял место рядом с ним. И вскоре привычка снова вышла на первый план и чуть не поставила меня в крайне неловкое положение. Совершенно забыв на мгновение, что мой друг невидим, я заговорил с ним, и он, совершенно в своей обычной манере, ответил. На самом деле мы вели довольно оживленную беседу, когда поведение других пассажиров внезапно привело меня к осознанию того, что мы делаем. Все смотрели на меня. Некоторые с любопытством, другие с жалостью, как будто считали меня сумасшедшим или пьяным, в то время как другие ухмылялись и полностью наслаждались зрелищем человека, ведущего беседу с самим собой. Даже кондуктор вошел в вагон и уставился на меня со странно озадаченным выражением на лице, как будто решал – был ли я опасным сумасшедшим или обычным пьяницей. К счастью, мое присутствие духа пришло мне на помощь, и, покраснев, но заставив себя улыбнуться, я повернулся к интеллигентному джентльмену рядом со мной.

– Я должен извиниться за свою рассеянность, – пробормотал я, запинаясь. – Я просто немного упражнялся в чревовещании для своего выступления и нечаянно заговорил вслух.

Это неубедительное объяснение, казалось, удовлетворило всех. Пассажиры вернулись к своим прежним занятиям: безучастно смотрели в окна, читали газеты или рассеянно разглядывали рекламные плакаты внутри вагона, в то время как кондуктор, явно почувствовав облегчение, снова отправился на заднюю платформу.

Однако к этому времени эксперимент начал действовать мне на нервы. Я боялся, что рассеянность моего друга может привести его к неприятностям, и все же из-за моих собственных необдуманных действий я дважды за несколько прошедших минут едва избежал попадания впросак. И тот факт, что я не мог высказать свое мнение своему невидимому собеседнику и что я пообещал себе довести эксперимент до конца, только усилил мое раздражение. Когда, внутренне кипя, я решил постоянно держать свой разум начеку, чтобы избежать дальнейших неприятностей, трамвай остановился, и в него вошла полная, напыщенная и чересчур разодетая женщина средних лет. Когда трамвай рывком тронулся с места, она рванулась вперед и, прежде чем я понял ее намерение, плюхнулась на явно свободное сиденье рядом со мной. Немедленно последовало ворчание моего невидимого друга и ужасающий вопль толстой женщины, и, словно подброшенная пружиной, она вскочила, ее глаза сверкали, лицо побелело от негодования, и она буквально выкрикнула поток оскорблений, потрясая своим украшенным кольцами кулаком перед моим лицом.

– Скотина! Постыдный старый развратник! – закричала она. – Я посажу тебя в тюрьму! Я посажу тебя в тюрьму!

Мгновенно поднялся шум. Пассажиры подались вперед, их шеи вытянулись и все заговорили одновременно. Кондуктор протолкнул свою дородную фигуру между разгневанной женщиной и мной.

– Эй, что за игры? – спросил он. – Что этот парень сделал с вами, леди?

– Он оказался подо мной, бессовестный дьявол! – взвизгнула она. – Он попытался обнять меня и ущипнул.

– Я ничего подобного не делал, – заявил я, почти крича, чтобы меня услышали. – Я…

– Расскажите это судье, – перебил кондуктор, шагнув ко мне.

К счастью для меня, джентльмен, которому я сделал свое чревовещательное объяснение, теперь бросился на мою защиту.

– Леди ошибается, – заявил он, вставая и удерживая кондуктора. – Я наблюдал за ней и этим джентльменом рядом. Она села на свободное место, и этот джентльмен даже не пошевелился. Возможно…

– Да, старик прав, – вмешался грязный механик напротив. – Он ничего подобного не делал. Дамочка чокнутая. Какой парень хотел бы, чтобы она сидела у него на коленях?

Мгновенно гнев женщины был обращен на эту новую жертву, но прежде, чем насилие могло быть совершено, вмешался кондуктор.

– Эй, прекрати это хулиганство, – потребовал он. – Если вы хотите сражаться, выходите на улицу. Думаю, вы ошибаетесь, леди. Сядьте или вылезайте и вызовите копов.

Все еще свирепо глядя и высказывая свое мнение обо всех, и особенно обо мне, она снова тяжело опустилась на место Лемюэля.

Невольное восклицание сорвалось с моих губ, но оно было неуместным. Во время шумихи доктор Унсинн поднялся и незаметно проскользнул на заднюю платформу, откуда он энергично подзывал меня.

Обрадованный возможностью сбежать, я встал и присоединился к нему, и, когда трамвай остановился, мы вышли.

– Черт бы побрал эту женщину! – воскликнул он, как только мы остались одни. – Она чуть не сломала мне бедра. Ты бы поставил нас в хорошенькое положение, если бы она это сделала. Как доктор сможет вправить невидимую кость? И устройство в моем кармане могло быть испорчено, так что я не смог бы восстановить свою видимую форму. В будущем тебе придется быть более осторожными. Почему ты не остановил ее или не предупредил меня?

На мгновение я был слишком поражен его вспышкой гнева, чтобы ответить. Значит, он тоже винил меня во всех неприятностях. Это было слишком.

– Послушай-ка! – вскрикнул я, – С меня хватит этого. Ты так же можешь позаботиться о себе когда невидим, как и когда виден. Если ты собираешься положиться на то, что я уберегу тебя от неприятностей, я уйду, и ты сможешь продолжать свой проклятый эксперимент в одиночку. И ты говоришь о том, мог из-за меня попасть в беду! Ты в безопасности, а я каждый раз козел отпущения. Думаешь, мне весело, когда меня обзывают и угрожают арестом? Я бы неплохо выглядел, пытаясь объяснить ситуацию полиции или судье, не так ли?

Лемюэль усмехнулся.

– Пойдем, пойдем, – воскликнул он, положив руку мне на плечо. – Я не хотел, чтобы ты так это воспринимал, старина. Но в будущем нам обоим придется быть немного осмотрительнее. И, действительно, это было очень забавно. Теперь я предлагаю в дальнейшем брать такси. Я убежден, что трамвай не подходит мне при проведении моих экспериментов. Но, в конце концов, этот тест был самым убедительным.

К этому времени юмористичность инцидента перевесило в моем сознании более серьезную сторону дела, и я от души смеялся вместе с Лемюэлем, пока мы ждали на углу пустое такси.

Внутри автомобиля мы могли свободно разговаривать, потому что шум мотора и движения вокруг мешали водителю слышать наши голоса.

Лемюэль, воодушевленный успехом своих экспериментов, становился безрассудным и предположил, что было бы очень интересно и забавно сделать такси и нас невидимыми. Но я строго запретил это.

– Ты идиот. – заявил я – Нас могут покалечить или убить, даже если мы будем невидимыми. Разве ты не понимаешь, что мы попадем в аварию в течение десяти секунд? Если ты сделаешь еще хоть одно такое безумное предложение, я позабочусь о том, чтобы тебя поместили в сумасшедший дом.

– Легче сказать, чем сделать, – напомнил он мне, – Но, шутки в сторону, я должен испытать эффект на чем-то большем, чем на себе. Ах, я понял! Останови такси, ладно?

Пока он говорил, мы проезжали мимо огромного строящегося офисного здания и, когда я расплачивался с таксистом, Лемюэль оценивающе разглядывал возвышающуюся конструкцию из стали и камня.

– Великолепная возможность! – восторженно вскрикнул он. – Возможно, мой карманный аппарат не обладает достаточной мощностью, но…

– Черт бы тебя побрал! – я почти рыдал. – Разве ты не обещал мне, что не будешь опробовать свое изобретение на каком-либо строении?

– Я этого не обещал, – решительно заявил он. – Я просто согласился не делать невидимым любое строение, в котором находятся люди. Это здание пустует. Продолжается забастовка, и место опустело.

– Вы обещали не делать ничего, что могло бы вызвать панику или проблемы, – настаивал я.

– И я намерен сдержать свое обещание, – ответил он. – Я отложу свой эксперимент до полудня, когда улицы будут практически пустынны, и не может быть никакой паники, и я не вижу, как это может вызвать какие-либо проблемы.

Все аргументы, которые я мог выложить, были напрасны, и, должен признаться, я был довольно очарован предложением моего друга. Заставить исчезнуть возвышающуюся конструкцию из стали и камня было бы действительно свершением, если бы это получилось сделать, и мне было очень интересно узнать, как это повлияет на публику. Но так как до полудня оставалось еще почти два часа, мы продолжили наш путь, а Лемюэль искал новые возможности проверить свое открытие на публике.

Тротуары были запружены покупателями, и вскоре, когда мы проталкивались сквозь толпу, испуганный крик пронзил гул и шум оживленной улицы, когда мой спутник, случайно или бездумно, врезался в проходящую мимо женщину. Когда она упала в обморок, я бросился вперед, но доктор Унсинн был уже передо мной. Совершенно забыв, что он невидим, он наклонился, поднял голову жертвы, а затем, подняв ее на руки, направился к ближайшей аптеке. Мгновенно началось столпотворение. Крики, шум, испуганные вопли поднялись в быстро собравшейся толпе, и испуганные, не верящие своим глазам мужчины, женщины и дети толкались, толпились и боролись, чтобы освободить место для женской фигуры, парящей в воздухе посреди них. На мгновение мое сердце, казалось, перестало биться. Казалось, что все мои страхи вот-вот оправдаются. В одно мгновение началась бы паника с раздавленными и растоптанными телами и всеми сопутствующими ужасами. Но на этот раз надвигающуюся катастрофу остановили недоумение и ужас толпы. Люди были так сосредоточены на невероятном зрелище, которое повергло их в ужас, что они стояли, словно окаменев, застыв от изумления и страха.

А потом случилось еще более невероятное. Тело женщины внезапно исчезло! Лемюэль одумался и, несомненно, сбитый с толку созданной им обстановкой, попытался улучшить положение, сделав свою жертву невидимой. И очевидцем этих, казалось бы, сверхъестественных событий был я сам, а также толпа, потому что в схватке очки были сорваны с моего носа и свисали, бесполезные и на время забытые, из моего нагрудного кармана. И когда фигура женщины исчезла, странный звук, наполовину вздох, наполовину стон, вырвался из разинувшей рты толпы. Перед сотнями глаз произошло невозможное. Женщина упала в обморок без причины, так же без видимой причины она поднялась и поплыла по воздуху и полностью исчезла в толпе. На мгновение они замерли в абсолютной тишине, завороженные чудом. И в это мгновение Лемюэль вошел в аптеку со своей ношей и бережно, но поспешно усадил ее на стул, где так же мгновенно, как она исчезла, она снова приняла свой обычный облик. Поскольку все посетители аптеки бросились к дверям и окнам, чтобы посмотреть, что происходит на улице, никто не заметил внезапного появления женщины. Для меня все это было почти так же неожиданно, как и для публики, но у меня хватило здравого рассудка поспешно надеть очки, когда Лемюэль проскользнул мимо одетых в белое сотрудников аптеки и, стараясь не столкнуться с другим свидетелем, присоединился ко мне.

У нас не было никакого желания задерживаться и увидеть результаты дел наших рук, и мы поспешили выбраться из толпы и свернули на ближайшую поперечную улицу. Я едва ли мог ругать своего друга за то, что произошло, потому что это был неизбежный несчастный случай, но я без колебаний использовал это как пример ужасных результатов, которые могут последовать, если он продолжит свой эксперимент или обнародует свою тайну. Однако Лемюэль был гораздо более взволнован и встревожен, чем я, и, даже не пытаясь ответить, он бросился ко входу в метро. Не раздумывая, он поспешил к будке для сдачи и сунул четвертак под окошко. Не поднимая глаз, служащий сунул обратно пять пятицентовиков, и мой друг собрал их. Но когда монеты соскользнули с деревянной полки и исчезли без видимой причины и без помощи человеческих рук, мужчина выглянул из своей клетки. Выражение смертельного ужаса отразилось на его бесстрастном лице, и с нечленораздельным, сдавленным криком он вскочил со своего стула. Но Лемюэль не остановился. События последних нескольких минут полностью расстроили его, а научный ум, когда он расстроен, часто впадает в панику. На мгновение он, без сомнения, совершенно забыл, что он невидим, и, бросившись вперед, он сел в поезд идя за мной по пятам. К счастью, это был малолюдный час для метро, моему другу не пришлось толкаться или протискиваться, что, несомненно, привело бы к дальнейшим неприятностям. В вагоне, в который мы вошли, было менее полудюжины пассажиров. Лемюэль сидел молча, очевидно, собираясь с мыслями, и шарил в одном из своих карманов. В следующий момент испуганный крик эхом разнесся по вагону – женщина упала в обморок. В дверях появился охранник, послышалось шипение выпускаемого воздуха и поезд остановился, тряхнувшись и покачиваясь. У меня была догадка о том, что произошло, и, сняв розовые очки, я обнаружил, что мои худшие опасения более чем оправдались. Вагон и его пассажиры полностью исчезли! С глазами, вылезающими из орбит, с разинутым ртом и дрожа, как в лихорадке, охранник стоял на платформе следующего вагона, в полном ужасе глядя на пустоту, которая простиралась между ним и впереди идущим вагоном. Разум и инстинкт говорили ему, что это невозможно, но чувства подсказали ему, что вагон исчез, разогнавшись до пятидесяти миль в час, и забрал с собой своих пассажиров. Охранник был настолько напуган и ошеломлен, что даже голос Лемюэля, доносившийся из космоса, не привлек его внимания.

– Черт возьми! – воскликнул мой спутник. – Должно быть, я нажал не на ту кнопку, или она сдвинулась, когда я нес эту женщину в обмороке. Скорее всего, она была поломана, когда это несчастное существо уселось мне на колени. Теперь…

– Боже мой, друг! Неужели ты не можешь что-нибудь сделать? – застонал я, ибо видения состава и его пассажиров, навсегда оставшихся невидимыми, проносились в моей голове.

Затем, так же мгновенно и неожиданно, как и исчез, вагон снова оказалась в составе. Все это произошло за несколько секунд, и ошеломленные пассажиры озирались по сторонам, протирая глаза, как будто пробуждаясь ото сна, в то время как охранник, моргая и бормоча, дернул за сигнальный шнур, и поезд снова загрохотал дальше.

К счастью для всех заинтересованных сторон, доктору Унсинну удалось заставить свою дьявольскую машину функционировать должным образом, и в результате инцидента никто не пострадал, но с меня было достаточно всего этого, и я боялся, что в любой момент аппарат может полностью выйти из строя или сделать что-то не так. На следующей остановке я вышел из поезда, потащив за собой своего друга, и, затащив его в темный угол платформы станции, где не было ни малейшего шанса быть подслушанным, я высказал свое мнение о его эксперименте в далеко не мягких выражениях.

– Ты мог ожидать, что хрупкое устройство выдержит сто пятьдесят фунтов женской плоти, не так ли? – спросил он. – Я не удивлен, что аппарат временно вышел из строя. Но сейчас он вновь превосходно работает. Если ты не веришь, я продемонстрирую это прямо здесь.

– Не смей! – воскликнул я. – Ты вернешь свою обычную форму в качестве демонстрации, и мы пойдем обедать. Затем возвращаемся в свои апартаменты и больше никаких экспериментов. Ты причинил достаточно проблем для одного дня, и у меня будет нервный срыв, если так будет продолжаться.

– Я согласен при одном условии, – ответил Лемюэль с большей готовностью, чем я ожидал. – Я полон решимости провести свой эксперимент на этом недостроенном здании. После этого я прекращу свои эксперименты на сегодня.

Напрасно я спорил. Временами Лемюэль мог быть упрямым, как мул, и, наконец, осознав, что он должен выполнить свое желание и что, если я оставлю его в одиночестве, он может произвести натуральную катастрофу, я согласился на его условия.

Итак, когда доктор Унсинн снова стал самим собой, мы нашли тихий ресторан, где я привык обедать. Официант, приняв наш заказ, протянул мне экземпляр последнего выпуска газеты, и я со страхом просмотрел его, ожидая найти отчет об одном или нескольких странных происшествиях, за которые мы были ответственны. Но ничего не появилось, и я решил, что, по всей вероятности, свидетели не позаботились сообщить о происшествии, которое выставило бы их на посмешище и с подозрением на безумие.

Лемюэль был в приподнятом настроении. Конечно, он допустил одну или две ошибки, но в каждом случае, как он не преминул указать мне, его ошибки были, как он выразился, добавлением к ценности своего эксперимента и своих наблюдений. И он не смог удержаться от того, чтобы немного подтрунить надо мной, когда обратил мое внимание на тот факт, что ни паники, ни катастрофы не последовало.

– Это именно то, что я предвидел, – заявил он. – Совершенно новое и неизвестное не устрашает людей. Удивление и изумление временно парализуют мышцы, и, как вы должны знать, два противоположных впечатления не могут занимать ум одновременно. Следовательно, страху нет места там, где преобладает удивление.

– Нет, мой друг, твои опасения, что мое открытие вызовет панику или ужас и шок, абсолютно необоснованны.

– Ты забываешь о женщине, которая упала в обморок, и о кассире в метро, – напомнил я ему.

– Совершенно не относится к вопросу. – фыркнул он. – В случае с женщиной ее напугал телесный контакт, а в другом случае – тот факт, что деньги исчезли. Ни в тот, ни в другой случай не были связаны с испугом из-за моей невидимости.

– С тобой бесполезно спорить, – сказал я. – Косвенно, твоя невидимость была причиной этого, и только Небеса знают, какая паника могла бы возникнуть, если бы этот вагон оставался невидимым достаточно долго, чтобы пассажиры других вагонов поняли причину остановки поезда.

– Я могу и должен доказать, что я прав, – заявил он. – Пойдем, мы проведем эксперимент на том здание, и я держу пари, что никто не испугается.

– Ради всего Святого, не исчезай здесь! – воскликнул я, увидев, как Лемюэль потянулся к внутреннему карману. – Подожди, пока мы не останемся одни. Я бы посоветовал телефонную будку как самое удобное и безопасное место.

Несколько мгновений спустя мой друг вошел в будку и почти мгновенно вышел, видимый только мне. Поймав такси, мы вскоре оказались поблизости от частично достроенного здания Хартвелла. Был обеденный перерыв, и на улице было очень мало людей. Напротив здания шофер дремал в своем такси, два продавца фруктов громко спорили на итальянском на углу, а несколько пешеходов, которые рано поужинали, бродили, разглядывая витрины магазинов. Войдя в главный дверной проем здания, мы оказались в просторной ротонде, заваленной выброшенными строительными материалами и заброшенными строительными лесами.

– А, вот и мы! – радостно воскликнул Лемюэль. – Теперь, если мой карманный аппарат сможет дать положительный результаты в этом здании, я почувствую, что нет ничего слишком великого, чтобы стать невидимым. Целые армии, флоты, города, да…

– Тогда я надеюсь, что это не сработает, – перебил я.

Но мои надежды были напрасны. Пока Лемюэль говорил, он настроил свой прибор, и едва было произнесено мое последнее слово, как двадцать этажей из бетона, стали и камня растворились вокруг нас, оставив нас, невидимых для других, стоящими в воздухе над зияющей бездной котлована.

На короткое мгновение никто в пределах видимости, казалось, не заметил, что конструкция исчезла. Затем дремавший шофер резко выпрямился, его челюсть отвисла, и с диким воплем он застыл, драматично указывая на пустырь, где раньше стояло здание. На его крик все, кто был на улице, обернулись. Крики и восклицания заставили сбежаться посетителей магазинов и ресторанов. С визжащими клаксонами на улицу выехали такси, и почти в мгновение ока Девятнадцатая улица заполнилась разинувшей рты, жестикулирующей, возбужденной толпой.

– Разве я тебе не говорил? – торжествующе воскликнул Лемюэль. – Никто не боится. Все…

Его слова были прерваны звоном сигнала, когда патрульный фургон выскочил из-за угла, в то время как с противоположной стороны вопящая сирена пожарной машины добавила шума.

– Быстро! – закричал я – Кто-то вызвал полицию и включил пожарную сигнализацию. Через минуту они будут здесь. Они найдут нас, и дьяволу придется заплатить!

– Получилось! – радостно взревел Лемюэль.

– Ты забываешь, что мы невидимы, – напомнил он мне. – И будет очень забавно наблюдать за реакцией полиции и пожарных, когда они обнаружат сплошные стены там, где их, очевидно, нет. И представь себе что будет, когда те, кому удается войти, мгновенно исчезнут.

– Немедленно выключи проклятую машину, – приказал я ему, – это зашло слишком далеко.

Полиция и пожарные приближались к нам, осторожно, но решительно, хотя чего они хотели добиться или почему они подумали, что их услуги необходимы, до сих пор для меня загадка. Как я уже говорил, привычка – один из сильнейших факторов. Доктор Унсинн, будучи большим почитателем закона и видя приближение полиции, поддался силе привычки и почти непроизвольно выключил свой прибор. Мгновенно огромное здание снова возвышалось над улицей, и с хриплым криком предупреждения и тревоги толпа побежала и рассеялась, ища убежища в дверных проемах и магазинах, как будто опасаясь, что здание может с грохотом рухнуть на улицу. Даже полиция отскочила назад, но пожарные, к их чести, стояли на месте и, думая, что от них чего-то ждут, направили на здание полдюжины потоков воды. В волнении мы с Лемюэлем незаметно проскользнули через черный ход и поспешили скрыться из виду за углом.

Несмотря на все мои переживания, связанные с открытием моего друга, я был потрясен и расстроен этой последней демонстрацией его силы, и даже Лемюэль, как я мог видеть, был в очень возбужденном настроении. Его устройство превзошло даже самые оптимистичные его ожидания, и эксперимент, с его точки зрения, имел огромный успех.

Несколько раз он начинал говорить, но я каждый раз останавливал его, потому что тротуары были запружены пешеходами, и у меня не было никакого желания привлекать к нам внимание после нашего последнего триумфа.

Теперь мы были в торговом районе, и пока мы шли, осторожно выбирая дорогу, чтобы Лемюэль не толкнул какого-нибудь прохожего, я заметил грубоватого на вид, крепко сложенного парня, слоняющегося у края тротуара и украдкой поглядывающего на каждую женщину, которая проходила мимо него. Внезапно он бросился вперед, выхватил сумочку у стильно одетой девушки и бросился вверх по улице. Крича, что ее ограбили, девушка бросилась за ним. Крики "Держи вора!" раздались со всех сторон, и несколько десятков человек развернулись и бросились в погоню. Мы с Лемюэлем были ближе всех к этому парню и единодушно побежали за ним, совершенно забыв, что один из нас невидим. Бросившись за угол, негодяй вошел в почти пустынный переулок с нами на пятках и ревущей толпой на полквартала позади. В юности я был кем-то вроде бегуна, и Лемюэль, мелькнуло у меня, выиграл желанный всеми приз нашего университета как спринтер. Мы быстро догнали парня, и, когда он повернулся, чтобы нырнуть в переулок, Лемюэль схватил его за пальто, приказав остановиться.

Мгновенно и без остановки парень полуобернулся и нанес жестокий удар тыльной стороной сжатого кулака. Удар попал Лемюэлю прямо в лицо, и он с задыхающимся криком отшатнулся в мои объятия с двухдюймовой раной, рассекшей скулу, и кровью, хлынувшей из раны. Но даже в тот момент, когда я поддерживал своего раненого товарища, мое внимание было приковано к негодяю, который сбил его с ног. Почувствовав удар своего кулака по человеческой плоти, он развернулся и в следующее мгновение застыл как вкопанный.

Вместо тела, распростертого на тротуаре, или избитого человека, отшатнувшегося назад, рядом не было ни одной живой души, за исключением меня. Глаза парня расширились, рот открылся, и в следующий момент он издал испуганный крик и, уронив сумку, упал на колени, закрыв глаза руками, что-то бессвязно бормоча и дрожа от смертельного страха. На плитах передо мной было пятно крови, и, непонятно откуда бравшиеся капли крови медленно добавлялись к алой луже. Лемюэль мог быть невидимым, но кровь из его раны не была таковой. Для съежившегося, суеверного негодяя кровь, медленно капающая из невидимой жертвы, должно быть, была самым страшным и ужасающим зрелищем.

Приближающаяся толпа теперь была почти рядом с нами, и дюжина различных страхов пронеслась в моем запутанном мозгу. Что, если пятна крови на тротуаре привлекут внимание и потребуют объяснений? Что будет с моим невидимым спутником, когда толпа, бросившись вперед, повалит его и растопчет ногами? А что, если съежившийся перед нами негодяй выболтает правду? Но мне не нужно было беспокоиться. Охотники за головами были так увлечены своей добычей, что не обратили внимания даже на меня, и через мгновение красное пятно было полностью стерто десятками ног, когда толпа окружила нас и схватила вора, который не оказывал никакого сопротивления. И почти чудом доктор Унсинн избежал участи, которой я боялся. Я прикрыл его своей спиной, когда толпа приблизилась к нам, и таким образом частично заслонил его, но, несмотря на это, кричащая, тяжело дышащая, потная толпа толкала и толкала его, наполовину сорвав с его плеч пальто, сбила его очки на тротуар, где они мгновенно разлетелись на куски под ногами, разорвала его воротник, сбив его с ног и смела его шляпу и, как я понял из его полузадушенных стонов, восклицаний и хрипов, нанесла ему множество болезненных ударов и тычков локтями и плечами. Но в этом гвалте крики любого человека были неслышны, и поскольку все толкали и пинали своего соседа, никто не заметил, что среди них была невидимая, но плотная человеческая фигура. К счастью, толпа окружила вора и оставила довольно свободное пространство, через которое я где-то тащил, где-то толкал своего избитого, покрытого синяками и растрепанного товарища.

Привлеченные суматохой, к тротуару подъехало с полдюжины такси, их водители вытягивали шеи и вглядывались в толпу, окружавшую пленника, не обращая внимания ни на что другое. Быстро открыв дверь ближайшего автомобиля, я затолкал Лемюэля внутрь и, наконец, добившись внимания шофера, приказал ему отъезжать. Он повернулся с наполовину высказанным вслух проклятием и отказался двигаться, но, заметив мой собственный помятый вид и поняв, что я был в гуще неприятностей, его тон изменился, и он спросил, что все это значит. В нескольких словах я объяснил, что это был просто похититель кошельков, и что я был сбит с ног в рукопашной схватке. На мгновение он подозрительно посмотрел на меня, потому что мои руки были немного испачканы кровью Лемюэля, и на короткое мгновение я задрожал от страха, что он отвезет нас в ближайший полицейский участок. Но он потерял интерес к толпе и волнению, и когда я многозначительно показал ему десятидолларовую банкноту, он понимающе ухмыльнулся, включил передачу и, громко сигналя, направился в центр города, как я и указывал.

Поспешно перевязав лицо Лемюэля своим носовым платком, чтобы предотвратить дальнейшие осложнения, связанные с кровью, капающей на сиденье и пол такси, и слегка поддерживая его, поскольку он все еще был ошеломлен и слаб, а без очков был почти так же слеп, как летучая мышь, я обмахивал его шляпой.

Вскоре у него появились признаки улучшения, сделал несколько глубоких вздохов облегчения и с сожалением ощутил многочисленные удары, ушибы и синяки. Затем, со стоном, он заметил:

– Фух, этот парень нанес ужасный удар!

– Да, – согласился я, – и, очевидно, тот факт, что ты невидим, не мешал тебе пострадать.

– Пожалуй, что да, – пробормотал мой спутник, – Я уверен, что у меня сломана челюсть.

– Не пытайся говорить, – сказал я. – Я бы отвез тебя в больницу или к врачу, но ты должен быть на виду, а ты не в той форме, чтобы появляться на публике. Ты похож на отбивную.

К тому времени, когда мы добрались до моих апартаментов, Лемюэль был близок к обмороку и сильно страдал, как я догадывался. Но он все еще был в игре и с небольшой помощью поднялся по ступенькам в мои комнаты, где мгновенно упал на кушетку.

– Теперь, если ты в состоянии, и эта чертова штука не вышла из строя, возвращайся в свое нормальное состояние, – приказал я ему. – Я сейчас приведу сюда своего врача, но сначала ты должен стать видимым.

Я очень беспокоился, опасаясь, что Лемюэль может упасть в обморок или потерять сознание, прежде чем сможет восстановить свою видимость, и я был так взволнован и обеспокоен, что мне даже не приходило в голову, что, даже если он останется невидимым, я мог бы отдать свои очки врачу и таким образом позволить ему ухаживать за моим другом. Однако, к моему облегчению, Лемюэль повозился со своим механизмом и вскоре снова стал виден невооруженным человеческим глазом. И сделал он это очень вовремя. Он исчерпал свои последние силы, управляя устройством, которое упало на пол, когда сознание покинуло его.

К счастью, мой врач жил менее чем в квартале отсюда, и, что еще более удачно, он был в своем кабинете. Не прошло и пяти минут, как он склонился над доктором Унсинном и, будучи, как и положено всем врачам, очень сдержанным человеком, воздержался от неловких расспросов о том, каким образом Лемюэль получил ранения.

К моему огромному облегчению, он заверил меня, что у него не было переломов и травм более серьезных, чем одна глубокая рана и сильные ушибы.

Лемюэль пришел в сознание, когда доктор перевязывал рану, но он не пытался говорить, и, если уж на то пошло, его лицо было слишком опухшим и болезненным, чтобы позволить ему произнести вразумительное слово в течение следующих двадцати четырех часов.

Тем временем мы с нетерпением покупали и читали газеты, которые были полны сообщений о тайне здания Хартвелл, и я мог видеть по выражению лица Лемюэля, даже через его бинты, что он был очень доволен вниманием, которое привлек его подвиг. Были также статьи, касающиеся наших, или, скорее, других подвигов Лемюэля. Несколько десятков человек сообщили об инциденте с упавшей в обморок женщиной; мужчина на станции метро рассказал о своем приключении, но в печати не появилось ни слова о внезапном исчезновении вагона. Без сомнения, охранник не решался упомянуть или сообщить об этом, опасаясь, что его начальство вполне обоснованно может посчитать, что охранник, подверженный таким галлюцинациям, не подходит для своей должности. И, по всей вероятности, пассажиры, которые присутствовали и которые, скорее всего, разговаривали с охранником после нашего ухода, были убеждены, что они подверглись какой-то оптической иллюзии.

И, конечно же, там не было никаких упоминаний о погоне за вором или травмах Лемюэля, потому что только вор видел что-то необычное.

И, конечно, никто не подозревал о нашей связи со всеми этими явлениями, чему я был несказанно рад, хотя это не понравилось Лемюэлю, который несколько раздраженно заявил, что он не получил никакой оценки за свое поразительное открытие.

– И хорошо! – воскликнул я. – Если бы полиция знала, что вы стоите за всем этим, вы бы, скорее всего, уже были в тюрьме!

– И, – продолжил я, – я надеюсь, что этот ваш последний опыт убедил вас, что я был прав и что ваше открытие представляет угрозу. Если вы последуете моему совету, вы уничтожите все свои формулы и все проклятые хитроумные приспособления, которые имеют отношение к изобретению.

Кривая усмешка прочертила лицо доктора Унсинна, загипсованное и забинтованное.

– Нет, – заявил он, – я ничего не уничтожу. Но я должен признать, что я понял, что мое открытие не так полезно для отдельного человека или общества в целом, как я надеялся. Боюсь, оно слишком обширно по своим возможностям, чтобы быть предоставленным миру, как я планировал. Но я по-прежнему уверен, что это важнейшее открытие, и если его правильно использовать, оно принесет миру неисчислимую пользу. Нет, вместо того, чтобы уничтожить его, как вы предлагаете, я представлю его нашему правительству при договоренности, что оно останется в секрете до тех пор, пока оно не понадобится для предотвращения какого-либо национального бедствия.

Я вздохнул с глубоким облегчением.

– В таком случае, – ответил я, – ваше изобретение все равно что уничтожено.

1927 год

Поразительные события, произошедшие на острове Абилоне много лет назад и приведшие к самому драматичному и самому изумительному событию в мировой истории, никогда не были обнародованы. Даже смутные слухи о том, что произошло в островной республике, считались вымыслом или плодом воображения, поскольку правда ревностно и тщательно скрывалась. Даже пресса острова сотрудничала с официальными лицами в их намерении сохранить абсолютную секретность относительно происходящего, и вместо того, чтобы извлечь выгоду из этого события, газеты просто объявили, как того и требовало правительство, что на острове вспыхнула неизвестная заразная болезнь и что был введен самый строгий карантин.

Но даже если бы невероятная новость была объявлена миру, я сомневаюсь, что публика поверила бы в это. В любом случае, теперь, когда это навсегда осталось в прошлом, нет причин, по которым эта история не должна быть рассказана во всех деталях.

Когда всемирно известный биолог доктор Гордон Фарнхэм объявил, что открыл секрет продления жизни на неопределенный срок, мир отреагировал на эту новость по-разному. Многие люди открыто насмехались и заявляли, что доктор Фарнхэм либо впал в маразм, либо его неправильно процитировали. Другие, знакомые с достижениями доктора и его репутацией сторонника консерватизма, выразили свое убеждение, что, каким бы невероятным это ни казалось, все это должно быть правдой, в то время как большинство были склонны относиться к этому заявлению доктора как к шутке. Такова была позиция почти всех ежедневных газет, воскресные приложения в шутливой, саркастической или пародийной форме печатали необоснованные и нелепые истории с обильными иллюстрациями, претендующие на то, чтобы выразить взгляды и заявления доктора по этому вопросу.

Только одна газета, надежная, консервативная и несколько устаревшая Эксаминер, сочла нужным напечатать заявление биолога дословно и без комментариев. На сцене водевиля и по радио в моде были шутки, основанные на предполагаемом открытии доктора Фарнхэма, популярная песня, в которой бессмертие и ученый были ведущими темами, звучала со всех сторон и постоянно. В полном отчаянии доктор Фарнхэм был вынужден обнародовать подробное заявление о своем открытии. В этом он ясно указал, что он не утверждал, что узнал секрет продления человеческой жизни на неопределенный срок, для того, чтобы доказать, что он это сделал, было бы необходимо поддерживать жизнь человека в течение нескольких столетий, и даже тогда лечение могло бы просто продлить жизнь на определенный период, а не навсегда. Он заявил, что его эксперименты до сих пор ограничивались низшими животными, и благодаря его лечению он смог продлить их нормальную продолжительность жизни в четыре-восемь раз. Другими словами, если бы лечение одинаково хорошо работало с людьми, человек прожил бы от пяти до восьми сотен лет – достаточно долго, чтобы соответствовать представлению большинства людей о бессмертии. Определенные люди, по словам доктора, имена которых он отказался раскрыть, проходили его лечение, но его эффект еще не стал доказательством его утверждения. Он добавил, что лечение было безвредным, что в нем фигурировал химический препарат, введенный в организм, и что он готов лечить ограниченное число людей, если они захотят поэкспериментировать и проверить эффективность его открытия. Для доктора Фарнхэма, который был скуп на слова как в разговоре, так и в письме, и который редко выдавал что-либо для публикации, это заявление было необычным и, как утверждали его сторонники, доказало, что он уверен в своей позиции. Но такова психология обычного человека, что совершенно логичное и прямое объяснение биолога, вместо того, чтобы убедить общественность или прессу, послужило поводом лишь для того, чтобы вызвать еще большую бурю насмешек на его голову.

Вокруг его лаборатории собирались толпы любопытных. Куда бы он ни пошел, на него пялились, над ним смеялись и за ним наблюдали. На каждом шагу фотокорреспонденты нацеливали на него камеры. Не проходило и дня, чтобы в прессе не появлялась какая-нибудь новая юмористическая или саркастическая статья, а его фотографии появлялись вместе с изображениями мошенников, убийц, светских разведенок и борцов за призовые места в иллюстрированных бульварных газетах. Для Фарнхэма, человека со скромными привычками, его застенчивостью и воспитанностью – все это было пыткой, и, наконец, не в силах больше терпеть нежелательную публичность, он собрал свои вещи и тихо и тайно ускользнул из метрополии, доверив секрет своего пункта назначения лишь нескольким своим самым близким друзьям-ученым. На какое-то время его исчезновение вызвало некоторый ажиотаж и еще одну сенсационную новость для прессы и общественности, но через короткое время о нем и его предполагаемом открытии забыли.

Доктор Фарнхэм, однако, не собирался отказываться от своих исследований и экспериментов и вместе со своим предположительно бессмертным зверинцем, а также тремя престарелыми изгоями, которые предложили себя для лечения и которые согласились остаться с ученым на неопределенный срок, за большую зарплату, чем они когда-либо получали раньше, быть перевезенными на остров Абилоне. Здесь он был совершенно неизвестен, и вряд ли кто-нибудь из жителей когда-либо слышал о нем или его работе. Он купил большую заброшенную сахарную плантацию и думал, что здесь сможет продолжать свою работу незаметно и без помех. Но он не принял во внимание своих трех людей-подопытных.

Эти достойные люди, обнаружив, что их лечение дает свои результаты и что они остаются, так сказать, стойкими годами и силой, и совершенно убежденные, что они будут продолжать жить вечно, не могли удержаться от хвастовства этим фактом перед теми, кого встречали. Белые жители слушали и смеялись, считая парней немного сумасшедшими, в то время как цветное население относилось к пациентам доктора с суеверным благоговением и было убеждено, что доктор Фарнхэм был самым могущественным и внушающим страх человеком.

Тот факт, что его тайна и причины пребывания на острове просочились наружу, однако, не помешали работе доктора Фарнхэма, как он опасался. Интеллигентные люди, которые, конечно, были в меньшинстве, в шутку ссылались на то, что они слышали, когда встречались с ученым, но никогда не спрашивали его всерьез, была ли в этой истории хоть капля правды, в то время как большинство избегало его, как самого сатаны, и обходили его территорию стороной, за что он был благодарен. Но, с другой стороны, у него не было возможности испытать свое лечение бессмертия на других людях, и поэтому он был вынужден продолжать свои эксперименты с низшими животными.

Довольно рано в ходе своих экспериментов он обнаружил, что, хотя его лечение останавливало разрушительное действие времени на позвоночных, и существа или люди, которых лечили, потенциально могли жить бесконечно, все же это не вернуло им молодость. Другими словами, субъект, обработанный его сывороткой, оставался в том же физическом и психическом состоянии, в котором находился до проведения лечения, хотя в определенной степени наблюдалось увеличение развития мышц, повышенная гибкость суставов, размягчение затвердевших артерий и большая активность, возможно, из-за того, что жизненно важные органы не работали на пределе своих возможностей, чтобы предотвратить старение.

Таким образом, самому старому, с точки зрения возраста, из испытуемых доктора было, по всем внешним признакам, за девяносто (его точный возраст был девяносто три года, когда он проходил курс лечения) или именно так, как он выглядел, когда два года назад он подвергал свое древнее тело инъекциям доктора. Его десны были беззубыми, его редкие волосы были седыми, его лицо было морщинистым и узловатым, как грецкий орех, и он был согнутым, сутулым и с тощей шеей. Но он отбросил очки, он мог видеть не хуже любого человека, его слух был острым, и он был таким же живым, как сверчок, и физически сильнее, чем был в течение многих лет, и он ел, как моряк. Насколько он или ученый могли видеть, он будет находиться в этом состоянии до конца, если не случится несчастный случай, потому что каждый день его кровяное давление, температура, пульс и дыхание тщательно регистрировались, его кровь исследовалась под микроскопом, и до сих пор ни малейшего признака каких-либо изменений в его состоянии и ни малейшего признака увеличения возраста обнаружено не было.

Но доктора Фарнхэма это не удовлетворило. Если его открытие должно было иметь реальную ценность для человечества, ему пришлось бы научиться возвращать хотя бы немного утраченной молодости, а также сдерживать возраст. И день и ночь он работал, пытаясь найти способ совершить невозможное.

Ставились опыты на бесчисленных кроликах, морских свинках, собаках, обезьянах и других животных, разрабатывались и тестировались бесчисленные формулы, проводились бесконечные и сложные эксперименты, а тома тщательно записанных и методично сведенных в таблицы наблюдений заполнили полки библиотеки доктора Фарнхэма.

Но, тем не менее, он был так же далек от желаемого результата, как и раньше. По его собственному мнению, он не пытался совершить чудо и не стремился совершить невозможное. Человеческий организм или организм любого другого существа, утверждал он, был просто машиной, машиной, которая с помощью чудесно усовершенствованных и наиболее экономичных средств использовала топливо в виде пищи для производства тепла, энергии и движения, и которая вдобавок постоянно заменяла изношенные части своего собственного механизма. Присутствие души или духа, как чего-либо божественного или непостижимого, биолог не хотел признавать, хотя он охотно допускал, что жизнь, которая приводила в действие машину, была чем-то, что ни один человек не мог объяснить или создать. Но, утверждал он, это не обязательно означало, что рано или поздно секрет жизни не может быть раскрыт. Действительно, он утверждал, что это механизм тела производил жизнь, а не жизнь приводила в действие машину. И, следуя этой линии рассуждений, он считал, что дух или душа, или, как он предпочитал называть это, "действующий разум", был конечным продуктом, так сказать, целью всего механизма органического тела.

"Нерожденный эмбрион, – однажды сказал он, – способен к независимому движению, но не к независимому мышлению. Он не дышит, он не издает звуков, он не спит и не просыпается, и он не получает энергию от еды. Он также не производит экскременты. Другими словами, это законченная машина, которая еще не работает сама по себе, механизм, подобный котлу с потушенным огнем, готовый к запуску и получению результатов при подаче пара. Этот момент – время рождения. С первым вдохом механизм приходит в движение, из голосовых органов исходят крики, требуется пища, отходы выбрасываются, и постоянно, непрерывно машина продолжает постепенно формировать и наращивать интеллект, пока он не достигнет своего наивысшего состояния, после чего машина, выполнив свое предназначение, начинает замедляться, позволяя своим изношенным частям оставаться изношенными, пока, наконец, он не засоряется, не начинает работать беспорядочно и, наконец, не перестает функционировать".

Итак, решив, к своему полному удовлетворению, что любое живое существо по своим основным принципам является машиной. Доктор Фарнхэм чувствовал, что для того, чтобы машина работала вечно, необходимо было только обеспечить замену изношенных узлов и обеспечить стимул для "действующего разума" поддерживать механизм в рабочем состоянии после того, как он выполнил свое первоначальное назначение. И, по сути, ученый добился этого. У животных, которых он лечил и которые под его присмотром и наблюдением прожили в несколько раз больше обычной продолжительности жизни, ни разу не было никаких признаков затвердения кровеносных сосудов, или накопления извести в организме, или разрушения желез.

Более того, доктор обнаружил, что существа, которых лечили, могли размножаться, хотя обычно они становились стерильны с возрастом, и он был дико взволнован этим, потому что, если его выводы были правильными, детеныши этих предположительно бессмертных животных унаследуют бессмертие. Но здесь доктор Фарнхэм столкнулся с, казалось бы, непреодолимым препятствием для размножения расы бессмертных. Выводок молодых крольчат месяц за месяцем оставался такими же беспомощными, слепыми, голыми, эмбриональными существами, какими они были при рождении. Без сомнения, они продолжали бы пребывать в таком состоянии вечно, если бы мать, возможно, потеряв терпение или почувствовав отвращение к своему потомству, не съела весь выводок. Однако это доказало, что сила наследования результатов лечения существует, и доктор Фарнхэм был уверен, что со временем он сможет разработать некую схему, с помощью которой молодые люди будут развиваться до любой желаемой стадии жизни до того, как прекращение старения вступит в силу, и тогда они останутся в этом состоянии на неопределенный срок. Он был уверен, что в этом заключается решение проблемы восстановления молодости. Не то чтобы он мог вернуть старости молодость, но при условии, что он найдет способ, все будущие поколения, если захотят, достигнут зрелости мужчины или женщины, а затем перестанут стареть и навсегда останутся на самой вершине умственной и физической силы. Проводя свои исследования в этом направлении, доктор Фарнхэм случайно сделал самое удивительное открытие, которое полностью изменило его планы.

Он работал над совершенно новой комбинацией компонентов своего оригинального продукта, и чтобы проверить его проникающие свойства, он ввел немного жидкости в морскую свинку с хлороформом, чтобы определить продвижение материала по различным органам. К его величайшему изумлению, совершенно мертвое животное сразу же начало двигаться и, на глазах изумленного доктора, вскоре бегало так же оживленно, как и всегда. Доктор Фарнхэм потерял дар речи. Предположительно, маленькое существо было мертво уже несколько часов – его тело даже окоченело, и все же здесь оно, очевидно, было очень даже живым.

Может быть, морская свинка просто находилась в состоянии анестезии? Или это было возможно, и тут доктор Фарнхэм задрожал от возбуждения при этой мысли, что его сыворотка действительно вернула жизнь животному?

Едва смея надеяться, что это так, ученый быстро достал кролика из своего запаса и, поместив его под стеклянный колпак, ввел достаточно эфира, чтобы убить нескольких человек. Затем, заставив себя набраться терпения, он подождал, пока тело кролика остынет и наступит трупное окоченение. Даже тогда доктор не был удовлетворен. Он осмотрел глаза кролика. Прослушал с помощью тончайшего стетоскопа возможные сердечные сокращения и даже вскрыл вену на ноге животного. Сомнений быть не могло, кролик был мертв. Затем нервными, но уверенными пальцами доктор ввел кончик иглы для подкожных инъекций в шею кролика и ввел небольшое количество новой жидкости. Почти сразу же ноги кролика дернулись, его глаза открылись, и пока доктор недоверчиво смотрел, существо поднялось на лапы и отпрыгнуло.

Вот это было открытие! Сыворотка с ее новыми компонентами не только остановит наступление старости, но и вернет жизнь!

Но доктор Фарнхэм был трезвомыслящим ученым, а не человеком, склонным к романтическим фантазиям, и он полностью осознавал, что у его открытия должны быть ограничения. Он был уверен, что это не могло вернуть жизнь ни существу, которое встретило насильственную смерть из-за повреждения жизненно важного органа, ни существу, которое умерло от какой-либо органической болезни. Придя к такому выводу, он, как обычно, бессознательно сравнивал живых существ с машинами.

"Можно остановить маятник часов, – писал он, – и механизм перестанет функционировать, пока маятник снова не будет приведен в движение, но если часы остановятся из-за потери колеса, сломанной пружины или винтиков, их нельзя заставить снова функционировать, если не заменить сломанные части или отремонтировать."

Но оживит ли его лечение животных, которые умерли от других причин, кроме анестезии? Это был самый важный вопрос, который нужно было решить, и доктор Фарнхэм немедленно приступил к его решению. Для его первого эксперимента котенок был принесен в жертву делу науки и гуманно и очень тщательно утоплен. Для того, чтобы его эксперимент мог быть более убедительным, биолог решил отложить попытку воскрешения до тех пор, пока не будут исчерпаны все возможности обычных средств реанимации, он установил четыре часа в качестве времени, которому он позволил бы пройти, прежде чем он введет свою сыворотку в умерщвленную кошку. Тем временем он готовился к другому испытанию. Он мысленно пробежался по различным причинам преждевременной смерти, кроме тех, которые вызваны органическими заболеваниями и насилием, и выяснил, что утопление, замерзание, отравление газом и отравление нераздражающими ядами возглавляли список, после них шли испуг, шок и различные другие редкие причины.

Возможно, было бы трудно найти испытуемых, убитых всеми этими способами, но он мог проверить эффективность своего лечения на наиболее важных, поэтому он приступил к подготовке испытуемых путем замораживания, отравления газом и отравления ядами нескольких животных. К тому времени, когда эти трупы были готовы, мертвая кошка пролежала на его лабораторном столе положенные четыре часа, и, когда пульс ученого участился совершенно ненаучным образом, доктор Фарнхэм ввел дозу своего препарата в шею котенка. Ровно через пятьдесят восемь секунд по часам доктора мышцы котенка дернулись, его легкие начали дышать, его сердце начало восстанавливать свои прерванные функции, и по истечении двух минут и восемнадцати секунд котенок сидел и вылизывал свою влажную и грязную шерстку. Эксперименты с замороженными, отравленными газом или ядом объектами были одинаково успешными, и доктор Фарнхэм был совершенно убежден, что, за исключением травм, повреждения жизненно важных органов или чрезмерной потери крови, любое мертвое животное может быть возвращено к жизни с помощью его способа. Естественно, ему очень хотелось испытать чудесное соединение на людях, и он сразу же поспешил в офис коронера с просьбой, чтобы он мог испытать новую форму реанимации на следующем человеке, утонувшем или отравленном на острове. Затем он посетил больницу в надежде найти какого-нибудь несчастного, который скончался по какой-нибудь причине, не повредившей жизненно важные органы, но снова был разочарован. Тем не менее, власти пообещали уведомить его, если обнаружится такой случай, который был ему необходим. Он вернулся в свою лабораторию, чтобы провести более обширные тесты.

Среди прочего, он хотел определить, как долго существо может оставаться мертвым и все же быть оживленным, и с этой целью он начал массовый забой своего зверинца, намереваясь наклеить ярлыки на каждое тело и провести последовательную серию экспериментов, каждому животному было позволено оставаться мертвым определенное количество часов, пока его инъекции не смогли восстановить жизнь, что позволило ему определить точные пределы ее эффективности.

Случилось так, что в волнении и интересе к своему открытию он забыл поместить воскрешенного котенка в клетку. Во время его отсутствия в лаборатории его слуга, самый молодой из трех бессмертных людей, обнаружил животное на свободе и, думая, что оно сбежало из загона, поместил его с другими кошками. И позже, когда доктор выбрал полдюжины здоровых на вид кошек в качестве мучеников науки, он непреднамеренно включил животное, которое несколькими часами ранее он воскресил из мертвых.

Вместе со своими собратьями из семейства кошачьих воскрешенный котенок был помещен в герметичную камеру, в которую был введен смертельный газ, и где кошки были оставлены почти на час. Чувствуя уверенность, что смертоносные пары самым тщательным образом сделали свое дело, доктор, надев противогаз, открыл камеру, готовясь к извлечению тел умерших существ. Представьте его изумление тогда, когда крышка была снята, ощетинившийся, мяукающий кот выскочил изнутри и, пробежав через комнату, запрыгнул на стол, плюясь и рыча, и, очевидно, очень живой.

– Невероятно! Невероятно! – воскликнул ученый, осторожно заглянув в камеру и увидев других кошек, безжизненно распростертых внутри. – Самый замечательный пример естественного иммунитета к воздействию синильной кислоты. Я должен отметить этот факт.

После значительных хлопот по умиротворению разгневанного существа. Доктор Фарнхэм осмотрел его самым тщательным образом. При этом он заметил небольшую рану на шее котенка и издал удивленное восклицание. Это был тот самый кот, которого он реанимировал! Отметина на его шее была там, куда он вставил свою иглу для подкожных инъекций, и в его мозгу промелькнула дикая, невозможная мысль. Кот был бессмертен! Он не только будет бесконечно сопротивляться смерти от старости, но и не может быть убит!

Но в следующее мгновение здравый смысл ученого пришел ему на помощь.

– Конечно, – рассуждал он, – это невозможно, абсолютно нелепо.

Но, в конце концов, подумал он, разве это более нелепо, чем воскрешать мертвых существ к жизни? Возможно, существует какой-то неизвестный эффект его лечения, который делает существа, подвергшиеся ему, невосприимчивыми к определенным ядам. Но если так, то другие средства разрушили бы жизнь кошки, и, стремясь доказать эту теорию, он схватил котенка и начал топить его во второй раз. Оставив его погруженным в воду на целый час, доктор Фарнхэм достал из аквариума проволочную корзину с предположительно умершим котенком и в следующую секунду отскочил назад, как будто его ударили. В закрытом контейнере кошка царапалась, выла, боролась, как фурия, пытаясь вырваться, и, очевидно, была весьма живой и очень возмущенной тем, что ее погрузили в холодную воду.

Не веря своим глазам, доктор Фарнхэм опустился в кресло и вытер лоб, в то время как котенок, наконец освободившись, металась как сумасшедшая по комнате и, наконец, нашел убежище под батареей отопления.

Однако вскоре к доктору вернулось его обычное самообладание, и он более спокойно воспринял кажущееся чудо. В конце концов, подумал он, кошка была возвращена к жизни после отравления, так почему же было невозможно, чтобы, будучи однажды оживленной, она не могла впоследствии утонуть, даже если подвергалась смерти другими способами? Но опять же, существо также пережило газ. В этом было нечто, что должно быть изучено. Он попробует заморозить кошку, он усмехнулся про себя, вспомнив проверенную временем поговорку о том, что у кошки девять жизней, и если зверь все еще откажется сдаваться, он испытает все другие средства. Но у кота были другие идеи на этот счет, и, будучи сыт по горло экспериментами доктора, он ускользнул из рук ученого, выгнув спину и распушив хвост, выпрыгнул в приоткрытое окно и навсегда исчез в зарослях кустарника.

Доктор Фарнхэм вздохнул. Сейчас был потерян самый ценный и интересный эксперимент, но вскоре он утешился. Он вспомнил, что у него все еще были кролик и морская свинка, которые также были оживлены из явно мертвого состояния, и он мог провести свои тесты на них.

И доктор становился все более и более изумленным по мере продолжения своих испытаний. Два существа были заморожены до состояния деревянной доски, но как только они оттаяли, они были такими же здоровыми и живыми, как и раньше. Их травили газом, хлороформом, отравляли и убивали электрическим током, но все безрезультатно. Их нельзя было усыпить с помощью анестетиков, и их нельзя было убить. В конце концов эксперименты убедили ученого, что его лечение делает живые существа буквально бессмертными.

И когда, наконец, он поверил и убедил себя, что находится все еще в здравом уме, он бросился в кресло и покатился со смеху.

Что сказали бы на это газеты в Штатах? Люди не только могли бы жить вечно, что касается возраста, но и были бы невосприимчивы к наиболее распространенным причинам смерти в результате несчастного случая. Люди, отправляющиеся в морские путешествия, не будут бояться катастрофы, потому что они не могут утонуть. Электрикам не нужно бояться проводов под напряжением или третьих рельсов, поскольку они не могут быть убиты никаким током. Исследователи Арктики могут быть заморожены полностью, но оживут, когда оттают. И половина ужасов войны, смертоносные газы, на которые были потрачены такие огромные суммы и которым было посвящено столько лет исследований, теперь ничего не значили, поскольку армия, обработанная чудесным составом, будет невосприимчива к воздействию самых смертоносных газов.

Голова доктора буквально кружилась от идей, переполнявших его мозг, но все же он не был полностью удовлетворен. Он доказал свое удивительное открытие, испытав его на низших животных, но был ли он уверен, что оно сотворит те же чудеса с людьми? Он подумал о том, чтобы испытать это на трех своих товарищах, но заколебался. Предположим, он утопит, отравит ядом или газом одного из трех стариков, и тот не сможет ожить? Разве он не был бы виновен в убийстве в глазах закона, даже если испытуемый добровольно подвергся испытанию? И осмелился ли он на самом деле пойти на риск? Доктор Фарнхэм покачал головой, размышляя об этом. Нет, признался он себе, он не посмел бы так рисковать. Он знал, что много раз эксперименты, которые были совершенно успешными с низшими животными, были совершенно провальными, когда применялись к людям. И опять же, если он не мог проверить свое открытие на людях, как он мог быть уверен, что оно сделает или не сделает человечество бессмертным?

Возможно, решил он, препарируя одно из своих бессмертных созданий, он сможет обнаружить что-то, что прольет свет на этот вопрос. И затем озадаченный и с обеспокоенным взглядом наморщил лоб. Он был гуманным, добросердечным человеком категорическим противником вивисекции. И все же, как он сможет препарировать одно из своих созданий, не практикуя вивисекцию? Конечно, подумал он, он мог бы убить кролика ударом по затылку, безболезненно проткнуть мозг ланцетом или обезглавив его, но в этом случае он мог бы уничтожить именно то, что искал.

И все же это был один выход: даже в интересах науки или для успокоения ума он не стал бы добровольно мучить ни одно живое существо. Но он мог убить кролика, повредив его мозг, и убить морскую свинку столь же безболезненной смертью через сердце, и, таким образом, быть достаточно уверенным в том, что нервная и кровеносная системы не пострадали.

Поэтому, с некоторым сожалением, он поднял ничего не подозревающего кролика и с предельной осторожностью и точностью воткнул скальпель с тонким лезвием в основание мозга существа.

В следующее мгновение инструмент выпал у него из рук, он почувствовал вялость и слабость и сидел, уставившись с разинутой челюстью и неверящими глазами. Вместо того, чтобы мгновенно обмякнуть от удара, кролик совершенно беззаботно грыз морковку и казался таким же живым и здоровым, как и раньше!

Теперь доктор Фарнхэм был убежден, что он сошел с ума. Волнение, нервное напряжение, долгие часы экспериментов вызвали у него галлюцинации, поскольку он хорошо знал, что, каким бы замечательным ни оказалось его открытие, ни одно теплокровное позвоночное не сможет пережить укол скальпеля в мозг.

Доктор встряхнулся, протер глаза, ущипнул себя. Он осмотрел свою лабораторию, посмотрел на пальмы и кустарники вокруг своего жилища, прочитал несколько страниц книги и подверг себя еще дюжине тестов. Во всех отношениях он был в своем нормальном здравом уме.

Что-то, рассуждал он, должно быть, пошло не так. По какой-то ошибке ему не удалось добраться до жизненно важного места, и, заставив себя успокоиться и огромным усилием воли утихомирив нервы, он снова взял свой ланцет и, удерживая голову кролика неподвижно, ввел острое, как бритва, лезвие на всю длину в мозг животного.

А потом он чуть не закричал и, обмякший и ослабевший, рухнул на свой стул, в то время как кролик, тряся головой и шевеля ушами, как будто ему было немного неудобно, спрыгнул со стола и начал обнюхивать кусочки моркови, которые упали на пол!

Целых полчаса биолог оставался неподвижным, совершенно подавленным, его нервы были на взводе, в голове царил сумбур. Как такое могло быть возможно?

Наконец, медленно, почти со страхом, доктор Фарнхэм поднялся, и с решимостью, написанной на его лице, он схватил морскую свинку и, почти сверхчеловеческим усилием воли, уложил животное на стол и намеренно провел скальпелем по его сердцу. Но, если не считать небольшого количества крови, вытекшей из раны, животное казалось абсолютно невредимым. Действительно, казалось, что оно не испытывало никакой боли и не пыталось убежать, когда его выпустили.

Впервые в своей жизни доктор Фарнхэм упал в обморок.

Когда, почти час спустя, его помощник, напуганный до полусмерти, сумел привести ученого в чувство, наступила темнота, и он дрожал и был совершенно расстроен. Доктор Фарнхэм, пошатываясь, вышел из своей лаборатории, едва осмеливаясь оглянуться и задавался вопросом, было ли все это каким-то кошмаром или галлюцинацией в результате его обморока.

Прошло много времени, прежде чем к нему вернулось его обычное спокойствие, и, заставив себя посмотреть на двух животных, которые, согласно всем общепринятым теориям и научным фактам, должны были окоченеть мертвыми, наслаждались отличным самочувствием. Подкрепив себя сытной едой и ромом пятидесятилетней выдержки, доктор поставил себя лицом к лицу с неопровержимыми фактами и, следовательно, определил причины.

С того времени, как он поступил на последний курс колледжа, он посвятил себя изучению биологии. Ни один другой биолог из ныне живущих не завоевал такой завидной репутации магистра науки. Ни один другой биолог не сделал более важных или всемирно известных открытий. Ни один другой ученый не мог похвастаться такой объемистой и полной библиотекой или более ценной и совершенной коллекцией инструментов, аппаратов и принадлежностей для обучения в выбранной им области, поскольку доктору Фарнхэму повезло в том, что он был очень богат, и он посвящал все свои доходы науке. Несмотря на то, что он был глубоко революционен и нетрадиционен в своих теориях, экспериментах и убеждениях, он все же был готов признать, что ни один человек не может знать все, и что самые педантичные и осторожные люди иногда совершают ошибки. Следовательно, даже если он не был полностью согласен с ними, он консультировался со всеми доступными работами других биологов, и очень часто он находил много ценного в их монографиях и отчетах. Кроме того, не раз он хватался за какое-нибудь утверждение или явно второстепенные данные, которые бегло упоминались, и основательно строил на этом свою работу, отдавая должное своему источнику.

Итак, теперь, столкнувшись с невероятным фактом, доктор Фарнхэм перешел к основным выводам. Описать подробно все его выводы, проанализировать его рассуждения или упомянуть авторитетные подтверждения на дюжине языков, которые привели к его окончательным выводам, было бы невозможно. Но, как записано в его заметках, которые он делал во время работы, они были следующими:

"Никто не может точно определить жизнь и смерть. То, что смертельно для одной формы животной жизни, может быть безвредным для других форм. Червя или амебу, а также многих беспозвоночных можно разделить, разрезать на несколько частей, и каждый фрагмент продолжит жить и не будет испытывать никаких неудобств. Более того, при определенных условиях два или более из этих фрагментов могут соединиться и прижиться вместе в их первоначальной форме. Некоторые позвоночные, такие как ящерицы и черепахи, могут пережить травмы, которые уничтожили бы жизнь у других существ, но которые в их случаях не вызывают никаких побочных эффектов. Известны многочисленные случаи, когда у черепах удаляли такие органы, как сердце или даже мозг, и все же существа выживали и могли передвигаться и питаться в течение значительного периода времени. Мы говорим о жизненно важных органах, но можем ли мы сказать, какие органы являются жизненно важными? Случайное повреждение мозга, сердца или легких может привести к смерти, и все же хирурги могут нанести еще более серьезные травмы, и пациент выживет. Человеческий нос, ухо или даже палец, если их отрезать, можно прирастить к культю, но отрубленная конечность не может быть восстановлена. Но почему бы и нет? Почему должно быть возможно пересадить лишь определенные органы или части анатомии, а не иные? Один человек может быть ранен выстрелом в мозг или сердце и может быть мгновенно убит, в то время как другой может получить несколько пуль, выпущенных ему в мозг, или может быть застреленным или заколотым в сердце и может жить в полном здравии в течение многих лет после этого. Даже так называемые жизненно важные органы могут быть удалены хирургическим путем без видимого ущерба для здоровья пациента, в то время как повреждение второстепенного органа может привести к смерти в другом случае. Нередко люди умирают от кровотечения в результате укола булавкой или поверхностного повреждения кожи, в то время как люди в равной степени часто переживают потерю конечности в результате несчастного случая или разрыва артерии.

Жизнь обычно определяется как состояние, при котором функционируют различные органы, когда бьется сердце и работает дыхательная система. И наоборот, человек или другое животное обычно считается мертвым, когда органы перестают функционировать, а сердце и легкие прекращают свою деятельность. Но в бесчисленных случаях приостановки жизнедеятельности все органы перестают функционировать, и нет слышимых или видимых следов работы сердца или легких. В случаях погружения или утопления существуют те же условия, кровь перестает течь по артериям и венам, и жертва, если ее предоставить самой себе, никогда не придет в себя. Но с помощью искусственного дыхания и других средств его можно реанимировать. Утонувший человек жив или мертв?

Подводя итог: невозможно определить жизнь или смерть в точных или научных терминах. Невозможно с уверенностью сказать, когда наступает смерть, пока не начнется разложение. Невозможно сказать, что вызывает жизнь или вызывает смерть. Никто еще не определил назначение или функции многих желез, и никто не может объяснить точное действие стимуляторов, наркотиков, седативных или анестетиков.

Разве не возможно или даже не вероятно, что при определенных условиях жизнь может продолжаться непрерывно, несмотря на причины, которые обычно приводят к смерти? Неразумно ли предполагать, что могут быть вызваны определенные химические реакции, которые будут так воздействовать на жизненно важные органы и ткани, что они будут сопротивляться всем попыткам нарушить их функции?

Я утверждаю, что такие вещи возможны. Что, с научной точки зрения, нет больше причин для того, чтобы животное выжило после удаления почки, желудка, селезенки или желез внутренней секреции или повреждений этих органов, чем для того, чтобы пережить аналогичные повреждения или удаление сердца, мозга или легких".

Тут доктор уронил ручку, отодвинул в сторону блокнот и книги и погрузился в размышления. В конце концов, он не узнал ничего такого, чего бы уже не знал. Он вернулся к своей отправной точке. На самом деле, он уже ответил на свои собственные вопросы и доказал свое утверждение. Но его исследования и изыскания навели на новые мысли. Никогда прежде он не был так близок к тайне жизни и смерти. Никогда раньше ему не приходило в голову, что жизнь может быть чем-то совершенно отличным от простого физического организма – машины, как он его называл. И если его теории, если его выводы были правильными, если его постулаты были обоснованными, разве он не мог бы тогда вернуть жизнь существу, убитому насильно или чьи органы были бы повреждены или больны? И к чему может привести его открытие? Если бы с существом можно было обращаться так, чтобы оно могло сопротивляться смерти от утопления, отравления газом, замораживания и поражения электрическим током, а также перфорации сердца или мозга, можно ли было бы лишить это существо жизни любым иным способом? Даже если животное разрезать на куски, если его голову отделить от тела, умрет ли оно? Или оно, подобно дождевому червю или амебе, продолжало бы жить, и, живя, части воссоединялось бы и функционировало как раньше?

Внезапно ученый вскочил со стула, как будто под ним отпустили пружину. Наконец-то он получил это! Это было решение проблемы! Никто не смог объяснить, почему некоторые формы жизни могут быть разделены без повреждений, в то время как другие формы получают сравнительно легкие повреждения.

Но какова бы ни была причина, какова бы ни была разница между низшими и высшими животными в отношении жизни и смерти, он преодолел пропасть. Благодаря его открытию теплокровные беспозвоночные стали такими же неуничтожимыми, как тихоходка.

Да, это должно быть так, должно быть, благодаря его воздействию млекопитающее могло пережить те же увечья, что и дождевой червь. Доктор Фарнхэм бросился в свою лабораторию, схватил кролика и, не испытывая ни малейших угрызений совести или колебаний, отделил голову от тела.

И хотя он был готов к этому, хотя он был уверен в результате, все же он побледнел и отшатнулся назад, схватился за стул для поддержки, когда безголовое существо продолжало прыгать, беспорядочно и бесцельно, но совершенно живое, в то время как бестелесная голова шевелила носом, махала ушами и моргала глазами, как будто задаваясь вопросом, что стало с его телом. Поспешно подобрав живое тело и живую голову, он соединил их вместе, надежно сшил и наложил шину и, воодушевленный успехом своего эксперимента, поместил, довольного и абсолютно не страдающего кролика в его клетке. Но был еще один эксперимент, который доктор Фарнхэм не проводил. Сможет ли он воскресить существо, убитое насильно? Он скоро узнает и, найдя здорового зайца, он милосердно и безболезненно убил его, пронзив его мозг, и немедленно приготовился ввести дозу своего почти волшебного препарата в вены мертвого животного. Но проверка так и не была проведена…

Как всем известно, остров Абилоне имеет вулканическое происхождение и подвержен частым землетрясениям. Из-за этого, хотя в течение последних нескольких дней ощущались подземные толчки, никто не обращал на них особого внимания, и даже доктор Фарнхэм, который подсознательно отметил, что один или два толчка были необычно сильными, был немного обеспокоен, лишь потому, что они мешали его работе и настройке его точных приборов.

Теперь, когда он склонился над мертвым телом зайца со шприцем для подкожных инъекций в руке, ужасное землетрясение потрясло остров. Пол лаборатории поднимался и опускался, стены треснули, стекло посыпалось из окна в крыше, мензурки, стеклянные стаканы, реторты, пробирки, банки и фарфоровая посуда полетела на пол со звоном разлетевшихся осколков, столы и стулья были опрокинуты, а доктора с силой отбросило к стене. Было не время для колебаний, не время для научных экспериментов, и доктор Фарнхэм, будучи обычным человеком и вполне осознав опасность для своей жизни, выбежал из разрушенной лаборатории на открытый воздух, все еще сжимая шприц в одной руке и флакон с препаратом в другой. Совершенно забыв, что они предположительно бессмертны, трое его пожилых товарищей с криками ужаса выбежали из разрушающегося жилища и, едва удерживаясь на ногах, испытывая тошноту и головокружение от сотрясающих остров подземных толчков, которые следовали один за другим в быстрой последовательности, четверо безмолвно и зачарованно смотрели, как здания превращаются в бесформенные руины прямо перед их глазами.

Но худшее было еще впереди. Вслед за землетрясениями раздался оглушительный, ужасный рев – звук потрясающего взрыва, который, казалось, разорвал вселенную. Небо почернело, яркий дневной свет сменился сумерками, пальмы согнулись от воющего ветра, и, не в силах стоять, четверо мужчин упали ничком.

– Извержение! – закричал доктор, стараясь перекричать вой ветра, взрывные сотрясения, похожие на разрывы снарядов, и треск пальмовых листьев.

– Вулкан извергается, – повторил он. – Кратер Сахарной головы ожил. Мы, вероятно, вне опасности, но тысячи людей, возможно, были уничтожены. Боже, сжалься над жителями деревень на горных склонах!

Пока он говорил, начали падать пыль и пепел, и вскоре земля, растительность, руины зданий и одежда на людях были покрыты серым налетом вулканического пепла. Но вскоре пыль перестала падать, ветер стих, взрывы стали слабее и происходили с большими интервалами, и четверо потрясенных и напуганных людей поднялись на ноги и оглядели пейзаж, который они никогда бы не узнали.

Дома, хозяйственные постройки, лаборатория и библиотека были полностью разрушены, потому что вспыхнул пожар и довершил разрушенное землетрясением, а бесценные книги доктора Фарнхэма, его бесценные инструменты, его многолетний труд исчезли навсегда. Где-то под грудой пылающих руин лежали формулы и ингредиенты его эликсира бессмертия, где-то в дымящейся куче покоились тела существ, доказавших его эффективность, и, к сожалению, не в силах выразить словами безмерность своей потери, доктор Фарнхэм стоял, глядя на то, что не так давно было его лабораторией. Внезапно из-под груды мусора появилось коричнево-белое существо и, растерянно оглядевшись, скрылось в сорняках и кустах. Ученый всмотрелся, протер глаза и ахнул. То, что какое-либо живое существо могло пережить ту катастрофу, казалось невозможным. А потом он разразился истерическим смехом. Конечно! Он забыл! Это была бессмертная морская свинка! И едва до него дошло объяснение произошедшего, как из другой груды почерневшей, разрушенной каменной кладки и досок появилось второе животное. Как человек, лишенный рассудка, доктор недоверчиво уставился на привидение – большого белого кролика, шея которого была обмотана бинтами и клейкой лентой. В этом не могло быть никаких сомнений. Это был кролик, чья голова была отделена от тела, а затем прикреплена обратно! Весь научный пыл биолога вернулся при виде этой невероятной демонстрации чудесной природы его открытия, и, прыгнув вперед, он попытался поймать маленького грызуна. Но он опоздал. Одним прыжком кролик добрался до куста гибискуса и исчез бесследно, как будто его поглотила земля.

Мгновение доктор Фарнхэм стоял в нерешительности, а затем издал крик, который напугал трех его спутников, едва не лишив их бессмертных чувств. В его мозгу вспыхнуло вдохновение. В результате землетрясения и извержения вулкана должны быть убиты или тяжело ранены десятки, сотни, возможно, тысячи мужчин и женщин. У него все еще было достаточно его антисмертного препарата, чтобы вылечить сотни людей. Он поспешил бы в пострадавшие районы вблизи вулкана и использовал бы последнюю каплю своего бесценного соединения, чтобы вернуть жизнь мертвым и умирающим. Наконец-то он мог испытывать свое открытие на людях до предела своих желаний, и он выполнил бы работу одновременно гуманную и неисчислимой научной ценности. Если бы ничего не было достигнуто, ничего не было бы потеряно, тогда как, если бы лечение оказалось эффективным для людей, он спас бы бесчисленное количество жизней и сделал бы тех, кого он лечил, бессмертными и навсегда защищенными от последующих извержений и землетрясений. Отчасти благодаря случайности, а отчасти из-за небрежности, потрепанный, но вполне исправный автомобиль доктора не пострадал, так как был оставлен на подъездной дорожке на некотором расстоянии от зданий. Прыгнув в него и сопровождаемый ничего непонимающей троицей, доктор Фарнхэм нажал на газ и помчался к горным склонам, над которыми висело густое облако черного дыма, освещаемое яркими всполохами молний, периодическими вспышками пылающего газа и раскаленных лавовых бомб.

– Не такое серьезное извержение, как я думал, – прокомментировал ученый, когда машина, подпрыгивая на разрушенных землетрясением дорогах, пересекая треснувшие водопропускные трубы и мосты, подъезжала все ближе и ближе к горам. – Очевидно, в основном местного масштаба, – продолжил он, – никаких признаков грязевых потоков на этой стороне склона, вероятно, выброшенных на противоположной стороне в сторону моря.

И следует признать, что, когда доктор Фарнхэм приблизился ко все еще активному и грозному вулкану, он был несколько разочарован, обнаружив, что катастрофа была не такой масштабной. Не то чтобы он сожалел, что извержение причинило такой сравнительно небольшой ущерб и не привело к большим человеческим жертвам, но потому, что он начал опасаться, что у него не будет возможности проверить свое открытие на людях.

Но ему не стоило беспокоиться. Хотя, как он и предполагал, кратер извергся на северной стороне, и огромные массы раскаленной лавы и лавовых бомб потекли вниз по почти необитаемым морским склонам в океан, все же несколько небольших деревень и множество изолированных домов были полностью стерты с лица земли. Десятки людей погибли, как белые, так и черные были сожжены дотла или погребены под многими футами пепла и грязи, тысячи акров возделанных полей и садов были превращены в бесплодные, пустынные дымящиеся моря грязи, и был нанесен неисчислимый ущерб.

Вблизи кратера, который с незапамятных времен считался полностью потухшим, разрушения были полными. За пределами этой зоны обжигающего пара, раскаленной золы и пылающих газов произошло много смертельных случаев из-за действия тяжелых смертоносных газов, которые, спускаясь с верхних слоев воздуха, оставили после себя сотни задохнувшихся людей.

Но, как это почти всегда бывает при извержениях вулканов и других явлениях, смертоносные испарения нанесли свой урон самым непредсказуемым и необъяснимым образом. Люди десятками падали в одном месте, в то время как в радиусе нескольких ярдов никто не пострадал. Одна сторона деревенской улицы была охвачена ядовитым газом, в то время как противоположная сторона узкой улицы не пострадала, и, когда позже были сделаны вразумительные сообщения, было обнаружено, что в нескольких случаях человек был отравлен и убит во время разговора с другом, который совершенно не пострадал. Из всех поселений, которые таким образом стали мишенью для смертоносных газов, Сан-Марко пострадал больше всего, и когда доктор Фарнхэм и его спутники въехали в пострадавшую деревню, ученый понял, что ему представился шанс всей его жизни. Повсюду скрюченные, неподвижные тела мужчин и женщин лежали там, где они упали, пораженные газом из вулкана. Они валялись на тротуарах и улицах, они лежали, растянувшись, на ступеньках и в дверных проемах, рыночная площадь и центральная площадь были заполнены ими, и лишь чуть более дюжины жителей города остались живы и невредимы. И поскольку они бежали из пораженной газом деревни, доктор Фарнхэм и трое его людей были единственными живыми существами в Сан-Марко. Естественно, ученый был безмерно доволен. Не было никого, кто мог бы помешать ему или выдвинуть глупые и совершенно неоправданные возражения против его работы. Материала для работы было в избытке, а условия были самые желанные, потому что с первого взгляда доктор Фарнхэм понял, что люди были убиты газом, и что смерть не была вызвана повреждениями жизненно важных органов, иначе в этом случае у него было бы меньше уверенности в своем лечении. И мы не можем винить его за его восторг, когда он обнаружил деревню, усеянную трупами. Почему он должен был испытывать печаль, жалость или сожаление, когда, по его собственному мнению, он был уверен, что сможет вернуть пострадавших людей к жизни, да, больше, чем к жизни, к состоянию бессмертия? Для него они не были мертвыми, а просто находились во временном состоянии анабиоза, из которого они пробудятся, чтобы никогда не умереть.

Он выпрыгнул из своей машины и вслед за ним трое его старых, но живых и энергичных товарищей. Доктор Фарнхэм продолжал методично вводить минимальную дозу своего драгоценного эликсира жизни в каждое тело по очереди. Однако в самом начале он понял, что ни при каких обстоятельствах не сможет вернуть к жизни всех мертвых в деревне. У него не было и половины его состава для этого, и он был в затруднительном положении. Во-первых, он страстно желал сохранить достаточно своего материала, чтобы испытать его на телах тех, кто, как он был уверен, должен был встретить насильственную смерть ближе к вулкану. Во-вторых, как он мог решать, кого спасти и благословить бессмертием, а кого оставить?

Это был трудный, очень трудный вопрос для решения, потому что никогда прежде ни один человек не обладал властью над жизнью и смертью стольких своих собратьев. Но он не мог посвятить много времени принятию решения. Он не знал, как долго человек может оставаться мертвым и быть воскрешенным, и много драгоценного времени уже прошло с тех пор, как жители деревни были поражены газом. Нужно было немедленно принять какое-то решение, и он его принял. Он решил, что жизнь важнее для молодых и энергичных людей, чем для пожилых, и более желанна для умных и образованных индивидуумов, чем для невежественных и неграмотных. Он знал, что, вообще говоря, его лечение приведет к тому, что люди, которых лечили, останутся на неопределенный срок в том физическом состоянии, в котором они находились во время лечения, что даже с небольшим восстановлением энергии и сил, которые последуют, старик или женщина останутся физически старыми, и, по его мнению, это было очень вероятно, что младенец или ребенок навсегда останется неразвитыми умственно и физически. Следовательно, для блага мира он будет лечить тела тех, кто умер в расцвете сил, но ради науки с некоторыми детьми тоже будет проведено лечение, позволяя старикам, больным, искалеченным и дряхлым оставаться мертвыми. Так он чувствовал, что не действовал бесчеловечно или бессердечно. В любом случае он мог спасти только определенное количество людей, и те, мимо кого он проходил, были бы не в худшем положении, чем сейчас, поскольку он убедился, проведя быстрый осмотр, что в соответствии со всеми медицинскими и известными стандартами жертвы были мертвы, как дверные гвозди.

Итак, придя к этому решению, он поспешил, вводя свой состав в вены тех, кого он считал достойными выжить, и в то же время наполненный видениями будущего, расы бессмертных людей, развивающихся из ядра, которое он создал. Стремясь узнать результаты своего лечения и узнать, сколько времени потребовалось мертвому человеку, чтобы вернуться к жизни. Доктор Фарнхэм приказал своим трем спутникам остаться и наблюдать за телами тех, кого лечили, и докладывать ему, как только у кого-нибудь из мертвых появятся признаки оживления. Он начинал свою работу на площади, и именно здесь он разместил одного из трех, на рынке он оставил другого, а третий должен был находиться в нескольких кварталах дальше. К тому времени, когда доктор Фарнхэм добрался до рынка, он обработал несколько сотен тел, и все же от парня, наблюдавшего за результатами на площади, не поступило ни слова. Сомнения начали одолевать ученого, когда он продолжил свой путь. Возможно, в конце концов, человеческие тела могли не отреагировать на его лечение. Возможно, воздействие этого конкретного и неизвестного газа сделало его лечение бесполезным. Это могло быть так…

Ужасающие звуки сзади внезапно прервали его мысли. Со стороны площади доносились крики, вопли, целый хор звуков. Это сработало! Там, где мгновение назад была тишина смерти, теперь можно было услышать безошибочные звуки жизни. Мертвые были воскрешены. Невозможное было совершено, и он забыл обо всем остальном в своем устремлении стать свидетелем воскресения. Доктор Фарнхэм бросил шприц и флакон рядом с телом, которое он собирался обработать, и поспешил к площади.

Звуки усиливались и приближались. "Так и есть, – подумал он, – мертвецы на рынке оживают". Но почему, спрашивал он себя, двое его людей не явились с докладом?

Ответ пришел совершенно неожиданно. Мчась так быстро, как только могли нести их старые ноги, двое мужчин выскочили из-за угла с ужасом на лицах, тяжело дыша и задыхаясь, в то время как за ними по пятам следовала толпа мужчин и женщин, вопящих и выкрикивающих непонятные слова, угрожающе размахивающих руками и явно враждебных.

Задыхаясь, двое мужчин поспешно попытались объяснить.

– Они сошли с ума, – воскликнул тот, кто стоял на площади, – они сошли с ума от убийств! Бог знает почему, но они набросились на меня, как тигры. Меня калечило что-то ужасное. Как я пережил это, я не знаю. Били меня камнями по голове и избивали.

– Меня тоже, – подхватил человек, который был на рыночной площади. – Один парень воткнул в меня мачете. Посмотри сюда!

Говоря это, он обнажил свою грудь и показал трехдюймовый разрез над сердцем. Доктор, несмотря на приближающуюся и явно опасную толпу, ахнул. Рана должна была убить парня, и все же он, казалось, ни в коей мере не испытывал неудобств. И тут его осенило. Конечно, он не был убит. Как его можно было убить, когда он был бессмертен!

Двое мужчин были вне опасности. Что бы ни делала толпа, они выживут, и у доктора Фарнхэма возникло мимолетное, мгновенное видение того, как двух парней разрубают или разрывают на куски, и каждый отдельный фрагмент их анатомии продолжает жить или, возможно, даже они воссоединяются, чтобы вновь стать полноценным человеком. И он горько сожалел, что никогда не испытывал лечение на себе. Почему он этого не сделал? Хоть убей, он не знал. Но времени на самоанализ или сожаления не было. Толпа была уже близко, нужно было что-то делать.

– Вы не пострадаете, – крикнул он своим товарищам. – Вы бессмертны. Ничто не может убить вас. Не убегайте, не бойтесь. Встаньте лицом к лицу с толпой.

Но уверенность мужчин в обращении и словах ученого была недостаточно велика, чтобы заставить их повиноваться, и, украдкой оглядываясь в поисках убежища, они приготовились бежать. На краткий миг доктор подумал о том, чтобы встретиться лицом к лицу с толпой, поговорить с ними, объяснить, почему он здесь, успокоить их, поскольку он рассудил, что, по всей вероятности, их действия были вызваны страхом и нервным напряжением, что, ожив, они были наполнены безумным ужасом из-за извержения, которое было их последним сознательным ощущением, о том, что, видя, что многие из их собратьев все еще лежат мертвыми, они впали в панику, и что их нападение на двух стражей было просто неразумным, необоснованным актом обезумевших от страха людей.

Но почти сформировавшаяся идея ученого встретиться лицом к лицу с толпой была отброшена почти сразу же, как и ожидалось. Никто не мог урезонить толпу. Со временем толпа успокоится, как только они поймут, что извержение закончилось, они забудут о своих ужасах и займутся похоронами оставшихся мертвецов. В настоящее время благоразумие было лучшей частью доблести, и он схватил трех своих товарищей, потому что третий парень уже появился на сцене. Доктор Фарнхэм нырнул за ближайшее здание, и все четверо как сумасшедшие помчались к машине. Но даже когда они бежали, крики, проклятия и вопли доносились с другой стороны, мужчины и женщины появлялись на улицах и в домах, и десятки оживленных людей бросились вперед и безумно, яростно набросились на толпу с площади. Мгновенно воцарилось столпотворение, и четверо беглецов замерли, потрясенные ужасом этой сцены. Сражаясь, царапаясь, кусаясь, нанося удары, люди падали друг на друга, и наблюдающая четверка содрогнулась, увидев мужчин и женщин без рук или кистей, лица, бесформенные массы мяса, тела, изрезанные, пронзенные и разорванные, все еще прыгающие или ползущие, все еще борющиеся и совершенно не обращающие внимания на свои ужасные раны. Из-за того, что они бессмертны, ничто не могло их уничтожить.

Не обращая внимания на мертвые тела, которые не были воскрешены, борющаяся толпа раскачивалась туда-сюда, в то время как периодически, и доктор Фарнхэм и его люди чувствовали слабость и тошноту при виде этого, какой-нибудь тяжело дышащий мужчина или женщина покидали толпу и прыгали, как звери, на один из растоптанных трупов, что бы рвать и пожирать плоть.

Это было слишком! Обезумев четверо помчались к машине, запрыгнули в нее и, не обращая внимания на опасность дороги, поехали в сторону далекого города.

Пока они мчались вперед, доктор Фарнхэм постепенно успокоился и заставил свой разум функционировать в привычном режиме. Он не мог полностью объяснить жестокость воскресших жителей деревни, но он мог сформулировать разумные теории, объясняющие это. "Возвращение к поведению предков под воздействием сильного умственного напряжения, – мысленно классифицировал он это. – Внезапно оказавшись живыми и невредимыми после впечатления, что их уничтожают, они освободились от запретов и дали полную волю дремлющим диким инстинктам. Так сказать, ментальный взрыв. Вероятно, все придет в норму в других условиях".

Но разве это не возможно, и ученый вздрогнул от этой мысли, разве не возможно, что, хотя его лечение восстановило жизнь, оно не восстановило разум? До сих пор он экспериментировал только с низшими животными, и кто мог сказать, обладает ли кролик или морская свинка нормальной или ненормальной психикой после того, как их извлекли из лап смерти? Затем в голове доктора Фарнхэма возникли мысли о действиях котенка, которого он впервые оживил своим открытием, и он вспомнил, как зверь плевался, царапался и выл, наконец, вырвался и бросился в кусты, как дикое животное. Возможно, только физический организм мог быть возвращен к жизни, а ментальные процессы оставались мертвыми. Возможно, в конце концов, существовала такая вещь, как душа или дух, и она покинула тело при смерти и не могла быть восстановлена. Доктор Фарнхэм поежился, несмотря на изнуряющую жару солнца. Если бы это было так, если душа, или дух, или разум, или что бы это ни было, что поддерживало равновесие человека или животного, если это необъяснимое неизвестное отсутствует, когда мертвые оживали, тогда да поможет миру Бог.

Никто не мог представить себе все последствия. Воскресшие мертвецы и их потомство останутся навсегда. Они даже не могли уничтожить друг друга и вся земля превратиться в такой ад, о котором Данте даже не мечтал.

– Но возможно ли такое ужасное бедствие, – думал доктор, пока измученный и дрожащий, почти бессознательно вел машину в сторону города. – Неужели Господь Бог допустил бы такую невыразимо ужасную вещь?

И теперь, впервые за многие годы, доктор Фарнхем заметил, что думает о Боге, мысленно молясь Создателю, что бы его выводы были ошибочны, умоляя Всевышнего предотвратить подобную катастрофу, ставшую результатом его благих намерений помочь человечеству.

Затем, уже более спокойно и чувствуя огромное облегчение, он попытался подбодрить себя мыслью, что, в конце концов, для его страхов, возможно, нет никаких оснований. Возможно, действия диких существ в деревне были просто временными, и, возможно, даже если сейчас не хватало разума или души, со временем они вернутся и снова поместятся в воскресшее тело. Никто не мог сказать, никто не мог сделать больше, чем рассуждать и теоретизировать, но каким бы ни был конечный результат, доктор Фарнхэм решил, что он сообщит о случившемся властям, что независимо от того, какие последствия могут быть для него, он расскажет чистую правду и сделает все возможное в его силах, посвятит все свое состояние и время попыткам исправить то, что он натворил, если, как он опасался, дела обстоят так плохо, как могли бы быть.

Так пришла Эпидемия живых мертвецов, как ее впоследствии стали называть. Сначала власти Абилоне считали, что доктор Фарнхэм и трое его спутников временно сошли с ума из-за последствий землетрясения и извержения вулкана, и они пытались успокоить четверых и утешить их. Но когда несколько часов спустя выжившие из группы помощи сообщили, что деревня и окрестности были заполнены дикими кровожадными дикарями и что трое членов группы подверглись нападению, были убиты и разорваны на куски, власти приняли меры, хотя они все еще не верили в рассказ доктора Фарнхэма и насмехался над мыслью, что он воскрешал мертвых или что дикари были бессмертны, и считали это галлюцинациями перегруженного ума.

Без сомнения, сказали они, выжившие в катастрофе были сведены с ума извержением вулкана и вернулись к дикости, но надо было просто собрать их, поместить в сумасшедший дом и постепенно вылечить.

Но силы полиции, посланные в окрестности деревни, обнаружили, что ни доктор Фарнхэм, ни группа помощи ни в малейшей степени не преувеличивали ситуацию. На самом деле спастись удалось только двум полицейским, и с полными ужаса глазами они рассказали историю кошмара, превосходящую всякое воображение. Они видели, как на их глазах уничтожали их собратьев. Они с близкого расстояния всаживали пули в тела одичавших жителей деревни, но безрезультатно. Они сражались врукопашную и видели, как их короткие мечи безрезультатно вонзались в плоть противника, и они содрогались, рассказывая о том, как безрукие и даже безголовые люди сражались, словно демоны.

Наконец чиновники убедились, что произошло нечто совершенно новое и необъяснимое. Как бы не вероятно это ни казалось, история доктора оказалась правдой, и что-то надо было делать без промедления, чтобы избавить остров от его проклятия – этой Эпидемии живых мертвецов. До глубокой ночи и в течение всего следующего дня все официальные лица острова совещались с ученым, поскольку, будучи разумными людьми, власти понимали, что никто не предложит лучшего решения проблемы, как человек, который ее вызвал. И к тому же очень умный. Первое предложение, которое было сделано и принято к исполнению, состояло в том, чтобы установить строгую цензуру на всю информацию, что покидает остров. Сообщать внешнему миру о том, что произошло, было бы крайне неразумно. Пресса узнает об этом, репортеры и другие люди поспешат на остров, чтобы заполучить факты. Абилоне станет объектом недоверчивых насмешек или проклятым местом, в зависимости от того, поверит ли пресса и общественность в сообщения. Но как установить цензуру, как запретить посторонним посещать остров или помешать островитянам покинуть остров, был большой вопрос. Это было решено доктором Фрисби, медицинским инспектором порта. Будет объявлено, что в отдаленной деревне вспыхнула опасная инфекционная болезнь, что в некотором смысле было почти правдой, и что до дальнейшего уведомления ни одному судну не будет разрешено входить в порты или выходить из них. Конечно, это повлекло бы за собой некоторые трудности, но имеющихся запасов продовольствия было достаточно, чтобы поддерживать население по крайней мере в течение нескольких месяцев, и задолго до истечения этого срока надеялись, что живые мертвецы будут уничтожены. Но время шло, и жители Абилоне начали опасаться, что никакая человеческая сила не сможет победить бездушных автоматов в человеческом обличье, которые были проклятием земли и не могли быть уничтожены. К счастью, будучи абсолютно лишенными разума и способности рассуждать, твари не блуждали далеко и не проявляли склонности покидать свой первоначальный район, чтобы нападать на людей, которые их не беспокоили. И чтобы предотвратить любую возможность их распространения, огромные барьеры из колючей проволоки были возведены вокруг местности, где властвовали Живые Мертвецы. Как указал доктор Фарнхэм, колючая проволока не удержала бы тварей болью или ранами, вызванных ее зазубренными концами, и, следовательно, забор был возведен высоким и прочным и образовал барьер, который едва ли смогли бы преодолеть даже слоны. Это, однако, потребовало времени, и задолго до того, как оно было завершено, были предприняты бесчисленные попытки окружить и захватить или уничтожить бездушных существ, поскольку определенные привычки настолько укоренились в человеческом разуме, что чиновники не могли поверить, что живых мертвецов нельзя убить, несмотря на аргументы доктора Фарнхэма, который вновь и вновь заявлял, что попытка уничтожить существа, которых он воскресил, была пустой тратой денег и жизней. И, конечно, все попытки были тщетны. Пули на них не действовали, и когда после долгих споров и бесчисленных протестов было решено, что, поскольку эти существа были не лучше диких зверей и, следовательно, представляли угрозу для мира, любые средства были оправданы, были сделаны приготовления, чтобы сжечь их. Были разожжены бесчисленные пожары, и свежим порывом ветра пламя охватило всю площадь, занятую живыми мертвецами, и уничтожило последние остатки их бывшей деревни которая превратились в пепел. Но, когда пожар закончился, отряд полиции был отправлен в район, чтобы пересчитать тела. Они были атакованы, практически уничтожены и отброшены ордой обожженных, изуродованных, ужасных существ, которых не смогли уничтожить порох и пули, ядовитые газы и все другие средства уничтожения. Затем было предложено утопить их, и хотя доктор Фарнхэм открыто высмеивал эту идею и связанные с этим расходы, никого нельзя было заставить поверить, что эти существа действительно невосприимчивы к смерти в какой бы то ни было форме. Вскоре, за огромные деньги была построена плотина через реку, протекающую в том районе, и в течение нескольких дней вся территория была затоплена. Но в конце концов живые мертвецы остались такими же живыми, такими же дикими, такими же неразумными и такими же страшными, как и всегда. Как ни странно, ни одно из этих существ так и не было захвачено в плен. В двух случаях они были схвачены, но каждый раз существа буквально вырывались на свободу, оставляя оторванную руку или кисть во владение своим похитителям. И эти фрагменты плоти, ко всеобщему ужасу и изумлению, продолжали жить.

Было неописуемо ужасно видеть, как отрубленная рука извивается и корчится, видеть, как напрягаются мышцы, а пальцы сжимаются и разжимаются. Даже будучи помещенными в банки со спиртом или формальдегидом, конечности продолжали сохранять жизнь и подвижность, и, наконец, в полном отчаянии чиновники похоронили их в бетонных глыбах, где, по их мнению, бессмертные фрагменты конечностей могли продолжать выживать и корчиться, пока бетон не растрескается.

Однако были проведены напряженные исследования и наблюдения за живыми мертвецами, и в конце концов было признано, что доктор Фарнхэм был прав и ни в малейшей степени не переоценивал сверхъестественные свойства существ. И также было признано, что его теории относительно их состояния и действий были в основном правильными. Их нельзя было убить никакими известными способами, это было окончательно доказано. Они могли существовать без видимых побочных эффектов, даже будучи ужасно изуродованными и даже безголовыми. Их можно было буквально разрезать на куски, и каждый фрагмент продолжал бы жить, и если бы две из этих частей соприкоснулись, они воссоединились бы и превратились в чудовищных, кошмарных, ужасных существ. Наблюдая за областью внутри барьера через мощные окуляры, наблюдатели видели многие из этих вещей. Однажды голова, соединенная с двумя руками и ногой, пронеслась по открытому пространству, как чудовищный паук. В другом случае появилось тело без ног и с двумя дополнительными головами, растущими из плеч, от которых были отрублены изначальные руки. И у многих относительно целых существ были руки, пальцы, ступни или другие части тела, растущие из ран на различных частях их тел. Ибо живые мертвецы, не имея способностей к рассуждению, все же инстинктивно стремились заменить любые части своих тел, которые они потеряли, и брали первый попавшийся человеческий фрагмент, который они находили, и прививали его к любой ране или обнаженной поверхности своей плоти. Как ни странно, хотя это было совершенно логично, как только вопрос был обдуман, те люди, у которых не было голов, казались такими же дееспособными, как и те, чьи головы оставались на плечах, потому что они были без каких-либо проблесков интеллекта, без разума и были просто машинами из плоти и крови, неконтролируемые мозгами, живые мертвецы не нуждались в головах. Тем не менее, у них, казалось, был какой-то странный подсознательный инстинкт, что головы все же нужны, и происходили ожесточенные битвы за обладание головой, которую два существа обнаруживали одновременно. Очень часто голова, когда ее приживляли на теле, была повернута задом наперед, и большой процент существ носили головы, которые изначально им не принадлежали. Более того, существа стали охотниками за головами, и отрубание голов друг другу стало их главным развлечением или занятием.

Поразительная скорость, с которой заживала самая ужасная рана, и невероятно короткий промежуток времени, необходимый для того, чтобы конечность или голова прочно приживались на месте, были совершенно сверхъестественными, но были объяснены доктором Фарнхэмом, который сказал, что в то время как обычно ткани нормальных людей частично отмирают и должны быть восстановлены, ткани живых мертвецов, замененные новообразованиями, оставались живыми, активными, со всеми неповрежденными клетками и, следовательно, мгновенно восстанавливались, в то время как септическая инфекция и вредные микробы не могли найти возможности воздействовать на здоровых живые ткани. Хотя сначала существа боролись и сражались день и ночь, но со временем они стали более миролюбивыми и редко сражались друг с другом. Когда это было впервые замечено, власти надеялись, что существа в конечном итоге станут разумными, но доктор Фарнхэм разочаровал их, и это было подтверждено в его заявлении медицинскими и научными работниками острова.

"Это логичный и ожидаемый результат, – заявил он, – во-первых, будучи лишенными разума или способности к дедукции и не имея возможности извлечь пользу из опыта, они просто исчерпали свои боевые возможности. И, во-вторых, большая часть из их числа – составные. То есть у них есть руки, конечности, головы или другие части их анатомии, принадлежащие другим людям. Следовательно, нападение на другое существо было бы равносильно нападению на себя. Это вопрос ни инстинкта, ни мозга, а просто реакция мышц и нервов на необъяснимое, но давно признанное клеточное распознавание или сродство, существующее во всей органической материи".

Поначалу также считалось, что живых мертвецов можно уморить голодом или, если они действительно бессмертны, что они могут быть настолько ослаблены нехваткой пищи, что их можно легко поймать. Но и здесь власти упустили из виду основные особенности ситуации. Хотя существа время от времени пожирали друг друга, и доктор Фарнхэм задавался вопросом, что происходит, когда неубиваемое существо пожирают его собратья, все же этот каннибализм казался скорее чисто инстинктивным актом, чем необходимостью. Обезглавленные члены сообщества, конечно, не могли есть, но они прекрасно существовали, и, наконец, до чиновников дошло, что когда существо действительно бессмертно, ничто смертное не может повлиять на него.

Тем временем на острове катастрофически не хватало провизии, и людей посадили на паек. Все понимали, что очень скоро возникнет необходимость разрешить судам заходить в порт чтобы привезти припасы, и, кроме того, карантин больше нельзя было поддерживать, не вызывая подозрений. Конечно, задолго до этого правительство пришло к осознанию того факта, что ужасную тайну острова нельзя хранить бесконечно. Но власти надеялись, что Эпидемия живых мертвецов может быть навсегда ликвидирована, прежде чем возникнет необходимость сообщить всему миру о проклятии, которое пало на Абилоне.

Если бы не его изолированное положение и тот факт, что новости об извержении достигли внешнего мира, и общественность предположила, что эпидемия, о которой сообщалось, была прямым результатом этого, истинные факты по делу давно стали бы достоянием общественности.

Теперь, однако, власти были в тупике. Они испробовали все средства, чтобы уничтожить живых мертвецов, но безуспешно. Они потратили целое состояние и пожертвовали многими жизнями, пытаясь поймать ужасных существ, но все безрезультатно. И доктор Фарнхэм до сих пор не смог предложить способ избавить остров и весь мир от инкуба, которого он наслал на него.

Таково было положение дел, когда однажды ночью официальные лица собрались на совещание, чтобы рассмотреть вопрос об отмене карантина и в отчаянии сдались, надеясь на то, что живые мертвецы будут заключены за проволочный барьер на неопределенный срок.

– Это, – заявил полковник Шорхэм, военный комендант, – невозможно, или, точнее, будет невозможно. Пока, слава Богу, твари не предпринимали попыток разрушить или преодолеть барьер, но рано или поздно они это сделают. Если бы у них был разум, они бы давно это сделали, но однажды, возможно, завтра, возможно, не раньше, чем через столетие, они решат действовать, и самая прочная баррикада, которую может воздвигнуть человек, не удержит их. Да ведь одно из этих паукообразных чудовищ, состоящее из ног и рук, может перелезть через проволоку так же легко, как муха может лазить вон по той стене. И не забывайте, господа, что вода не является препятствием для этих ужасных существ. Их нельзя утопить, и, следовательно, они могут быть перенесены морем в далекие страны и могут распространиться до самых дальних концов земли. Как бы ужасно и кощунственно это ни звучало, я молю Бога, чтобы произошло еще одно извержение и чтобы вулкан взорвался под живыми мертвецами и унес их в космос. Лично…

Его прервал крик доктора Фарнхэма, который, вскочив на ноги, энергично привлек к себе всеобщее внимание.

– Полковник! – воскликнул он, – вам принадлежит заслуга в том, что вы решили проблему. Вы говорили о том, чтобы отправить живых мертвецов в космос. Это, джентльмены, и есть решение. Для этого нам не нужно будет призывать Божественную помощь в создании вулкана, но мы сами создадим возможности.

Остальные в крайнем изумлении посмотрели друг на друга и на ученого-энтузиаста. Неужели его заботы свели его с ума? К чему он клонил?

Но доктор Фарнхэм был в здравом уме и, очевидно, говорил серьезно.

– Я вполне понимаю, насколько призрачной может показаться вам эта идея, джентльмены. – сказал он, стараясь говорить спокойно. – Но я думаю, вы примете её после моего самого удачного открытия, которое, правда, привело к нашему нынешнему затруднительному положению, но которое, тем не менее, доказало, что самые фантастические и, казалось бы, невозможные вещи могут быть возможны. Я уверен, повторюсь, что после того, что вы все видели и пережили, вы согласитесь со мной, что мой нынешний план не является ни фантастическим, ни невозможным. Вкратце, джентльмены, нужно построить огромную пушку или, может быть, лучше сказать, искусственный кратер под живыми мертвецами и взрывом отправить всех существ в космос. На самом деле, запустить их на такое огромное расстояние, что они окажутся за пределами притяжения Земли и будут вечно вращаться, как спутники, вокруг нашей планеты.

Когда он закончил, присутствующие погрузились в тишину. Несколько недель назад они бы хорошенько поиздевались бы высмеивая эту идею или были бы уверены, что доктор сумасшедший. Но произошло слишком много, казалось бы, безумных вещей, чтобы оправдать поспешное осуждение, и все глубоко задумались. Наконец, достойный седовласый джентльмен поднялся на ноги и прочистил горло. Это был сеньор Мартинес, потомок одной из старинных испанских семей, первоначально владевших островом, и отставной инженер с мировой известностью.

– Я чувствую, – начал он, – что предложение доктора Фарнхэма может быть выполнено. У меня в голове только два вопроса относительно ее осуществимости. Во-первых, стоимость предприятия, которая была бы огромной – намного больше, чем позволила бы несколько истощенная казна Абилоне. И, во-вторых, с помощью какой формулы взрывчатого вещества может быть сгенерирована сила, которая отбросит существа так далеко, что они не упадут обратно на Землю и, будучи бессмертными, будут оставаться живыми существами?

– Расходы, – объявил доктор Фарнхэм, когда сеньор Мартинес вернулся на свое место, – возьму на себя я. Мое состояние, которое первоначально составляло что-то около трех миллионов, оставалось практически нетронутым в течение последних сорока пяти лет, поскольку я тратил лишь малую часть дохода. Поскольку Эпидемия живых мертвецов была принесена на ваш остров исключительно благодаря моей работе, я чувствую, что это не более чем справедливо, что я должен потратить свой последний цент и свои последние усилия на исправление несправедливости. Что касается взрывчатки, сеньор Мартинес, это будет сочетание сил природы и современных мощных взрывчатых веществ. Под областью, занятой живыми мертвецами, находится глубокая трещина, соединяющаяся, по всей вероятности, с вулканом Сахарная голова. Раскопками и прокладкой туннелей мы расширим эту трещину, чтобы образовать огромную впадину под областью, которую мы хотим уничтожить, и мы наполним впадину всеми самыми мощными взрывчатыми веществами, известными науке, и которые можно купить на мое состояние. Тем временем река Сан-Марко отклонится от своего нынешнего русла и будет проложена к туннелю, который будет прорыт от края старого кратера. С помощью электричества мы организуем взрыв заряда под живыми мертвецами в тот самый момент, когда вода из реки высвободиться и, стекая в кратер, создаст давление пара, достаточное для извержения. Это давление, джентльмены, высвобождаемое при взрыве взрывчатки, несомненно, последует по линии наименьшего сопротивления и вырвется наружу в виде сильного спорадического извержения, совпадающего с силой детонирующей взрывчатки, и, я уверен, выбросит живых мертвецов за пределы притяжения нашей планеты.

На короткое мгновение после слов ученого воцарилась тишина, а затем зал отозвался оглушительными аплодисментами.

Когда овации наконец утихли, пожилой инженер снова заговорил.

– Как инженер, я искренне одобряю идеи доктора Фарнхэма, – объявил он. – Несколько лет назад такое предприятие было бы невозможно, но наука во многих областях развивается семимильными шагами. Мы знаем точное давление, создаваемое водой при контакте с расплавленными магматическими породами на разных глубинах благодаря исследованиям Сигура Бароарди и профессора Свенсона, которые посвятили несколько лет интенсивным исследованиям вулканической активности в своих странах – Италии и Исландии. Теперь мы знаем точное давление пара, необходимое для извержения вулкана, и мы также знаем точную температуру при этом давлении пара. Следовательно, будет сравнительно просто разработать средства детонации взрывчатых веществ, совпадающие с эруптивными силами, как обрисовал доктор Фарнхэм. Кроме того, современные взрывчатые вещества, которыми, как я предполагаю, являются недавно изобретенный УЛТ и еще более мощный мозанит, уже доказали, что обладают достаточной силой, чтобы запустить ракету на несколько тысяч миль в атмосферу, и, по всей вероятности, за пределами силы притяжения нашей сферы. Единственная действительно большая трудность, которую я предвижу, будет заключаться в том, чтобы рассчитать точный диаметр и глубину раскопок и ограничить живых мертвецов областью непосредственно над ними. Я очень рад, джентльмены, предложить свои скромные услуги в этом деле, и, если вы этого пожелаете, я с радостью предоставлю свои инженерные знания в распоряжение правительства и буду иметь честь сотрудничать с доктором Фарнхэмом.

Под громкие аплодисменты сеньор Мартинес занял свое кресло, а губернатор встал, поблагодарил и принял его предложение. За ним последовал полковник Шорхэм, который выразил свое удовлетворение тем, что непреднамеренно предложил способы уничтожения живых мертвецов, и предложил план по удержанию существ в желаемой запретной зоне.

– Я думаю, возможно, – сказал он, – постепенно продвигать проволочный барьер все ближе и ближе к выбранному месту. Я так понимаю, потребуется значительное время, чтобы завершить раскопки и подготовиться к грандиозному финалу, а тем временем мы сможем продвигать барьер вперед на дюйм или два за раз. Поскольку у живых мертвецов нет разума, они никогда не заметят изменения, и даже если они заметят, они не поймут, что это значит. Как только доктор Фарнхэм и сеньор Мартинес определятся с точным местом и протяженностью зоны, подлежащей взрыву, я начну перемещать барьер.

Это предложение, казалось, решило последнюю трудность, и, испытав огромное облегчение от того, что, наконец, появилась надежда навсегда уничтожить Эпидемию Живых мертвецов, собрание разошлось после голосования и выдала карт-бланш тем, кто вызвался довести план до конца.

Здесь мало что еще можно рассказать. Все прошло гладко. Была определена точная область, которая должна была быть вынесена взрывом в космос, и, верный своему слову, полковник Шорхэм продвигал стальной барьер вперед, пока нечеловеческие, хотя в чем-то и человеческие, монстры внутри не были ограничены выбранным местом. Тем временем, имея в своем распоряжении миллионы долларов, инженер и его помощники отвели реку Сан-Марко, прорубили туннель в основании тонкого внешнего края кратера и сдержали водный поток с помощью плотины, которую можно было разрушить одним взрывом, вызванным с помощью электрического тока и детонатора. Под обреченными существами огромные машины с электрическим приводом прокладывали туннели глубоко в недрах горного склона, и с каждым часом, по мере углубления раскопок, жар усиливался, и все чаще встречались струи обжигающего пара, что было самым многообещающим доказательством того, что действующий кратер находился всего в нескольких футах ниже уровня земли рядом с местом, где шла работа. Наконец сеньор Мартинес побоялся идти глубже. Под огромной шахтой можно было услышать рев и грохот сил вулкана, пар выходил из каждой расщелины и трещины в скалах, а температура превысила двести градусов. Осторожно, сотни тонн самой мощной из современных взрывчатых веществ были сложены в обширном раскопе – тонны недавно изобретенного УЛТ, который полностью заменил тротил и был почти в сто раз мощнее, и тонны еще более мощного мозанита, пока полость не была полностью заполнена взрывчаткой. Наконец все было готово. Точные приборы были помещены глубоко в кратер, приборы, которые при заранее определенных температурах посылали заряд электричества на детонирующие колпачки в заполненных взрывчаткой шахтах, и приборы, которые давали тот же результат, когда давление пара достигало заранее установленного давления.

В течение нескольких недель жителей предупреждали, чтобы они не приближались к месту действия, хотя в этом не было особой необходимости, поскольку мало кто хотел посещать эту часть острова. И для того, чтобы люди в отдаленных частях острова не были чрезмерно встревожены, были вывешены объявления, в которых говорилось, что в любой момент может произойти мощный взрыв, который, однако, не причинит ущерба отдаленным районам. Гораздо более взбудораженные и нервные, чем когда-либо в своей жизни, чиновники вместе с инженером и доктором Фарнхэмом ждали в своем бомбоубежище в нескольких милях от района живых мертвецов финала грандиозной драмы.

Плотина была взорвана без сучка и задоринки, и огромный поток воды мощным водопадом устремился сквозь стену кратера в глубины вулкана. Даже с того места, где они наблюдали, чиновники могли видеть далеко раскинувшееся белое облако пара, которое мгновенно поднялось над высокой горной вершиной. Прошла минута, две, три – с ревом, который, казалось, расколол небо и землю, с ударом, который бросил каждого человека на землю, весь склон горы, казалось, поднялся в воздух. Ослепительный блеск, который был ярче полуденного солнца, рассек небо, столб клубов дыма, поднявшийся к зениту, скрыл солнце и небо из виду, и на многие мили вокруг земля была расколота, разорвана и разодрана. Ручьи вышли из берегов, оползни обрушились со склонов гор, лесные деревья были расщеплены как спички. Птицы были убиты в воздухе в результате сотрясения, и в течение нескольких дней после этого тысячи мертвых рыб плавали на поверхности моря. Тем, кто находился в бомбоубежище, казалось, что взрыв никогда не закончится, как будто самая мощная сила вулкана была вызвана из недр земли и никогда не перестанет извергаться. И в течение, как казалось, нескольких часов, ни обломки, ни камни, ни измельченная земля и камни не падали обратно на землю. Но наконец, на самом деле всего через несколько мгновений после взрыва, тысячи тонн обломков камня, расщепленных деревьев, пепла и грязи, мельчайшей пыли обрушились с грохотом, пока, наконец, все не стихло и не было слышно ни звука.

Охваченные благоговением и потрясенные, наблюдатели в сопровождении группы вооруженных солдат отправились в опустошенный район.

На месте деревни живых мертвецов зиял огромный новый кратер. На полдюжины миль вокруг остров был усеян обломками, но нигде не было найдено и следа ужасных существ.

И поскольку никто, нигде и никогда не сообщал об обнаружении одного из монстров или каких-либо фрагментов их бессмертных тел, можно с уверенностью предположить, что где-то далеко за пределами земного притяжения живые мертвецы, разорванные на бесконечно малые атомы, обречены вечно оставаться подвешенными в космосе.

Ужасный взрыв, о котором сообщили корабли в море и который был отчетливо слышен в Роке на расстоянии более пятидесяти миль, был выдан за естественное, но безвредное извержение вулкана Сахарная голова.

Что касается доктора Фарнхэма, то на несколько тысяч долларов, оставшихся от его состояния, он построил церковь и больницу, и он до сих пор спокойно проживает в Абилоне, посвящая свои таланты и знания исцелению больных и облегчению страданий. Его три человеческих подопытных все еще с ним. Они никогда не разглашали то, что они знают, и никогда не упоминали тот факт, что они подвергались лечению у доктора, потому что у них есть мысль, что если чиновники узнают, что они бессмертны, их постигнет та же участь, что и живых мертвецов.

Насколько можно судить или определить, они такие же живые и бодрые, как всегда, но обречены ли они жить вечно, или их продолжительность жизни просто была продлена, никто не может сказать. Во всяком случае, старший из них составил завещание, а двое других находятся в постоянном страхе быть убитыми автомобилями. Итак, бессмертие, по-видимому, не избавляет человека от страха смерти.

1927 год

Генри Колумбус, одетый в хаки, с эбеновым лицом, серым от пепла и пыли, и водитель одной из тех двухколесных мерзостей, которые содержатся муниципалитетом Нью-Йорка для приема мусора и рассеивания пыли над пассажирами, усердно опорожнял мусорные баки на северной стороне Западной 85-й улицы.

Было очаровательное весеннее утро, и Генри, вполне довольный миром и самим собой, весело насвистывал во время работы. Когда он подкатил разбитые железные контейнеры к обочине и, подняв их, вывалил их содержимое в свой автомобиль, он взглянул на разные мелочи, которые сыпались из них, постоянно высматривая какой-нибудь выброшенный, но все еще пригодный для использования предмет, который он мог бы спасти.

Дальше по улице, двигаясь к востоку от Амстердам-авеню на противоположной стороне проезжей части, находился Тони Челентано со своим фургоном. Как и Генри, итальянец тоже был настороже в поисках случайного клада среди мусора.

Когда смуглый тезка знаменитого первооткрывателя добрался до группы баков перед кварталом домов из коричневого камня, он заметил, что одна из емкостей была до отказа заполнена раздутым, залатанным джутовым мешком.

Каким бы ни было содержимое, оно было тяжелым, и, смутно соображая, что в баке, Генри перевалил его через край своей тележки. Мешок однако был плотно зажат в баке, и, чтобы вытащить его, ему пришлось вскарабкаться на наполовину заполненный фургон. Немного поворчав на дополнительный труд, он схватил мешковину огромной черной лапой и потянул вверх.

– Должно быть, чей-то приятель, должно быть, устал, – пробормотал он себе под нос, заметив странный податливый характер вещи. – Должно быть, это был какой-то молокосос, – продолжил он. – Скорее всего, он не самый удачливый парень.

Напрягаясь еще больше, Генри дернул сверток, и старая мешковина разорвалась. В следующее мгновение тихая улица огласилась леденящим кровь визгом, когда негр выпрыгнул из фургона и, дико закатив глаза, с бешеной скоростью помчался на запад, крича на бегу.

Если бы не Челентано, Генри, возможно, все еще бежал бы. Итальянец, испуганный криком своего товарища по работе и видя его безумный рывок, перебежал улицу и схватил Генри за развевающиеся полы пальто. Вместе они покатились кубарем. Генри изо всех сил пытался освободиться и продолжить свой путь, итальянец же намеревался удержать его и узнать причину его испуга.

Хотя час был ранний, крики негра разбудили соседей, и в окнах по всему кварталу появлялись женские головы в будуарных чепцах и мужские головы с взъерошенными волосами. Два желтых и три клетчатых такси уже мчались к месту беспорядков, а водители молочных фургонов и другие ранние пешеходы бежали со всех сторон к борющимся мужчинам. Последним, и самым примечательным из-за того, что он был поблизости, когда его разыскивали, появился запыхавшийся полицейский.

Когда последний проталкивался сквозь группу, собравшуюся вокруг негра и итальянца, Генри заметил синюю форму и наконец обрел дар речи.

– Боже мой! – выдохнул он. – Господь всемогущий! Спасибо, Господу, ты пришел! Босс, там мертвый человек в моей тележке!

При этих словах все головы инстинктивно повернулись, и все со страхом посмотрели на фургон, который все еще стоял там, где Генри бросил его во время бегства.

– Что ты говоришь? – спросил офицер. – Иди сюда и покажи мне, о чем ты кричишь.

Но Генри возразил:

– Нет, сэр, босс. – воскликнул он, буквально трясясь от ужаса. – Я и близко не подойду к этой повозке. Нет, сэр, это мешок в баке, внутри которого сидит мертвец. Нет, сэр, босс. Я не собираюсь лезть не в свое дело с дурацкими парнями.

Но когда офицер схватил его за воротник, Генри, несмотря на его протесты, бесцеремонно потащили к повозке, толпа последовала за ним, а Тони замыкал шествие.

Все еще скептически настроенный, офицер наступил на ступицу колеса и заглянул за борта машины. Среди мусора валялась разбитая консервная банка, а там, где гнилая мешковина была разорвана, виднелась человеческая голова.

– Закопченный прав! – воскликнул полицейский. Затем, повернувшись к Челентано: – Эй, ты, макаронник, беги в отделение и вызови пару человек. Скажи им, что здесь, наверху, произошло убийство.

К тому времени, когда другие полицейские прибыли на место происшествия, обычно тихая улица была в смятении, и плотная толпа заполнила ее от Сентрал-Парк-Вест до Амстердам-авеню. Был проведен поспешный осмотр ужасной находки, и мешок, в котором находилось тело хорошо одетого мужчины, был снят с фургона и доставлен в полицейский участок, к большому облегчению Генри. Но он громогласно поклялся, что больше не будет собирать мусорные баки с возможными трупами внутри, и пришлось послать за дополнительным водителем, чтобы он ездил на тележке по кругу и завершал сбор контейнеров.

То, что было совершено убийство, казалось очевидным. Одежда мертвеца была жесткой от засохшей крови, а уродливая рана чуть ниже ключицы свидетельствовала о том, как он встретил свой конец. Поэтому, естественно, полиция немедленно провела осмотр помещения, перед которым Генри сделал свою находку, и его обитателей. Но так же естественно, безрезультатно. Дома, некогда бывшие резиденциями зажиточных горожан, были превращены в меблированные квартиры и заселены жильцами, чья респектабельность и хорошее положение не вызывали сомнений. Не было найдено ни одного, и уж если на то пошло, ни одного жителя всей улицы, на которого полиция могла бы бросить подозрение, хотя почему полиция должна была вообразить, что убийца или убийцы подложат тело жертвы под его или ее собственное окно, было такой же большой проблемой, как и само преступление.

И тайна преступления очень быстро углублялась и становилась все более запутанной. Даже личность мертвеца была неизвестна. Никто, хоть сколько-нибудь похожий на тело, не числился пропавшим без вести. Не было никаких следов или улик, которые могли бы пролить свет на это дело. Мешок, в котором лежал мертвый человек, был таким старым, и его так часто латали и чинили, что было безнадежно пытаться найти его владельца. Ни одна живая душа на улице не могла припомнить, чтобы когда-либо видела убитого, и полиция была вынуждена в конце концов признать, как они с тем же успехом могли бы сделать в самом начале, что тело привезли издалека и бросили в мусорное ведро.

То, что такой простой и безопасный способ избавления от трупа никогда прежде не применялся убийцами, было довольно удивительно, а сама простота уникального метода избавления от тела делала его еще более непонятным. В любое время ночи по улице мог проехать автомобиль и прижаться к обочине, не вызвав ни малейшего внимания или подозрений. И с такой же легкостью тело могли перенести из машины через несколько футов тротуара и бросить в пустую урну для мусора. Улица в ночное время была малолюдной и не слишком хорошо освещенной, и, дождавшись благоприятной возможности, преступник или преступники могли легко выйти из машины, бросить мешок с его содержимым в контейнер и продолжить свой путь, как будто ничего необычного не произошло. Даже если бы поблизости были пешеходы, было бы мало шансов, что убийцу заметили бы. Мусорные баки стояли в густой тени между высокими парадными ступенями домов, и ни одному прохожему не показалось бы необычным увидеть машину, припаркованную перед домом, или мужчину, входящего или выходящего из-под крыльца.

Действительно, жители квартала согласились с тем, что ночью, предшествовавшей обнаружению Генри, по улице проехало несколько машин и что несколько из них останавливались перед домами, где было найдено тело.

Фактически, проведя проверку, полиция обнаружила, что ночью едва ли был час, когда на улице не было машин или такси, но ни одна из них не привлекла достаточного внимания, чтобы свидетели обратили внимание на номера, типы кузова, цвета или марки автомобилей.

На какое-то время таинственное убийство заполнило газеты. Была выдвинута тысяча и одна теория и предположение. Десятки людей опознали тело только для того, чтобы доказать свою неправоту, поскольку предполагаемые жертвы были должным образом учтены. Затем все это дело потеряло новостной интерес, и публика забыла об этом.

Хотя пресса, местные жители, любители ежедневных газет в метро и общественность в целом забыли о преступлении и его загадочности, двое человек все еще были глубоко заинтересованы в его раскрытии. Один из них был начальником отдела детективов, в округе которого было найдено тело, другим был доктор Эдмунд Кертис Тэйн, выдающийся ученый.

Доктор Тейн не раз оказывал неоценимую помощь полиции в раскрытии криминальных тайн, и все же он не был ни криминологом, ни, в обычном смысле этого слова, детективом-любителем или научным сотрудником. По профессии он был антропологом, и большую часть времени бодрствования проводил в своем кабинете на пятом этаже Американского музея естественной истории, где корпел над научными отчетами и изучал фрагменты скелетов давно умерших и забытых человеческих существ странных рас. Он много путешествовал, особенно в отдаленных регионах и среди первобытных дикарей, и написал множество монографий о результатах своих исследований и изысканий. Они, несомненно, представляли наибольший научный интерес и ценность, но были совершенно неизвестны широкой публике, если на то пошло, и сам Доктор тоже не был знаменит.

В течение многих лет близорукий, тихий, маленький ученый с приятным лицом пытался разгадать древнюю тайну – происхождение человека и родство рас. Он рассматривал проблему со всех сторон и, придя, наконец, к выводу, что ее невозможно решить с общепринятых точек зрения, ему пришло в голову, что большего прогресса можно добиться с психологической точки зрения.

С самого начала его исследования в этом новом направлении увенчались заметным успехом. Тела и кости людей, их жизнь и привычки, их диалекты и искусства могут подвергаться сильному влиянию и изменяться под воздействием окружающей среды. Но разум, психология рас, теоретизировал он, останется непоколебимой и, даже если претерпит изменения под воздействием внешних воздействий, сохранит характеры предков и будет служить для соединения различных рас гораздо надежнее, чем пигментация кожи, диалекты или другие характеристики человеческой расы.

Более того, как рассуждал доктор Тейн, ценные открытия будут сделаны в психологических реакциях более примитивных и невежественных типов человечества. Итак, следуя своей гипотезе, доктор Тейн обратил свое внимание на умственную деятельность преступных элементов. Он был убежден и утверждал, что преступление, как оно определено законом и цивилизованными стандартами, было просто результатом психологического состояния, возврата к наследственному типу, проявлением психических процессов наших доисторических предков. С научной точки зрения, это вообще не было преступлением, это было естественно, и преступник был ответственен за это не больше, чем он или она ответственны за цвет своих волос или глаз или форму черепа.

Если предположить, что это так, и в этом доктор Тейн был твердо убежден, тогда изучение преступности и анализ сознания преступников были путями, по которым он должен был следовать в своих исследованиях. Поэтому маленький ученый с мягкими манерами и в очках сразу заинтересовался делами, которые обычно оставляют на усмотрение полиции. И поскольку он был человеком, который никогда ничего не делал наполовину, он изучал преступления так же глубоко, как в прошлом изучал скелеты и черепки. Чем более запутанным, необъяснимым и неразрешимым было преступление, тем больше оно его завораживало. Взглянув на преступление с совершенно новой точки зрения, обладая поистине замечательным интеллектом, острыми способностями к рассуждению, дедуктивными способностями и прекрасной памятью, а также будучи хорошо знакомым с привычками, жизнью и взглядами почти каждой дикой и варварской расы, доктор Тейн вскоре доказал, что сам мастер разгадывать тайны, которые совершенно сбивали с толку чиновников.

Лично его ни на йоту не волновало, будет ли преступник привлечен к ответственности или нет. Скорее, он предпочел бы, для своих целей, чтобы нарушители закона были переданы ему для изучения, вместо того, чтобы подвергаться судебному преследованию или посредством электрического стула или веревки палача навсегда лишать их психические процессы для всякой возможности научного исследования.

Поскольку он был вынужден сотрудничать с полицией, чтобы успешно продолжить это интереснейшее исследование, естественно, последовало, как довольно прискорбный, но неизбежный результат, как он думал, что его сотрудничество неизбежно привело к удалению его объектов из сферы его исследований в самое неподходящее время. Следовательно, доктор Тейн не мог быть отнесен к категории детективов или криминалистов. Хотя он изучил все доступные труды по криминалистике и методы всемирно известных следователей, он отбросил все признанные и знакомые методы своих предшественников и начал свои расследования совершенно по-новому.

В отношении детективных героев художественной литературы, Шерлока Холмса и подобных персонажей, доктора Тейн испытывал величайшее презрение. Тайны литературы, разгаданные этими замечательными персонажами, сильно отличались от реальных вещей. Автор сказки работал в обратном направлении, создавая серию инцидентов, запутанных головоломок и вводящих в заблуждение подсказок, чтобы подогнать решение, уже подготовленное и известное заранее. Однако на практике исследователю приходилось выстраивать и находить решение на основе любой фрагментарной информации, которую он мог получить. Но точно так же, как знаменитый герой рассказов сэра Конан Дойла имел обыкновение выводить истину благодаря своему чудесному знанию всего, от отличий пепла различных табаков до химических свойств и особенностей каждой краски и бумаги, так и доктор Тейн доказал, что способен вывести истину благодаря своему еще более удивительному знанию человеческого разума и примитивной психологии. Очень часто он мог решить, казалось бы, неразрешимую загадку, не вставая со своего удобного рабочего кресла. Услышав известные факты, он откидывался назад, соединял кончики своих длинных пальцев вместе, полузакрывал глаза и концентрировал свой разум. Затем, после нескольких минут молчания, он бормотал про себя что-то вроде этого:

– Явный случай возврата к кочевым, полигамным наследственным чертам. Вероятно, принадлежал к кроманьонцам под влиянием семитского фанатизма и унаследовал монгольские черты и племенные обычаи. Дайте мне подумать. Ах, я думаю, вы обнаружите, что преступление совершил невысокий, коренастый, темноволосый мужчина с узким скошенным подбородком, довольно тяжелыми выступающими бровями, покатым лбом, высокими скулами, выдающимся носом, толстыми губами и редкой бородкой. Я думаю, у него будут беспокойные, бегающие глаза неопределенного оттенка. Он будет быстрым и ловким для человека его телосложения. у него, по всей вероятности, будут кривые ноги и длинные руки, и он будет склонен к бродяжничеству. Вы, несомненно, обнаружите, что он часто менял место жительства, имел несколько жен, очень вероятно, двоеженец, или, по крайней мере, жил с несколькими женщинами одновременно, что он вор и карманник, если не грабитель, и, по крайней мере, внешне, очень религиозен.

Эти и многие другие детали, изложенные ученым, будут доказаны с поразительной точностью, как если бы доктор Тейн присутствовал при совершении преступления.

Он также очень тщательно записывал каждую мельчайшую деталь каждого преступления, которое он изучал, сводил результаты в таблицу и записывал выводы, которые он сделал из своего анализа каждого случая. Но, изучая эти результаты, он обнаружил, что в преступлениях, которые попали под его наблюдение, было прискорбное отсутствие разнообразия и оригинальности. Для более удобных ссылок и сравнений он разделил случаи на группы, расположив их в соответствии с психологическими и расовыми фактами, извлеченными из них, и он обнаружил, что многие звенья в его цепочке доказательств прискорбно отсутствовали.

Большинство случаев были, так сказать, отрицательными. Многие из них были настолько похожи, что их можно было считать дубликатами образцов в его коллекции. И, к своему огорчению, он обнаружил, что сравнительно немногие расы принимали участие в совершении действий, направленных против сообщества. Конечно, были те загадочные убийства в Ист-Сайде, которые доктор Тейн раскрыл, проследив их до жестокости эфиопов, вызванной врожденной верой в Обеах и поклонением дьяволу. Были почти столь же необъяснимые преступления малайцев, которые были прояснены глубоким знанием ученым малазийских верований и психических процессов. И было несколько преступлений в Монголии. Но подавляющее большинство из них были совершены европейцами, мужчинами или женщинами смешанного происхождения и с настолько сложными психическими характеристиками, что даже доктор Тейн отчаялся сделать из них логические и неопровержимые выводы.

Действительно, он почти отчаялся довести до конца это самое увлекательное расследование, когда узнал об обнаружении тела в мусорном баке.

Когда доктор Тейн впервые взялся распутывать криминальные тайны с помощью психологической антропологии, полиция над ним посмеялась. Не то чтобы чиновники департамента или их подчиненные открыто высмеивали его, потому что доктор Тейн был слишком заметным человеком и обладал слишком большим количеством влиятельных друзей и спонсоров, чтобы допустить это. Но на него смотрели как на безобидного чудака, "охотника за ошибками", как выразилась полиция, у которого было бессмысленное хобби, и много было шуток и хохота на его счет, когда он был вне поля зрения.

Но раз за разом он доказывал правильность своих гипотез и точность своих выводов, пока даже самые скептически настроенные и упрямые сотрудники полиции не убедились, что в этом "что-то есть".

И одним из самых ярых сторонников способностей доктора Тейна был детектив капитан Хейли. Открыто и даже в присутствии ученого он притворялся, что мало верит в научные методы. У него было много горячих, хотя и добродушных и дружеских споров с доктором Тейном на эту тему, но он неизменно искал помощи ученого всякий раз, когда оказывался в тупике.

Он, не теряя времени, ознакомил доктора Тейна с известными фактами, касающимися тела, найденного в мусорном баке на 85-й улице.

И когда доктор Тейн слушал, его глаза довольно сверкали, а его румяное лицо сияло. Наконец-то это был именно тот случай, которого он так долго ждал, именно тот случай, который он предвидел и ожидал. Это утверждение, возможно, нуждается в нескольких словах пояснения, иначе тот факт, что ученый мог предвидеть определенное преступление до того, как оно было совершено, звучит слишком похожим на выдумку.

С тщательностью, характерной для доктора Тейна во всех вопросах, он подошел к своему нынешнему хобби со всех сторон. Не довольствуясь простым сведением в таблицу результатов и фактов и формированием на их основе выводов, он также взял расовые и психологические факты и на их основе создал гипотетические условия. Другими словами, он придумал воображаемые преступления, которые он должен был совершить, теоретически, определенными способами под влиянием определенных психических процессов.

И среди них было одно, которое, насколько он мог судить по скудным деталям, сообщенным капитаном Хейли, казалось точной копией этой реальной загадки.

Поэтому доктор Тейн был в приподнятом настроении и поспешил в офис детектива, чтобы получить дополнительные факты и разрешение на полное руководство расследованием.

Это, конечно, было немедленно предоставлено. Потирая руки и сияя сквозь очки от этой прекрасной возможности, ученый приготовился разгадать тайну, обнаруженную негром-мусорщиком.

Доктор Тейн сразу же отправился в морг. Хотя он мог разгадать тайну с помощью психологических проявлений, понятных только ему самому, тем не менее, поскольку ключ к ним обычно можно было найти только в видимых результатах действий преступников, осмотр тела убитого человека имел первостепенное значение.

Конечно, личность этого человека была неизвестна, но это действительно мало что значило для ученого. Национальность или, скорее, раса жертвы, способ, которым он был убит, и многие другие детали – все это звенья в цепи рассуждений, которым следовал ученый в своем уникальном методе уголовного расследования.

На первый взгляд может показаться странным, что, придумав гипотетический случай, столь похожий на тот, который он расследовал, доктор Тейн не должен был пытаться разгадать тайну с помощью чисто воображаемых стимулов и расовых характеристик, которые он развил. Но следует помнить, что он был в высшей степени ученым, человеком, который имел дело с твердыми и точными фактами. Хотя, как и другие ученые, он мог теоретизировать и позволять своему разуму блуждать по нехоженым тропам своей фантазии, он все же не считал ни один пункт достойным реального рассмотрения, и ни одна гипотеза не была доказана, пока не будет подтверждена неоспоримыми фактами.

Было бы проще остаться в его кабинете и, судя по заметкам по его воображаемому делу, предоставить полиции наиболее яркий и подробный отчет о том, почему и как было совершено убийство, о расовой принадлежности, внешности и характеристиках убийцы и даже об условиях, в которых он находился когда он совершал преступление. Но он стремился доказать, что его теория верна, что на расовую психологию можно положиться, что можно классифицировать принадлежность к различным расам по их психическим реакциям. И если бы прямое расследование показало сходные условия и раскрыло преступника таким, как он себе представлял, тогда он действительно был бы триумфатором, а его теория доказана, по крайней мере, в данном случае.

Но очень скоро доктор Тэйн, к своему огорчению и изумлению, обнаружил, что, за исключением незначительных деталей и известных фактов, "убийство из мусорного бака" совсем не похоже на его теоретический случай, и что в том, что касается его выводов, он полностью заблуждался.

Тело, как уже сообщили ему полиция и пресса, принадлежало мужчине средних лет. Мужчина несколько коренастого телосложения, ниже среднего роста, с хорошо развитой мускулатурой и чисто выбритым смуглым лицом. Волосы были черными или очень темно-каштановыми, слегка поседевшими на висках. Глаза были необычного орехового оттенка, а зубы, за исключением двух коренных зубов, которые были удалены, были идеальными. Одежда состояла из хлопкового костюма "Юнион", серых носков "лайл", рубашки "Мадрас" в синюю и белую полоску, мягкого воротничка, темно-синего галстука-бабочки, коричневых оксфордов и костюма из смешанного серого твида. Шляпы не было найдено, но судя по отметинам на лбу и волосах. Доктор Тейн был уверен, что этот человек привык носить мягкую фетровую шляпу.

Исследовав тело и одежду, ученый обратил свое внимание на рану, которая, очевидно, стала причиной смерти убитого. Это была глубокая, довольно рваная рана чуть ниже ключицы с левой стороны, и она перерезала артерии. Это была такая рана, которая могла быть нанесена ножом с широким лезвием, ножом, подумал доктор Тейн, который мог быть у моряка, хотя мясницкий нож, охотничий нож, разделочный нож или даже обычный кухонный нож могли бы послужить с таким же успехом.

– Хм, – пробормотал доктор Тейн себе под нос. – Очевидно, это не преднамеренное преступление. Каким бы ни было оружие, оно не было подготовлено для совершения преступления. Это было тупое оружие, не заточенное и не особо острое.

На самом деле, когда ученый более тщательно исследовал рану, он обнаружил, что оружие скорее разорвало и прокололо кожу и плоть, чем разрезало ткани, и что фрагменты рубашки и одежды были занесены в рану, в то время как прореха в одежде была разорвана и порвана, а вовсе не разрезана.

Едва ученый начал свои исследования, как обнаружил, что не может надеяться разгадать тайну только психологическими средствами.

Впервые с тех пор, как он заинтересовался преступлением, он был вынужден прибегнуть к более традиционным методам, чтобы получить какую-то ощутимую отправную точку, с которой можно было бы достичь того, что для него было высшей фазой преступления.

Он ожидал, что тело окажется телом латиноамериканца, вероятно, с примесью индейской и, скорее всего, негритянской крови, что убийство было бы совершено ударом ножа, что от трупа избавились бы каким-то необычным, довольно своеобразным способом, что убийца проявил бы большую ловкость, заметая свои следы и все средства идентификации жертвы были бы уничтожены. Он ожидал, что убийца, наслаждаясь дурной славой преступления и тем фактом, что он ввел в заблуждение полицию и общественность, в соответствии с латиноамериканской смесью индейской и испанской психологии, станет театральным и будет рассылать анонимные письма или размещать объявления в газетах, резко бросая вызов властям, чтобы те нашли его, и, в конце концов, выдал бы себя своей непреодолимой любовью занимать центр сцены.

Все это и многие другие мельчайшие детали были воплощены в воображаемом случае доктора Тейна, который был разработан теоретически на основе знаний ученого об индейско-испанских психических особенностях, конфликте романтики, драматическом эгоизме, вспыльчивости и смертельной ярости испанца в сочетании с хитростью, скрытностью, стоицизмом и фатализмом индейцев, а также очень творческих натур обоих. И по предположению доктора Тейна, тот факт, что он выбрал такое преступление с людьми такой расы, во многом объяснялись тем фактом, что в поле его зрения не попадали серьезные преступления латиноамериканского характера, несмотря на то, что латиноамериканское население Нью-Йорка увеличивалось с поразительной скоростью и что такое преступление неизбежно должно было когда-нибудь произойти.

Избавление от тела было в точном соответствии с тем, что он ожидал, тот факт, что жертва была зарезана, также согласуется с его теориями, но тут, образно говоря, он наткнулся на каменную стену.

Во-первых, он вовсе не был уверен, что убитый был латиноамериканцем или даже испанцем по крови. Он мог принадлежать практически к любой европейской расе или к почти любой смеси рас. Кроме конверта с надписью "Каса Леда", не было ни малейших доказательств, подтверждающих предположение о том, что погибший был латиноамериканцем. Даже эти доказательства были отрицательными и полностью косвенными. Конверт для купюр мог быть подарком, он мог быть куплен в любом из множества маленьких канцелярских магазинов, принадлежащих мужчинам испанской крови в Нью-Йорке или в каком-либо другом американском городе, или владелец мог приобрести его во время путешествия по испанской Америке.

Безусловно, мужчину ударили ножом, но ни один убийца, привыкший пользоваться ножом или кинжалом, не стал бы использовать такое тупое оружие, в то время как ни один специалист по нанесению ударов ножом не нанес бы удар в таком месте и положении.

Возможно, подумал ученый, исследование песка с рук мертвеца могло бы пролить свет на это дело, поскольку материал, на взгляд геолога, может выявить особенности, которые позволят определить местонахождение места преступления. Затем были обнаружены волосы, прилипшие к ссадинам на руках мужчины.

На самом деле, это была самая большая надежда доктора Тейна. Но он был обречен на разочарование, когда было проведено микроскопическое исследование волос и песка.

Волоски были тонкими, светло-рыжеватого цвета, и зоолог, которому они были представлены, заявил, что это волоски собаки, а не человека.

Не менее выдающийся геолог сообщил доктору Тейну, что крошечные кусочки гравия не были найдены ни в одном месте в радиусе сотен миль от Нью-Йорка и состояли из золотоносного хромитового песка.

– Великий Скотт! – воскликнул доктор Тейн, теряя все свое обычное спокойствие и невозмутимость. – Вы хотите сказать, что, согласно этому, тело должно было быть перевезено, э… э… за сотни миль от места, где было совершено преступление.

– Насколько мне известно, ближайший населенный пункт, где встречается такой золотоносный хромитовый песок, находится в Центральной Америке. – ответил геолог. – Хотя, если быть более точным, северная Колумбия на несколько сотен миль ближе к Нью-Йорку.

– Чушь собачья! – разгоряченно воскликнул доктор Тейн. – Ни то, ни другое невозможно. Тело не было забальзамировано или заморожено. Иначе было бы совершенно невозможно перевезти его на такое расстояние. Кроме того, коронер заверил меня, что мужчина был мертв не более двадцати четырех часов.

– Я не претендую называться ни детективом, ни криминалистом, – ответил геолог с оттенком сарказма в голосе. – Я мог бы, однако, предположить самолет. Возможно, машина пролетела низко над улицей и выбросила тело в мусорную корзину. Почему бы вам не поискать какого-нибудь летчика, который был опытным бомбардировщиком во время войны?

– И я бы посоветовал вам посвятить свои неуместные умственные способности более тщательному изучению гравия в окрестностях Нью-Йорка, – парировал доктор Тейн, который всегда терпеть не мог, когда его коллеги-ученые подшучивали над ним. – Держу пари, что поблизости есть хромитовые отложения.

– Если это так, и вы сможете их найти, тогда вы сделаете более полезное открытие, чем разгадка тайны убийства, – заявил другой.

И доктор Тейн был почти так же поражен и возмущен от знания того, что волоски, на которые он рассчитывал, были просто волосками собаки.

– Невозможно! – фыркнул он. – На мужчину не напала собака. Почему он должен был схватить или вцепиться в зверя?

Молодой биолог, который исследовал волоски и которому очень нравилось дразнить доктора, улыбнулся.

– Это не в моей компетенции определять, – ответил он. – Все, в чем я могу поклясться, это то, что образец под номером 23 657, представленный на экспертизу и идентификацию доктором Эдмундом Кертисом Тейном, состоит из шести фрагментов волосяных наростов какой-то неопределенной разновидности Canis familiaris21, что цвет рыжевато-палевый, и что пятна на них, после мискроскопического исследования, оказались засохшей человеческой кровью, возможно, из ссадин на человеческой руке, из которой, согласно примечанию, приложенному к образцу, были получены волосы.

Доктор Тейн выглядел так, словно вот-вот взорвется.

Биолог ухмыльнулся.

– Возможно, в качестве версии, – продолжил он, – я мог бы предположить, что покойный пришел к насильственному концу в драке за владение собакой. Или опять же, – продолжил он, нисколько не обеспокоенный презрительным взглядом собеседника, – покойный, возможно, был доброжелательным человеком, который, пытаясь защитить бессловесное животное от жестокого хозяина, был убит владельцем животного. Это, доктор, объясняет, почему мертвый человек наклонился вперед. А еще! – воскликнул он, как будто увлеченный своей идеей, – возможно, другой парень держал в руке какой-то предмет – палку, железный прут или что-то в этом роде. Возможно, он бил им щенка, а ваш покойник в своей импульсивности налетел на него и прокололся.

– Хм! – выпалил доктор Тейн, окончательно потеряв терпение. – Я полагаю, что ваши тупицы в следующий раз предположат, что собака отнесла тело на Восемьдесят пятую. Улица и выбросил его в мусорное ведро.

– Одно так же вероятно, как и другое, – хихикнул молодой человек, когда доктор Тейн вышел из комнаты.

Но, несмотря на огорчение ученого и тот факт, что он обнаружил, что его тщательно разработанные теории путаются у него в ушах, он был не из тех, кто легко отказывается от идеи или усилий. Он все еще был убежден, что он прав, что даже если факты не совпадают с его теориями в деталях, все равно он в конечном итоге одержит победу. Поэтому его следующим шагом, или, лучше сказать, его процедурой, совпадающей с подобными экспертизами, было получение образцов крови, волос и кожи мертвеца.

Он чувствовал, что в них лежат неоспоримые доказательства расовой принадлежности убитого. Он знал, что очень небольшая доля африканской крови придаст волосам особую форму, чему способствует овальная негритянская шерсть. Кроме того, доктор Андерсон недавно поразил медицинский и научный мир, заявив, что с помощью недавно открытого метода он может определить расу, приблизительный возраст, пол и даже болезни субъекта по образцу крови. Даже если эти тесты не дали бы результатов или дали бы отрицательные или противоречивые результаты, пигментация кожи должна, был уверен доктор Тейн, определить, были ли умершие белой, негритянской и белой, индейской и белой или какой-либо другой отличительной расовой крови.

Итак, должным образом отправив образцы самым авторитетным специалистам и экспертам в своих областях, доктор Тейн с нетерпением ждал отчетов.

Первым, кто связался с ним, был эксперт, который проводил экспертизу волос мертвеца. По мере того как доктор Тейн просматривал довольно длинный отчет, он становился все более и более озадаченным и все более и более недоверчивым. Волосы, как заявил эксперт, имели явно уникальное происхождение. На самом деле, это было не похоже ни на что, описанное или фигурирующее в какой-либо работе по этому вопросу. Срезы имели неправильную, несколько пятиугольную форму, и, чтобы доказать, что он не ошибся, он отправил микроскопическое слайд-изображение смонтированных образцов. Следовательно, заключил он, он был совершенно не в состоянии определить расу испытуемого.

Вслед за этим последовал отчет от великого человека, который посвятил большую часть своего драгоценного времени тщательному исследованию образцов крови. Но отчет об этом был таким же негативным, как и у специалиста по волосам. Кровь, по его словам, показала, что субъект был мужчиной в возрасте от тридцати до сорока пяти лет, физически сильным человеком, в полном здравии на момент его смерти, хотя в прошлом он страдал от пагубной малярии. Были, продолжил он, определенные особенности образцов, которые, по его мнению, указывали на индийскую кровь, и были несколько сомнительные признаки как негритянской, так и монгольской крови, но наиболее заметные характеристики, несомненно, были кавказскими.

Это обнадеживало, несмотря на то, что большая часть полученных фактов уже была известна доктору Тейну. Если покойный был, как и ожидал и предполагал ученый, латиноамериканцем, то специалист по крови был прав: в представленных образцах должны быть следы негритянской и индейской крови. И если бы, утверждал ученый, отчет о пигментации кожи подтвердил это, тогда он оказался бы прав, поскольку загадочные волосы не подтвердили и не опровергли другой отчет. Но когда, наконец, отчет о коже дошел до доктора Тэйн, он был так же далек от прогресса, как и до этого. Кожа, как говорилось в отчете, не имела следов африканской или индийской пигментации, но была явно кавказской, с некоторыми сомнительными характеристиками, указывающими на легкое монгольское происхождение.

– Хм, – задумчиво произнес доктор Тейн, – столько времени потрачено впустую на эти расследования и никаких определенных результатов. Интересно, кем на самом деле был этот парень. Дайте мне подумать. Подведем итог: предполагая, что все отчеты верны, мы имеем – кавказец, преобладающий, монгол, довольно определенно, как сообщается, как по коже, так и по крови, возможно, африканец и индеец. Оп-па! Ей-богу! – он внезапно насторожился. – Это было бы возможно, да, весьма вероятно, для латиноамериканца. Но волосы! Урод, ненормальный, вероятно, отклоняющаяся форма роста. Да, я…

Размышления доктора Тейна были грубо прерваны телефонным звонком.

– Это вы, доктор? – прозвучал знакомый голос. – Да, это говорит Хейли. Не могли бы вы встретиться со мной в морге через двадцать минут? Сюда придет человека, который уверен, что сможет опознать тело убийцы из мусорного бака. Что это? О, да. Только что прибыл в город. Подумал, что вам будет интересно.

Доктор Тейн прибыл в морг на несколько минут раньше капитана Хейли, которого сопровождал довольно симпатичный мужчина, одетый в опрятную, но недорогую одежду. Его лицо было сильно загорелым, и что-то в выражении его серых глаз и его манерах подсказало ученому, что он принадлежит к морской профессии.

Детектив представил его как капитана Скарсдейла, добавив информацию о том, что он прибыл на своем корабле накануне вечером. Увидев фотографии убитого человека в каких-то старых газетах и будучи уверенным, что узнал жертву трагедии, он, не теряя времени, приехал, чтобы опознать тело.

– Если у вас нет возражений, капитан Скарсдейл, – сказал доктор Тейн, – я хотел бы задать вам несколько вопросов, прежде чем вы осмотрите тело. Как, без сомнения, сказал вам мистер Хейли, у нас было много идентификаций, все из которых до сих пор оказались неверными. Я обнаружил, что очень часто психические процессы мужчины или женщины играют в них ложную роль. Однажды придя к выводу, что они знают покойного, они всегда видят сходство в измененном лице и чертах трупа, которые в их довольно возбужденном психологическом состоянии кажутся наиболее поразительными и безошибочными. В результате они чувствуют уверенность в том, что тело принадлежит человеку, которого они уже, совершенно бессознательно, решили, что это так!

Моряк рассмеялся.

– Думаю, вы не найдете меня сильно взволнованным или совершающим какие-либо ошибки, – уверенно заявил он. – Но я понимаю вашу точку зрения. Своего рода самовнушение, как это называют в книгах. Люди принимают решение, что это Том, Дик или Гарри, и заставляют себя поверить, что это так, а?

– Совершенно верно, – согласился доктор Тейн. – Но если вы ответите на несколько вопросов, прежде чем осмотреть убитого, это может сделать личность более определенной. Не могли бы вы дать нам подробное описание человека, чье тело, как вы предполагаете, было найдено?

– Легко, – заявил капитан. – Парень примерно пяти футов шести дюймов, коренастого телосложения, черные волосы с проседью по бокам, глаза серовато-карие – думаю, вы бы назвали их карими. Небольшие черные усы, хорошие зубы, возраст около сорока шести лет. Так подойдет?

– Превосходно, превосходно, – воскликнул ученый. – Но не совсем. Вы говорите, что у этого человека были маленькие усы. У трупа чисто выбритое лицо, и нет никаких признаков того, что он недавно сбрил усы.

– Я не видел его шесть лет. – ответил моряк. – Очень вероятно, что он отказался от усов задолго до того, как его убили.

– И можете ли вы… знаете ли вы что-нибудь о его зубах, были ли какие-либо из них с коронками, пломбированными или удаленными? – спросил доктор Тейн.

Капитан Скарсдейл на мгновение заколебался, озадаченно нахмурив лоб, как будто копался в памяти.

– Да, – объявил он наконец. У него не хватало двух зубов. Один двойной зуб на нижней челюсти, по-моему, с правой стороны, и еще один отсутствует слева на верхней челюсти.

Доктор Тейн просиял.

– Это точно согласуется с зубами трупа, – заявил он. – Теперь, капитан Скарсдейл, мы осмотрим тело.

– Это он, – решительно объявил морской капитан, совершенно равнодушно глядя на ужасный экспонат. – Не мог ошибиться после того, как был с ним товарищем по кораблю почти пять лет. Да, сэр, это Питер Андерданк, и он тоже был настоящим моряком. Мне очень жаль, что он дошел до этого. Но у него всегда был дьявольский характер, и он вечно попадал в неприятности.

– Питер, говоришь? – повторил ученый. – Голландское имя. Странно, я даже не мог подумать, что мертвый человек голландец.

– Он не был таковы, – заявил капитан, когда все трое отвернулись. – По крайней мере, – продолжил он, – он не был из Голландии. Он приехал из страны Суринам, Голландской Гвианы. Он был немного смуглым, думаю, как и большинство суринамских голландцев.

Доктор Тейн мысленно похлопал себя по спине. Конечно, идентификация капитана морского флота доказала ошибочность его теории о латиноамериканском происхождении убитого, но, в некотором смысле, это подтвердило его выводы. Он был южноамериканцем, настолько близким к латиноамериканцу, насколько это было возможно, и хотя в нем текла голландская, а не испанская кровь, несомненно, в жилах погибшего моряка текла негритянская и индейская кровь. И не исключено, что в дополнение к этому была нотка монгольской. Более того, и сама эта мысль приходила ему в голову. Доктор Тейн увидел, что многие загадочные вопросы прояснились, население Голландской Гвианы включало очень большое количество восточных индейцев, тысячи яванцев и немало людей с полинезийской, меланазийской и даякской кровью.

Все, что можно сказать, все эти расовые черты, возможно, были смешаны в более позднем теле Питера Андерданка. Поэтому неудивительно, что волосы, кожа и кровь озадачили экспертов, которые их исследовали.

Голос детектива прервал цепочку мысленных рассуждений, пронесшихся в мозгу доктора Тэйна.

– Очень рад, что вы это уладили, капитан. – он говорил. – Теперь мы, возможно, сможем чего-то добиться. Вы знаете что-нибудь о привычках Андерданка? Что-нибудь о его жизни? Где он был, что делал с тех пор, как ушел от вас? Знаете что-нибудь о его семье, кто были его друзья, были ли у него враги, или было ли что-нибудь, что могло бы послужить мотивом для его убийства?

– Боюсь, я мало чем могу вам помочь, – ответил капитан Скарсдейл. – Вот все, что я знаю. Питер плавал со мной в качестве второго помощника, я был старшим помощником, на барке "Уондерер", когда мы были на Барбадосе. Это было около одиннадцати лет назад, не могу назвать точную дату, но это не имеет большого значения. Он оставался со мной, пока я не получил должность капитана. Затем он служил моим первым помощником на грузовом судне "Эулалия", пока не получил лучшее место на фруктовом судне, где у него был шанс получить диплом капитана. Последний раз я видел его живым в Колоне шесть лет назад. Он попал там в перепалку – какая-то путаница с местными. Позже я услышал, что он потерял или бросил свою работу и занялся береговой службой в доках Атлантической компании в Бруклине. Не думаю, что у него были родственники, никогда не был женат, но, возможно, у него были родственники в Порамарибо. Хороший парень, но вспыльчивый. Он почти не пил, и я не могу сказать, кто были его друзья. Видите ли, во время войны я уехал за границу и потерял его след. Я предполагаю, что у него была куча врагов, у большинства из нас они есть, но я не знаю, кто бы это мог быть. Любой макаронник или даго, которого он уволил из команды грузчиков, мог ударить его ножом.

– Если бы они это сделали, то, скорее всего, забрали бы его деньги, – прокомментировал детектив.

– Держу пари, они бы так и сделали, – согласился другой. – Думаю, это избавит их от подозрений.

– Возможно, поссорились из-за девушки. Питер был без ума от дам.

– Не могли бы вы объяснить, как получилось, что вы были так хорошо знакомы с точным состоянием его зубов? – спросил доктор Тейн, который мысленно пересматривал детали опроса и опознания.

– Это просто, – засмеялся капитан Скарсдейл. – У Питера был небольшой спор с бандитом из Сент-Томаса, большим парнем с квадратной головой, и в результате драки у Питера выбили зубы. Один был отломан и причинял ему дьявольскую боль, и он попросил меня вытащить его для него, пока дантист не вытащит корень.

– Понятно, – пробормотал ученый. – Но вы говорите, что Андерданк был моряком. На ладонях его рук и пальцах нет мозолистых пятен. Они не выглядят так, как будто покойный недавно занимался физическим трудом.

– Вероятно, нет, – заявил капитан. – Начальникам доков это и не нужно. Но, посмотрите сюда. Видите мозоли на моей лапе?

Говоря это, он развел свои огромные руки, чтобы остальные могли их осмотреть.

– Я думаю, это все, капитан, – сказал детектив, – если только доктор Тейн не хотел бы спросить еще о чем-нибудь.

– Нет, я думаю, что капитан Скарсдейл опознал тело без вопросов. Но, – добавил ученый, когда моряк поднялся, чтобы уйти, – конечно, было бы предпочтительнее обеспечить подтверждающую идентификацию. Вы знаете кого-нибудь еще, кто мог бы поклясться, что тело принадлежит мужчине по фамилии Андерданк?

– Конечно, – ответил моряк. – Любой в компании Атлантик сможет это сделать. Есть капитан Этвуд. Он суперинтендант. Почему бы не позвонить ему?

Доктор Тейн, очень обрадованный тем, что обнаружил, что был так близок к цели в своих предположениях, и совершенно уверенный, что капитан Этвуд подтвердит опознание, поспешил в свой кабинет. С научным рвением он начал создавать детали преступления и преступника, какими, по его мнению, они должны быть в соответствии с психологическими соображениями.

Теперь, когда он знал расу, род занятий и характер убитого, ему все стало ясно, и в тот же день он передал копию своих находок своему другу, детективу.

– Преступление, – писал он, – не было преднамеренным. Смертельный удар был столь же неожиданным и непредвиденным для спутника покойного, как и для него самого. Не было никакого реального мотива преступления, по крайней мере, достаточного, чтобы оправдать убийство. Испуг от того, что произошло, заставил ответственное за это лицо искать спасение бегством, вероятно, в Южную Америку.

– По всей вероятности, он был в море до того, как было обнаружено тело. Но, на мой взгляд, у него будет непреодолимое желание вернуться и узнать все подробности тайны, известные властям. Импульсивно, как он действовал в то время, он, если я не сильно ошибаюсь, будет придерживаться психологической формы и по собственной воле расскажет всю историю, независимо от последствий. Убийца убитого, несомненно, был латиноамериканцем или, по крайней мере, латиноамериканцем, с вероятностью в пользу того, что в нем была небольшая примитивная кровь – вероятно, индейская. Он был в дружеских отношениях с покойным до момента трагедии, точную причину которой я не могу точно сказать, исходя из скудных средств дедукции, имеющихся в моем распоряжении, чтобы определенно об этом заявить. Но я совершенно уверен, что это произошло из-за какой-то дискуссии по поводу собственности, и под этим термином я подразумеваю заработную плату, причитающиеся деньги или любой объект, право собственности на который оспаривалось. Убийца, однако, был не из тех, кто убивал ради личной выгоды, и он не владел средствами мертвеца. Рана, которая привела к смерти, была, как уже было установлено, нанесена тупым предметом, совершенно не приспособленным для целей убийства. Оно использовалось бездумно, психология пользователя бессознательно побуждала его наносить удары всем, что попадалось ему под руку, в точности, я бы сказал, как змея может нанести удар, даже если у нее нет клыков. Как преступление, оно несколько необычно и представляет собой загадки, которые нелегко разгадать обычными средствами. Как исследование в области психологии оно оказалось наиболее интересным. Кроме того, это дало мне самые желанные возможности для доказательства моих теорий, а также для регистрации расовых особенностей сильно смешанных коренных жителей Суринама.

Абсолютно довольный собой, доктор Тейн готовился закрыть дело как закрытое, хотя все еще с нетерпением ждал того дня, когда убийца вернется, как он и предсказывал.

Но ему было суждено получить еще один сюрприз. Капитан Этвуд осмотрел тело и сразу заявил, что это не тело Питера Андерданка.

– Не больше похож на Андерданка, чем я, – заявил он. – Андерданк был седым, как барсук, и у него были густые усы.

– Но, мой дорогой капитан Этвуд, – запротестовал доктор Тейн, – капитан Скарсдейл был также уверен, что это тело Андерданка, и его описание последнего сильно расходилось с вашим.

– Естественно, – объяснил суперинтендант Атлантической компании. – Он не видел Андерданка шесть лет. За это время человек сильно меняется, особенно в возрасте Андерданка. Но если вы сомневаетесь во мне, посмотрите на плечо мертвеца. У Андерданка была своеобразная двойная родинка, что-то вроде метки в форме гантели.

– Какое плечо? – спросил ученый, подходя к телу.

– Левое, – ответил капитан Этвуд. – Ближе к ключице.

Доктор Тейн обнажил шею и плечи трупа.

– Клянусь Иудой! – воскликнул Этвуд. – Этот удар прямо там, где должна быть родинка.

– Тогда нам не стало проще, чем до этого, – заявил детектив Хейли. – Это все та же старая история – один парень клянется, что это так, а следующий клянется, что это не так.

– Но если капитан Этвуд прав, где же Андерданк! – взмолился ученый, которому не хотелось признавать, что тело может принадлежать кому-то другому, и что его гипотеза была построена на ложных предпосылках.

– Поверьте мне, – ответил капитан Этвуд. – Он связывался с нами три месяца назад. Сказал, что собирается в отпуск. Скорее всего, он отправился в Суринам.

Итак, еще раз, тайна казалась такой же темной, как и всегда. Доктор Тейн настаивал, что тело принадлежало Андерданку, в то время как детектив заявил, что есть столь же веские доказательства того, что это не так. И, каким бы невероятным это ни казалось, хотя полиция приложила все усилия, чтобы найти друзей или знакомых бывшего моряка из Суринама, и нашла многих из них, тем не менее, как и два морских капитана, некоторые клялись, что это был Андерданк, а другие настаивали, что это был не Андерданк, чье тело покоилось в морге. Наличие необычной родинки, по-видимому, было единственным положительным средством идентификации, и если она и существовала на мертвом человеке, то была полностью уничтожена ударом, который убил его.

Так обстояли дела, когда детектив Хейли снова вызвал доктора Тейна.

Когда ученый вошел в кабинет детектива, мужчина, стоявший спиной к двери, обернулся.

И при виде его лица доктор Тейн, каким бы деловым ученым он ни был, испытал странное ощущение, психологическое состояние, абсолютно новое для него.

Там, живой и, по-видимому, в отличном состоянии здоровья, сидел двойник мертвеца в морге.

– Не удивительно, что ты в шоке, доктор, – ухмыльнулся детектив. – СО мной было то же самое, когда сюда вошел мистер Андерданк.

– Тогда… тогда… – запинаясь, пробормотал ученый.

– Да, – прервал его детектив. – Капитан Скарсдейл ошибался. Это пропавший Питер Андерданк. Он только что приехал из поездки на родину. Как видите, вполне живой. Если вы сомневаетесь в его личности, он с радостью покажет вам родинку в форме гантели, о которой упоминал капитан Этвуд.

Но доктор Тейн не задавал вопросов по этому поводу. Его первое удивление прошло, он понял, что, в конце концов, живой Питер Андерданк не был идеальным двойником мертвеца. Его черты, глаза, телосложение и общий вид были такими же, и, без сомнения, несколько лет назад сходство было бы более поразительным. Никто не мог обвинить капитана Скарсдейла в том, что он поклялся узнать труп. Он был прав даже в своем описании зубов, хотя Андерданк заметил, когда он открыл рот для осмотра ученым, что в то время не было большого сходства. И доктор Тейн согласился, что нет, поскольку отсутствующие коренные зубы Андерданка были заменены искусственными.

Довольно удрученный, поскольку все его предположения были полностью разрушены появлением Андерданка на сцене. Доктор Тейн отправился в свой кабинет, практически готовый отказаться от своих увлекательных исследований психологии преступников.

Прошло несколько недель с тех пор, как Питер Андерданк так неожиданно прибыл, чтобы доказать, что он не мертв, и, между прочим, разбить тщательно составленный отчет доктора Тейна на кусочки. Труп, личность которого до сих пор оставалась тайной, был похоронен, а дело, по мнению полиции, было отнесено к списку нераскрытых убийств большого города. Даже доктор Тейн, по-видимому, оставил свои попытки разгадать тайну и обратил свое внимание на другие, более строго научные вопросы. Но часто его мысли возвращались к делу, и его мысли были далеки от приятных при воспоминании о его неспособности доказать свои любимые теории и добродушную насмешку, которую он получил от своего друга Хейли.

На самом деле, он несколько раз ловил себя на том, что мысленно пересматривает все инциденты, особенности и детали убийства в мусорном баке и пытается найти недостатки в своих рассуждениях. Конечно, был выдающийся факт, что он построил свое дело на предположении, что труп принадлежал Питеру Андерданку, но ученый не мог убедить себя, что он ошибся. Он был морально уверен, что, кем бы ни был убитый человек, преступление было латиноамериканским, поскольку во многих отношениях это так хорошо согласуется с его гипотетическим случаем. Как и большинство ученых, он терпеть не мог признавать, что его теории или рассуждения могут расходиться с неопровержимыми фактами.

Его подсознание было более или менее занято такими мыслями, хотя он, по-видимому, уделял все свое внимание интереснейшей коллекции образцов из Новой Гвинеи, когда его прервал звонок настольного телефона. Несколько раздраженный таким вмешательством в его занятия, он снял трубку с крючка и мгновенно весь стал вниманием, узнав голос своего друга, детектива.

– Если вы не слишком заняты. Я бы хотел, чтобы вы приехали сюда, – сказал капитан Хейли. – И. – добавил он. – Даже если вы заняты, я думаю, вам стоит бросить то, что вы делаете, и прийти. Нет, – ответил он когда доктор Тейн попытался расспросить его, – я не дам вам никаких комментариев по телефону. Вам придется приехать, чтобы узнать.

Любопытно узнать, почему детектив вызвал его, и зная, что Хейли не вызвала бы его, если бы не происходило что-то очень важное, доктор Тейн отложил свои образцы и поспешил в кабинет детектива.

С детективом разговаривал молодой человек, светлокожий, светловолосый, высокий и спортивного телосложения, с лицом, обожженным солнцем и ветром.

Натренированный взгляд доктора Тейна с первого взгляда уловил каждую деталь внешности незнакомца и, благодаря его выдающемуся научному складу ума, мгновенно идентифицировал, классифицировал и назвал молодого человека "чистокровным нордиком".

– Я хочу, чтобы вы познакомились с мистером Робертом Хейденом, – воскликнул детектив, когда они повернулись при входе ученого. – Придвиньте стул, доктор Тейн, и позвольте мистеру Хейдену прояснить тайну убийства в мусорном баке для вашей пользы.

Доктор Тейн ахнул. Что это было за новое развитие событий и кто, подумал он, был этот опрятный молодой парень Хейден.

Молодой человек покраснел под своим загаром и начал говорить немного нервно и смущенно, как будто не знал, с чего начать.

– Так вот, – сказал он, – я только что рассказывал об этом капитану Хейли, и он хотел, чтобы вы тоже это услышали. Конечно, теперь я понимаю, что был глуп и не должен был так поступать. Я должен был сообщить в полицию, как только Андре был убит, и…

– Прошу прощения, – прервал ученый. – Вы говорите об Андре. Вы имеете в виду, что тело, найденное на Восемьдесят пятой улице, принадлежало мужчине по имени Андре?

– Да, Андре Мишон, – ответил Хейден. – У него были некоторые ценные полезные ископаемые, россыпи, и они заинтересовали меня. Я…

– Простите, что я снова вмешиваюсь в вашу историю, – сказал доктор Тейн. – Где были расположены эти россыпные рудники?

– В Панаме, – ответил другой.

Доктор Тейн, видя, что каким бы ни было решение загадки, оно всегда указывает на Латинскую Америку, кивнул и улыбнулся.

– Как я уже сказал, мне это было интересно, – продолжил Хейден, – и я выбрал вариант от Андре. Конечно, я бы не стал вкладывать много денег в это предложение, пока не увижу недвижимость, и я действительно ничего не знал о нем. Итак…

– Еще один или два вопроса, если вы не возражаете, – вставил ученый. – Был ли этот Андре Мисьон уроженцем Панамы?

– Нет, – заявил Хейден. – Он жил там, но он родом с Мадагаскара. Я запомнил это особенно, потому что я никогда не встречал никого оттуда, и это меня заинтересовало. Видите ли, я всегда думал о мадагаскарцах как о неграх, а Андре был белым. Он тоже был странным парнем. Он хвастался, что он потомок какого-то старого пирата по имени Мишон, который когда-то основал там поселение и женился на туземке. Казалось, он этим гордился.

Доктор Тейн теперь сиял довольный. Неудивительно, подумал он, что расовый статус мертвеца оказался таким непонятным, смесь мадагаскарской и белой, возможно, с примесью арабской и мавританской крови. Что ж, он должен сделать мысленную заметку об этом, а позже попытаться раздобыть образцы волос и крови чистокровных мадагаскарцев. Это послужило бы материалом для поучительной монографии.

Но юный Хейден продолжал свой рассказ, и ученый уделил ему все свое внимание.

– У меня были на руках документы. – говорил он. – И чтобы отпраздновать сделку, мы отправились в гостиницу "Гринфилд Инн" на моей машине. Это родстер, или, скорее, спортивная машина, низкая и без дверей, вы знаете такие. Нет. – ответил он когда доктор Тейн начал задавать другой вопрос. – Никто из нас не был пьян, мы не выпили ни капли. Я никогда не пью, и Андре в любом случае не был заядлым пьяницей. Ну, когда мы достигли того крутого изгиба близ Стэнвича – возможно, вы знаете это место, где крутой берег спускается к реке и расчищают лес, мы говорили о шахтах, и было сказано что-то, что заставило Андре пожелать показать мне несколько новых образцов, которые он только что получил. Они были в бумажке у него в кармане, и он приподнялся, чтобы достать их. Как раз в этот момент на дорогу выскочила большая собака породы колли, и, не раздумывая, я нажал на тормоза, чтобы не врезаться в нее. И… Боже! Мне неприятно думать об этом. Андре потерял равновесие и вылетел из машины вниз по склону.

– Когда я добрался до него, он лежал лицом вниз, головой вниз по склону к реке, и, – Хейден содрогнулся при воспоминании, – он был мертв. Он ударился об острый пень молодого дерева, и тот глубоко вонзился ему в плечо. Я был так напуган, напуган и расстроен, что не знал, что делать. Моей первой мыслью было посадить Андре в машину и гнать как сумасшедшая и сообщить в полицию. Затем я подумал о положении, в котором я был. Я была наедине с Андре. У меня был проект, за который не было заплачено из моего кармана. И он умер от раны, похожей на удар ножом в плечо. Поверит ли полиция моей истории? Не будет ли это выглядеть для них как убийство? Был мотив – шахты Андре, не было никакого способа доказать мою историю, и даже если бы я это доказал, пошли бы слухи, подозрения, и я был бы замешан в полицейском деле, и меня могли бы задержать.

– Конечно, теперь я понимаю, как я потерял голову и как глупо я поступил. Я мог бы привести полицию к пню с кровью Андре, или я мог бы оставить его там, где он был, пока я не вызвал полицию. И у меня было много друзей, которые могли бы подтвердить мой характер и темперамент. Но в то время я не видел ничего, кроме обвинения в убийстве и множества подозрительных обстоятельств.

– В общем, я отнес тело Андре к своей машине и поехал дальше, не зная, что делать. Затем я увидел дом и сарай у дороги и поехал туда, думая, что смогу найти телефон или что-нибудь сделать – на самом деле я точно не знаю, что было у меня на уме. Но там никого не было. Затем я увидела кусок мешковины и накрыла им тело Андре, чтобы никто не мог его увидеть, когда я поехала в город, потому что к тому времени я уже решила посмотреть правде в глаза. Но с каждой минутой, по мере того как я приближался к городу и думал о невероятной истории, которую мне предстояло рассказать, я нервничал и пугался все больше и больше. Затем, когда я проезжал по боковой улице, я увидел, как из подвальной двери вышел мужчина и бросил большой сверток в мусорное ведро. Я не знаю, почему это должно было натолкнуть меня на эту идею, но так оно и было, и я завернул тело Андре в мешковину. Я остановился, засунул его в бак и уехал. На следующее утро я был на грани сумасшествия. Я понял, что доводы против меня настолько убедительны, что я безнадежно заблудился, и я сел на корабль, который в тот день отплывала в Колон.

– Но я не мог спокойно отдыхать. Меня угнетала, преследовала смерть Андре, и еще больше преследовал страх, что какой-то невинный человек может быть обвинен в преступлении. Я со страхом и трепетом просматривал каждую газету, всегда ожидая увидеть свое имя, потому что был уверен, что кто-то, кто знал, что я имел дело с Андре, выйдет вперед и сообщит полиции, и я не мог понять, почему никто не опознал его. Я даже не осмелился пойти на шахты, и поэтому, когда дело утихло, и я понял, каким дураком я был… что ж, я вернулся, чтобы рассказать все, что знал, и встретиться лицом к лицу с правосудием. И вот я здесь.

– И я полагаю, что это скорее опровергает все ваши теории, да, доктор? – ухмыльнулся детектив. – Не очень похоже на преступление, которое вы вообразили.

Ученый, совершенно ошеломленный откровениями Хейдена и совершенно неожиданным, но простым решением загадки, сидел, уставившись, моргая сквозь очки.

Затем на его лице появилась улыбка.

– В некоторых отношениях да, – признал он. – Но я был прав в нескольких деталях. Человек, которого судьба убила тупым предметом, и удар не был преднамеренным. Более того, спутник убитого сбежал в Южную Америку, как я и предвидел, и, как я уже говорил, он вернулся и рассказал свою историю по собственной воле. Просто прочтите первые несколько абзацев моего отчета, Хейли.

Последний достал документ из ящика и разложил его перед собой.

– Вот оно, – объявил он. – Преступление не было преднамеренным, – прочитал он. – Смертельный удар был столь же неожиданным и непредвиденным для спутника покойного, как и для него самого. Не было никакого реального мотива для преступления – по крайней мере, достаточного, чтобы оправдать убийство. Страх перед тем, что произошло, заставил ответственную сторону искать убежища в бегстве – вероятно, в Латинской Америке. По всей вероятности, он был в море до того, как было обнаружено тело. По моему мнению, он вернется…

– Да, да, – воскликнул детектив. – Я думаю, мне придется взять назад кое-что из того, что я только что сказал. Похоже, вы попали в самую точку во многих отношениях. Но все равно в некоторых отношениях вам еще далеко до этого. Если вы получили свои идеи, рассуждая о психологии мужчин, как, черт возьми, вы так близко угадали, когда говорите, что спутник убитого был латиноамериканцем? Как вы все улаживаете? Меня поражает, как вы справились с этим, работая на основе латиноамериканского темперамента, когда все это время мистер Хейден был компаньоном парня.

Хейден, который с изумлением слушал, как детектив читал отчет, теперь заговорил.

– Доктор Тейн был прав, – объявил он. – Я сам начинаю верить во все эти психологические штучки. Видите ли, моя мать была чилийкой.

– Хорошо, пусть меня повесят! – воскликнул капитан Хейли.

– Итак, кто победил? – воскликнул доктор Тэйн. – Наука, сэр, – это точная вещь. Хотя иногда она может немного ошибаться, Хейли, в конечном итоге она всегда торжествует.

– Возможно, вы правы, – несколько неохотно признал детектив, убирая отчет ученого. – Но откуда взялись эти собачьи волосы и хромитовый песок?

Доктор Тейн фыркнул.

– Разве мистер Хейден не заявил, что собака перешла дорогу? – спросил он. – Без сомнения, она оставила на земле волосы, которые прилипли к руке убитого, когда он падал. А что касается золотоносного гравия, он потянулся за образцом в кармане, когда его выбросило из машины. Этот образец, сэр, был золотоносным или, другими словами, золотоносным гравием, и, несомненно, хромитовым. Он, без сомнения, был судорожно зажат в руке Мишон и впился в кожу, когда он ударился о землю.

– Думаю, сигары за мой счет, – усмехнулась Хейли.

1928 год