Deus Misericors est

***

Он не смог. Не смог уберечь её.

Заместитель командира специального отряда и по совместительству наставник Эндрю шёл впереди ровной и статной, подчеркивающей рост походкой. Сейчас, на задании, Эндрю даже не пытался догнать его и идти наравне. Не смог бы в любом случае.

Годы обучения и ежедневное повторение инструкций перед сном не помогли избавиться от тяготящего чувства волнения, принуждающего сердце биться чаще обычного. Может, нужно было нечто большее, чтобы быть спокойным? Ни о каком спокойствии Эндрю даже не мог думать, когда речь шла о работе. Он сделал глубокий вдох. Ещё один. И ещё.

Наставник уверял, что всё пройдет как надо. Эндрю не сомневался в его способностях, в отличие от своих. Учитель был профессионалом. На его лице вообще редко было написано что-то, отличное от спокойствия. Равнодушия. Так интерпретировал ученик эмоции учителя.

А вдруг Эндрю не сможет? Не сможет…сделать это.

Конечно, до этого может и не дойти, если следовать установленному порядку, уверял себя он, но кто знает, что в голове у того нарушителя.

Задумавшись, Эндрю едва успел уступить дорогу идущему навстречу прохожему. Тот, очевидно, приметил форму и лишь буркнул что-то себе под нос. Наставник обернулся. Из-под капюшона, который он носил практически не снимая, на Эндрю устремился взгляд, который он смог бы узнать, даже если бы перед ним собралась толпа из всех жителей Купола. По крайней мере, не спутал бы ни с чьим другим. Может, наставник хотел что-то сказать насчёт внимательности Эндрю, но отбросил эту бесполезную затею и вновь зашагал вперёд своим невозмутимым шагом.

Стук колёс не дал Эндрю вновь вернуться к мыслям. Мимо проехал трамвай. Единственный на Главной улице и во всём Куполе. В рабочее время он почти всегда ездил пустым.

Наставник ходил на задания только пешком. Эндрю оставалось просто бегать за ним. Он в очередной раз ускорил шаги, чтобы не отстать.

Наставник сказал, что Эндрю поймёт важность ходьбы, когда будет работать в одиночку. Пока что ему не представлялось такой возможности, чему парень был искренне рад. Но когда-то же всё-таки придётся… Думать об этом не хотелось.

Тем не менее, несмотря на все внутренние переживания, он, кажется, был убеждён в своей ценности. Они сохраняли в Куполе порядок… Желанный и необходимый.

Сегодня поступил доклад о нарушителе. Что-то связанное с наркотиками. Эндрю не углублялся в подробности — зачем? Всё равно от них требовалось только арестовать…

Зная, что его подопечному нужна практика, наставник взял на вверенное ему задание Эндрю. Парню было просто необходимо набирать опыт, столь ценный в любой работе. Наставник понимал это как нельзя хорошо. Эндрю ему верил.

Они приближались к жилому сектору. Юноша в очередной раз глубоко вдохнул и решил сосредоточиться на происходящем. Нужно просто найти квартиру и…

— Здесь, — охрипшим, сухим голосом наставник выпалил единственное слово и кивнул на ближайший к ним пятиэтажный дом, после чего поспешил откашляться.

В таких домах жили почти все в Куполе. Похожая на соты серая вместительная коробочка как нельзя хорошо подходила для своих обитателей. Расположенные в непосредственной близости к Фабрикам, основному месту работы большинства населения, они не отличались каким-то особенным комфортом или благоустройством. Были не более, чем ночлегом.

— Не отвлекайся и держись ближе ко мне, — голос наставника прозвучал чётко. Каждый приказ, произносимый им на заданиях, был понятен без дополнительных объяснений и беспрекословно выполнялся.

— Кто на него доложил? — поинтересовался Эндрю, поднимаясь по лестнице и желая показать стремление к профессионализму.

— Кажется сосед. Я не уточнял, — учитель, сосредоточенный на своём, явно хотел отмахнуться от ненужного вопроса. Впрочем, было и не до разговоров.

Они медленно поднялись на последний этаж. Наставник остановил Эндрю у лестницы на крышу и постучал в квартиру без номера. Никто не ответил. Логичный исход.

Он постучал ещё раз. Настойчивее.

— Откройте, мистер Мэтьюз, — нужды говорить что-то ещё не было. Все вопросы у людей всё равно быстро исчезали при взгляде на форму.

Эндрю взглянул в мутное окно, которое едва пропускало сквозь себя холодный свет ламп, освещавших Купол в течение всего рабочего дня. Рабочего дня.

— Постойте, а с чего ему вообще быть дома? — негромко проговорил Эндрю, чувствуя прилив самолюбивой уверенности и довольствуясь собственной внимательностью.

Фигура в капюшоне обернулась:

— У него двое детей. Присматривают с женой по очереди.

Эндрю сглотнул слюну и понимающе кивнул.

Из-за двери послышались глухие слова. И шаги. Щёлкнули замком. Дверь тихо приоткрылась. На пороге стояла женщина. «Значит муж на работе», — почему-то с досадой подумал Эндрю.

Наставник заговорил первым:

— Миссис Мэтьюз, нас прислали на осмотр вашей квартиры.

В его голосе прозвучало что-то…необычное? Показалось. Эндрю списал это на собственное волнение. Всё было в порядке.

— Да… — она запнулась, бегло осматривая двух молодых людей. — Да, конечно, прошу.

Голос женщины заметно дрожал, а лицо выражало некоторую долю страха. Эндрю сомневался, что люди могли вести себя по-другому, увидев смотрителей.

Наставник знаком приказал ему оставаться на месте и медленно вошёл в квартиру.

В воздухе повисла тишина. Эндрю слышал, как слегка поскрипывают половицы под шагами учителя. Как молча играют в квартире дети. Как бьётся сердце этой не по годам морщинистой женщины. Как течёт по проводам электричество.

— Я вам не дамся, — неслышно никому прошептала Скарлет Мэтьюз. — Не дамся…

— Миссис, вы что-то… — реплику Эндрю оборвало лезвие ножа, который она воткнула ему в живот. Рванула по лестнице на крышу. Его сил хватило только чтобы облокотиться на стену и сползти на пол.

Наставник обернулся и выругался. Подбежал к Эндрю, что-то невнятно шепнул и побежал за ней. Эндрю показалось, будто даже сейчас на его лице не было ничего. Будто он был готов ко всему и не размышлял ни секунды. Слишком уж естественными казались тогда движения и поведение наставника. Слишком отработанными. Будто он уже привык.

Меньше чем через минуту Эндрю услышал единственный громкий хлопок. Лёгкий звон в ушах. Всё-таки пришлось… Ещё через несколько секунд он увидел силуэт наставника.

От резких движений с его головы соскочил капюшон, и теперь длинные рыжие волосы щекотали лицо Эндрю, когда, наклонившись над ним, наставник рассматривал рану, из которой торчал кухонный нож.

Парень на мгновение понял, зачем учитель постоянно носил капюшон. Раньше он не обращал на это внимания.

Заместитель командира специального отряда позволил одной единственной слезе покатиться из тёмно-зелёных глаз только когда Эндрю перестал терпеть и потерял сознание.

***

Каждое утро мама подходила к ней, брала руку дочери в свою и вела через темноту.

Обычно они молились дома. В тишине. Ещё до того, как загорались лампы. Мама поджигала странную баночку, которую ласково называла лампадкой. От неё всегда веяло теплом и приятно пахло. Тогда она была единственным лучиком в кромешной темноте.

И всё же девочка не боялась.

Они садились на колени, складывали руки на груди, и мама начинала шептать. Девочке не был понятен этот шёпот. Но почему-то он вызывал мурашки. Приятные, волнующие мурашки. Так продолжалось до того момента, как в окна дома врывались яркие лучи ламп.

Мама тушила и прятала лампадку. Папа собирался на работу.

***

— За последний месяц работы Главного Отделения по Надзору смотрителями было выявлено 467 нарушителей. Пятеро из них оказали сопротивление при задержании, за чем последовало применение высшей меры пресечения на месте. Нарушители были арестованы и изолированы от общества. Судебные церемонии в процессе проведения.

— Как обстоят дела с распространением наркотиков?

— Вчера мы с напарником обнаружили крупного дилера. Наркотические вещества изъяты, нарушитель задержан. Его жена являлась соучастницей и оказала сопротивление.

— Крайне важно прекратить распространение наркотиков в Куполе. Это тормозит работы на Фабриках, что однажды оставит нас без освещения. Вы должны бросить на это основные силы.

— Наше Отделение осознаёт масштабы возможной катастрофы. Её предотвращение является нашим главным приоритетом. На Энергофабриках установлен дополнительный контроль.

— Благодарим вас, мистер Райан. Можете быть свободны, — наконец сухо произнёс Председатель Правительства.

Конлей Райан кивнул, развернулся и быстро зашагал к выходу из здания.

Слегка вздохнув и накинув капюшон тёмно-синей формы смотрителя, он быстро подметил в голове то, что ещё сегодня нужно было сделать.

Эндрю. Нужно зайти к Эндрю. Бедный парнишка, ещё совсем юный…

Забрать досье из Отделения. Подождёт. Да и до медцентра ближе.

Эндрю… Способный, но рассеянный парень. Голова у него конечно есть, но, к сожалению, в их деле нужно и ещё кое-что. Конлей слегка покачал головой.

Сколько же ему? На вид не больше 20. Эндрю годился Конлею в братья, но не в ученики. Он думал об этом уже миллион раз. И не находил в себе черт, которые были свойственны настоящим наставникам. Конлей не видел в себе того, кого видел когда-то в своём учителе. Мысли навевали воспоминания из Школы…

На этот раз Конлей покачал головой более резко, отгоняя постепенно окружавших его демонов. Сейчас не время погружаться в мысли, совсем не время.

Тщетно.

Если бы он вчера был более бдительным, пареньку не пришлось бы лежать в больнице со вспоротым животом. Он ведь знал, на что была способна та женщина. Эндрю действительно способный, выкарабкается, конечно…

А что до него самого? Он знал, что всё не может пройти гладко. Знал с самого начала, ещё когда увидел доклад на фамилию Мэтьюз. Знал, что выход был только один.

Но изо всех сил хотел не делать этого. Не убивать мать двоих детей. Жену своего друга.

Пистолет в кобуре, висящей на поясе, обрёл осязаемый вес только после того, как Конлей вспомнил про него.

Неужели единственный выход всегда должен быть сокрыт за нажатием спускового крючка?..

***

Когда Конлей вошёл в палату, Эндрю мирно спал. На столике возле кровати стоял стакан с водой и лежала карточка удостоверения личности. Конлей поднял её больше из чистого любопытства, чем желания узнать что-то новое о своём ученике.

Эндрю Тейлор. 18 года рождения от основания Купола. Он не ошибся. Пареньку всего 20. Слегка меньше, чем самому Конлею…

Государственный идентификатор 33917. Сколько ни пытался Конлей разгадать тайну этих чисел, присваиваемых каждому гражданину Купола, он заходил в тупик. Просто хаотичный набор цифр. Не более.

Сзади послышался скрип двери. Обернувшись, Конлей увидел слишком знакомое лицо главного врача.

— Мне сказали, что ты здесь, — слегка седой мужчина улыбнулся и протянул Конлею руку. Последний не ответил на улыбку, но руку пожал. Всё-таки Гарри залатал Эндрю.

— Зайдёшь ко мне в кабинет? — с надеждой во взгляде спросил главврач. — Нужно поговорить.

— С удовольствием. Пусть спит. — Конлей положил удостоверение Эндрю обратно на столик и вышел вслед за врачом.

Через минуту они уже сидели друг напротив друга в кабинете Гарри Коулмана — главного врача медицинского центра Купола.

— Для начала, — вздохнул Гарри, — я хотел передать тебе это.

Он вынул что-то тяжёлое из ящичка стола и положил напротив Конлея. Кухонный нож.

— Зачем он мне? — Конлей не обрадовался такому трофею.

— На память, — взгляд главврача пронзал Конлея насквозь. — Память о твоей ошибке.

— Всё ещё продолжаешь меня воспитывать? — нахмурившись, Конлей взял нож и положил его во внутренний карман куртки.

Главный врач пожал плечами и вновь потянулся в ящик. Теперь перед Конлеем лежал белый конверт. Он поднял глаза на Гарри. Тот в ответ только кивнул.

— Рецепт, который я выписал, ещё действует?

— Да, — Конлей положил конверт туда же, где лежал нож. Почему Гарри продолжает это делать? Пытается откупиться?

— Придёшь завтра в храм? — после недолгого молчания главврач поднялся и подошёл к окну.

— Я по уши в работе… — Конлей нахмурился, и взгляд его застыл в одной точке на противоположной стене.

Питер. Скарлет.

— Да, приду, — смотритель тоже встал и направился к двери.

— Постой, — окликнул его Гарри. — Зайдёшь как-нибудь на ужин? Я скучаю, Кон.

Конлей посмотрел на отчима и легонько кивнул.

***

Перед тем как войти в здание суда с сегодняшней кучкой досье, Конлей ещё раз взглянул на лежащий сверху стопки пожелтевший листик с именем Питера Мэтьюза. Сейчас он мог помочь ему только переложив досье в самый низ, что Конлей и сделал. Хотя расписание заседаний всё равно было сформировано заранее.

Охранника на входе не было. «Да и зачем он здесь», — подумал Конлей. По крайней мере сейчас, когда судебные церемонии уже закончились, охранять здесь было решительно нечего.

На долю Конлея редко выпадало такое скучное и мрачное занятие, как передача досье арестованных в суд. Тишина и слишком тусклое освещение, обволакивавшие со всех сторон, даже слегка заставляли понервничать.

В маленькое, практически без окон здание суда попадало совсем мало света ламп, отчего помещение было погружено в полутьму. Как и подобает месту, где вершится смерть.

Судьи за столом не было. Это было странно, ведь обычно он всегда оставался на рабочем месте. «Ну, так даже лучше», — подумал Конлей. Вид этого беспомощного стража порядка обычно только добавлял мрачности этому месту, хотя в нём не было ничего особенного. Встретив его на улице, Конлей даже не обратил бы на него внимание, как, впрочем, и на абсолютное большинство других жителей Купола.

Конлей положил стопку досье на правый край стола. Судья всегда просил делать именно так. Он явно любил порядок в своей работе. Хотя навряд ли в этой работе можно было что-то любить. Конлей понимал его.

Обычно он снимал капюшон своей куртки в помещениях. Но здесь даже в нём было некомфортно. Он поспешил выйти отсюда.

Рабочий день окончен.

Подходя к своему пятиэтажному дому, Конлей снял куртку и взял её в руки. В голове после произошедших событий было слишком многое. Как всегда.

Прошлую ночь из-за ареста Питера пришлось провести в Отделении. Проклятый день… Он не любил оставаться наедине со своими мыслями, предпочитал обдумывать всё дома. Там Николь всегда поддерживала его. Не давала надумать лишнего.

При мысли о любимой по телу пробежали приятные мурашки. Он пока не успел привыкнуть к ней. И не надеялся когда-то привыкнуть, хотя знал, что привыкает ко всему.

С ней можно было обсудить многое. Пусть меньше, чем Конлей хотел бы. Меньше, чем Конлей мог. На то были свои причины, которые он уже не раз озвучивал самому себе. Конлей чувствовал, что Николь была человеком, которому он мог открыть душу, если бы в ней не хранилось столько тьмы. Ему не хотелось вновь возвращаться к этой теме в своей голове.

И всё же, она была единственной, кто хотя бы слушал его. Хотя бы слышал.

Молодой человек, огоньку не найдётся? — за спиной раздался шёпот, больше похожий на хрип.

Курение. Запрещено Нормой № 20 по «Кодексу Норм и Порядков». Мысль мигом пролетела в голове Конлея. В Школе они учили «Кодекс» наизусть. Он обернулся на голос.

Мужчина среднего возраста. Небритый. Кое-где проглядывается лысина. Бегающие глазки под нависшими бровями. Осматривать людей при встрече вошло у смотрителя Райана в профессиональную привычку.

Нарушитель только что приметил тёмно-синюю куртку с нашивкой Главного Отделения в руках Конлея, ведь жалостливое выражение лица сменилось гримасой страха.

Конлей знал этот мгновенно возникающий в глазах блеск, как натренированная собака чувствовала выплеск в кровь адреналина и ускорение биения сердца. По-другому люди не реагировали. Никому не хотелось оказаться под солнцем. Досконально даже смотрители не знали, что оно делает с людьми. Споры о том, почему всё-таки построили Купол, ходили самые разные.

Одно люди знали точно. Солнце и Правительство безжалостны к ним. Этого хватало, чтобы держать оставшееся население планеты в страхе. И сохранять порядок.

Губы неопрятного мужчины беззвучно задвигались в немой молитве.

Богу? Кому-то ещё?..

Конлей Райан укорительно покачал головой, глядя ему в глаза. Развернулся и пошёл в сторону дома.

Он усмехнулся. Мужчина навсегда запомнит длинные рыжие волосы, обычно скрывающиеся под капюшоном.

***

В одно утро жизнь изменилась.

Когда отец уже стоял на пороге, в дверь постучались. Девочка испугалась и прижалась к маме. К ним никогда не приходили гости. Стук в дверь мог означать лишь то, о чём пятилетняя девочка пока не могла догадываться.

В квартиру вошёл мужчина. Пожал папе руку. Вместе они прошли на кухню и недолго о чём-то разговаривали. Вернее, разговаривал пришедший мужчина. Отец только слушал. И, кажется, соглашался.

Девочка не знала и никогда в будущем не узнает, о чём тогда шёл разговор, к чему он привёл, и как изменил жизни граждан Купола.

Тем более она представить не могла, что через 20 лет влюбится в сына этого рыжеволосого незнакомца, улыбнувшегося ей и через несколько минут скрывшегося за дверью вместе с отцом.

***

Он никогда не хотел быть один. С её появлением перестал.

Теперь Конлей не хотел остаться в одиночестве вновь.

Накануне Правительство выпустило приказ об уничтожении произведений очередных авторов. Николь Уайт, работающей в Государственном Архиве, всегда было тяжело смотреть на сжигание книг. Пусть некоторые из них она не видела даже в глаза, многие часто перечитывала ещё во время учёбы.

С каждым годом нового творчества становилось всё меньше и меньше. Молодых авторов не появлялось, а старые произведения, потерянные в беге времени или меняющихся нуждах и представлениях людей, были вынуждены стираться в пыль на полках Архива. Или, в участившихся в последние годы случаях, погибать в огне.

Приходя на работу после публикации таких приказов, Николь не находила себе места. По крайней мере до того момента, как в Архив не приходил один из Смотрителей, обязанный проследить за исполнением. Тогда уже было не до тоски.

Николь сидела за письменным столом и перебирала сомкнутые в замок пальцы уже на протяжении, как минимум, получаса. Она то и дело посматривала на входную дверь в надежде, что человек из Отделения по Надзору скорее избавит её от тоскливого бездействия.

Разве её волновала судьба ветхих книг, совсем ненадолго переживших своих создателей и, так же, как и они, постепенно уходящих на вечный покой? Совсем нет.

Засмотревшись в потолок, она не заметила вошедшего в здание человека в капюшоне. Только услышав тяжёлые, но быстрые шаги, Николь обернулась. Конлей снял капюшон и окинул её взглядом.

«Опять поругался с кем-то на работе, чтобы прийти сюда», — догадалась девушка.

Конлей, вероятнее всего, предугадал её размышления.

— Начальство уже смирилось с тем, что отдавать задания по Архиву надо мне.

Николь грустно улыбнулась своему упрямому молодому человеку. Тот же, нахмурившись, положил на стол бумажку с именами, которым было суждено исчезнуть.

— Помочь найти, или сама справишься?

Через четверть часа стараниями Конлея и Николь на заднем дворе Архива лежала сравнительно небольшая кучка книг, большая часть которых была написана ещё до Купола. Николь удивляло, что их не уничтожили сразу после постройки. Очевидно, предавать огню культурные ценности прошлых веков изначально не входило в планы Правительства.

Конлей вылил на книги баночку какой-то жидкости, выданной ему на работе и посмотрел на Николь. Она вынула из кармашка красную зажигалку и протянула ему.

— Не боишься, что найдут? — обеспокоенно, но с небольшой улыбкой спросил Конлей.

— Нас здесь не осматривают. Всё лучше, чем держать её в квартире, за которой постоянно наблюдают.

— Никки, за квартирами Смотрителей не ведётся слежка. Её и за обычными гражданами редко устанавливают. Я тебе уже рассказывал.

— А ты уверен, что начальство и вам не врёт? — Николь спрашивала скорее с грустной усмешкой, чем всерьёз. — Уверен, что ради сохранения своей власти, они не пойдут на такое?

Конлей покачал головой и добавил:

— Но зато они слепо уверены в том, что могут полностью контролировать нас страхом, — он на долю секунды замолчал. — И не ошибаются.

Николь молча и с благоговением смотрела на него. Конлей щёлкнул зажигалкой и аккуратно поднёс язычок пламени к книгам.

Сначала огонь не занимался. Бумага лишь медленно тлела, обращаясь в пепел. Казалось, что поджечь книги зажигалкой — плохая затея. Но стоило Конлею прикоснуться огоньком к капле бензина, как вспыхнуло пламя.

— Не ошибаются лишь отчасти, — прошептал Конлей, отходя от горящих книг и приобнимая Николь сзади.

Он не видел её глаз, но не мог отбиться от мысли, насколько они сейчас красивы. В свете огня, отражая догорающую вечность.

Николь же с трепетом наблюдала за книгами, погибающими в пламени. Тогда её волновала отнюдь не их судьба. Не судьба погибающих вместе с ними идей и заветов прошлого. Её волновало, что на смену идеям и заветам этих книг не придёт ничего нового.

Новой и единственно возможной парадигмой мог быть только страх. Страх ради стабильности.

Огонь, пожирающий страницу за страницей, разгорался всё больше. Николь жалела книги, но воодушевление от вида пламени в такие моменты увлекало её куда больше. Она выросла с зажигалкой в руках и влюбилась в человека с огненными волосами. Кажется, сама судьба связала её со столь опасной стихией.

Когда жар стал обжигать бледную кожу, Николь повернулась к парню лицом и обняла в ответ.

***

Конлей вышел из здания Архива, громко захлопнув дверь. Он устал смотреть, как его близким причиняют боль. Давно устал.

Он знал, что книги были для Николь всем. После смерти обоих родителей литература стала для маленькой девочки, а позже и для взрослой девушки единственным способом понять себя, излить эмоции. Кажется, когда-то Никки даже пыталась писать свои небольшие рассказы. Правда, недолго. В любом случае она не показывала их Конлею. Вероятнее всего, они так же, как и всё творчество, созданное людьми, живущими под гнётом Купола, Норм и вечного опасения за себя и свой никчёмный быт, сгинули во времени.

Сейчас на бумаге издавались только приказы, вводящие очередные Нормы. Досье на людей, которым было уже всё равно.

Или на тех, кому наоборот было дело хоть до чего-то.

В голове Конлея снова всплыл образ вечно суетливого, но трепетного в делах Питера Мэтьюза.

Питера Мэтьюза, которого уже сегодня выселяют под солнце.

Тот постоянно рассказывал про Скарлет, суровую, но заботливую мать, неравнодушную жену. Сам Конлей не был знаком с ней лично. Впрочем, это всё равно никак не повлияло бы на исход того, что Питера поймали с чёртовой наркотой.

Мысли вновь одолевали его. Когда он уже поймёт, что сопротивляться бесполезно?

Конлей попросил Николь прийти на церемонию к Питеру. Сказал, что тот его друг. Но не упомянул ни того, чем они с ним занимались. Ни того, что убил его жену. Он постоянно скрывал от своей девушки подобную информацию. Не хотел, чтобы лишний раз нервничала из-за правды…

Нервничала?

Эта правда была вполне способна сломать судьбу не только ей. Конлей знал, что скрывалось под спокойной наружностью Николь, и что она могла сделать, узнав эту самую правду.

Но так ведь не может продолжаться вечно?

Конлей стоял на пороге церквушки, которую они с подельниками обычно возвышенно называли храмом. Вздохнул, предчувствуя очередной невесёлый разговор. Снял капюшон. Открыл дверь и тихо вошёл, не нарушая постоянства тишины.

***

Раньше ей никогда не доводилось присутствовать на церемонии суда. Войдя в здание, она удивилась равнодушию, написанному на лице присутствующих здесь наблюдателей. Даже судья, сидящий за столом чуть поодаль них, отличался разве что взглядом, устремлённым в досье, лежащее сейчас перед ним, а не в осознанное никуда.

В голове Николь пробежала мысль, что на деле в откровенном равнодушии наблюдателей было всё же на толику больше смысла, чем в попытках судьи проявить нечто противоположное.

Она села на свободное место. Через минуту двое охранников ввели в зал подсудимого. Хотя, вряд ли ему подходила такая характеристика. Николь попыталась подобрать верный эпитет. Обречённый?

Вся церемония прошла по заготовленным и отработанным заранее фразам.

— Именем суда я приговариваю подсудимого к высшей мере наказания — выселению за пределы Купола.

До чего должно было дойти общество, в котором единственной мерой стала высшая? И что к этому привело?.. Николь заметила, что слишком редко в последнее время об этом задумывалась. Наверное, так было легче.

В такой момент ей было бы положено пустить слезу, если бы Николь не выплакала их ещё до совершеннолетия. В то же время она понимала, что не ей одной было так тяжело. Не только её родителей вывели в дверь в углу этого здания.

Рядом с ней, да и во всём зале суда сидели люди, судьба которых вряд ли была лучше, чем у других. Все они давно были частью одной системы, поглощающей разум и уносящей его в потоке вечного страха в пучину бессознательности.

Конвой провел Питера Мэтьюза в коридорчик, ведущий к выходу из Купола под сводящее с ума солнце.

Выбегая из жуткого здания, Николь, погружённая в мысли, не заметила, что на сидение выпала из кармашка красная зажигалка, талисман родителей и символ её юности, сопровождавший девушку на всём жизненном пути.

***

Девочка любила играть в кубики. Из них можно было построить что угодно: дом, город. Может, даже целую страну.

Правда, стоило дотронуться, как они сразу рассыпались.

В этот день девочка тоже играла в кубики. Она не слышала того, что происходило на Главной улице. А услышав, вряд ли смогла бы понять.

Дверь в квартиру захлопнулась. Девочка обернулась и увидела маму. Та тихо подошла к ней, села рядом и обняла.

Посмотрев на маму, девочка увидела блеск в еë глазах.

— Всё будет хорошо, Николь. Бог милостив. Бог милостив…

В этот же день в дом Уайтов вошли люди в синей форме, среди которых уже не было того рыжего мужчины и которые разговаривали вовсе не доброжелательно.

Когда маму выводили из квартиры, маленькая Николь успела достать и спрятать у себя в кармашке комбинезона единственную вещь — красную зажигалку, которой они по утрам поджигали лампадку.

***

неделю спустя

— Тебе важно сделать единственный выстрел, который гарантированно достигнет цель и убьёт её. Предупредительную стрельбу мы не открываем.

Конлей почти всегда повторял слова своего собственного учителя, когда проводил уроки с Эндрю. Он слышал, что когда-то стрельба преподавалась и в обычных школах. Теперь же ей обучали только будущих смотрителей. Почему? Вопрос почти что риторический.

— Стрелять лучше в голову или, если возможно, в сердце.

— А если убить с первого выстрела не получится? — Эндрю спросил это слегка приглушённым голосом.

Конлей подумал упрекнуть ученика за банальный вопрос, но ему показалось, что и он когда-то задавал его. Знал ответ, но всё равно спрашивал. Слова значат для мозга слишком многое.

— Добей. Всё равно он уже сам подписал себе приговор.

Приговор подписывался отнюдь не при рождении в Куполе. Некоторые люди относительно спокойно жили, выполняли свою работу и старались не ввязываться в неприятности. В конце концов, по достижении 60 лет, человека всё равно ждало выселение, но так он, пожалуй, мог принести остаткам общества чуть больше пользы.

На памяти Конлея было немного людей, доживших до возраста выселения, но всё же они были. И жизнь их была вполне достойной. Взять хотя бы его наставника.

— Да, вот так, — Конлей слегка направил вытянутые руки ученика. — Не задерживай дыхание заранее, так ты перестаёшь концентрироваться на цели. Лучше делать это перед самим выстрелом. И на выдохе…

Раздался хлопок, мишень опрокинулась. Конлей умиротворённо улыбнулся.

Его воспоминания прервал вошедший в кабинет смотритель, участник специального отряда.

— Ему отдают Четвёртую Фабрику.

Конлей Райан тяжело вздохнул. Он не мог смириться с решением Правительства о том, что Эндрю досрочно выпускают из Школы. Он понимал, что парень ещё не готов морально. Начальство же считало, что после недавнего случая Эндрю был готов к трудностям службы как нельзя хорошо. Конлей не мог им перечить. У него оставался один вопрос:

— Раз ему отдают мою Фабрику, за что теперь отвечаю я?

Смотритель, стоявший в дверях, улыбнулся и положил на стол новое удостоверение.

— Начальство просило передать тебе поздравления. С повышением, сэр командир специального отряда Райан.

Конлей опешил. Будучи заместителем, он почему-то не надеялся получить звание так скоро. Очевидно, арест Мэтьюза сильно повлиял на его карьеру. Слишком.

Четвёртая Энергофабрика, одна из немногих в Куполе, раньше находилась под управлением смотрителя высшего разряда Конлея Райана. В обязанности работников Отделения по Надзору, смотрителей, входило не только выявление и пресечение антинормативной деятельности, но и фактическая гарантия обеспечения Купола электричеством. На Фабриках работало основное население. Стараниями рабочих в Куполе поддерживалась выработка необходимого количества электроэнергии, идущего в основном на освещение.

Теперь же, когда Конлея повысили до начальника спецотряда, в его работе должно было остаться меньше рутинной работы с бумагами. С одной стороны, это означало увеличение зарплаты. А с другой, он отдал бы многое, лишь бы реже присутствовать на арестах.

Смотрители не имели права увольняться. Да и он вряд ли смог бы заниматься чем-то другим.

Конлей наконец собрался с вновь одолевшими мыслями и вышел в атриум Отделения. Там его уже ждали несколько коллег, разговаривающих с Эндрю, которого накануне выписали из медцентра. Увидев учителя, тот с улыбкой подбежал к нему и пожал руку.

— С повышением, мистер Райан!

Конлей сдержанно ответил на рукопожатие.

— Давай уже перейдем на «ты». Всё-таки я больше не твой наставник.

Конлей Райан не без доли гордости окинул взглядом ученика. К счастью или глубокому сожалению, уже бывшего.

***

Эндрю пытался смириться с тем, что и сам стал смотрителем. Рана на животе уже не болела, но шрам точно будет напоминать ему о том, какой ценой даётся спокойствие. Конлей всегда говорил о его важности. Спокойствие — единственное, что теперь могло быть нужно человечеству.

По пути к Фабрике он вновь внимательно рассматривал лицо наставника. Беспомощно надеялся, что Конлей ещё мог его чему-то научить, дать полезный совет… Но, когда тот на него оглядывался и когда Эндрю перехватывал этот взгляд, он понимал, что дальше ориентироваться придётся самому.

Он уже вполне осознавал все вещи, которым учил его несколько лет наставник.

Оставалось жить. Действовать.

Но достаточно ли было ему того, что он знал? Знал ли он хоть что-то?

Когда они в окружении ещё нескольких смотрителей вошли в здание Фабрики, Эндрю, осмотревшись, поймал себя на разного рода мыслях.

Здесь большая часть людей проводит большую часть своей жизни. Добывая жизненно необходимую энергию. Создавая свет.

Пока наставник пытался провести небольшую экскурсию по электростанции, показывал приборы и рассказывал о различных показателях редких установок, Эндрю пытался отбиться от странных образов, возникающих в голове.

Разве может быть плохим то, что люди работают здесь? Исходя из логических соображений, конечно же нет. Даже не исключая её важности, работа на Фабрике казалась Эндрю пугающе неестественной.

Люди трудились здесь днями напролёт и не считали это чем-то особенным. Некоторые из них, как и сам Эндрю, были убеждены в собственной важности. Вероятно, у большинства из них не оставалось времени на семью, если она была.

Они с наставником прошли в зал, где непосредственно проходила работа. Должна была проходить, ведь сейчас люди почему-то столпились и будто кого-то слушали.

Наставник остановился, нахмурился и знаком приказал Эндрю отойти. Как на заданиях.

— Граждане, назовите причину вашего бездействия, — сейчас в голосе командира Райана явно звучало беспокойство. И всё равно он держал себя, пытался быть как можно более убедительным. Эндрю восхищался им.

Услышав голос смотрителя, их бывшего начальника, рабочие будто слегка запаниковали. Некоторые разошлись, но остальные по-прежнему стояли в толпе. Через минуту из неё вышел человек, на вид вполне молодой.

Почему-то в этот момент Эндрю понял, что именно ему казалось странным. Люди работают в тяжёлых условиях, чтобы получать свет. И всё равно почти его не видят, потому что фактически живут на фабриках. Да и сам факт того, что свет требовал непосильного труда… Эндрю тряхнул головой. Эти мысли были слишком странными. Ненормальными.

Он взглянул на наставника. Тот подошёл к молодому рабочему и о чём-то с ним разговаривал. В чём-то убеждал.

В один момент на лице парня в рабочем комбинезоне проскочила тень неуверенности. Потом удивления. После он что-то сказал наставнику. Наверное, извинился.

Через несколько минут все рабочие вернулись на свои места. Конлей с напряжённым видом подошёл к бывшему ученику.

— Они решили устроить стачку из-за ареста Мэтьюза, — тихим голосом начал Конлей. — Помнишь ту женщину, что оставила тебе шрам? Её муж был кем-то вроде бригадира на этой Фабрике. Конечно же они не знали, что он торговал наркотиками. Даже я не знал.

Он сглотнул слюну и обернулся на рабочих, будто выискивая кого-то.

— Может те, кто покупал, знали, но этих арест наверняка вдвойне не обрадовал, — предположил Эндрю.

— Верно. Но если б не этот паренёк, остальные бы даже не подумали устроить забастовку. А если бы и подумали, никогда не смогли бы решиться. Молодым всегда… — на этом моменте в его глазах будто что-то проблеснуло, а он сам на секунду запнулся. — Всегда хочется всё изменить.

К концу фразы голос наставника и вовсе просел. Он откашлялся, перевёл взгляд с какой-то абстрактной точки пола на Эндрю.

— Будь на чеку. Пожалуйста. Не дай себя обмануть.

Эндрю попытался ему улыбнуться.

Наставник всегда заботился о нём, как о родном.

Молодой смотритель оглянулся на рабочих, пока Конлей занялся разговором с коллегами. Сердце нервно трепетало. Что-то в нём было неспокойно. Сколько он ни пытался сейчас или в последующее время работы здесь, Эндрю не мог просто заглушить этот трепет, сделать вид, будто он спокойно относится к…к чему?

Он и сам не понимал причин своего волнения. Не понимал, что именно не даёт ему покоя. Мозг, приученный к неукоснительному соблюдению «Кодекса…», не мог противиться собственной логике. Пока что Эндрю оставалось смиряться с чем-то, вырывающимся из сердца.

***

Он аккуратно, пытаясь не тревожить сидящих рядом, искал упавшее под кресло удостоверение, зная, что не успеет достать. Решил, что найдёт после церемонии.

— Деймон Сид! — стоящий за кафедрой директор громко прокричал следующее имя.

Деймон вздрогнул, будто не ожидал, что его очередь идти туда настанет так скоро. Поднялся с кресла, под которым осталось лежать удостоверение. Медленно, чувствуя биение сердца, оглядываясь на стоящую у дверей матушку, подошёл к директору.

— Деймон Сид, клянёшься ли ты ценой своей жизни хранить справедливость и закон на территории Купола?

После подобных фраз люди часто делают заметную только им паузу, размышляя над единственно возможным после долгих лет труда ответом. Деймон приметил за собой такую же.

— Клянусь.

Ему показалось, что директор улыбнулся, как казалось, что в эту секунду улыбаются все в зале. На самом же деле улыбалась только его мать, дольше самого Деймона ожидавшая момента, когда сын станет смотрителем.

На нового служителя справедливости надели синюю куртку с вышитым значком Отделения по Надзору. Официально похлопали. Выдали новое, соответствующее должности удостоверение.

После церемонии выпуска Деймон подошёл к матушке. Она смотрела на него светлыми, полными чистых слёз глазами.

В момент, когда она тепло обняла Деймона, и по её щекам покатились эти чистые слёзы, он, помимо уже данной клятвы, поклялся, что в слезах матери больше никогда не будет ни капли горечи.

***

Николь встала на цыпочки, чтобы поцеловать Конлея в щёку. Улыбнулась, взмахнула своими светлыми под цвет волос ресницами.

Конлей всегда замирал, когда видел эти глаза. Серые, как у многих жителей Купола. Незаметные. Но её.

Ему сегодня дали отгул в связи с повышением. Николь схватила свою сумку с рабочей формой и вышла из квартиры, тихо прикрыв входную дверь.

Она была такой во всём и всегда. Тихая, незаметная, спокойная. Конлей встретил её именно такой, и вряд ли у них бы что-то вышло, если бы молчаливость и терпимость Николь Уайт не очаровывали и не успокаивали импульсивного Конлея Райана.

Тогда ещё смотритель первого разряда, он ненароком зашёл в архив. При виде человека в тёмно-синей форме она практически не удивилась. Спросила, что ему было нужно.

Доля удивления или даже смущения показалась на её лице только когда Конлей снял капюшон. По глазам девушки он понял, что на долю секунды она что-то вспомнила. После она развернулась и быстрым, но всё тем же спокойным шагом прошлась по рядам с полками.

Конлей улыбнулся кончиком губ, смотря вслед светловолосой девушке. Подошёл к столу, облокотился на него. Осмотревшись, среди бумажек заметил какую-то вещичку красного цвета. Он понял, что это такое. И сразу в голове пронеслась запрещающая Норма, относящаяся к этой, на первый взгляд, безобидной штучке.

— Вы здесь одна? — приглушённо спросил он у девушки, всё ещё осматривающей полки в поисках нужной записи.

— Да, под конец рабочего дня я остаюсь одна. А что? — последняя фраза прозвучала немного странно. Конлей подумал, что она пыталась достать бумаги с верхней полки. Через секунду он услышал тихий стук туфель.

— Тогда, полагаю, это ваше? — когда из-за ряда показалась фигура девушки, он щёлкнул зажигалкой. Сейчас его волосы ещё больше отливали золотом.

Она остановилась. Подошла к столу, положила бумаги.

— Отдайте. Пожалуйста, — её голос нельзя было назвать жалобным или умоляющим. Скорее, настойчивым. В нём звучали нотки холодности. Разбитого детства.

Конлей обомлел, когда увидел её серые глаза в свете огня.

— Как вас зовут? — он потушил зажигалку.

— Николь Уайт. Государственный идентификатор…

— Не нужно, — он прервал её. — Вы знаете, что воспламеняющие средства и устройства запрещены Нормой № 42?

— Да, — сейчас её взгляд был направлен куда-то далеко. Явно за пределы осязаемого пространства.

Конлей протянул Николь зажигалку.

Сейчас Конлей, одолённый воспоминаниями, захотел отвлечься. Он подошёл к тумбочке, открыл ящик. Полупустой конверт от Гарри лежал на полученной от него же вчера толстой тетради. Конлей вздохнул.

Только вчера Гарри соизволил передать ему хоть что-то от отца. Никогда о нём не рассказывал, даже практически не упоминал. И только сейчас решил отдать Конлею дневник. Тот его даже не открывал. Почему-то.

Конлей схватил конверт и закрыл ящик тумбочки. Сейчас ему не хватало зажигалки, которую растерянная Николь где-то обронила. Конечно, он уже достал новую. Правда уже не красную. Вынул из конверта одну из последних самокруток. Закурил.

Нельзя сказать, что Конлей не любил запах сигарет. Он не был противен. Давал какое-то ощущение…надежды?

Вряд ли этот слабый наркотик решал его проблемы. Но кое с чем помогал справиться однозначно.

Через минуту он открыл толстую тетрадь на первой странице со странными числами.

07.01.2044.

***

Эллиот открыл тяжёлую дверь Храма. Кивнул священнику. Тот ответил ему тем же. Прошёл в дальний угол. Открыл очередную дверь и по лестнице спустился в подвал.

Трое людей стояли перед столом и что-то обсуждали. Услышав Эллиота, они обернулись и обменялись с ним рукопожатиями.

Он осмотрелся. Гарри и Конлей ещё не пришли… Их работа весьма непредсказуемая, они часто опаздывали на сборы.

Эллиот прошёл к своему столику с несколькими листами бумаги и кучкой карандашей. Ему дали задание придумать изображение, которое стало бы символом их группы. У него уже было несколько набросков, оставалось выбрать лучший и закончить его.

Он бросил свою сумку в угол и присел на табуретку. Рисование расслабляло его, помогало избавиться от негативных эмоций, полученных в течение рабочего дня. А этот проект, пожалуй, был самым важным в его жизни. Эллиот взял карандаш в руки и сосредоточился.

Из головы не выходила мысль, что после выселения Питера они остались без финансирования. Чёрт, а ведь этих денег и так еле хватало. Да и Питер был славным малым. Он почти единственный из них имел семью, но всё же всецело посвящал себя общему делу. Наверное, это его и погубило.

Особенно тяжело, по мнению Эллиота, смерть Мэтьюза переживал Конлей. Кажется, он участвовал в его задержании. Через что проходили смотрители он даже не хотел представлять. У них было больше свободы. Но разве им было легче?

На секунду Эллиот остановился. Посмотрел на набросок будущего рисунка, и, потеряв нить мысли, продолжил.

Гарри хороший предводитель. Гарри найдёт способ возобновить финансирование. Хотя тот постоянно твердил, что в их деле не может быть предводителя, что они все вносят равную лепту, Эллиоту казалось, что именно Гарри всё-таки был таковым. Когда он выдвигал свои идеи, когда начинал что-то говорить, все в комнате замолкали и смотрели на него, слушали. А взгляды, как известно, обращаются на лидеров.

Кажется, Гарри и Конлей были какими-то близкими родственниками. Но, насколько Эллиот знал, их фамилии отличались… Во всяком случае, они явно знали друг друга очень давно. Были как-то связаны. Начать можно было с того, что это Гарри привёл Конлея в их группу. Эллиот ухмыльнулся. С присоединением смотрителя их дела стали продвигаться быстрее и в более уверенном темпе. Иногда ему казалось, что они даже слишком много готовятся, но будто отрепетированные речи Гарри лишали его сомнений.

Он встал с табуретки и посмотрел на свой рисунок издалека. Оставалось подправить пару моментов. Он стёр небольшой фрагмент и исправил его. Нет, что-то не то.

Эллиот взглянул на лежащую на столе кипу бумаг. Нахмурился. Вытащил эскиз, который всегда казался ему слишком простым. Но, посмотрев на него свежим взглядом, он понял, что именно такой символ им и нужен.

Эллиот Грин скомкал прежний рисунок, добавил пару линий к эскизу этого и довольно улыбнулся.

Лаконичный значок солнца подошёл бы им лучше всего.

Всё-таки, они были теми, на кого когда-то надеялись. Они были теми, кого ненавидели. Они были теми, кого давным-давно называли революционерами. Сейчас же их звали просто нарушителями государственного режима. Эллиоту это, по меньшей мере, льстило.

Наслаждаясь собственным результатом, он почти не обратил внимание на стук ботинок сначала на полу церкви, потом на лестнице в подвал. Он и трое его подельников спохватились только тогда, когда в дверь забежало несколько человек в тёмно-синей форме с нашивками Надзорного отделения, держа пистолеты в состоянии боевой готовности.

— Граждане, вы обвиняетесь в нарушении Нормы № 2 по «Кодексу Норм и Порядков». Именем действующего Правительства я приказываю вам немедленно сдаться, — прозвучал неизвестный звучный голос.

Эллиот замер на месте. Он ведь знал, что когда-то услышит эту фразу. Но явно не подразумевал, что так скоро.

С поднятыми руками он поднялся с табуретки. Медленно повернулся к смотрителям лицом. Их было не меньше пяти. Вооружённых. Сопротивляться было бы бессмысленно.

Люди в синей форме по очереди подходили к революционерам и надевали на них наручники.

Неужели сейчас? Неужели они так и не успеют закончить начатое… В голове Эллиота до сих пор эхом отдавался приказ смотрителя.

Их подняли по лестнице и поставили на колени.

— Сэр командир специального отряда, их было только четверо, — один из смотрителей обратился к человеку в капюшоне, стоявшему возле входа в церковь.

— Принял.

Перед тем как упасть без сознания от удара пистолетом по затылку, Эллиот Грин успел ощутить на себе тяжёлый взгляд тёмно-зелёных глаз человека, стоявшего у входа.

17 лет назад

— Зашивайте.

Хирург отошёл от стола, дал пару стандартных указаний ассистентам. После снял перчатки, маску, фартук и бросил их в ведро для стерилизации. Хоть и знал, что стерилизуют форму через раз. Невыгодно, и то правда.

Дверь без стука приоткрылась, и в операционную заглянула морщинистая голова с очками на носу.

— Коулман, зайди ко мне, как освободишься.

Гарри и сам собирался забежать к главврачу по своему делу.

Из-за разговоров с начальством могли нервничать только люди, не до конца уверенные в своей надобности, или люди, ещё не привыкшие к системе Купола. Гарри не относился ни к тем, ни к другим. Зайти к главврачу для него было обыденным делом, как выпить чашку кофе после операции. К счастью, в Куполе люди редко заболевали чем-то серьёзнее аппендицита. Тем не менее, живи Гарри в нормальное время, он мог бы стать первоклассным специалистом не только по лечению производственных травм.

Держа в руках стаканчик наспех сделанного растворимого американо и наслаждаясь его посредственным запахом, Гарри подошёл к стенду объявлений. Отхлебнув кисловатой жидкости, прочёл вывешенный с утра Приказ, который увидел ещё когда спешил на операцию.

От строк, выведенных на желтоватой бумаге корявым почерком, Гарри Коулмана слегка пошатнуло. Крепкие, аккуратные руки едва не выронили горячий стакан. Нет, Приказ не отличался особенным ужесточением режима — всё было вполне в духе Правительства. Он бы даже назвал Приказ рациональным, если бы его содержание не относилось к работе Гарри.

«Лица, имеющие медицинское заключение о перенесении особо заразных, тяжёлых или неизлечимых заболеваний, а также заболеваний, лишающих индивида трудоспособности, подлежат выселению без судебных церемоний».

К чёрту. Гарри несколько раз моргнул, после зажмурился и отошёл от злополучного стенда, дрожащими руками поднося к губам стакан кофе.

Слишком много на его, пусть и не самом долгом, веку вышло подобных приказов. Представлять, что будет выходить ещё больше, Гарри уже не мог. Не хотел.

А ведь когда-то он мог предотвратить это… Правда ведь мог?

Вновь мозг переключился на мысли, практически постоянно бывшие в голове Гарри и практически постоянно в течение долгих 4 лет забивавшие гвозди в крышку его гроба самокопания.

Через невнятно промелькнувшие несколько минут, за которые он успел выкинуть стаканчик, ради отвлечения переброситься парой слов с коллегами и успокоиться, Гарри стоял в кабинете главврача, ожидая момента, когда кто-то из них первым начнёт разговор. Сидящий за столом полуседой мужчина пару минут молча смотрел на хирурга. После достал из ящичка ампулу с белым веществом, пару стерильных шприцов и жгут.

Гарри тяжело взглянул на главврача. Взял шприц, вынул из кармана заранее заготовленную бутылочку с водой для инъекций. Когда он аккуратно взял и надел иглу на носик шприца, главврач томительно, но спешно, сняв очки, закрыл глаза ладонью.

Умелые руки хирурга по призванию сумели так же качественно, как и быстро, растворить нужную дозу белого порошка. Гарри щелчком пальца сбил пузырьки воздуха и выпустил их из шприца. Перевёл взгляд на главврача, который, не в силах подавить страх, пытался смотреть куда-то в пол.

Гарри тихо вздохнул и подошёл к главврачу, разжалованному до пациента. Бережно разогнул поданную мягкую руку. Смочил ватку спиртом и протёр ею локтевой сгиб. Затянул жгут.

Намётанный глаз видел вены без дополнительных манипуляций. Гарри поднёс шприц к руке главврача. Взглянул на его отвернувшееся лицо и зажмуренные глаза. Старик пытался подавить свой страх перед иглой, но фобия брала позиции. Как он умудрился занять такой высокий пост, боясь уколов? Гарри хотел задать этот вопрос ещё когда делал ему инъекцию в первый раз.

Игла мягко вошла под кожу и попала в вену. Пациент едва не дрожал. Гарри, ослабив жгут, начал медленно вводить содержимое шприца. Через пару минут старик уже почти успокоился и, глубоко вдохнув, взглянул на хирурга.

— Ты видел сегодняшний приказ?

— Да.

Главврач уже несколько лет был сильно болен. Для того, чтобы хотя бы ненадолго продлить свой срок, он просил близкого товарища, коим был хирург, делать ему инъекции.

Гарри вынул иглу из вены и, прижав ваткой, согнул пациенту руку. Кажется, главврач выдохнул только после этого момента. Свободной рукой он положил на стол запечатанный конверт, который Гарри, кивнув, опустил во внутренний карман.

— Смотритель, который вешал приказ, принёс мне формы. На себя я уже заполнил, — тихий голос главврача, обречённого одним из первых попасть под действие нового приказа, пробрал Гарри до мурашек.

— Уколов больше не нужно, — старик продолжал. — Поставь только свою подпись, — он подвинул к хирургу форму нового образца. Гарри значился лечащим врачом своего начальника, поэтому для завершения процедуры была необходима его подпись.

Гарри смотрел на главврача. Тот кивнул с тем взглядом, которым смотрит висящий на краю пропасти на того, кто держит его за руку. Со взглядом, позволявшим наконец разжать эту руку.

— Я сделал тебя своим преемником. Ты всё ещё сможешь оперировать, если захочешь, — теперь главврач будто извинялся за то, что заставлял Гарри сделать этот слишком тяжёлый шаг.

Подписав документ, Гарри в последний раз пожал руку своему начальнику и вылетел из кабинета.

***

По пути домой Гарри купил овощей. Немногие в Куполе могли позволить себе питаться органической пищей, выращенной за громадные средства и требующей огромную долю вырабатываемого электричества. Тем не менее доход хирурга, который теперь обещал только вырасти, давал ему и его небольшой семье такую возможность.

Семья. Можно ли было считать её таковой?

4 года. 4 года назад Джерри Райан ушёл, оставив жену и сына на попечении Гарри. Он сам согласился на это. Семья Джерри была семьёй и для него. Но, наверное, он не до конца подозревал, сколько проблем оставит ему Джерри вместе с Элис и маленьким, похожим на отца рыжеволосым Конлеем.

Джерри предлагал уйти всем вместе. Всем вместе умереть под солнцем. Ему, казалось, не было жалко жены и сына, жизнь которого только начиналась. Иногда Гарри думал, что Джерри вообще не был способен жалеть кого-то, включая себя.

Но даже этот поступок ревностного революционера был парадоксальным. Может он, как и обычно, не пожалел родных, именно оставив их жить в Куполе?

В таком случае вина уже была на плечах Гарри, выбравшего жизнь. Сейчас ему оставалось пожинать плоды своего выбора.

Молодая, невинная Элис, планы которой на светлое будущее пошли крахом после встречи с Джерри, революционером с пламенным сердцем, которое ради цели без разбора жгло всё на своём пути. Она не вынесла ухода мужа и начала употреблять.

Справляться со всем, что происходило, было тяжело. А людям свойственно питаться иллюзиями облегчения собственных проблем.

Гарри не мог удержать Элис. Смотреть на неё, спокойную под действием марихуаны, который он весьма удобно доставал через главного врача, было куда легче, чем на неё, страдающую и ломающую руки.

Поначалу он винил себя за это. Но марихуана часто использовалась в Куполе для лечения депрессивных расстройств, поэтому со временем врач начал воспринимать Элис как очередного пациента.

— Я дома!

Гарри, отперев дверь квартиры ключом, ожидал увидеть на пороге огненно-рыжие волосы Конлея, бегущего встречать отчима.

В квартире лежала абсолютная тишина.

Через минуту на пол спальни из внезапно ослабевших рук упал пакет с овощами.

Огненно-рыжие волосы Конлея Гарри увидел за мгновение до того, как его глаза приметили знакомый оттенок неестественно побледневшей кожи полулежащего в кресле тела Элис.

На её лице уже давно навсегда застыло отчаяние. Смерть лишь придала ему законченное выражение.

Увидев отчима, спокойно сидящий возле кресла семилетний Конлей подошёл и взял его за руку.

— Он в камере для допросов, командир.

— Спасибо. Я поговорю с ним.

Их оставляли в живых. Почему выселение отложили? Это настораживало. Теперь ещё и допрос. Конлей понимал опасения Правительства, но обычно в особо тяжёлых случаях нарушителей выселяли сразу, без церемонии суда.

Его же бывших подельников не судили, но и выбрасывать под солнце не торопились.

Конлей открыл тяжёлую дверь камеры. Сидевший за столом в наручниках Эллиот побледнел, увидев его.

— Кон, что произошло? Какого чёрта вообще творится?

Конлей не ответил ему, только сел на стул напротив и сложил руки в замок.

— Ничего уже не изменишь, — тихо сказал он, когда его товарищ успокоился.

— А Гарри? С ним что? — немного погодя и придя в себя спросил Эллиот.

— Гарри на свободе. Его не найдут. В доносе не были указаны имена, — продолжил Конлей.

Он посмотрел Эллиоту в глаза. Кажется, в них не было страха. Его товарищи были смелыми ребятами, чтобы так долго заниматься такой опасной деятельностью. Но всему должен приходить конец. Тот или иной.

— У меня есть к тебе пара вопросов, Эллиот.

Парень поднял взгляд на смотрителя.

— Да, — он неровно вздохнул. — Задавай.

— Ты знаешь, кто поставлял товар Питеру?

Эллиот немного оторопел.

— Гарри говорил что-то про поставки от производителей, — говорил он тихо, почти задыхаясь от быстрого сердцебиения. В его глазах не было не только страха. Там не было ничего.

Конлей в глубине себя недовольно покачал головой.

— Думаю, тебе лучше обсудить это с ним, — Эллиот, собравшись с мыслями, закончил фразу.

— Да. Хорошо.

Оба парня замолчали. Слова сейчас сделали бы больно каждому из них.

— Конлей, — Эллиот первым решился продолжить их разговор. — Ты можешь поклясться, что завершишь наше дело?

Конлей Райан ждал этого вопроса. У него в голове было множество различных оправданий, мыслей по этому поводу. Но сейчас, когда он смотрел на своего напарника, Конлей пришёл к однозначной формулировке единственно возможного ответа.

— Нет. Не могу.

Эллиот смотрел ему в глаза. Пожалуй, он не ждал иного решения. Наверное, понимал, через что пришлось пройти Конлею, чтобы так ответить. Хотя нет, не понимал.

— Тогда поклянись, что не из-за тебя наши жизни и труды стали бессмысленными.

— Клянусь.

Не имей Конлей сердца, он бы усмехнулся. Нет. В бессмысленности их действий виноват точно не он.

Эллиот улыбнулся. В его глазах показались слёзы.

— Спасибо, Кон. Но я могу попросить тебя, — он запнулся, — о последней услуге?

Мурашки пробежали по телу смотрителя. Хотя такой исход был вполне ожидаем.

Конлей Райан вынул пистолет из кобуры и положил на стол. Толкнул.

— Я не смогу, — прошептал Эллиот.

— Да… Понимаю.

Он ведь просто выполнял свою работу.

Снова.

Ведь так?

Эллиот зажмурил глаза.

— Береги себя, друг.

Конлей сглотнул слюну. Несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоить сердцебиение.

Выстрелил.

На звук в камеру вбежало несколько смотрителей.

— Он пытался сопротивляться, — произнёс запачканный кровью Конлей, ошарашенными глазами глядя в никуда и убирая пистолет.

***

Конлей вынул запасную куртку из своего шкафчика, переложил в карман удостоверение. Отдал прежнюю форму в чистку.

После допроса всех революционеров должно было пройти совещание. Теперь, как командир спецотряда, он был обязан присутствовать.

Хотя состояние было, мягко говоря, не лучшее.

Войдя в зал совещаний, Конлей сел на свободное место. Кресла здесь были немногим удобнее.

Помимо него здесь собралось небольшое количество людей, в основном госслужащих, которые имели отношение к деятельности Надзорного отделения.

Чёртовы мысли. Словно стебли лозы они обвивали мозг, а после выпускали шипы, причиняющие небольшую, но постоянно нарастающую ноющую боль. В такие моменты Конлей жалел о том, что у него вообще есть время и способность думать. Одни мысли порождали другие, а эти, в свою очередь, усугубляли своих предшественников.

Было ощущение, что, если Конлей расслабится, начнёт противиться хоть одной из них, он не выдержит, и его голова расколется, выпуская демонов наружу. Но с другой стороны, настроение было таким, что лучше бы так оно и случилось.

Через несколько минут началось совещание. В зал вошёл спикер Правительства с несколькими документами в руках.

Фактически это нельзя было назвать совещанием. Им просто должны были огласить несколько уже принятых решений.

— Согласно Постановлению Правительства от сегодняшнего дня, Главному Отделению по Надзору полагается принять все необходимые меры по установлению личности, розыску и поимке пятого члена задержанной накануне антинормативной ячейки. В связи с этим работникам Отделения по Надзору разрешается игнорировать задержание нарушителей Нормы № 2 по «Кодексу Норм и Порядков» и сразу открывать огонь на поражение при их обнаружении.

Норма № 2. Деятельность и мировоззрение граждан Купола должны соответствовать государственному режиму, введённому Правительством. Запрещается любая оппозиционная деятельность, являющаяся угрозой для действующего строя и нарушающая порядок.

Конлей ждал такого решения. В сложившейся ситуации власти вряд ли поступили бы иначе.

— Что касается трёх оставшихся в живых пойманных членов антинормативной группировки, — до него уже, очевидно, дошли сведения о «сопротивлявшемся» Эллиоте. — Во избежание продолжения распространения идей, разрушающих государственный режим, Правительство приговорило их к публичной смертной казни через сожжение.

Конлей обомлел. Нет, ему не послышалось, он понял это по изменившемуся выражению лиц остальных людей в зале.

— Данное мероприятие, помимо карательного, имеет профилактический характер. Спасибо за понимание. Совещание окончено.

Конлей смог встать с кресла благодаря рефлекторным действиям организма. Ноги сами направились к выходу.

Нет. Они не могут так поступить, это слишком. Такого не было за всю историю Купола. Чем они отличались от других преступников?.. Разве они заслужили?

Конлей не мог себе такого представить даже когда шёл к Храму с отрядом смотрителей.

Он слишком устал от потрясений. Каждый новый день жизни в Куполе лишал его чего-то или вынуждал самому идти против того немногого, что оставалось.

Что делать дальше?

Этот разговор с собой не для улицы. Конлей как можно быстрее пошёл к зданию Архива. Её он потерять не должен.

Открыв двери, он сразу увидел Николь, под конец рабочего дня разбирающую бумажки. Она слегка вздрогнула, увидев его на пороге.

— Что-то случилось, Кон?

— Нет. Пойдём домой.

С ней точно ничего не случится.

По пути она так мило останавливалась, чтобы завязать шнурки.

Когда-нибудь он обязательно ей расскажет. Когда-нибудь он перестанет терпеть. Когда-нибудь он не выдержит. Когда-нибудь.

А пока Конлей лишь хотел, чтобы её это никак не коснулось.

— Я хочу рисовать.

Тонкий голосок прозвучал достаточно громко и чётко, но то ли затерялся в нарастающем гуле лепета других детей, то ли был на самом деле не таким уж громким и чётким, то ли его обладатель был настолько незаметным, что желание мальчика не могло удостоиться отклика. Воспитательница даже не обернулась.

Шум детских голосов нарастал и обволакивал пространство вокруг. Каждый из них без остановки выкрикивал свою просьбу, желание или просто наивное мнение. Гул становился всё громче; мальчику показалось, что из всех этих голосов именно его рано или поздно должен быть услышан.

Он с надеждой стал пробираться сквозь беснующуюся впереди толпу истошно кричащих, умоляющих, плюющихся детей, думая, что если подойдёт ближе, то его шанс быть услышанным станет больше. Что его поймут и дадут в руки заветный чистый лист и простой, а может даже пару цветных карандашей.

Количество детей не уменьшалось, а он ни на шаг не мог приблизиться к притворяющейся глухой воспитательнице сколько бы ни шёл.

Наконец ему надоело; он остановился, набрал в маленькие лёгкие воздуха и что есть мочи завопил:

— Я хочу рисовать!

Тщетно. На этот раз он даже сам не услышал себя. Это возбудило в крови невероятный азарт, и он с новыми силами начал раз за разом повторять своё безобидное желание:

— Я хочу рисовать! Я хочу рисовать! Я хочу рисовать! Я хочу рисовать! Я хочу…

Голос его смешивался с чужими криками; кровь приливала к голове; с детских губ слетала слюна; в висках начинало пульсировать.

— Я.

— Хочу.

— Ри-со-ва-ть.

Последний звук отпечатался в мозге ритмичным эхом, отбивающим демоническую чечётку на барабанной тарелке.

Наконец сознание мальчика не выдержало и отключилось.

Через минуту его окружали чисто-белый свет и тишина, колеблемая только спокойным, уравновешенным, но слегка дрожащим дыханием и лёгким шёпотом, доносившимся откуда-то издалека. Приложив все усилия, парень смог повернуть лежащую на твёрдой подушке голову и посмотреть, откуда шёл звук.

Слева, не так уж и далеко от него протянулась белоснежная стена с одной единственной дверью, сейчас отворённой настежь. В проходе её стояли и вели диалог двое — человек в халате и куртке. Он мог наблюдать только их почти чёрные силуэты, ведь из-за двери стремился очень яркий свет, своими лучами придающий кристально-чистый белоснежный оттенок всему безграничному пространству вокруг больного. Он напрасно щурился и в конце концов смог разглядеть только отблески рыжих волос человека в куртке, который уже стоял в проходе один и пристально смотрел на паренька на койке.

Рыжеволосый осуждающе покачал головой и закрыл дверь, оставляя мальчика одного в потерявшей освещение комнате.

Интересно, она стала чёрной, или всё так же под покровом тьмы оставалась белой?

Раздался выстрел.

Эндрю проснулся, не понимая: доносилась ли стрельба с улицы или являлась частью сна, детали которого уже не так ясно держались в голове, а через пару минут и вовсе покинули её, оставляя юношу наедине с мыслями и проблемами нового дня. Впрочем, проблемы эти были насущными и не ограничивались конкретикой времени.

Парень вздохнул и поднялся с небольшой кровати, стоявшей в углу комнаты, составлявшей практически всю его квартиру. На улице уже светили лампы и сновали редкие прохожие, не сильно спешившие на работу. Те же, кто обеспечивал Купол электричеством, трудясь на Фабриках, должны были быть там намного раньше. Он знал расписание вверенных ему подчинённых.

Находиться более в своей каморке Эндрю не хотелось. Перекусить можно и на работе. Он наспех оделся, накинул тёмно-синюю куртку и, не забыв прицепить кобуру и проверить удостоверение в нагрудном кармашке, вышел за дверь на лестничную клетку.

Эндрю Тейлор ступил на асфальтированную мостовую Главной улицы и с трепетом вдохнул запах нового дня. Вряд ли он почувствовал что-то по-настоящему новое, но юношеское сердце требовало некого восхищения, вдохновения от наступления сегодняшних событий в той мере, которую может обеспечить воспитанное в Школе сердце смотрителя.

По мере приближения к месту работы у Эндрю начинали складываться более чёткие мысли по поводу того, чем наполнить очередной день. Размеренная ходьба в определённом темпе во многом этому способствовала. Парень внутренне благодарил учителя за совет. Хотя вместе с чёткостью мыслей в голову приходило осознание проблем, нависающих над ней, пока что Эндрю нравилось раскладывать по полочкам и постоянно объяснять собственные чувства.

Ему нравилось работать самостоятельно. С отделением от наставника у Эндрю появилось больше времени на осознание себя. Больше не приходилось отгонять эмоции, которые могли помешать делу. Теперь его жизнь была его собственной. Теперь он самостоятельно мыслил. С какой-то стороны это не могло не радовать, но с другой, которую он пока замечал не столь сильно, приводило к куда большему количеству вопросов.

Вновь погрузившись в сознание, он едва не наткнулся на трамвайную остановку, стоявшую близ путей. Запомнившийся образ, теперь уже исковерканный и приукрашенный памятью в определённых важных моментах, возник в мозге совсем неожиданно, пробуждая притупившиеся от времени эмоции.

Стоящий у остановки мужчина. Разговор. Резкий отвратительный запах. Потуплённый, испуганный, умоляющий взгляд. Пробежавшая в голове строчка из «Кодекса…». Сомнения. Выстрел.

По спине Эндрю пробежали холодящие мурашки. Он старался забыть тот день, чувства и страхи, испытанные тогда. Он пытался, он хотел поступить правомерно, поступить справедливо. Но почему Деймон взялся за пистолет? Разве тот, пусть и выпивший человек, сопротивлялся им? Почему именно у него два смотрителя решили спросить о времени приезда трамвая?

Эндрю глубоко вдохнул и выдохнул. Сердце вновь чересчур ускоряло свой темп. В тот момент в его голове не было даже мысли об убийстве, но почему вспылил новый напарник, и имел ли он на то право?..

Смотритель Тейлор вошёл в свой кабинет на территории Четвёртой Энергофабрики. По пути он успел пересчитать рабочих, бросить им несколько слов поддержки, настраивая на день, и проверить данные мониторов. Его напарник, Деймон Сид, копался в немногочисленных бумагах жёлтого цвета, лежащих на столе.

Из-за повышения уровня террористической опасности, смотрителям на Фабрики присылали помощников для обеспечения полноценного контроля. Формально всё было так, но в основном Эндрю сваливал на коллегу бумажные заботы, пока сам занимался надзором за самим процессом выработки электричества.

Деймон чуть ли не подскочил на стуле, увидев неожиданно вошедшего коллегу.

— Эндрю, это ты, привет, — он подлетел к нему для рукопожатия. — Как настроение? Я уже успел занести в отчёт некоторые данные с мониторов, но…

— Хорошо, — холодно пожав руку напарника, Эндрю подошёл к шкафчику, в котором стоял чайник. — Мне сегодня нужно заняться делами в Отделении, я тут ненадолго. Фабрика на тебе.

На самом деле ему не хотелось оставлять Сида наедине с рабочими. Того гляди ещё кого-нибудь застрелит.

— Уходишь? Жаль, тут бывает скучно, — Деймон прохаживался по комнате. — За этими работягами глаз да глаз…

Он, будто опешив, старался поддержать разговор и подвести к чему-то, но резкость Эндрю его отталкивала.

— А ты уверен, что правильно разговариваешь? Не забывай, они боятся смотрителей, — в течение разговора Эндрю не поворачивался к Деймону, занятый приготовлением бутерброда.

— Может оно и к лучшему. Не отвлекать же их от работы, — чернявый парень, смущённо улыбнувшись, упал в кресло и закинул ногу на ногу.

В комнате, озарённой тусклым мерцающим светом лампочки, застыла напряжённая тишина.

Эндрю не пересекался с Деймоном в Школе, но уже переставал терпеть его характер. Из головы не выходил день, когда этот «порядочный» смотритель застрелил невинного гражданина. И сейчас вёл себя, как ни в чём не бывало.

— Не забудь выключить приборы, когда будешь уходить, — Эндрю расписался в журнале и вышел, прикрыв дверь. Хоть он и рассчитывал вернуться на Фабрику, хотелось побесить напарника нотациями. Деймон сказал ему что-то вслед, но тот совсем не имел желания его слушать.

Вновь задумавшийся Эндрю не заметил расстояния до Отделения по Надзору. Ему хотелось поговорить с учителем. Кажется, он не имел в голове даже определённой темы или вопроса. Просто хотелось поговорить. Поддержки парень больше ни в ком не имел.

— Командир специального отряда сейчас занят. У них планёрка перед операцией, — не поднимая головы ответил секретарь в вестибюле.

Внутри Эндрю что-то ёкнуло. Очевидно, не сегодня.

Он прошёл к атриуму, вяло здороваясь с каждым встречным смотрителем. Дверь туда не была закрыта, и Эндрю краем глаза увидел Конлея Райана, стоявшего у доски и что-то разъяснявшего своим ребятам из специального отряда. Сейчас его нельзя отвлекать. Не сегодня.

Эндрю подумал вернуться на Фабрику. Слегка огорчённый мозг заострил взгляд на вывешенных на доске объявлений бумагах, одна из которых оповещала о продолжающемся расследовании по делу пятого члена революционной ячейки. Улики, найденные в здании церкви, хранились сейчас в Государственном Архиве.

В голове Эндрю искрой промелькнула мысль, отчасти заинтересовавшая его. Теперь он уже не отгонял подобные ей идеи, но всё же старался быть аккуратнее и выжидал подходящего момента.

Конлей стоял перед зеркалом. Покраснение ещё не сошло с его глаз. Смотритель не без труда расчесал рыжие волосы; накинул первую попавшуюся под руку рубашку. Поверх тёмно-синюю куртку с нашивкой.

Николь всегда выходила из дома раньше Конлея, но сегодня он взялся проводить её. Обнял и поцеловал на прощание.

Плевать на то, что отсюда было куда дальше до Отделения. Ему хотелось пройтись. Это во многом помогало, и он даже учил этому Эндрю. Помогало собраться, настроиться на день, осознать возможные трудности. Хватало времени прогнать в голове столь сладостные, но оставшиеся в прошлом моменты вечера, когда Николь была рядом.

Конлей не помнил, как уснул. Ночью он снова думал с сигаретой во рту. В голову вроде приходили кое-какие идеи и планы.

Он шёпотом выругался. Когда это уже закончится? Когда он сможет нормально жить, не терзаясь мыслями о том, как поступить лучше?

Конлею показалось, что он начинал сходить с ума. Неудивительно.

Верил ли он в свои решения, в то, что это действительно приведёт к спокойствию? Ну вот опять. Снова оно.

Эндрю на одном из уроков спрашивал у Конлея, почему он никогда не сомневается. Неужели у командира спецотряда Райана хватало сил так преподносить свои действия?

Сквозь капюшон Конлей услышал звук проезжающего мимо трамвая. Благо он был недалеко от остановки. Дождавшись, когда машина затормозит, он запрыгнул в неё, кивнул водителю и упал на ближайшее сидение.

Стук колёс заглушал мысли Конлея Райана до главного корпуса Отделения по Надзору.

Когда смотритель отмечался на посту, кто-то сзади похлопал его по плечу. Тот вяло обернулся.

— Командир, есть приказ на повторный обыск штаба нарушителей режима. Вы должны присутствовать, — торопливо произнёс один из участников специального отряда.

Конлей немедля кивнул:

— Ждите меня в атриуме.

Всё-таки ему хотелось закончить начатое.

Около часа потребовалось паре смотрителей во главе с Конлеем, чтобы добраться до здания, которое он и его подельники раньше называли Храмом.

Когда Гарри впервые привёл его сюда, Конлей слегка опешил. Тогда он ещё не подразумевал, что ему придётся стать нарушителем. Революционером. Пусть и несостоявшимся.

Что-то явно было в этом слове. Храм. Чему могли молиться те, кто стремился разрушить порядок? Может самому Хаосу?

Конлей совсем недавно, прочитав дневник своего родного отца, понял, какое отношение имел к этому месту он сам и некогда бывший на его месте Джерри Орвелл Райан. Гарри никогда не рассказывал о нём или его прошлом, хотя они были друзьями. После смерти Джерри Гарри усыновил Конлея и взял в жёны его мать, теперь уже умершую.

Ни от отчима, ни от неё молодой смотритель никогда не слышал рассказов об отце. И только сейчас из дневника узнал, чем они были похожи.

Отец и сын оба стояли на опасном пути революционеров. И оба получили тяжёлые раны, по каким-то причинам сойдя с него.

Конлей толкнул дверь Храма. Внутри царила тишина, теперь вновь нарушенная. Как когда-то он ступил на гладкую плитку. Конлей задумался. А он был здесь не так уж давно, как казалось.

Двое его напарников присутствовали тут при задержании. Без помощи командира они отыскали дверь за алтарём и спустились по лестнице вниз.

Прошлый обыск проходил без участия Конлея. Вполне логично, что ничего стоящего они не нашли. Изъяли зарисовки Эллиота, пару незначительных записей и пустые пачки от сигарет. Фактически их отправили досматривать практически пустое помещение.

Конлей же знал, зачем сюда пришёл. Ему даже не потребовалось обращаться к Гарри, чего он всячески жаждал избежать.

Немного походя по комнате и понаблюдав за своими неумелыми напарниками, он, вполне натурально изображая недовольство и разочарование, со всей силы ударил ногой по столу, на котором раньше располагалась карта Купола. Старый стол из сухой древесины отлетел к стене и опрокинулся на бок. Двойное дно его от подобных сотрясений выскочило, обнажая целую кипу скрытых бумаг.

Когда-то они с подельниками условились не держать документов, которые могли вывести на них, поэтому Конлей не испытывал волнения. Изображая на этот раз удивление, он присел на корточки и, пока смотрители бросились рассматривать созданные для отвлечения внимания бумажки, поднял небольшую записку, написанную почерком Гарри. Имена поставщиков наркотиков. То, что было нужно.

***

Бюрократии в Куполе, несмотря на полнейший дефицит бумаги, меньше не стало. Даже смотрителям, прямым долгом которых был арест людей, приходилось заполнять доносную форму. Форму № 1. Эта схема казалась вдвойне странной, ведь вещественных доказательств, в особенности при тяжких нарушениях, как правило, не требовалось. Зачастую обвинение проверялось во время непосредственного визита смотрителей.

Конлею далеко не впервые приходилось её заполнять. По крайней мере сейчас он это делал по долгу службы.

Он наспех заполнил несколько полей. Имена. Нарушенная Норма. Внизу вписал свой идентификатор и социальный статус. Доносы от смотрителей просматривались в особом порядке.

Долго ждать не приходилось. Специальному отряду почти сразу выдавали доступ к Архиву для получения досье, идентификации нарушителей и последующего их ареста.

Впрочем, сегодняшний случай был особенным. В графе примечаний Конлей просил разрешения на проведение нестандартной процедуры немедленного устранения нарушителей по его плану. И, спустя полчаса ожидания, получил одобрение.

Иного решения командир специального отряда Райан не ждал. Его репутация действенного специалиста давала о себе знать.

Меньше, чем через час, он и группа вошли в главный зал Государственного Архива. Такое случалось часто, и Николь, до той поры писавшая что-то в блокнот, нисколько не удивилась нескольким смотрителям во главе с человеком в капюшоне.

Конлей молча подошёл к ней и протянул листок с написанными его неаккуратным почерком именами. Николь слегка нахмурилась, глядя на парня, но вопросов не задала.

Эта процедура давно стала обычной.

***

Времени до выключения ламп оставалось немного. Конлей окинул взглядом всех сидевших в атриуме смотрителей, его напарников, ждавших сегодняшней ночной операции.

Конлей знал, что наркоторговцы давно мозолили глаза Правительству. Тем не менее, вычислить их было бы крайне нелегко. Никто не подозревал, что спонсирование революционной ячейки обеспечивалось благодаря распространению наркотиков одним из её участников — Питером Мэтьюзом.

Подробностей схемы финансирования революционеров не знал даже сам Конлей, который вовсе не хотел погружаться ещё и в эту тайну. Меньше знаешь — крепче спишь. А смотритель и так знал слишком много.

И всё же, если бы не осведомлённость Конлея о тайнике в Храме, потребовалась бы ещё куча времени, чтобы выйти на производителей и главных торговцев наркотиками. С арестом подельников они перестали иметь для смотрителя Райана какое-либо значение.

Ночные операции. Такие вылазки спецотряда одобряли далеко не всегда, ведь нахождение вне помещения в неосвещённое время являлось нарушением Нормы № 11. Но Конлей не видел более надёжного способа, иначе как уничтожить нарушителей в их собственных квартирах. Правительство операцию одобрило.

По Куполу разнёсся звук звонка. Через несколько секунд лампы отключились.

В распоряжении смотрителей были мощные фонари, которые обычно использовали дежурные при еженощном патрулировании территории.

Спецотряд покинул корпус Отделения. Поделившись на группы, смотрители отправились к квартирам наркоторговцев, освещая себе путь яркими лучами.

Конлей сам придумал этот способ устранения. Кажется, у него и правда ехала крыша. Но сейчас он думал об этом с сокрытой в темноте улыбкой.

Он не чувствовал волнения. Даже скорее наоборот. Конлей любил правосудие.

Этой ночью всё прошло по плану. Ни один из наркоторговцев не дожил до включения ламп и начала очередного дня.

Фильмоскоп сознания отрывисто воспроизводил образы памяти, под влиянием навевающих эмоций складывающиеся в целостную картину воспоминания. Зал Школы. Несколько детей его возраста, стоящие вокруг. Группы, в которых обучали смотрителей, к счастью, никогда не были большими. Чёрная, словно смоль, голова Деймона Сида, стоящего поодаль и с потупившимся взглядом смиренно, наряду с остальными внимающего словам преподавателя.

Деймона тогда единственного пропустили. Только его родителей не предали осуждению. Ведь только его родители были ещё живы.

Очередь дошла и до Эндрю. Из его памяти со временем стёрлись воспоминания о статьях нарушения «Кодекса…», из-за которых выселили родителей. О Нормах, из-за которых он оказался воспитанником Школы, будущим смотрителем.

Все его одноклассники были сиротами, отданными на попечение Отделения по Надзору. Всем им на протяжении десятилетия в голову вкладывались фундаментальные знания о языке, математике, Докупольной и современной истории и изучающемся в особенном порядке «Кодексе Норм и Порядков».

Каждому из них с малых лет прививали уважение к введённому порядку, который Правительство ставило превыше всего. Каждому не давали забыть, что возможность вырасти законопослушным и правильным гражданином была в их руках, и что их родители сами обрекли себя на выселение. Прививали чувство справедливости.

Всех их воспитывали машинами, призванными нести правосудие в серый мир Купола. С возрастом Эндрю осознавал, почему в Школу попадали только сироты. Людям в здравом уме не пришло бы в голову отдать сюда сына.

Тем не менее, в классе был такой мальчик. Деймон. У Школы не было столь удобного рычага давления на ребёнка с живыми родителями, но он и сам проявлял неистовое рвение к учёбе. Отчасти, желая порадовать их.

Эндрю и его одноклассники, как и предшествующие и последующие поколения смотрителей, воспитанные здесь, росли в суровой атмосфере постоянных тренировок, моральной подготовки к службе.

Мягкий, тихий и послушный мальчик становился служителем справедливости. И ожесточался, не принимая её такой, какой она была в Куполе.

Когда разум Эндрю начал отрицать то, что воспитывалось в нём годами? Когда повернул не в ту сторону, поддавшись ярой юности, ещё не закончившей искать вечную истину в мире?

Ещё пара лет обучения у наставника, и он стал бы той машиной, которая нужна была Правительству, ради которой его лишили детства. Машиной, огонёк внутри которой горит только ради поддержания жизни, несущей справедливость, так созвучную со словом смерть.

Но та женщина запустила цепную реакцию. Столкнувшись с сопротивлением, Эндрю надолго закопался в себе. Благо в больнице у него было достаточно времени. Под влиянием размышлений на волю вышел другой человек, утвердившийся, когда его сделали полноценным смотрителем.

Человеком, деятельность которого не имела смысла. Зачем были нужны смотрители, если даже они были не в силах принести людям надежду на спокойную жизнь?

Теперь он уже не гнал мысли, преследовавшие его. Эндрю полностью отдался течению эмоций внутри, так приятно закипавших в крови и вынуждающих делать, мыслить снова и снова, пока он не придёт к однозначному решению. Разгорался огонь.

Огонь, который будет использован им правильно. Не так, как его использует Правительство, сжигая людей, жаждущих, как и он, истинной, вечной справедливости.

Эндрю снова сидел в полумраке, разглядывая простые, но причудливые рисунки.

Рабочие уже ушли домой. Скоро должны были выключить лампы. Сегодня он решил остаться здесь, в своём кабинете.

Лёгкая дремота и спокойное дыхание заставляли вновь и вновь прогонять воспоминания, чтобы не уснуть раньше времени. Эндрю хотел посвятить чуть больше времени этим вдохновляющим эскизам, пока рядом нет Деймона и пока мигает лампочка, свисающая с потолка.

Девушка в Архиве, впустившая его в хранилище, была довольно милой. Эндрю улыбнулся. Он приметил её чистый взгляд, который даже назвал бы наивным. Было даже немного совестно красть у неё за спиной. Интересно, о чём она тогда думала…

Эти наброски точно были ценнее всего, что он мог там найти. Они единственные хранили чувства и намерения людей, которых он уже считал кумирами.

Кто из них рисовал эти красивые знаки?

Звонок. Пара секунд теперь отделяла Эндрю от погружения в кромешную темноту. Он быстро засунул бумаги в нижний ящик стола. Прилёг на кресло и закрыл глаза.

Быть может, если бы жизнь повернулась чуть иначе, он и сам смог бы когда-нибудь рисовать такие вдохновляющие вещи. Но, увы, где-то в далёком детстве мальчик по имени Эндрю потерял возможность научиться этому. Стремление творить было подавлено и насильно заменено властями на стремление к ложной справедливости, обернувшееся теперь против них.

***

Он проснулся от гула машин в рабочем зале. Лампочка на потолке снова мигала.

— Эндрю, доброе утро. Не хотел тебя будить, — Деймон уже сидел за столом в куче бумаг и доброжелательно улыбался напарнику.

Сердце парня ёкнуло. Он быстро вскочил с кресла и подбежал к столу. Нет, Деймон не нашёл рисунки. Хотя, даже если бы нашёл, Эндрю, наверное, мог бы назвать их своими. Если бы там не было нарисовано солнце.

— Ты чего? — напарник в недоумении на него посмотрел.

Эндрю сглотнул слюну и что-то вяло пробормотал в ответ, после чего пошёл заваривать кофе.

Деймон Сид был хорошим смотрителем. Был правильным смотрителем. Может, из-за домашнего воспитания, дополнявшего Школьное. Может, из-за собственных стремлений. Эндрю он казался, как минимум, странным. Деймон всегда говорил только о работе и всем своим существом жил ради неё. В чём-то они были похожи, хотя Эндрю и начал питать к нему отвращение после убийства пьяницы на остановке. Разум уже отказывался признавать их сходства. Для Эндрю он стал если не врагом, то человеком, достойным презрения, несмотря на все его относительно положительные качества: трудолюбие, внимательность и желание стать лучше.

Представления о жизни, службе и цели Деймона отличались от таковых у Эндрю. Они стали друг для друга чужими, хоть чернявый и пытался наладить дружеский контакт с напарником.

Деймон несколько раз набирал в лёгкие воздуха, чтобы заговорить с Эндрю, стоящим у него за спиной и хлопочущим за приготовлением скудного завтрака, но никак не мог выбрать подходящие слова. Наконец, он решился:

— Э… Эндрю, подойди сюда, пожалуйста.

Тот нехотя развернулся и, вздохнув, подошёл к столу. На нём лежали разные бумаги с отчётами, исписанные цифрами.

— Я не знаю, я могу ошибаться, — в голосе Деймона звучала нерешительность. Он явно долго откладывал этот разговор.

— Я могу ошибаться, но цифры не совпадают.

— В каком смысле? — с долей заинтересованности переспросил Эндрю.

— Я не знаю, как объяснить, но… Кажется, Фабрики вырабатывают больше электричества, чем нужно Куполу. Если брать в расчёт освещение и иные расходы, излишек всё равно превышает почти 40 %.

— То есть, ты хочешь сказать, что они работают слишком много?

— Да…Да, кажется да. Я на досуге провёл… небольшие подсчёты…М-мне кажется, рабочим лучше об этом не знать.

Сердце Эндрю ёкнуло во второй раз.

— Ты прав. Не стоит.

За весь оставшийся рабочий день они лишь пару раз перебросились словами. Каждый обдумывал открытие.

В голове Эндрю ютилась одинокая мысль, заглушавшая остальные и заставлявшая сердце усиленно биться. На что мог идти излишек электричества? Ответ был практически ясен. Правительство утаивает от граждан факт их переработки и использует электричество в своих целях. Этого было достаточно.

Достаточно, чтобы всполошить ум не только юного смотрителя. Этого было бы достаточно, чтобы поднять рабочих на бунт.

Пока что, на пути Эндрю оставалась ещё пара препятствий. Первым был Деймон. Нельзя ему доверять. Пока он является его напарником, Эндрю не сможет вести разговоры с рабочими.

Вторым была нужда в составлении чёткого плана. Эндрю подумал, что здесь ему бы не помешала помощь кого-то более опытного, более зрелого. На ум приходил только один человек. Оставалось убедить его в своей правоте. Наверное, самый сложный пункт.

Сердце стучало всё сильнее и сильнее, только подогревая идею мозга. Эндрю еле дотерпел до того, как Деймон ушёл со смены. Подбежал к столу и вытащил из нижнего ящика самый полюбившийся набросок. Значок Солнца. Спустился в рабочий зал. Трудяги всё ещё были на своих местах.

— Друзья! — голос смотрителя разнёсся по помещению. Он хотел назвать их именно так. Друзья. Нужно было сделать первый шаг.

— Кто из вас умеет рисовать?

Вопрос прозвучал немного странно, но тем не менее к Эндрю подошли несколько человек. Он искренне улыбнулся впервые за несколько недель. Достал из кармана и расправил сложенную бумажку.

— Сможете повторить?

***

— Вы всё поняли, смотритель?

— Да.

— Можете приступать к работе.

Деймон вышел от начальства в возвышенном настроении. Ему предстояло работать с героем. Ещё недавно он прочёл о нём в сводке новостей, а уже сейчас Деймона назначили ему в напарники в соответствии с новым приказом. Работа смотрителем даже в одиночку приводила его в восторг. Он верил в то, что его жизнь приносит пользу. А работать бок о бок с тем смотрителем… Даже мысли об этом возбуждали в нём самые светлые эмоции.

На выходе из Отделения его небрежно окликнул дежурный. Деймон обернулся. Дежурный окинул его взглядом, от которого по коже молодого смотрителя всегда пробегали мурашки. Он осуждал и одновременно выказывал высшую долю…презрения? Некоторые люди его недолюбливали, и Деймон безуспешно пытался понять почему.

— Передай Тейлору вот эти документы.

Открывая через несколько минут дверь Четвёртой Энергофабрики, Деймон Сид на секунду, как тогда, на церемонии выпуска, замер. Глубоко вдохнул и, сжав папку в свободной руке, вошёл.

Эндрю Тейлор, один из самых молодых смотрителей, получивший свой пост после полученной на задании раны, встретил его неподалеку от входа в производственный зал. В момент, когда они крепко пожали друг другу руки и Эндрю улыбнулся ему, в глубине души Деймон уже считал его своим кумиром.

Когда они проходили между рабочими, Деймон задел рукой, в которой была папка, один из громадных станков. Желтоватые бумаги разлетелись по всему полу, и он мигом бросился собирать их. Эндрю перестал рассказывать, но и не опустился, чтобы помочь. Ползая по полу, Деймон взглянул на него.

Тусклый свет падал на Эндрю Тейлора сзади, из-за чего его фигура казалась практически чёрной. По спине Деймона вновь пробежали мурашки. Эндрю будто смотрел на него тем же, полным презрения, взглядом.

Но нет, этого не могло быть. Через секунду Эндрю тоже опустился на пол, чтобы помочь напарнику собрать бумаги. Деймон уже верил, что его герой разделял, должен был разделять и его взгляды, мысли и чувства. А разве могло быть иначе?

***

Она вновь уснула у него на груди, пока он гладил её мягкие светлые волосы. Лампы уже потушили. Вновь Конлей был в темноте, но чувство надвигающейся беды, связанной с темнотой, исчезло из его сознания. Не было того ноющего, режущего ощущения между рёбер. Он был спокоен, Николь была спокойна. И они оба растворились в этом спокойствии, подобно времени, когда всё только начиналось, смиренно глядя в будущее и томительно вспоминая прошедшее. Ненадолго.

Конлей лишился чувства беспокойства, но мысли оставались с ним постоянно. Мешали и помогали жить. Лишался он их только на работе, но какой ценой?

Какова цена спокойствия?

Нет, сейчас это не волновало его. Сейчас он был под действием своего единственного истинного наркотика. Она была рядом. Со времени казни революционеров Конлей стал больше времени проводить с ней. Впрочем, больше у него не осталось ничего.

Но больше ничего и не было нужно.

Конлей едва слышно дышал, пытаясь не тревожить её сон и едва принюхивался, чтобы уловить запах волос, смешивающийся с ароматом духов. Запах вечности, оставшейся у него.

Запах вечности, которой он желал и ради которой шёл на жертвы.

Он поступил правильно. Сейчас, спустя столько времени, получив желанное, он убедился в верности своего решения.

Имел ли он право так поступить?

Утомлённое, засыпающее сознание воспроизвело только образ толстой тетради, дневника отца, лежащего сейчас на тумбочке. Наверняка он рассуждал точно так же.

Имеет ли человек право поступать согласно своим убеждениям, если находится в обществе с иными интересами? Разве они не пытались сделать то же самое? Не пытались вмешаться в судьбу человечества?

Уставший от подобных риторических вопросов разум не мог зайти дальше. Выбор уже был сделан. Он не понимал, как мог сейчас сравнивать чёртову революцию с ней, спящей рядом, сомневаться в своём решении, а когда-то ещё и ставить деятельность выше возлюбленной.

Конлей медленно засыпал.

Чтобы продлить мгновения бодрствования в темноте, он начал вспоминать окружение, пытался уцепиться за детали сознания.

В голову пришёл конверт с самокрутками, спрятанный поглубже в ящичек. Там оставалась пара сигарет. Последних сигарет. Он сам положил конец распространению наркотиков в Куполе. Сам сделал выбор. К счастью, они ему больше не пригодятся. Истинная зависимость у него была не от них.

Рядом с сигаретами в ящичке лежал тот самый кухонный нож Скарлет Мэтьюз. Память о совершённой ошибке.

Эндрю.

Отделение по надзору. Специальный отряд. Штурм Храма, за которым он только спокойно наблюдал.

Фабрика. Рабочие. Улицы с лампами. Электричество. Электричество. Электричество.

В голове постепенно сложился образ Купола, от которого он мог прятаться только здесь, хоть и сам являлся его частью.

Сейчас внутри него ещё текло то тёплое, едва ощутимое чувство надежды. Было ли это влиянием момента или общим состоянием, к которому он так долго стремился, он не знал.

Конлей медленно засыпал и не мог этому сопротивляться.

***

Он медленно провожал её взглядом, пока Николь не скрылась в дверях Архива. Конлей давно не видел её в таком состоянии. Она улыбалась. Была всё такой же молчаливой, в её чистом взгляде всё так же стояло завораживающее сияние, видное только ему. Но она улыбалась. Улыбалась так же смиренно, так же спокойно, кончиками губ.

Когда Конлей видел её такой, он ненадолго лишался способности мыслить. Весь он состоял тогда из любви, желания быть рядом с этим лучиком света.

Он тряхнул головой.

Нужно было добраться до Отделения. Мимо проехал трамвай, но Конлей проводил взглядом и его. Хотелось пройтись.

На долю секунды показалось, что он смотрел на окружающий мир иным взглядом.

Иным взглядом на серые пятиэтажные домики, редких людей, сливающихся с асфальтом. По-иному чувствовал сухой воздух, по-иному воспринимал гнёт нависающей где-то сверху громадины, названной несколько десятилетий назад Куполом.

Показалось. Конлей снова почувствовал некую напряжённость внутри. Наверное, это было его неотъемлемой частью.

Хотелось только идти вперёд, выполнять долг до самого вечера, до момента, когда гаснут лампы. Когда они снова будут вместе.

Зачастую Конлей задумывался и о том, что такая опьянённость чувствами излишня, что следовало бы смотреть на мир более реально, но потом приходил к выводу, что от реального взгляда на мир у него не получилось бы прийти к другому, более правильному состоянию. Сейчас у него хотя бы было, что ценить и ради чего жить.

Не он воспринимал Купол по-иному. По-иному Купол влиял на его мысли. Порождал новые сомнения, тревоги.

Для него в мире никогда не было и не могло быть чего-то более реального, чем любовь. Нет, Кон не мог сомневаться и в этом. Не должен был.

— Наставник!

Он вздрогнул, услышав голос Эндрю. Тот выходил из здания Отделения и быстрым шагом спешил подойти к Конлею.

Рефлекторно осмотрев бывшего ученика, он не приметил особых изменений. Разве что на лице теплилась не обычная для юноши гримаса наивной задумчивости, а воодушевлённая радость от встречи с Конлеем или от чего-то ещё.

— Я давно хотел с вами поговорить, — Эндрю с улыбкой пожал ему руку.

Так и не перешёл на «ты»

— О чём? — Конлей снова смотрел на него сверху вниз, исполненный снисхождения, как всегда смотрят учителя на своих подопечных.

— В двух словах и не объяснишь…

Вот оно, снова брошенный на мгновение взгляд в никуда.

— Нам лучше поговорить позже, вы, наверное…

— Да, я немного опаздываю.

Конлею не хотелось откладывать разговор с учеником, которого он давно не видел, но что-то внутри подсказывало: «Не сейчас». Последняя фраза была брошена им слегка резко, и он поспешил загладить вину лёгкой улыбкой.

Эндрю кивнул в ответ.

— Тогда, я найду вас в отделении завтра. Я бы хотел, чтобы вы прошлись со мной до 4 Фабрики.

— Хорошо, — Конлей вновь сказал это с каким-то тёплым снисхождением. Он и сам не замечал за собой такого обращения с учеником.

Они разошлись на приятной ноте. По крайней мере, так показалось Конлею. Войдя в здание, он спросил секретаря насчёт работы.

— Пока ничего особенного. Есть ордер на осмотр высотки на окраине. Возьмёшь?

***

Эти дома стояли заброшенными в отдалённой от центра части Купола, куда не ходил трамвай. То ли из-за расстояния от Фабрик, то ли из-за отвлекающего внешнего вида людей там не селили. Лишь изредка посылали смотрителей на проверку состояния.

Конлей знал о бюрократической условности этой процедуры и, дабы не упускать возможность прогулки, захватил с собой Николь, поначалу мило сопротивлявшуюся преждевременному уходу с работы, но смирившуюся после того, как Конлей взглядом убедил её напарницу поработать смену одной.

Немного выйдя из центра, они взялись за руки. Теперь можно было не стесняться завистливых взглядов. Здесь людей было ещё меньше. Свободной рукой Конлей на всякий случай проверил кобуру.

Высокие шестнадцатиэтажки двумя башнями поднимались посреди полотна однотипных домиков. Да, людям определённо нельзя селиться в подобных ненормальных строениях.

Они шли молча. Или слова были излишни, или оба не знали с чего начать, да и стоило ли начинать. Оба просто пытались насладиться происходящим.

— Давай сыграем в прятки? — сказала Николь, когда они медленно поднялись на несколько этажей.

Конлей одобрительно улыбнулся. Свет от ламп еле доходил сюда. Всё было погружено в полутьму, сейчас казавшуюся абсолютно подходящей.

Они вошли в первую попавшуюся квартиру. Николь встала в уголок в прихожей и, закрыв глаза, начала громко считать вслух. Конлей невольно улыбнулся и тихо прокрался за дверь в гостиной.

— Семь!

Они давно не занимались чем-то подобным. Давно не находились вместе в разряженной обстановке.

— Восемь!

Им обоим не хватало таких моментов. Слишком долго они находились в напряжении, обособленности друг от друга и собственных эмоций.

— Девять! — с равными отрывками во времени раздавался отсчёт. Конлей с затаённым дыханием ожидал конца.

— Десять!

Она медленно вошла в гостиную.

Внутри Конлея что-то щёлкнуло.

Больше он не мог от неё прятаться.

Через секунду руки обвились вокруг её талии, и они слились в медленном, неожиданном, но долгожданном поцелуе.

Вот она уже стоит в дверях, игриво, но скромно улыбаясь и увлекая его за собой на лестницу. Они поднялись на крышу.

Николь медленно подошла к краю и смотрела вдаль. Конлей шагал за ней, оглядываясь по сторонам.

Сейчас они были выше всего Купола. Выше домиков, выше ламп, выше людей. Он вновь приобнял её сзади, и оба засмотрелись на лежащий внизу пейзаж.

Слова шёпотом полились с губ Конлея. Более подходящего момента он не нашёл бы никогда. Рассказал обо всём, что скрывал. О революционерах, о написанном доносе, штурме. Всё-таки рассказал. А разве могло быть иначе?

Николь слушала как всегда смиренно, с вниманием. Но сегодня с особенным благоговением. Она понимала.

Столько не понимал себя даже сам Конлей, сколько понимала его слова она. Понимала больше, чем он вкладывал в них, чем мог и хотел объяснить.

Она прервала его короткой фразой:

— Давай спрыгнем.

Конлей запнулся, будто его сердце пронзил кусок свинца. Что? Он мог ожидать этих слов от кого угодно, но не от неё, когда угодно, но не сейчас. Никогда.

Кон мысленно одёрнул себя, попытался понять.

— Тебе же действительно нужно солнце, — её голос звучал как никогда уверенно.

Он не мог признать этого.

— Мне нужно лишь спокойствие рядом с тобой, Никки.

Конлей знал, что она улыбалась. Тихонько кивнула и, взяв за руку, повела его обратно на лестницу, сказав только, что скоро стемнеет.

***

Деймон ведь всегда сомневался, что она любила его.

Но и предательством это нельзя назвать, так?..

Он просто был тем, кем его учили быть. Был тем, кем хотел быть. Делал так, чтобы было лучше… Делал то, во что верил.

Его цель отличалась от целей или бесцельности других людей, и за это его недолюбливали. Люди даже не пытались понять, каким идеалам служит его цель. Вбили себе в голову, что Нормы испортили их жизнь. А Деймон всё чаще удостоверялся в том, что люди сами портили её. Он не хотел ожесточаться. Он хотел верить, что его порядочность поможет обрести счастье ему и его семье.

А она бросила его, потому что родители запретили ей встречаться с убийцей. Не с защитником закона, не с хранителем справедливости. С убийцей.

Хотелось разрыдаться. Эти слёзы наверняка были бы самыми горькими в его жизни.

Впрочем, на самого себя клятва Деймона не распространялась. Но плакать матери из-за своего горя он не позволит.

Они с Эндрю после уличного патруля подходили к трамвайной остановке. Как бы хотелось Деймону поговорить сейчас с напарником, хоть с кем-нибудь. Эндрю вряд ли был лучшей кандидатурой. Не хотелось показывать свою слабость.

Желая отбросить мысли, Деймон подошёл к стоящему на остановке мужчине, чтобы спросить, когда подъедет следующий трамвай.

Он почувствовал странный, но очень знакомый запах. Один из тех, которые возбуждают самые сокровенные воспоминания, которые хотелось забыть.

Запах из самого раннего детства. От отца часто пахло так… Так противно.

Мама очень много плакала, когда его выселили.

Пьяница даже не успел им ответить. Деймон машинально потянулся за лежащим в кобуре пистолетом.

Эндрю нервно сглотнул слюну. Сердце всегда стучит так перед важными разговорами. Он стоял у дверей Отделения по Надзору и, чтобы отвлечься и успокоиться, наблюдал за редкими прохожими. Пытался выделить в каждом человеке особенные черты, отличающие его от других, черты, по которым можно что-то понять о нём. Тщетно. То ли глаз юноши не был способен уловить эти тонкие детали, то ли улавливать было нечего. Все они как один. С одинаковыми лицами, одинаковой походкой, даже, казалось, одинаковыми мыслями. Незаметными. Серыми.

Вновь Эндрю возвращался к темам своего будущего разговора с наставником, который должен был подойти с минуты на минуту. Мысли не давали покоя со вчерашней их встречи. Ещё бы. Этому разговору должно было стать решающим не только для его собственной судьбы.

Бесконечные сомнения, аргументы и доводы, уже запутавшиеся в клубок, витали в его голове, будто претерпевшей столь же бесчисленные изменения за прошедший день.

И всё-таки, что ему сказать? Что он ответит и…как это поможет?

Конлей Райан возник перед задумавшимся Эндрю совсем неожиданно, будто выпрыгнул из-за угла, дождавшись, пока его ученик расслабится и отвлечётся. Молча и по-доброму улыбаясь, протянул сухую руку.

Наставник выглядел чересчур уставшим. Изумрудно-зелёные глаза в тени капюшона смотрели вяло, не улыбаясь вместе с губами. В голове Эндрю вновь появились сомнения. Нещадные и нарастающие.

— Здравствуйте, учитель, — всё же с благоговением произнёс Эндрю, отвечая на рукопожатие.

— Ты хотел что-то показать мне на фабрике? — уточнил Конлей.

— На самом деле, — отстраняясь от стены и медленно шагая вперёд, начал Эндрю, — больше мне хотелось бы поговорить с вами по пути туда.

— Тебя что-то беспокоит? — наставник шёл рядом, ближе к центру улицы.

— Неделю назад мой напарник, Деймон Сид, застрелил пьяницу на трамвайной остановке, — Эндрю старался формулировать предложения точнее, насыщать их эмоциями. Впрочем, с самого начала всё пустилось на самотёк.

— Он сопротивлялся вам?

— Нет. В том, наверное, и дело. Мы совершенно случайно обнаружили его пьяным. Я хотел его оформить, а Деймон… — он не посчитал нужным заканчивать предложение.

— Ты считаешь его поступок… — невозмутимо рассуждал Конлей.

— Несправедливым, — перебив, подсказал Эндрю.

— Разве он не всего лишь приблизил неизбежное? — Конлей посмотрел в лицо Эндрю.

Несколько минут они шли молча.

Эндрю был в смятении. И всё же у него получилось собраться с мыслями и вновь начать разговор.

— Мы…имеем ли мы, смотрители, право убивать ради справедливости? — сказал он почти шёпотом, не сомневаясь, что Конлей услышал.

— Я тоже застрелил ту женщину. Она преступила через запретное и уже была обречена.

Эндрю внимательно вслушивался и пытался уловить суть.

— Человек всегда сам виноват в том, что делает, и в ошибках, к которым это приводит. Дело в том, что ошибаться может каждый, но далеко не каждый имеет на это право. А наш долг — восстановить порядок, — голос наставника звучал сухо и отрывисто, но звучно, как всегда.

— Нам дано исправлять чужие ошибки, — он продолжал, — Мы наказываем людей, которые вообразили, что способны противиться Нормам, но не способных противиться самим себе. Они поступают противоправно, мало того, нарушая закон, так ещё и ограничивая этим себя. Прикрываются целями или, того хуже, желаниями. А мы лишь приносим кару, соразмерную нарушению. И в условиях, в которых живёт человечество, нарушение порядка вполне соразмерно смерти.

Слова Конлея разожгли внутри Эндрю нечто совсем другое. Не то, на что рассчитывал наставник.

— Имеем ли мы право убивать? Я не знаю. Но имеем право хранить справедливость любой ценой.

Конлей откашлялся и мельком взглянул на ученика, внимающего судьбоносной лекции.

В голове Эндрю сейчас зарождались новые мысли, к которым он раньше не приходил. Новые искры, подогревающие прежние размышления. Вдохновляющие и ненормальные.

Конлей на какое-то время замолчал, будто припоминая что-то.

— Сид… Деймон, говоришь?

Эндрю кивнул, не переводя взгляда с асфальта.

— Если я не ошибаюсь, его отца в своё время выселили за нарушение 21 Нормы.

«Норма № 21 по «Кодексу Норм и Порядков» — запрет на употребление алкогольных напитков», — мгновенно пронеслось в голове Эндрю.

— Вы хотите сказать…

— Да. Возможно, тогда он вспылил именно из-за этого.

Логично. Наверное, потому мать и отдала Деймона в Школу.

Мысли всё больше и больше развивались в голове юного смотрителя. Всё больше и больше он уверялся в своей точке зрения.

Ровно как и в том, что посвящать наставника в свою деятельность не стоит.

Он на секунду поднял взгляд и осмотрелся. Серые люди. Лампы. Какая-то девушка, завязывающая шнурки.

Эндрю вспомнил, как не так уж и давно Конлей подошёл к нему и сказал слова, сейчас воспринимаемые им совсем по-другому:

— Не дай себя обмануть.

Они медленно шагали вперёд, получив каждый собственное удовлетворение от разговора. Эндрю успокоился, оставалось только…

— К чёрту эту систему! — раздался громкий женский крик, за которым почти сразу последовал треск разбитого стекла. Небольшой кусок улицы погрузился в полутьму. Эндрю обернулся на звук.

Та девушка разбила лампу.

Натренированным движением он выхватил пистолет.

В голову, или, если возможно, в сердце.

Она не сразу увидела смотрителей. Но, когда обернулась на них, было уже поздно.

Сердце билось слишком сильно. Ему нужно было сделать это. Задержать дыхание перед самим выстрелом и…

***

Да, это была она.

Щелчок кобуры.

Девушка из Архива.

Холодная сталь в ладонях.

Странно.

Прицел, наведённый на нарушительницу.

Тогда он ни за что бы не подумал, что эта милая блондинка способна на…

Мурашки, бегущие по спине.

Такая же серая, как и все остальные.

Медленный полный выдох перед тем, как положить пальцы на спусковой крючок.

Такая же бесполезная.

Неразборчивый окрик наставника.

Интересно, хоть кто-то заметит, что её не стало?

Выстрел.

Смотритель начального разряда Эндрю Тейлор сидел за столом и неумело ронял скупые слёзы на чертежи, записи расчётов, рисунки революционеров.

Он поступил правильно. Поступил, как счёл нужным. Всё должно было пойти так, как задумал Эндрю.

Он, как всегда, спрятал записи и рисунки, не предназначенные для глаз Деймона, в ящик стола.

Нужно было идти. Отделение по Надзору собирало совещание по поводу убийства гражданки с государственным идентификатором 72643.

Когда Эндрю дали слово, он на одном дыхании произнёс заранее продуманную речь:

— Я действовал в соответствии с Постановлением Правительства Купола. Гражданка 72643 нарушила Норму № 2. Мне был разрешён огонь на поражение.

Он сел.

Всё, произнесённое на этом совещании, пронеслось мимо его ушей. Эндрю был слишком занят обдумыванием того, что будет дальше и ждал. Ждал момента, когда это скажут.

Он не сомневался в их решении.

— Попрошу внимания, — спикер от Правительства поднялся для заключительного слова. — По итогам сегодняшнего совещания, гражданка 72643, Николь Уайт, именем Правительства Купола признаётся последним членом революционно-террористической группировки, задержанной специальным отрядом. Вследствие этого отменяются все дополнительные меры, предпринятые для пресечения деятельности, подрывающей порядок в Куполе.

Да. Эндрю ждал именно этого. Теперь Деймон перестанет ежедневно мешать ему на фабрике. Теперь он сможет поговорить с рабочими и поднять их на восстание. Теперь он сможет восстановить справедливость.

Какой ценой? Неважно.

Эндрю осмотрелся. В зале совещаний не было видно наставника.

***

Он не смог. Не смог уберечь её. Даже не пошевелился.

Эндрю шагал по коридору в рабочий зал, пока Маркус пытался на бегу зачитать ему что-то из планов.

Они решились на штурм арсенала.

Тот парень, Маркус, которого когда-то во время стачки усмирил Конлей, оказался вполне способным здраво мыслить и помог Эндрю в осуществлении задуманного и распространении идей среди рабочих 4 Энергофабрики.

Внутри Эндрю боролись две стороны: одна горела детской жаждой скорее воплотить план в жизнь, а вторая требовала холодного расчёта и координации действий. Всё-таки он был вершителем судеб этих людей, а возможно и граждан Купола. Никто не давал ему власти над ними. Он собственноручно дал себе право, которое считал теперь долгом, изменить их жизни. Отчасти его нынешняя роль не отличалась от роли смотрителя, но одержимый идеей Эндрю не замечал столь нелицеприятных совпадений.

Предлогом для бунта и мотивом для рабочих станет сокращение рабочего дня до времени, необходимого на выработку достаточного количества электричества. По их расчётам, у людей станет оставаться больше времени на семью и жизнь.

А после Эндрю Тейлор доберётся и до Правительства. До этих лицемерных тварей, эксплуатирующих жителей Купола. Он не сможет оставить всё так, как есть.

Скарлет и Питер Мэтьюз, Николь Уайт, Эллиот Грин и другие члены революционной ячейки… Все они погибли не зря. Он отомстит за них и исполнит, возможно, их мечты. То, что они считали долгом перед собой и гражданами Купола.

Предлогом будет только рабочий день на Фабриках. А после он перепишет «Кодекс…». Сделает лучше для всех.

Его план был почти готов. Осталось лишь огласить его перед парой сотен людей, работающих здесь.

Сейчас он стоял перед ними именно ради этого. Прогонял в голове все пункты, которые необходимо было назвать. Рядом стоял Маркус, похожий на Эндрю паренёк с такими же горящими глазами. Он молча посмотрел на своего руководителя. Эндрю кивнул и начал свой рассказ.

Он был прирождённым лидером, который смог раскрыть свой потенциал только сейчас. Голос его звучал громче и чётче обычного. Отрепетированная перед зеркалом речь была поставлена и проникала в душу каждого человека, слышавшего её.

Эндрю не замечал за собой откровенных манипуляций, которыми пользовались и правительственные пропагандисты в Школе. Он начал речь с упоминания, что у всех этих людей есть дом, семья и ценности, которые становятся для них недоступными из-за наглости Правительства, дающего себе право полностью управлять их жизнями.

Потом перешёл к основной теме, также напрямую касающейся каждого. Факт того, что электричество вырабатывается чуть ли не вдвое больше, чем на самом деле нужно, прекрасно справлялся с ролью повода для восстания.

Оставалось дело за малым. Для успешности революции (Эндрю уже не стеснялся этого термина) им нужна была сила. Штат смотрителей хоть и хорошо обучен, но малочислен относительно количества рабочих даже на этой Фабрике. На руку им будет играть эффект неожиданности — после захвата одной ячейки они явно не будут ожидать нападения с совсем другой стороны. Но у смотрителей было оружие.

Штурм арсенала Отделения по Надзору был единственным способом достать большое количество пистолетов. По крайней мере, его должно было хватить для создания боеспособных отрядов, которые должны будут прикрывать движущиеся к зданию Правительства массы. К тому же, они решили штурмовать арсенал ближе к моменту, когда погаснут лампы и когда основное количество смотрителей уже будут сидеть по домам.

Некоторые люди возмутились по поводу освещения. Усмехнувшись, Эндрю призвал поджигать нежилые здания. К моменту, когда по расписанию потухнут лампы, Купол уже будет освещён красным пламенем.

По толпе прошёл гул обсуждения.

— К чёрту эту систему! — Эндрю закричал во всю мощь своей юношеской глотки, как, наверное, кричала та светловолосая девушка, Николь.

Спустя несколько секунд толпа разномастно вторила его крику.

Они были согласны. Дело осталось за малым. Эндрю улыбался, оглядывая их.

Маркус тронул Эндрю за плечо и нервно кивнул на вход. Эндрю обернулся.

В дверях стоял Деймон. С выпученными глазами смотрел он на толпу, уже почти прекратившую скандировать революционный лозунг. Перевёл взгляд на Эндрю. В этом взгляде читался растерянный страх, смешанный с каким-то наивным чувством надежды, что всё обойдётся.

— Я…Эндрю…Я забыл удостоверение в кабинете…

Зал огласил выстрел. Нагрудный карман Деймона, где лежало это удостоверение, залило его собственной кровью. Через секунду он издал едва слышный стон и на подкошенных ногах свалился на пол.

Это была не первая жертва Эндрю Тейлора во имя справедливости. Но впервые перед убийством у него не трепетало сердце.

***

Гарри Коулман сидел за столом и заполнял карту пациента, который должен был прийти к нему с минуты на минуту.

Они с судьёй были друзьями детства. Может, болезнь была своеобразной кармой за его грехи?

Двадцать один год назад Джерри не сказал, почему их восстание, планировавшееся долгие месяцы, потерпело поражение. Может, он знал, или, по крайней мере, догадывался, но никому не говорил, что во всём был виновен Альфред.

Им повезло, что судья не указал имена в доносе. Гарри и Джерри почти единственные из верхушки восстания смогли спастись. Гарри остался жить, как ни в чём не бывало. Джерри же не вынес этого. Оставил маленького сына ему и ушёл.

Мать Конлея, Элис, и до его рождения не вела здоровый образ жизни. Пока Джерри был здесь, Гарри пытался вылечить её от зависимостей. Пытался помочь и облегчить страдания. На какое-то время у него даже получилось. Но с уходом мужа Элис не выдержала и вновь начала принимать вещества. Ей это помогало, затуманивало разум.

Не из-за этой ли мнительной помощи Гарри продолжал обеспечивать Конлея марихуаной?

Случившееся с ними тогда катастрофически напоминало ему ситуацию с новой революционной ячейкой, которую он решил создать, наверное, в память о Джерри. Старый глупец. Жизнь ничему его не учила, хоть он и призывал пасынка учиться на ошибках.

Почему Гарри не отомстил Альфреду за предательство? Может быть, в нём играла память о дружбе. Может, он проникся к нему сочувствием. Ведь, как никак, двадцать лет назад у них всех были свои взгляды на справедливость. Альфред, к глубокому сожалению несостоявшихся революционеров, их взглядов не разделял.

И Гарри смирился. Смирился на пару десятков лет, чтобы вновь вплести в эту затею совсем молодых людей, не сумевших унять жар своего собственного сердца, погубивший их. Он надеялся исполнить мечты Джерри Орвелла Райана, но лишь снова понёс поражение.

И теперь спокойно сидел за столом, пытаясь подписать бумагу о смертельной болезни друга, когда-то предавшего его. Идентификатор 210621.

По коридору послышались шаги. Ровные, настойчивые, громкие. Разве так мог идти человек, идущий за подтверждением того, что он обречён на смерть? Но больше на этом этаже медцентра идти было не к кому, да и к Гарри визитов сегодня больше не ожидалось.

Дверь распахнулась. Он сразу узнал Конлея в накинутой синей куртке смотрителя и встал, чтобы поинтересоваться целью его прихода сюда.

Конлей не отвечал. Его глаза блестели, но твёрдо смотрели на главного врача. Дыхание было настолько ровным, что казалось, что его сердце не бьётся вовсе. По губам смотрителя проскользнула насмешливая улыбка.

— Гарри Коулман, — медленно и тихо, но слышно начал он. — Вы обвиняетесь в нарушении Нормы № 2 по «Кодексу Норм и Порядков». За революционную деятельность, осуществляемую с группой лиц по сговору и за продвижение в массы оппозиционных идей, именем Правительства вы приговариваетесь к смерти.

Гарри не успел даже ужаснуться его словам, произнесённым с улыбкой на губах. Аккуратным движением Конлей полоснул ножом, возникшим у него в руке, по шее главного врача и следующим воткнул его в сердце, прямо между рёбер.

Инстинктивные движения Гарри, схватившегося за шею, не спасли его. Он лишь отшатнулся от Конлея и по стене сполз на пол.

Конлей Райан снял запачканную кровью куртку и, забрав удостоверение, отбросил её в угол, обнажая чисто-белую парадную рубашку, надетую на него. Окинул взглядом комнату. Вышел, аккуратно закрыв дверь и не заметив человека, направляющегося в кабинет.

***

Справедливость в очередной раз восторжествовала. До конца тьмы в его жизни осталось совсем немного. Скоро всё закончится.

Конлей медленно шагал по опустевшим улицам в ожидании звонка, после которого потухнут лампы.

Голова его была как никогда чиста, тело не тяготила душная куртка, а на поясе не висел пистолет.

До освобождения души от тяжести тоже оставалось совсем немного.

По губам и глазам его изредка пробегала улыбка. Она любила улыбаться. Улыбалась почти всегда. Теперь он тоже будет улыбаться.

По его расчётам до звонка оставалось совсем немного.

На выходе из Отделения он заметил Эндрю, весело с кем-то разговаривавшего и, очевидно, собиравшегося домой.

Нет, им не стоит видеться.

Он остановился, спокойно отошёл в сторону и подождал, пока его ученик не свернёт на свою улицу.

Конлей находился в состоянии отрешённого умиротворения. Равнодушно смотрел на всё, равнодушно двигался к двери Отделения.

Он шёл на смерть в невероятном изнеможении, но шёл твердо и гордо, как и всегда.

Скоро всё закончится. Останется только свет.

Перед тем, как упасть перед недоумевающим дежурным на колени с руками за головой и чёткой фразой «я убил человека», Конлей дождался звонка и темноты у себя за спиной.

в день Солнечной Революции

Вновь он шагал по этой улице. Приятно было размять ноги после камер Отделения.

Сколькие, кроме него, шли в здание Суда обретать смерть?

Скольких таких людей Конлей лично отправил сюда?

И сколькие, не пройдя даже церемонии выселения, отправились на тот свет от его руки?

Конлей Райан спокойно шёл к дверям здания Суда с застегнутыми за спиной руками. Бывшие коллеги, назначенные проследить за ходом церемонии, едва успевали за ним.

Этой ночью снилась она. Нежная, чуткая, милая. Рядом с ним. Как было всегда. И как скоро станет вновь.

Её письмо так и осталось лежать дома нераспечатанным. Он не посмел его тронуть.

Скоро наступит справедливость. Из всей группы революционеров оставался только Конлей.

Сейчас было спокойно. Не этого ли он ждал? Кон не знал. И не хотел обращать на это внимание. Скоро всё закончится.

Перед ним открыли двери здания Суда и под взгляды наблюдателей провели за решётку. Улыбающийся и уже не контролирующий это Конлей кинул беглый взгляд на судью, человека со слишком похожей судьбой.

Впрочем, судьбы многих других в этом зале были едва ли проще. Едва ли кому-то в Куполе было легко жить и думать. Едва ли кто-то жил, не пытаясь идти к счастью. И едва ли кто-то насладился плодами этих попыток.

Расстегнули наручники.

Но разве в их судьбе был виноват кто-то ещё, кроме них? Разве страдания Конлея и Альфреда исходили не из их собственных поступков? Разве у них никогда не было выбора?

Выбор был. И сейчас, наверное, первый раз в жизни Конлей не пытался сделать его правильно. Идти уже было некуда.

— Всем встать, суд идёт.

Конлей встал и посмотрел на судью. На его лице проглядывало явное волнение, губы кривились в попытках сдержать лишние слова. Глаза небыстро, но в отчаянии перебегали с места на место, чтобы не столкнуться с взглядом человека на скамье подсудимых.

Догадывался ли судья, кто сейчас перед ним за решёткой? Возможно.

Конлей вглядывался в лицо этого человека, пытаясь найти что-то, отличающее его от других в этом зале. Тщетно, как всегда. Даже в её лице не было какой-то явной особенности. Но она точно была особенной.

Какой? Какой она была? За что он её любил?

— Подсудимый Конлей Райан обвиняется в нарушении Порядка № 5 — убийство гражданского лица.

Ни один из сидевших в зале не подозревал, скольких гражданских лиц. И скольких ещё могло погубить их с товарищами занятие. Даже при таких мыслях улыбка не сползала с губ Конлея. Он не мог не улыбаться, осознавая всё, что произошло. Вернее, он не мог сделать нечто иное. Мог изменить и менял, что мог. Но прошлое безвозвратно уходило в пучины подсознания, откладываясь в памяти и не оставляя возможности исказить воспоминания, приукрасить их.

Конлей уже сделал всё, что мог. Оставалось только улыбаться. Как улыбалась она.

— Подсудимый, вы признаёте свою вину?

Странно. Эта фраза отсутствовала в сценарии церемоний выселения. Неужели и в этом человеке за столом оставалась эта сладостная жажда нарушить, отойти от нормы?

Эта мысль не была в голове Конлея мимолётной. Она появилась в ней давно и так же давно потеряла всякую надежду на то, чтобы её кто-то услышал.

Признавал ли он свою вину в произошедшем? Вину во всём, что терзало его, мучило, нещадно повергало в сомнения и привело к тому, что сейчас Конлей сидел с упавшими на глаза волосами, почти равнодушный к тому, что было, что есть и что будет через несколько минут?

В его глазах даже сверкнул былой огонь.

— Полностью, — охрипшим голосом бросил бывший смотритель, бывший любовник, бывший наставник. Бывший человек на пороге единственного выхода.

Мозг его внезапно оживился, когда он внезапно услышал слишком знакомые хлопки, раздававшиеся с улицы. Стрелял не один человек, несколько. Раздавались крики, невнятно слышимые сквозь стены здания Суда.

Сердце Конлея ёкнуло. Он вновь вернулся душой в тело, которое вот-вот готовился покинуть. Что? Что там происходило?

Словно в ответ на его вопрос один из смотрителей у дверей попытался выглянуть на улицу. Через пару секунд раздался отдаленный выстрел и его кровь растекалась по старому ламинату.

Нет, этого не могло быть.

Конлей уже отчётливее слышал крики с улиц, явно повторяемые нарочно, но шум выбегающей из здания толпы вновь заглушил их.

Нет, этого не могло быть.

А если…если могло? Мозг отказывался принять эту мысль.

Конлей уже несколько минут чувствовал знакомый запах и только сейчас обратил на него внимание, оторвавшись от решётки. Подожжённое здание медленно наполнялось дымом. Рефлексы смотрителя говорили, что отсюда стоило бежать как можно скорее.

Но разум, недавно едва не оказавшийся на пороге безумия, твердил иное.

Конлей ведь уже отрешился от жизни, уже смирился со всеми потерями и даже признал свою в них вину. Уже приготовился к спокойствию…

Очевидно, огонь революции преследовал двух людей, оставшихся в здании, на протяжении всей жизни.

Скоро наступит справедливость.

Конлей вновь бросил взгляд на судью, на этот раз вставшего из-за стола с какой-то целью.

Странно, но сейчас на его лице будто было написано спокойствие. Умиротворение.

Судья подошёл к решётке и открыл замок.

Сердце Конлея ёкнуло во второй раз. В голове уже медленно набирала обороты новая идея, по сути отличавшаяся от прошлой лишь незначительными деталями.

Сейчас у него вновь появился выбор. Вновь появился шанс кое-что изменить.

Нет, Конлей давно не верил, отчасти из-за жизненного опыта, отчасти из-за дневника отца в то, что революция могла что-то поменять в этом мире. В Куполе нельзя было что-то изменить. Купол был единственным возможным исходом действий человечества и единственной возможной формой его существования. Революционеры поймут это, придя к мнимой власти.

Правительство играло в этом мире лишь роль кого-то, стоявшего выше обычных людей и в ком нуждались обычные люди, хотя на деле его представители от них не отличались.

Судьба каждого в этом мире не отличалась от судьбы любого другого. Все были в одной лодке, все жили под одним Куполом и боялись одного — конца.

Все не понимали, что он уже наступил. Оставалось лишь немногое для завершения этой глупой эпопеи, в которую попал человек.

Никто этого не понимал, но тем не менее, жизнь обитателей Купола явно была направлена на то, чтобы они наконец окончили собственное существование.

Конлей медленно подошёл к судье и, смотря сверху вниз в серые, слегка синеватые глаза, кивнул то ли в знак благодарности, то ли в знак одобрения. Судья, нахмурившись, кивнул в ответ.

И вновь Конлей быстро шагал по улицам серого, теперь ещё и пропахшего дымом Купола. Оглядывал горящие здания и не понимал, что будет делать, если даже сможет пережить революцию. Изредка попадались разбитые лампы, которые по графику с минуты на минуту уже должны были погаснуть.

Подсознание верно вело его к зданию Правительства. Они могли идти только туда. Конлей всё отчётливее слышал их крики.

По улицам вперемешку рядом друг с другом лежали тела погибших смотрителей и восставших в обычных рабочих куртках. Конлей медленно подошёл к одному из них. Привязанная к предплечью повязка изображала до боли знакомый рисунок Эллиота — пылающее солнце.

На этом месте на куртках рабочих был написан номер Энергофабрики, к которой они привязаны. Конлей едва ли стал волноваться больше прежнего, когда, сорвав одну из повязок, увидел на рукаве полустёртую четвёрку. Хотя, вероятнее всего, к ним присоединились и рабочие других фабрик.

Он бежал дальше. Вот и толпа протестующих, что-то вразнобой скандирующая у здания Правительства. Смотрителей вокруг Конлей не видел — наверняка все либо полегли под натиском опьянённых идеей людей, либо предпочли не сопротивляться им.

Голова начинала болеть от запаха дыма, которым пропахло всё вокруг. Конлей никак не мог разобрать, что кричали рабочие.

Вдали послышался звон церковного колокола. Недалеко от Конлея кто-то из протестующих, размахнувшись, бросил в лампу камень. Внимание бывшего смотрителя привлекла тёмно-синяя куртка, надетая на того человека. Повязка на предплечье тем не менее присутствовала.

Камень отскочил от лампы, не разбив её, и отлетел куда-то в сторону толпы.

Парень обернулся, и Конлей смог различить лицо своего бывшего ученика, рефлекторно, правильным отточенным движением выхватившего пистолет из кобуры и едва не выстрелившего, заметив человека без повязки.

Голова Конлея пульсировала от непривычного шума вокруг.

Протестующие продолжали кричать: «К чёрту эту систему!».

В Правительстве наспех пытались забаррикадировать двери.

Купол огласил звонок.

Через минуту лампы погаснут, но горящие здания ещё долго будут озарять серые улицы, приобретавшие от этого красно-оранжевый оттенок.

Эндрю медленно опустил дуло пистолета.

5 дней спустя

2068 год от Рождества Христова

Конлей аккуратно дёрнул ручку двери. Да, он же не запирал. Всё равно сюда больше некому было входить.

Кон впервые вернулся в свою квартиру после Революции. Вернулся, чтобы кое-что забрать.

На тумбочке, как он их и оставил, лежали зажигалка и конверт. Конверт с её письмом. Он наконец решил забрать их.

Последний раз взглянул на дом, в котором его никогда ничего не держало.

После штурма здания Правительства Эндрю взял на себя обязанности президента Купола, сделав Конлея главным советником. Что ждало жителей последнего оплота человечества дальше?

Со дня на день должно было пройти совещание с утверждением нового сборника законов. В частности, выработка электричества понижалась на какое-то количество процентов, дабы исключить переработку.

Конлей не стремился помешать новому Правительству. Ему было достаточно осознания того, что они вряд ли смогут что-то кардинально изменить.

На сегодняшний день была назначена казнь прошлого Правительства. Конлей даже не удивился, услышав приговор — сожжение.

Новое поколение уничтожало старое. Очищало мир от тьмы и выбирало самые действенные методы. Ничто не очищает лучше огня.

Конлею стало спокойнее после того дня. Ещё спокойнее, чем было. Теперь он шёл по улицам без капюшона и тёмно-синей куртки. Вслед за капюшоном его голову покинули всякие мысли. Больше ничто не тяготило. От этого было не по себе.

В голове зрела единственная идея, ходившая от извилины к извилине, приобретая новые красочные очертания.

Мир правда нуждался в очищении от тени, от мучений, от несправедливости. Но чтобы уничтожить тень, нужно уничтожить то, что её отбрасывает. Тогда останется лишь свет. И светом этим будет не свет ламп.

***

Конлей стоял на коленях в храме. Стоял молча: он не знал ни одной молитвы. Внутри стали чаще проходить службы. Николь часто просила его ходить сюда с ней. Её семья была очень набожной, что передалось и ей. Никки всегда повторяла Конлею одну фразу, которой он обычно не придавал значения, но которую не мог не запомнить.

Конлей вряд ли пришёл сюда ради того, чтобы обратиться к Господу, попросить у него отпущения или чего-либо ещё. Пришёл просто так, потому что чувствовал, что должен был. Обязан был прийти сюда перед тем, что хотел сделать. Он сам отпустил все свои грехи ещё тогда, в Суде. И тем не менее, стоял в храме наравне со всеми верующими, пришедшими сюда с какой-то целью или, как и он, без неё.

Чтобы верить не нужна цель. Чтобы верить нужно сердце. А сердце у жителей Купола появлялось только когда на них направляли дуло пистолета или грозили выселением, и то только для того, чтобы ускорить свой ритм, подгоняя комок к горлу.

Медленно выйдя из храма, Конлей пошёл в сторону Отделения по Надзору, не сменившего пока своё название. Разве что внутри больше не работали люди в тёмно-синих куртках — этот цвет исчез с улиц Купола, сделав его ещё более серым.

Ему нужно было сопроводить бывших членов Правительства до места казни. Что он чувствовал, когда входил в комнату к этим людям? Гнев? Жалость?

— Бог милостив, — тихо, но слышно сказал Конлей.

Взяв пистолет из шкафчика, он по очереди выстрелил в сердце каждому из стоящих на коленях людей.

***

Он знал, что Эндрю поймёт его решение. Надеялся, что извлечёт из него какой-то урок.

Конлей усмехнулся, сидя на стуле в своей комнате в здании Правительства и играя с огоньком зажигалки.

На вечер ему было поручено разобраться с некоторыми секретными бумагами, которое хранило прошлое Правительство.

Когда ему на глаза попался документ о том, куда шло лишнее количество вырабатываемого электричества, он даже не повёл глазом. Поразмыслил чуть дольше пары минут. Потянулся за зажигалкой и поднёс огонёк к старой жёлтой бумаге.

Чуть больше, чем через неделю, защита от смертельной дозы ультрафиолета, вырабатываемого солнцем, пропадёт: те самые 40 % электричества шли на питание защитного слоя оболочки Купола. Солнце пробьётся через него и уничтожит оставшуюся жизнь за считанные часы, как уничтожало выселяемых. Серые асфальтные сооружения, построенные когда-то людьми, простоят ещё ничтожные пару веков. Рухнет оболочка Купола и последние следы цивилизации занесёт песком. Планета полностью опустеет, сожжённая лучами Солнца.

Конлей смахнул пепел рукой со стола и кое о чём вспомнил. Достал из кармана письмо Николь и, развернув, прочёл совсем небольшую запись, спешно, но поэтически написанную. Написанную так, как могла написать только она. Не смог улыбнуться. Уже было поднёс и эту бумажку к огоньку зажигалки, как вдруг передумал. Аккуратно сложил письмо и положил в нагрудный карман, откуда больше никогда не вынимал.

Конлей не мог понять всего, что пыталась сказать в письме Николь. Мозг был слишком отрешён от реального мира, отпустив всё, что было. Но последняя строчка отпечаталась на остатках его души. Пожалуй, это и было главным мотивом холодной девочки с пламенным сердцем, пытавшейся спасти единственного, кто у неё был.

«Надеюсь, что хотя бы ты умрёшь под солнцем».

***

В здании Правительства, для какой-то неведомой цели, был выход из Купола. Звонок прозвонил уже порядочное количество времени назад, и лампы давно потухли — Солнце снаружи должно было зайти.

Конлей медленно спустился на несколько этажей и прошёл в маленький коридорчик. Задумался, вспоминая код от двери. Распахнул её и впервые взглянул на мир. Он был прав — снаружи наступила ночь, освещённая Луной и звёздами.

В отличие от улиц Купола, здесь всё ещё виднелся свет.