Представим себе государство, десятки, а то и сотни лет живущее в мире и покое. Никто на него не нападает, не происходит стихийных бедствий, нет внутренних распрей, тяжких преступлений, все ссоры разрешаются мирным путем. И родился там человек смелый, отважный, решительный, в общем, герой по всем статьям. Но так и проживет он свою жизнь, работая в поле, сидя в конторе или стоя за прилавком, и невостребованными до конца дней останутся все его геройские качества.

И вдруг происходит катаклизм — разыгрывается страшная, беспощадная война, или дикий разгул стихии, и откуда-то появляются герои, о которых никто не подозревал: скромная прачка, директор мельницы, машинистка, продавщица, учительница, актриса.

Они выполняют рискованные, смертельно опасные задания, подставляют себя под пули, переносят страшные пытки и умирают, не вымолвив ни слова, бросаются в огонь и в воду ради спасения других, мокнут в болотах и мерзнут в ледяную стужу и отстукивают в темноте точки и тире морзянки.

Это значит, что пришла их эпоха, их час. Это значит, что их геройские качества получили возможность проявиться в полной мере. Это значит, что судьба нашла их, а они ее. «Как ни ужасна война, все же она позволяет увидеть все величие человеческого духа», — сказал когда-то Генрих Гейне.

Но где же эти герои были все это время? А тут же, между нами и среди нас, и просто мы не знали о них.

И конечно, для экстремального поступка требуется экстремальная ситуация. Чтобы совершить его, нужна осознанная вера в его необходимость и в тот великий смысл, ради которого он совершается.

Героиня одного из очерков этой книги — скромная, застенчивая девушка. На пробном учебном «допросе» в разведшколе она не выдержала натиска «следователей», инструкторов этой школы, разрыдалась, побледнела, почти потеряла сознание. Ее заброску в тыл врага хотели отменить. Но она все-таки настояла на своем. И когда попала в руки настоящего гестапо, выдержала все допросы и пытки, никого не выдала и умерла молча.

Вспоминается старая притча о путнике, увидевшем возле дороги трех каменотесов. — «Что ты делаешь?» — спросил он первого. «Обтесываю камни». — «А ты?» — обратился он ко второму. «Зарабатываю себе на жизнь». — «Ну, а ты?» — задал он вопрос третьему. «Я строю храм», — гордо ответил рабочий.

Так и персонажи предлагаемых очерков: одни просто «обтесывают свои камни», другие «зарабатывали себе на жизнь», и лишь третьи «возводили храм», ради созидания и торжества которого можно было пожертвовать и самой жизнью.

Из одного шелка шьют простыни для куртизанок-шпионок и парашюты для разведчиц. Так вог те, кто прыгал с парашютом ради возведения храма, и есть настоящие героини этой книги, независимо от того, как назвал их суд, отправляя на смерть, — «разведчицами» или «шпионками».

Кстати, после выхода книги «Разведчицы и шпионки» меня часто спрашивали, какая же разница между первыми и вторыми. Когда-то американский исследователь Курт Зингер ответил на этот вопрос: «Все вражеские (он назвал их «коммунистические») агенты — это шпионы, все наши — это разведчики». Так же зачастую рассуждаем и мы. только с обратным знаком. Но все не так просто. И хотя в уголовных кодексах всех стран есть статья, предусматривающая ответственность именно за «шпионаж», причем как за одно из самых отвратительных преступлений, вернемся к нашей притче. Разве повернется язык назвать «шпионками» прекрасных девушек и женщин, посвятивших свою жизнь «возведению храма» — торжеству идеи, в которую они, может быть, иногда наивно, верили.

До наступления тех особых обстоятельств, в которых женщины проявили себя, они никогда, наверное, не задумывались, что смогут совершить подвиг и стать героинями в самом высоком смысле этого слова. Они учились, работали, гуляли, ели, пили, любили, танцевали, ссорились, мирились, делали свою незамысловатую карьеру до того мига, пока их не позвала Судьба. Не обязательно на смертный подвиг, а, может быть, просто на нужное, благородное дело.

Так оглянемся вокруг себя, посмотрим на тех, кто рядом, а заодно и в зеркало: может быть, мы не такие жалкие, несчастные и ничтожные, как часто внушаем сами себе и как часто внушают это нам, особенно в нынешние смутные времена. Может быть, мы просто еще не дождались своего часа.

А впрочем, лучше бы он никогда и не наступил!

Мы двигались по Берлину с юга на север, от дальних окраин к самому центру, и Первого мая 1945 года оказались в зоопарке, кадры о боях в котором не раз показывали в разных фильмах.

На окраине зоопарка высилось огромное железобетонное сооружение, наземный бункер-бомбоубежище. Мы попробовали стрелять по нему из своих 76-миллиметровых пушек. Бесполезно. Снаряды рвались, не причиняя ему ни малейшего вреда. 122-миллиметровой гаубице он тоже оказался не по зубам. Подъехала «катюша» и, наклонив свои рельсы почти до горизонтального положения, подняв страшный грохот и взметнув тучи пыли, дала залп по бункеру. Зрелище было неподражаемое, но снаряды рикошетировали от стен и красиво рвались в воздухе.

Зоопарк практически был взят, оставался только один бункер. Из него никто не стрелял, и мы тоже, не зная, что делать, толпились метрах в двухстах от него. Подъехал танк, танкисты вылезли и вместе с нами разглядывали бункер. Наступила странная пауза — никто не вел огня: ни мы, ни немцы.

Вдруг раздался громкий начальственный окрик, и мы увидели, что к нам направляется заместитель командира дивизии полковник Карнаухов. Он был явно навеселе, шел покачиваясь, и направо-налево раздавал матюки.

На глаза ему попался я.

— Ну что, артиллерист, так твою растак, почему пушка не стреляет?

— В бункер моим калибром бить бесполезно, а больше стрелять некуда, здесь все кончено.

— Как это «некуда»?! — еще больше рассвирепел Карнаухов. — Поднимай ствол и стреляй!

— Куда, товарищ полковник?

— По противнику, по фашистским гадам!

— Товарищ полковник, она же на двенадцать километров бьет, а все кольцо окружения — я достал карту — вот, два километра. До рейхстага два с половиной километра, а он уже взят. Снаряды же будут рваться в нашем далеком тылу…

— Я тебе приказал? Огонь!

Ничего не оставалось, как подчиниться. Я кивнул командиру орудия, он — наводчику, тот придал пушке наибольший угол возвышения и выстрелил. Снаряд ушел куда-то в небо, а там, может быть, в походную кухню или полевой госпиталь какой-нибудь части.

— Ладно, — удовлетворился полковник. — А вы чего глаза пялите? — накинулся он на танкистов. — А ну, марш в танк и — огонь по бункеру!

— Так бесполезно, товарищ полковник, тут другой калибр надо.

— Что вы мне все про калибр долдоните, умники нашлись, тудыть вас! Огонь по бункеру!

Танкисты, пожав плечами, залезли в танк, повертели для порядка башней и выстрелили. У полковника, который стоял прямо под пушкой, слетела фуражка, и он, то ли от неожиданности, то ли в поисках фуражки присел на карачки. Было очень смешно, и мы едва удерживались от хохота.

Но… Ну надо же! Едва прозвучал выстрел танка, как над бункером взметнулся белый флаг!

— Ну, вот так-то, совсем по-домашнему сказал протрезвевший полковник, — я же говорил, надо только взяться!

Может быть, это оказалось простым совпадением, а может быть, и впрямь немцы приняли одиночный выстрел танка за сигнал к общему штурму, однако факт остается фактом: неприступный бункер сдался.

Вслед за пехотой мы отправились в бункер, как на экскурсию. Там находилась небольшая воинская команда, которая уже сложила оружие, а все его огромное помещение — четыре или пять этажей — занимал военный госпиталь. Десятки, а может сотни раненых смотрели на нас с тревожным ожиданием, напряженно приподнимаясь на своих койках и поворачивая головы вслед за нами.

И именно здесь, в бункере, от врача, немного говорившего по-русски, я услышал весть, которая потрясла нас.

— Гитлер женился и застрелился, — сказал врач.

— Что-что? — переспросил я, думая, что он говорит что-то не то.

— Да-да, я говорю правильно. Гитлер женился и застрелился. Нам сообщили. Есть приказ.

«Война окончена!» — мелькнула мысль у каждого из нас. И верно. Для нас она окончилась. Мы сделали последний выстрел на этой войне.

Неужели все это позади, все то, что было рутинной работой в эти две недели: продвижение по бесконечным берлинским улицам с их баррикадами, стрелками и фаустниками в окнах, свистящими пулями, грохотом взрывов, продвижение иногда на два-три дома за день, падающие рядом товарищи и мысль о том, что ты мог бы оказаться на их месте?

Неужели все это позади?!

А совсем недавно, в ноябре 1996 года, я прочел, что именно в этом бункере хранилось и было обнаружено «золото Шлимана» — клад царя Приама, найденный при раскопках его столицы'. Так вот и перекинулся мостик — из той далекой-далекой полумифической Троянской в нашу, не менее жестокую и страшную, Вторую мировую войну.

Археологические исследования подтвердили, что Троянская война была не мифом, придуманным Гомером и другими мифотворцами. а реальным историческим событием, происходившим в конце XIII — начале XII веков до н. э. Шлиману повезло больше других археологов. Он нашел не только черепки и обломки оружия, его добычей стали сокровища царя Трои Приама. Кстати, деньги на свою экспедицию Шлиман заработал в России, будучи купцом первой гильдии, так что Турция, Греция, Германия, Россия — кто из них имеет большие права на этот клад, хранящийся сейчас в Москве?

Итак, вернемся к Троянской войне, роль женщины в предыстории, развязывании и исходе которой была поистине уникальна. А развивались события следующим образом.

Гомеровская «Илиада» начинается такими словами: «Гнев ты. о муза, воспой Ахиллеса Пелеева сына». Начнем и мы, но даже не с Ахиллеса, а с его родителей Фетиды и Пеле я.

Однажды дочь морского царя Нерея нереиду Фетиду увидел сын эгинского царя Пелей. Он влюбился в нее, подстерег у грота и в порыве страсти набросился на нее. Фетида долго сопротивлялась, превращаясь то в огонь, то в воду, в львицу, в змею. Но сладострастный Пелей все же овладел ею.

Он отправился к ее родителям и попросил руки дочери. Что оставалось делать? Согласились и сыграли свадьбу, на которую были приглашены все боги, кроме… богини раздора Эриды.

Вот тут-то и начинается история Троянской войны. Оскорбленная Эрида была известна тем, что именно она породила ссоры, бедствия, беззакония, битвы, убийства и прочие безобразия. На этот раз она подбросила пирующим золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей», ставшее «яблоком раздора», с которого развернулась цепь роковых событий, вызвавших Троянскую войну.

Тут же, на свадьбе «три богини спорить стали, кто из них прекрасней всех», как поется в оперетте Оффенбаха «Прекрасная Елена». Это были Гера — верховная богиня, сестра и жена Зевса, царица богов, Афина — богиня мудрости и справедливой войны и Афродита — богиня любви и красоты, Спор чуть не перешел в потасовку, которую своим грозным окриком и ударом трезубца прекратил Зевс.

— Ваш спор разрешит суд, который решит, кому предназначено яблоко. Судьей будет Парис. Он и вручит яблоко прекраснейшей.

— Да кто такой Парис? Откуда он? Мы такого не знаем! — затараторили богини.

— Как я сказал, так и будет! — подтвердил Зевс. — Это моя воля!

Богини немедленно бросились выяснять, кто же будет решать их спор.

Оказалось, что Парис обыкновенный пастух, пасущий свои стада на горе Ида. Но почему Зевс выбрал его в качестве судьи? Тут крылась какая-то тайна. Богини не были бы богинями, если бы не смогли разгадать ее. Вскоре они знали все: Парис — не простой пастух, он — сын троянского царя Приама и Гекубы.

Однажды, ничего не подозревая, он мирно пас стадо. Перед ним неожиданно предстали три прекрасные дамы в сопровождении красивого юноши. Это были Гера, Афина и Афродита, а юноша — Гермес, сын Зевса, вестник богов, покровитель торговли, послов, глашатаев, путников, ловкий похититель и плут. Здесь он, видимо, исполнял роль свидетеля и секунданта. Он разъяснил Парису суть спора и подсказал ему идею, чтобы тот не продешевил и потребовал за свое судейство хорошую мзду. Парис — он все же был сыном царя и быстро освоился с обстановкой — поинтересовался, что он может иметь с богинь за золотое яблоко.

— Я сделаю тебя самым' могущественным царем, — сказала Гера.

— Я сделаю тебя самым мудрым и смелым героем, — заявила Афина.

— А я, — прошептала Афродита, — сделаю тебя мужем самой красивой женщины.

Парис немного поколебался: хотелось и того, и другого, и третьего. Он даже забыл, что уже имел жену. Но страсть к прекрасному взяла свое. Он протянул яблоко раздора Афродите.

Гера и Афина удалились, пообещав мстить ему, а Афродита стала его покровительницей. Начала она с того, что во время спортивных состязаний в Трое Париса опознали и приняли в царскую семью.

Теперь, уже на правах царского сына, Парис отправился в Спарту, где, по словам Афродиты, его ждала самая прекрасная женщина. Увидев ее, Парис понял, что Афродита не солгала. Но Елена была женой спартанского царя Менелая! Парис мог рассчитывать только на помощь Афродиты. И она пришла вовремя. Елена под влиянием богини без памяти влюбилась в Париса.

Кем же была эта женщина, из-за которой разгорелся сыр-бор?

Происхождение Елены довольно туманно. Известно одно: она была дочерью Зевса и Леды.

Слава о красоте прекрасной Елены разнеслась по всей Греции. В Спарту зачастили женихи. Руки Елены домогались Менелай, Одиссей, Диомед, Аяксы, Патрокл, Филоктет и другие герои.

Елена вышла замуж за спартанского царя Менелая, родила дочь Гемиону. Спокойно текла семейная жизнь, пока не вмешалась воля богов.

Парис разрушил тихое семейное счастье Менелая. Он отправился в Спарту. Его сестра, вещая Кассандра, увидев удаляющийся корабль, воскликнула: «О горе, горе великой Трое и всем нам! Вижу я: объят пламенем священный Илион, покрытые кровью лежат поверженные в прах стены его! Я вижу: ведут в рабство чужеземных плачущих троянских жен и дев!» Но никто не внял пророчеству Кассандры.

Менелай хорошо принял гостя, угостил его, а сам отправился по делам в соседнее царство. «Когда Менелай уехал, — писал Овидий, — Елена пошла согреваться в объятия гостя. О Менелай! Ты был глуп, оставив жену под одной кровлей с чужеземцем… Ни Елена, ни ее похититель не были виновны: на месте Париса ты сам, да и любой из нас поступил бы точно так же… По-моему, Елена не виновна. Она только воспользовалась случаем, предоставленным ей слишком недальновидным муженьком».

Обезумев от любви, Елена готова была следовать за Парисом хоть на край света. Сев на корабль, они отправились в Трою. Рассказывают, что страсть их проявлялась столь бурно, что на море разыгрался шторм, который, однако, Афродита усмирила, попросив об этом своего союзника Посейдона.

Бедняга Менелай в ужасе метался по дворцу, разыскивая свою исчезнувшую жену, а также сокровища, которые Парис прихватил с собой. Узнав в чем дело, Менелай призвал на помощь героев, бывших женихов Елены. Те, посмеиваясь, согласились помочь ему и дружно выступили против Трои, где укрылись беглецы.

Так началась Троянская война. Описывать все ее перипетии было бы долго и трудно, а главное, отвлекло бы от основной цели — рассказа о роли Елены. Но все же нужно сказать несколько слов о ходе этой войны.

Менелай и женихи собрали огромное по тем временам войско: сто тысяч воинов и тысячу сто восемьдесят шесть кораблей, которое возглавил брат Менелая, аргосский царь Агамемнон. На стороне греков (ахейцев) принимали участие в войне Афина и Гера.

Троянское войско было в десять раз меньше, но хорошо укрепленная Троя казалась неприступной. К тому же троянцев поддерживали Афродита, Артемида, Апполон и Арес — бог войны и любовник Афродиты.

Высадившись под Троей, греки направили к Приаму Менелая и Одиссея с требование, возвратить Елену и похищенные сокровища и разойтись по-хорошему.

— Надо спросить саму Елену, желает ли она возвращаться, — ответил Приам, которому требовалось время для сбора войска и ремонта крепостных сооружений.

Но обуреваемый ревностью Менелай не желал ждать.

— Или сейчас, или никогда! — вскричал он.

— Что же, в таком случае никогда! — с горечью констатировал мудрый Приам, предчувствуя все ужасы предстоящей войны.

Послы повернулись и пошли прочь.

Началась осада города, длившаяся десять лет.

Первые девять лет осады ничем особо не примечательны. Все основные события произошли на десятый год войны. Когда стало ясно, что осада крепости ничего не даст, кто-то предложил: пусть соперники сойдутся в единоборстве.

Оскорбленный Менелай был готов на все. Другое дело — Парис: он не принимал участия в сражениях, вел себя трусливо, все время пытался спрятаться под крылышком Елены, которой к этому времени порядком поднадоел. К тому же ее раздражало неопределенное положение: кто она — жена? любовница? наложница? Ведь Парис с Эноной не развелся.

Вызов Менелая Парис был вынужден принять. Военные действия прекратились. И ахейцы и троянцы собрались, чтобы полюбоваться поединком. Разъяренный Менелай набрасывался на противника, как лев. Парис сначала сопротивлялся, а затем бросился бежать и споткнувшись упал. Менелай занес над ним меч и готовился нанести решающий удар. Но невидимая рука Афродиты отвела меч в сторону, и Парис был спасен.

С крепостной стены за поединком наблюдала Елена. уже охладевающая к Парису и восхищенная силой и отвагой Менелая.

Однако Парис не выбыл из строя. Если в поединках он не преуспевал, то метким стрелком из лука оставался. Именно его стрелы, направленные Аполлоном, сразили великого греческого героя Ахиллеса. Через восемнадцать дней героя торжественно сожгли на погребальном костре. А по другому варианту… Но об этом позже.

Самого Париса настигла отравленная стрела Филоктета.

Елена осталась одна, но ненадолго. Приам выдал ее замуж за своего сына Деифоба. Елене он совсем не нравился, и все чаще стала поглядывать она за стены Трои, кровь спартанки заговорила в ней.

Ахейские лазутчики прознали о ее настроениях, и было решено использовать Елену, как бы теперь сказали, в интересах дела.

Однажды в ее дом постучался какой-то странник, бедно одетый, заросший бородой.

— Проведи меня к хозяйке, — попросил он рабыню, открывшую дверь, сунув ей в руку золотую монету. — Заверяю тебя, что увидев меня, она не откажется поговорить со мной.

Рабыня внимательно посмотрела на странника и вернула ему монету.

— Мне не нужны твои деньги, Одиссей, я и так проведу тебя.

— Кто ты, откуда знаешь меня?

— Я Эфра, дочь царя Питфея, супруга царя Эгея и мать Тезея. Теперь рабыня Елены. А тебя видела среди ее женихов. Следуй за мной.

Елена искренне обрадовалась Одиссею. Они долго говорили, а когда послышался шум — домой явился супруг Елены — Эфра вывела Одиссея через черный ход.

— Ты можешь доверять мне, — сказала, прощаясь, Елена. — Я сделаю все так, как ты просишь.

В тот же день она отправилась к своей подруге Феано. Вместе с супругом Антенором та жила при храме Афины, Феано — в качестве жрицы, Антенор сторожа. Ему было что сторожить: в храме хранился Палладий — небольшое деревянное изображение богини, названное так по прозвищу Афины — Паллада, святыня, считавшаяся покровителем города. Пока она находилась в городе, его стены считались неприступными для врагов, поэтому даже сейчас, в условиях осады и нехватки солдат, на ее охрану был поставлен сильный и смелый Антенор.

Елена начала издалека. От мужа она узнала о том, что город долго не продержится, и если ахейцы начнут решительный штурм, то он падет. А ахейцы уже решили не оставлять в живых никого — ни стариков, ни женщин, ни детей. Поэтому в случае падения Трои погибнут не только Феано и Антенор, но и их маленькие дети.

— И даже Палладий не защитит нас? — воскликнула испуганная жрица.

— Нет. Почти десять лет он делал это. Его сила иссякла.

— Что же делать?

— Если хотите спасти своих детей, отдайте Палладий тому человеку, который придет от меня.

— Как мы узнаем его?

— У него будет мой перстень.

Супруги стали совещаться. Феано боялась святотатства, а более земной супруг того, что пропажа может быть обнаружена, и он понесет наказание. Но страх за детей пересилил их сомнения, тем более что Елена еще раз заверила их, что ни они, ни дети не пострадают.

Расстались, обменявшись взаимными клятвами у статуи Афины.

Теперь события развивались стремительно.

Несколько дней спустя Одиссей снова появился у Елены, на этот раз не один, а в сопровождении Диомеда, известного героя, одного из женихов Елены. Под Трою он привел восемьдесят кораблей, мужественно сражался, совершил немало подвигов. Вместе с Одиссеем они пробрались в тыл врага, убили союзника троянцев фракийского царя Реса, увели его волшебных белых коней. По предсказанию, попав в город, кони сделали бы его неприступным. Теперь предстояло совершить следующий шаг — похитить Палладий. Разведчики не боялись обвинения в кощунстве: Диомед находился под особым покровительством Афины, и вообще она, видимо, не возражала бы, чтобы Палладий перешел в руки тех, на чьей стороне она находилась.

Елена подтвердила, что с Феано и Антенором обо всем договорилась, и со своей стороны потребовала заверений в том, что после падения Трои никто из членов этой семьи не пострадает. Одиссей и Диомед поклялись именем богини.

Под покровом темноты Елена в сопровождении Эфры проводила их к храму Афины, сама не вошла в него, а направилась домой.

— Погоди, — шепотом позвал ее Одиссей. — Если через несколько дней ты увидишь большого коня, сделай все, от тебя зависящее, чтобы этот конь попал в город. И еще. Постарайся узнать через мужа, где Приам спрятал свои сокровища. Прощай, мы скоро встретимся.

Операция прошла успешно. Гордые и довольные разведчики вернулись в лагерь Агамемнона, торжественно неся в руках статую богини Афины. Теперь ахейцы знали, что они одержат победу.

Но это было еще не все. Одиссей задумал небывалую военную хитрость.

По его совету был построен огромный деревянный конь. Внутрь поместили отряд самых храбрых воинов, в числе которых были Менелай и Диомед. После этого войско покинуло лагерь, сняв осаду, погрузилось на корабли и отплыло будто бы домой, а на самом деле к острову Тенедос, где и затаилось.

Возле коня оставили одного разведчика, двоюродного брата Одиссея Синона.

Когда любопытствующие троянцы столпились возле коня, Синон объяснил им, что конь оставлен в дар Афине, и предложил поставить его в Трое. Воины и жители не знали, как поступить, тем более, жена царского сына, прекрасная Елена уговаривала взять коня в город. Рядом с ней на городской стене, поддерживаемый двумя воинами, стоял престарелый царь Приам и согласно кивал головой. Он был стар и болен, уже потерял в боях нескольких сыновей, устал от войны, и ему хотелось верить в то, что ахейцы действительно ушли, а коня, прославляющего богиню Афину, надо взять в город, чтобы ублаготворить ее и закончить эту бойню. Он был благородным, и как все троянцы, своенравным человеком. И хотя и понимал бессмысленность десятилетней войны ради предоставления убежища одной, пусть даже такой прекрасной женщине, как Елена, все же вел эту войну, потому, что дал слово чести и, к тому же. как он считал, выполнял волю богов. И теперь все это можно было прекратить и, не идя на уступки, жить в мире.

Троянцы в своей массе были людьми чести. Никто не скрутил и не выдал Елену. Сражались за нее или ради нее или ее призрака, ибо даже если она была из плоти и крови — все равно это был призрак чего-то. за что нужно было сражаться и умирать. Казалось бы, после смерти Париса она стала никому не нужной и появился повод избавиться от нее, но нет, ее снова выдали замуж и продолжали воевать. А Елена спокойно предала тех, кто умирал за нее, и теперь, стоя на городской стене, выполняла задание Одиссея.

Но около Приама стояла еще одна женщина, его дочь Кассандра, и кричала:

— Не втаскивайте в город оставленного ахейцами коня! В нем таится опасность и гибель Трои' Я вижу падающие стены, огонь, пожирающий город, и кровь, потоком льющуюся по его улицам! Заклинаю вас, не трогайте коня!

В Кассандру, дочь Приама и Гекубы, когда-то влюбился Аполлон. Надеясь на взаимность, он наградил ее даром предвидения, считая, что этим оплатил ее любовь. Но царевна отвергла его домогательства. Тогда Аполлон, не лишая ее дара, сделал так, что пророчества Кассандры всерьез никто не принимал. Когда Парис явился на состязания в Трою, она первая опознала его и, предрекая, что он навлечет на Трою бедствие, хотела убить его. Но Приам, которому Афродита уже успела внушить любовь к сыну, принял его в свои объятия. Позже Кассандра безуспешно уговаривала Париса отказаться от Елены, предсказывая, что их брак вызовет страшную войну.

И теперь, когда она призывала отказаться от коня, ей опять не верили.

То, что происходило, осмелимся назвать «синдромом Кассандры». Ее информация не соответствовала мнению царя Приама и отвергалась. Так уж повелось еще с той далекой поры и по сей день, что руководство — цари, короли, императоры, президенты, верховные главнокомандующие, фюреры, премьер-министры, генеральные секретари — всегда верило и верит тем разведчикам или аналитикам, чьи доклады совпадают с их уже сложившимся мнением. А тем, кто приносит вести недобрые или не соответствующие взглядам высшего руководства, не верят, считая их иной раз не только добросовестно заблуждающимися информаторами, но и дезинформаторами, двойниками, вражескими шпионами. И в лучшем (для них, а не для дела) случае просто не принимают эту информацию во внимание, а в худшем объявляют их врагами и репрессируют. А потом, много лет или даже десятилетий спустя, реабилитируют и славят. Таков «синдром Кассандры». Видимо, заклятье Аполлона продолжает действовать.

События, которые произошли после падения Трои, коренным образом по разным вариантам разнятся друг от друга.

Вариант первый: Менелай, простив Елену, сел на корабль и отправился вместе с нею на родину. Корабль попал в бурю, которая занесла его к берегам Крита, а затем начались скитания по Криту, Финикии, Египту, которые длились восемь лет. Во время этих скитаний Менелай приобрел много сокровищ. В конце концов супруги вернулись на Спарту, и все закончилось благополучно.

По второму варианту, настоящая Елена дожидалась мужа в Египте, а в Трое был только ее призрак, созданный Зевсом или Герой, и вся война велась из-за призрака!

Это чудовищно, но и символично: не так ли и в реальной жизни, когда многие войны ведутся из-за призраков — мирового господства, высшей справедливости, религиозных убеждений, национальных предрассудков…

По этому варианту настоящую Елену оберегал в Египте, на острове Фарос, морской бог Протей. Менелай, возвращаясь из Трои, нашел ее, вместе с Еленой возвратился в Спарту и в спокойствии прожил с ней много лет, до самой смерти.

Наконец, третий, самый оригинальный, и мне кажется, предпочтительный вариант.

Прах Ахиллеса, погибшего под Троей, не был погребен, как считается, в золотой урне у мыса Сегей.

Его мать, Фетида, перенесла тело сына на остров Левка в Понте Эвксинском (ныне остров Змеиный на Черном море, недалеко от Одессы), где он воскрес и продолжал жизнь с оказавшейся там же Еленой Прекрасной. Он стал Понтархом. то есть владыкой Понта, покровителем мореплавателей, на долгие времена. И они жили долго и счастливо, став таким образом почти что нашими земляками, хоть и в Зарубежье, но в ближнем! Самый знаменитый герой и самая прекрасная женщина!

Греческая мифология не очень богата примерами использования женщин в качестве шпионок и разведчиц. Они часто поступают коварно и даже злодейски, но как правило, по своей инициативе и отстаивая собственные интересы, как например, Медея.

Но и Троянская война не обошлась без участия коварных женщин (помимо Елены), действующих чисто разведывательными методами.

Гера, оскорбленная тем, что Парис присудил яблоко не ей, а Афродите, в Троянской войне поддерживала ахейцев. С помощью волшебного пояса, некогда полученного ею от Афродиты для обольщения Зевса, Гера усыпляла его в своих объятиях, чтобы он не смог в тяжелую для троянцев минуту помочь им, и тем самым давала возможность грекам одержать победу.

В свою очередь Зевс (который в ходе войны помогал то одной, то другой стороне) использовал «агентов влияния». Существовала некая Осса, воплощение молвы в греческой мифологии, вестница Зевса. По его воле она побудила ахейцев под Троей собраться на военный совет и решить судьбу войска так, как этого хотел Зевс. Военный совет принял нужное Зевсу решение.

Если отвлечься от Троянской войны, то есть еще несколько интересных примеров из греческой мифологии.

К «агентам влияния» богов на людей и их судьбы можно од нести и Пандору. Это была первая женщина, созданная Гефестом из смеси земли с водой по приказанию Зевса, разгневанного тем, что Прометей похитил для людей огонь, и решившего отомстить им с помощью Пандоры. Она должна была принести людям соблазны и несчастья. По воле Зевса Гермес вложил в ее грудь хитрую и лживую душу. Боги одарили ее прекрасной внешностью, великолепной одеждой и другими дарами, среди которых был сосуд (обычно его называют «ящик Пандоры»). В нем хранились все людские пороки, бедствия, болезни. Когда Пандора открыла сосуд, все они расползлись по земле и забрались в души людей. На дне сосуда оставалась надежда, но Пандора захлопнула крышку, не дав ей явиться на свет. Так она лишила людей даже надежды на то, что жизнь может измениться к лучшему. Выражение «ящик Пандоры» стало нарицательным.

Критский царь Минос, тот самый, во владениях которого имелся лабиринт с чудовищным Минотавром, начал войну с мегарским царем Нисом. Жизнь Ниса зависела от пурпурного (или золотого) волоса, росшего у него на голове. Об этом знала только его дочь Скилла. Когда царь Минос осадил Мегары, Скилла встретилась с ним и влюбилась в него. Обезумевшая от страсти, она была готова на все, чтобы доказать Миносу свою любовь. Придя перед сном к отцу, обняла его и вырвала «волос бессмертия», тем самым погубив Ниса.

Оставшись без предводителя, мегарские войска потерпели поражение. Захватив город, Минос достойно «отблагодарил» предательницу, утопив ее в море.

Похожий случай произошел с внуком (или сыном) морского бога Посейдона Птерелаем, царем острова Тафос, где жили телебои. Посейдон даровал ему золотой волос на голове, который делал Птерелая непобедимым. Рассчитывая на это, сыновья Птерелая начали войну с фиванским царем Амфитрионом. Она длилась с переменным успехом, но в конце концов Амфитрион в союзе с микенским царем Электрионом, разбил их и опустошил острова телебоев. Однако столицу взять не смог, так как ее оборонял сам Птерелай.

И опять роковую роль сыграла дочь царя. Влюбившись в Амфитриона, Комето вырвала у спящего отца золотой волос, погубив его. Но это не принесло пользы предательнице. Амфитрион, правда, не утопил ее, но женился на другой —.Алкмене, дочери Элек-триона.

И еще одна предательница, правда не из древнегреческой, а из древнеримской истории.

Тарпея была дочерью римского военачальника, оборонявшего во время очередной войны с сабинянами крепость на Капитолийском холме. Предводитель сабинян обещал Тарпее, то что его воины носили на руке, если она откроет ворота крепости. Жадная Тарпея, знавшая, что сабинянские воины носят на руке золотые браслеты, пошла на предательство и открыла ворота. Однако ворвавшиеся в крепость сабинянские воины забросали ее щитами, под которыми она и нашла свою смерть. Но предводитель сабинян не соврал: его воины свои щиты носили тоже на руке.

Есть и другая версия гибели Тарпеи. Узнав о ее предательстве, римляне сбросили ее со скалы, которая с той поры стала называться Тарпейской. Впоследствии с нее стали сбрасывать преступников, приговоренных к смерти.

Таковы были они, существовавшие или несуществовавшие женщины далекой мифической древности.

После сорокалетнего странствования в пустынях Аравии и смерти Моисея вождем евреев стал Иисус Навин, который снова повел их на поиски земли обетованной При переходе через реку Иордан требовалось взять город Иерихон, имевший очень высокие и крепкие стены. Казалось, что взять этот город невозможно. К тому же евреи не знали, что творится за его стенами: каково у неприятеля войско, крепок ли его моральный дух, какими припасами оно располагает, готово ли к длительному сопротивлению.

С целью найти ответы на эти вопросы Иисус Навин послал в Иерихон двух разведчиков, имена которых не сохранились.

Юноши тайно направились в Иерихон. Обходя вокруг города увидели, что в его высоких стенах прорублены окна, ведущие в жилища. Большинство окон были темными — жители попрятались, опасаясь приближения неприятеля. Лишь одно окно светилось.

Один из юношей подошел к стене, другой встал на его плечи, заглянул в окно и увидел там блудницу, занимавшуюся своим делом. Он соскочил на землю, и юноши молча остались ждать.

Когда они поняли, что блудница осталась одна, то через окно проникли в ее комнату.

Блудница не удивилась и не испугалась, она привыкла к неожиданным посещениям. Измаявшиеся за время хождения по пустыне юноши приятно провели время с блудницей, которую звали Раав, и остались ночевать у нее.

Но, видимо, вели они себя довольно шумно, так как царю Иерихонскому кто-то из соседей девицы донес, что к ней в эту ночь пришли какие-то люди «из сынов Израилевых, чтобы высмотреть землю». Царь послал к Раав стражников.

Когда Раав услышала громкий стук в дверь и требования открыть, то отвела юношей на кровлю, где скрыла их в снопах льна, после чего впустила солдат.

— Выдай людей, пришедших к тебе, которые вошли в твой дом, ибо они пришли высмотреть нашу землю! — громко потребовал начальник стражников.

Но Раав была отчаянной девушкой. Подбоченясь, она глянула на начальника стражи и сказала:

— Ко мне ходят всякие люди, можешь и ты прийти, когда закончишь свой обход. Точно, приходили ко мне два юноши, я весело позабавилась с ними. Но я не знала, откуда они. Когда наступили сумерки и надлежало затворять ворота, они ушли. Но я не знаю, куда они направились. Гонитесь за ними скорее, вы догоните их.

Стражники быстро вышли из дома, поспешили к городским воротам, а миновав их, направились по дороге к Иордану. Гнались они до самой реки, а идти дальше не решились.

Раав же спокойно поднялась к юношам на кровлю, где между ними произошел интересный разговор. Она, как многоопытная женщина, не стала ждать, когда юноши начнут расспрашивать ее о положении и настроениях в городе, а сама сказала им:

— Я знаю, что Господь отдал сию землю вам, ибо вы навели на нас ужас. Все жители нашей земли пришли от вас в робость, услышав, как Господь иссушил перед вами воду Чермного моря и как вы истребили царей Аморрейских Сигона и Ога за Иорданом.

— Так как же вы решили поступить? — спросили юноши.

— Когда мы услышали об этом, ослабело сердце наше и ни в ком из нас не стало духа против вас. ибо мы поняли, что Господь, Бог ваш, покровительствует вам.

Видимо, блудница сообщила что-то еще более конкретное о положении в городе, так как юноши, удовлетворившись ее рассказом, никуда больше не пошли и спросили только:

— Так что же ты хочешь от нас?

— Поклянитесь мне Господом, что как я сделала вам милость, так и вы сделаете милость дому отца моего. И дайте мне верный знак, что вы сохраните в живых и отца моего, и мать, братьев, сестер и всех, кто есть у них, и избавите души наши от смерти.

Юноши поклялись спасти Раав и ее семью, если та не предаст их, и обещали после захвата города оказать им милость.

После этого Раав спустила их по веревке через окно за городскую стену и напутствовала:

— Идите на гору, чтобы не встретили вас преследующие, и скрывайтесь там три дня, доколе не возвратятся погнавшиеся за вами, а после следуйте своей дорогой.

Юноши, с одной стороны, были людьми слова, но с другой, хотели чтобы и обещанное им выполнялось. Поэтому они заявили:

— Мы будем свободны от твоей клятвы, которою ты нас закляла, если не сделаешь так: когда мы вернемся в эту землю, привяжи червленую веревку к окну, через которое ты нас спустила, а все свое семейство собери в свой дом. И если кто-нибудь выйдет из дверей твоего дома, то кровь его падет на его голову, и мы свободны будем от сей клятвы, а кто будет с тобою в твоем доме, то кровь его на голове нашей, если чья рука коснется его. Если же ты откроешь это наше дело, мы также свободны будем от клятвы твоей, которою ты нас закляла!

— Да будет по словам вашим! — воскликнула блудница Раав и отпустила юношей.

Они пошли на гору, где прятались три дня, пока не вернулись гнавшиеся за ними стражники. Тогда юноши сошли с горы, перешли Иордан и пересказали Иисусу Навину все, что с ними случилось. В заключение заявили:

— Господь передал всю землю сию в наши руки, и все жители земли в страхе от нас.

Это помогло вождю принять правильное решение.

Войска Иисуса Навина перешли Иордан, воды которого остановились и дали пройти им посуху, а затем начались ежедневные хождения с трубами вокруг стен Иерихона. От шума тех Иерихонских труб стены рухнули, и город был взят.

«И предали заклятию все, что в городе, и мужей и жен, и молодых и старых, и волов, и овец, и ослов, все истребили мечом», — говорится в Библии.

А двум юношам, ходившим в разведку, Иисус сказал:

— Пойдите в дом оной блудницы и выведите оттуда ее и всех, которые у нее были.

Так и поступили. Раав и всех ее родственников вывели и поставили их вне стана Израильского войска.

И еще одна цитата оттуда же:

«А город и все, что в нем, сожгли огнем… Раав же, блудницу, и дом отца ее и всех, которые у нее были, Иисус оставил в живых, и она живет среди Израиля до сего дня, потому что она укрыла посланных, которых посылал Иисус для высмотрения Иерихона… И Господь был с Иисусом, и слава его носилась по всей земле».

А вот еще одна драматическая история.

Жил некий человек по имени Маной, жена которого была бесплодной. Но однажды Ангел явился к ней. Видимо, у него имелись основания заявить ей, что некоторое время спустя она родит сына, и «бритва не коснется головы его, потому что от самого чрева младенец сей будет назорей Божий, и он начнет спасать [народ] Израиля от руки филистимлян».

Имени своего Ангел ни Маною, ни его супруге не назвал, но через девять месяцев у нее действительно родился младенец. Назвали его Самсоном, рос он не по дням, а по часам, и вскоре стал сказочным богатырем. Когда пришла пора жениться, выбрал он себе жену из… филистимлянок, то есть тех самых, против которых должен был бороться. Отец отговаривал его, но безуспешно. Пришлось отцу и матери сопровождать сына к месту жительства невесты. По дороге на них напал лев, но Самсон разорвал его как козленка. (Все мы помним знаменитый петергофский фонтан «Самсон, разрывающий пасть льва». — И. Д.).

Пару дней спустя Самсон вернулся посмотреть труп льва и увидел в львином трупе рой пчел и мед. Он сам отведал этого меда и угостил отца и мать, не сказав о его происхождении.

В доме невесты жених устроил свадебный пир, на котором были выбраны его тридцать брачных друзей. Им Самсон, ради шутки, обернувшейся потом большими неприятностями для всех, загадал загадку, поставив условие: если они ее разгадают, он даст им тридцать синдонов (рубашек из тонкого полотна) и тридцать перемен одежды, если же нет — они должны дать ему то же самое. А загадка была такова: «Из ядущего вышло ядомое, а из сильного вышло сладкое».

Друзья судили-рядили семь дней, но отгадать не могли. И здесь Самсон впервые столкнулся с женским предательством: друзья, угрожая жене спалить ее и дом ее отца, заставили выведать у Самсона ответ на загадку.

Начались женские причитания и слезы, и сердце Самсона не выдержало — он открыл жене ответ, а та поспешила передать его друзьям. И на седьмой день они дали ответ, правда, иносказательный: «Что слаще меда и что сильнее льва».

Самсону ничего не оставалось делать, как вооружившись Духом Господним, который сошел на него, пойти в городок Асколон, убить там тридцать человек, снять с них одежды и отдать их разгадавшим загадку. Сам же, воспылав гневом, ушел в дом своего отца. Может быть совесть заела за такое разбойное поведение?! Жена недолго грустила и вышла замуж за одного из брачных друзей.

Несколько дней спустя Самсон одумался и вернулся к жене. Но… поздно! Ее отец не впустил незадачливого героя.

На этот раз крепко озлившись на всех филистимлян, Самсон решил им мстить. Он поймал триста лисиц, привязал к их хвостам факелы и пустил на жатву Филистимскую, «выжег и копны и несжатый хлеб, и виноградные сады и масличные».

Филистимляне озлобились на бывшую жену Самсона и ее отца и сожгли огнем ее и дом отца ее.

Узнав об этом, Самсон заявил: «Хотя вы сделали это, но я отмщу вам самим и тогда только успокоюсь». Непонятно, за что он мстил, но все же на всякий случай перебил им голени и бедра и засел в ущелье скалы Етама.

Филистимляне целым войском направились туда и расположились в Иудее, чтобы поступить с ним так, как он поступил с ними. Встревоженные жители Иудеи числом три тысячи явились к Самсону и сказали, что ничего худого ему не сделают, только свяжут веревками и отдадут филистимлянам, господствовавшим над Иудеей.

Самсон согласился. Его связали двумя новыми веревками и повели, а когда передали филистимлянам, на Самсона снова сошел Дух Господен, веревки упали, а Самсон, найдя свежую ослиную челюсть, схватил ее и убил ею тысячу человек.

Филистимляне в ужасе разбежались, а Самсон стал судьей Израиля и был он им целых двадцать лет.

Но самое главное, из-за чего ведется наш рассказ, только начиналось.

Будучи судьей, Самсон не лишал себя мирских радостей. Как-то раз он направился в Газу, где, увидев блудницу, вошел к ней. Целую ночь жители ходили кругом и дежурили у городских ворот, чтобы подстеречь и убить его. Но в полночь Самсон встал, схватил двери городских ворот с обоими косяками, поднял вместе с запором, положил «на плеча» и отнес на вершину горы.

Блудница не удовлетворила страсть любвеобильного Самсона. Им овладела настоящая любовь, предметом которой стала женщина по имени Далила (или Далида), жившая в долине Сорек. Вот ей-то и довелось совершить одну из наиболее известных в истории разведки акций, сделавших ее имя нарицательным.

Здесь самое время напомнить, что разведка — это не только шпионаж. Это и дезинформация, то есть введение противника в заблуждение, и действия агентов влияния, и подрывные акции в виде террора, диверсий, саботажа, и возбуждение раздоров (классовых, межнациональных, межрелигиозных), и вывод из строя руководителей, военачальников и героев противника, и еще множество других методов…

Когда вожди филистимлян узнали о том, что судья Израиля и их давний враг Самсон влюбился в Далилу и проводит у нее время, они явились к ней и предложили сделку: Далила выведывает, в чем великая сила Самсона и как одолеть, связать и усмирить его, а они (каждый из них) дают ей по тысяче сто сиклей серебра. Неизвестно, сколько вождей явилось на переговоры с Далилой и сколько, таким образом, составляла общая сумма за ее предательство, но видимо, она была вполне достаточной, так как Далила охотно согласилась.

В первую же ночь Далила спросила Самсона, в чем его великая сила и чем его надо связать, чтобы усмирить.

Самсон недаром двадцать лет проработал судьей и хорошо знал женщин. Подумав немного, он сказал:

— Если меня свяжут сырыми тетивами, которые не засушены, то я сделаюсь бессилен и буду как все люди.

Об этом Далила немедленно сообщила филистимлянам. Они прислали ей семь сырых тетив, и едва после любовных ласк утомленный Самсон уснул, она крепко связала его. Чтобы удостовериться в эффективности примененного средства и дать сигнал о том, что Самсон не опасен, в ее спальне спрятался один филистимлянин. Убедившись, что тетива крепко держит Самсона, Далила завопила:

— Самсон! Скорее вставай, филистимляне идут на тебя!

Крепко спал Самсон, но крик разбудил его. Поднялся он, напрягся и без труда разорвал тетивы «как нитку из пакли, когда ее пережег огонь».

Испуганный филистимлянин убежал, чтобы доложить, что сила Самсона осталась неузнанной.

Самсон имел законное право рассердиться на Далилу, но она обратила все в шутку, да еще устроила ему сцену, заявив:

— Вот, ты обманул меня и говорил мне ложь. Скажи же мне теперь, чем связать тебя.

Самсон не сразу ответил. Он решил еще раз испытать искренность Далилы.

— Ладно, скажу тебе правду. Если свяжут меня новыми веревками, которые не были в деле, то я сделаюсь бессилен и буду как прочие люди.

И снова все повторилось. Самсон разорвал веревки, как нитки, и усмехнувшись отдал их Далиле, а сидевший в спальне разведчик-филистимлянин в панике побежал к своим начальникам с докладом.

И опять Далила плакала и утверждала, что он ее не любит, а он размышлял, что бы такое придумать еще, да чтоб позамысловатее. И сказал он Далиле:

— Если ты воткешь семь кос головы моей в ткань и прибьешь ее гвоздем к ткальной колоде, тогда я сделаюсь бессилен.

И вновь Далила проявила коварство, сделала все, как он сказал, и закричала:

— Филистимляне идут на тебя, Самсон!

Он проснулся и выдернул колоду вместе с тканью.

Теперь Далила плакала по-настоящему: и женское самолюбие страдало, и тысячи сиклей уплывали. Нежность, гнев, любовь, отчаяние — все, что могла, проявила она:

— Как же ты говоришь «люблю тебя», а сердце твое не со мною. Ты трижды обманул меня и не сказал мне, в чем великая сила твоя. Любимый мой!

Не один день обрабатывала Далила богатыря слезами и ласками. И повторилась прежняя история — сдалось сердце его. И открыл Самсон сердце свое и свою великую тайну.

— Бритва не касалась головы моей. Если же остричь меня, то отступит от меня сила моя, и буду я как прочие люди.

На этот раз коварная Далила нутром почувствовала, что Самсон открыл ей правду. Она прокралась к филистимлянам и сказала, чтобы они пришли с веревками и ножницами, но не забыли бы и серебро, которое должны ей.

Утомленный страстными ласками Далилы Самсон заснул, и тогда по ее зову пришли филистимляне и остригли его.

— Проснись, филистимляне идут на тебя! — закричала Далила. Самсон вскочил, но силы у него не было. Филистимляне скрутили его, выкололи глаза, привели в Газу, заковали в медные цепи и, закрыв в узнице, заставили молоть муку.

Не один день прошел, пока филистимляне решили отпраздновать великую победу над своим врагом. В огромном доме собрались все филистимлянские вожди, и на кровле было до трех тысяч мужчин и женщин. Для их развлечения из узницы привели Самсона. Одного не учли: за время заключения у него отросли волосы, и к нему вернулась прежняя сила.

И когда его подвели к столбам, на которых покоился дом, Самсон приналег и сдвинул с места эти столбы. И воскликнул Самсон:

— Умри, душа моя, вместе с филистимлянами!

Он уперся всей силою, и обрушился дом на владельцев и на весь народ, бывший в нем. «И было умерших, которых умертвил Самсон при смерти своей более, нежели сколько умертвил он в жизни своей».

Так закончилась печальная повесть о человеке, руки которого были сильнее его сердца, и который верил женщинам больше, чем они того заслуживают.

Еще одной жертвой хорошо продуманных акций коварных женщин стал Сисара, военачальник Навина, царя Ханаанского, у которого было девятьсот железных колесниц, и он жестоко угнетал сынов Израиля двадцать лет.

В то время судьей Израиля была женщина, пророчица Девора. Если несколько свободнее изложить сухое библейское описание событий, то развивались они, примерно, так.

Девора призвала израильского военачальника Барака и предложила ему выгодно разместить десять тысяч человек на горе Фавор. Сама же какими-то путями, о которых история умалчивает, спровоцировала Сисару на выступление против Барака и сумела сделать так, что Сисара завел свое войско в ущелье у потока Киссона, где была устроена засада. В жестоком бою Барак наголову разбил Сисару, и тот, бросив войско и колесницу, «бежал пеший».

Но не случайно пророчица Девора предсказала Бараке, что «не тебе будет слава на том пути, которым ты идешь, но в руки женщины предаст Господь Сисару».

И действительно, по пути своего бегства натолкнулся он на шатер Наили, жены Хевера Кенеянина, у которого с царем Навином был мир.

Наиль вышла навстречу Сисаре и сказала ему:

— Зайди, господин мой, ко мне, не бойся!

Усталый и измученный беглец зашел в шатер и попросил напиться. Наиль развязала мех с молоком, напоила и уложила его.

Сисара попросил ее:

— Стань у дверей, и если кто придет и спросит у тебя: «Нет ли здесь кого?», отвечай: «Нет».

Наиль молча кивнула засыпающему Сисаре и накрыла его ковром. А когда он уснул, взяла кол от шатра и молот, подошла к нему тихонько и вонзила кол в его висок так, что приколола к земле.

В это время появился Барака, гнавшийся за Сисарой.

— Войди в шатер, — спокойно пригласила его Наиль. — Я покажу тебе человека, которого ты ищешь.

Барака вошел и увидел мертвого Сисару и кол в виске его. И даже ему, опытному воину, стало, наверное, не по себе от этого зрелища.

Царь Навин, как говорится в Книге Судей, в тот день смирился перед сынами израилевыми, а вскоре они и вовсе «истребили» его.

В двадцати пяти милях от центра Нью-Йорка, в поселке Ойстер-Бэй (Устричная бухта) на острове Лонг-Айленд расположена дача российского представительства при ООН. Сейчас там тихие улочки, уютные домики, цветочные теплицы, огромные поля для гольфа. Видимо так же мирно выглядело это местечко двести с лишним лет назад, в период борьбы молодых Соединенных Штатов за независимость.

В те дни здесь, в доме владельца нью-йоркского универсального магазина Роберта Таунзенда, находился разведывательный центр молодой республики — группа «Калпер». Таунзенд был немаловажной фигурой американской секретной службы. Есть данные, что на свой пост он был назначен лично генералом Вашингтоном.

Таунзенд и его друзья, звенья одной «цепи», как назвал это содружество Джордж Вашингтон, находились в непосредственной близости к английскому штабу, к крупнейшей базе английского флота, расположенной в Манхэттене, и постоянно общались с английскими офицерами, от которых черпали необходимую информацию.

Ойстер-Бэй был оккупирован англичанами, и на постой в доме Таунзенда расположились английские офицеры. Кроме того, сам Таунзенд систематически общался с клиентами-англичанами в своем универсальном магазине, выуживая и у тех, и у других нужные сведения. Вместе с Таунзендом действовали его соратники, которые собирали и по хорошо отработанной схеме без задержки переправляли руководителю секретной службы Толмеджу, а оттуда в штаб Вашингтона ценную информацию о противнике.

У Роберта Таунзенда была младшая сестра Сара. Молодая девушка всеми силами старалась принять участие в борьбе с англичанами. Она входила в группу разведки, однако долгое время ничем не могла проявить себя.

Но вот как-то раз, в конце августа 1780 года, английский полковник Симкоу пригласил к ужину своего друга по имени Андре. Подававшая гостям ужин Сара заметила, как вошедший посыльный положил на буфет письмо, адресованное «Джону Андерсону», которое вскрыл, прочел и положил к себе в карман Андре. После этого она подслушала разговор между Андре и полковником Симкоу, и поняла, что речь идет ни больше ни меньше, как о захвате с помощью измены крупнейшей американской базы Вест-Пойнт, на складах которой хранились почти все запасы американской армии.

Надо было срочно сообщить об этом Роберту, находившемуся в Нью-Йорке. Сара нашла выход. На следующее утро ей не составило труда уговорить влюбленного в нее английского капитана Даниеля Юнга направить в Нью-Йорк курьера за провизией для полковника Симкоу. В список заказанных продуктов Сара вложила Роберту записку, в которой сообщала об Андре, «Джоне Андерсоне» и об английских планах захвата Вест-Пойнта.

Как только записка дошла до Таунзенда, «цепь» заработала. Великолепный всадник Остин Роу поскакал по проселочным дорогам Лонг-Айленда в городок Сетокет, где жил его друг. Немедленно по получении донесения тот направился на берег, где было развешено белье для просушки. Небольшая «смена декорации» на веревке — и воз с противоположного берега спешит на своей лодчонке Коллеб Брустер. Получив донесение, Брустер тут же тронулся в обратный путь, не забыв сообщить о своем благополучном прибытии. На веревке он вывесил сигнал — красную юбку.

Дальше, как говорится, дело техники. Брустер уже находился на американской территории, где доставил документ начальнику разведслужбы Бенджамину Толмеджу И надо же, какое совпадение: как раз перед этим Толмедж получил письмо от коменданта Вест-Пойнта, генерала Бенедикта Арнольда, который сообщал, что в район, где находился Толмедж, возможно попадет друг генерала Джон Андерсон, и просил выделить драгун для его охраны!

Мы не будем описывать всех перипетий операции по разоблачению и срыву английского плана захвата Вест-Пойнта. Это увело бы нас в сторону от темы очерка. Достаточно заметить, что Бенджамин Толмедж проявил себя не только как разведчик, но и как блестящий контрразведчик. Правда, изменнику генералу Бенедикту Арнольду удалось бежать, но его соучастник Джон Андерсон, он же Андре, был пойман, отдан под суд и повешен.

Остается с сожалением констатировать, что даже в условиях «открытого» американского общества имена участников группы «Калпер», в том числе и Сары Таунзенд, долгое время хранились в тайне и стали известны лишь более столетия спустя.

Не все американцы были единодушны в борьбе за независимость. Немало оказалось и таких, которые предпочитали оставаться подданными его величества короля Великобритании. Среди них и Энн Бэйтс, школьная учительница из Филадельфии.

Молодой девушкой она вышла замуж за артиллерийского инженера, который занимался ремонтом пушек английской колониальной армии. Видимо работа наложила отпечаток на его мировоззрение — он всегда оставался преданным слугой британской короны. Эти же верноподданнические чувства испытывала и его жена.

Когда под натиском армии Джорджа Вашингтона английские войска, а вместе с ними и ее муж, собирались покинуть Филадельфию, к Энн обратился начальник английской разведки:

— Нам известно о том, что вы преданы английской короне. Ваша помощь была бы неоценимой. Готовы ли вы оказать ее?

Энн ни минуты не колебалась.

— Да, — просто ответила она.

После ухода англичан Энн осталась в Филадельфии, выдавая себя за американскую патриотку. В город вступили американские части под командованием генерала Бенедикта Арнольда (он сам впоследствии стал английским агентом и предателем). Энн получила все права и документы американской гражданки. Можно было приступать к работе.

Под видом маркиганки Энн (носившая псевдоним «Миссис Барнс») проникла в лагерь американской армии. Ее пол и род занятий представляли ей относительную свободу действий, благодаря чему она с шутками и заигрываниями добиралась туда, куда не смог бы добраться мужчина-разведчик. Но не всегда она действовала умело.

Однажды ее задержали и привели к полковнику.

По-моему, это шпионка, — доложил начальник патруля. — Она интересовалась, сколько орудий у нас осталось после боев.

— Обыскать! — приказал полковник.

— Вы не смеете до меня дотрагиваться! — возмутилась Энн.

— Хорошо, пригласите жену священника, у которого мы остановились.

У «Миссис Барнс» ничего предосудительного не обнаружили.

— Так почему же все-таки вы интересовались числом орудий?

Очень просто. Я должна заказать в городе и привезти нашивки для командиров орудий. Зачем же мне заказывать лишние?

Ее отпустили, но предупредили, чтобы она не совала нос не в свои дела.

В другой раз ее задержали, когда она следила за передвижением колонны армии Вашингтона.

— Что вы здесь делаете? — поинтересовался офицер.

Она смутилась.

В одной из колонн должен пройти человек, которого я… которого я люблю. Я так волнуюсь за него. Он участвовал в бою под Гринхау.

— Эти части не оттуда, а из-под Рошвилля, так что убирайтесь отсюда!

Опечаленная «Миссис Барнс» пошла составлять донесения о переброске войск из-под Рошвилля.

Но случилось и так, что ее чуть было не схватили с донесением, и она, буквально под пулями солдат, перебежала линию фронта. А через пару дней вернулась и оказалась в самой штаб-квартире Вашингтона, где завела полезные знакомства.

Ее многочисленным «вояжам» из Нью-Йорка в расположение американских войск и сбору информации об их планах, передвижениях, численности, вооружениях, поставках не мешали ни опасности, ни препятствия.

Самым большим достижением Энн Бэйтс было получение сведении о том, что сторонник Вашингтона маркиз Лафайет направился в Род-Айленд для встречи французского флота, спешившего на помощь американцам. Это предупреждение позволило англичанам перебросить туда войска и отстоять город Ньюпорт.

В 1778 году Бэйтс вновь проникла в Пенсильванию со специальным заданием и встретилась с женщиной, имя которой так доселе и осталось неизвестным. Известно лишь, что она находилась в окружении генерала Арнольда. Вместе с этой женщиной Энн немало сделала для того, чтобы генерал перешел на сторону противника.

В 1781 году, когда Энн стала угрожать опасность разоблачения, она вместе с мужем отправилась в Англию, где благополучно дожила до конца XVIII века.

Времена французской революции и наполеоновских войн еще можно отнести к «галантному веку». Именно в эти годы женщины — знатные и простушки, патриотки и авантюристки весьма активно проявили себя на поприще разведки, как на стороне революции и Наполеона, так и на стороне роялистов.

Аббат Леклерк, роялист, фанатически ненавидевший Наполеона и революцию, стал, выражаясь современным языком, резидентом английской разведки во Франции, бескорыстно снабжая англичан ценнейшими сведениями. Он имел широкую сеть агентуры в разных слоях общества. Одной из его верных помощниц стала мадемуазель де Руссель де Превиль, дочь покойного капитана Королевского флота.

Миниатюрной, очаровательной девушке в 1804 году едва исполнилось восемнадцать. За красоту и грацию ее прозвали «Нимфой». Она привыкла к веселому обществу, где вызывала обожание, была непостоянна и до глупости простодушна. Все ее интересы сводились к украшению своей особы, балам и приемам. И хотя пословица гласит: «Когда говорят пушки, музы молчат», никогда не было ни таких веселых балов, ни такой прекрасной музыки, ни таких прелестных танцев, как в эти годы.

Казалось бы, ее характер был полностью противоположен представлению о разведчике, человеке умном и сосредоточенном на деле, свято следующим правилам конспирации. Но… В разведке бывает всякое. И вот эта девушка, узнав, чем занимается Леклерк, и заинтересовавшись его работой — не исключено, что и просто от безделья — вызвалась помогать ему. И вскоре стала его незаменимой сотрудницей, вошедшей в историю.

Нимфа де Руссель де Превиль, под таким именем она осталась в архивах французской полиции, переоделась юношей, приняла фамилию Дюбюиссон и начала опасную, полную приключений работу роялистского шпиона и курьера. Хотя она и была довольно опрометчивой, это не сказалось на безопасности ее товарищей. В ее задачи входили прием и передача секретной корреспонденции для Леклерка; для сбора информации она не раз выезжала в Дьепп или Амьен (вспомним, что это были годы «континентальной блокады», когда Наполеон готовил свой флот для высадки в Англии).

Вскоре французская полиция вышла на след аббата Леклерка и «Нимфы». Они укрылись в Аббервиле, в доме некоей мадам Дени на улице Пти-рю-Нотр-Дам. Один из задержанных агентов Леклерка, Филипп, рыбак-бакалейщик выдал на допросе это укрытие, и жандармы бросились в Аббервиль. Но жилище госпожи Дени, построенное в средние века, имело секретные ходы, через которые Леклерку и «мальчику Дюбюиссону» удалось скрыться. Однако напуганная жандармами мадам Дени показала им тайник с документами, имевшими отношение к деятельности Леклерка.

После побега девушка спокойно вернулась домой в Булонь и заявила матери:

— Я объявлена вне закона, но ни в чем неповинна и готова отдать себя в руки полиции.

Мадам де Превиль пришла в ужас — ведь она и не подозревала, чем занимается ее дочь. Однако присутствия духа не потеряла и действовала с поразительным хладнокровием и решимостью.

— Немедленно возвращайся в Аббервиль, спрячься у наших родственников. Я умоляю тебя, ты должна тщательно скрываться и никому не показываться на глаза.

Девушка, конечно, пообещала, но вряд ли собиралась сдерживать свое обещание. Уже через несколько дней она уселась у окошка, а затем все время просиживала у него, чтобы, как говорится «людей посмотреть и себя показать». А однажды даже появилась на публичном балу. И это в городе, кишевшем агентами полиции, разыскивающими сообщников Леклерка!

У нее все же хватило ума или инстинкта самосохранения, чтобы однажды исчезнуть. В одиночку, почти без средств, она пересекла большую часть Европы, пытаясь пробраться в Россию. Однако ей это не удалось, и в одном из немецких портов она оказалась на корабле, шедшем в Лондон. Там и закончились ее странствования.

Тем временем аббат Леклерк, его секретарь Пуа и Нимфа де Руссель де Превиль были заочно приговорены к смертной казни комиссией, заседавшей в Руане. Упомянутый выше Филипп, еще один рыбак, Дьеппуа и учитель Дюпоншель были также приговорены к смерти и казнены.

А «Нимфе», как несовершеннолетней, приговоренной к смертной казни, британское правительство назначило ежегодную пенсию в шестьсот франков.

Другой заядлой роялисткой была Мари Барб, молодая девушка из Брюйера. Трудно сказать, что заставило ее, происходившую из не особенно знатной и не особенно богатой семьи, кинуться в море приключений. Скорее всего, в основе лежала какая-нибудь романтическая история. Как бы то ни было, Мари стала одной из лучших и надежнейших связных роялистской армии принца Конде.

Роялисты никогда не оставляли мысли о реставрации. Они мечтали о восстановлении абсолютной монархии, трех сословий, возврате к режиму 1788 года.

Наполеоновские победы ухудшили положение роялистских эмигрантов, ослабили их надежды. Территория европейского континента стала для них ненадежной, многие укрылись в Англии, где плелись заговоры против Наполеона. Роялисты, находившиеся во Франции, постоянно связывались с заговорщиками, укрывавшимися в Англии, и их вождями: графом д’Артуа, герцогом Беррийским и принцем Конде. Одной из самых активных связных и была Мари Барб, неоднократно пересекавшая бурные воды Ла-Манша.

Сейчас трудно сказать, на пользу или во вред заговорщикам шли донесения, доставлявшиеся Мари. Потрясающие удачи, которые помогали ей многократно ускользать от всесильной полиции Фуше, заставляют задуматься. Дело в том, что Фуше был в курсе заговора и, более того, способствовал ему с целью погубить заговорщиков. Те долгое время колебались, раздираемые внутренними противоречиями. В конце концов, заговор был составлен по наущению одного из агентов французского правительства, некоего Меге де Латуша и не исключено, что при пересылке многих донесений полиция «втемную» использовала Мари.

Часть заговорщиков тайно прибыла в Париж, надеясь при содействии отставного талантливого генерала Моро произвести переворот и ждать высадки главарей заговора. До поры до времени, полиция, зная обо всем вплоть до деталей, смотрела на действия заговорщиков сквозь пальцы, надеясь, что Моро скомпрометирует себя. Но затем арестовала всех заговорщиков. Граф д’Артуа и герцог Беррийский, однако, оказались осторожными и во Франции так и не высадились.

Здесь мы оставим в покое Мари Барб, дальнейшая судьба которой неизвестна.

Бонапарт, лишенный возможности захватить вождей заговора, обратил свою месть на другого принца дома Бурбонов, непричастного к заговору — герцога Энгиенского. который уже два года жил в Эттенгейме, на баденской территории. Он приказал арестовать герцога.

Теперь в действие вступает еще одна роялистская связная, мадам д’Анжу. Ее муж происходил из обедневшей ветви рода графов Анжуйских. Вдовой она стала в ранней молодости, через год после замужества, когда супруг как роялист был казнен на гильотине. Ей пришлось добывать хлеб своим трудом. Ее роялистские убеждения остались при ней, тем более, что мадам рассчитывала в случае Реставрации получить обратно пусть небогатое, но фамильное имение и солидную пенсию за мужа.

Так молодая и красивая женщина стала связной и служила неуловимой передатчицей депеш роялистских или иноземных эмиссаров.

…Темной мартовской ночью 1804 года она была разбужена громким стуком в окно.

— Вставайте, скорее вставайте, мадам д’Анжу! — услышала она взволнованный шепот посыльного.

— Что случилось?

— Скорее одевайтесь, возьмите что-нибудь в дорогу и садитесь в карету. Вас ждет месье Дюваль.

Это было условное имя главы роялистского подполья в Париже.

Через двадцать минут после скачки по пустынным парижским улицам подъехали к особняку, где жил Дюваль.

— Мадам д’Анжу, приношу вам извинения за то, что вас подняли среди ночи, но обстоятельства требуют спешки. Час тому назад Бонапарт приказал арестовать герцога Энгиенского. Вам надлежит со всей возможной скоростью добраться до Эттенгейма и предупредить об этом герцога. Он должен немедленно бежать, иначе ему грозит смерть. Если отряд драгун еще не выехал, вы опередите их на несколько часов. Если же они уже отправились, вы обязаны обогнать их. В путь, мадам д’Анжу, и да благословит вас Бог!

Мартовская ночь еще укрывала спящий Париж, когда карета с мадам д’Анжу помчалась в сторону Реймса. Началась гонка в стиле «Трех мушкетеров». Меняя лошадей, мадам д’Анжу стремительно двигалась к баденской территории. На одном из постоялых дворов обогнала отряд спешившихся драгун.

К вечеру следующего дня она въехала в городок Эттенгейм. Вот и дом, где живет герцог. Ей пришлось увести его от гостей, собравшихся приятно провести время.

— Ваше высочество, я прибыла, чтобы предупредить вас…

— Но здесь суверенное государство, границы которого никто не смеет нарушить. Кроме того, все знают, что я совершенно не занимаюсь политикой и ни в чем не виноват перед… перед узурпатором.

Наивный герцог Энгиенский продолжал верить в нормы международного права и в свою невиновность.

И совершенно напрасно.

Нарушив неприкосновенность государственных границ, драгунский отряд, вторгшийся в пределы Бадена, 15 марта 1804 года захватил молодого герцога. Его бумаги с полной очевидностью доказывали его невиновность в деле о покушении на жизнь Бонапарта. Несмотря на это, он был приговорен к смерти комиссией, составленной из полковников парижского гарнизона, и тотчас расстрелян во рву Винсенского замка 21 марта 1804 года, как многие считают, даже без ведома Наполеона.

Таким образом, миссия мадам д'Анжу оказалась тщетной, и она вернулась в Париж в расстроенных чувствах. А ведь будь она настойчивей или просто физически сильнее, она могла бы увезти герцога, и история Европы кое в чем пошла бы по-другому. Теперь же его убийство вызвало во всей Европе чувство ужаса и тревоги. Помните первые страницы «Войны и мира»? Ведь там, в салоне мадам Шерер, все разговоры ведутся вокруг него. Оно определило направление общественного мнения России, отношение к Наполеону и русскую политику на многие годы.

Весенним днем 1857 года группа парижских зевак стояла у роскошного старинного дома, ранее принадлежавшего Талейрану, к которому непрерывно подъезжали кареты, а в подъезд вносили большие венки и букеты.

— Кого хоронят? — поинтересовался один зевака у другого.

— Какую-то русскую княгиню фон Ливен.

— Фон Ливен? — повторил первый. — Странно, княгиня русская, а фамилия немецкая. — И направился дальше, удивленно покачивая головой и перебирая все известные ему русские фамилии, оканчивающиеся на «офф»: Орлофф, Нахимофф, Чернышофф, Горчакофф… Будь он терпеливее, то дождался бы того, как сам министр иностранных дел, будущий канцлер Российской империи, князь Горчаков в сопровождении посла Киселева подъехал к дому Талейрана и. сняв шляпу, направился к распахнутой двери.

Покойница, сухонькая, скорбно сжавшая губы, лежала в утонувшем в цветах гробу, облаченная в черное бархатное платье фрейлины Российского императорского двора. Двери на балкон были открыты, от теплого весеннего ветра колебалось пламя свечей, цветы еще пахли свежестью, не успев приобрести тяжелого запаха увядания и тлена.

А совсем недавно в этом доме кипели веселье и жизнь. Зеркала, не затянутые тогда крепом, отражали разношерстную и блестящую толпу завсегдатаев великосветского, приобретшего мировую славу салона княгини Ливен — королей, министров, выдающихся государственных и общественных деятелей, знаменитых писателей, актеров и музыкантов, и среди них Альфред де Мюссе, Теофиль Готье, Оноре де Бальзак. И в центре этой толпы самый близкий, интимный друг графини Франсуа Гизо. Известный историк, он в сорокалетием возрасте пришел в большую политику: после переворота 1830 года стал министром внутренних дел, затем — народного просвещения, а с 1840 года — министром иностранных дел и даже премьер-министром Июльской монархии, фактическим руководителем всей ее политики до 1848 года, когда революция смела старый режим. Он пережил Дарью Христофоровну на семнадцать лет, уже не возвращаясь к политике, но всегда вспоминал дни и часы, проведенные с его возлюбленной Доротеей, от которой у него не было ни личных, ни государственных секретов.

Кем же она была, графиня, она же светлейшая княгиня Ливен?

Дарья (Даша, Доротея) Христофоровна, урожденная фон Бенкендорф, родная сестра знаменитого шефа жандармов, родилась в семье рижского военного губернатора в 1785 году. Ее детство и юность совпали с царствованием Павла I, одного из самых непредсказуемых русских царей. На счастье Дарьи, ее мать, урожденная баронесса Шиллинг фон Канштадт была близкой подругой великой княгини Марии Федоровны, супруги императора. Под ее патронажем Даша прошла обучение в Смольном институте, была зачислена во фрейлины императрицы, а затем, в пятнадцать лет выдана замуж за царского любимца двадцатитрехлетнего военного министра графа Христофора Андреевича Ливена. Министром в двадцать лет он стал отнюдь не за военные заслуги, коих не имел, а потому, что его матушке, Шарлотте-Екатерине Карловне Ливен довелось стать воспитательницей детей цесаревича Павла — шести дочерей и четырех сыновей: будущих императоров Александра I и Николая I и великих князей Константина и Михаила. Все они росли при гатчинском дворе Павла, и их детство прошло под звуки барабанного треска и трелей солдатских сопелок гатчинского войска. Их ровесник и товарищ детских игр Христофор Ливен полюбился всем, и потому Павлом был назначен военным министром, а впоследствии оказался в фаворе и у его наследников.

В качестве жены военного министра Дарья сопровождала его на учениях, на которые Павел таскал за собой весь двор, «дабы жизнь раем не казалась».

Она слушала офицерские байки: «Назначен был вахт-парад. В январе мороз — смерть. Поручик Ермилов вздумал отличиться и без перчаток пошел. Ну государь сразу заметил: «Молодец, поручик!» Тот гаркнул «Рад стараться!» и пошел, ногу выпрямляет, подошвой шаг выбивает, любо! Государь опять отличил: «Похвально, капитан!» Ермилов опять «Рад стараться!» и пуще старается. Государь еще похвалил: «Благодарю, — говорит, — майор!» Может, и дошел бы Ермилов до генерала, да вдруг как споткнется, да плашмя на землю. Государь сразу: «Негодяй! Неуч! В рядовые!» Вот тебе и генерал!»

Но байки — байками, а сама она была свидетельницей маневров со взятием крепости Мариенталь, которую оборонял генерал-майор Пиппер.

По диспозиции, утвержденной Павлом, крепость должна была пасть в двенадцать часов дня. Но разразилась страшная буря, дождь со снегом. Когда подъехали к крепости, государь приказал адъютанту:

— Капитан! Поезжайте в крепость и прикажите тотчас сдать ее.

Капитан вернулся ни с чем:

— Ваше величество! Комендант говорит, что получил приказ сдать крепость в двенадцать часов и ранее этого срока не сдаст ни на минуту.

Император гневно замахал хлыстом.

— А! Еще новости! Иди снова и скажи: я велел, понимаешь, я!

Но твердый педант Пиппер не подчинился. И лишь когда прозвучал выстрел сигнальной пушки, означавший, что наступил полдень, ворота крепости открылись, мост опустился и комендант вышел с подносом, на котором лежали ключи.

Окончательно продрогший и обозленный Павел воскликнул:

— За ваше исключительное повиновение жалую вас, сударь, в генерал-лейтенанты. А за то, что вы своего государя без нужды продержали три часа на дожде, приказываю вам целый час просидеть на шлагбауме! Привяжите его и поднимите!

Несчастного старика усадили верхом на шлагбаум с завязанными внизу ногами и подняли вверх.

— Продержать час! — приказал Павел и, повернув коня, поскакал во весь опор…

11 марта 1801 года Павел был убит, и на российский престол вступил Александр I.

Пушкин позже писал:

Итак, Александр I полагал себя специалистом и по военным и по дипломатическим делам. Такими же специалистами он считал и своих приближенных.

Поэтому граф Ливен побывал с царем в бесславном Аустерлицком сражении, а потом перебрался на дипломатическое поприще, первую пробу на котором прошел в Тильзите в июне 1807 года.

Собственно говоря, почти все переговоры с Наполеоном Александр вел лично, даже не прибегая к услугам переводчика и протоколиста, поэтому сохранилось так мало документов о тильзитских переговорах. Ливену и другим молодым дипломатам оставалось лишь готовить отдельные бумаги, которые могли понадобиться государю, и они не были в курсе переговоров. Случилось так, что Дарья знала об их деталях гораздо больше и почти из первых рук. Дело в том, что полномочный представитель на переговорах вице-канцлер А. Б. Куракин подробно информировал вдовствующую императрицу Марию Федоровну, мать царя, о ходе переговоров и о намерениях Александра I.

Кстати, расхожее мнение о том. что Александр I был легкомысленным, поверхностным человеком, можно подвергнуть сомнению хотя бы по ходу и итогам тильзитской встречи. Ему впервые пришлось самому вести переговоры и выбирать единственно правильные решения, которые могли гарантировать интересы России. И он смог продемонстрировать тонкое и умелое дипломатическое мастерство. Ведь надо учесть, что переговоры велись после сокрушительного разгрома русской армии под Фридландом, где она потеряла свыше тридцати тысяч человек. Но и перемирие и окончательно подписанные документы — Русско-французский договор о мире и дружбе и секретный договор о наступательном и оборонительном союзе — оказались вполне достойными и усиливали позиции России в Европе.

Так вот, 10 июня, еще до встречи двух императоров, Куракин имел длительный разговор с царем и о содержании беседы подробно сообщил Марии Федоровне: главным аргументом в пользу сотрудничества с Францией Александр считал сложившееся положение, имея в виду тяжелое военное поражение: «Бывают обстоятельства, — говорил он Куракину, — среди которых надо думать преимущественно о самосохранении и не руководствоваться никакими правилами, кроме мысли о благе государства».

Еще все и в Тильзите, и в Петербурге считали, что царь не пойдет на серьезные переговоры, а тем более на союз с Францией, а Мария Федоровна уже знала об этом. Как всегда, сработал комплекс брадобрея царя Мидаса — человек не может держать тайну в себе. И Мария Федоровна поделилась ею со своей любимой воспитанницей и фрейлиной Дашенькой Ливен. Но Дашенька не подвела: никто другой царской тайны не узнал. На протяжении всех, переговоров Дарья Ливен знала обо всех их подробностях. Так впервые, пока еще в пассивной форме, она проникла в святая святых высшей политики.

После «саммита» в Тильзите наступил медовый месяц в отношениях России и Франции, а в Европе на какой-то период воцарился мир.

Два года Христофор Ливен набирался ума в канцеляриях российского МИДа. Но царедворец по натуре, карьеру он стремился делать на придворных балах и вечерах. Конечно, должности, подобно прежней — военного министра — ему никто не предлагал, но тридцатилетний Христофор на нее и не претендовал.

24 июня 1807 года в Царском Селе состоялся бал, посвященный успешному завершению переговоров в Тильзите. Молодой царь, прекрасный танцор, был любимцем дам, да и какая бы из них не сочла за счастье танцевать с самим самодержцем российским?! Дарья Ливен была на седьмом небе от счастья, когда Александр пригласил ее.

— Мне больше нравится имя Доротея, и позвольте я буду называть вас так. Оно подходит вам, в нем слышится что-то неукротимое…

— Ваше величество! Если вы сумели хотя бы на время укротить самого Бонапарта…

— Почему же на время? Наш союз будет продолжительным и прочным.

— О нет, ваше величество! Вспомните мои слова через пять лет.

Государь нахмурился.

— Я еще никогда во время танцев не говорил с женщинами о политике. Посмотрите, какой красивый фейерверк…

Ровно через пять лет, 24 июня 1812 года, армия Наполеона форсирует Неман и вторгнется в пределы России. Вспомнит ли тогда Александр нечаянное предсказание Доротеи Ливен?

Но ее он запомнил. И когда в 1809 году отправлял в Берлин нового посла Христофора Ливена, то заявил ему:

— Надеюсь, что ваша супруга будет вам надежной помощницей.

И слегка наклонил голову в сторону стоявшей рядом с мужем Доротеи.

В те годы Берлин был одной из самых провинциальных столиц Европы. Никакие важные дела здесь не решались, и назначение сюда можно было расценить как почетную ссылку. Но супруги дипломатов не особенно переживали. Светская жизнь, хоть и не такая блестящая, как в Петербурге, шла в Сан-Суси своим чередом. Приемы, балы, вечера, карточные игры. Завязывались полезные дипломатические знакомства, которые пригодятся в дальнейшем. В разговорах дипломатов, приезжавших со всех сторон Европы, содержалась интересная информация. Ее получал и сам Ливен, но особенно много ценных сведений узнавала Доротея — перед хорошенькой молодой женщиной языки развязывались, и каждый стремился продемонстрировать свою приближенность к сильным мира сего и знание их секретов. После великосветских бесед супруги вместе составляли отчеты и направляли их в Петербург.

Пруссия переживала не лучшие времена: страна была по существу оккупирована французами — в самом Берлине стоял французский гарнизон, король Фридрих-Вильгельм III, личность слабая и нерешительная, канцлера назначал с согласия Наполеона; как писал историк Э. Дени, «среди полного молчания, воцарившегося в Германии, слышны были лишь плаксивые голоса трусливых министров, стремившихся умилостивить Наполеона».

Правда, были среди немцев и патриоты-герои.

Вскоре после приезда в Берлин Доротея оказалась свидетельницей зрелища в оккупированном городе невиданного: некий майор Шилль вывел свой гусарский полк на городскую площадь и стал проводить учения. При этом, по описанию очевидца, «Шилль показывал, как надо держать шашку, чтобы отрубить голову французу, и как, переменив позицию, можно отрубить голову и другому французу».

Фридрих-Вильгельм III отстранил Шилля от должности и выслал из Берлина. Шилль возглавил партизанский отряд и погиб в бою с французами.

В 1809 году велись боевые действия Франции против Австрии, за всеми перипетиями которых супруги Ливен, находясь в прусской столице, внимательно следили. Им одним из первых стало известно о намерениях австрийского канцлера Меттерниха выйти из войны с Францией и заключить с ней союзный договор (который и был подписан позже, в марте 1812 года). Об антироссийском характере прусско-французских и австро-французских переговоров и о планах Наполеона напасть на Россию супруги Ливен сообщали заблаговременно.

24 февраля 1812 года Пруссия и Франция подписали договор о совместных действиях против России. Фридрих-Вильгельм предоставил в распоряжение Наполеона корпус в двадцать тысяч человек, но, отправляя его в поход против России, тайно послал в Петербург с «покаянием» своего приближенного, прусского фельдмаршала фон Кнезебека, переодетого купцом. Сообщение Ливена об его выезде было последней депешей посла из Берлина. Супруги Ливен покинули его и вернулись на родину.

События развивались стремительно. Еще до нападения Наполеона на Россию было заключено российско-шведское соглашение, направленное против Франции, к которому 5 апреля 1812 года присоединилась Англия, а 18 июля Англия заключила с Россией договор о союзе и помощи. Наступает новый этап российско-английских отношений.

Граф Ливен получает назначение на должность посла в Лондоне. На этом посту он пробудет двадцать два года, период, который явился вершиной разведывательной деятельности светлейшей княгини Доротеи Ливен. Этому титулу она обязана матери мужа, графине Шарлотте-Екатерине Карловне, которая начиная со времен Екатерины Великой находилась в фаворе у царской семьи на протяжении четырех царствований. В 1826 году по случаю коронации царя Николая I она со всем нисходящим потомством была возведена в княжеское достоинство с титулом «светлости».

Лондон нисколько не походил на тихий захолустный Берлин. Да и княгиня Ливен стала уже не той женой дипломата, которой она была в Берлине.

Доротея, получившая кое-какой опыт, знакомая с методами сбора информации, умеющая заводить новые связи и создавать вокруг себя атмосферу всеобщей приятности и взаимного доверия, сумела оказаться в центре дипломатической жизни Лондона. Она создала великосветский салон, где собирались выдающиеся дипломаты, политические деятели, писатели, журналисты. Горячие споры о политике, сплетни о жизни королевского двора, писательские диспуты — ничто не минует ушей любознательной Доротеи.

Один из гостей, лорд Гауэр, бывший посланник в России, рассказывает о своем чудесном спасении:

— Одиннадцатого мая некий Беллингем явился в вестибюль палаты общин, чтобы убить меня. За что? Я ведь его никогда не встречал. Ему, видите ли, не нравилось развитие англо-российских отношений. Несчастный Персиваль, премьер-министр, попался ему под руку и был убит выстрелом из пистолета. Я спасся только потому, что задержался в этот день в конюшне, где моему «Сен-Жермену» делали операцию…

В соседнем кружке Доротея слушала рассказ лорда Гренвиля об очередном скандале в королевском семействе:

— В свое время принц Уэльский по настоянию отца, упрашивающего его остепениться, согласился жениться на одной из своих немецких кузин Каролине Брауншвейгской при условии, что будут уплачены его долги. Несколько лет спустя и принц, и Каролина, как бы это помягче сказать, заимели пассий на стороне. Каролину отстранили от дочери, но его величество Георг III признал ее невиновной. Вскоре принц стал регентом и совершенно отнял дочь у матери. Та обратилась в парламент, решения вынесено не было, но было сказано: «Поведение, подобное поведению регента, может привести к падению королевской власти. Члены королевского дома, по-видимому, единственные люди в стране, которые нисколько не заботятся о своей чести. Принц не должен себя обманывать относительно впечатления, производимого его поведением, и воображать, что он выйдет целым и невредимым из всех этих историй».

Ни рассказчик, ни Доротея не могли и подозревать, что через сто двадцать, а потом еще через шестьдесят лет подобные скандалы с принцами Уэльскими повторятся…

Но все это было лишь светской болтовней, а русскому правительству нужна была точная информация о политике Англии в отношении России и европейских государств, где в эти годы шли наполеоновские войны.

На смену правительства Персиваля пришло правительство Ливерпуля, который занял место премьера на целые пятнадцать лет. Министром иностранных дел стал лорд Каннинг, который впоследствии займет важное место в жизни Доротеи. Пока же молодой министр был нечастым посетителем ее салона, вежливым поклонником и приятным рассказчиком.

Многое из того, что говорил он и его собеседники, становилось достоянием супругов Ливен. Они были постоянно в курсе всех политических новостей и слухов. Начало их деятельности в Лондоне совпало с «золотым веком» отношений между Россией и Англией, объединенных войной с Наполеоном. Но все равно российский МИД должен был знать обо всем.

Как-то раз Доротея поделилась с мужем случайно услышанной фразой и своими размышлениями по этому поводу. Тот пришел в восторг и… предложил жене самостоятельно составить депешу министру иностранных дел Нессельроде.

Надо сказать, что граф Ливен старался не утруждать себя излишней работой, и коль скоро у него появилась такая помощница, постепенно отстранился от переписки и других дел. Не случайно в истории русской дипломатии граф Ливен, проведший послом в Лондоне двадцать два года, почти не упоминается. По свидетельству известного писателя-мемуариста Ф. Ф. Вигеля, Доротея «при муже исполняла должность посла и советника и сочиняла депеши».

Надо добавить, что несколько лет спустя в Лондон на должность секретаря посольства прибыл молодой А. М. Горчаков, будущий министр иностранных дел и канцлер Российской империи, тот самый, которому еще в лицее Пушкин предсказал блестящее будущее:

Понятно, что при таких помощниках Ливену оставалось лишь наслаждаться жизнью, чем он, в сущности, и занимался, предоставив те же возможности и своей супруге, так что их брак вскоре приобрел довольно свободный характер.

Война с Наполеоном шла к счастливому завершению.

Граф Нессельроде, вступивший в прямую переписку с Доротеей, обсуждал с ней вопросы послевоенного устройства Европы. Она с мужем (точнее, муж при ней) были приглашены на знаменитый Венский конгресс, собравшийся в октябре 1814 года. Еще до официального открытия в ноябре он был, как теперь говорят, «обречен на успех». Ведь он стал первым в истории блестящим собранием почти всех властителей европейских государств. Был приглашен и представитель побежденной Франции Талейран.

Конгрессу предшествовали закулисные переговоры союзников друг с другом, а иногда и с бывшими противниками: их интересы во многом расходились. Именно из депеш, поступивших из Лондона, русское правительство узнало о тайном договоре между Австрией и Англией, подписанном в Праге 27 июля 1813 года о фактической передаче итальянских монархий во власть австрийского императора Франца. А Россия могла дать на это свое согласие только при решении в ее интересах прусской и польской проблем. От их решения зависел успех конгресса. Сообщения Доротеи Ливен помогли Александру и графу Нессельроде сформулировать российскую точку зрения на обсуждавшиеся вопросы.

Вот как французский историк А. Сорель описывает обстановку конгресса: «Вена была переполнена дипломатами. Все настоящие или мнимые государства, которые с 1798 года либо подвергались грабежу, либо сами грабили других, требовали возвращения своих владений или хлопотали о подтверждении своих прав… Всего здесь собралось двести шестнадцать представителей разных стран. Затем начали съезжаться и монархи… Начались бесконечные, ставшие легендарными празднества, и по преданию, издержки на них достигли сорока миллионов франков. Но, несмотря на празднества, настроение там было далеко не мирное. Немецкий дипломат Гагерн рассказывает, что приехав в Вену 15 сентября, он уже 21-го слышал разговоры о войне…»

Конгресс проходил в атмосфере непрерывных интриг, секретных встреч, взаимоисключающих обещаний, подкупов высших должностных лиц и использования всех методов тайной дипломатии с привлечением к ней великосветских львиц и многоопытных куртизанок.

Главными действующими лицами конгресса, не считая монархов, были представители России, Англии, Австрии и Франции — Нессельроде, Кэсгльри, Меттерних и Талейран.

Доротея, давно уже находившаяся в переписке с графом Нессельроде, впервые встретилась с ним в Вене. Это был опытный дипломат, ведающий внешней политикой России практически с 1812 по 1856 год.

Ему было тридцать четыре года, ей двадцать девять, и между ними сразу возникли доверительные отношения, не прекращавшиеся до последних дней жизни Доротеи. Хотя они встречались много раз, эти отношения не перешли за порог дружеских, и Карл Васильевич, отменный семьянин, оставался ее наставником и наперсником. С ним она делилась своими даже интимными секретами и выполняла его поручения, зачастую носившие, скажем, нескромный характер.

Именно Нессельроде познакомил ее со своим старым приятелем князем Меттернихом, которого весьма уважал и считал образцом государственного мужа и политика. Но уважение уважением, а дело надо было делать, и Нессельроде посчитал, что Доротея окажется ему хорошей помощницей.

Так и случилось.

29 ноября 1814 года Людвиг ван Бетховен в присутствии коронованных особ дирижировал патриотической кантатой «Славный миг». Он был на вершине славы, короли и министры стоя аплодировали ему, и как раз в эти минуты всеобщего подъема и взаимного обожания Нессельроде сумел свести Доротею с Меттернихом.

По свидетельству современников, она не отличалась классической красотой (хотя портреты свидетельствуют об обратном), была худощава, выше среднего роста. Однако привлекала всех, кто с ней сталкивался, своим обаянием, острым умом, умением вызвать к себе интерес. Она умела влюблять в себя.

Не избежал этой участи и князь Меттерних. Почти не имея свободного времени, занятый по горло делами конгресса, он не мог отказать себе в радостях свидания с Доротеей. Вначале они носили чисто светский характер, затем стали уединенными и, наконец, интимными.

И хотя Венский конгресс прославился легкостью царивших на нем нравов, связь эту нельзя было афишировать.

Под покровом темноты, инкогнито, в наемных каретах любовники раздельно направлялись в какую-нибудь загородную гостиницу. Там Доротея тихо, шурша юбками, поднималась в комнату, где ее ждал князь, и падала в его объятия.

Конечно, разговоры велись не только о любви, музыке и красотах Вены. То, что происходило на конгрессе, было постоянной темой бесед, и Доротея из первых уст узнавала о многих тайнах, которые на другой же день становились известными «лучшему другу» князя Меттерниха, графу Карлу Нессельроде.

Таким путем Александру стало известно о тайных переговорах Меттерниха и Кэстльри с прусским министром Гарденбергом.

После этого Александр позвал Меттерниха к себе и, как вспоминал Талейран, «между ними произошел разговор, в течение которого он обращался с этим министром так высокомерно и применял такие резкие выражения, что они могли бы показаться из ряда вон выходящими даже по отношению к собственным его слугам». Меттерних заговорил о выходе в отставку. Он так и не узнал об источнике утечки информации, так как Александр умело замаскировал его, сославшись на прусского короля.

Но во всей этой истории с Меттернихом самое пикантное заключается еще в одном обстоятельстве. Общаясь с Дарьей, он преследовал не только любовные цели. Она ему была нужна как ценный агент, близкий и к российскому, и к английскому двору. Ему удалось «уговорить» ее, и, с ведома Нессельроде, Дарья дала свое согласие, став, таким образом, двойным агентом, служащим и Австрии, и России, но отстаивающей, конечно, интересы последней.

В июне 1815 года Венский конгресс завершился, и делегации разъехались по домам.

Дарья Ливен снова оказалась в знакомой атмосфере Лондона. Возродился ее салон, постоянные посетители и поклонники хозяйки вновь заполнили шумной толпой залы посольства, и информация, получаемая ею, потекла теперь уже в два адреса — в Вену и Петербург.

26 сентября 1815 года три монарха России, Австрии и Пруссии, к которым позже присоединился король Франции и ряд других монархов, подписали в Париже трактат Священного союза. Принц-регент Англии Георг, будущий Георг IV, не подписал трактат, но в личном письме к Александру заявил о полном согласии с его принципами.

Текст договора составил царь, но его вдохновительницей стала женщина, баронесса Варвара-Юлия Фитингоф, разведенная жена барона Крюднер. Она не была ни разведчицей, ни шпионкой и ничьим агентом, но называла себя «посланницей божественного Провидения», поэтому заслуживает того, чтобы сказать о ней несколько слов. Проникнутая религией интриганка, жаждущая влияния, хозяйка петербургского салона, главной приманкой и постоянным посетителем которого был сам царь Александр I, она имела на него большое влияние.

После весьма светской жизни (по немецкой пословице: «Старая шлюха становится святошей») Юлия вдруг сделалась набожной и мистически настроенной. С 1812 года она предсказывала падение «черного ангела», то есть Наполеона, и наступление эры мира и всеобщего счастья под покровительством «белого ангела», то есть Александра, предрекала обновление мира через Священный союз царей и торжество Евангелия в братстве народов. Ее письма попали в руки Александру, который их прочитал и разрешил пророчице писать ему самому. После первого падения Наполеона Крюднер предсказала его возвращение с острова Эльба и новое кровопролитие, за которым последует всеобщий мир. Исполнение этого предсказания особенно возвысило ее в глазах Александра, и он внимательно прислушался к ее словам о Священном союзе.

Впоследствии влияние Юлии Крюднер стало столь значительным, что начало беспокоить придворных, и Александр, боясь показаться смешным, перестал с ней видеться и получать от нее мистические послания, запретил ее выступления в защиту освободительной борьбы греков и, наконец, выслал из Петербурга. Впрочем, ее высылали также из многих немецких государств и швейцарских кантонов. Она умерла в 1824 году в шестидесятилетием возрасте.

Хорошо известно, что Священный союз, вначале носивший скорее религиозно-мистический характер и являвшийся, по выражению Меттерниха, «пустым и звонким документом», вскоре под влиянием того же Меттерниха сделался «лигой монархов против народов».

Роль Меттерниха в европейской политике эпохи Священного союза столь велика, что историки называют этот период «меттерниховской системой». Этот надменный, самовлюбленный и проникнутый сознанием необычайной важности своей персоны человек был заклятым врагом любой революции, всего нового, сторонником политики вмешательства и силового подавления любых освободительных движений. Но, принципиальный сторонник Александра по Священному союзу, он не постеснялся одновременно с участием в создании Священного союза подписать с представителями Англии и Франции секретный договор, направленный против России. Об этом царь узнал из сообщения Дарьи Ливен.

В сентябре 1818 года в Аахене состоялся конгресс, на который Александр лично пригласил графиню. Его величество оказывал ей свое монаршье внимание, часто беседовал с графиней по вопросам европейской политики и дал секретные инструкции. Здесь она вновь встретилась с Меттернихом, и роман вспыхнул с новой силой. Их встречи продолжались на конгрессах в Троп-пау в 1820 году и в Вероне в 1822-м.

Но постепенно умирал Священный союз и угасал роман Климентия-Лотара Меттерниха и Дарьи Христофоровны Ливен.

В 1825 году в Петербурге состоялась последняя конференция Священного союза. Кроме Александра никто из монархов не присутствовал. Австрию представлял Меттерних, но его встречи с Дарьей уже носили платонический характер, ибо к этому времени другой человек был близок к тому, чтобы занять его место — министр иностранных дел Англии Джордж Каннинг.

Александр I принял Доротею для важной конфиденциальной беседы. Откровенный разговор велся о тайных планах серьезного поворота во внешней политике России — постепенного отхода от Австрии и сближения с Англией. Отношения Доротеи с Каннингом как нельзя лучше соответствовали планам царя. Он внимательно выслушал ее, проинструктировал, дал несколько других наставлений, а после беседы заявил Бенкендорфу:

— Когда я видел твою сестру последний раз, она была привлекательной девочкой. Сейчас она — государственный деятель.

Вернувшись в Лондон, Доротея уже «не могла противиться» ухаживаниям Каннинга. Завязался новый роман, который длился несколько лет. Эти годы характерны тем, что Россия и Англия из традиционных соперников превратились во временных союзников (правда, очень сомнительных) в деле поддержки борьбы греков против Оттоманской империи. В беседах с Каннингом Ливен доводила до него направленную информацию о том, что Россия все больше склоняется к поддержке борьбы греков. Каннинг, уже ставший премьер-министром, понимал, что при поддержке России Греция наверняка добьется независимости, а в таком случае нельзя допустить, чтобы она считала себя обязанной только державе, являющейся соперницей Англии. Волей-неволей Англия склонялась к союзу с Россией, и в 1825–1827 годах они вместе участвовали в поддержке греков, в частности в Наваринском сражении. в котором почти полностью был уничтожен турецкий флот.

Роман Дарьи с Каннингом оказался недолгим: в начале 1828 года Джордж умер.

После смерти Каннинга новый английский премьер Веллингтон занял антироссийскую позицию.

Влияние Дарьи значительно ослабло, но источником информации она оставалась до самого отъезда супругов Ливен из Лондона в 1834 году.

По возвращении в Петербург, где уже царствовал император Николай I, светлейший князь Ливен назначается на почетную должность члена Государственного совета и попечителем наследника престола великого князя Александра Николаевича, будущего царя Александра II.

Но жизнь в Петербурге не сложилась. После привычного европейского ритма, общения с интереснейшими людьми европейского, а то и мирового уровня, петербургские будни показались Доротее тоскливыми и скучными, а климат суровым и унылым.

Приступы ипохондрии, «английского сплина», все чаще охватывали Доротею. Она чувствовала себя одинокой, муж же вскоре после возвращения заболел и умер. По нему она грустила недолго. Но тут страшное горе настигло ее — одного за другим она теряет двух своих сыновей.

Мысли о самоубийстве бродят в ее голове, но она пересилила себя и навсегда покинула Россию, хотя никогда не теряла любви и чувства преданности к своей стране.

Приехав в Париж уже пятидесятилетней, но по-прежнему привлекательной и обаятельной, она сразу окунулась в бурную парижскую жизнь. Франсуа Гизо стал ее «лебединой песнью», и роман с ним длился многие годы.

Дарья, как и всегда, считала своим долгом информировать Нессельроде о всех заслуживающих внимания событиях.

После французской революции 1848 года отношения России и Франции обострились и с каждым годом ухудшались. Приближались события Крымской войны. Победоносная война казалась Наполеону III лучшим средством разрядить напряженную обстановку в стране и избавиться от угрозы новой революции.

О настроениях французских правящих кругов Доротея неоднократно сообщала в своих письмах к Нессельроде, который в 1845 году стал государственным канцлером Российской империи. Он всегда считал Францию главным противником, и сообщения Доротеи подтверждали его точку зрения. Она писала о том, что Франция не только вступит в войну на стороне Турции и Англии, но вынашивает планы вовлечения в войну против России Шведско-Норвежского королевства, а также Испании.

Но… С ее информацией произошло то же, что происходило с информацией сотен других разведчиков за всю мировую историю: она шла вразрез с мнением верховной власти. Но только ли сам император Николай I виноват в том, что Крымская война стала неожиданностью?

Российские посланники в Лондоне, Париже, Вене и Берлине накануне войны направляли в Петербург далеко не достоверную информацию. Дорожа своими постами и опасаясь недовольства царя, они старались изобразить политику тех стран, где они представляли интересы России, в полном соответствии с тем, как она виделась Николаю I.

Даже граф Нессельроде в своих докладах императору игнорировал полученную им информацию Доротеи Ливен, а возможно и других источников, и занимался лакировкой событий и фактов не менее усердно, чем подчиненные ему послы и посланники.

Доротея тяжело переживала поражение России в Крымской войне. В октябре 1855 года она сообщила, что французский император «очень недвусмысленно высказывается за прекращение военных действий». Это бы то последнее, что могла сделать Дарья Ливен для своей Родины. Ее информация вместе с другими данными помогла выработке позиции России на мирных переговорах в Париже. Разногласия Англии и Франции умело использовал русский делегат на Парижском мирном конгрессе талантливый дипломат А. Ф. Орлов, и условия мира оказались для России более приемлемыми, чем можно было ожидать.

Через несколько месяцев после окончания конгресса Дарья-Доротея Христофоровна Ливен умерла.

Теплым весенним вечером к небольшому особняку на тихой парижской улице по одному, по два направлялись люди, стараясь остаться незамеченными и тщательно проверяя, нет ли сзади «хвоста».

Гостей встречала и приветствовала сама хозяйка — она точно знала, кого можно впускать, а кого нет.

— Бон суар, мадам Загорская!

— Добрый вечер, Марья Алексеевна!

— Здравствуйте, товарищ Маша! В борьбе обретешь ты право свое!

Кто вполне официально, кто по-дружески, а кто и по-партийному, с добавлением эсеровского лозунга, приветствовал ее.

Хозяйка всем улыбалась, каждому находила доброе слово, представляла новых, недавно приехавших из России, товарищей, сводила гостей по интересам.

Гостеприимный салон Марьи Алексеевны и Петра Францевича Загорских посещали по разным причинам. Одни — чтобы хорошенько выпить и закусить, сгладив тем самым полуголодное эмигрантское существование; другие — потолкаться среди единомышленников-революционеров, услышать последние заграничные и российские новости; и, наконец, третьи, к числу которых принадлежали руководители и активисты партии социалистов-революционеров, попросту эсеров, — для того, чтобы здесь, в надежном месте, обсудить важные вопросы партийной деятельности, планы новых акций, в том числе и террористических. Секретов от хозяев практически не было: даже когда высокопоставленные гости хотели уединиться, доступ в их кабинет оставался свободным для супругов, а уж если тайны были настолько серьезными, что их требовалось обсудить с глазу на глаз, хозяева могли подслушать разговор из соседней комнаты.

Безбедная, даже широкая жизнь Загорских, конечно, обращала на себя внимание, но они и не скрывали того, что являются людьми совсем другого круга, чем полунищие революционеры: она-де родом из богатой купеческой семьи, у него, хорвата (кроата) по происхождению — громадные поместья в Хорватии. К тому же Загорские никогда не выдавали себя за «пламенных революционеров», а свои симпатии к ним объясняли искренним сочувствием и желанием помочь борцам за правое дело.

А между тем, Марья Загорская, до замужества Андреева, крестьянка, была самой высокооплачиваемой сотрудницей «Заграничной Агентуры» (так назывался центральный орган русской политической полиции за рубежом) и получала «оклад содержания» в размере трех с половиной тысяч франков в месяц; муж же ее. якобы «кроатский магнат», был секретным сотрудником Департамента полиции еще с 1901 года и получал в начале карьеры всего шестьдесят рублей.

Шикарный салон Загорских целиком содержался за счет царской охранки.

Департамент полиции взял в свои руки организацию «Заграничной Агентуры» для наблюдения за деятельностью политических эмигрантов еще в 1883 году. По существу эта работа против эмигрантских организаций была прообразом «внешней контрразведки» со всеми свойственными ей функциями.

Возглавил «Заграничную Агентуру» небезызвестный Корвин-Круковский, бывший диссидент и участник польского восстания, а затем верный слуга царя. Тогда же появились и «секретные сотрудники», в числе которых были и женщины, например, некая Белина, о которой известно только то, что она получала четыреста франков в месяц (кстати, больше чем мужчины, «зарабатывавшие» по сто пятьдесят — двести франков).

Корвин-Круковского сменяет Рачковский, а того — Красильников. При них деятельность «Заграничной Агентуры», основным методом которой стала провокация и широкое использование агентов-провокаторов, развернулась в полной мере. Агенты, согласно инструкции, утвержденной Столыпиным, делились на три категории: состоящие членами преступных сообществ и входящие в их постоянный состав назывались «агентами внутреннего наблюдения» или «секретными сотрудниками», сокращенно «сексотами» (вот откуда это ставшее знаменитым словечко!); не входящие, но постоянно соприкасающиеся с членами преступных организаций, доставлявшие материалы и исполнявшие различные поручения именовались «вспомогательными агентами»; и, наконец, лиц, доставлявших сведения «хотя бы и постоянно, но за плату за каждое отдельное свое указание на то или иное революционное предприятие или выступление какого бы то ни было сообщества», называли «штучниками».

Подавляющее число агентов получали ничтожное жалованье, зачастую пятнадцать — двадцать рублей в месяц. Рекорд, как уже говорилось, был установлен Загорской. Сам знаменитый провокатор Евно Азеф никогда не достигал такой суммы, его месячное жалованье никогда не превышало тысячи рублей (то есть около двухсот — двухсот пятидесяти франков). Поэтому значение салона Марьи Загорской нельзя переоценить. Вернемся и мы в него.

Около стола с напитками и закусками толпятся люди. Среди них порхает хозяйка, ей интересны не только разговоры «вождей», но и мелкие эсеровские сплетни. Ее руководитель Красильников всего несколько часов назад на встрече в фешенебельном кафе «Этуаль» напомнил ей об этом:

Марья Алексеевна, дорогая, мы должны знать все, что происходит не только в партийных организациях, но и в жизни каждого более или менее видного эмигранта, в его не только общественной, но и в личной жизни.

Марья Алексеевна молча кивнула головой. В кругах своих знакомых она слыла изумительной собеседницей, так как никогда не перебивала говорившего, выслушивала его до конца, проявляя живой интерес к нему и его делам, и изредка поддакивая или подтверждая его слова, поддерживала разговор. Она умела выведать все, что ее интересовало. Люди сами раскрывались перед ней, и не только рядовые, вроде Григория Хавкина, носившего среди парижской эмиграции кличку «Чукча» (кстати, тоже агента охранки, ставшего таковым после исключения из четвертого (!) класса гимназии), по и видные революционеры, и матерые террористы, и отъявленные конспираторы.

Знаменитые эсеры — Борис Савинков, Виктор Чернов, Евгения Сомова, Мария Прокофьева, Марк Натансон и другие — числились среди посетителей салона Марьи Алексеевны.

Вернувшись после встречи с Красильниковым домой, она приступила к роли гостеприимной хозяйки салона.

Загорская никогда сама не заводила разговор на политические темы. Она могла рассказать о новой премьере в «Гранд-опера» или о своем успехе на балу у министра просвещения Франции. Это никак не вписывалось в суровые будни террористов-эмигрантов и не отвечало их взглядам, но, может быть, именно разница между их образом жизни и той жизнью, которую вели Загорские, и привлекала к ним, людям совершенно других интересов и устремлений, которых они не скрывали.

Факт остается фактом: несмотря на наличие десятков других осведомителей, именно от Марьи Алексеевны поступала главная информация.

Загорская носила интересный псевдоним: «Шальной». Видимо, это намекало и на ее характер. У нее был и другой псевдоним — «Шарни». Свои письма и донесения она подписывала первой французской буквой этого псевдонима S.

Эта удивительная для женщины настойчивость и последовательность в соблюдении конспирации спасла ее от провала и тогда, когда после разоблачение Азефа прокатилась волна разоблачений других провокаторов и агентов охранки, которую возглавил главный разоблачитель и враг охранки Бурцев. Она была настолько конспиративна, что даже вице-директору Департамента полиции, с которым была лично знакома, писала печатными буквами и о себе в мужском роде. Вот выдержки из ее письма от 5 (18) мая 1910 года, чрезвычайно характерного, демонстрирующего то упорство, с которым она оберегала себя от провала.

«Многоуважаемый Сергей Евлампиевич!

А. А. (Красильников) мне передал, что получил распоряжение о прекращении со мной свиданий и о передаче меня другому лицу.

А. А. предлагал мне неоднократно и даже настаивал перейти к этому другому лицу, но я категорически отказывался, как отказываюсь и теперь. Те мотивы которые выставил А. А., я не считаю достаточно основательными, чтобы произвести в моей жизни не нужный переворот… Я вполне надеюсь на конспиративность и аккуратность А. А. и, несмотря на его «популярность», без всякой боязни иду на свидания… Новое лицо для меня по многим причинам неудобнее и опаснее…

А затем Вы хоть немного должны вникнуть в положение субъекта при переходе от одного лица к другому. Не надо быть особенно наблюдательным, чтобы не подметить, что должен чувствовать человек, находящийся в таких условиях, при знакомстве с каждым новым лицом… Нельзя силой заставить раскрыть свои душу и довериться не присмотревшись. А от этого может сильно пострадать дело, тем более теперь…

…Я убедительно прошу Вас оставить все, как было до сих пор. Ведь, право же, нам на месте гораздо виднее.

С глубоким уважением, преданный Вам S.»

Ходатайство Загорской было отвергнуто, но упорная женщина настояла на своем.

Она, как утверждал Красильников, «благодаря своему положению и связям одним показанием могла вознаградить все расходы. Все мои доклады, касавшиеся террористических предприятий и планов, а также взаимоотношений центральных фигур партии социал-революционеров строились главным образом на показаниях Загорской».

Интересно, что от Загорской поступали данные не только о террористических намерениях эсеров, но и противоположные, об отсутствии таковых, и Красильников настолько верил ей, что не боялся отправлять эти данные в Центр.

В начале 1913 года Красильников получил из Департамента полиции срочную депешу о том, что, по данным заграничных секретных сотрудников полковника фон Котена (шефа московской политической полиции), эсеры готовят ряд террористических актов, в том числе против самого Государя Императора. Назывался ряд имен, приводились конкретные факты формирования боевых отрядов, указывались даже их маршруты и источники получения денег. Красильникову поручалось проверить эту информацию при посредстве его агентуры.

Нормальный служака, получив такое послание, вряд ли взял бы на себя ответственность полностью опровергнуть его — ведь речь шла о возможном царе-убийстве! Скорее всего, он дал бы обтекаемый ответ о том, что принял все меры для проверки и по получении новых данных немедленно сообщит их.

Но Красильников, основываясь полностью на сообщении Загорской, решился направить ответ, который есть смысл привести:

«Ни Вера Фигнер, ни Мария Прокофьева идеологами террора не являются, и ни та, ни другая о терроре не помышляют (Речь идет о 1913 годе. — И. Д.). Первая занята всецело благотворительными делами помощи ссыльным и каторжанам, вторая тяжело больна и уже два года никаких разговоров о политике не ведет и кроме близких никого не видит.

Что Марк Натансон настаивает на возобновлении террора, тоже неверно.

Натансон — человек весьма осторожный, боевую деятельность признает лишь с изведанными практичными людьми и с большими денежными средствами, чего теперь в партии нет.

Аргунов считается лишь хорошим пропагандистом, террористом же он совершенно не является.

Что же касается до Савинкова, то о поручении ему организации боевого дела не может быть и речи, ибо его, наоборот, всячески вынуждают подать заявление о выходе из партии и, конечно, ни с какими предложениями к нему обращаться не будут, точно также, как и к Луканову, который известен как близкий друг Савинкова.

Курисько, бывший член боевой организации, может быть полезен как техник, но не имеет руки, да еще правой, и с такими приметами, конечно, на него никакой ответственной роли не возложат.

Сведения, что Натансон ездил в Швейцарию доставать деньги для боевой огранизации, не верны. Он действительно ездил в Лозанну в декабре два раза, но с целью навестить своего больного племянника. Никаких денег Натансон не получил…

Точно также представляется совершенно неправдоподобным, чтобы в Петербурге мог находиться боевой отряд, организованный Черновым, так как все лица, которых пригласить бы мог Чернов, находятся в настоящее время за границей. В России находится лишь София Бродская, но и та поехала по своим личным делам».

Так была опровергнута «липа» полковника фон Котена. В результате его резидентура была расформирована.

Загорская и Красильников оказались правы.

Незадолго до начала Первой мировой войны австрийский подданный Петр Францевич Загорский, супруг Марьи Алексеевны, игравший при ней подсобную роль, принял французское подданство и поступил во французскую армию. Некоторое время он был на Салоникском фронте, где сербские офицеры заподозрили его в шпионаже в пользу Австрии. Доказательств не нашлось, и его просто отправили во Францию.

Летом 1917 года чета Загорских отправилась отдыхать на Ривьеру, которая в те годы была местом пребывания многих социалистов-революционеров, в том числе Савинкова.

Там все кипело. Своей главной цели — свержения монархии — революционеры достигли. Требовалось решать, как жить дальше, какую республику создавать в России. Но Россия была далеко — за линиями фронтов, кое-кто рвался туда, кое-кто выжидал, кое-кто строил фантастические планы. Шли беспрерывные споры, разговоры стали еще откровеннее, чем в парижском салоне, многие похвалялись совершенными или несовершенными подвигами. Эх, дорого бы заплатили сейчас бывшие начальники за эти сведения!

Но теперь они никого не интересовали. Царская охранка была ликвидирована и, что самое страшное, в Петрограде работала созданная Временным правительством Чрезвычайная комиссия, которая изучала материалы охранки и выявляла ее агентов.

А вскоре и во Франции началось нечто подобное. Была создана комиссия из числа эмигрантов, которая получила доступ в святая святых российского посольства — кабинет резидента охранки Красильникова. Но списка действующих агентов так и не нашли; при более подробном изучении архивов удалось найти несколько бумаг, в которых имелись прямые или косвенные указания на настоящие фамилии секретных сотрудников, да и то либо «героев» давно прошедших времен, либо уже выброшенных за борт самим начальством за ненадобностью.

О действующей агентуре нашлись указания лишь в финансовых отчетах «Заграничной Агентуры», но и в них секретные сотрудники фигурировали лишь по кличкам. Именно из этих отчетов следовало, что «Шарни» был самым высокооплачиваемым сотрудником и получал деньги лично от Красильникова. Но кем был этот таинственный «Шарни», выяснилось лишь тогда, когда парижские материалы были сопоставлены с петроградскими.

Списки разоблаченной агентуры начали публиковать в петроградских газетах. В одном из списков и появилось имя Марьи Загорской.

Но вскоре публикация этих списков прекратилась. Более того, вернувшийся в Петроград Бурцев предложил включить бывших агентов охранки, по крайней мере тех, кто не замарал свои руки кровью, в новую «демократическую» разведку.

И хотя сам Бурцев не принял Октябрьской революции, стал ее противником и вскоре вновь оказался в эмиграции, глава ВЧК Дзержинский оценил его предложение.

После октября 1917 года работа Чрезвычайной комиссии была прекращена.

Самое интересное заключается в том, что оставшиеся и оказавшиеся во Франции эмигранты, противники Советской власти, не изгнали из своей среды бывших секретных сотрудников царской охранки и продолжали поддерживать с ними отношения.

Этим сумела воспользоваться молодая советская разведка. Во всяком случае, когда Савинков встал на путь активной борьбы с советской властью, в его окружении вновь появилась Марья Загорская. И хотя непосредственного участия в знаменитой операции «Синдикат-П» она не принимала, по некоторым, не до конца проверенным данным, ее информация о Савинкове и обстановке вокруг него помогала Артузову в принятии нужных решений.

Ее ненависть к советской власти можно сопоставить лишь с той пользой, которую она своими действиями объективно принесла карающему органу этой власти — ВЧК. Недаром говорят, что «ненависть застит глаза». В своем ожесточении она не увидела того, что мог бы разглядеть более хладнокровный и рассудительный человек.

Однако все по порядку…

Генерал спешил. Надо было вручить двадцать «Георгиев», каждому из награжденных приколоть орден на грудь, выслушать краткий рассказ сопровождающего офицера о совершенном подвиге, пожать руку новоиспеченному кавалеру, а кое-кого и облобызать, задать пару-другую вопросов и пожелать новых побед во славу царя и отечества.

И вдруг рука генерала, протянувшаяся, чтобы приколоть очередной орден, отдернулась. На груди молоденького воина уже красовался один «Георгий», да и сама грудь была не такой, как у других.

Генерал заглянул в серые нахальные глаза кавалера и немного растерянно обернулся к стоящему рядом полковнику.

— Так точно! — понял молчаливый вопрос полковник. — Вольноопределяющийся Павлодарского гусарского полка Мария Михно. К ордену представлена за поиск под деревней Локница. Добровольно вызвавшись в ноябре сего года проводником к команде разведчиков от дивизии, ночью провела их в тыл немецкого расположения, перейдя реку вброд и пользуясь как укрытием лесами и болотами. Команда вышла к заставе, которую занимала немецкая рота. Напали внезапно и без единого выстрела. В результате немецкая рота частично переколота штыками, частично захвачена в плен.

Генерал с любопытством посмотрел на женщину.

— А за что первый орден?

— Находясь в разведке с двумя рядовыми, она вплотную нарвалась на немецкую засаду. Их встретил град пуль с двадцати — тридцати шагов. Один солдат был тут же убит наповал, второго, тяжело раненного в живот, вольноопределяющийся Михно, сама раненная в руку, под ураганным огнем немцев вынесла на себе к своим.

— Что тут сказать, — задумчиво произнес генерал, — кавалерист-девица. — И вдруг командным голосом воскликнул:

— Воины! Честь и хвала этой юной женщине! Ура! Дружное «Ура!» грянуло в ответ. Растроганный генерал достал платок, высморкался, поцеловал Марию в обе щеки, но прикалывать орден не стал, а вложил его в маленькую крепкую руку. Перед тем, как идти дальше, генерал еще раз заглянул в горящие глаза Марии и подумал: «Да, такая может запросто заколоть штыком…»

Мария Владиславовна Лысова родилась в дворянской семье, в Пензенской губернии, 3 декабря 1893 года. Мать умерла, едва дав жизнь новорожденной, а отец, занятый службой, отдал ее в руки гувернанток. Своенравная воспитанница не очень-то жаловала их. училась, правда, хорошо, но едва кончались занятия, вырывалась из-под их опеки и бросалась в конюшню. Лошади были ее страстью, недаром она стала впоследствии гусаром.

Смольный институт Мария окончила с золотой медалью в 1911 году. Пробыв год в Лозанне, вернулась в деревню, где привела в порядок хозяйство и создала при имении небольшой, но образцово-показательный конный завод.

В 1913 году Мария вышла замуж за участника Японской войны капитана Михно.

Начавшаяся мировая война перевернула ее жизнь. Муж, тяжело контуженный, умер на руках Марии, а через три дня у нее родилась дочь. Оставив ее на попечении кормилицы и гувернантки, она направилась в Петроград, где всеми правдами и неправдами, решив заменить мужа, добилась направления на фронт. В среде солдат, унтеров и младших офицеров, в которой она теперь находилась, Мария быстро нашла свою нишу. Ледяной, иногда наглый взгляд, неприступный вид, крепкое словцо, которое она могла отпустить, никому не давали повода попытаться завязать с ней близкие отношения. К тому же ее отчаянная храбрость и удивительная выносливость вызывали уважение, а безжалостное отношение к противнику и излишняя жестокость удивляли даже видавших виды солдат.

Осенью 1917 года фронт развалился, и Мария вернулась в родное имение.

В отличие от других помещиков, бросавших все нажитое на произвол судьбы и бежавших в города, она осталась в опустевшей усадьбе строгой и своенравной хозяйкой.

Первого же, попытавшегося что-то «экспроприировать» из ее хозяйства, она избила хлыстом и гналась за ним полверсты, пока он не скрылся в каком-то сарае.

Но накал революционных страстей нарастал, и вскоре крестьяне и вернувшиеся с фронта солдаты из большого села разгромили ближнее имение, захватив и распределив между собой скот с фермы. В ответ Мария сформировала отряд из молодых пензенских офицеров, тоже бывших фронтовиков, студентов и старших гимназистов и организовала карательную экспедицию. Захватив село, Мария жестоко расправилась с его жителями и лично участвовала в расстреле руководителей налета на имение.

В неразберихе и путанице осени 1917 года эта акция так и осталась нерасследованной, но Марии пришлось распустить свой отряд и переехать в Пензу.

Дом Лысовых был занят под местный совет, и она поселилась в маленьком флигеле, во дворе; здесь, чуть ли не на глазах у совета, занялась переправой офицеров к Колчаку через чехословацкий фронт. Для этого вместе с горничной проложила маршрут на обозах, следовавших на восток за солью.

Офицеры, ожидавшие отправки, скрывались в зарослях сада и под лестницей в чулане флигеля. Однажды ночью к Марии постучали. Она открыла и сразу узнала пришедших. Одним из них был генерал Розанов, еще недавно вручавший ей Георгиевский крест, другим — полковник Захарченко, старый друг ее покойного мужа. Встреча была радостной, но недолгой. Розанова отправили с первым же обозом, впоследствии он стал начальником штаба Колчака. У Захарченко же открылась рана, и ему пришлось задержаться.

Мария преданно ухаживала за больным, и они полюбили друг друга. Вскоре справили скромную свадьбу. Теперь она стала Марией Захарченко, получив имя, под которым войдет в историю разведки.

Захарченко когда-то служил в Персидской бригаде и имел там надежные связи. Каким-то образом он достал документы о том, что является персидским подданным. Так и Мария приобрела подданство Персии.

Дело по переправке офицеров стало опасным — на след Марии вышла ЧК. Надо было поскорее убираться из Пензы.

Новые «персы» отправились в Астрахань, а оттуда пароходом добрались до Пехлеви, где друзья полковника уже развернули выгодное дело.

Теперь можно было жить в покое.

Но душа Марии была полна чувства мести и ненависти к тем, кто отнял у нее имение и любимый конный завод, в который она вложила столько труда и сердца. До Персии стали доходить слухи о том, что на юге России создается Добровольческая армия. Муж колебался, но Мария настояла: «Мы едем туда!»

Прямого пути через Кавказ не было, пришлось добираться окольным — через всю Персию. Индию, а затем на английских пароходах через Порт-Саид и Босфор в Новороссийск.

Здесь полковник Захарченко вступил в командование Кавказским полком, Мария стала при нем ординарцем, а при ней еще два ординарца-перса.

Мстить красным она решилась до конца, и злоба ее нарастала с каждым боем, с каждым прощанием с погибшими однополчанами. Она неслась в бой, как на праздник, не щадя врагов и себя.

Вся печальная эпопея Добровольческой армии вписалась в ее жизнь: поход на Москву, успехи и поражения, новороссийская катастрофа, Крым, Северная Таврия, непрерывные бои. Как многие в то время, Мария перенесла и тиф, сначала в седле, а потом в подводе в обозе полка.

С дикой, бешеной злобой казнила она захваченных в плен красноармейцев, сама расстреливала их из пулемета. и заслужила прозвище «Бешеная Мария».

Но всему приходит конец. В кавалерийской атаке полковник Захарченко был тяжело ранен и умер на ее руках. Почти прямо от его могилы она снова пошла в бой, в котором искала забвения либо смерти.

В одном из последних боев, в ноябре 1920 года, Мария была ранена, отбилась от полка и с отмороженными руками и ногами с трудом добралась до Керчи, где попала на последний пароход, уходящий в Константинополь.

Далее началась унылая жизнь, через которую прошли тысячи эмигрантов, офицеров Белой Армии. Печально известное «Галлиполийское сидение», голод, холод, безденежье, а главное — полное отсутствие надежды на что-то: то ли на новую успешную войну против большевиков, то ли на человеческое устройство в этом треклятом эмигрантском мире.

С кавалерийским эшелоном Мария осенью 1921 года попала в Сербию. Снова борьба за жизнь, за кусок хлеба, и мечты о новом походе, не оставляющие ее. С этими мечтами она пробирается на север, в Германию. У нее есть возможность поехать в Париж, куда зовут друзья ее дяди, генерала Кутепова. Но она остается в Берлине, потому что он ближе к России, откуда доносятся пока еще смутные слухи о том, что там набирает силу и консолидируется монархическое движение, которое может стать боевым и объединяющим центром борьбы за великую, единую и неделимую Россию.

Еще в Галлиполийском лагере Мария — уже дважды вдова — сошлась с лихим врангелевским разведчиком, штабс-капитаном Георгием Радковичем, и стала его гражданской женой. Вместе они проделали путь в Сербию, а затем и в Германию.

В Берлине, где в эти годы активно действовал Высший монархический совет (ВМС), работа для боевой, желающей попробовать себя в настоящем деле пары скоро нашлась. Они получили документы на имя супругов Шульц и ждали приказа действовать.

Однажды Марию пригласил к себе один из руководителей монархистов Николай Евгеньевич Марков. Он сказал ей:

— У Монархического совета есть верный филиал в Москве. Это Монархическая организация центральной России — МОЦР. Наша задача: еще раз убедиться в надежности и возможностях МОЦР и наладить с ней постоянную связь.

В конце 1921-го — начале 1922 года в ВЧК стали поступать сведения о наличии в России нескольких монархических групп, которые стремились установить прямой контакт с центрами белой эмиграции и, опираясь на их помощь, готовить вооруженное восстание. Сами эти группы не были опасными, но их объединение под руководством ВМС могло представить серьезную угрозу.

Руководство ВЧК решило перехватить инициативу, создать легендированную Монархическую организацию центральной России и сделать так, чтобы она превратилась в своего рода «окошко», через которое ВЧК могла бы иметь точное представление о планах и замыслах противника и управлять событиями.

Дзержинский сумел привлечь на свою сторону одного из активных монархистов — Якушева, который по его заданию практически возглавил МОЦР, отвечая за все ее зарубежные контакты.

Заместителем Якушева по финансовым делам стал агент ВЧК, бывший царский офицер Опперпут (под фамилией Стауниц), человек авантюрного склада, с неустойчивым характером. «Военную» часть МОЦР возглавил бывший царский генерал Потапов, также активно помогавший ВЧК.

Организации присвоили вполне невинное, особенно в разгар нэпа, наименование «Трест». Перед «Трестом» была поставлена задача: подчинить себе монархическое общественное мнение за рубежом; внедрить ему мысль о вреде террора и диверсий; дискредитировать идею интервенции, убедить, что главное — внутренняя контрреволюция, то есть «Трест», а эмиграция — только подпора; «подсовывать» эмиграции материалы для споров и раздоров; выявлять забрасываемых в Россию шпионов и террористов, а также перехватывать каналы связи с иностранными разведками.

Работа начала развертываться. Ею руководил надежный помощник Дзержинского Артузов.

Из Ревеля поступило сообщение, что в Москву направляется супружеская пара Шульц, имеющая полномочия от самого Кутепова, который их хорошо знает по «Союзу галлиполийцев». Они должны прибыть к Стауницу.

И Артузов и Стауниц понимали, что эти люди едут в качестве контролеров и каждый по-своему опасался их. В то же время создавалась возможность установить через них прямые связи с Кутеповым и, более того, проникнуть в возглавляемый им РОВС.

Своим первым впечатлением о Марии Стауниц поделился с «напарником», чекистом Зубовым:

— Психопатка, с бледным лицом, судорожно сжатыми губами и широко открытыми горящими глазами. Призналась, что является племянницей Кутепова и ее настоящая фамилия Захарченко.

В материалах по делу «Треста» прибывшая пара получила кличку «Племянники». Они попали в цепкие объятия чекистов, и если раньше Мария в какой-то степени сама управляла событиями, то теперь, не сознавая этого, она на какое-то время стала игрушкой в чужих руках.

Она рвалась к активным действиям, к диверсиям, к террору. Чтобы не допустить этого и как-то занять «Племянников», им нашли дело: сняли для них ларек на Центральном рынке, где они, торгуя сахарином, одновременно исполняли роль «почтового ящика» — получали пакеты для «Треста» от сотрудников польского и эстонского посольств и передавали им пакеты «Треста». Кроме того, Стауниц поручал Марии шифровку писем, отправляемых за границу. Это была нелегкая, требующая усидчивости и отнимающая много времени работа, но «Племянников» надо было не только нейтрализовать, но и заставить действовать на пользу «Треста».

Естественно, было сделано все, чтобы в глазах «Племянников» «Трест» выглядел мощной, влиятельной, хорошо законспирированной организацией. Им устроили встречу с самим Якушевым, они оказывались свидетелями загадочных телефонных звонков Стауница, его таинственных переговоров с какими-то людьми в закрытой комнате.

Все это не могло не произвести впечатления, и «Племянники» направили в Париж Кутепову донесение с восторженным отзывом о работе «Треста». Но в то же время появился и тревожный сигнал: Стауниц подслушал и пересказал Зубову разговор супругов о том, что втайне от «Треста» они собираются совершить диверсию. Кроме того, хотя Мария и направляла через «Трест» восторженные письма Кутепову, у нее сложились и свои взгляды на эту организацию. В доверительном разговоре она сказала Стауницу:

— «Трест» должен существовать только до переворота. А когда он произойдет, вернется Кутепов, который не станет считаться ни с Якушевым, ни с его идеологией, и наведет в России должный порядок.

Тем временем в Париже произошли важные изменения. Под руководство Кутепова полностью перешел Российский общевоинский союз (РОВС), объединяющий двадцать пять тысяч белогвардейских офицеров. Некоторые современные историки утверждают, что это была благотворительная организация, занимавшаяся трудоустройством и оказанием материальной помощи офицерам-эмигрантам. Но это не так. Документы подтверждают, что хотя благотворительность и не была чужда РОВСу. это была организация, активно занимавшаяся подрывной деятельностью и стремившаяся заслать в Россию, и прежде всего через «Трест», свою агентуру — террористов и диверсантов. Поэтому особое значение приобрела роль Марии Захарченко-Шульц как главной представительницы Кутепова в России. Она стремилась взять под свой контроль не только Москву, но и Петроград.

Таким образом, интересы Артузова и Захарченко временно совпали. Он стремился удалить Марию из Москвы, она рвалась в Питер. И когда однажды вечером Якушев сообщил ей, что решено направить ее с Радковичем в Петроград для связи с петроградской группой, она впервые радостно улыбнулась.

В этот вечер у нее имелось и другое основание для радости: Якушев, узнав, что она не венчана с Радковичем, выразил наигранное возмущение, уговорил их обвенчаться, и сам был посаженым отцом на свадьбе. А поездка в Петроград стала его свадебным подарком.

Но командировка Марии оказалась неудачной. На явочной квартире ее не приняли, а глава действительно существовавшей монархической организации, которому Якушев позвонил и сказал пару слов о ненадежности Марии, отказался от встречи с ней.

Единственно, что ее радовало — наладившаяся переписка с Кутеповым, из которой следовало, что «Тресту» доверяют и на него делают основную ставку. Доказательством этого послужило приглашение Якушева и Захарченко в Париж на встречу с Кутеповым. В июле 1925 года через «окно» они перешли границу Польши.

Когда пробирались через лес, когда ночью, затаившись, ждали прохода пограничников, когда, казалось, опасность подстерегала со всех сторон, Мария чувствовала себя в своей тарелке, впервые вдохнув воздух настоящей боевой жизни после опостылевшего сахаринного ларька на Центральном рынке или унылого ничегонеделания на даче в Лосиноостровской, куда ее с мужем недавно поселили. Он тоже стал надоедать ей. «Вечно полупьяная размазня, — думала она, сидя в кустах. — Вот Стауниц — это другое дело, волевой, деятельный, всегда занятый. И вообще…» Ее мысли прервал сигнал проводника.

До Парижа добрались без помех. Там разместились в разных гостиницах. Весь день Мария разыскивала Кутепова. Куда бы не заявлялась, везде: «Он только что ушел». Легла спать ни с чем.

Утром заявилась к нему на квартиру, вытащила из постели.

— Дядюшка, где вы шляетесь? Вам надо учиться у «Треста», там настоящие герои. Мы по пути в Париж рискуем головой, пять верст ползем на брюхе, ждем пули от пограничников. А вы здесь по кабакам да по бабам. Вы помните войну, тех, кто кормил вшей на позициях, и тех, кто гулял по ресторанам, отсиживаясь в штабах? Как мы ненавидели эту штабную сволочь! Хотите, чтобы и вас ненавидели?

Кутепов усмехнулся:

— Ну, иди ко мне, Машенька, я тебя расцелую. Вот ты у нас и есть настоящий герой!

Тот, кто знал Марию, не узнал бы ее сейчас. Она вся светилась радостью, сияла и влюбленными глазами смотрела на своего кумира, Александра Павловича Кутепова.

Мария отвезла генерала к Якушеву, они переговорили, а на другой день Якушев имел аудиенцию у самого великого князя Николая Николаевича. Репутация «Треста» была подкреплена.

Обратный путь до Москвы прошел без происшествий.

После возвращения из Парижа Мария Захарченко получает новое, теперь уже самостоятельное поручение от руководства «Треста», не зная, что выполняет задание Артузова.

Дело в том, что руководство ВЧК — ОГПУ приняло решение заманить в СССР давнего врага советской власти Сиднея Рейли, еще в 1918 году приговоренного к расстрелу за участие в мятеже Локкарта. Его требовалось обезвредить, так как от общих слов о борьбе с большевиками он решил перейти к террору и предпринял кое-какие конкретные шаги.

Мария Захарченко и Григорий Радкович под фамилией супругов Красноштановых легально выехали за рубеж. Они встретились в Париже с Рейли и ознакомили его с деятельностью «Треста» как главной опоры контрреволюционных сил в России. Рейли заинтересовался возможностью использовать «Трест» в своих целях. Правда, Мария сказала, что «Трест» террором не занимается, но Рейли решил, что нужно иметь базу и надежных людей, а уж как их привлечь к выполнению своих целей, он и сам разберется.

Из Парижа супруги Красноштановы переехали в Гельсингфорс. От имени «Треста» они связались с финской разведкой и провели переговоры об организации «окна» на финско-советской границе. Тем временем велась работа по склонению Сиднея Рейли к поездке в Москву. Главную роль в ней сыграл Якушев. Марии досталась вспомогательная: на собственном примере показать, что пересекать советскую границу вполне возможно и не представляет опасности.

Когда Рейли приехал в Хельсинки, Мария убеждала его:

— Я слабая, маленькая женщина, не раз ходила через «окна», и, как видите, ничего со мной не случилось. А вы, джентльмен… Тем более что ваше присутствие вдохновит наших людей, да и вам поможет.

Якушев окончательно убедил Рейли, и в ночь на 26 сентября 1925 года он отправился в путь. Обстоятельства его ареста и дальнейшая судьба хорошо известны, напомним лишь, что 5 ноября 1925 года приговор, вынесенный ему в 1918 году, был приведен в исполнение. До последней минуты Рейли надеялся, что его выпустят или обменяют на кого-либо.

(Когда я работал в архиве, мне довелось познакомиться с делом Рейли. В нем сохранились записи, сделанные им в тюремной камере. Интересно, что они носят характер заготовок для будущих мемуаров. — И. Д.).

Исчезновение Рейли вызвало панику.

Мария Захарченко 29 сентября направила Стауницу телеграмму: «Посылка пропала. Ждем разъяснений». А в письме Якушеву она жаловалась: «Мучительная, щемящая тоска и полная неизвестность… У меня в сознании образовался какой-то провал… У меня неотступное чувство, что Рейли предала и убила лично я… Я была ответственна за «окно»… Для пользы дела прошу взять нас или хотя бы меня на внутреннюю работу».

Неприятные минуты Марии пришлось пережить, когда в Гельсингфорс приехала жена, теперь уже вдова Сиднея Рейли. Ее пришлось убеждать, и небезуспешно, в непричастности «Треста» к гибели Рейли. Она поместила в «Дейли-Экспресс» траурное извещение о смерти мужа, но все время порывалась ехать в Россию, чтобы отыскать его или его могилу. Мария с трудом отговорила ее.

Благодаря принятым мерам доверие к «Тресту» не было подорвано, и вскоре с его помощью и с участием Марии провели еще одну, на этот раз вполне бескровную операцию.

В конце 1925 года нелегальную поездку в СССР решил совершить Василий Витальевич Шульгин, видный монархист, бывший депутат Государственной Думы, один из тех, кто принял отречение Николая II. Шульгин не ставил перед собой никаких политических задач, цель его поездки была вполне мирной: отыскать своего сына, пропавшего без вести во время гражданской войны.

Руководители операции «Трест» Менжинский и Ар-тузов решили, что поездка Шульгина под эгидой «Треста» никакого вреда не принесет, а польза будет велика. Во-первых, подтвердится существование и реальная сила «МОЦР — Треста», а во-вторых, впечатления Шульгина, его размышления о том, что он увидел в России в 1925–1926 годах — а это были годы наибольшего процветания нэпа — могли бы открыть глаза многим эмигрантам на те положительные перемены, которые произошли в России.

Шульгину была устроена «зеленая улица» — надежное «окно» на границе, надежное сопровождение по всему маршруту, интересные встречи.

Перед поездкой Шульгин отрастил седую бороду, а в Киеве попробовал ее выкрасить, но из-за скверной краски она оказалась красно-зеленой. Пришлось бороду сбрить.

4 января 1926 года Шульгин приехал в Москву, и его поселили в Лосиноостровской, на зимней даче «Племянников». В своей книге об этой поездке, написанной сразу по возвращении, он изменил обстановку и имена действующих лиц, а впоследствии писал: «Я был отдан Марии Владиславовне Захарченко-Шульц и ее мужу под специальное покровительство. Муж ее был офицер… По ее карточкам, снятым в молодости, это была хорошенькая, чтобы не сказать красивая женщина. Я ее узнал уже в возрасте увядания (ей шел всего лишь тридцать третий год! — И. Д.), но все-таки кое-что сохранилось в ее чертах… Испытала очень много, и лицо ее, конечно, носило печать этих испытаний, но женщина была выносливая и энергии совершенно изумительной. Она была помощницей Якушева. Между прочим, она работала «на химии», то есть проявляла, перепечатывала тайную корреспонденцию, которая писалась химическими чернилами…

Мне приходилось вести откровенные беседы с ней. Однажды она мне сказала: «Я старею… Чувствую, что это мои последние силы. В этот «Трест» я вложила все свои силы, если это оборвется, я жить не буду».

Захарченко жаловалась Шульгину на медлительность Якушева, его нежелание совершать теракты или другие «громкие» акции. Постепенно в ее глазах и мужа, и Якушева вытеснял другой человек — Стауниц.

Шульгин благополучно закончил поездку, вернулся в Париж и подготовил рукопись своей книги. Чтобы не выдать «тайны «Треста», он присылал ее по частям на рецензию в Москву. «Мы редактировали ее на Лубянке», — вспоминал позже Артузов. Естественно, что книга получилась если не явно просоветской, то благожелательной к советской власти, что вызвало целую бурю в эмигрантской среде.

Отношение Марии к Якушеву и Потапову окончательно определилось. Она уже считала их людьми, не пригодными для руководства «Трестом». Теперь только Кутепов в Париже и Стауниц-Опперпут в Москве представляли для нее интерес, тем более, что деловая связь с последним скоро перешла в интимную. Радкович оказывался «третьим лишним» в этом треугольнике.

В сентябре 1926 года Мария вновь побывала в Париже, на этот раз с Власовым, специалистом-химиком. Его послали туда, так как Кутепов и активный сторонник террора монархист Гучков предложили использовать отравляющий газ для теракта, и надо было его проверить.

Приехав в Париж, Захарченко активнейшим образом поддержала идею теракта и предложила свой план: произвести массовое отравление делегатов съезда Советов во время заседания в Большом театре, одновременно подготовив за границей и забросив в Москву отряд из двухсот бывших офицеров, которые сразу же после теракта захватят Кремль.

Но… выяснилось, что Кутепов сам был обманут: никакого газа не оказалось. Зато он обсудил с Марией план террора и отправки в Россию группы террористов. Кутепов теперь через Марию напрямую сносился со Стауницем-Опперпутом и делал ставку на него. Вскоре в Москву приехали три террориста, к счастью, еще под контролем «Треста».

Мария прониклась мыслью, что Якушев — двойник и работает если не на оппозицию в лице Троцкого, то, скорее всего, просто на себя: боится, что теракты могут вывести на его след, а без них он спокойно пересидит трудное время, а потом придет к власти. Она так убедительно говорила, так внушала Стауницу-Опперпуту мысль о том, что именно он должен стать во главе «Треста», что тот, наконец, поверил в это.

Мария призналась мужу, что живет со Стауницем, но объяснила это тем, что он ей нужен для работы.

В ноябре 1926 года Мария Захарченко вместе с Якушевым отправилась в Париж в обстановке взаимной враждебности. По пути, в Ревеле, их принял один из руководителей эстонского генштаба. Он так восторженно отзывался о Якушеве и его работе, что Захарченко смягчилась и посмотрела на Якушева другими глазами. В этот вечер у них даже произошел доверительный разговор, и Якушев спросил:

— Правда ли, Мария Владиславовна, что вы расстреливали пленных красноармейцев из пулемета?

Она посмотрела на Якушева диким, бешеным взглядом и ответила:

— А как же? Не оставлять же их на развод!

Якушев почувствовал, что сейчас схватит столовый нож и прирежет эту стерву. Но сдержался.

К счастью, Мария в этот день получила телеграмму от Стауница, что Радкович запил, буянит и требуется ее немедленное присутствие. Ей пришлось уехать в Москву.

Случай действительно был скандальным. Радкович напился, устроил дебош, попал в милицию, которая им теперь заинтересовалась, и главное, указал свой правильный адрес. Теперь положение «Племянников» становилось шатким, и представилась формальная возможность убрать их из Москвы. Но сделать это успели только частично — отправили Радковича в Ревель.

События стали стремительно разворачиваться. В Краснодаре произошел провал, и Стауниц-Опперпут узнал о том, что его «друг» Зубов был предупрежден Якушевым об этом провале. Значит, он чекист? Стауниц помчался на дачу к Захарченко.

— Мария Владиславовна!

Она удивилась, услышав такое обращение.

— Мария! — продолжал Стауниц. — И я и ты — орудие Якушева, а Якушев чекист! И Потапов! И Зубов! — Посмотрев на Марию, Стауниц испугался: на него глядели глаза сумасшедшей. «Ведьма!» — подумал он.

— Нам надо срочно бежать. Сейчас прямо на вокзал, в Ленинград, и через финское «окно».

Уходя, Стауниц-Опперпут оставил на столе прощальную записку, где написал о том, что Якушев, Потапов, Зубов — чекисты, а сам он и Захарченко находятся вне пределов досягаемости ГПУ. Действительно, через еще действующее «окно» на финской границе в ночь на 13 апреля 1927 года им удалось бежать в Финляндию.

«Трест» перестал существовать.

В ответ Кутепов отдал приказ развернуть террористическую деятельность и убивать как можно больше советских работников.

Началась активная засылка террористов в СССР. В числе прочих был и Гога Радкович. В ночь на 4 июня он с напарником перешел финскую границу. Их задачей было найти чекистов, руководивших операцией «Трест», и отомстить им. Конечно, задача была не из легких. Они и не пытались ее выполнить, а сделали самое легкое, что могли: вечером 6 июня Радкович бросил бомбу в бюро пропусков ОГПУ. В суматохе им удалось бежать, но в районе Подольска их настигли и окружили. Радкович застрелился.

Вслед за ним границу пересекли Мария Захарченко-Шульц, Стауниц-Опперпут и некий Вознесенский.

Этому предшествовало заключение Стауница в финскую тюрьму и публикация им в финской и эмигрантской прессе материалов, разоблачающих «Трест». Из неумело написанных статей можно было сделать вывод, что он сам был чекистским агентом. От Опперпута потребовали доказать делом, что это не так, в противном случае он мог поплатиться жизнью.

Перед поездкой группу инструктировали сам генерал Кутепов и специально приехавший из Ревеля английский разведчик Бойс. Прощаясь, Кутепов перекрестил Марию и троекратно расцеловался с ней.

Так получилось, что руководить группой стала она. И вот они снова в Москве. Раньше избегали района Лубянки, теперь Мария с пистолетом в кармане несколько раз прошлась по ней (авось кого-нибудь встретит), побывала даже на квартире Якушева, но его в Москве не застала.

Потом в косыночке и простом, немодном платье решилась внимательно осмотреть здание ОГПУ на Лубянке. Беспрепятственно вошла во двор, который не охранялся, и к своей большой радости обнаружила тоже неохраняемое пустующее помещение, вплотную примыкающее к зданию.

Поспешила к своим спутникам, которые с тяжелыми чемоданами ожидали ее на Ленинградском вокзале. Наняли извозчика, доехали до Сретенских ворот, оттуда дошли до нужного места. Мария снова заглянула в ворота, убедилась, что там все по-прежнему. Быстро шмыгнули во двор.

Делом нескольких минут было установить в помещении мелинитовый снаряд, а по углам и вдоль стен несколько зажигательных бомб. Последнее: на пол вылили канистру керосина. Оставалось поджечь бикфордов шнур, но что-то замешкались. И в этот момент крик:

— Эй! Кто там? Стой! Стой! Ребята, керосином воняет, скорее сюда!

Спички, не зажигаясь, ломались. Одна, вторая… А крики все ближе…

Пришлось, проклиная все, броситься бежать. Пока во дворе устраняли возможность взрыва, удалось скрыться. Пристанища в Москве не было, да и в любом случае требовалось скорее убираться отсюда. Поспешили на Белорусский вокзал, пока ОГПУ не раскинуло везде свои сети, на первом же пригородном поезде доехали до Вязьмы, только там вздохнули свободнее.

К этому времени из Финляндии агентурным путем было получено сообщение о личностях и намерениях преступников. ОГПУ смогло дать ориентировку всем местным органам с их полным описанием.

Из официального сообщения о беседе с заместителем председателя ОГПУ тов. Г. Ягодой (газета «Правда», 6 июля 1927 года):

«…После провала покушения террористы немедленно двинулись из Москвы к западной границе, в район Смоленской губернии… Опперпут рассчитывал использовать свои связи и знакомства среди бывших савинковцев. Кроме того, здесь ему и Шульц была хорошо знакома сама местность…

…Шли в разных направлениях. В селах они выдавали себя за членов каких-то комиссий и даже за агентов уголовного розыска. Опперпут, бежавший отдельно (они понимали, что будут, прежде всего, разыскивать троих. — И. Д.) едва не был задержан на Яновском ликеро-водочном заводе, где он показался подозрительным. При бегстве он отстреливался, ранил милиционера Лукина, рабочего Кравцова и крестьянина Якушенко. Опперпуту удалось бежать… Тщательно и методически проведенное оцепление дало возможность обнаружить Опперпута, скрывавшегося в густом кустарнике. Он отстреливался из двух маузеров и был убит в перестрелке… У Опперпута был обнаружен дневник с его собственноручным описанием подготовки покушения на М. Лубянке и ряд других записей, ценных для дальнейшего расследования ОГПУ.

…Остальные террористы двинулись в направлении на Витебск. Пробираясь к границе, Захарченко-Шульц и Вознесенский встретили по пути автомобиль… Беглецы остановили машину и, угрожая револьверами, приказали шоферам ехать в указанном ими направлении. Шофер т. Гребенюк отказался вести машину и был сейчас же застрелен. Помощник шофера т. Голенкин, раненный белогвардейцами, все же нашел в себе силы, чтобы испортить машину. Тогда Захарченко-Шульц и ее спутник бросили автомобиль и опять скрылись в лесу. Снова удалось обнаружить следы беглецов уже в районе станции Дретунь… При активном содействии крестьян удалось организовать облаву. Пытаясь пробраться через оцепление, шпионы-террористы вышли лесом на хлебопекарню Н-ского полка. Здесь их увидела жена краскома (офицера. — И.Д.) того же полка т. Ровнова. Опознав в них по приметам преследуемых шпионов, она подняла на ноги всю красноармейскую заставу.

На этом рейс английских агентов был закончен. В перестрелке с нашим кавалерийским разъездом оба белогвардейца покончили счеты с жизнью. Вознесенский был убит на месте. Шульц умерла от ран через несколько часов».

Страшное слово «Война!» потрясло мир 1 августа 1914 года. Великие армии великих держав столкнулись в смертельной схватке.

На Западе наиболее драматические события происходили в Бельгии и Северной Франции, где десятки тысяч женщин, детей, мирных жителей в паническом бегстве устремлялись к Ла-Маншу, пытаясь спастись от наступающих немецких армий, уже захвативших Бельгию и вторгшихся во Францию, и занять места на отходящих в Англию судах.

Огромные очереди выстроились на пунктах проверки. Военная полиция опрашивала каждого: во-первых, с целью идентификации его личности, а во-вторых, получения хоть какой-либо информации о противнике. Но большинство такой информацией не располагало.

Внезапно что-то взволновало очередь. Люди, вытягивая шеи, пытались узнать, что произошло. Оказалось, что несколько офицеров окружили молодую, красивую француженку, которая отвечала на их вопросы. Она была небольшого роста, миловидная, с красивыми каштановыми волосами, сверкающими карими глазами, чувственными губами и очаровательной улыбкой. Ее гибкое тело свидетельствовало о том, что оно не чуждо гимнастическим упражнениям.

Офицер продолжал обычный опрос:

— Можете ли вы что-нибудь сказать об армии оккупантов?

Девушка начала отвечать на французском, но потом перешла на английский, причем говорила так же бегло, как и сам офицер. Его потрясло качество и количество той информации, которую она сразу же выдала. Профессиональный разведчик вряд ли мог собрать информацию более квалифицированно, чем она, простая беженка.

Офицеры с нарастающим интересом слушали ее.

— Такую информацию мог собрать только человек, хорошо владеющий немецким! — воскликнул один из них.

— Я владею им, — ответила девушка.

— Кто вы?

Она рассказала о себе. Ее зовут Луиза де Беттиньи, родилась в Северной Франции, ее дом в Лилле, теперь он в руках немцев, и она стремится пробраться в город Сент-Омер, во Франции, где находится ее мать. Она гордилась своим знатным происхождением и образованием, но была бедна. До войны служила гувернанткой в богатых и титулованных французских и немецких семьях. Поскольку она сама была аристократкой, наниматели относились к ней как к равной, предоставляли возможность совершать дорогостоящие поездки по Европе, приглашали играть в бридж с коронованными гостями.

Офицеры посовещались шепотом и сказали Луизе, что она вправе поехать к своей матери, но британская секретная служба будет благодарна ей. если девушка задержится на пару дней для консультаций. Она согласилась. Очередь беженцев двинулась дальше.

Этим же вечером Луиза узнала, чего хотела от нее секретная служба.

Ей предложили вернуться в Лилль. Там, в тылу у оккупантов, она должна не только лично действовать как разведчица, но организовать разведывательную сеть, охватывающую все районы вокруг Лилля, и регулярно направлять информацию в штаб-квартиру фельдмаршала Френча в Сент-Омер и в разведывательный центр в Фолькстоне.

— Готовы ли вы делать все это? — спросили ее.

Когда Луиза поняла, чего-от нее хотят, то испугалась не на шутку. Она знала, как немцы расправляются со шпионами и как хорошо работает их контрразведка, и, конечно, представляла, что будет с ней, если немцы ее поймают. Но кровь праотцов — воителей и авантюристов — заговорила в душе скромной гувернантки. Она была готова принять мученическую смерть, но совершить какой-то подвиг, достойный предков.

— Я сделаю это! — твердо сказала она.

В Сент-Омере мать заключила ее в объятия, счастливая, что дитя вырвалось от немцев. Когда же Луиза сказала, что должна вновь вернуться в Лилль и для чего, бедная мать упала в обморок.

На другой день Луиза явилась в штаб британской армии во Франции и подтвердила согласие добывать любую информацию из Лилля. Ее снабдили изрядной суммой денег на оперативные расходы и пожелали счастливого пути.

Луиза переправилась в Англию и после инструктажа — в Голландию, которая в ту войну избежала германской оккупации. Она добралась до деревушки с громким названием Филиппины, на границе между Голландией и оккупированной Бельгией.

По всей длине границы немцы соорудили сплошной забор, обтянутый колючей проволокой, по которой проходил электрический ток высокого напряжения, и пытающимся преодолеть его давал только два шанса: умереть на проволоке от тока или от пули. Прожектора освещали забор в темное время суток. С бельгийской стороны к нему примыкали проволочные заграждения, ловушки, капканы и минные поля. Все было продумано с немецким педантизмом.

Темной ночью, одетая во все черное, Луиза, стоя на голландской стороне, ждала проводника.

— Его зовут Альфонс Верстапен, он бельгиец, профессиональный контрабандист. Война сделала его патриотом. Он отлично знает границу. Я думаю, мы можем верить в его патриотизм, но не знаем, как он будет вести себя с хорошенькой женщиной. Если вы почувствуете малейшее сомнение, мы дадим другого проводника, — предупреждал Луизу английский офицер.

Вот с этим-то человеком Луиза и должна была переходить границу. Он, словно тень, бесшумно подошел к ней, прошептал слова пароля, она ответила отзывом, чуть не задохнувшись от запаха табака и перегара. Некоторое время он вглядывался в нее, затем взял за руку. Без единого слова повел по узкой лесной тропе. Что бы ни творилось в этот момент в душе Луизы, ее маленькая рука оставалась твердой.

Перед высоким забором, увитым колючей проволокой, они остановились, и Альфонс опустился на колени. Руками начал раскапывать песок. Хотя, казалось, действовал не спеша, удивительно быстро добился результата в своей работе, полез в дыру и потащил за собой Луизу. Поднявшись, они оказались уже по бельгийскую сторону забора.

Альфонс знал каждый дюйм земли, по которой шел, обходя ловушки, проволоку и мины. Луиза следовала за ним шаг в шаг.

Внезапно ночную темноту прорезал яркий луч прожектора. Альфонс бросился на землю, рывком потянув за собой Луизу. Они молча и без движения лежали, уткнувшись лицами в траву, зная, что за каждым прожектором стоит готовый к стрельбе снайпер.

Пулеметная очередь пронеслась над головами, но стреляли не в них, просто немцы запугивали тех, кто рискнет перейти границу. Выждав, когда погасли прожектора, двинулись дальше.

Настало утро. Забор, мины и прожектора оказались уже далеко позади. Но почти каждый перекресток дороги охранялся германскими патрулями. Они проверяли паспорта, «разрешение на передвижение» у всех прохожих, опрашивали о целях передвижения.

Луиза и Альфонс были снабжены надежными документами, сработанными на специальной лондонской фабрике паспортов, экипированной не хуже, чем та, что делала настоящие паспорта в Берлине.

Клотильда среди ночи была разбужена звонком в дверь. Напуганная тем, что это может быть немецкий патруль, сначала не хотела открывать. Потом услышала смех и знакомый голос:

— Клотильда, открой, это я!

— Боже мой, мадемуазель Луиза!

Служанка впустила хозяйку и бородатого незнакомца.

Альфонс с удовольствием воспользовался горячей пищей и вином, которыми угостила Клотильда, но отказался задержаться и отдохнуть.

— Утром я должен вернуться обратно.

Он с любопытством оглядел свою спутницу, которая уговаривала его остаться, ее тонкую фигуру и нежную кожу.

— Вы ни разу не испугались за все время нашего путешествия? — спросил он.

— О, больше, чем один раз, — ^; засмеялась Луиза. — Они ужасны, эти боши! Но я была уверена в том, что вы доставите меня в целости и сохранности!

Контрабандист направился к двери и, закрывая ее за собой, произнес:

— Я не имел в виду бошей!

Луиза насладилась горячей ванной, а потом, несмотря на усталость, начала примерять платья из своего гардероба. Хотя она не спала предыдущую ночь, попросила Клотильду разбудить ее пораньше.

К новым обязанностям приступила, едва открыв глаза. Оделась в строгий темный костюм — свой обычный рабочий наряд. В сумке среди прочих необходимых вещей находились документы на имя кружевницы и продавщицы кружев Алисы Дюбуа. Это была ее боевая кличка, под которой она стала известна, а впоследствии знаменита (будем и мы теперь называть ее так. — И. Д.).

Позавтракав, Алиса направилась на прогулку. На улицах всюду виднелись следы прошедших боев: пробоины в стенах домов, выбитые окна, кое-где воронки от артиллерийских снарядов.

Везде она могла наблюдать признаки железного порядка, установленного оккупантами: посты и патрули, патрули и посты. И особенно опасной, потому что она была невидимой, являлась контрразведывательная сеть, которую, как она знала, немцы набросили на всю оккупированную зону.

Таким предстал перед нами Берлин 1 мая 1945 года

Именно Афродита пообещала Парису Елену из-за которой началась Троянская война

«Палладий», статуя Афины-Паллады, похищенная греками с помощью Етены прекрасной

Раав гюмогает разведчикам выбираться из Иерихона

Она же в сорок лет

Канцлер Меттерних — возлюбленный графини Ливен

Французский историк и политик Ф. Гизо, тоже возлюбленный Ливен.

Граф Нессельроде, канцлер, руководитель графини Ливен

Миссис Симпсон в годы юности

Миссис Симпсон, герцог Виндзорский и Гитлер

Герцог Виндзорский и миссис Симпсон

Сидней Рейли

Генерал Якушев, один из руководителей «Треста»

Генерал Кутепов, дядя Марии, руководитель РОВСа

Оппериут-Селянов. возлюбленный Марии Захарченко-Шульц

Юлия Уингор. она же Сосновская-Такке, сотрудница нелегальной резидентуры

Эрих Такие, блестящий разведчик-нелегал

Здесь, в здании мадридской телефонной станции, находился командный и наблюдательный пункт испанских республиканцев и их советников

Мария Фортус — слушательница Военной академии им. М. В. Фрунзе

Елена Дмитриевна Модржинская, разведчица и социолог

Немецкие войска вторгаются в Польшу

Петр Иванович Гудимович, вначале «оперативный», а затем и подлинный муж Модржинской

Остатки британских экспедиционных войск у Дюнкерка

Рут Кучински с сынишкой Мишей

Отсюда Рут вела свои радиопередачи в центр

Помощник резидента в Лондоне Владимир Барковский. Сфера его интересов — Британский урановый комитет

Доктор Эмиль Юлиус Клаус Фукс, который сам предложил свои услуги советской разведке в Лондоне. С ним работала F4 л Ку чински

Выдающийся контрразведчик абвера Блайхер

Один из первых агентов СОА. высадившихся во Франции, майор Бенджамин Коубурн («Бен\а»)

Агент СОА майор Пьер де Вомекурт («Лукас»)

Майор Фрэнсис Саттил, резидент СОА, казнен в Заксенхаузене

Андре Боррель («Денизам), помощница Саггила. казнена в Натцвеилере

Ивонна Руделатт. агент СОА. Умерла в 1945 г. в концлагере Бельзен

Капитан Пьер Кулиоли. Пережил заключение в Бухенвальде

Капитан Густав Билер. Казнен в Флоссенбурге

Лейтенант Агазарян. Казнен в Флоссенбурге

Вирджиния Холл («Жермен»), агент СОА

Hoop Инайат Хан. агент СОА в Париже. Казнена в Дахау

Мюриель Бик. агент СОА. Погибла во Франции.

Виолета Сабо, агент СОА. Захвачена в бою с немцами, казнена в Равенсбрюкке

Диана Роуден («Паулетте»). агент СОА. Казнена в Натцвейлере

Образцы поддельных документов которыми пользовались агенты СОА во Франции

Миссис Питер Черчилль (<Одетта»)

Самолет «Лайзендер», на котором высаживали агентов СОА во Франции

«Одетта» со своими детьми после возвращения из плена

Следовало остерегаться не только профессиональных немецких контрразведчиков и тех, кто служил им, но даже некоторых из соседей, слабых духом, подавленных мощью оккупантов. Но ощущение опасности заставляло только сильнее биться сердце Алисы. Не со страхом, а с волнением шахматиста в игре с опасным противником смотрела она на все окружающее.

В своей новой ипостаси Алиса стала бродить по городу и его окрестностям, торгуя кружевами, а в действительности знакомясь с обстановкой и подыскивая себе помощников. В маленькой лавочке встретила молодую энергичную продавщицу, Марию-Леонию Ван-хут. Они сразу понравились друг другу. Алиса попросила Марию-Леонию стать ее помощницей, и та охотно согласилась, взяв себе кличку «Шарлотта».

Алиса включила в свою сеть живших в городе Мускроне химика де Гейтерса с женой, и их дом стал одной из конспиративных квартир. В лаборатории де Гейтерса появились новые странные предметы: фотокамеры разных видов, увеличительные стекла, химикалии для приготовления невидимых чернил, стальные гравировальные доски, ручной пресс, который можно было в одну минуту собрать или разобрать на части, материалы для ремонта радиоаппаратуры. Владение даже одним из этих предметов, будь оно раскрыто немцами, навлекло бы на голову хозяина немалые неприятности.

В городе Сантес картограф Поль Бернар служил Алисе своим каллиграфическим почерком и пером. Со временем, с помощью лупы и системы стенографии, Бернар мог записывать бесцветными чернилами донесения Алисы, состоящие из трех тысяч слов, на крошечном листочке прозрачной бумаги, умещавшемся на линзе очков.

Во многих городах и местечках люди разных профессий и различного общественного положения вступили в организацию Алисы Дюбуа. Она создала резидентуру, состоящую из тридцати восьми человек, которой руководила одна, без посредников, заменяя собою целый аппарат сотрудников. Более того, в большинстве случаев сама же исполняла обязанности связной.

Алиса была озабочена не только сбором информации, но и обеспечением безопасности этих людей, тем, чтобы в случае провала одного из них другие не пострадали и могли продолжать работу. Она постоянно повторяла:

— Если завтра я или кто-нибудь из вас будет схвачен немцами и доставлен на очную ставку с другим нашим человеком, ваша память должна прекратить свою работу. Неудачник — не важно, кто им окажется, — вам незнаком и должен быть предоставлен своей судьбе. Жалость, дружба в такое время будут означать только смертный приговор для вас и для тех, чья жизнь зависит от вас. Запомните это.

Они-то запомнили, и только сама Алиса в страшный момент своей жизни забыла об этом.

Организация начала действовать. Первое задание было несложным. После серьезных боев союзникам важно было узнать о немецких потерях. Поезда с ранеными проходили через Лилль. Окна домов, выходящих на железную дорогу, полагалось держать закрытыми плотными шторами днем и ночью. Приходилось подчиняться, ибо в любую минуту, заметив открытое окно или свет, мог явиться немецкий патруль или влететь немецкая пуля. Но в шторах проделали маленькие дырочки, через которые были видны железнодорожные пути. Когда проходил длинный поезд с ранеными, за таким окошком сидел человек, делавший карандашом одному ему понятные заметки. Затем число раненых, размещавшихся в одном вагоне, умножалось на количество вагонов, и точная цифра становилась известной Алисе, а от нее Бернару. Он каллиграфическим почерком вписывал цифру в очередной рапорт.

Теперь Алисе предстояло самое трудное — проделать путь через оккупированную Бельгию, от кордона к кордону, через «зону ужаса» на границе со всеми возможными опасностями этого пути. Нередко она совершала эти ходки каждую неделю. Часто путешествовала с кем-нибудь из своих помощников. Документами надежно обеспечивала «фабрика» Алисы в лаборатории де Гейтерса, которая выпускала совсем как настоящие «удостоверения личности», «визы», «разрешения на передвижение», «подтверждения о регистрации», «паспорта» и «сертификаты».

Реальные трудности возникали, когда немцы вели допросы, сопровождаемые обысками. Обнаружение донесения означало смерть. Только благодаря таланту Бернара удавалось проносить донесение из трех тысяч слов в линзе очков.

Бернару удалось снять тонкую пленку с фотографии Алисы на ее «удостоверении личности», поместить под нее написанное невидимыми чернилами донесение и снова вернуть пленку на место. Алиса имела возможность любоваться печатью с императорским орлом, охраняющим ее донесение.

Но до того, как Бернар достиг такой степени мастерства, Алисе и ее помощникам пришлось пережить немало трудных минут, пряча донесения. Однако и теперь Алиса, казалось, играла в спортивную игру.

Однажды ночью, например, она не спеша брела по шоссе, неся в руке фонарик со свечой. Как раз перед входом в дом, куда она должна была зайти, ее остановил патруль. Она знала, что женщин обычно обыскивает бывшая надзирательница в немецкой тюрьме. За неуклюжую фигуру ее прозвали «Жабой».

Алиса спокойно задула свечу, чтобы не расходовать ее зря, и только тогда разрешила, чтобы ее обыскали. «Жаба» раздела ее донага и ощупала, но ничего так и не обнаружила, А ей следовало бы заглянуть внутрь свечи!

Другой раз, тоже ночью, когда патруль задержал Алису, она незаметно выбросила моток черной шерсти в кусты. Но сделала это так, что конец нити зацепился за куст. Когда после тщательного обыска ее отпустили, она вернулась и смогла отыскать моток, в котором хранилось донесение.

Как-то утром в отеле она очень испугалась. Накануне вечером Алиса оставила свои туфли в коридоре, чтобы их почистили. Выглянув утром, обнаружила пропажу туфель. Ее обеспокоила не потеря туфель, а то, что в каблуке могли обнаружить ее донесение!

В действительности оказалось, что туфли забрала немецкая полиция. Она проверяла каждого постояльца и не хотела никого выпускать из городка, пока всех не проверят. А туфли забрали для того, чтобы убедиться, что постоялец никуда не ушел. И когда очередь дошла до Алисы, ей вернули почищенные туфли, допросили и отпустили.

Донесения прятали в корсетах и швах юбок, воротничках и стельках туфель, ручках зонтиков или дамских сумочек, в фальшивых днищах хозяйственных сумок и коробках с пирожными или фруктами.

Иногда для девушек не оставалось иного способа пересечения границы, кроме как переправа через глубокий канал. Алиса сшила для этого специальный костюм: брюки, юбку и жилетку темного цвета, легкие по весу. Она была отличным пловцом, брала на спину «Шарлотту», не умевшую плавать, и таким невероятным способом девушки переправлялись на другой берег. В плохую погоду им угрожала не только водная стихия, но и опасность схватить воспаление легких.

Их «игры» с германской военной полицией заставляли каждый раз придумывать что-то новое, дважды нельзя было применять одну и ту же хитрость: немцы тоже были достаточно искушенны.

Однажды возле голландской границы разведчицы обнаружили новый пост. Выхода не было, границу следовало пересечь именно сейчас, так как связной ждал их на той стороне, а донесение было срочным. Сработал счастливый случай: к посту подошли двое мальчишек, которые отвлекли немцев, и девушки смогли следовать своим путем.

Алиса становилась все более самоуверенной и относилась ко всем своим приключениям, как к веселым проделкам, постепенно теряя чувство опасности. Как-то раз набралась смелости пробраться в особо охраняемую зону штаб-квартиры принца Рупрехта Баварского, командующего германскими войсками в этом секторе. Получив нужную информацию, направилась к выходу из зоны, неся донесение в сумочке. На пропускном пункте часовой вдруг заявил:

— Это разрешение не годится. Вы должны иметь специальное разрешение на пребывание в особой зоне.

Она попыталась выразить негодование, но немец знал свое дело и был слишком флегматичным, чтобы поддаться на ее трюки. Луиза достала кошелек, где звенели золотые монеты, но немец оказался слишком честным или трусливым и на взятку не поддался. Девушка стала ласково уговаривать его. но замолчала, когда заметила, что солдат начинает поглядывать на нее с интересом.

Как раз в это время дверь особняка отворилась, и оттуда появился какой-то важный генерал с целой свитой офицеров. Луиза узнала его: это был принц Рупрехт. В ее памяти мгновенно всплыл вечер в Баден-Бадене. Немецкая семья, в которой она была гувернанткой. пригласила принца Рупрехта на бридж, где он проиграл значительную сумму. Без колебаний Алиса пересекла дорогу и остановила принца.

— Ваше высочество, вы не помните меня? — улыбаясь спросила она. — Я побила вас в партии в бридж в доме графини Орландо в Баден-Бадене несколько лет тому назад.

Он не узнал ее. Но он помнил Баден-Баден, графиню Орландо и свою неудачную игру. Мужчины в определенном возрасте становятся чувствительными к своим воспоминаниям.

Принц радушно поздоровался с Алисой:

— Это был мой не единственный проигрыш в тот сезон. — Он улыбнулся. — Но вас я помню.

Алиса поклонилась ему.

— Боюсь, ваше высочество, вы более галантны, чем правдивы. Но я не могу осуждать вас за это.

Он рассмеялся и с добродушной улыбкой отправился дальше.

Этот разговор произвел впечатление на охрану. И Алиса доставила своему шефу, майору Камерону, детальный отчет о количестве и расположении артиллерийских батарей принца Рупрехта в важном секторе фронта.

К этому времени информация Алисы стала столь важной для союзников, что они предприняли дополнительные меры для ее бесперебойного поступления. Как-то раз Алиса вернулась после встречи с шефом с целым мешком незаполненных воздушных шариков. Она не делала попыток спрятать их, и когда часовой поинтересовался их предназначением, ответила:

— Игрушки для детей. Конечно, если вы боитесь, что с их помощью я улечу, можете забрать.

Как обычно, ее находчивость сработала, и часовой, сентиментальный ветеран, имеющий собственных детей, отпустил ее.

Но уже в ближайший ветреный день надутый шарик перелетел линию фронта и был сбит выстрелом английского солдата. Донесение попало по адресу.

Другой раз аэроплан опустился ночью на площадку возле Моускрона и после быстрой выгрузки нескольких закрытых корзин взмыл в воздух и скрылся прежде, чем немецкие солдаты заметили его. В эту ночь связные обзавелись почтовыми голубями.

Наконец Алиса почувствовала себя столь уверенной, что потребовала от своих шефов радиосвязи. Те колебались, ссылаясь на опасность для нее и ее людей: немцы к этому времени весьма преуспели в деле пеленгации тайных радиостанций.

Но Алиса продолжала настаивать и добилась своего. В тот день, когда поступила последняя деталь портативной радиостанции, она так ликовала, будто получила платье от самого модного кутюрье из Парижа.

Тем временем, германская контрразведка не дремала. Мало кто знает, что двести двадцать шесть мужчин и женщин в Бельгии были пойманы, осуждены и расстреляны немцами за шпионаж. Многих приговорили к тюремному заключению.

Длительное время секретная служба, которой руководил майор Ротселер, была обеспокоена активной утечкой информации из района, где действовала Алиса. Все попытки найти источник утечки оказывались бесполезными. Были отданы приказы по всем постам проявлять больше тщательности при досмотре, к проверкам стали привлекаться руководящие офицеры. Патрули были усилены, из других районов на подмогу прибыли специалисты. Алиса знала обо всем, но это только прибавляло куража в ее играх со смертью.

Более осторожные из помощников Алисы выражали беспокойство по поводу ее безрассудства. Их волновало, окупается ли риск, которому она подвергает свою и их жизни.

Наконец, один из ее товарищей высказал то, о чем думали все:

— Вы слишком открыто ставите себя под удар. И тем самым — нас. Я не знаю, какую пользу приносит наша работа. Мы знаем, что вы отправляете информацию. Но обращают ли там на нее должное внимание?

Алиса уже была достаточно опытным руководителем, чтобы недооценить падение морального духа своих подчиненных. Она знала, что с ней говорит авторитетный человек, мнением которого дорожат остальные. Он не должен сомневаться в правильности того, что они делают.

Чтобы убедить и успокоить своих помощников, она договорилась с командованием союзников, что в одну из ночей, ровно в час, их авиация совершит налет на склад боеприпасов, о котором она сообщила. На эту ночь пригласила к себе сомневающихся, и когда раздался гул самолетов и взрывы, они бросились ее целовать. «Бунт» был «подавлен».

Правда, этот эпизод не с лучшей стороны характеризует Алису как организатора и конспиратора. Во-первых, она собрала вместе людей, которые, по идее, не должны были бы знать друг о друге. Во-вторых, подвергала их и все свое дело опасности, вынуждая ходить ночью, когда наверняка действовал комендантский час. Но такая уж она была любительница эффектов. Безнаказанность порождала бесшабашность.

Успех вдохновил Алису. Она создала карту района своих действий. На ней были нанесены все склады боеприпасов в окрестностях Лилля, которые впоследствии были взорваны.

В «награду» шеф приказал распространить действие ее организации и на соседний район.

Казалось, все шло хорошо. Однако беда все же подстерегла ее. Была арестована Шарлотта.

Алиса услышала об этом от своих людей и сразу принялась за реорганизацию резидентуры с тем, чтобы в случае ее ареста работа не пострадала. Составила срочное донесение для шефа. Бернар написал несколько колонок цифр на рисовой бумаге, Алиса скрутила ее в тонкое кольцо и поместила под фамильным перстнем-печаткой де Беттиньи, который упорно продолжала носить. Послала записку одной из своих девушек, Маргарите, назначив встречу. Почти сразу же при встрече они были арестованы.

На реквизированном автомобиле девушек куда-то повезли, причем полицейский тщательно задвинул шторку на окне, чтобы никто не узнал об их аресте.

Сквозь переднее стекло Алиса увидела на тротуаре супругов де Гейтер. И тут, потеряв самообладание, она воскликнула:

— Если вы не верите мне, то спросите господина и госпожу де Гейтер, кто я такая.

Машина остановилась возле этой пары, и немцы показали им Алису. Прежде чем кто-либо из детективов успел открыть — рот, Алиса крикнула:

— Не знаете ли вы, кто шьет для вас, мадам де Гейтер? — Она ничего не могла сказать глазами, так как один детектив наблюдал за ней, а другой за супругами. — Не правда ли, мадам, что я беженка из Ню-Эгли и что я шью для вас последние шесть месяцев?

Это был ужасный момент для де Гейтеров и для Алисы. Должны ли они ответить: «Да, мы знаем эту девушку» — или поступить так, как она сама учила их: «Если кого-нибудь увидите в руках немцев, то не признавайтесь, что знаете этого человека, и предоставьте его своей судьбе».

Мадам де Гейтер твердо посмотрела на Алису и пожала плечами:

— Нет, мадемуазель, я не знаю вас.

— И тем не менее. — заявил один из полицейских. — вы оба тоже поедете с нами.

Четверо задержанных были доставлены в ту же тюрьму, где уже содержалась «Шарлотта».

В дом де Гейтеров направились для обыска. Но организация Алисы имела много глаз. Их арест заметили, и к тому моменту, когда явились полицейские, все улики уничтожили. Де Гейтеры были условно освобождены.

Алису доставили в офис коменданта тюрьмы на допрос. Один из задержавших зашел к ней.

— Я вас оставлю одну на несколько минут. Мой совет: не вздумайте бежать.

Он вышел из комнаты и повернул ключ в двери. Она осталась совершенно одна, но знала, что в любую минуту детектив может вернуться, и не один, а с ее старым врагом, «Жабой», которая обыщет ее с ног до головы.

Алиса ничего не могла сделать, кроме одного: достала крошечный листок бумаги из-под перстня и начала жевать его.

— Стоп! — закричал детектив, врываясь в комнату. — Ты что-то собираешься проглотить. Отдай мне!

— Я просто нервничаю, вот и все.

Он выбежал и туз же вернулся с «Жабой». Она тщательно обыскала Алису, но ее поведение на этот раз было необычайно дружелюбным.

— Я встречала эту девушку много раз, — сказала она детективу, — и я знаю, что с ней все в порядке.

— Ладно. Возможно мы совершили ошибку. Но она не может идти, пока майор Ротселер не допросит ее.

«Жаба» обернулась к Алисе:

— Бедняжка, ты наверное напугана до смерти. Я принесу тебе что-нибудь выпить, это успокоит твои нервы.

Она вернулась со стаканом теплого молока.

— Спасибо, — сказала Алиса, — я не хочу.

Она догадывалась, что в молоко добавлено рвотное, и если она выпьет, ее донесение окажется у врага.

Отказ от молока вызвал страшный гнев детектива.

— Пей! Или скажи, почему не хочешь!

Алиса взяла стакан.

— Если вы сердитесь из-за этого, я, конечно, выпью.

Она поднесла стакан к губам. Но в этот момент он выскользнул из ее пальцев, и молоко разлилось по полу. «Жаба» знала, что давать Алисе вторую порцию будет слишком поздно.

Алису поместили в камеру, на двери которой по-немецки было написано: «Опасный арестант». Час спустя в камеру привели Шарлотту.

— Ты знаешь эту женщину? — спросили Алису.

— Нет.

Ничто в этот момент не мелькнуло в глазах Шарлотты.

— Врешь!

— Нет!

И это «нет!», «нет!», «нет!» звучало рефреном до дня суда.

Но их запирательство было бесполезным. Майор Ротселер. Жаба и другие не бездействовали, пока Алиса и Шарлотта находились в тюрьме.

Военный трибунал, который судил обеих женщин, признал их виновными в шпионаже и приговорил Луизу де Беттиньи и Леонию Ванхут к смертной казни.

Две женщины, побледнев, молча выслушали приговор.

А затем Алиса обратилась к суду:

— Господа! — Она говорила по-немецки, так что Шарлотта не понимала ее. — Я прошу вас не расстреливать мою подругу. Она еще молода. Я умоляю вас сжалиться над нею. Что касается меня, то я готова умереть.

Теперь наступила очередь Шарлотты обратиться к суду.

— Я принимаю мой приговор. Но прежде, чем умереть, я прошу об одной милости — о помиловании Луизы де Беттиньи.

Девушек вернули в камеры. Даже немецкие надзиратели были взволнованы и жалели их.

— Бедняжки! Вас все-таки приговорили к смерти. Просите все, чего вы хотите. У кого хватит сердца отказать вам?

Это было даже не в ту ночь, когда осужденным полагались кое-какие поблажки, а сразу же после приговора. Старая, добрая немецкая сентиментальность еще была жива!

Накануне дня казни девушки просили генерал-губернатора Биссинга о милости — разрешить провести ночь вместе.

Надзиратель вернулся с сияющим лицом:

— Он отказал в этом! Слава Богу! Это значит, что вас не расстреляют завтра. Иначе он бы не отказал в вашей просьбе.

Рассвет был поздним, с тучами и дождем. Алиса и Шарлотта были не единственными, кого должны были расстрелять в это утро. Они слышали, как Габриель Пети, красивая девушка, тоже осужденная за шпионаж, вышла из камеры, и на всю тюрьму прозвучал ее возглас:

— Салют! О моя дорогая Родина!

Этот крик потряс сердца двух разведчиц, ожидавших своей очереди. Хватит ли у них силы салютовать своей Родине, когда их поведут на расстрел?

Но надзиратель знал, о чем говорил.

От генерала Биссинга поступило сообщение: «Немцы умеют воздавать должное героизму. Приговор Леонии Ванхут изменен на пятнадцать лет каторжных работ. Луизе де Беттиньи назначено пожизненное заключение».

Их отправили в тюрьму в Германию.

Несмотря на арест Луизы, организация, благодаря принятым ею мерам, не пострадала, и все ее члены остались живы.

В германской тюрьме бедную Луизу свалил тиф. Тюремные доктора безрезультатно пытались спасти ее.

Когда английские войска вошли в Кельн, они обнаружили на местном кладбище простой деревянный крест с надписью:

ЛУИЗА ДЕ БЕТТИНЬИ

умерла

27.9.1918

Луизу похоронили во Франции с воинскими почестями. На подушечках несли ее четыре ордена — два английских и два французских.

В реляции на ее награждение французским Военным Крестом говорилось:

«…За то, что добровольно посвятила себя службе своей стране; за то, что не дрогнув, с несгибаемой смелостью встретила трудности и опасности своей работы; за то, что преодолела, благодаря своим выдающимся способностям, труднейшие препятствия, постоянный риск… за героизм, который трудно превзойти».

На площади тишина, нарушаемая лишь скрипом офицерских сапог. И вдруг мощный взрыв. И снова несколько мгновений тишины, только звон разбитых оконных стекол да карканье испуганных ворон, взметнувшихся в небо. А потом дикие вопли мечущейся в ужасе толпы, громкие слова немецкой команды и топот сапог выбегающей из подъезда охраны. Толпа рассеялась, и лишь двое, мужчина по одну сторону машины и женщина по другую, остались на площади.

…В феврале 1918 года наряду с мирным договором с Советской Россией Германия подписала в Бресте «договор» с Украинской Центральной Радой, хотя та не имела ни соответствующих полномочий, ни реальной власти на Украине. «Договор» должен был служить лишь прикрытием интервенции и, как говорилось в одном из германских документов, «молчаливого дружеского присоединения страны к Германии».

Тотчас же после подписания фиктивного договора немецкие войска двинулись на Украину и начали безудержное разграбление ее богатств. В ответ развернулось массовое сопротивление украинского народа.

Барон фон Мумм, германский посол в Киеве, информировал 20 мая МИД: «Из разных районов страны сообщают о волнениях, которые в некоторых местах привели к столкновению с нашими войсками».

Германское командование принимало чрезвычайные меры для подавления выступления населения. Командующий германскими войсками на Украине генерал-фельдмаршал Эйхгорн в приказе от 22 мая 1918 года указал, что всякая «агитация» должна быть решительно искоренена военной силой. Эйхгорн отдал распоряжение: «Необходимо применять самые беспощадные меры для того, чтобы задушить в зародыше повстанческое движение».

Во главе антигерманских выступлений на Украине стояли большевики и левые эсеры. Если первые занимались работой по организации партизанских отрядов и воинских частей, то вторые, помимо этого, пошли по изведанному пути индивидуального террора. При этом, как и в случае убийства в Москве посла Мир-баха, первоочередной целью эсеры ставили срыв Брест-Литовского договора.

Из автобиографии Ирины Константиновны Каховской:

«Я родилась в 1888 году в городе Тараща Киевской области, в семье служащего. После смерти отца мы с матерью уехали в Петербург. Будучи студенткой, принимала участие в подпольной работе революционных организаций… За эту деятельность в 1908 году в числе двадцати трех максималистов была осуждена к двадцати годам каторги и отправлена в Забайкальскую каторжную тюрьму Акатуй, где находилась до Февральской революции 1917 года, когда вместе с другими каторжниками была освобождена. В мае 1917 года приехала в Москву, где проходил съезд партии эсеров, на котором произошел раскол на правых и левых эсеров. После съезда уехала в Петроград, была секретарем Северного областного комитета партии левых эсеров. После Октября, на Втором съезде Советов избрана членом ВЦИК, где заведовала организационно-агитационным отделом до лета 1918 года.

…Когда Украину оккупировали немцы, я по заданию ЦК ПЛСР выехала на подпольную работу в Киев с группой лиц. Задание нам было дано специально по убийству немецкого фельдмаршала Эйхгорна. так называемого наместника германского императора на Украине, который вел зверскую расправу на оккупированной немцами украинской территории…»

Прибыв в Киев, Ирина Каховская начала искать возможного исполнителя теракта. В то время сделать это было нетрудно. Эсеры, вообще воспитанные на принципах индивидуального террора, тем более подогретые обстановкой общей ненависти к оккупантам, были готовы жертвовать собой ради совершения акта возмездия.

Одним из таких потенциальных террористов стал бывший матрос, эсер Борис Донской, человек с твердыми убеждениями, готовый на все.

— Ты понимаешь, что тебе грозит военный суд и смертная казнь? — спросила Каховская Бориса.

— Я сочту за честь войти в историю революционной борьбы! — несколько напыщенно воскликнул в ответ Донской. — И, верный традициям эсеров, после совершения акта я останусь на месте, а не убегу, как это сделал Блюмкин после убийства Мирбаха. Я буду требовать открытого суда и выступлю на нем с нашими идеями и лозунгами.

В течение нескольких дней Ирина и ее помощники (Борис в этом не участвовал, чтобы не примелькаться) изучали обстановку, маршруты Эйхгорна, систему охраны. Хотя после убийства Мирбаха прошло всего три недели, немцы с легкомысленным высокомерием пренебрегали организацией усиленной охраны. Да и распорядок дня выполнялся Эихгорном с немецкой педантичностью. Этим и воспользовались террористы.

Ровно без семи минут девять Эйхгорн выходил из дверей своей резиденции, чтобы сесть в машину и следовать в штаб. К этому времени вокруг собиралась небольшая толпа любопытствующих. Охрана не разгоняла ее — считалось, что это способствует популярности «вице-короля».

Так было и на этот раз, 30 июля 1918 года. Когда Эйхгорн вышел и направился к машине, Борис Дон-ской стоял по одну сторону от нее, Ирина Каховская по другую. Она не сводила глаз с Бориса: он должен был чувствовать, что она здесь — вдохновляет, поддерживает, но и контролирует его. Пути назад у него не было.

Эйхгорн подошел к машине и в тот момент, когда адъютант услужливо открыл дверцу, Борис метнул бомбу генералу под ноги. Раздался оглушительный грохот, машина окуталась дымом, с криками и воплями толпа разбегалась. На месте остались лишь Борис — по эсеровской традиции, и Ирина, чтобы показать, что она с ним. И лишь когда стражники набросились на Бориса и повалили на землю, она повернулась и спокойно пошла прочь.

Донского допрашивали с пристрастием и не безрезультатно. Во всяком случае несколько дней спустя Ирина Каховская была арестована. Судебное разбирательство, которое провел военно-полевой суд, было коротким, а приговор окончательным. Каховская как вдохновитель, а Донской как исполнитель теракта были приговорены к смертной казни. Никаких «идей» ему высказать не разрешили.

10 августа Донского публично повесили на одной из киевских площадей. Каховская же избежала гибели, так как по имперским законам женщина не могла быть казнена без личного разрешения кайзера. Но, видимо, у Вильгельма имелось множество других дел, помимо повешения тридцатилетней фанатички из далекой варварской России. Пока бумаги шли в Берлин и, ожидая решения, лежали в папках имперской канцелярии, в Германии произошла революция. Была провозглашена демократическая республика. Вильгельм бежал в Голландию. Германские войска стали эвакуироваться из Украины. Утверждать приговор оказалось некому.

Но Каховская продолжала сидеть в тюрьме. Киев захватили петлюровцы, и, несмотря на просьбу крестьянского съезда, Петлюра отказался освободить террористку.

Наконец друзьям Ирины удалось связаться с одним из крупных чиновников петлюровской Рады. Тот долго не ломался, сразу назначив цену и попросив зачесть ему его заслугу, когда «власть переменится». Деньги у эсеров были, а давать любые обещания они не скупились, так что вскоре стали обладателями фальшивого ордера на освобождение.

За арестанткой приехали на машине, предъявили тюремному начальству ордер и благополучно увезли ее. Когда петлюровцы обнаружили «пропажу», было уже поздно — Каховскую надежно спрятали у друзей.

Она скрывалась до марта 1919 года, когда Киев освободила Красная Армия.

Штаб 2-го Богунского полка, входившего в дивизию Щорса, почти целиком состоял из эсеров, и они бурно приветствовали своего товарища Ирину Каховскую, уже ставшую одной из героинь партии. Отметив встречу, ее посадили в эшелон и отправили в Москву.

Наступало грозовое лето «незабываемого 1919-го». Деникин шел с юга на Москву и представлял еще большую опасность для социалистической революции, нежели германские империалисты.

В среде левых эсеров произошел раскол. Одни из них утверждали: «…большевизм не есть контрреволюция. Деникинщина большее зло, а посему сейчас надо напрячь все силы для отражения удара царской контрреволюции». Другие исповедовали противоположную точку зрения: «Большевики — контрреволюционеры. Контрреволюция царская и большевистская тождественны. Чтобы победить окончательно царскую контрреволюцию. необходимо устранить, победить большевистскую, ибо она порождает ее. Деникинцы идут спасать народ от большевиков…»

Каховская металась между двумя этими течениями: и там и там были ее друзья. Наконец, она решила, что с Деникиным нужно бороться. Каховская организовала и возглавила боевую группу и снова отправилась в тыл противника, на занятую войсками Деникина территорию Украины. В Киеве, Харькове, Ростове-на-Дону она создала подпольные ячейки, наладила выпуск и распространение антиденикинских листовок.

Но своей главной задачей считала подготовку убийства генерала.

Штаб деникинской армии одно время находился в Ростове-на-Дону, и именно там Каховская намеревалась совершить покушение. Она подготовила группу из шести боевиков-эсеров и провела тщательную разведку обстановки вокруг деникинского штаба.

Все был готово для покушения — люди, оружие, изучены маршруты и время передвижений Деникина, но вмешался Его Величество Господин Случай: все шестеро боевиков заболели сыпным тифом. Сама она чудом не заразилась, но одна была совершенно бессильна что-либо сделать. Двое от сыпняка умерли, другие с трудом поправлялись. К этому времени Ростов был освобожден Красной Армией. Вместе с четырьмя товарищами Ирина вернулась в Москву. Но здесь и ее догнал тиф. Когда стала выздоравливать, начались осложнения. Полгода пролежала она на больничной койке. Поправившись, исхудавшая, коротко остриженная, похожая на тень, сразу активно занялась партийной работой — стала членом нелегального «Областного комитета партии левых эсеров», призывавшего к вооруженной борьбе с властью.

В апреле 1921 года весь состав «Областного комитета», в том числе и Каховская, был арестован.

Со дня ареста начинается последний, самый мрачный период жизни Ирины. Архивные документы свидетельствуют, что свыше года она просидела в тюрьме без предъявления какого-либо обвинения. С первого апреля 1922 года участвовала в голодовке тридцати арестованных левых эсеров.

Председатель ВЧК Дзержинский еще в августе 1921 года поставил вопрос о возможности освобождения Каховской и некоторых других левых эсеров, но служащие его ведомства сочли это невозможным.

Вскоре Каховская была направлена в ссылку в Калугу.

В 1924 году «Лига защиты прав человека в Париже» направила на имя Советского правительства телеграмму об освобождении лидера эсеров Спиридоновой, Каховской и других и предоставления им возможности выехать за границу. Одновременно с этим левыми эсерами велась подготовка организации побега за границу Спиридоновой, Каховской и Камкова.

Следует заметить, что режим ссылки был в те времена довольно либеральным. В Калуге Каховская работала заведующей городской библиотекой (!). В Самарканде, где она оказалась позже и отбывала два года ссылки, занималась воспитанием беспризорников. После освобождения уехала в Ташкент, где работала переводчиком технической литературы с английского и давала частные уроки.

Несмотря на то, что Каховская была в ссылке, ЦК партии левых эсеров назначил ее своим представителем на Международный конгресс социалистических партий и обратился во ВЦИК с ходатайством о выдаче ей загранпаспорта и «нечинении» препятствий к свободному выезду за границу.

Паспорт ей, конечно, выдан не был.

Там же, в Ташкенте, ей объявили, что она будет отбывать ссылку три года, а в 1930 году в числе других ссыльных ее опять арестовали и направили в Москву. После двух месяцев пребывания в Бутырской тюрьме на три года отправили в ссылку в Уфу. Первое время она снова работала с беспризорниками, затем трудилась плановиком в «Мельтресте». В феврале 1937 года была арестована органами НКВД.

25 декабря 1937 года состоялось заседание выездной сессии Военной Коллегии Верховного суда СССР, которая приговорила: «Каховскую Ирину Константиновну к тюремному заключению сроком на десять лет, с поражением в политических правах на пять лет и с конфискацией всего лично ей принадлежащего имущества».

Каховская сумела выжить эти десять лет в лагерях. Она была освобождена, но выехать ей не разрешили, и она поселилась в городе Канске Красноярского края.

В 1948 году ее вновь арестовали. На этот раз к ранее предъявленным добавилось новое обвинение в проведении антисоветской агитации. И в 1949 году постановлением Особого совещания она была сослана на поселение в Красноярский край (то есть туда же, где она и проживала). Срок ссылки указан не был.

Ее дальнейшая судьба неизвестна.

В 1994 году все обвинительные приговоры в отношении Каховской были отменены как необоснованные, и она была полностью реабилитирована.

Но в этом она уже не нуждалась.

Из шестидесяти известных нам лет ее жизни тридцать семь она провела в тюрьмах и ссылках — царских, германской, петлюровской и гулаговских.

На фотоснимке трое — сдержанно улыбающийся хлыщеватый мужчина, женщина, радостно протягивающая руку для поцелуя, и почтительно склонившийся над ней и тоже улыбающийся человек с фашистской свастикой на рукаве, удивительно похожий на Гитлера.

Хлыщеватый мужчина — это герцог Виндзорский, бывший король Англии Эдуард VIII, женщина — его супруга Уоллис Симпсон, герцогиня Виндзорская, а человек, похожий на Гитлера — действительно Гитлер, принимавший высокопоставленную чету незадолго до начала Второй мировой войны в своем «горном гнезде» Берхтесгаден.

Уоллис и фюрер чрезвычайно понравились друг ДРУГУ.

«Она была бы хорошей королевой», — с сожалением сказал своим приближенным Гитлер.

«Я не могла оторвать от него глаз. В нем чувствовалась огромная жизненная сила. Взгляд у него был необыкновенный — пристальный, завораживающий, пылающий каким-то особым огнем», — вспоминала впоследствии Уоллис.

Принц Эдуард-Альберт-Христиан-Эндрю-Патрик-Дэвид, внук королевы Виктории и сын будущего короля Георга V, родился 23 июня 1894 года. Уже полтора месяца спустя мать, принцесса Мария, отправилась на отдых в Швейцарию. «Король Георг и королева Мария были неудачливыми и, можно сказать, бесчувственными родителями», — записал официальный биограф королевы. Мальчику — юноше — мужчине Дэвиду было суждено одиночество. Его никто не любил. Мягкого, застенчивого, нерешительного, неуверенного в себе, а в детстве неуравновешенного и плаксивого, его воспитывали в обстановке запретов, и главное слово, которое всегда звучало в его ушах, было «нельзя»!

Друзей-ровесников он не имел. В Осборнской морской школе получил кличку «килька». Одноклассники всячески издевались над ним: один раз облили волосы красными чернилами, другой — сунули голову под поднятую оконную фрамугу и опустили ее на шею мальчика, показав, как в свое время англичане расправились с королем Карлом I. То же повторялось в Королевском морском корпусе в Дартмуте. Несчастный подросток, не смея пожаловаться родителям, терпел все эти унижения, которые, как ни странно, не ожесточили его, и Дэвид на всю жизнь остался добрым, мягким человеком.

В 1910 году после смерти короля Эдуарда VII отец Дэвида стал королем Георгом V, а сам Дэвид — принцем Уэльским. Когда принцу исполнилось восемнадцать лет, он поступил в Оксфордский университет, где увлекался в основном спортом, охотой и танцами, отнюдь не чураясь женского общества. Уоллис впоследствии признавала: «Я знаю, что у него было множество возлюбленных до меня». Эти возлюбленные, начиная от знатных леди лондонского большого света и кончая танцовщицами берлинских ночных клубов, стали непременными спутницами его жизни до встречи с миссис Уоллис Симпсон.

В университете надо было еще чем-то заниматься помимо спорта и развлечений. Дэвид избрал для изучения историю и немецкий язык. А так как, несмотря на кажущееся легкомыслие и некоторый инфантилизм, человеком он был в сущности неглупым, обладавшим прекрасной памятью и отменной наблюдательностью, в этих науках успевал неплохо. Историю, особенно английскую и немецкую, знал вполне прилично, а по-немецки разговаривал как истинный берлинец.

Вообще его интересовало все, что касалось Германии. Там правила родственная ему династия. Немецкие принцы доводились ему кузенами, сам кайзер Вильгельм II был двоюродным братом. Принц любил немецкие песни, пейзажи, пиво, восхищался немецким порядком. Его мать и дед были немцами, и в нем самом было три четверти немецкой крови.

Летом 1913 года принц Уэльский отправился на каникулы в Европу. Некоторое время провел во Франции, а начал и завершил отпуск в милой его сердцу Германии. Кайзер Вильгельм, его окружение и, конечно же, германские спецслужбы не могли не обратить внимания на настроения наследника британского престола. Его взяли в тесное «дружеское» кольцо. Бесконечные развлечения, попойки, посещения ночных клубов, не говоря уж об официальных визитах и приемах — так проходили его берлинские каникулы.

Когда началась Первая мировая война, Дэвид уже не был мальчиком: ему минуло двадцать. Ни на боевые корабли, ни на фронт он так и не попал, хотя искренне рвался туда не потому, что жаждал сразиться со своими германскими друзьями, а потому, что чувствовал для себя постыдным получать ордена, находясь в глубоком тылу.

После войны принц посетил все британские земли за морями и десятки других стран, в том числе и Соединенные Штаты, где имел огромный успех, особенно среди женской половины населения. Несколько раз побывал и в Германии, где все больше проникался симпатией к этой стране, несмотря на поднимающее там голову национал-социалистское движение. Но немцы, раз включив его в круг своих интересов, уже не выпускали Дэвида из виду. Этому немало способствовали некоторые обстоятельства личной жизни принца Уэльского, большого поклонника слабого пола.

Романы Дэвида были в основном скоротечными и не оставляли следа в его сердце, кроме некоторых. Например, с Уиннифрид Биркин, женой члена Палаты лордов, связь длилась десять лет, с Тельмой Фернесс также не один год. Были и другие более или менее серьезные увлечения. Среди этих женщин немецкая разведка подставляла принцу своих агентов. Им поручалось следить за его настроениями, высказываниями, по возможности оказывать на него влияние, еще больше склоняя в сторону Германии. Такая направленная, с немецкой методичностью организованная работа давала свои результаты — Дэвид становился все более и более прогермански настроенной личностью. В 1930 году на пути принца Уэльского оказалась Уоллис Симпсон.

Некоторые утверждали, что миссис Симпсон была безродной авантюристкой, взявшейся неизвестно откуда. Это не соответствует действительности.

Уоллис происходила из древнего аристократического рода, обосновавшегося в Новой Англии на северо-востоке США. Она родилась в июне 1896 года, была на два года младше принца Уэльского, с детства была влюблена в него и даже завела альбом, куда вклеивала газетные вырезки с его фотографиями и заметками о его похождениях.

Уоллис, может быть, и не отличалась красотой, но вот два мужских свидетельства: «Ее очарование было столь велико, что оно мгновенно и полностью пленяло всякого, особенно мужчину, который общался с ней». «Мужчины слетались к ней, как мухи к тарелке с медом».

Умная, веселая, обаятельная, яркая, забавная, трезвомыслящая, волевая, умеющая навязать свое мнение и считать деньги, тщеславная и в то же время обладающая романтической натурой, врожденным чувством меры и такта — вот лишь некоторые эпитеты из отзывов различных людей об Уоллис Симпсон.

В девятнадцать лет она знакомится с двадцатисемилетним военным летчиком Эрлом Уинфором А. Спенсером и вскоре выходит за него замуж. Но семейная жизнь, поначалу счастливая и беззаботная, не сложилась. Муж стал много пить, жена открыто, хотя и безобидно, флиртовала. Начались взаимные упреки, сцены ревности, нередко заканчивающиеся заурядными драками. Уоллис решила развестись, но уступая настояниям матери и богатого дядюшки, на наследство которого рассчитывала, не стала настаивать на разводе. Она удовлетворилась тем, что просто разъехалась с мужем, тем более что тот в начале 1922 года отправился в длительную командировку на Дальний Восток.

Поселившись в Вашингтоне, Уоллис вошла в светское общество. Ее любовником стал первый секретарь аргентинского посольства Фелипе А. Эспиль, местный лев и покоритель дамских сердец, от которого она приобрела аристократический лоск, жажду знаний, умение извлекать пользу из любого великосветского контакта.

По принципу «вместе тесно, а врозь скучно» муж вспомнил о ней и пригласил в Гонконг. Она с радостью направилась туда, тем более что Эспиль уже изменил ей. Сначала все шло хорошо, но вскоре супруг снова начал пить, и Уоллис, получив его согласие на алименты, поехала в Шанхай, где в консульстве можно было легко оформить развод. Там ударилась во все тяжкие — ей оставалось только выбрать мужчину, с которым проведет очередную ночь. Она познала любовь, как говорится, во всех ее проявлениях, и вернулась из Китая многоопытной, прошедшей хорошую школу жизни и овладевшей восточной концепцией любви женщиной.

В Нью-Йорке она встретила молодого англо-американского бизнесмена Симпсона. К этому времени ее брак с Уинфором А. Спенсером был официально расторгнут. Симпсон, влюбившись в Уоллис, сделал ей предложение, которое она приняла.

Так Уоллис Спенсер, урожденная Уоллис Уорфилд, стала госпожой Симпсон. Это случилось в 1928 году.

Трудно сказать, когда и при каких обстоятельствах миссис Симпсон стала немецким агентом. Более того, можно ли вообще с уверенностью утверждать, что она числилась в списках агентуры Абвера? Скорее всего, немцы использовали ее как агента влияния, может быть даже «втемную», и она была «на связи» не у рядовых разведчиков, а у высших нацистских функционеров с одной определенной целью: оказывать влияние на принца Уэльского, поддерживая его прогерманские настроения, и оградить его от воздействия противоположных сил. Категорическое утверждение, что Уоллис была с самого начала германским агентом, хотя многие исследователи убеждены в этом, сомнительно и потому, что немцам в дальнейшем придется вести с ней непростую игру. Хотя…

Когда в ноябре 1930 года тридцатишестилетний принц встретился с тридцатичетырехлетней Золушкой, первой причиной его притяжения к Уоллис был ее непритворный интерес к его работе, в чем он сам впоследствии признавался. С чего бы это? Перед встречей с принцем она тщательно изучила все его симпатии и антипатии, вкусы и пристрастия, знала его политические взгляды, в том числе и германофильские настроения. и умело «вписалась» в его образ мышления и пристрастия. Создается впечатление, что кто-то тщательно готовил ее к этой встрече. Умело участвуя в серьезных политических разговорах и даже иногда противореча принцу, она окончательно покоряла его в постели, используя свой изощренный китайский опыт.

Принц Дэвид ввел Уоллис в высший свет вначале в качестве своей приятельницы, позже «официально признанной» возлюбленной.

На одном светском обеде ее соседом по столу оказался многоопытный немецкий дипломат, будущий посол в Англии, а затем и министр иностранных дел гитлеровской Германии Иоахим фон Риббентроп. Именно из его секретного доклада Гитлер впервые узнал об Уоллис Симпсон, которая, по словам Риббентропа, «как и принц Уэльский, очень симпатизирует Германии». Гитлер безошибочно определил ту роль, которую Уоллис играла при Дэвиде. Теперь германские службы уже не выпускали Уоллис из виду. Она оправдывала их надежды. Именно по ее подсказке в июне 1935 года принц Уэльский выступил с обращением к ветеранам организации «Британский легион», в котором призывал их посетить Германию и обменяться рукопожатиями с теми, с кем еще двадцать лет назад обменивались выстрелами.

В английском обществе, прессе, дипломатических кругах обращение вызвало возмущение и замешательство — далеко не все в этой стране перестали считать немцев врагами и простили им страшные жертвы войны, со дня окончания которой не прошло и семнадцати лет.

Но предложение принца получило неожиданную поддержку: в Лондон из Берлина пришло письмо за подписями Геринга, Гесса и Риббентропа, приветствовавших его инициативу.

Некоторое время спустя разговоры об обращении принца смолкли. Страну захватила другая новость — король Георг тяжело заболел. 20 января 1936 года он умер.

Новым королем Англии, Эдуардом VIII, стал возлюбленный Уоллис Симпсон принц Уэльский, который для нее был просто Дэвидом. Он с головой ушел в дела, и хотя король Англии «царствует, но не управляет», их у него оказалось по горло. Помимо чисто домашних, он занимался и международными проблемами, а достаточно вспомнить 1936 год, чтобы понять, что их было немало. Япония вторглась в Китай, Италия в Эфиопию, разразилась гражданская война в Испании. Непросто складывалась обстановка в доминионах и колониях.

Но это не означало, что он оставил свою возлюбленную без внимания. Их отношения с каждым днем крепли. Под именем герцога Ланкастерского король (еще не коронованный) вместе с Уоллис на роскошной яхте в сопровождении двух миноносцев совершил круиз по Адриатическому морю вдоль берегов Югославии. Сначала инкогнито удавалось соблюдать, а потом выскакивающие из засад фотографы-папарацци нарушили их уединение.

Шло время. Приближался день коронации, и король принял решение: Уоллис Симеон следует развестись с мужем и получить свободу до 27 апреля 1937 года, а до дня коронации, 12 мая, должна состояться их свадьба. Казалось бы, для простых людей все очень просто. Но не все могут короли. «Не может по любви, не может по любви жениться ни один, ни один король», — поется в популярной песенке.

В британском парламенте, правительстве, в прессе и общественном мнении возникла сильная оппозиция намерению короля жениться на дважды разведенной, к тому же американке. Отрицательно отнеслись к возможному браку и доминионы, а их мнение нельзя было не учитывать. В назначенный срок брак Уоллис с Эрнестом Симпсоном был официально расторгнут. Начались самые драматические дни ожидания.

Но еще до расторжения брака Уоллис сумела выполнить важное поручение немцев. В 1936 году в Лондон прибыл Иоахим фон Риббентроп. Перед тем как стать нацистским дипломатом, он торговал шампанским и сохранил навыки коммивояжера, умеющего навязать и выгодно продать свой товар. Трудно сказать, о чем дождливым лондонским вечером он беседовал наедине с миссис Симпсон, но результат оказался налицо. 7 марта 1936 года германская армия, презрев подписанный несколько лет назад Локарнский договор, вторглась в демилитаризованную Рейнскую область. Гитлер с тревогой ждал реакции великих держав на эту акцию — ведь она стала первой публичной пробой сил фашистской Германии. Если бы нацисты получили тогда должный отпор, это не только надолго отбило бы у них охоту к агрессии, но возможно привело бы к краху самого Гитлера. Ведь многие генералы были его противниками, выступали против войны не в качестве миротворцев, а считая Германию неподготовленной к ней, и вопрос о его свержении был бы решен. Однако английский король позвонил германскому послу и заявил ему:

— Я только что вызвал премьер-министра (Болдуина. — И. Д.) и сообщил ему свое мнение. Я сказал старику, что отрекусь от престола, если он устроит войну. Была ужасная сцена. Но вы можете не беспокоиться. Войны не будет.

Бывший гитлеровский министр Альберт Шпеер записал в своих мемуарах: «Гитлер, узнав об этом, вздохнул с облегчением: «Слава Богу! Английский король не вмешается. Он держит свое слово».

Это уже походило на прямое предательство интересов Великобритании. Но чем не поступится влюбленный по уши мужчина, даже если он король?

По возвращении в Берлин Риббентроп доложил Гитлеру об успехе своей миссии и о чрезвычайно доброжелательном отношении к нему госпожи Симпсон и Эдуарда VIII.

Было бы неверно утверждать, что Уоллис одна могла внушить королю подобные мысли. Существовал так называемый «Кливденский кружок», действовавший на базе салона небезызвестной леди Астор, где собирались люди разных убеждений, но главным образом прогермански настроенные. Они тоже влияли на короля, в том числе и через миссис Симпсон, вхожую в этот кружок, а по возможности и лично. Риббентроп тайно встретился с членами «Кливденского кружка», среди которых были и министры, и пришел к выводу, что в Англии существуют серьезные силы, готовые в обмен на гарантии Гитлера в отношении Великобритании дать ему «карт-бланш» на его действия во всей Европе и прежде всего против России.

Тем временем продолжалась борьба короля со своим окружением. Его уговаривали, убеждали, от него требовали отказа от брака с Симпсон. К этой кампании присоединились королевский двор, вся родня короля и англиканская церковь.

Но слишком велика была его любовь. Можно думать и говорить что угодно о миссис Симпсон и о самом короле. Одно бесспорно: как человек, как мужчина он оказался на высоте. И когда перед ним встал выбор — либо трон, либо любовь, он предпочел второе.

Конечно, для немцев и их приспешников, считавших, что король Англии уже сидит в их кармане, это было ударом. Не случайно лидер британских фашистов сэр Освальд Мосли вопил на митинге чернорубашечников: «А как бы вы поступили, если бы правительство, состоящее из старичья, сующего нос в чужие дела, попробовало отнять у вас невесту?»

Как бы то ни было, король не мог выдержать обрушившихся на него со всех сторон ударов.

11 декабря 1936 года, процарствовав 325 дней, 13 часов, 57 минут, король Эдуард VIII отрекся от престола.

Началась частная жизнь теперь уже герцога Виндзорского и госпожи Симпсон. Однако это не делало его полностью частным лицом, не отвергало его определенного влияния на английское общественное мнение и не лишало его гипотетической возможности когда-нибудь вернуться на английский престол. Он оставался лицом популярным, уважаемым и даже любимым в Англии. Поэтому немцы не потеряли интереса ни к нему, ни к госпоже Симпсон.

Однако то, ради чего король покинул престол — их бракосочетание — несколько затягивалось: еще не были выполнены все формальности бракоразводного процесса супругов Симпсон. Наконец настал желанный день. Он был омрачен только тем обстоятельством, что Уоллис, став герцогиней Виндзорской, не получила права именоваться «ее королевским высочеством».

Осенью 1937 года, когда мир уже сотрясали первые тектонические толчки Второй мировой войны, многие англичане вместе с премьером Невиллем Чемберленом все еще рассчитывали, что с Гитлером можно договориться: он добивался более широкой поддержки в мировом общественном мнении.

Как раз в это время на горизонте появился некий американский француз Шарль Бедо, имевший коммерческие интересы в Германии, к тому же личный друг одного из нацистских лидеров Роберта Лея. Бедо без свидетелей встретился с Уоллис. Как проходил их разговор, неизвестно. Но сразу после него Уоллис стала уговаривать мужа отправиться в увеселительную поездку в Германию. Тот быстро согласился, считая, что теперь, как частное лицо, он свободен в своих поступках. В начале октября 1937 года супруги отбыли в Берлин.

Эта поездка для Уоллис стала триумфальной. Гитлер отдал приказ принимать ее «по высшему разряду» и именовать «королевским высочеством», то есть дал то, чего так безуспешно домогался ее супруг на родине. Аккуратно выстроенные толпы встречали ее плакатами: «Мы хотим видеть герцогиню» и приветственными воплями. Естественно, что почтенной паре показали только то, что хотели, и оба-супруга были без ума от достижений нацистов: отсутствие безработицы, промышленный подъем, новые автобаны, здоровые молодые люди, показное единство народа. Герцог отвечал на приветствия хозяев нацистским салютом.

Сам Гитлер принял их в Берхтесгадене, там и сделан снимок, с которого начался наш рассказ. Пока герцог беседовал с фюрером с глазу на глаз, герцогиню развлекал второй человек в партии — Рудольф Гесс, которого она нашла привлекательным и обаятельным.

Да и Уоллис понравилась Гитлеру, чем он и поделился со своими приближенными.

После визита в Германию на родине относиться к герцогу стали холоднее, но он на это не обращал внимания — раз поездка понравилась супруге, значит все в порядке. Жить приходилось за границей, в Англию можно было только наведываться. Правда, никто не отказывал герцогу в разрешении, но он ставил обязательным условие: его жена должна получить титул «королевское высочество». С этим-то как раз и не получалось.

Наступил 1939 год. В августе герцог послал телеграмму своему другу Гитлеру, умоляя его не начинать войны. Гитлер вежливо ответил, что никогда не хотел воевать с Англией, а если это и произойдет, то не по его вине.

Первого сентября Гитлер напал на Польшу, и Вторая мировая война началась.

Герцог, несмотря на свои прогерманские настроения, оставался британским патриотом и был готов принять любую должность, которую ему предложат. Пришлось согласиться на должность офицера связи при британской военной миссии в Париже. При этом он вынужден был отказаться от чина фельдмаршала британской армии и удовлетвориться генерал-майорским званием.

Уоллис занялась благотворительной деятельностью. Герцог вместе с другими офицерами бездельничал, изредка выезжая на фронт, где неделями не звучало ни одного выстрела и где солдаты вели так называемую «странную войну», живя в уютных укреплениях, слушая музыку и играя в футбол. Свой дом на Лазурном берегу Уоллис и герцог отдали под лазарет для выздоравливающих после ранения офицеров. Но он пустовал — раненых не было.

Герцогу претило безделье, он съездил в Лондон, требуя нового назначения, но и там увидел то же беззаботное отношение к войне, что и в Париже. Нутром он чувствовал приближающуюся опасность: все-таки он знал немцев лучше, чем другие, и не раз в своем кругу вел разговоры о неподготовленности союзников к настоящёй войне и необходимости перемен. Немецкая разведка, следившая за ним через свою агентуру «из его окружения» (не была ли то сама Уоллис?), сделала вывод:

«1. Герцог оскорблен своей ничтожной должностью.

2. Вокруг герцога складывается нечто вроде фронды, которая через какое-то время и при благоприятных обстоятельствах сможет обрести известный вес».

«Благоприятными обстоятельствами» немцы, видимо, считали успешную операцию «Морской лев» по вторжению в Англию.

В мае 1940 года из гусеницы «странной войны» выползло чудовище настоящей. В течение сорока дней немцы разгромили Францию, заняли Париж, вынудили английские войска к позорному бегству из Дюнкерка.

Герцог и герцогиня Виндзорские оказались на испанской границе, причем немцы были в курсе всех их передвижений, даже знали не только название гостиницы, но и номер комнаты, которую занимала Уоллис.

После окончательного разгрома Франции супружеская пара 19 июня 1940 года перебралась в Испанию, а оттуда в Португалию.

Теперь, когда проведение операции «Морской лев» стало близкой реальностью, появилась возможность осуществления мечты Гитлера: посадить на английский трон своих, «карманных» короля и королеву. Лучших кандидатур, нежели супруги Виндзорские, нельзя было и представить.

Надо было спешить: Гитлер собирался ворваться в Англию на плечах отступавших «томми» уже в середине сентября, и к этому сроку королевская чета должна была быть подготовленной.

В Англии знали или догадывались о планах немцев, и начался жестокий поединок не только между германскими и английскими спецслужбами, но и на уровне руководителей государств, призом которого должны были стать Виндзоры.

Лучше всего о последующих событиях рассказал в своих воспоминаниях их непосредственный участник Вальтер Шелленберг. Несмотря на то, что ему едва минуло двадцать девять лет, он отвечал за организацию разведывательной службы за границей и был доверенным лицом фашистских бонз.

Вот что он вспоминал:

«Однажды утром в июле 1940 года мне позвонил по телефону один из моих друзей, работавших в министерстве иностранных дел. Он предупредил меня о том, чтобы я ждал звонка от «старика» (он имел в виду Риббентропа). Мой друг не знал, зачем я ему понадобился, но по всему было видно, что дело весьма срочное.

В полдень по телефону раздался звучный голос Риббентропа:

— Скажите, дорогой мой. не сможете ли вы сейчас приехать ко мне в министерство? У вас ведь есть свободное время, не правда ли?

— Безусловно, — ответил я, — но не можете ли вы сказать мне, в чем дело? Может быть, мне следует захватить какие-либо материалы?

— Нет-нет, — сказал Риббентроп, — приезжайте немедленно — это не телефонный разговор.

Я тут же позвонил Гейдриху и сообщил, что меня вызвал Риббентроп, так как знал его патологическую ревность.

— Я понимаю, — сказал Гейдрих, — джентльмен не желает больше советоваться со мной. Старый идиот! Ну что же, поезжайте и передайте ему мой сердечный привет.

Я обещал Гейдриху подробно рассказать о нашем разговоре с Риббентропом.

Риббентроп принял меня, как всегда, стоя за столом, скрестив руки на груди, с серьезным выражением лица. Он пригласил меня сесть и после нескольких любезностей приступил к делу. Ему стало известно, что у меня имеются связи в Испании и Португалии и что мне даже удалось до некоторой степени наладить сотрудничество с полицией этих стран. Понять, куда ведет этот разговор, было трудно, и я отвечал очень осторожно.

— М-м, — промычал Риббентроп, неудовлетворенный моими уклончивыми ответами, и покачал головой. Вдруг он сказал: — Вы, конечно, помните герцога Виндзорского. Были ли вы представлены ему во время его последнего визита?

Я ответил, что не был.

— Имеется ли у вас какой-либо материал о нем? — спросил Риббентроп.

— Я, право, не могу сейчас сказать, — ответил я.

Ну, а что вы сами о нем думаете? Как, например, вы оцениваете его политическое лицо?

Я честно признался, что эти вопросы застали меня врасплох и что в данный момент мои познания слишком недостаточны, чтобы дать правильный ответ. Я видел герцога во время его последнего визита в Германию, и о причинах его отречения был осведомлен не более остальных. Казалось, что этот англичанин разрешил проблему трона очень разумно. что традиция и ответственность в конце концов взяли верх над его эмоциями. Трудно было понять, признак ли это слабости или силы английской королевской семьи. На продолжительных совещаниях по этому вопросу члены правительства показали, что умеют разрешать задачи, которые включают в себя политический и личный аспекты. Я кончил высказываться и увидел, что глаза Риббентропа готовы выскочить из орбит — настолько он был поражен моей свободой в выражении мнения. Поэтому он не замедлил поставить меня на место.

— Герцог Виндзорский. — сказал он. — был одним из наиболее здравомыслящих и хорошо разбирающихся в вопросах общественной жизни англичан. Именно это пришлось не по вкусу правительству. Женитьба явилась предлогом для удаления самого честного и преданного друга Германии. Традиция и обряды в данном случае играли второстепенную роль.

Я попытался возразить, но он резким жестом заставил меня замолчать.

— Мой дорогой Шедленберг. у вас совершенно неправильный взгляд на эти вещи, а также на действительные причины отречения герцога от престола. Нам с фюрером известно действительное положение вещей. которое имело место в 1936 году. Суть дела заключается в том. что со времени своего отречения от трона герцог находится под строгих! надзором британской секретной службы. Мы представляем его положение: почти всегда чувствовать себя пленником. Любая попытка освободиться от этого плена (как бы благоразумно он ни поступал) оказывалась неудачной. Информация. которую мы получаем, свидетельствует о том. что он по-прежнему симпатизирует Германии и что, если бы обстоятельства сложились удачно, он был бы непрочь избавиться от существующего окружения. которое страшно действует ему на нервы. Нам стало известно, что он даже высказал желание пожить в Испании и что если бы он поехал туда, то снова стал бы другом Германии, как это было раньше. Фюрер считает, что это чрезвычайно важно, и мы думаем, что вы, так хорошо понимающий психологию Запада, могли бы оказаться чрезвычайно полезным для установления связи с герцогом — конечно, в качестве представителя главы немецкого государства. Фюрер полагает, что если обстановка окажется благоприятной, вам удастся заставить герцога принять некоторую материальную помощь. Мы положили бы в швейцарский банк на его имя пятьдесят миллионов швейцарских франков, если бы он согласился сделать какой-либо официальный жест, демонстрирующий его разрыв с королевской семьей. Фюрер конечно, желал бы, чтобы герцог жил в Швейцарии. Он не возражал бы против какой-либо другой нейтральной страны при условии, что эта страна находится под экономическим, политическим или военным влиянием германского рейха.

Если британская секретная служба попытается расстроить ваши планы, вы должны сделать все, чтобы не допустить провала, даже если это будет угрожать вашей жизни. При необходимости применяйте силу. И вообще, что бы ни случилось, герцог Виндзорский должен быть без помех доставлен в ту страну, которую он выберет. Гитлер придает чрезвычайно большое значение этой операции. После долгих размышлений он пришел к выводу, что если герцог заколеблется, он не будет возражать против того, чтобы вы помогли герцогу принять правильное решение с помощью угроз или даже силы. И в то же время в ваши обязанности входит обеспечение герцогу и его жене абсолютной безопасности.

Герцог ожидает приглашения на охоту от испанских друзей. Эта охота послужит для вас превосходным поводом установить с ним контакт. Из Испании его можно будет немедленно переправить в другую страну. В вашем распоряжении будет все необходимое для выполнения задания. Всесторонне обсудив дело, мы с фюрером решили дать вам полную свободу действий. Но фюрер требует, чтобы вы ежедневно сообщали ему о том, как продвигается дело. От имени фюрера я приказываю вам приступить к выполнению задания немехтенно. Вы, конечно, готовы выполнить его?

Я сидел ошеломленный, не в силах сразу вникнуть в суть дела. Для того чтобы оттянуть время, я спросил:

— Господин министр, можно ли задать вам несколько вопросов, уяснить ряд деталей?

— Только быстрее, — ответил Риббентроп.

— Вы говорили о симпатии, которую питает герцог к Германии. — сказал я. — Является ли это и выражением симпатии к германскому образу жизни, германскому народу и к современной форме правления?

Я сразу же почувствовал, что позволил себе лишнее. Риббентроп резко сказал:

— Когда мы говорим о симпатии к Германии, мы имеем в виду нашу Германию.

— Могу ли я спросить вас, — продолжал я. — насколько надежны эти секретные сведения?

— Оли исходят, — сказал Риббентроп, — из весьма достоверных источников. Подробности о них в данный момент вам нет необходимости знать. Все важные вопросы, которые вас интересуют, вы можете обсудить с нашим послом в Мадриде.

Я задал последний вопрос:

— Правильно ли я понял, что если герцог Виндзорский будет сопротивляться, я должен буду привезти его силой в эту «другую страну», о которой вы говорили? Мне кажется, в задании есть известное противоречие, если исходить из того, что мои действия должны быть целиком согласованы с желанием герцога.

— Фюрер считает, — ответил Риббентроп. — что сила может быть применена, главным образом, против британской секретной службы, а против герцога только в том случае, если его колебания окажутся вызванными страхом; в таком случае, полагаем мы, примененная сила только поможет ему преодолеть этот страх. Совершенно очевидно, что как только герцог будет снова свободен и выйдет из-под надзора британской разведки, он будет благодарен нам. Что же касается денег, которые будут положены на его имя, 10 пятьдесят миллионов швейцарских франков ни в коем случае не предел. Фюрер готов предложить большую сумму. Остальное вне вашей задачи. Будьте уверены в себе и делайте все от вас зависящее. Я доложу фюреру, что вы согласны выполнить задание.

Я кивнул, встал и собирался было уже попрощаться, как вдруг Риббентроп сказал:

— Минуточку, — и, сняв трубку, попросил соединить его с Гитлером.

Он протянул мне вторую трубку, чтобы я мог слышать их разговор. Послышался глухой голос Гитлера. Риббентроп кратко изложил наш разговор. По голосу Гитлера я мог заключить, что он не очень доволен положением дел. Его ответы были отрывисто грубы: «Да — конечно — согласен». Наконец он сказал:

— Шелленберг должен обратить особое внимание на позицию герцогини и попытаться заручиться ее поддержкой. Она имеет огромное влияние на герцога.

— Хорошо, — сказал Риббентроп, — он срочно вылетает в Мадрид специальным самолетом.

— Ему даются все необходимые полномочия. Передайте ему от меня, что я на него полагаюсь.

Риббентроп встал, низко поклонился телефону и сказал:

— Благодарю вас, мой фюрер, у меня все».

На следующее утро Шелленберг вылетел в Мадрид.

Англичане активно противодействовали немцам. Черчилль прекрасно знал настроения герцога и степень влияния на него герцогини. Он понимал, каким опасным пропагандистским оружием герцог мог стать, окажись он в руках немцев. Поэтому Черчилль лично занимался всеми вопросами, касающимися судьбы герцога. В совершенно секретной телеграмме Рузвельту Черчилль подробно изложил ситуацию с герцогом Виндзорским, завершив ее словами: «Хотя его лояльность не вызывает ни малейших сомнений, вероятность проведения нацистами некоей интриги с его участием остается высокой».

Беда была в том, что вся секретная переписка Черчилля и Рузвельта сразу же становилась известной немцам через некую госпожу Анну Волкову и ее любовника Тайлера Кента, работавшего начальником шифровального отдела американского посольства в Лондоне. Не будучи немецкими агентами, они оказывали нацистам безвозмездную и неоценимую помощь, полагая, что вносят свой вклад в борьбу с мировым еврейством.

Не избежала своей участи и эта шифротелеграмма.

Зная о шагах англичан, Шелленберг, а также германские послы в Мадриде и Лиссабоне фон Шторер и фон Хюне заторопились. Тем более что им стало известно следующее: Черчилль предложил герцогу вернуться в Англию и занять там солидный пост. Но герцог поставил прежнее условие: его жена должна получить титул «королевского высочества». Этот каприз, да еще в самые тяжелые для Англии дни, возмутил Черчилля, и с этого времени он навсегда стал недоброжелателем герцога. 4 июля 1940 года он прислал герцогу телеграмму, что тот назначается губернатором и главнокомандующим на Багамских островах. Герцог принял это назначение. Ни его прогерманские настроения, ни советы Уоллис не могли преодолеть его британского патриотизма и понятия о чести солдата, коим он считал себя. Тем более что попытка Шелленберга тайно встретиться с Уоллис либо не увенчалась успехом, либо — по другим данным — встреча состоялась, но Уоллис уже не могла оказать на герцога решающего влияния. Но если сам Шелленберг и не говорил с ней, то его друг, видный испанский фашист Примо де Ривера постоянно общался с Уоллис.

В течение нескольких дней Шелленберг создал широкую сеть осведомителей. Ему даже удалось заменить португальскую полицейскую охрану герцога своими людьми. Шелленберг знал о каждом событии в доме герцога, о каждом слове, произнесенном за столом. Через шесть дней он уяснил для себя все: герцог Виндзорский уже не собирался на охоту, его все больше раздражала слежка со стороны британской секретной службы, ему не хотелось отправляться на Багамы, и он охотнее остался бы в Европе, о чем даже заявил своим португальским друзьям. Надо было усилить эти его настроения.

В планы Шелленберга входило убедить герцога в том, что английские спецслужбы охотятся за ним и угрожают не только свободе и жизни его самого, а главным образом, его супруги.

По просьбе Шелленберга португальская полиция сообщила герцогу, что охрану придется усилить, так как за герцогом плотно наблюдает какая-то разведслужба — то ли английская, то ли немецкая.

В ту же ночь Шелленберг инсценировал нападение на виллу герцога. Его люди бросали камни в окна, португальская охрана принялась искать виновников в доме, произведя там переполох. Затем его люди распространили среди прислуги герцога слух о том, что все это — проделки британской секретной службы, имеющие целью принудить его скорее отправиться на Багамские острова.

Шелленберг даже подумывал организовать нечто вроде нападения на виллу с перестрелкой, но решил, что это может слишком напугать герцога и Уоллис, и они действительно заторопятся уехать.

Вместо этого Уоллис был вручен букет цветов с запиской: «Опасайтесь интриг со стороны британской секретной службы. Ваш португальский друг, который близко к сердцу принимает ваши интересы».

Агенты Шелленберга ставили в известность герцога, что на него англичане совершат покушение, которое свалят на немцев, и это будет сделано по пути на Багамские острова или сразу по приезде туда.

Примо де Ривера, которого герцог считал своим другом и доверял ему, о своих беседах с супругами подробно информировал Риббентропа:

«…Когда я посоветовал ему не принимать назначения на Багамы, вернуться в Испанию, поскольку гер-йог еще способен играть важную роль в английской политике и, может быть, занять трон, оба они — и герцог и Уоллис — были ошеломлены. На их возражения, что британская конституция не разрешает воцарения после отречения, им было сказано, что в ходе войны могут произойти изменения лаже в британской конституции. При этих словах герцогиня впала в глубокую задумчивость…»

Конечно, у нее были для этого основания. Судьба Англии, которая была для нее мачехой, висела на волоске. Со дня на день ее немецкие друзья высадятся там и тогда… Даже дух захватывало от мысли, что она может стать английской королевой…

Этой мечтой она делилась с мужем. Сила его любви была такова, что не ради себя, а ради Уоллис он был готов на многое. Герцог колебался между долгом и любовью. Кем была Уоллис для герцога? Женой? Изощренной любовницей? «Ночной кукушкой»? Сотоварищем в его странствиях? Видимо, дело психологов разобраться в причинах ее влияния на него. Но бесспорно одно: лишенный с самого младенчества материнской любви, он нашел в ней женщину, заменившую ему мать, добрую, любящую наставницу, с которой можно было поделиться самым сокровенным и которой можно было поплакаться в жилетку. И он платил ей искренним, поистине сыновьим чувством.

Шелленберг уже готовился провести операцию по вывозу герцога в Испанию. Но его португальский друг, имени которого он в своих мемуарах не называет. отказал в помощи, на которую рассчитывал разведчик, и более того, стал отговаривать его от выполнения этой затеи.

— Право, не вижу, какую пользу принесет вам герцог, если вы увезете его силой, — говорил он. — И не думаю, что престиж вашей страны от этого возрастет. Между прочим, в данном приказе ничего не говорится о жене герцога. А ведь Гитлер в свое время говорил о том, что ей в этой истории принадлежит не последняя роль… Надо реалистически подходить к делу: если вы считаете, что должны выполнить приказ, то я не буду чинить вам препятствий, но и помогать в дальнейшем тоже не смогу.

Шелленберг в душе был рад этому. Он и сам чувствовал, что не сможет выполнить приказ: герцога к этому времени плотно обставили британские спецслужбы. Прибыл сэр Уолтер Монктон, старый друг герцога и Уоллис. Он заявил Виндзорам, что имеется план гестапо, намеревающегося похитить их, и окончательно убедил их отправиться на Багамские острова.

По просьбе Шелленберга его друг усилил полицейскую охрану герцога — теперь появился повод отказаться от плана похищения. Об этом Шелленберг доложил в Берлин. Через два дня пришел ответ: «Действуйте в соответствии с обстановкой». Вальтер Шелленберг вздохнул с облегчением. Для «очистки совести» он направил в Берлин информацию, якобы полученную от некоего полицейского чина, работающего на англичан, о беспрецедентных мерах, предпринятых ими для охраны герцога.

Виндзоры сели на пароход, а Шелленбергу оставалось только наблюдать в бинокль их отплытие. На другой день он отправился домой. «Спектакль окончился», — меланхолично отметил он в своих мемуарах. Шелленберг предполагал, что в Берлине его могут ожидать неприятности. Когда он явился на доклад к Риббентропу, тот принял его холодно, небрежно пожал руку. По всему было видно, что он недоволен.

— Докладывайте! — резко сказал он.

«Я старался быть спокойным. — вспоминал Шелленберг, — говорил ровным голосом. Когда я кончил, Риббентроп некоторое время сидел, уставившись в одну точку, а затем начал говорить монотонным скучным голосом:

Фюрер принял во внимание вашу последнюю телеграмму и просил передать вам, что несмотря на то, что он недоволен исходом дела, в целом он согласен с вашим решением и одобряет ваши действия.

У меня отлегло от сердца…

Днем я был на докладе у Гейдриха. Он спокойно слушал, иногда кивал головой и, наконец, сказал:

— Не очень-то хорошо продуманное дело. Вам вообще не следовало браться за него. И, очевидно, вы сразу поняли, чем оно может для вас кончиться. Должен сказать, что вы выполнили задание очень умно. Однако старайтесь, пожалуйста, больше не связываться с Риббентропом».

Остается заметить, что Шелленберг, написавший свои мемуары в 1951 году, когда герцогиня находилась в добром здравии, о многом мог умолчать, и ее роль так и осталась не раскрытой до конца.

Что же касается Виндзоров, то они всю войну пробыли на Багамских островах, а затем до конца дней вели беспечную жизнь великосветских бездельников. Каждый год по четыре месяца проводили в США, бывали в Лондоне, на Ривьере, посещали балы и званые вечера, как, например, 4 апреля 1970 года, когда Ричард Никсон давал в Белом доме прием в их честь.

Через два года, в мае 1972-го, умер герцог Виндзорский, который с 20 января по 11 декабря 1936 года был королем Англии Эдуардом VIII, и который пожертвовал троном великой державы ради любви к женщине.

Уоллис получила в наследство не менее десяти миллионов долларов в ценных бумагах и акциях, драгоценности и недвижимость в виде загородных домов и поместий. Она пережила мужа на несколько лет и скончалась, навсегда унося с собой тайну: была ли она немецким агентом, или просто немцы использовали ее и ее влияние на герцога Виндзорского в своих интересах.

Это, пожалуй, самая удивительная любовная история XX века.

Две женщины сидели напротив друг друга в мрачном зале суда парижского Дворца юстиции. Одна из них, хорошенькая и молодая, Мэрджори Свитц, дочь шофера и жена миллионера. Другая, высокая, с иссиня-черными волосами, баронесса Лидия фон Сталь, элегантная авантюристка, возглавлявшая одну из самых известных шпионских сетей 30-х годов XX века.

Сначала медленно, почти неслышно Мэрджори начала давать показания. Но их темп возрастал. Слова лились быстрее и громче. Всплеснув руками и указывая на баронессу, она обвиняла ее в государственной измене, подстрекательстве к мятежу, вымогательстве, клятвоотступничестве и вообще во всех мерзостях, которые можно себе представить. Многоопытные сотрудники спецслужб, сидевшие в зале, были потрясены этими разоблачениями, а еще больше тем, с каким энтузиазмом эта девушка обвиняла женщину, с которой делила лавры руководства шпионской сетью.

Было нетрудно обнаружить чисто женские мотивы, которыми руководствовалась Мэрджори Свитц, дав волю своей ненависти, которую так долго вынуждена была прятать и подавлять.

Всего лишь несколько иностранцев были допущены в зал суда, в их числе английский разведчик Кукридж, который оказался свидетелем этой сцены, а впоследствии поведал о ней. Публика не допускалась на заседания суда: они были закрытыми, формально по причине секретности. Это было самое крупное и наиболее сенсационное судебное дело в предвоенной истории Франции, своего рода «процесс века».

Суд по делу «шайки Свитц» представил во всей своей красе картину того, что происходило во Франции, и предвосхитил будущее поражение задолго до того, как в мае 1940 года немецкие танки вторглись на ее территорию. Группа женщин шпионила ради денег и шпионила в постелях. Девушки, не очень образованные и даже с невысокими умственными способностями. были хорошо натренированы выуживать из мужчин военные секреты, имевшие национальное, если не мировое значение в обмен на предоставление чисто женских услуг. Затем эта информация передавалась тому, кто больше за нее заплатит, независимо от того, кем он окажется — коммунистом, нацистом, поляком или югославом.

С технической точки зрения наиболее интересным аспектом деятельности «шайки Свитц» была способность ее участниц не отказывать себе в удовольствии быть шпионками-двойниками, даже тройниками, и не только продавать полученные секреты, в первую очередь, тому, кто больше заплатит, но и знать, кого и что именно интересует.

Обычно шпион, а тем более профессиональный разведчик. работает на одну страну в ущерб другой. Иногда авторы шпионских триллеров с целью запутать читателя вводят элемент «шпиона-двойника», однако в реальной жизни все не так просто.

Вначале женщины «шайки Свитц», судя по данным следствия, работали на советскую разведку, и их шефами были сотрудники НКВД. Но очень скоро в женщинах зародился дух «частного предпринимательства», и они стали работать на Германию, Францию, Италию, Польшу и Югославию. Возможно, круг их клиентов был еще шире. Девицы торговали информацией и между собой, а также развернули свою «лавочку» на всю Европу.

Из двадцати девяти обвиняемых, входивших в «шайку Свитц», представших перед судом, девять были женщинами, в том числе и обе руководительницы.

Да, они были женщинами, причем женщинами, шпионившими за деньги. Неизбежно в их отношениях присутствовала ревность. При этом главари — баронесса Лидия фон Сталь и Мэрджори Свитц дошли до состояния дикой взаимной ненависти, приведшей к катастрофе для всей шайки, которую их соучастники-мужчины безуспешно пытались предотвратить. Западные источники утверждают, что одним из них был советский резидент в Париже Рашевский.

Что же собой представляла Мэрджори Свитц?

Ее отец, Джон Тиллей был лондонским таксистом. Позже он эмигрировал с семьей в США и стал там преуспевающим торговцем автомашинами. Тиллей дал дочери хорошее образование в Вассарском университете, который был известен тем, что в нем воспитывались «стопроцентные американки». Девушка успешно закончила учебу, приобщившись заодно к левым взглядам на политику и жизнь, а затем, побывав в Москве, стала, по данным тех же западных источников, агентом советской разведки.

Вернувшись в США, Мэрджори вышла замуж за Гордона Свитца, которого знала еще со времени учебы в университете. Это был типичный плэйбой, сын богатого промышленника из Нью-Джерси. Положение юной жены богатого американца устраивало разведку. Она могла свободно разъезжать по всему миру, не вызывая подозрений. Молодожены свободно тратили деньги. Но хотя Мэрджори и получала материальную помощь от отца, это была лишь ничтожная часть той суммы, которую юная пара успела потратить в этот период. Во время суда над «шайкой Свитц» стало известно, что Рашевский передал Мэрджори по меньшей мере 30 тысяч долларов за период менее трех лет. Вопрос наличной платы часто бывает серьезным фактом, на котором контрразведка основывается, подозревая кого-либо в шпионаже.

Но это было еще не все. Установлено, что по большей части доллары, полученные Мэрджори, оказались поддельными.

Теперь самое время перейти ко второй главной героине сцены, разыгравшейся в судебном зале парижского Дворца юстиции, которая тоже расплачивалась фальшивыми деньгами.

В 1933 году нью-йоркский врач, Валентин Бёртон был арестован агентами ФБР за распространение фальшивых долларов. К делу Бёртона оказалась причастна и Лидия фон Сталь.

История ранних лет ее жизни так и не была до конца раскрыта, хотя Второе бюро (контрразведка) Франции сделало все возможное для этого. Было как будто установлено, что она — урожденная Луиза Чекалова (или Чкалова), дочь небогатого служащего из Ростова-на-Дону. Сама она утверждала, что отец ее прибалтийский аристократ, и последним ее мужем был барон фон Сталь, германский офицер. Но его так и не смогли отыскать.

После ареста доктора Бёртона Лидия сбежала в Париж. Ее характерной чертой была способность извлекать как можно больше выгоды и удовольствий из занятий шпионажем. Фальшивых денег хватило, чтобы обставить роскошную двенадцатикомнатную квартиру на Рю де Шарон.

Как утверждалось в суде, Борис Рашевский стал частым гостем виллы, хозяйка которой была его агентом. Лидия и Рашевский преуспели в получении военной и политической информации. Опытные разведчики, вроде них, вряд ли не могли иметь успеха в Париже. Но случилось так, что изменил один из курьеров Рашевского, и он был вынужден срочно покинуть Париж, даже не попрощавшись с Лидией, своей любовницей и партнершой.

Оставаясь советским агентом, Лидия должна была получать указания и отчитываться перед тем, кто сменил Рашевского. Но контакт стал не столь явным. Он осуществлялся теперь не напрямую, а через почтовый ящик в Брюсселе. Естественно и то, что контроль над ней теперь ослаб.

Лидия жила припеваючи. Она имела отличные, на-холящиеся вне подозрения источники информации, располагала большими деньгами и полной свободой действий. Так она стала двойником. Баронесса поняла, что очень много можно заработать, если сбывать информацию конкурирующим покупателям. А в это время самым выгодным покупателем стал адмирал Канарис, шеф германской разведки. На суде Лидия не отрицала, что работала на советскую разведку, но перед лицом неопровержимых доказательств не могла не признать и того, что передавала секреты знаменитой «линии Мажино» немцам.

Париж был наводнен нацистскими агентами, и для Лидии не составило труда найти нужных клиентов. Ее сеть начала стремительно расти. В течение нескольких месяцев она покрыла все столицы Западной Европы и ряд французских колоний в Африке. «Штат», который набрала Лидия, был столь же космополитичен, как и арена, на которой он трудился.

Лидия вербовала множество женщин для работы на себя. Баронесса никогда не ожидала от них того, что они будут столь же яркими и талантливыми, как она сама, но знала, что, если их как следует подучить и твердо руководить ими, в условиях жесткой дисциплины они смогут работать достаточно эффективно.

Среди завербованных были Мадлен Мермет, хорошенькая школьная учительница, француженка, родившаяся в Северной Африке; Полина Джакобсон, тридцатидвухлетняя американская еврейка, которая так и не была поймана; Клара Беркович, полька, танцовщица кабаре; Шантал Саломан, знойная евроазиагка из Индонезии и Рива Давыдович, румынка, врач-дантист. Помимо привлечения мужчин, Рива сослужила большую службу Лидии. Она снабжала курьеров золотыми коронками, в которых те переправляли копии документов из Парижа в Берлин, Брюссель и Рим.

Еще одной женщиной, занимавшей почетное место в команде Лидии, была Бейла Энглер, бельгийка, состоявшая замужем за Фериблом Штромом, фотографом шайки. Он фотографировал ее жертвы в компрометирующих обстоятельствах и микрофильмировал секретные документы.

Мэрджори Свитц с мужем приехала в Париж незадолго до отъезда Рашевского. Они тоже стали частыми гостями виллы мадам фон Сталь, а юная леди — ее ближайшей подругой или, во всяком случае, так всем казалось. Обеих часто видели вместе на показах мод, в галереях, на скачках, в опере и на светских приемах. Естественно, что за ними везде следовали поклонники. Большинство из них были людьми среднего возраста, около «опасных пятидесяти», готовыми платить высокую цену за удовольствия. Все они стали источниками разведывательных данных для шпионского гнезда Свитц и Сталь.

Мэрджори Свитц теперь работала рука об руку с Лидией. Она ничего не знала о торговых сделках Лидии. С возрастающим удивлением и подозрением наблюдала расширение странной труппы женщин, которую га набирала. Вначале Лидия пыталась успокоить Мэрджори, объясняя ей, что в коррумпированной атмосфере этого времени было вполне естественно использовать такие методы. События, казалось, подтверждали ее правоту. Один за другим яркие представители правящего класса, члены знаменитых и титулованных семей разоблачались как участники афер и других преступлений. Любовницы министров и политических деятелей демонстрировали свое невероятное влияние и открыто сплетничали в своих салонах о секретах правительства.

Мэрджори с трудом воспринимала происходящее. Она пыталась понять то, что говорила ее более опытная подруга. Но сомнения никогда не покидали Мэрджори, и она. судя по ее показаниям, несколько раз в письмах в Москву критиковала методы, которыми действовала баронесса. Однако Мэрджори было приказано не совать нос не в свои дела.

Лидия вскоре прослышала о секретных рапортах Мэрджори и была настороже. Она понимала, что для нее будет фатальным, если ее московские хозяева хотя бы заподозрят о том, что она снабжает информацией нацистов, итальянскую, польскую и югославскую секретные службы. Она отвела Мэрджори от участия в некоторых мероприятиях и начала скрывать отдельные новые связи, которые заводила с влиятельными людьми.

Так как обе они были сильными и волевыми женщинами, дело начало приобретать драматический характер.

Мэрджори не предполагала, что Лидия стала шпионом-двойником или даже тройником. Она верила, что Лидия хочет продемонстрировать Москве, что только она может поймать мужчин в свои сети и использовать их сама или отдать в руки той «сотруднице», которой пожелает. И здесь Мэрджори не смогла противостоять тому чувству, которое делает из женщины монстра — ревности. Она пошла на прямое предательство всего того, чем занималась, и тех, с кем сотрудничала.

Обуреваемая злобой к Лидии, она вдруг оказалась свидетелем обвинения, призналась во всем на следствии и в суде.

На кафедре для свидетелей, стояла Мэрджори Свитц, аккуратная и чистенькая, в простом черном платье.

На скамье подсудимых рядом с обвиняемыми находилась баронесса фон Сталь, укутанная в меха, бледная, но полная надменного презрения к своей обвинительнице.

Лидия боролась с французскими судьями, со знаменитым адвокатом мэтром Клотцем, который защищал в суде Мэрджори, с опытными агентами Второго бюро, так же, как она боролась и с контрразведками полудюжины стран. Но прежде всего она боролась с женщиной, предавшей ее.

Она отрицала все.

— Это, — говорила она, — Мэрджори Свитц обманным путем побудила меня представить ее официальным лицам, офицерам и ученым, владеющим государственными секретами. Но я, Лидия фон Сталь, не знала, что поступая таким образом, способствую краже секретов Франции. Да, пусть я куртизанка. Но это не преступление. Мне нравятся мужчины, их внимание, их ухаживание, даже их деньги. Но я не люблю шпионов.

Однако все было бесполезно.

Не спеша американка рассказала свою историю. Слова полились быстрее, когда она перечисляла многочисленные победы Лидии. С каким-то детским ликованием она раскрывала суду, как баронесса соблазняла и развращала мужчин, которые сидели сейчас рядом с ней на скамье подсудимых, и многих из тех, кого здесь не было.

Баронесса слушала с сардонической усмешкой. Она не удостаивала взглядом подсудимых, демонстрировала отсутствие интереса к кому-либо в зале суда.

Вдруг раздался пронзительный вопль:

— Мой муж! Мой дорогой муж! Это не может быть правдой! О! Эта женщина — вампир! — кричала жена бригадира Дю Мулена, одного из обвиняемых по делу баронессы.

Но все было правдой. Офицеры из Управления контрразведки один за другим выходили к свидетельскому месту и подтверждали показания Мэрджори.

В этих показаниях говорилось и о деле бригадира, счастливо женатого пятидесятилетнего офицера, сотрудника Генштаба. В обмен на любовь Лидии он выдал мобилизационные планы французской армии и карты с указанием размещения воинских частей во Франции.

Говорилось о профессоре Мартене, пятидесятидевятилетнем дедушке, высокоуважаемом кавалере ордена Почетного легиона. Он передал чертежи военно-морских доков в Тулоне и Бресте и новейших французских подводных лодок.

Говорилось о докторе Обри, ученом, целиком, как казалось его коллегам, поглощенным работой в лаборатории. Он выдал детали промышленных планов, разработанных правительством на случай войны с Германией.

Все они попали под обаяние Лидии и ее девиц. Теперь они ждали наказания за предательство, ценой которого стали минуты полученных ими удовольствий.

А что же сказать о женщинах, которых Лидия так тщательно обучила дурачить мужчин и выманивать у них государственные секреты?

Все они тоже во всем признались.

Лидия была спокойна, а они, глупо запинаясь, обвиняли ее во всем. Они извиняли свои поступки тем, что никогда не представляли важности той информации, которую по ее приказу извлекали из своих любовников.

Обвинение зижделось в основном на показаниях Мэрджори Свитц. Во время многомесячной подготовки дела восемью следственными магистратами Мэрджори рассказала, как баронесса организовала копирование документов в темной комнате своей виллы, как она переправляла наиболее важные микрофильмы в серебряных заколках для волос в Брюссель или Берлин, как она снабдила курьера двумя томами военных мемуаров Ллойд Джорджа, в которых под переплетами были спрятаны микрофильмы, и выдала множество других деталей секретной работы. С торжествующей мстительностью она даже раскрыла местонахождение тайника баронессы, где та хранила свои богатства — около ста тысяч фунтов стерлингов в золоте, долларах и фунтах.

Баронесса не дрогнула. Она вела себя великолепно, даже присоединилась ко всеобщему смеху, когда один из офицеров Второго бюро, капитан Казен д’Хоннуктун рассказал суду, как несколько членов шайки, выдавая себя за артисток оркестра, путешествовали между Римом, Парижем, Берлином, Веной и Брюсселем. Документы хранили внутри кларнетов и скрипок. Оркестр не дал ни одного концерта, потому что никто из его состава не умел играть ни на одном инструменте.

Большая часть заседаний суда была закрытой не столько с целью защиты секретов Французской республики, которым был нанесен такой ущерб, что его уже нельзя было исправить, сколько для того, чтобы избежать дипломатических проблем. Почти каждое иностранное посольство было в какой-то степени вовлечено в деятельность, всплывшую на свет во время суда. Несколько дипломатов было отозвано.

Мадлен Мермет и Шантал Саломан, две женщины, у которых в тюрьме родились дети, появились на скамье подсудимых с младенцами на руках. Хотя председатель суда с традиционной французской галантностью выразил им свое сочувствие, это не спасло женщин от наказания. Однако их приговоры к трем годам каторжных работ были сравнительно снисходительными.

Большинство остальных женщин получили более длительные сроки, несмотря на то, что французский Уголовный кодекс предусматривает относительно мягкие наказания за шпионаж в мирное время.

Лидия фон Сталь была приговорена к десяти годам заключения и возмещению причиненного ущерба путем конфискации имущества.

Казалось бы, это означало катастрофу для Лидии фон Сталь. Но недаром она возглавляла одну из наиболее эффективных организаций в истории. Не так легко было загнать в тупик эту женщину с такой фамилией!

Несколько лет она провела в тюрьме Сен-Лазер, а затем в грязной темнице крепости Корнель.

Но после взятия германскими войсками Парижа 14 июня 1940 года один из первых приказов, поступивших из Берлина в созданное там управление Имперской безопасности, гласил: «Обыскать все тюрьмы и найти баронессу фон Сталь. Предоставить ей комфортабельную квартиру под надзором гестапо и немедленно доложить об этом в Абверштелле (управление военной разведки)».

Майор Борчерс из абвера три дня и три ночи рыскал по всем тюрьмам, пока не обнаружил Лидию в одной из мрачных камер. Она с триумфом была препровождена немецкими офицерами в знаменитый отель «Джордж Синг», предвоенное прибежище королевских особ, американских миллионеров и индийских набобов. Генерал фон Штюльпнагель, германский военный губернатор, прислал ей цветы. Модные и дорогие наряды и украшения, на которые она сменила тюремную одежду, были реквизированы в лучших парижских магазинах. Через несколько дней Лидия, сопровождаемая гестаповскими офицерами, отправилась в Париж для встречи с руководителями германской разведки Канарисом и Шелленбергом.

Неизвестно, чем она занималась между 1940-м и 1943-м годами. Первое упоминание о ней удалось найти в документах гестапо на Принцальбрехтштрассе в Берлине после Победы, где говорилось, что в 1943 году она была послана в Бухарест и прикомандирована к разведывательной резидентуре Манфреда фон Киллингера. В этих же документах без указания дат говорилось, что ранее она работала на Балканах и была привлечена к разработке планов по борьбе с саботажем на румынских нефтяных месторождениях, организовала эффективную систему заброски агентов через Балканы в южную часть России. Знание советских секретных служб и свободное владение русским языком делали ее весьма ценным агентом для немцев.

С сентября 1940 года Румыния была нацистской марионеткой, где генерал Антонеску правил страной с помощью Железной гвардии. Манфред фон Киллин-гер, германский посол, стал гаулейтером.

Но многие румынские офицеры остались верны королю и прежнему режиму. Хотя там и не было организованного сопротивления нацизму, как во Франции, Норвегии или Дании, отдельные нападения на фашистов время от времени происходили. Два молодых офицера, лейтенант Лука Мицари и младший лейтенант Рудольф Карлу, решили отомстить за смерть антифашистов, вину за которую они приписывали в том числе и Лидии фон Сталь. Как-то раз в октябре 1943 года они появились в отеле «Атениум», в Бухаресте, где Лидия жила, как водится, в роскоши, и объявили, что ее желает видеть сам генерал Антонеску. Ее усадили в штабной автомобиль и быстро повезли в направлении Киселев-парка. Похитители намеревались поместить Лидию в коттедж возле парка, где предать суду «трибунала патриотов» и приговорить к смерти.

Но Лидия почувствовала опасность. Когда через окно увидела группу эсэсовцев, следовавших по улице, она открыла дверь и стала звать на помощь. Машина была остановлена. Началась перестрелка между немцами и румынами. Похитители потерпели поражение, и Лидия была освобождена.

Несколько дней спустя оба офицера были казнены немцами. А Лидия уехала из Бухареста, который стал для нее слишком опасным.

Ее путь в течение последних двух лет войны пролегал через оккупированные немцами Польшу, Норвегию и снова привел в Россию. Она часто посещала Берлин, где стала прославленным гостем на вечерах, которые устраивались руководством абвера и гестапо.

С падением фашистской Германии Лидия исчезла, как и многие нацистские главари.

После войны офицеры разведки союзных держав, особенно Франции, разыскивали ее по всей Европе. Но следов не обнаружилось. Возможно, что она где-то вновь занялась шпионажем.

Не исключено, что она затаилась и стала вести тихую незаметную жизнь. К концу войны ей было всего около сорока двух лет и еще не поздно было все начать сначала.

Такова версия Кукриджа. Однако она требует некоторых уточнений.

Имеются неподтвержденные данные о том, что после войны Лидия фон Сталь оказалась в Аргентине, где снова стала вести жизнь двойного агента. Принимаемая бежавшими туда гитлеровцами за «свою», она в действительности участвовала в разработке нацистских организаций и внесла свою лепту в разоблачение важных военных преступников.

Так это или не так, утверждать трудно, ибо еще далеко не все материалы, касающиеся жизни и похождений этой женщины, стали достоянием гласности.

Затаив дыхание, мы, недавно пришедшие на службу в разведку, слушали рассказ ее ветерана В. И. Пудина о делах давно минувших.

В. И. Пудин вспоминал о своей работе в Харбинской резидентуре, одной из основных в двадцатые годы на Дальнем Востоке. Именно ей удалось заполучить знаменитый «план Танака», содержавший изложение намерений японских правящих кругов захватить Китай, Монголию, значительную часть территории СССР, а также огромные районы юго-восточной Азии.

Разведчик рассказывал о том, что очень ценная информация поступала от агента, простого почтальона, через которого в то время пересылалась японская дипломатическая почта. По дороге из посольства в почтовое отделение он заносил ее в резидентуру, где почту обрабатывали, возвращали ему, и он нес ее дальше.

Все происходило очень просто, если бы не постоянно напряженная и все ухудшающаяся обстановка в Маньчжурии. Часто совершались налеты на Генконсульство, задерживались и подвергались побоям входящие и выходящие из него люди. В общем было трудно.

«Однажды, при очередной антисоветской провокации, — вспоминал В. И. Пудин, — советское генконсульство в Харбине было окружено полицией. На консульство готовился налет. В это время в помещении нашей резидентуры, находившемся на третьем этаже здания, шла обработка весьма важной и большой по объему японской почты. Подходило время, когда надо было возвратить эту почту агенту, а все выходы из здания были блокированы полицией. Что делать с почтой? Если вовремя не возвратить почту агенту и он не доставит ее по назначению, произойдет провал. Если почта останется в резидентуре и при обыске будет обнаружена полицией — тоже провал.

Надо было во что бы то ни стало вынести почту из Генконсульства до обыска и вовремя возвратить агенту.

— Что будем делать, товарищи? — спросил резидент Карин Ф. Я.

Из окна третьего этажа нам было хорошо видно, как куда-то бегали полицейские и как их количество увеличивалось. Проскользнуть незаметно через полицейских невозможно. Мы не знали, что предложить, хотя ясно представляли, что положение можно спасти, если вынести почту за полицейские цепи. Но как это сделать?

— Федор Яковлевич, разрешите мне попытаться вынести почту, — сказала сотрудница резидентуры Сосновская.

А как ты это сделаешь, Юна? — поинтересовался резидент.

— Я женщина. Федор Яковлевич, — ответила Юна и улыбнулась.

Это была молодая энергичная женщина, с белозубой приветливой улыбкой и всегда с модной прической. Резидент внимательно посмотрел на нее.

— Товарищ Сосновская, для этого мало быть женщиной. Ты представляешь, что может быть, если тебя схватят?!

— Да. товарищ Карин. Я все взвесила. Это очень серьезно. Но я уверена, что все будет хорошо, — ответила она.

— А что ты предлагаешь?

Прошло минут пятнадцать — двадцать, как Юна, резидент и его заместитель вошли в помещение, в ко-тором шла обработка почты. Мы сидели и через окно наблюдали, как полицейские останавливали прохожих. Одних отпускают, других грубо хватают и куда-то уводят. Как же Юна проскочит через их плотные ряды?

— Смотрите, это она! — вдруг крикнул Эрих Такке, указывая рукой на окно.

Немец по национальности, Эрих был очень выдержанным и смелым парнем, но сейчас его голос дрогнул. Мы все знали, что он и Юна любят друг друга. Эрих закурил. Мы все внимательно смотрели через окно во двор. По ступенькам крыльца нашего консульства только что спустилась чем-то удрученная полная женщина в легком пальто, повязанная пестрым платком. Вот она перешла двор, вошла в садик, села на скамейку, достала из сумочки носовой платок и закрыла им лицо, вытирая слезы. Затем она не торопясь пошла к выходу. Вот она вышла из калитки и, чуть покачиваясь, пошла прямо на цепь полицейских, изредка прикладывая платок к глазам.

Мы затаили дыхание. Ведь это была Юна. Под видом беременной женщины она выносила очень важную почту Японской военной миссии.

Когда Юна подошла к офицеру и тот стал ее о чем-то спрашивать, Эрих не выдержал и вскочил. Его рослая фигура замаячила в полумраке большой комнаты, в которой были завешены окна. Вот офицер шагнул к Юне, протянул к ней руку. Она испуганно отстранилась от полицейского. Затем она запахнула полы пальто, достала из сумочки какую-то бумажку и протянула ее офицеру. Тот взял бумажку, повертел ее, потом обернулся и, видимо, позвал кого-то. К нему подбежал человек в штатском. Он взял бумажку и показал на наш дом. Юна кивнула головой и приложила платок к глазам.

— Ее же могут опознать! — переживали мы. Это действительно могло случиться. Ведь все работники советского Генконсульства, в том числе и Юна, примелькались полицейским, круглосуточно охранявшим наше здание.

Мы с облегчением вздохнули, когда Юна спрятала в сумку возвращенную ей бумажку и не торопясь прошла через цепь полицейских.

Находясь в осаде, мы уничтожили все, что могло нас скомпрометировать. На третий день, после решительного протеста Генконсульства, «осада» была снята. Вернулась и Юна, как обычно веселая и быстрая. Она рассказала, как пройдя полицейский кордон, она, тщательно проверяясь, благополучно добралась до конспиративной квартиры. В назначенное время вышла на связь с агентом и возвратила ему материалы.

— Юна, ты даже представить себе не можешь, какое большое дело ты сделала! — сказал резидент и обнял ее.

Действительно, это было большое, важное дело. Провал резидентуры с этой почтой мог бы привести к еще большему обострению отношений с Японией, которые и без того были весьма натянутыми, дал бы лишний козырь японской военщине для антисоветской провокации.

…Как же Юне Сосновской удалось пройти через кордон полицейских?

Когда она предложила выйти из здания под видом беременной просительницы нашего Генконсульства, ей были срочно изготовлены два документа: прошение от имени русской эмигрантки, желающей поехать в Россию для урегулирования своих имущественных дел, и официальный отказ в этой просьбе от имени советского генерального консула в Харбине.

Так Юна, играя роль обиженной посетительницы, которая по своему делу задержалась в помещении советского консульства, сумела обмануть полицейских.

Вскоре мы поднимали свадебные бокалы и желали своим боевым товарищам, Юне и Эриху, счастливой и долгой совместной жизни».

Начальник херсонской политической тюрьмы недолюбливал евреев и обожал цветы. Любовь была не совсем бескорыстной: он выгодно сбывал выращенные в тюремной оранжерее растения и семена в магазины Херсона и даже Одессы. Все работники были бесплатными — заключенные, и лишь одну, знающую латинские названия цветов и семян, получаемых из-за границы, Машеньку Фортус, пришлось нанять на стороне. Шестнадцатилетняя девушка была дочерью крещеного еврея, но семья была вполне добропорядочной, православной: в углах комнат висели иконы, которые в дни погромов выставлялись в окнах, и даже черносотенцы, крестясь, обходили дом стороной.

Мария попала в оранжерею не из-за любви к цветам. Несмотря на юный возраст, она входила в эсеровскую организацию, и ей поручили проникнуть в тюрьму для установления связи с осужденным к смертной казни Александром Минаевым-Цикановским и организации его побега. Это стало первым заданием будущей разведчицы. Через арестантов — работников оранжереи, ей удалось установить связь с Минаевым, но бежать ему не пришлось: грянула Февральская революция, и отряд боевиков, в который входила и Мария, ворвался в тюрьму и освободил политзаключенных.

Эйфория свободы длилась недолго. Началась немецкая оккупация, и Мария стала активной подпольщицей. Затем немцев сменили французы — на юге Украины настало время интервенции. В Херсон пришли и бросили якоря на рейде французские, английские и греческие крейсера, миноносцы, вспомогательные суда. На берегу активно действовала белогвардейская контрразведка, контакты с иностранными моряками всячески пресекались.

Но разве есть преграда молодости и любви, а тем более если им сопутствует боевое задание? А задание было простым: знакомиться с французскими моряками и вести среди них революционную работу. Мария с подружкой стали частыми гостями кондитерской, куда наведывались моряки. Случай не заставил себя долго ждать. Девушек пригласили в кают-компанию корабля, где устраивался прием для городской знати. Во время ужина им понадобилось в туалет, и смущенные офицеры вынуждены были отпустить их без сопровождения. Мария за несколько минут обежала помещения корабля и оставила там антивоенные листовки.

Одно из знакомств оказалось для Марии, как теперь говорят, судьбоносным. Рамон Касанеляс Люк, испанец, анархо-синдикалист, вынужденный скрываться от испанской полиции за теракт и устроившийся на французское судно, стал ее возлюбленным. Он помогал распространять листовки и вел революционную пропаганду.

Восстание французских моряков в Одессе и массовые антивоенные выступления в Николаеве и Херсоне заставили правительство Франции отозвать свой флот из Черного моря.

— Мы еще встретимся с тобой! Обязательно! — кричал Марии с борта своего судна Рамон. Он оставлял на берегу не только свою любимую, но и будущего сына.

В 1919 году, после восстановления советской власти в Херсоне, Марию направили на работу ответственным секретарем местной ЧК. Казалось бы, чисто техническая работа: веди делопроизводство, печатай и рассылай бумаги, ан нет, Мария и здесь нашла себе боевое дело — ловила вражеских лазутчиков. Но тех оказалось слишком много, в Херсоне был поднят мятеж, и власть захватили эсеры. Местной ЧК пришлось срочно эвакуироваться из города вместе с содержимым сейфов — секретными бумагами, и большим количеством драгоценностей, реквизированных у буржуазии. Бумаги зарыли в лесу, а с драгоценностями поступили так: Мария сшила пояс, куда сложили золото, серебро, бриллианты из двух больших портфелей. Она обвязала себя этим поясом и вновь, как несколько месяцев назад, превратилась в беременную, на этот раз фиктивную.

Сейчас трудно сказать, насколько было правомочным изъятие этих ценностей, для этого надо вернуться в атмосферу гражданской войны, во всяком случае, справедливость этого акта у двадцатилетней революционерки сомнений не вызывала.

Долгий путь пришлось проделать пешком, обувь быстро истрепалась, и дальше Мария шла босиком через места, кишевшие бандами псевдореволюционеров и шайками дезертиров. В одном месте ее хотели обыскать, вокруг собралась толпа любопытных.

— Бабоньки, что же это делается, беременную щупают! — закричала Мария.

Бабоньки, борцы за справедливость во все времена, подняли такой гвалт, что бандиты вынуждены были ретироваться.

Где пешком, где на попутной подводе, потом на пароходе и поезде она добралась до Киева и, войдя в кабинет начальника украинской ЧК, рухнула на пол в голодном обмороке. Этот факт подтвержден документально. Мария на всю жизнь возненавидела драгоценности и впоследствии никогда не носила украшений.

Подлечившись и оправившись, Мария пошла работать в елизаветградскую ЧК. Теперь она стала настоящей разведчицей. Обстановка в те годы на Украине была архисложной, в некоторых городах по нескольку раз в день менялась власть.

Как-то раз группа подпольщиков оказалась захваченной, и бандиты требовали выкуп. Деньги можно было достать лишь… у Махно. Мария вместе с товарищем под видом учителей отправились к батьке. Тот был пьян и возлежал у стола рядом с красивой женщиной.

— Батько, дай нам денег на школу, совсем пропадаем с голоду, бумаги нет, книжек.

Тот повернулся к женщине.

— Да дай им, щоб отвязались, — ухмыльнулась она. — Що тоби, жалко? Еще напечатаемо.

От Махно разведчики вернулись с шестьюдесятью тысячами «колокольчиков» и выручили юварищей.

Но эта встреча имела драматические последствия.

После отступления красных из Елизаветграда там была оставлена разведгруппа, в которую вошла Мария. Ей удалось проникнуть в один из махновских отрядов и, колеся вместе с ним под видом санитарки, получит» ценную информацию о войсковых подразделениях, их дислокации, тайных базах оружия и продовольствия и передать все эти сведения командованию. Но… случилось непредвиденное: ее встретила и узнала та самая дама, которая помогла получить деньги у Махно. Она оказалась не только любовницей, но и контрразведчицей Галиной Кузьменко.

— Так вот ты какая учительница! — вскричала она и приказала расстрелять Марию.

Вместе с одиннадцатью подпольщиками пьяные махновцы вывели ее в поле, торопливо пальнули по ним и ушли.

Пуля, пробив большую медную пуговицу, застряла у сердца. Крестьяне отвезли Марию в больницу, где ей вернули жизнь.

Мария снова в строю, на этот раз в одесской ЧК. Ей поручили роль содержательницы подставной явочной квартиры для агентуры генерала Булак-Булаховича, который вел подрывную работу из Румынии. Все шло хорошо, пока один из бывших белых офицеров, некий Красновский, не разоблачил ее. Он тяжело, как ему показалось смертельно, ранил ее. У него хватило мужества отвезти Марию в больницу, выдав там за самоубийцу, а самому продолжать работу. Но и на этот раз судьба оказалась милостивой, Мария выжила, а Красновский был арестован.

Выздоровление шло медленно. Марию признали негодной по состоянию здоровья к оперативной работе и направили на учебу в Университет трудящихся Востока в Москву. Там произошла трогательная встреча с Рамоном. Оказалось, что он политэмигрант, работает в Коминтерне.

Проходит несколько лет счастливой семейной жизни. Рамон-младший тоже с ними. Мария работает во Внешторге, в Профинтерне.

В 1929 году Рамона Касанеля Люк направляют сначала в Мексику, а затем в Испанию, где он становится генеральным секретарем компартии Каталонии. Мария, выехавшая к мужу, — его надежная помощница. Она в совершенстве овладела испанским языком, пишет листовки, собирает материалы для газеты. Работа компартии сочетала легальные и нелегальные методы. Она медленно, но верно продвигалась к власти в Испании. Рамона выдвинули кандидатом в кортесы, но незадолго до выборов он погиб в подстроенной противником автокатастрофе.

Так как Мария к этому времени находилась на нелегальном положении (формально — из-за незаконного перехода границы после высылки во Францию), она даже не смогла проститься с мужем, гроб с телом которого был выставлен в здании ЦК. Шесть раз она прошла мимо него в общей очереди, которая растянулась на многие кварталы Барселоны: Рамон был очень популярен в Каталонии. На некоторое время Мария осталась в Испании, выполняя задания разведки, затем ее позвали в Москву. Она оставила на испанской земле первый гроб.

В Москве Мария вернулась к прежней работе. Менее чем через два года ее пригласили в Коминтерн и попросили согласия отпустить сына в Испанию для работы с молодежью. Мальчику едва исполнилось шестнадцать лет, но он был рослым, крепким, самостоятельным парнем. С болью в сердце Мария дала согласие. В марте 1936 года Рамон Касанеляс Люк-младший уехал, а в июле в Испании вспыхнула гражданская война. Сотни добровольцев — летчиков, танкистов, артиллеристов, военачальников отправились туда. Им требовались квалифицированные переводчики.

Когда Марии предложили эту скромную должность, она сразу же согласилась:

— Я поеду с радостью на любую работу. Там остался мой муж, там мой сын.

На грузовом пароходе в качестве состоятельной иностранной туристки Мария отправилась в Испанию. Когда прибыла в Мадрид, советский военный атташе расставил точки над «і»:

— Переводческая работа — обязательная, но не единственная и не основная ваша задача. Если надо, переводчики найдутся. Главное — ведение разведки с позиций Генштаба республиканской армии. Вы будете прикомандированы к советскому военному советнику при Генштабе генералу Петровичу. Выполняйте все его указания.

Петровичем оказался Кирилл Афанасьевич Мерецков, будущий маршал Советского Союза. Много лет спустя в своих воспоминаниях он писал:

«…Мне представили на выбор трех переводчиц… Я остановился на кандидатуре Марии Фортус и позднее никогда о своем выборе не жалел. В Испании ее звали Хулиа, то есть Юлия… Она… в совершенстве овладела языком, отлично знала страну и ее обычаи, была рассудительной, быстро ориентирующейся в обстановке и храброй женщиной. Ей по плечу оказалась не только работа переводчицы, которую она выполняла блестяще. Как показала жизнь, она с успехом вела переговоры с любыми должностными лицами и в дальнейшем фактически являлась офицером для поручений». Обо всех функциональных обязанностях Марии маршал, конечно, писать не мог.

Мы опустим описания большинства боевых эпизодов, в которых Мария проявила себя как храбрый офицер, так как непосредственно к разведке они отношения не имеют. Но о некоторых нельзя не рассказать.

На участке бригады Энрико Листера республиканцы при поддержке советских танков начали контрнаступление. Петрович, наблюдавший за танками с командного пункта, закричал:

— Куда они идут?! Подставляют борты под прямую наводку! Надо их повернуть.

Ни слова не говоря, Мария вместе с военным советником Родимцевым, будущим героем обороны Сталинграда, бросилась наперерез танкам. Фашисты не стреляли по ним, считая перебежчиками. Родимцев и Фор-тус забрались на танки, стали стучать по броне. Успели вовремя. Танки повернули. Противник открыл бешеный огонь, но было уже поздно.

Весной 1937 года фашисты начали наступление с целью перерезать дорогу Валенсия — Мадрид, единственный путь снабжения столицы. На военном совете обсуждали возможность нанесения контрудара, но не хватало некоторых данных, в частности от Восемнадцатой бригады (анархистов), с которой не было связи.

— Мария, — приказал Петрович, — поезжайте в Восемнадцатую бригаду, получите донесение войсковой разведки и возвращайтесь.

Приехав на участок обороны бригады, Мария увидела толпу бегущих людей, многие были уже без оружия, другие на ходу бросали винтовки. Они открывали фашистам путь для удара во фланг армии республиканцев.

Мария встала перед бегущими и, раскинув руки, закричала:

— Стойте! Есть ли среди вас мужчины? Где мужское достоинство, испанская гордость?!

Бегущие остановились, а затем, следуя за Марией, повернулись и бросились вперед. Они с ходу овладели своими прежними позициями. Контратака оказалась настолько неожиданной, что фашисты не успели опомниться.

«Молодец, Хулиа! У испанцев есть поговорка: то, что многим рыцарям не под силу, сможет женщина», — это слова командующего фронтом.

И еще один эпизод, скорее разведывательно-дипломатический, нежели боевой.

Всеми вопросами снабжения армии оружием и снаряжением ведал лично председатель кортесов Мартинес Барриос. Но почему-то он не желал вооружать Двенадцатую интербригаду, которой командовал Ма-тэ Залка (генерал Лукач). Она пребывала в бездействии, хотя была очень нужна на фронте.

Один из офицеров штаба поделился с Марией:

— Если бы угроза нависла над Валенсией, он бы раскошелился.

— Почему?

— Барриос родом оттуда, и его имение там.

Мария доложила об этом разговоре Мерецкову. Решили пойти на хитрость. Сфабриковали радиограмму. коюрую Мария передала Барриосу, о большом скоплении вражеских кораблей между Аликанте и Валенсией и возможности высадки десанта. Вручая радиограмму, Мария добавила:

Генерал Петрович предполагает, что фашисты задумали ударить по столице с востока, и нужно что-то срочно предпринять.

«Что-то» — это вооружить Двенадцатую интербригаду и немедленно отправить ее в Валенсию», — решил Барриос. В тот же день бригада была вооружена. Но отправили ее под Мадрид.

Утром в штабе, где дежурила Мария, раздался телефонный звонок:

— Куда ушла Двенадцатая? — кричал разгневанный Барриос.

— Не могу знать, — тоном солдата-первогодка отвечала Мария. — Генерал Петрович уехал, когда вернется. доложу…

На мадридской улице встретила юношу в летной форме. «Боже мой, Рамон!»

Мария знала, что он уехал учиться в авиационное училище в Москву, но не ожидала, что эта учеба будет такой короткой. Сердце защемило: «Вот и вырос мальчик!» Каждый день она видела сбитые, падающие, горящие самолеты, и в одном из них мог оказаться и ее сын. ее кровинка. Но тысячи матерей посылают своих сыновей в бой. чем она хуже их?

— Мама! — Рамон бросился ей на шею. Три дня провели они вместе. В первый и последний раз она использовала свое служебное положение, испросив отпуск для себя и для сына.

Этот отпуск совпал с отъездом Мерецкова в Москву. Мария получила новое назначение — на северный фронт, в Астурию, в штаб ВВС. Пришлось заняться совершенно новым делом: авиационной разведкой. Положение аховое, соотношение сил: один к десяти в пользу мятежников. Две эскадрильи истребителей «И-16». которые шли на пополнение, интернированы во Франции.

Чтобы ослабить господство мятежников в воздухе и непрерывные бомбардировки, требовалось нанести удар по аэродрохгу’ в городе Леон — базе бомбардировщиков. Но в налете могло участвовать лишь несколько самолетов, поэтому нужно было знать точное расположение аэродрома и самолетов на нем. сил ПВО. режим дня летчиков и т. д.

И тут Мария предложила и провела удивительную по простоте, но очень остроумную и эффективную разведывательную операцию.

…На одну из горных вершин, отстоящих почти в ста километрах от города Леон, карабкался необычный караван. Вместо альпинистского снаряжения «путешественники» тащили с собой телескоп и подзорные трубы. Когда их установили и направили на аэродром. Мария ахнула: он был как будто совсем рядом — двадцать бомбардировщиков, тридцать истребителей стояли готовые к вылету'. Но оказалось, что от двенадцати до тринадцати часов возле них никого не было — мятежники были настолько уъерены в своем превосходстве и безнаказанности, что все уходили обедать. не оставив даже дежурных летчиков. Эти сведения Мария сообщила по рации в штаб, и на другой день ровно в двенадцать пятнадцать республиканские самолеты атаковали аэродром и без потерь уничтожили на земле десятки самолетов противника, подожгли ангары и склады с горючим. Пожар продолжался несколько дней.

Об успехе и дерзости республиканских пилотов писала вся европейская пресса, перепечатывая блестящий репортаж из газеты «Таймс», который прислал туда наш другой замечательный разведчик Ким Филби, аккредитованный при правительстве генерала Франко в качестве военного корреспондента.

Такая же операция была впоследствии повторена на центральном фронте. В этом случае в налете участвовали не бомбардировщики, а истребители под командой будущего Героя Советского Союза Анатолия Серова, которые на бреющем полете прошли над авиабазой мятежников и зажигательными пулями уничтожили сорок пять боевых самолетов противника.

После падения Астурии Мария вынуждена была эвакуироваться во Францию, а оттуда — в Москву. Там поспешила в отдел, ведающий добровольцами, чтобы получить вести о сыне.

Увидев Марию, немолодой полковник встал из-за стола. И по тому, как он это сделал, как подошел к ней, она все поняла.

— Ваш сын, Рамон Касанеляс Люк, пилот бомбардировщика, погиб месяц назад, в районе Сарагоссы. Сбит над позициями мятежников.

…И все-таки она нашла в себе силы вновь вернуться в Испанию. Случилось это так. В Москву прибыла делегация правительства республиканской Испании во главе с Игнасио Идальго де Сиснеросом. В качестве переводчицы Мария вместе с ним побывала у Сталина. В заключение беседы Сиснерос попросил, чтобы Марию вновь направили в Испанию.

— Если испанские товарищи просят, мы не можем им отказать, не так ли, товарищ Фортус? — выбивая трубку, произнес Сталин.

Мария, изумленная тем, что он запомнил ее фамилию, только и нашлась, что пробормотать:

— Конечно, я готова, товарищ Сталин!

В Испании Мария пробыла до последних дней существования республики.

По возвращении в Москву она была направлена на учебу в Академию имени Фрунзе и оказалась одной из немногих слушательниц-женщин. Офицеры — и слушатели, и преподаватели — с уважением поглядывали на ее гимнастерку, где красовались два ордена: Ленина и Красного Знамени.

Когда началась Отечественная война, Мария как человек, уже знакомый с авиацией, получила назначение на должность начальника штаба авиаполка в соединении Марины Расковой. Но Фортус чувствовала себя разведчицей. Она начала «бомбить» командование рапортами с просьбой направить ее в разведку. Случай представился в начале 1942 года. В сформированный Д. Н. Медведевым партизанский отряд влилась группа испанских республиканцев-эмигрантов и понадобился переводчик.

Узнав о боевом прошлом Марии Фортус, Медведев не ограничил ее переводческими функциями, а поручил разведывательную и контрразведывательную работу. Она инструктировала направляемых в тыл врага разведчиков, опрашивала их по возвращении, составляла разведсводки.

Многие задания Мария выполняла вместе с Николаем Кузнецовым. Она любила вспоминать случай, когда отряду Медведева пришлось срочно и незаметно покинуть лес, где неудачно приземлился и был сожжен самолет, и зарево огня не могло не привлечь внимания немцев.

— Поезжайте в село и напугайте его жителей так, чтобы все убежали в лес и не видели проход нашего отряда, — приказал Медведев.

Кузнецов в немецкой форме, Мария с полицейской повязкой выехали на бричке в деревню. Собрав несколько человек, Кузнецов стал кричать по-немецки:

— Почему не сообщили о самолете? Через час придет карательный отряд, он вас проучит!

Мария добросовестно перевела, а потом как бы от себя добавила:

— Разбираться не станут, кто прав, кто виноват. Всех перестреляют. Пока не поздно, все бегите в лес.

Через двадцать минут селение вымерло. Интересно, что даже собаки ушли с людьми в лес.

Отряд смог прийти никем не замеченный.

Контрразведывательное чутье несколько раз помогало Марии выявлять засылаемую в отряд вражескую агентуру и предотвращать провалы.

Однажды часовые привели в штаб двух советских офицеров, майора и капитана, разыскивающих партизан. Они очень правдиво рассказали о том, как вырвались из окружения. Проверить их было трудно, так как документы им пришлось уничтожить, хотя боевые ордена на гимнастерках они сохранили. Мария обратила внимание на орден Ленина и спросила майора, где и когда он его получил. Ответ прозвучал очень убедительно и подтверждал рассказ майора: он правильно назвал места сражений, номера частей, фамилии военачальников.

Но какое-то сомнение оставалось в душе Марии. Она попросила майора:

— Снимите, пожалуйста, орден Ленина, и дайте мне взглянуть на него.

Майор выполнил ее просьбу.

— Так когда вам вручили его?

Майор назвал дату — ноябрь 1941 года. Но номер его ордена был гораздо меньше того, который имел ее орден, полученный за три года до этого.

Вражеские лазутчики были разоблачены.

Вскоре начались тяжелые бои. В одном из них Мария была ранена и получила сильный ушиб руки. Партизанский врач Цесарский оказал ей помощь и сказал:

— Вам, голубушка, вообще уже незачем мучаться с нами здесь, в лесах. Отправляйтесь-ка на Большую землю. Я доложу командиру свое мнение.

Некоторое время спустя на прилетевшем к партизанам самолете Мария, теперь уже в обратном направлении, пересекла линию фронта и снова, в который раз, оказалась в госпитале.

По выздоровлении получила новое назначение — в разведотдел Третьего Украинского фронта. Им командовал Р. Я. Малиновский, которого она хорошо знала по Испании, где он выступал в качестве генерала Малино. Они тепло встретились, и генерал (будущий маршал и министр обороны) поручил ей организацию разведработы в тылу врага. Конечно, этим занималась не она одна, но перед ней стояла особая задача: подготовка забрасываемых разведчиков и разведчиц, учет каждой мелочи в их обмундировании, биографиях, легендах.

— Мы не можем терять наших людей из-за таких «пустяков», как московский акцент «украинской дивчины» или фотография «На память дорогой Нине», в то время как по легенде она Галина, — говорила Мария своим товарищам, и тщательно обыскивала забрасываемых в тыл врага разведчиков, заставляя выворачивать карманы и отвороты шапок. Многие обижались, но возвращаясь, благодарили ее, особенно один парень, у которого она извлекла билет московского метро, а там, за линией фронта, его так же тщательно, вывернув карманы, обыскивали полицаи.

Фронт наступал через хорошо знакомые Марии по ее юности местам: нижний Днепр, Херсон, Николаев, Одесса. И вот уже пересечена государственная граница. Требовалось установить характер укреплений и места сосредоточения войск в лесах междуречья Прута и Серета. Дважды засылали в этот район разведчиц и радисток. Ни одна из них не вернулась и не подала сигнал по рации.

— Я их посылала. Значит, в чем-то ошиблась. Здесь моя вина, и я обязана ее исправить. Полечу сама.

Готовилась тщательно, как готовила других. Определили точно место и время (каждую ночь, с часа до трех тридцати) обратного перехода.

В сорок четыре года, без большого опыта (до этого один прыжок в отряд Медведева), с грузом былых ранений прыгать с парашютом нелегко. Тем более, все время свербила мысль: что же там, в лесу, почему и куда могли сгинуть эти девушки.

И только когда сама выпрыгнула с парашютом и стала приближаться к земле, увидела при свете выглянувшей из-за облаков луны палатки, орудия и копошащихся вокруг них немцев. Мелькнула мысль: «Так погибли эти радистки, так погибну и я, лечу прямо в руки врага». Она уже слышала крики, лай собак.

Только необычайным везением можно объяснить тот факт, что внезапно налетевший ветер отнес парашютистку на несколько сот метров от лагеря. Обрезав ножом стропы парашюта, она оторвалась от него метрах в пяти от земли. Упала удачно. Ветром унесло парашют дальше, она бросилась в сторону ручья, потом долго и мучительно шла по его каменистому руслу, проклиная все на свете. Выйдя на поляну, зарылась в стог сена.

Рано утром приехали крестьяне. «Кто они, друзья или враги?» Напрягая все свои лингвистические познания, поняла, что румыны (а их язык кое в чем схож с испанским и французским) ругают немцев. Решила вылезти и «отдаться на их милость». Рассказала, что она сбитая советская летчица. Крестьяне отнеслись к ней очень доброжелательно, а один молодой парень с дотошностью прирожденного разведчика рассказал, по существу, все, что ей было нужно: о численности и расположении немецких войск и об укреплениях. Бывает же такое везение, второй раз за сутки!

На телеге, спрятав Марию под сеном, крестьяне подвезли ее почти к самому фронту, и в назначенное время она была встречена своими. Ее все поздравляли, она не понимала, с чем. Оказалось, что накануне пришел приказ о ее награждении вторым орденом Красного Знамени. Вот и не верь после этого в примету, что все хорошее повторяется трижды!

Советские войска вступили в Венгрию. Гитлер, считавший этот участок фронта жизненно важным для Германии, направил туда крупные силы, которые развернули успешное контрнаступление. Среди захваченных немцами городов оказался и Секешфехервар, старое латинское название которого было «Альба Регия» («Белый город»).

Перед отступлением из города Фортус получила приказ оставить там надежную резидентуру. Кандидатка на роль радистки была — Лидия Мартыщенко, но требовалось найти человека, который поставлял бы ей нужную информацию. За те несколько дней, пока город находился в руках Советской армии, Фортус успела получить сведения о некоторых его жителях и остановила выбор на местном враче Карое Хорняпс-ки. Он характеризовался как венгерский патриот, не любивший немцев, не состоявший ни в каких партиях. Кроме того он имел возможность беспрепятственного передвижения по городу и в его окрестностях.

Разговор с Хорнянски был непростым, но в результате Мария сумела привлечь его к разведывательной работе.

Гог, кто смотрел фильм «Альба Регия», помнит, с каким большим тактом сыграла в нем роль радистки Татьяна Самойлова. В фильме она — главная, врач лишь укрывает ее и влюбляется. В действительности же именно он добывал разведывательную информацию и в радистку не влюбился, поскольку вместе с ним ее прятала его жена Шари Хорнянски, дочь известного венгерского писателя-революционера.

Но так или иначе из организованной Марией Фортус разведывательной точки поступала очень ценная разведывательная информация, способствовавшая переходу советских войск в успешное наступление.

Почти накануне взятия Секешфехервара радиопередатчик был запеленгован немецкой радиокоптрразведкой, и лишь быстрые и решительные действия радистки и ее венгерских друзей спасли положение. Работа на рации была прекращена, передатчик разобран на части и надежно спрятан.

Лидия Мартыщенко-Безенькова благополучно вернулась с задания, провоевала до конца войны и до последнего времени работала медсестрой в одном из крымских санаториев.

Пока длилась операция «Альба Регия», Мария занималась прежним делом: забрасывала агентуру в тыл врага. На этот раз за линию фронта уходили венгры бывшие военнопленные или перешедшие на сторону советских войск. Когда начались тяжелые бон в Будапеште, один из них. капитан Ласло, сообщил, что в подвале разрушенного бомбардировкой Королевского дворца, где находился штаб, хранятся весьма важные документы. К сожалению, автору не удалось установить их достоверного характера. Однако известно, что, когда командованию доложили о них, поступил приказ любой ценой раздобыть эти документы.

Поскольку капитан Ласло был ее «крестником», Мария вызвалась сама идти с ним в тыл противника. Третьим с ними был Шандор, переводчик. Мария и капитан оделись в форму немецких военных врачей, Шандор — в форму обер-лейтенанта. Оказалось, что у него есть приятель, которому вполне можно доверять, а у того машина «Опель-кадет».

Ночью переправились через линию фронта, разыскали приятеля Шандора, а затем на «Опель-кадете» по полуразрушенным улицам добрались до дворца. Мария и Ласло нашли вход в подземелье и договорились, что Шандор вернется за ними через пять часов. Надо не забывать, что все это происходило на улицах, забитых немецкими войсками и техникой.

Ласло довольно быстро отыскал нужный бункер в подвале. Пришлось поработать руками — другого инструмента не было. Проникли в помещение, отыскали документы. Слышали, как наверху гремели взрывы, видимо шел налет авиации. Древние стены содрогались, но держались. А когда подошли к выходу, оказалось, что он завален, да так плотно, что даже притока воздуха не было. Батареи в фонариках сели, искать другой выход было невозможно.

Когда тридцать лет спустя мы встречались с Марией Александровной в Комитете ветеранов войны, она рассказывала, что это был самый страшный момент в ее жизни — полная беспомощность и безнадежность, ощущение, что так и погибнешь заживо погребенной… И вдруг они услышали стуки и голоса. Стали стучать в ответ.

Когда Шандор вернулся, никого на назначенном месте не застал. Темнело, наступал комендантский час, ни пропуска, ни других документов у него не было. Пришлось возвращаться к приятелю и вновь приехать на следующее утро. Опять никого.

Шандор увидел заваленный вход и вспомнил, что накануне была бомбежка. Что делать? Он пошел на риск и попросил солдат из ближайшего подразделения помочь откопать двух засыпанных в подвале врачей. Солдаты быстро взялись за дело, и вскоре счастливая Мария благодарила и угощала их коньяком и сигаретами. В этот момент она не видела в них врагов, а лишь спасителей.

За операцию «Альба Регия» и поход в подземелье Мария была награждена вторым орденом Ленина.

Победоносно закончилась война. Мария — сотрудница разведотдела штаба Центральной группы войск в Вене. В ее задачу входил розыск имущества гитлеровцев и нацистов, подлежащего конфискации. Тут требовались не только смекалка и нюх розыскника, но юридические познания и дипломатическое умение — надо было не просто изъять, но и документально доказать принадлежность имущества военным преступникам.

Самым крупным успехом Марии Фортус было выполнение личного указания маршала И. С. Конева разыскать подземный военный завод, о местонахождении которого имелись лишь приблизительные данные. Поиски этого завода достойны особого описания, но так или иначе, они увенчались успехом. Ценнейшее оборудование, станки, чертежи были вывезены на родину.

После возвращения в Москву Мария Александровна Фортус продолжала работу в аппарате разведки.

Она скончалась в феврале 1980 года и похоронена с воинскими почестями на Ваганьковском кладбище.

Русская аристократка Анна Волкова редкий пример одержимости идеей — не государственной, политической или патриотической, а личной, основанной на расовой и национальной ненависти. Она стала необычной шпионкой, при этом не являясь ничьим агентом, никому не служа, ни от кого не получая денег.

У Анны вся жизнь была посвящена одной цели — борьбе с евреями и еврейством. Примечательно, что во всем остальном она была нормальной, даже приятной женщиной. Анна предавала Англию, страну, приютившую ее, сообщая немецким нацистам точные сведения о британских вооруженных силах, планах отражения агрессии, развития военной промышленности и об американской помощи в мрачные часы перед и после падения Франции.

Поздним июльским вечером 1940 года Уинстон Черчилль собрал заседание Военного кабинета Великобритании — так именовалось английское правительство в годы Второй мировой войны, и еще раз напомнил министрам угрожающие факты: военный разгром Франции, позорное бегство из Дюнкерка, угроза высадки гитлеровских войск в Англии. Когда он намеревался перейти к вопросу о необходимости американской помощи, в комнату вошел его личный секретарь. Неслышно пройдя по толстому ковру, он наклонился к уху премьер-министра. Тот выслушал его, кивнул головой и произнес:

— Прошу извинить меня, господа, но я должен прервать заседание на некоторое время. Мы никогда этого не делали, но сейчас я вынужден так поступить, — встал и набычившись направился в свой личный кабинет, где его ожидал начальник военной разведки.

— Службой контрразведки МИ-5 выявлен нацистский шпион в американском посольстве, который владеет секретными кодами, используемыми послом Джозефом Кеннеди в переписке с Рузвельтом и Госдепартаментом, — начальник разведки сделал паузу и продолжал: — Кроме того, он знает все о посланиях, которые вы направляете Рузвельту. Этот шпион со своей сообщницей в состоянии передать немцам все телеграммы, которые вы, а также министр иностранных дел лорд Галифакс и экс-премьер сэр Невилль Чемберлен посылали и посылаете через посольство США. Есть данные, что они успешно доходят до Берлина.

Черчилль слушал молча, вспоминая последние послания, мольбы, которые он направил Рузвельту и которые сейчас, ухмыляясь, читают на Альбрехтштрассе в Берлине.

«Черчилль — Рузвельту.

… Я прошу вас о помощи. Я умоляю, чтобы вы помогли всем, чем можете. Прежде всего, немедленно нужны сорок — пятьдесят старых миноносцев. Во-вторых, мы просим несколько сотен самолетов. Третье — противовоздушная артиллерия и боеприпасы должны быть в изобилии в будущем году… если мы доживем, чтобы увидеть их…»

В другом послании Черчилль писал: «Обстановка ухудшается… После катастрофы во Франции мы ожидаем, что будем атакованы с воздуха и воздушным десантом в ближайшем будущем, и мы все готовим для этого… Мы будем продолжать ВОЙН) одни, и мы не боимся…»

— Значит, все мои послания идут одновременно и к Гитлеру? — Черчилль задал этот вопрос, заранее зная ответ.

— Да. господин премьер-министр.

— Как пересылаются эти материалы?

— Через посольства так называемых нейтральных стран. Италии и Румынии.

(Впоследствии было установлено, что важность документов была столь велика, что Гитлер специально удерживал Муссолини от вступления Италии в войну, чтобы продолжать использовать ее посольство).

Несколько минут спустя после разговора начальника разведки с Черчиллем министр иностранных дел лорд Галифакс разбудил телефонным звонком посла США и вкратце сообщил ему суть дела. Кеннеди согласится снять дипломатический иммунитет с одного из сотрудников посольства. Еще через несколько минут офицеры специального бюро Скотленд-Ярда находились на пути в элегантную квартиру на Глоустер-Роуд.

— Вы арестованы! — с места в карьер заявили они молодому мужчине, открывшему дверь.

— Вы не имеете права арестовывать меня! Я американский дипломат!

— Мы разрешаем вам позвонить дежурному по посольству. Он имеет распоряжение посла.

Мужчине ничего не оставалось, как подчиниться.

Это был Тайлер Кент, молодой преуспевающий дипломат из знатной американской семьи Новой Англии. откуда происходил и посол Джозеф Кеннеди, отец будущего американского президента. Тайлер Кент, арест которого через два дня санкционировал сам президент Рузвельт, был страстным любовником Анны Волковой.

В ходе следствия выяснилось, что она вдохновила его и организовала фотографирование и отправку в Берлин документов.

Не менее полутора тысяч совершенно секретных материалов посольства было скопировано Тайлером Кентом и передано Анне, а вдобавок к этому — целый ряд других бумаг, адресованных госсекретарю Корделлу Халлу и послам во все европейские страны. Многие содержали важные выдержки из совершенно секретных распоряжений и докладов. Их направляли через Лондон. так как Госдеп полагал, что только лондонское посольство имеет «непробиваемый» код.

Может быть, он и был «непробиваемым» для криптографических служб противника, но ни один код не может противостоять тому, кто знает его в деталях и работает с ним. Таковым и был Кент — начальник шифровальной службы посольства США в Великобритании.

Это давало немцам возможность не только подробно знать об англо-американских отношениях, но и экономить средства на шпионаж за американцами в других странах Европы.

Что же толкнуло Тайлера Кента на измену?

Он делал это не ради денег. Он не получил ни от кого ни пенса, а на суде утверждал, что даже не знал о том. что секреты утекают к Гитлеру.

К моменту ареста Кенту исполнилось двадцать восемь лет. Его отец находился на дипломатической службе США. В 1911 году, когда Тайлер родился, отец был генеральным консулом США в Мукдене, одной из важных точек в Китае. Тайлер был единственным ребенком в семье, и родители делали все. чтобы дать ему хороший старт в жизни. Он обучался в самых престижных школах и университетах Европы и США. знал несколько иностранных языков, в том числе французский и немецкий, был хорошо подготовлен к дипломатической карьере, и его перспективы выглядели блестяще. Высокий, красивый молодой человек, отличный игрок в бейсбол и футбол, легко заводил друзей и слыл очень сообразительным и остроумным.

В Лондоне Тайлер встретил Анну Волкову. Те, кто знал ее. утверждали, что ни одна современная шпионка. включая Мата Хари, не подходила под определение «роковая женщина» так, как Анна Волкова, во всяком случае в том, что касается Тайлера Кента.

Когда они впервые встретились в Лондоне, ему исполнилось двадцать семь, ей тридцать семь. Но было бы несправедливо всю вину за «падение» Кента возлагать на Анну Волкову. Политические причины лежали в основе его поведения еще до назначения в Лондон.

Сразу после завершения образования он был принят на дипломатическую службу США и направлен на работу в американское посольство в Москве, куда прибыл в феврале 1934 года.

Пять лет пребывания Тайлера Кента в Москве совпали с годами жестокого сталинского террора. Он был свидетелем чистки коммунистической «старой гвардии», судов над Зиновьевым, Каменевым, Бухариным, ликвидации маршала Тухачевского и других руководителей К[асной Армии, видел уничтожение большинства старых друзей Сталина.

В уме и сердце впечатлительного молодого американца все это вызвало ненависть к тому типу коммунизма, который он видел в России.

Гитлер находился у власти уже два года, когда Кент отправился в отпуск в Берлин и Баварские Альпы. Он встретился со многими нацистами, сотрудниками германского МИД.

Немцы быстро раскусили симпатии Кента. Вполне очевидно, что он не случайно был введен в кружок профессора Хаусхофера, своего рода пророка «арийской геополитики». Через него Кент познакомился с Альфредом Розенбергом, нацистским «философом», был представлен Геббельсу и присутствовал на одном из блестящих приемов у Геринга.

После «тура по витринам» нацистского государства он вернулся убежденный, что «арийская философия» будет господствовать в новом тысячелетии. Попав под влияние нацистов, стал ярым антисемитом.

С такими настроениями Тайлер Кент получил назначение в лондонское посольство США накануне Второй мировой войны. Он уже был в ранге третьего секретаря и ожидал дальнейшего успешного продвижения.

В Москве Кент заведовал шифровальной службой посольства и показал себя столь способным на этой работе, что Госдепартамент посоветовал послу Кеннеди назначить Кента на аналогичную должность в Лондоне.

В таких важных посольствах, как лондонское, на эту должность назначают обычно дипломатов более высокого ранга. Но квалификация Кента, прекрасное впечатление, которое он произвел на Кеннеди, и его безукоризненное прошлое повлияли на решение посла. В распоряжение Кента поступил Отдел кодов и шифров американского посольства в Лондоне. Так он получил ключ к большинству жизненно важных секретов американского посольства: книги, содержащие «непробиваемый» код, которым пользовался только посол для переписки с президентом и госсекретарем.

Уинстон Черчилль вспоминал в своих мемуарах, как президент Рузвельт советовал ему для сугубо секретной личной переписки предпочесть всем другим способам использование возможностей американского посольства. Президент полагал, что это позволит лучше, чем любой иной метод, избежать перехвата переписки немцами.

Черчилль писал: «Я посылал свои телеграммы в американское посольство, которое находилось в прямой связи с Белым домом, посредством специальной кодировочной машины. Была достигнута великолепная скорость в радиообмене, и все вопросы решались в течение считанных часов. Некоторые послания я готовил вечером, ночью или даже в два часа пополуночи. Они попадали к президенту до того, как он ложился спать, и очень часто его ответ приходил ко мне, когда я на следующее утро только вставал с постели. В общей сложности я направил ему 950 посланий и получил около 800 ответных…»

Одной из привычек Уинстона Черчилля была работа по ночам. Иногда посыльные, сопровождаемые вооруженными офицерами подразделений специального назначения, доставляли его послания на Гроссвенор-сквер, где находилось американское посольство, в предрассветные часы. Кент вызвался лично отправлять все послания Черчилля президенту и ожидал ответа, даже если для этого нужно было не спать целую ночь. Молодой человек работал на износ. Кеннеди обратил на это внимание и, выразив обеспокоенность его здоровьем, посоветовал беречь себя. Но тот не слушал посла.

— Это очень важная работа, которую вы доверили мне. сэр, — заявил он. — Я должен сделать все, что могу.

Никто так и не установил, где и когда встретились Кент и Анна Волкова. Возможно, он «положил на нее глаз» на празднестве в англо-германском клубе «Линг». Одним из его основателей был лорд Редес-дейл, тесть небезызвестного сэра Освальда Мосли, главы профашистского движения Англии. Вполне вероятно, что Анна, высокая, стройная, привлекательная женщина, имевшая репутацию отличной собеседницы, сама организовала эту встречу.

Анна родилась в 1902 году в Санкт-Петербурге, где ее семья занимала видное положение при дворе. Один из ее дядей был воспитателем царя Николая II, другой генералом, командовавшим полком лейб-гвардии. Отец, военный моряк, дослужился до чина контр-адмирала и после нескольких лет службы на флоте стал военно-морским атташе в ряде европейских стран.

Его дети, Анна и Александр, выросли в дипломатической среде, свободно чувствовали себя в космополитическом обществе Парижа, Берлина, Рима, Копенгагена, и получали образование наряду с детьми других аристократов и дипломатов.

Во время Первой мировой войны, будучи военно-морским атташе в Лондоне, адмирал Волков был удостоен королем Георгом V звания кавалера ордена Бани. Когда революция 1917 года свергла царя, Волковы находились за границей. Их дом в Петрограде и имение на юге России были разграблены, все богатства конфискованы.

Адмирал Волков и его семья нашли убежище в Англии, но вскоре оказались в стесненных обстоятельствах. Драгоценности мадам Волковой пришлось продать. Она и ее муж вынуждены были искать любую работу, чтобы им и детям не умереть с голоду. На небольшие деньги, которые удалось спасти, и с помощью займа у более удачливых русских эмигрантов Волковы открыли маленькое кафе в Кенсингтоне.

«Русская чайная» на Харрингтон-роуд вскоре стала излюбленным местом «белых» русских, обитавших в Лондоне. Бизнес был скромным, но постоянным. Мадам Волкова, в прошлом державшая в услужении трех горничных, французского повара и нескольких слуг, теперь стояла весь день в маленькой кухоньке, заваривая чай и приготавливая закуски в русском стиле.

Анне было всего пятнадцать лет, когда родители потеряли все былое состояние и стали владельцами лишь маленького кафе. Но, несмотря на нехватку денег и трудности жизни, адмирал Волков и его жена делали все, чтобы воспитать детей в семейных традициях. Девочка была способной к языкам, говорила на английском, французском и немецком так же бегло, как и по-русски. Конечно, сыграл роль и тот факт, что детство она провела, путешествуя по Европе. Обучалась музыке, была способной художницей, и ее акварели не раз выставлялись на любительских вернисажах. Ее поведение соответствовало тому, как должна вести себя девушка из аристократической семьи. Хорошо начитанная, знающая толк в искусстве, она была желанной гостьей в домах представителей правящего класса Англии. Тот факт, что отец всего лишь скромный владелец маленького кафе, в настоящее время нисколько не мешает дочери быть принятой в приличном британском обществе, но тогда, в 1920-е годы, все было по-другому, и ее могли не допустить в него. И лишь то, что многие знали прошлое ее отца — адмирала, спасало положение. Ее принимали как равную.

Вполне очевидным было то, что когда белые эмигранты собирались в «Русской чайной». все вопросы вращались вокруг положения в России. Эти лишенные корней люди, ставшие продавцами, официантами, ночными сторожами и рабочими, не могли смириться с реальностью того, что в России произошел переворот. оказавший влияние на историю человечества. Они воспринимали его лишь как досадное недоразумение, вызвавшее временный дискомфорт в их жизни.

Многие из них обвиняли евреев в том. что те совершили революцию и лишили их благосостояния. Причиной своего бедственного положения в изгнании они тоже считали евреев.

Разговоры о роли Троцкого и др утих евреев в революции, а следовательно, и нищете, в которой оказались посетители «Русской чайной», никогда не прекращались там. Анна Волкова выросла в этой атмосфере. Во время суда над ней она признала, что все ее действия были продиктованы глубоким убеждением в том. что Англия стала инструментом в рутах «сионских мудрецов». По ее мнению, они развязали «еврейскую войну» для того, чтобы захватить господство над ми-ром. Единственным способом помешать еврейскому заговору против арийских народов была, как она считала, поддержка Гитлера и нацистской Германии.

За несколько лет до войны Анна открыла маленький магазин одежды, имевший небольшую, но солидную клиентуру. В 1935 году она обратилась за разрешением на натурализацию и стала английской подданной. Но ее интересы концентрировались не на бизнесе.

Она познакомилась со многими англичанами, разделяющими ее взгляды на евреев и коммунистов, в большинстве своем членами Британского союза фашистов, лидерами «Правого клуба». Все они поддерживали идеи Гитлера. Она была частым гостем в Вестборн Террас, штаб-квартире «Немецкого культурбунда в Англии», который впоследствии был разоблачен как центр нацистского шпионажа, и принимала активное участие в его работе.

В апреле 1939 года Анне сделали операцию, и она на период выздоровления отправилась на курорт в Судеты, захваченные Гитлером после Мюнхенского сговора 1938 года. Там и в Германии она встретилась со многими нацистскими лидерами. По возвращении в Англию представила членам клуба многословный меморандум, оправдывающий деяния нацистского режима.

Естественно, что ее деятельность, особенно с началом войны, не осталась незамеченной. Контрразведка решила следить за Анной и ее друзьями, и время от времени их брали под наружное наблюдение. Когда встречи Анны с сотрудниками итальянского и румынского посольств стали известны, наблюдение за ней было усилено, и она оказалась объектом серьезной разработки. Контрразведка решила получить информацию из первых рук — из «Правого клуба», где Анна проводила теперь большую часть своего времени.

Две молодые девушки — они проходили в суде как «Мисс А» и «Мисс Б» — были привлечены к этому делу. Анна, руководившая «Правым клубом», нуждалась в новых сотрудниках и с распростертыми объятиями приняла «Мисс А», когда та пришла к ней в поисках работы и с рекомендациями от двух-трех людей, которые, как Анна знала, поддерживают ее антиеврей-скую компанию. «Мисс А» была принята в качестве секретаря-машинистки. Через несколько дней появилась и «Мисс Б». Анна была счастлива, что та разделяет ее политические взгляды. Через пару недель они обе завоевали полное доверие Анны. «Мисс Б» узнала, что Анна надеялась в офисе будущего гаулейтера Англии занять пост начальника отдела по ликвидации британских евреев. Она обещала «Мисс Б» сделать ее своей помощницей.

Это было время, когда Анна регулярно встречалась с американским молодым дипломатом Тайлером Кентом. В ней он нашел себе мать, любовницу и духовного наставника. Вряд ли Тайлер доставил Анне когда-нибудь большее удовольствие, чем тогда, когда сказал ей, что находится в курсе переписки между Черчиллем и Рузвельтом.

Анна дала Кенту детальные инструкции. Он должен был оставаться в своем офисе после ухода других сотрудников, копировать все отправленные и полученные по кодировочной машине документы и передавать их своей хозяйке. Осмелев, он вскоре стал относить Анне полные папки с документами, и они на пару снимали с них копии целыми ночами, прерывая иногда эти занятия любовными играми. Работа шла столь успешно, и документов поступало такое множество, что Анна вскоре наняла профессионального фотографа для микрофильмирования.

Детективы Скотленд-Ярда и сотрудники контрразведки вплотную занялись делами Волковой. Был установлен и допрошен работающий на нее фотограф.

— О, вы имеете в виду леди из американского посольства? Нет никаких оснований беспокоиться о ней. Это официальная работа, и я снимаю копии с некоторых документов посольства, — уверял он офицеров, выступавших под видом полицейских.

Но тех не так-то легко было убедить в этом. Они попросили фотографа помочь им разобраться.

Я полагаю, что она не причиняет никакого вреда. У меня есть несколько пленок, которые я переснимал, она должна зайти за ними сегодня вечером.

Они направились в лабораторию.

В ужасе смотрели офицеры на кадр, который фотограф проектировал на экран. Наверху стоял штамп «Совершенно секретно». Внизу подпись: «Бывший военный моряк Уинстон Черчилль» — так премьер-министр подписывал свои личные послания президенту Рузвельту.

Фотографа и его пленки отправили в Скотленд-Ярд. Через несколько минут Главный инспектор Каннинг говорил по телефону с полковником Хинчли Куком, начальником контрразведки…

Далеко не все сообщения, переданные «Мисс А» и «Мисс Б», были представлены впоследствии на суде. Но многое из того, что было найдено ими в офисе Анны Волковой, фигурировало в качестве вещественных доказательств. Подтвердилось, что Анна использовала сумки-вализы итальянского посольства и контакты с румынскими дипломатами для отправки своей почты в Берлин. Анна поддерживала также контакт с Уильямом Джойсом — знаменитым «лордом Хау-Хау», который по немецкому радио вел пропагандистские передачи на Англию. Она направляла Джойсу и его нацистским хозяевам из геббельсовского министерства пропаганды рекомендации по улучшению этих передач. Одновременно и информацию, на каких частотах и с использованием какого шифра вести передачу для нее.

Всего этого было достаточно, чтобы отправить Анну за решетку на длительный срок. Но ее роль человека, руководившего похищением секретов из американского посольства, тянула на гораздо более тяжкое наказание, вплоть до смертной казни.

Уже после окончания войны посол Кеннеди так комментировал все это дело:

«Кент руководил работой по использованию «непробиваемого» кода. Из-за его предательства все дипломатические коммуникации внешнеполитической службы Соединенных Штатов были выведены из строя в самый драматический момент истории — в дни Дюнкерка и падения Франции. Дипломатический «блэкаут» (термин, обозначающий отключение связи, электроэнергии и т. д. — И.Д.). касающийся американских посольств и миссий во всем мире, длился от двух до шести недель, покуда курьеры с новыми кодами не прибыли из Вашингтона. Это было ужасное преступление. Кент всегда имел «непробиваемый» код при себе, и это нанесло катастрофический вред. В первые месяцы войны мистер Черчилль через мое посредство сносился с президентом Рузвельтом без дипломатических условностей. говоря всю правду. Черчилль и другие члены британского Военного кабинета предоставляли мне полную картину: точные данные о количественном составе наземных, воздушных и морских сил. диспозицию британских соединений и фундаментальные планы обороны Англии… Неделя за неделей они поступали к Рузвельту. И мы можем быть уверены. что неделя за неделей те же самые данные поступали в Берлин через Кента и Волкову…»

Но британская юстиция оказалась милостивой. Тайлору Кенту дали семь лет тюрьмы, а в декабре 1945 года, после отбытия двух третей срока, депортировали в США. У него хватило ума держать язык за зубами, когда американские журналисты окружали его и требовали, чтобы он дал интервью и написал свои мемуары.

Единственная новость, пришедшая о нем, заключалась в том, что его адвокат возбудил дело против Госдепартамента США. требуя выдачи своему клиенту зарплаты и других положенных выплат за время пребывания в заключении. Неудивительно, что это требование было отвергнуто Федеральным судом США. Таковым было печальное завершение судьбы юноши, который мог сделать блестящую карьеру. С той поры о нем ничего не было слышно.

Анна Волкова защищалась на суде с большим искусством. но была признана виновной по всем пунктам обвинения. За оказание помощи врагу ее приговорили к десяти годам тюрьмы. По другим пунктам, в том числе и переписке с Уильямом Джойсом («лордом Хау-Хау») — к пяти годам. Второй приговор был поглощен первым.

Волкова провела шесть лет в тюрьме Эйлсбери. Какое-то время работала в тюремной библиотеке, затем несколько лет в тюремной прачечной. Когда в июне 1946 года она вышла из тюрьмы, ее некогда черные волосы стали почти седыми, а когда-то нежные руки огрубели. Она была лишена британского подданства и стала женщиной без надежд и без родины. Ее мечты о мировом господстве Гитлера рухнули. Красная Армия, которую она так глубоко ненавидела, стала победительницей.

Немногие друзья, оставшиеся верными ей, помогли Анне уехать за границу, где она устроилась коротать свой век на скромной должности переводчицы.

В 1970 году она умерла.

Только в 1986 году стало известно имя «Мисс Б», которой оказалась Джоан Миллер, опубликовавшая в Дублине свою книгу «Война одной девушки». Фигура Джоан Миллер сама по себе небезынтересна.

После окончания школы хорошенькая девушка сначала работала в чайной лавке, а затем в парфюмерной фирме Элизабет Ардене — так хотела ее мать, считавшая эту работу престижной. Осенью 1938 года Джоан исполнился двадцать один год. На мир надвигалась угроза фашизма, и Джоан решила что-нибудь сделать «для войны». Вместе со школьной подругой («Мисс А») она поступила в Транспортный отдел МИ-5, а затем перешла на секретную работу, как она пишет «для избранных». Она стала личным ассистентом Максвелла Найта, известного как «Капитан Кинг», или «Мистер М», шефа одной из секций МИ-5. По его заданию она проникла в «Правый клуб», втерлась в доверие к Анне Волковой и способствовала ее разоблачению.

В своей книге Джоан рассказывает о «Мистере М», секретной фигуре, даже имя которого было запрещено разглашать, о его образе жизни — он был дважды женат и к тому же был гомосексуалистом. Джоан раскрыла многие секреты МИ-5, обстановку, царившую там, описала небрежную систему безопасности, грязные трюки, личные интриги руководителей и сотрудников и с возмущением отозвалась о той романтической индульгенции, которая была безосновательно выдана английским обществом этому учреждению. Не случайно книга Джоан Миллер, изданная в Ирландии, была запрещена в Англии.

На рассвете 1 сентября 1939 года главные силы немецкой сухопутной армии, сосредоточенные на границе с Польшей, перешли в наступление. Всего в операции участвовало пятьдесят две германских дивизии против сорока пехотных дивизий, одиннадцати кавалерийских и двух моторизованных бригад Польши.

Уже через несколько дней польская армия была фактически разгромлена. Вот что вспоминал немецкий генерал-лейтенант Дитмар:

«Дальнейшие события явились последним, заключительным актом большой драмы. Поляки продолжали удерживать еще несколько пунктов: Варшаву, Модлин и косу Хель. Они, безусловно, надеялись, что Запад поможет им, однако этого не произошло, и поэтому их стойкость не имела никакого оперативного значения. Окруженные польские части отстаивали теперь не Польшу, потому что Польше уже ничто не могло помочь, а свою воинскую честь… Поляки, в основном, сражались исключительно храбро, хотя и знали наверняка, что вернуть потерянное невозможно…»

27 сентября Варшава капитулировала. Возрождение польского государства не входило в планы Гитлера, и на территории оккупированной немцами части Польши было создано Генерал-губернаторство.

Советское посольство в Варшаве прекратило свою деятельность. Обязанности его сторожа и смотрителя добровольно взял на себя бывший киномеханик. Ни одного оперработника в Варшаве не осталось, связь с агентурой была потеряна.

Если бы руководители советской разведки имели привычку помечать красными флажками места нахождения своих агентов, то территория Польши оказалась бы сплошным «белым пятном».

Сейчас трудно объяснить нерасторопность руководства разведки, но прошел ровно год, прежде чем оно нашло возможность направить в Варшаву своего человека. Им оказался Петр Ильич Гудимович, тридцативосьмилетний сотрудник центрального аппарата, которого назначили на должность «управляющего советским имуществом в Варшаве» под фамилией Васильев.

30 октября 1940 года берлинский резидент Кобулов, которому оперативно подчинили Васильева, сообщил в Москву, что тот «прибыл в Берлин для дальнейшего следования в Варшаву».

Приехав на место, Васильев сразу же свел знакомство с немецкими официальными лицами: чиновником протокольного отдела, представлявшим МИД Германии, Данеком, шефом варшавского гестапо Николаи, и даже с начальником варшавской полиции Фатишем, создателем гетто. Что делать? Выбирая «друзей», разведчику не приходится руководствоваться личными симпатиями.

Представителю СССР, хоть и человеку невысокого ранга, надлежало на всех мероприятиях появляться с супругой. Ее присутствие придавало бы ему большую респектабельность, а кроме того, в ее лице он имел бы хорошего и надежного помощника. Беда заключалась в том, что Петр Ильич не успел жениться!

Эту ошибку решили исправить в Центре.

В день отъезда Васильева Судоплатов, прощаясь, похлопал его по плечу:

— Ты не журись. Скоро тебе пришлем напарницу.

26 октября Судоплатов пригласил к себе в кабинет сотрудницу управления Лену Модржинскую. Перед ним лежало ее личное дело. Он не спеша листал его, вслух прочитывая записи.

— Итак, родилась в 1910 году, в Москве, в семье инженера, русская, трудовую деятельность начала в пятнадцать лет, практикант «Комсомольской правды», студентка курсов иностранных языков, каких, кстати?

— Английский и французский — говорю, испанский и немецкий — читаю и могу объясняться, немного знаю польский.

Хорошо, — хмыкнул Судоплатов и продолжил: — Сотрудник ВОКС, секретарь месткома ЦИК СССР, руководитель плановой группы Наркомвнешторга, зам. директора Всесоюзной торговой палаты. Теперь у нас — зам. начальника отдела. Рост отменный. А как личная жизнь?

Вы же знаете, Павел Анатольевич, она не сложилась. Десять лет была замужем, но это были проклятые годы моей жизни. Мы вечно ссорились и, наконец, расстались. Только теперь я почувствовала себя человеком.

— К тому же он оказался троцкистом?

— Ну, это было более десяти лет назад, он давно отошел от них, работает в Академии наук и, как партиец, человек порядочный. Но ревнив, груб, отвратителен мне.

— Как же думаешь жить дальше?

— Пока отдыхаю, но кое-какой проблеск появился.

— Об этом забудь. У нас другие планы.

— Как это?..

— А вот так. Ты член партии? Польский язык знаешь? Обстановку представляешь? Понимаешь, что сейчас не время для сантиментов? Поедешь в Польшу в качестве жены и напарницы нашего сотрудника.

— Как же так? Я его не видела, не знаю, не люблю…

— Ничего, стерпится — слюбится.

— Но ведь насильно мил не будешь.

— Ничего, партия прикажет, и насильно мил будешь!

— У меня отец тяжело болен.

— Мы ему поможем. Все. Можешь идти, готовься к поездке, составляй задание.

В тот же день родилось полное отчаяния письмо:

«Заместителю наркома внутренних дел тов. Меркулову В. Н.

(только лично)

Сегодня я получила от т. Судоплатова П. А. предложение перейти на закордонную работу.

Убедительно прошу оставить на той, на которой нахожусь в настоящее время.

Помимо того, что я люблю свою работу, прошу не посылать за кордон, так как это разобьет мою личную жизнь. Из-за неудачного замужества десять лет никакой личной жизни. В прошлом году я разошлась с мужем, и моя личная жизнь только фактически начинается. Очень прошу учесть эту мою большую просьбу».

Резолюция на письме:

«Тов. Фитину, тов. Журавлеву».

И чья-то закорючка:

«Выдать восемьсот рублей на экипировку».

12 декабря 1940 года начальник разведки Фитин утвердил задание, подписанное Марией (так теперь звалась Елена Модржинская) и Судоплатовым. Задание носило взвешенный и осторожный характер.

От Марии не требовалось восстанавливать связь с агентурой, в крайнем случае, только с санкции Центра. Ей рекомендовалось вести себя естественно, не избегать знакомств, бывая в гостях и приглашая немцев, поляков, украинцев, закреплять знакомства Ивана, создать у немцев представление, как о человеке, дружески к ним настроенном, который верит в наличие дружбы между СССР и германским правительством.

Новой точке присваивалось название «Иван да Марья».

На рапорте о командировании Марьи в Варшаву резолюция:

«Оформить. Но перед отъездом пусть зайдет. Л. Б.».

Лаврентий Павлович внимательно оглядел вошедшего к нему лейтенанта госбезопасности.

— Мне сказали, что в вас есть польская дворянская кровь? — поинтересовался он.

— Да, мой дед, до ссылки в 1863 году после восстания в Польше, был дворянином. Но его лишили всех прав, и таким образом мой отец уже не имел дворянского звания.

— А я вас ни в чем не упрекаю. Многие дворяне честно служили и служат Родине. Но это помогло бы вам в установлении связей с поляками. Хотя не перегните. Положение у вас будет очень щекотливое. Исходите из того, что вы будете в тылу врага и, находясь на легальном положении, ведите нелегальную работу.

Берия встал, пожал Елене руку и до самых дверей проводил ее внимательным взглядом.

Поезд Москва — Берлин шел через Варшаву. Елене описали ее будущего «мужа» и показали фотографию, где-то в душе шевелилось сомнение: «А вдруг не узнаю».

Но встречающих было мало, и Петра Ильича, стоявшего на перроне, несмотря на декабрьскую стужу, с большим букетом цветов, нельзя было не узнать.

Они сразу понравились друг другу и сразу нашли общий язык. Их фиктивный брак очень скоро стал настоящим, и взаимная любовь сопровождала их до последних дней жизни.

Но любовь — любовью, а надо было заниматься делом. Сейчас трудно отделить заслуги Ивана от заслуг Марьи, так тесно переплеталась их оперативная деятельность.

Они завели широкие связи среди поляков, украинцев, русских эмигрантов, были и немногие немцы. Далеко не все из них стали полезными: одни были просто болтунами — передатчиками необоснованных слухов, другие — паникерами, третьи — наверняка гестаповскими агентами.

«За указанный период времени Иваном и Марьей приобретены несколько доверенных связей из числа польских граждан и русской эмиграции, через которых собиралась и направлялась в Центр информация о подготовке военного нападения Германии на СССР… о переброске немецких военных частей к советским границам, о строительстве дорог, аэродромов, военных сооружений… и о хождении упорных слухов о нападении Германии на СССР».

Марья вышла на некоторых агентов, с которыми ранее была потеряна связь. Проведенное ею изучение этих людей и тщательный анализ их поведения показали, что восстановление с ними связи не только бесполезно, но и не безопасно. Центр согласился с ней.

Обстановка в Варшаве и во всем Генерал-губернаторстве становилась все более напряженной. Мария со свойственными ей скурпулезностью и умением анализировать подготовила обобщенный материал, с которым Иван выехал в Москву и был принят наркомом госбезопасности В. Н. Меркуловым. Выслушав разведчика, тот заметил:

— Вы сильно преувеличиваете. Все это необходимо еще раз проверить.

Однако сведения, сообщенные Иваном, были направлены Сталину, Берии и Тимошенко.

В мае 1941 года Иван побывал в Берлине и вновь доложил еще более настораживающие сведения о подготовке немцев к нападению на СССР. 5 мая 1941 года в ЦК ВКП(б), СНК, НКО и НКВД СССР было направлено спецсообщение, основанием которого послужило донесение Ивана и Марьи.

В спецсообщении, в частности, говорилось:

«…Военные приготовления в Варшаве на территории Генерал-губернаторства проводятся открыто, и о предстоящей войне между Германией и Советским Союзом немецкие офицеры и солдаты говорят совершенно открыто, как о деле решенном».

Не только немцы говорили об этом. Марья направила в Центр пасхальный номер антисоветской эмигрантской газеты «Новое слово» (Варшава, апрель 1941 года), где было написано:

«Эта пасхальная ночь — одна из последних ночей вдали от России… Да сохраним мы наши души в готовности служению Родине до того светлого дня, когда Кремлевские колокола в победоносном ликовании возвестят всему христианскому миру о воскресении Спасителя».

Поляки, встречавшиеся с супругами Васильевыми в середине июня уверяли, что. судя по всему, война должна начаться со дня на день.

Знакомый передавал Марье, как достоверный, слух, скорее всего, распространяемый немцами:

— В московском политбюро царит раскол. Молотов и Тимошенко не смогли договориться о нанесении по немецкой армии упреждающего удара, и немцы, наверное, сами поспешат нанести его.

Вечером 21 июня, встретившись с Васильевыми в кафе, их доверенный Винявский заявил, что ему достоверно известно:

— Немцы нападут на Советский Союз завтра.

Иван и Марья тщетно пытались передать это сообщение в Берлин, но связи с посольством не было.

22 июня 1941 года Васильева доставили в гестапо и вежливо, но очень долго и скрупулезно допрашивали о его знакомствах, роде занятий, спрашивали, от кого получал и кому передавал информацию. Отпустили, запретив выходить из дома.

28 — 29 июня 1941 года супругов Васильевых переправили в Берлин, в советское посольство, а затем вместе с другими дипломатами они выехали на родину.

По прибытии в Москву оба были награждены орденами за работу в Варшаве. Всю войну проработали в аппарате разведки.

В 1953 году Елена Дмитриевна вышла в отставку. Более двадцати лет она трудилась в Институте философии. защитила докторскую диссертацию, выпустила свыше ста семидесяти пяти научных трудов, стала одной из основательниц советской социологической школы.

Она умерла в 1982 году. Муж пережил ее на одиннадцать лет.

Вероятно, можно согласиться с тем. что одной из самых выдающихся и результативных разведчиц XX века стала Рут Вернер, она же Рут и Урсула Кучински. она же Рут Бертон, Рут Брюер. Мария Шульц.

Ее жизнеописание достойно не краткого очерка, а повести или, скорее, романа, ибо в нем присутствует и любовь, счастливая и несчастная, и измены, и страсть. Не говоря уж о том, что оперативная судьба свела ее с самыми знаменитыми разведчиками современности, работа которых имела или могла иметь решающее влияние на судьбы уходящего столетия.

Поэтому волей-неволей очерк о ней может показаться несколько суховатым, ибо простое перечисление фамилий, фактов, дат, стран и городов, где она действовала, займет добрую половину отведенного для него места. Читателю придется запастись терпением, но он будет вознагражден тем, что узнает об этой незаурядной женщине.

В 1907 году в семье германского ученого-экономиста Рене Роберта Кучински родилась дочь, которую назвали Рут. У нее уже был старший брат Юрген, потом появились младшие братья и сестры. Семья не бедствовала, но очень скромно жила в огромной вилле, полученной в наследство.

Девушка рано вступила в революционное движение, стала членом германского комсомола, а затем и компартии, и с юношеским максимализмом участвовала во всех ее акциях. Жила полной жизнью, играла в самодеятельных концертах, танцевала. Из писем: «Играю русскую крестьянку. Играю руководительницу международного конгресса, проходящего в России. Дирижирую хором»; «…была на празднике красных фронтовиков, танцевала с восьми вечера до трех утра, ни одного танца не пропустила. Веселились невероятно».

Молодая революционерка соседствует с девочкой. Из писем к брату: «Недавно один из друзей… просил разъяснить, что такое коммунизм… Как-то вечером встретились. Он купит ряд книг, которые я назвала. При этом мы съели три молочных шоколадки «Кро-нас»; «…куплю себе купальный костюм, поскольку ты как обыватель не признаешь купания в голом виде»; «…вышла книга Сталина «Вопросы ленинизма». Должно быть очень важная книга, стоит четыре марки тридцать пфеннингов. Мне. несчастной идиотке, понадобилось три часа, чтобы прочитать двадцать страниц»; «…у нас прошел костюмированный праздник. Кое-кто утверждает, что я поцеловала двадцать парней. Но если не считать Рольфа, то таковых наберется не больше девятнадцати».

Рольф — товарищ по партии, архитектор, друг, возлюбленный. В 1929 году Рут несколько месяцев проработала в Нью-Йорке, а когда вернулась, они поженились. Так как работы в Германии не нашлось, молодые отправились в Шанхай, где Рут рассчитывала стать представителем партии. С ней обещали связаться.

На поезде пересекли весь Советский Союз, часть Китая до Дайрена, оттуда пароходом до Шанхая. Рут оказалась в чуждом ей «великосветском» обществе иностранного сеттльмента. Тоска от вынужденного безделья охватывала ее. Единственной отрадой стало знакомство с американской писательницей Агнесс Смедли, корреспонденткой газеты «Франкфуртер цей-тунг». Смедли уже сыграла определенную роль в жизни другой будущей разведчицы, Китти Харрис, в том же Шанхае. Теперь наступила очередь Рут.

Рут поделилась с Агнесс тем, что изнывает от ничегонеделания и ждет, что партия вспомнит о ней. Агнесс обещала помочь. И очень скоро сказала, что Рут навестит один товарищ, которому она вполне может доверять. Этим товарищем оказался Рихард Зорге.

Девушка была изумлена тем коротким промежутком времени, который отделял ее первую встречу с Агнесс от встречи с Рихардом. «Как он получил информацию о моей надежности?» — вспоминала она, еще не зная тогда о возможностях разведки, о шифровках, идущих в Центр и поступающих оттуда, о том, что данные о нужном человеке можно получить и проверить в течение нескольких дней, а то и часов.

Рут нашла Зорге обаятельным и красивым, таким, каким его впоследствии описывали другие. На первых порах он призвал ее работать в духе интернациональной солидарности, и после ее «выраженного в резкой форме» согласия обсудил возможность организации встреч с китайскими товарищами в ее квартире. Рут должна была предоставить комнату, но не принимать участия в беседах. Всего в течение двух лет Зорге провел там более восьмидесяти встреч.

Вначале Рут считала, что работает на Коминтерн, а затем Зорге объявил ей, что она является членом его группы, работающей на разведку Генерального штаба Красной Армии. «Для меня это ничего не меняло… Тем радостнее было», — вспоминала Рут.

Тогда же у нее родился первый ребенок. Рихард поздравил ее, и когда она подвела его к колыбели, долго молча разглядывал малыша.

Рут боялась показаться назойливой и никогда не спрашивала Рихарда, о чем он беседует с ее «гостями». После их ухода он задерживался на полчаса, и это время было тягостным для нее. Ни он, ни она не знали, о чем говорить. Однажды она прямо сказала:

— Вам пора уходить.

Зорге взял шляпу и вздохнул:

— Итак, меня выгоняют…

Рут опустила голову и промолчала.

Постепенно их беседы стали содержательными и сердечными. Зорге стал проявлять заинтересованность к разговорам Рут с ее европейскими знакомыми. Он терпеливо учил узнавать у них то, что может представить интерес для разведки, и вести их в нужном плане, учил анализу получаемой информации.

Зорге ненавязчиво повел дело так, что Рут поняла, что на людях придется отказаться от своих интернационалистических взглядов, и с тех пор на долгие годы стала «дамой демократического склада ума с прогрессивными взглядами и интеллектуальными запросами».

Рольф ничего не знал о секретной работе Рут и об использовании их квартиры в качестве явочной. Он категорически отрицал даже возможность этого, требуя, чтобы Рут целиком сосредоточилась на воспитании ребенка. Ситуация приобретала шоковый характер. Их брак фактически распадался, хотя Рольф вел себя ровно и деликатно, а в дальнейшем смирился с разлуками и сложными обстоятельствами, обусловленными работой Рут.

К ближайшему окружению Рихарда в Шанхае принадлежали радист Макс Христиан Клаузен, который впоследствии станет известен по совместной работе с Зорге в Японии, Гриша (Джон), владелец фотоателье, делавший микрофильмы разведывательных донесений, заместитель Зорге Пауль (Карл Рим), японский писатель и журналист Хопуми Одзаки. Он будет казнен вместе с Зорге 7 ноября 1944 года. С ними Рут уже работала как с боевыми товарищами. Однажды Зорге принес Рут на хранение чемодан с рукописными и печатными материалами, а затем и второй, с оружием. В другой раз Зорге поручил Рут отнести объемистый пакет его знакомому Фреду. С ним у Рут сразу возникли удивительно доверительные отношения. Она рассказала ему о себе все, даже советовалась, не разойтись ли с Рольфом. Много лет спустя Рут узнала о нем, как о «герое Мадрида». Это был Фред Штерн, знаменитый генерал Клебер, герой Мадридского фронта. Позже он будет отозван в Москву и расстрелян как «враг народа».

Все это происходило на фоне ужасающей бедности в Китае, японской агрессии, гражданской войны, борьбы секретной полиции Гоминьдана с коммунистами. Десятки тысяч людей были убиты, в провинциальных городах их головы выставлялись на кольях у городской стены для устрашения населения.

По заданию Зорге Рут в качестве «благотворительницы» навещала раненых китайских солдат в госпиталях в сопровождении переводчика, одного из помощников Зорге. Она получала необходимую Зорге информацию, касающуюся состояния Девятнадцатой китайской армии.

Ей удалось привлечь к сотрудничеству немца Вальтера, вербовку которого завершил Зорге. Вальтер оказался очень полезным сотрудником.

Последнее задание, которое Рут выполнила для Зорге — это беседа с Сун Цинлин, вдовой Сун Ятсена. Конечно, молодая женщина не могла оказать серьезного влияния на Сун. Однако то, что Рут (по детальному инструктажу Зорге) говорила ей, немало способствовало изменению ее взглядов и пониманию значения сотрудничества с Советским Союзом.

Вскоре Рихард Зорге простым телефонным звонком навсегда распрощался с Рут. Наступила новая пора ее жизни.

Рут получила приглашение приехать на учебу в Москву примерно на полгода. Сынишку брать с собой не разрешили: он не должен был знать русского языка. Вместе с сыном Мишей Рут выехала из Шанхая сначала в Прагу, где оставила его родителям Рольфа, а затем в Москву. Ее привезли в управление Генштаба на Арбат. С ней беседовали два офицера, сразу назвавшие ее Соней. Это имя ей понравилось, так как, в свое время, его выбрал Зорге. Офицеры осведомились о ее здоровье и личных желаниях, а потом предложили путевку в санатории, чем она и воспользовалась.

По возвращении начались занятия в школе: радиотехника, монтаж и демонтаж аппаратов, морзянка, теория радиодела, дававшаяся с огромным трудом, русский язык и любимый предмет — политподготовка.

После окончания учебы Рут снова пригласили на Арбат, где сообщили о новом назначении, в Мукден, куда она должна ехать с одним немецким товарищем в качестве его жены. Это не устраивало Рут: ее все знали в Шанхае как жену Рольфа, и многие приезжали в Мукден, где могли увидеть ее. В Шанхае она зарегистрирована в консульстве как жена Рольфа, и без официального развода с ним не обойтись. Все это она высказала в беседе, которая на этом и закончилась.

Некоторое время спустя последовал новый вызов. На это.' раз ситуация была тщательно изучена и ее мнение учтено. Она будет жить в Мукдене по старому паспорту, и мысль о замужестве, к глубокому сожалению товарища, который с ней должен ехать, отпала.

Через несколько дней ее познакомили с будущим партнером. Им оказался Эрнст, весьма соответствующий своему имени «серьезный», бывший моряк. Они сразу нашли общий язык. Эрнст прекрасно разбирался в технике и вообще был человеком основательным, солидным. Особенно обрадовало Рут то, что он не возражал против того, чтобы она взяла с собой ребенка.

Отправились в путь на итальянском пароходе из Триеста. «На пароходе я разгуливала в белом платье без рукавов и вместе с Эрнстом плавала в бассейне, а длительное путешествие с его теплыми днями и ясными ночами создавало атмосферу, которой трудно было противостоять, — признается Рут. — Мне было двадцать четыре года, Эрнсту двадцать семь… Я далеко не была уверена, что желаю лишь «товарищеских отношений» между нами…»

Конечно, случилось то, что должно было случиться…

Рольф спокойно и с достоинством принял появление Рут с ее новым спутником. У него было одно желание: сохранить сына и хотя бы видимость семьи. Он принял Эрнста как боевого товарища и помог в отправке в Мукден оперативного багажа. Тяжелый трансформатор для передатчика запрятали в кресло, но в пути проволока, которой его закрепили, лопнула, и он был прикрыт лишь обивкой. Одно-два резких движения при перегрузке, и трансформатор, прорвав обивку, выпал бы, а миссию Эрнста и Рут можно было бы считать законченной. Но обошлось…

Рут оформила себе постоянную командировку в Мукден в качестве представителя шанхайской книготорговой фирмы.

Перед разведчиками стояла задача установить связь между китайскими партизанами, действовавшими в оккупированной японцами Маньчжурии, и Советским Союзом.

Работа началась с неудачи. Место встречи с одним из республиканских руководителей Ли было назначено у входа харбинского кладбища. Это и днем не очень привлекательное пустынное место, а поздно вечером молодой женщине там было попросту страшно. Страх овладел Рут: кругом шныряли подозрительные личности, дважды к ней пытались приставать. Она прождала двадцать минут. На следующий вечер — опять те же двадцать минут. Ли не пришел.

Пришлось в «Информации номер один» сообщить по радио в Центр о неудаче. Центр выразил недовольство тем, что не выполнено первое самостоятельное задание.

Но и вторая, и третья встреча с Ли оказались сорванными. Впоследствии выяснилось, что хотя Центр рекомендовал Ли как особо ценного сотрудника, он испугался полученного им задания, и вся группа, возглавляемая им, была потеряна.

Позже связи восстановились с другими группами, и работа пошла успешнее. Рут трудилась на передатчике, наполовину собранном из подручных материалов, так его легче было замаскировать. Например, ключом служила китайская линеика с катушкой из-под ниток и ввернутым в нее болтом. Дальность действия и скорость передач была небольшой, все время существовала опасность пеленгации.

Помимо связи разведчики занимались снабжением партизан взрывчаткой. С этой целью покупали в магазинах различные химические реактивы. Одного килограмма аммония нитрата с добавлением сахара и алюминиевого порошка было достаточно, чтобы приготовить мину. Покупали серу, соляную кислоту и прочие химикалии. Транспортировка и передача всего этого партизанам были непростым делом.

Пришлось всерьез взяться и за изучение китайского языка, а указания Центра передавать записками, так как произношение одних и тех же иероглифов различное, и эту тонкость освоить было непросто. Как-то раз связной Фэн попал в облаву и на глазах у Рут стоял с поднятыми руками. На его и ее счастье искали оружие, а записку просто не заметили, иначе произошел бы провал, ибо нетрудно было определить, что она написана европейцем.

Встреча с одним из республиканских руководителей состоялась в пятистах километрах от Мукдена. По сравнению с этим местом харбинское кладбище представлялось просто идеальным. Здесь же от вокзала рикши в клубах пыли, которая не могла скрыть европейскую женщину, везли ее в какие-то трущобы, где толпа людей собралась поглазеть на иностранку. В этих условиях нелегко было передать взрывчатку. Но удалось.

Жить и работать в Мукдене приходилось в условиях непрерывной слежки за иностранцами. Квартиры постоянно обыскивались. Японцы не гнушались провокацией. Иногда шпики следовали вплотную, нимало не стесняясь.

В апреле 1935 года Рут отправилась на встречу с Фэном, но он не явился, не пришел и два дня спустя. А на месте встречи Рут заметила японца и решила, что попалась. Но он не пошел за ней. Пришлось сообщить в Центр об исчезновении Фэна. Позднее узнали, что он арестован и при нем нашли взрывчатку. Это означало пытки и смерть. Но Фэн никого не выдал. Если бы это случилось, многие, в том числе и Рут, распрощались бы с жизнью.

Из Центра поступило указание прекратить все связи с партизанами, перебраться в Пекин и установить там передатчик. Эрнст вмонтировал разобранный передатчик в обычный радиоприемник и старый граммофон. Но на границе приемник задержали.

— Брать с собой запрещается! Требуется разрешение правительства! — уперся чиновник.

Рут потребовала начальника, подняла скандал. Но безуспешно. Пришлось ехать в Пекин без приемника. Там Рут обратилась в таможенное управление, где ей объяснили, что иностранцам разрешение не требуется.

— Дайте ваш адрес, вам его вышлют.

Но давать адрес было рискованно, хотя и не менее рискованно ехать самой на границу. Рут предпочла второй вариант. Никто приемник не вскрывал, и она благополучно привезла его в Пекин.

В эту ночь она должна была связаться по радио с Эрнстом. Когда включила вилку в штепсель розетки, весь отель, где она остановилась, погрузился в темноту. К счастью, не обнаружили, что это случилось по ее вине. Пришлось перебираться в другое место, в пансионат. Два дня радировала из своей крохотной комнатки, но связаться с Эрнстом так и не смогла.

В Пекине Рут почувствовала себя беременной и решила ребенка сохранить. И Рольф и Эрнст безуспешно пытались уговорить ее прервать беременность. Но Рут настояла на своем.

Тогда Рольф заявил:

— В таком положении я не могу оставить тебя одну. Мы встретимся в Европе, и ты должна промолчать, что не я отец ребенка.

Эрнст, выслушав его, заметил:

— Если уж я не могу быть с тобой, то лучше Рольфа нет никого другого, для меня это будет утешением.

Так, по-простому, старые партийные товарищи решили за нее этот сложный вопрос.

Китайский период жизни Рут Вернер завершился.

В Москве ее ждало новое предложение: вместе с Рольфом отправиться в Польшу. Но сначала Рут заехала в Лондон, чтобы повидаться с семьей, которая вся уже перебралась туда. Кроме родителей, сестер и братьев ее встретила там няня Ольга Мут (Олло). Главный смысл и содержание ее жизни составляли шестеро детей Кучински. Когда семья эмигрировала, она последовала за ней. а когда Рут и Рольф собрались в Польшу, она сказала:

— У вас теперь будет двое детишек, и я буду с вами!

О том, что второй ребенок не Рольфа, в семье никто не узнал, кроме брата Юргена, который только пожурил Рут:

— Ну, ты просто невозможная! — и засмеялся.

Трудно говорить о морально-этической стороне этой истории: ведь идеи, которыми вдохновлялась Рут, были для нее выше всех остальных принципов. К тому же она была женщиной во всех ее проявлениях: веселой, иногда взбалмошной, тянущейся к мужчинам и, наконец, страстной, любящей матерью своих детей, неважно от кого они появились на свет.

Обстановка в Польше оказалась не менее опасной для разведчиков, чем в Китае. Только что умер маршал Пилсудский, но развязанная им антисоветская и антикоммунистическая истерия продолжалась. Во всю бушевала шпиономания. Если бы Рут и Рольф провалились, то немедленно после ареста их выдали бы Германии, что являлось равносильным смертному приговору, так как гестапо уже давно разыскивало Рут. Офицеры гестапо, делавшие обыски в доме ее родителей, каждый раз повторяли:

— Мы до нее еще доберемся!

Задания, полученные разведчиками, были несложными: легализоваться, получить разрешение на пребывание в Польше, собрать передатчик и наладить связь с Центром.

Рут впервые сама собрала приемник, все с той же китайской линейкой. И началась работа. Руководила Рут, Рольф был ее помощником и только обеспечивал прикрытие. Рут должна была «вести» двух нелегалов — из Кракова и Катовице — и поддерживать их связь с Центром.

Ее работе нисколько не помешало то, что 27 апреля 1936 года у нее родилась дочь Эрнста Янина, Нина. В день очередного выхода в эфир Рут смогла покинуть клинику и добавила к своей ночной радиограмме короткую фразу о том, что «у Сони родилась дочка».

Зимой того же года Рут получила задание на несколько месяцев отправиться в Данциг, куда она уже ездила несколько раз, так как местная резидентура осталась без связи. Данциг в то время был только формально «вольный городом». Поляков и евреев терроризировали и запугивали, нередкими были вывески «Здесь не желают видеть евреев, поляков и собак». Поверить в это трудно, но автор собственными глазами видел подобную вывеску в Познани в январе 1945 года. Правда, евреи в ней не упоминались, так как к этому времени в Познани их не осталось.

Группа, работавшая в Данциге, собирала разведданные о работе порта, строительстве подлодок, отправке военных грузов в воюющую Испанию. Иногда удавалось совершить небольшую диверсию.

Однажды ночью Рут приняла радиограмму, которая, как ей показалось, была предназначена кому-то другому: «Соня поздравляем награждением орденом красного знамени директор». Она не верила своим глазам, ведь совсем недавно она восхищалась орденоносцем.

Но утро принесло неприятности. Жена нациста, живущего в этом же доме, поделилась с ней:

— Муж заподозрил, что где-то рядом работает радиопередатчик, создающий радиопомехи, и в пятницу состоится облава.

Ночью Рут передала эту информацию в Центр, утром разобрала передатчик и отнесла к товарищу, а вечером в четверг на обычный приемник приняла приказ о возвращении в Польшу.

Там произошел трагикомичный случай: прибыл один из руководителей разведуправления Андрей, и когда он закончил свои дела. Рут должна была радировать о его выезде. Но, как на грех, всю ночь стоял такой треск в эфире, что она не смогла связаться с Москвой. Утром, виноватая и пристыженная, встретилась с Андреем, чтобы покаяться, но он усмехнулся:

— Ты не читала утренних газет? Произошли сильнейшие вспышки на Солнце, и почти вся радиосвязь в мире была прервана.

Радиограмму о выезде Андрея дала следующей ночью.

В 1937–1938 годах Рут дважды ездила в Москву на учебу. Олло с детьми отправили к родителям Рольфа. «Когда я думала о свекрови и ее мнимой внучке Нине, — вспоминала Рут, — все это представлялось мне столь отвратительным обманом, что я уже не находила в себе сил молчать. Рольф, однако, просил меня не доставлять его матери новых огорчений».

По прибытии в Москву Рут была приглашена в Кремль, где М. И. Калинин вручил ей орден. Она носила его лишь один день. Когда уехала, он остался в Генштабе.

В Москве Рут стала свидетельницей страшных и печальных событий: многочисленных арестов людей, которых она знала как честных, преданных разведчиков. Тогда она полагала, что арестовывают их за какие-то незначительные ошибки в работе, а виною всему излишняя подозрительность, царившая в стране.

Ее новый руководитель Омар Джиорович Мансуров — Хаджи — готовил ее к новой поездке. Она проходила подготовку в школе диверсантов. Однажды Хаджи сказал:

— Один твой товарищ приехал в Москву и хочет увидеться с тобой.

Этим товарищем оказался Эрнст.

— Как здорово, что ты такая же тоненькая, как и прежде! — вскричал он.

Ни слова не говоря, Рут бросилась к нему на шею. Они вернулись к прежним отношениям. Как-то он спросил, не хочет ли она остаться с ним. Но его нервозность, жесткость и нетерпимость стали еще заметнее.

— Her, — ответила Рут.

Они проходили один и тот же курс обучения. Эрнст из-за неладов с инструктором, недоучившись, покинул школу. Рут после ее окончания вернулась в Польшу.

Рольфу по работе часто приходилось бывать в Кракове, и они переехали в Закопане. Но там пробыли недолго. В июне 1938 года их отозвали. Центр предложил Рут новое назначение, на этот раз в Швейцарию. Ее напарником теперь стал Герман. Рольф в треугольник не вписывался. Ему предстояло оставаться с ними только до тех пор, пока Рут не устроится в Швейцарии, а затем отправиться в Китай. Сколько выдержки и самопожертвования было в этом человеке!

Из Москвы Рут направилась в Лондон за детьми кружным путем, через всю Европу. Ей уже не привыкать было по чужим паспортам пересекать границы Германии, Франции, Финляндии, Швеции. Она стала опытным офицером разведки, получила звание майора (к концу службы стала полковником).

В Лондоне один из старых товарищей посоветовал ей взять себе в помощники бывшего бойца английского батальона Интернациональной бригады Александра Фута (он получил кличку «Дисимми»). Центр дал согласие. Вторым ее помощником стал тоже интер-бригадовец, Леон Брюер («Лен»).

В начале октября Рут и Рольф сняли домик в горах французской Швейцарии на высоте 1200 метров. Рольф помог установить и замаскировать передатчик, и Рут быстро наладила связь с Москвой. Ей удалось обзавестись полезными знакомствами, в частности, с библиотекаршей Лиги Наций Мари, которая впоследствии помогла разведчикам получить гондурасский и боливийский паспорта, а также с рядом других лиц. Из разговоров с ними Рут черпала информацию, хотя и не секретную, но представлявшую интерес для Центра. В основном она касалась положения в фашистской Германии, а вообще Германия стояла первой в списке задач, поставленных перед Рут. Своих помощников, «Джимми» и «Лена», Рут отправила в Германию, поручив им проникновение на авиационный завод «Мессершмитт» и фирму «ИГ-Фарбениндустри». Герману поручалось проникновение на авиазавод «Дорнье». Он прибыл последним из ее группы в апреле 1939 года. Поселившись в городе Фрибурге на западе Швейцарии, он должен был первые месяцы сидеть тихо, собрать передатчик и ждать команду.

Идиллический домик, в котором жила мать с двумя детьми, старая няня, в свое время вырастившая и саму мать, создавали видимость респектабельности и способствовали тому, что швейцарские власти выдали Рут разрешение на пребывание в стране до 30 сентября 1939 года. Но ни просроченный немецкий, ни гондурасский паспорт не могли служить гарантией пребывания Рут в Швейцарии. Существовала опасность ее депортации в Германию. Поэтому в Центре возникла идея: развод Рут с Рольфом и ее брак с кем-либо из помощников.(«Я вещь, вещь!» — могла бы воскликнуть Рут вслед за героиней «Бесприданницы»).

Вначале она выбрала «Джимми». Но тот оказался каким-то скользким, признался, что в Интербригаду поехал не из ненависти к фашизму, а чтобы скрыться от забеременевшей девицы, на которой обещал жениться. Да и вообще был сибаритом с налетом цинизма. От фиктивного брака отказался.

Пришлось остановиться на «Лене», скромном, даже застенчивом, но по свидетельству его товарищей из Интербригады, совершенно не знавшем физического страха. Он согласился на фиктивный брак.

Уезжая в Китай, Рольф оставил заверенное нотариусом письмо о своем согласии на развод. Таким образом, бракоразводный процесс можно было начинать.

Проездом из Советского Союза побывал в гостях у Рут и Эрнст. Он полюбовался своей дочкой, но больше никогда не интересовался ею. Эрнсту и Рольфу пришлось работать в Китае вместе, и, видимо, они не раз вспоминали там Рут.

Между тем обстановка в Швейцарии накалялась. В воздухе пахло войной, и не было никакой гарантии, что после Австрии и Чехословакии Гитлер не захватит и Швейцарию. Был издан указ о том, что все эмигранты, занимающиеся политической деятельностью, будут высланы в Германию. Надо было торопиться с разводом, браком и получением британского паспорта.

«Лену» и «Джимми» пришлось уехать из Германии: как английские подданные в случае войны они оказались бы интернированными. Работа разведточки Рут теряла смысл. Ее передачи больше носили контрольный характер. Поступила команда: «Ждать».

В детском магазине Рут увидела забавную игрушку — телеграфный аппарат Морзе с ключом, зуммером, батарейкой от карманного фонаря и таблицей морзянки. По вечерам игрушкой забавлялся Миша. Когда же он был в школе, Рут тренировала по ней «Джимми» и «Лену».

1 сентября 1939 года разразилась война. Выход радиолюбителей в эфир был запрещен.

Дом, где жила Рут, навестили сотрудники секретной службы и застали там Германа. Никаких последствий это, как будто, не имело, но настораживало. Рут вместе с Германом пришлось спрятать передатчик в яме, выкопанной в кустах. На другой день какие-то незнакомцы подошли к дому и несколько раз обогнули его. Это вызвало еще большее опасение.

Спустя несколько дней Рут пригласили встретиться с неким швейцарским сотрудником безопасности.

— По сведениям властей у вас есть радиопередатчик, которым вы пользуетесь. На вас донесла (он так и сказал «донесла») посыльная из бакалейного магазина. Когда она занесла вам покупки, то услышала стук ключа Морзе.

Рут расхохоталась, да так, что чиновник удивленно посмотрел на нее и пододвинул стакан воды.

— Пройдите в детский магазин, купите этот радиопередатчик за семь марок и покажите этой девушке. Если там не окажется, пойдемте ко мне, и вы увидите его среди игрушек моего девятилетнего сына, если он еще цел.

Чиновник был удовлетворен, но задал еще несколько вопросов: на какие деньги Рут живет, кто ее родители, где муж. На все ответы одобрительно кивал головой, и расстались они вполне довольные друг другом.

В конце 1939 года Центр запросил, не найдет ли Рут возможности передать деньги Розе Тельман, жене арестованного секретаря КПГ Эрнста Тельмана. С этим поручением Рут послала Олло, которая не могла привлечь внимания гестаповцев. С запрятанными в одежную щетку деньгами та побывала у Розы, которая была глубоко тронута, но сказала, что этими деньгами было бы трудно воспользоваться, так как нацисты следят за всеми ее расходами.

Зимой 1939 года Рут получила новое задание: связаться в Женеве с товарищем Альфредом, которым оказался знаменитый в будущем разведчик Шандор Радо, руководитель самой крупной и действенной заграничной резидентуры советской разведки в годы войны «Дора».

Начался период их активного сотрудничества, которое продолжалось около года. Теперь ее передатчик был загружен полностью. В первые три месяца Шандор передавал ей свои радиограммы, написанные открытым текстом, Рут шифровала их, по ночам передавала в эфир, а потом расшифровывала полученное из Центра для него или для нее самой. Она доставляла Шандору ответы и получала от него новые донесения. Путь из Ко в Женеву, занимавший три часа, и обратно приходилось проделывать чуть ли не ежедневно. Да еще занятия с «Леном» и «Джимми». Это отнимало почти все силы, но ради этого стоило жить! Даже на такие «мелочи», как отсутствие денег — а надо было содержать Германа, «Лена», «Джимми», собственную семью и Олло — не хотелось обращать внимания.

11 декабря 1939 года на резидентуру Рут обрушился тяжелый удар: был арестован Герман. Когда на следствии выяснилось, что он немец (у него был финский паспорт, но он ни слова не знал по-фински), гестапо потребовало его выдачи (заочно он был приговорен к смертной казни немецким судом). Однако швейцарцы не выдали его, и дело закончилось благополучно. Германа осудили только за нарушение паспортного режима и приговорили к небольшому штрафу, но интернировали до конца войны, вследствие чего он «выбыл из игры».

В конце 1939 года Рут официально получила развод и можно было заключать новый брак.

Но неожиданно возникла новая, никак не предвиденная ранее угроза.

Олло, верная няня Олло, вдруг взбунтовалась. Она либо прослышала, либо сама догадалась о том, что теперь, получив британское подданство, Рут уедет в Англию, прихватив с собой ее дорогую Ниночку (Мишу она не любила, как и он ее). Олло же, с ее германским паспортом, в Англию не пустят. Она не ела, не спала и, плача, непрерывно твердила, что жить не может без Нины. Обстановка стала невыносимой. Олло собрала свои вещи и перебралась к жене крестьянина, с которой была дружна. Часами сидела на скамье и наблюдала за домом Рут.

У нее зародился чудовищный замысел. Вог что пишет об этом Аллен Даллес в книге «Искусство разведки»:

«…В Швейцарии Мария (так он называет Рут. — И. Д.) влюбилась в радиста, прикрепленного к ней для работы, развелась заочно с мужем и вышла замуж за радиста. Подобное проявление неверности так опечалило служанку, что она позвонила в английское консульство в Лозанне и наговорила столько, что этого было достаточно, чтобы поставить под угрозу всю советскую агентурную сеть. К счастью, она так ужасно говорила по-английски и вела себя настолько истерично, что в консульстве подумали, что это еще одна очередная ненормальная…»

На Шандора Радо приходилось работать все больше и больше. Для удобства переехали в Женеву, где на Рут навалилась еще одна обязанность: подготовить радиста Эдмунда Хамеля. Впоследствии он работал с Радо до самого конца и был арестован 19 ноября 1943 года во время радиопередачи.

В конце декабря 1940 года Рут с детьми, оставив «Лена», теперь уже не только фиктивного, но и фактического мужа, отправилась кружным путем в Англию. «Лену», как бывшему интербригадовцу, визу в Англию не дали, и он вместе с «Джимми» остался в Швейцарии помогать Шаядору Радо.

После войны «Джимми» побывал в СССР, снова был выведен за границу, стал предателем и написал книгу «Справочник для шпионов». Он выдал своих друзей и рассказал вес, что знал. Но что-то порядочное в нем осталось. Как пишет Рут в своих воспоминаниях, он явился к одному австрийскому товарищу, знакомому Рут, трясущийся, похожий на нищего и больного, отказался войти, весь дрожал и несвязно бормотал: «Лен и Соня. Большая опасность. Не работать. Все уничтожить». Потом убежал. Это случилось, когда он уже написал свою книгу, но она еще не вышла из печати.

Однако надо заметить, что имеется довольно убедительная версия, утверждающая, что «Джимми» еще в Швейцарии, задолго до своего открытого предательства, являлся агентом английской разведки «Сикрет Интеллидженс Сервис».

С большими трудностями, через Францию, Испанию и Португалию Рут с двумя детьми добралась до Англии лишь в феврале 1941 года. У нее появились чисто житейские проблемы по устройству в Англии — в одном месте ей не хотели сдавать квартиру как иностранке, в другом через пару дней предложили убраться. Она металась в поисках жилья, пока не нашла маленький домик с огородом, который станет серьезным подспорьем в их жизни.

Рут несколько раз выходила на место, оговоренное еще в Швейцарии, но никто из советских товарищей не появлялся. Наконец, в мае 1941 года Сергей — она так называла его и всех его преемников — вручил ей деньги и передал инструкции по работе в Англии. Ей поручалось установить связи в политических и военных кругах, создать сеть для сбора информации о возможной готовности Англии пойти на сделку с нацистами за счет СССР.

Немало ей помог в этом отец, имевший связи в политических и научных кругах. Когда Германия напала на СССР, именно он передал Рут фразу, ставшую впоследствии широко известной, которую в беседе с ним произнес видный деятель лейбористской партии Стаффорд Криппс (с 1940 по 1942 год он был послом в СССР):

— Советский Союз потерпит поражение не позднее чем через три месяца. Германский вермахт пройдет сквозь Россию, как горячий нож проходит сквозь масло.

Эта фраза была доложена лично Сталину и послужила одной из отправных точек в его размышлениях об отношениях с союзниками.

Интересную информацию давал Рут и брат Юрген. Одни лишь беседы с отцом и Юргеном предоставляли Рут материал на четыре — шесть донесений ежемесячно. Но у нее появились и другие источники. Ганс Кале, бывший командир дивизии Интербригад в Испании, давал ей военную информацию, она приобрела источника в лице Джеймса, офицера британских ВВС. имевшего отношение к авиастроению. Он снабжал точными данными о весе, габаритах, грузоподъемности и других характеристиках и даже скалькированными чертежами машин, которые еще и не поднимались в воздух. Одну небольшую конструкцию он притащил в оригинале. Ее исчезновение вызвало большой переполох. но Джеймс остался вне подозрений.

Рут подобрала, завербовала и выучила на радиста еще одного агента. Тома. Помимо прочего, от него получили важный инструмент, использовавшийся в радиолокационных устройствах на подводных лодках.

Когда «Лен», после долгих мытарств, прибыл в конце августа 1942 года в Англию, он установил связь с одним химиком, от которого получал ценные сведения.

Осенью 1943 года «Лена» взяли в армию. Это случилось после рождения третьего ребенка, Питера, на этот раз от «Лена».

Юрген работал в Бюро по американской стратегии бомбовых ударов. Секретные документы Бюро, исполнялись в строго ограниченном числе экземпляров, и доводились до сведения только Рузвельта, Эйзенхауэра, Черчилля и начальников штабов. Но один, дополнительный, экземпляр регулярно ложился на стол Сталина.

Союзники не хотели делиться секретами, которые могли бы помочь Красной Армии, поэтому пришлось добывать их самим.

Никто из агентов Рут не взял у нее ни одного шиллинга. Они сознательно помогали стране, на которую пала главная тяжесть борьбы с фашизмом.

Сергей дословно передал Рут слова «Директора»: «Имей мы в Англии пять Сонь, война кончилась бы раньше».

В БСС (предшественнике ЦРУ) Юрген познакомился с неким американским офицером Максом, занимавшимся вербовкой немецких эмигрантов для заброски в Германию. Макс попросил Юргена о помощи. Рут запросила Центр. В результате дело было организовано так, что отбирали для подготовки и заброски в тыл врага кандидатуры только тех людей, которые одобрил Центр. Часть из них погибла в Германии, но оставшиеся в живых после войны работали на видных должностях в ГДР.

В книге «Соня рапортует», изданной в семидесятых годах, Рут Вернер рассказывает о «Лене», Эрнсте, Рольфе, о детях, сестрах и родителях, о разных оперативных мелочах: пропущенных явках, утраченных тайниках, о бытовых трудностях и неурядицах и так далее. Но ни слова не упоминает о том, что стало «звездным часом» не только лично ее, но и всей советской разведки.

Самым выдающимся деянием Рут была ее работа с Клаусом Фуксом. История этого сотрудничества такова.

В мае 1941 года, после того, как была доказана теоретическая возможность создания атомного оружия, власти Великобритании учредили первую в истории человечества организацию по конструированию и производству атомной бомбы. Кодовое название этой программы было «Тьюб эллойз» («трубный сплав»). Об этом подробно информировал Центр советский разведчик Дональд Маклейн.

В программу входили четыре независимых исследовательских группы, в том числе Бирмингемская. Одним из ее самых крупных физиков-теоретиков стал Клаус Фукс, немец-коммунист, бежавший от гитлеровского режима в Англию еще до войны.

После нападения фашистской Германии на СССР Клаус Фукс принял твердое решение помочь Советскому Союзу, и по своей инициативе связался с советской разведкой. Он вспоминал: «…Я в конце 1941 года… связался с одним товарищем, который, как я предполагал, мог передать имевшуюся у меня информацию советским представителям… Мне сообщили лондонский адрес… который стал моей явочной квартирой. Позднее был найден более конспиративный метод организации этих встреч: в определенное время я должен был встречаться с другим товарищем, на этот раз женщиной, причем каждый раз мы обговаривали и назначали новые места встреч, включая соответствующие опознавательные признаки…»

Тем, кто познакомил его с человеком из советского посольства, был Юрген Кучински, брат Рут.

Кучински вспоминал: «…вначале я связал его с одним товарищем из советского посольства, а затем, когда этот контакт в силу различных обстоятельств прервался, я связал его с Соней. Таким образом, я дважды связывал его с советскими представителями. То, что он, обладая такой важной информацией, сам решил передать ее Советскому Союзу, показалось мне совершенно правильным и необходимым в той ситуации…»

Клаус Фукс передал через Соню важнейшую информацию по разработке атомного оружия. Его вклад в работу, которая велась в рамках проекта «Тьюб эллойз», был настолько велик, что в 1943 году руководитель американского атомного проекта Оппенгеймер решил пригласить Клауса Фукса и еще нескольких английских ученых в США для участия в различных проектах атомной программы.

Дав согласие на поездку в США, Клаус Фукс тут же поставил об этом в известность Соню, которая, быстро связавшись с Москвой, на очередной встрече передала ему инструкции о том, с кем, когда и по какому паролю он должен будет встретиться со своим новым контактом в Нью-Йорке.

Прибыв в США, Фукс самым активным образом включился в работу над «Проектом Манхэттен» — американским аналогом «Тьюб эллойз», но развернутым с американским размахом и в величайшей тайне. О том, что скрывается под этим проектом, знали очень немногие, достаточно сказать, что вице-президент Трумен узнал о нем только в день принесения им присяги в качестве нового президента после смерти Рузвельта.

Клаус Фукс попал в знаменитый «атомный город» Лос-Аламос, где велись работы над атомной бомбой. Теперь его информация стала поистине бесценной.

Из секретного меморандума директора ФБР Эдгара Гувера:

«…В июне 1945 года в Санта-Фе передал русскому агенту детальный доклад, который заранее подготовил в Лос-Аламосе, имея доступ ко всем соответствующим документам и проверяя на месте правильность проводимых им расчетов и формул.

Этот второй доклад содержал полное физико-математическое описание плутониевой бомбы, которую предполагалось испытать… Он передал русским также чертежи бомбы, ее отдельных компонентов и сообщил все наиболее важные ее параметры…»

Советским агентом, которому Фукс передал эти материалы, тоже была женщина.

Дальнейшая судьба Клауса Фукса сложилась необычно. Несколько лет после войны он продолжал работать с советской разведкой. Последняя встреча с ним состоялась 1 апреля 1949 года. Затем он попал под подозрение английской контрразведки и признался в работе на советскую разведку.

В марте 1950 года Клаус Фукс был осужден на четырнадцать лет тюрьмы. Через девять лет был обменен властями ГДР и переехал на жительство в Дрезден. Последние двадцать восемь лет Клаус Фукс прожил спокойно и счастливо с любимой женой. До конца своих дней возглавлял Институт ядерных исследований Академии Наук ГДР.

В 1950 году Рут с детьми, а вслед за ней «Лен», переехали в ГДР. К этому времени она уже не сотрудничала с советской разведкой, служила на разных должностях в государственном аппарате ГДР, а с 1956 года оставила постоянную работу и стала профессиональной писательницей.

В 1969 году в торжественной обстановке ей был вручен второй орден Красного Знамени.

— Вы признаетесь, что были английской шпионкой?

— Никогда! Я была…

— Не надо, — перебил следователь. — Вы признались швейцарскому суду в том, что были английской шпионкой?

— Да, но…

— Никаких «но». Вы дали эти показания добровольно? Может быть, вас пытали в швейцарском суде или применяли другие незаконные методы, вроде медицинских препаратов?

— Нет, не пытали и не применяли. Я дала эти показания добровольно. Я…

— Не надо, — устало повторил следователь, — мы это уже слышали.

Но на этот раз она прервала его:

— Да, вы уже слышали, и я скажу это еще раз и прошу занести в протокол: я была и остаюсь военной разведчицей, верной обязательству честно и преданно служить Советскому Союзу…

Рашель Дюбендорфер (по другим данным Дюбендорф), урожденная Геппнер, родилась в Варшаве в 1900 году, часть детства провела в Данциге. В юнос-ти стала коммунисткой и в 1920 году начала подпольную работу. Тогда же вышла замуж за некоего Каспар-на, но вскоре развелась с ним и уехала в Германию. Там устроилась машинисткой-стенографисткой в аппарате ЦК КПГ. Примерно в то же время стала агентом советской военной разведки.

После прихода Гитлера к власти и развязанного им террора против евреев эмигрировала в Швейцарию. Ее целью было получить швейцарское гражданство и обосноваться в этой стране. Она встретила Генриха (по другим данным Курта) Дюбендорфа, швейцарского механика, коммуниста. Они поженились, однако брак носил фиктивный характер, и муж вскоре исчез из ее жизни. Но зато теперь она была полноправной швейцарской гражданкой. Превосходно зная немецкий и французский языки, Рашель поступила на работу в Международное бюро труда (МБТ) при Лиге Наций.

Как разведчицу эта организация мало интересовала Рашель, но давала ей и сотрудникам ее группы возможность общения с иностранными дипломатами, профсоюзными деятелями. Главной задачей Рашель стало получение информации о Германии и ее военных приготовлениях.

Возлюбленным Рашель, фактически ее мужем и ближайшим сотрудником в 1934 году стал Пауль Бетхер, немец-эмигрант, социал-демократ, бывший министр финансов земли Саксония. Бежать из Германии его заставила ненависть к фашизму, борьбе с которым он посвятил свою жизнь. Его положение в Швейцарии оказалось нелегким, так как статус эмигранта не давал никаких прав, более того, он всегда находился под угрозой депортации. Устроиться на постоянную работу не мог, на жизнь зарабатывал тем, что сотрудничал с различными газетами. Его кличка не отличалась оригинальностью и была просто «Пауль».

Еще одним сотрудником Рашель стал «Мариус» — Александр Абрамсон, уроженец Прибалтики, с 1920 года работавший в пресс-центре МБТ, благодаря чему имел легальную возможность интересоваться всеми событиями международной жизни. Кроме того, сейф в своем кабинете превратил в тайник, где Рашель держала оперативные материалы и даже детали радиопередатчика. Тайник был вполне надежен, так как МБТ пользовалось дипломатической неприкосновенностью.

«Мариус» выдавал Рашель (носившей кличку «Сиси») деньги из своих средств на оперативные и личные расходы, если поступление денег из Центра задерживалось. Он не забывал брать у «Сиси» расписки, складывал их в сейф, и за ней числился солидный долг.

Когда разразилась Вторая мировая война, а особенно после падения Франции в июне 1940 года, связь «Сиси» с Центром прервалась. Последний приказ, полученный ею, предлагал влиться в активно действовавшую в Швейцарии резидентуру «Дора», которой руководил Чандор Радо. Он использовал «Сиси» в качестве связной между членами его резидентуры, однако она имела известную долю независимости, так как советская разведка иногда работала непосредственно с ней, используя шифры известные ей, но не известные Радо. Его это несколько задевало, но, как дисциплинированный разведчик и хороший конспиратор, он принял этот приказ как должное.

18 июня 1941 года в Центр ушла шифровка:

«Дора» — Директору.

Нападение Гитлера на Россию намечено на ближайшие дни».

Так началась война.

Летом 1942 года «Сиси» познакомилась со своим сослуживцем по МБТ Христианом Шнейдером, который был хорошо осведомленным человеком, обладавшим многочисленными связями. Она завербовала его, присвоив псевдоним «Тэйлор». Среди его связей находился Рудольф Ресслер.

Эта фигура занимает особое место в истории разведки. Американский исследователь Буранелли называет его «важнейшим источником информации о германском вермахте». Шеф американской разведки Ален Даллес как-то заявил: «Если бы у меня была пара таких агентов, я бы мог ни о чем не беспокоиться». А бывший английский разведчик Л.Фараго утверждал, что Ресслер был лучшим советским агентом в Европе.

К мнению таких авторитетных людей нельзя не прислушаться.

Ресслер был, как и многие другие, беженцем из Германии. В Швейцарии открыл небольшое издательство и книжную лавку. Как впоследствии выяснилось, попав в затруднительное положение, он согласился сотрудничать со швейцарской контрразведкой, поставляя ей некоторую информацию об эмигрантах и немецкой агентуре в их среде. В то же время он сотрудничал и с английской разведкой. В данном случае это сотрудничество объяснялось его желанием помочь союзникам в борьбе против Гитлера.

На очередной встрече с «Сиси» Шнейдер сообщил ей:

Ресслер имеет возможность снабжать нас материалами о Восточном фронте и по другим проблемам, относящимся к Германии.

— Откуда у этого лавочника могут быть такие сведения? — поинтересовалась «Сиси».

Я спрашивал его об этом, но он категорически отказывается отвечать. Он утверждает, что они совершенно достоверные, но от кого и как поступают, не говорит. По его словам, того, что он нам даст, будет вполне достаточно, а тех антифашистов, которые поставляют эту информацию, он не хочет ставить под удар.

— Почему же он решил работать на советскую разведку?

— Он говорит, что цель его жизни — разгром нацистов и освобождение Германии, и борьба России лучше всего способствует ее достижению. Кроме того, ему досадно, что ценные сведения, столь необходимые Красной Армии, остаются неиспользованными.

Хорошо, — согласилась «Сиси», — я думаю, он нам пригодится.

О разговоре со Шнейдером «Сиси» доложила Радо. Тот сразу заинтересовался и попросил познакомить его с Ресслером.

— Я не могу этого сделать, — возразила «Сиси», — с незнакомым человеком он не станет разговаривать и прекратит всякий контакт с нами.

Все же она переговорила с Ресслером и передала Радо его слова:

— Вам нужна моя информация или мой труп? После этого Радо не настаивал на встрече с ним.

Радо доложил в Москву о предложении Ресслера, которому он дал псевдоним «Люди», Центр дал указание не отказываться от его помощи, но соблюдать осторожность. С целью проверки «Люди», его возможностей и честности, поступило задание: «Выяснить, что известно немцам о частях Красной Армии, сражающихся на советско-германском фронте».

Некоторое время спустя пришел ответ «Люди». Из него явствовало, что, во-первых, «Люди» располагает действительно хорошо информированными источниками, а во-вторых, что немецкая разведка работала очень успешно как до, так и во время войны и многое знала о противнике.

Вторым заданием Ресслеру стало заполучить данные о немецких соединениях и частях на Восточном фронте. Полученные от него сведения не оставляли сомнения в том, что он действительно располагает уникальными возможностями и источники его информации находятся в самых верхах иерархической лестницы германской военной структуры.

К сожалению, так и осталось тайной, кем же были эти люди. Не исключено, что они участвовали в заговоре против Гитлера и погибли после неудачной попытки покушения на фюрера 20 июня 1944 года, когда резидентура «Дора» уже не существовала. Имена своих друзей Ресслер не называл никому и унес их с собой в могилу. Лишь однажды он обмолвился, что пятеро из них генералы, один полковник, один майор и остальные капитаны. Тогда же он обозначил их инициалами. Исследователи ЦРУ считают, что у Ресслера имелось в Германии четыре важнейших агента: «Вертер», «Тедди», «Анна» и «Ольга» — и предполагают, что это генерал-майор Ганс Остер, антифашист, начальник штаба абвера, Ганс Бернд Гизевиус, также сотрудник абвера, Карл Герделер, руководитель консервативной оппозиции Гитлеру и полковник Фриц Бетцель, начальник отдела анализа разведданных юго-восточной группы армий в Афинах.

Во всяком случае, донесения «важнейшего источника информации» Ресслера, которые получала от него «Сиси», продолжали поступать вплоть до разгрома резидентуры Радо и ареста ее участников в 1943–1944 годах.

Среди агентов «Сиси» было еще несколько человек, сведения которых представляли интерес для командования Красной Армии.

Один из них выбрал себе кличку, как говорят, простенькую, но со вкусом: «Пакбо» — «Партийная канцелярия Бормана», чем хотел подчеркнуть ценность своей информации, поступающей как бы прямо из канцелярии руководителя нацистской партии.

Он имел возможность ездить в Германию и привозить оттуда ценные сведения. Однажды Пакбо вернулся с целой тетрадью записей. Среди них были подробные характеристики новых пехотных дивизий, формируемых для Восточного фронта, данные о ВВС и довольно объемистая справка о разработках химиков «ИГ-Фарбениндустри» в области химического оружия. В другой раз он докладывал:

— Многие германские генералы получили ордена и внеочередные повышения, но настроение у них не праздничное. В Сталинграде уличные бои приняли затяжной характер, и генерал-фельдмаршал Кейтель опасается докладывать Гитлеру. Перед каждым рапортом берет с собой по три платка и по окончании приема у фюрера отдает их денщику совершенно мокрыми.

Сотрудница германской закупочной комиссии в Швейцарии «Билл» поставляла информацию о действиях немецких представителей, о наличии среди них агентуры гестапо и абвера, о военно-экономическом положении Германии.

«Сиси» поддерживала также связь резидентуры с участниками французского движения Сопротивления. Ей помогали французский дипломат «Бранд», его отец, студент Лашанель и другие. Она использовала возможности навещать своих родителей, проживающих на юге Франции, для поддержания контактов с подпольщиками и получения сведений о положении в стране «из первых рук».

Желание «Сиси» работать и приносить пользу было так велико, что, когда однажды Радо в связи с возросшей опасностью предложил ей «законсервироваться», она воскликнула:

— Бросить работу?! Поступить так, значит предать! Лучше уж застрелиться!

— Вы это серьезно? — спросил Радо.

— Я редко шучу.

В 1943 году швейцарские спецслужбы, понуждаемые к этому шефом Четвертого (разведывательного) управления РСХА бригаденфюрером СС Вальтером Шелленбергом. начали охоту за тайными радиопередатчиками, действующими на швейцарской территории. Служба радиоперехвата обнаружила «Красную тройку»: две рации в Женеве, одну — в Лозанне.

Выдержки из доклада швейцарской полиции:

«Во время наблюдения в Женеве (за Хамелями) мы засекли… третью станцию…

9.10.43 — мы уверены, что она в Лозанне,

20.10.43 — установили, какой квартал города,

25.10.43 — в каком доме».

Полиция посадила специальных «слухачей», и на протяжении нескольких дней записывала радиограммы. Затем радистов схватили «на месте преступления». Вслед за ними были арестованы и другие сотрудники резидентуры. Самому Радо удалось бежать и затем перебраться к французским маки, вместе с которыми он провоевал до освобождения Франции.

Рашель Дюбендорфер была схвачена 9 мая 1944 года вместе с дочерью Тамарой и Бетхером. После длительного следствия предана суду, который состоялся лишь в конце 1944 года, когда крах гитлеровской Германии был уже совсем близок. Видя неизбежность скорой победы союзников, судьи были весьма милостивы к подсудимым, и приговоры оказались смехотворно мягкими (хотя судили за шпионаж!): от семи месяцев до трех лет тюрьмы и различные штрафы.

Рашель выбрала необычную форму защиты. Вначале она, как и принято в разведке, от всего отказывалась, а потом, будучи прижата к стене неоспоримыми уликами, призналась, что да, шпионила мол, но… в пользу Великобритании, рассчитывая, что к ней, как к английской шпионке, отнесутся мягче, нежели к советской. Впрочем, так и получилось, и через несколько месяцев она вышла на волю.

— У меня не было иного выбора, — говорила Рашель. — Я отрицала всякую связь с советской разведкой, тем более, что прямых улик, что я работала именно на нее, не было. По-моему, я выполнила важную задачу, отрицая связь с советской разведкой, и думаю, что это главное. И товарищи должны понять это.

Но «товарищи» не поняли ее. Из Швейцарии она добралась до Парижа, где явилась в советскую военную миссию, а оттуда Рашель направили в Москву, где она оказалась в тюрьме по обвинению в шпионаже в пользу… английской разведки на основе ее показаний в швейцарском суде.

Как ни пыталась Рашель доказывать свою невиновность, она была осуждена за шпионаж.

Лишь в феврале 1956 года решением Военной коллегии дело в отношении Рашель Дюбендорфер было прекращено за отсутствием состава преступления, и она вернулась в ГДР. Еще тринадцать лет спустя, в октябре 1969 года, ее наградили орденом Красного Знамени.

Вряд ли найдется в мире много улиц, столь же популярных как Бейкер-стрит, улица, где когда-то жили знаменитые персонажи писателя Конан Дойля: великий сыщик Шерлок Холмс и его друг доктор Ватсон. Здесь создавался дедуктивный метод Шерлока Холмса, здесь разрабатывались его замысловатые многоходовые комбинации. Но время шло, обстоятельства менялись, и в годы Второй мировой войны на Бейкер-стрит действовал уже не сыщик-одиночка, а могущественная организация — Управление специальных операций (УСО), в недрах которой рождались не менее замысловатые планы и которая распоряжалась судьбами тысяч людей.

УСО родилось 19 июля 1940 года, когда Черчилль представил меморандум Военному кабинету. В нескольких строках этого документа говорилось, что УСО создается, «чтобы координировать все акции по подрывной деятельности и саботажу на территории противника» или, как позже заявил он же, чтобы «поджечь Европу».

Многочисленные подразделения УСО по иронии судьбы разместились на Бейкер-стрит и на прилегающих улицах. Вывеска известной торговой фирмы «Маркс энд Спенсер» стала прикрытием для этой организации, а здание офиса фирмы использовалось разведкой всю войну и несколько лет после ее окончания.

История УСО полна крупных и мелких событий, в ней найдется место и героям и предателям, высокоорганизованным акциям и провалам. Но мы коснемся только тех операций, в которых участвовали женщины — офицеры разведки, агенты УСО и участницы Сопротивления.

Первых агентов забрасывали вслепую, на их собственный страх и риск, их никто не ждал, у них не было надежных явок и адресов, они должны были сами устраиваться, создавать свое прикрытие и обзаводиться связями. И во многих случаях эта дорога приводила их прямо в объятия гестапо. Если этого удавалось избежать, агент должен был найти из числа своих связей надежных людей и начать разведывательно-диверсионную работу.

Все это трудно было сделать даже хорошо обученным и тренированным мужчинам, что же тогда говорить о женщинах?

Французской секции УСО приходилось нелегко с подбором кадров, так как лучших людей де Голль и «Свободная Франция» стремились использовать сами. К тому же де Голль вообще относился к УСО недружелюбно, считая, что оно нарушает суверенитет Франции и, устанавливая связи с участниками движения Сопротивления, только мешает его работе. Кроме того, де Голль вообще был против подрывной деятельности, так как она «могла привести к репрессиям и настроить народ против «Свободной Франции». Он запрещал французам идти на службу к англичанам в УСО, хотя его отношения с военной разведкой и СИС были достаточно сердечными.

Так или иначе, «французов» зачастую приходилось «создавать» из англичан или канадцев. Сделать Жака Дюпона из какого-нибудь Джона Смита было нелегко, и всей этой работой руководила молодая, интеллигентная, талантливая женщина Вера Аткинс. Те, кто ее знал, называли женщиной «холодной, исключительно компетентной, с аналитическим складом ума», «мозгом и сердцем» французской секции. Почти пять лет жизни она отдала этой секции, и можно только задуматься, какова была бы судьба многих агентов, если бы не эта женщина.

Она собирала каждый клочок информации о жизни в оккупированной Франции, обладала энциклопедическими познаниями по всем вопросам, которых может коснуться жизнь забрасываемого агента — работа, передвижения, комендантский час, продовольственные нормы, порядок регистрации в полиции и так далее. Поддельные документы изготавливались в специальной лаборатории У СО, но Вера всегда умела добавить очень важные детали: «семейные» фотографии, старые визитные карточки, письмо от подруги или от бывшего возлюбленного — в общем, всякие мелочи, которые человек мог таскать в карманах и которые могли бы подтвердить его личность. Она добывала эти вещи из собственных таинственных источников, а кроме того — этикетки французских портных, билеты метро, французские спички и другой реквизит.

Но помимо всего этого, она была настоящим каскадом необходимой информации, которую преподносила во всех инструктажах агентов непосредственно перед заброской в тыл врага. Каждый из агентов имел своего ведущего офицера, отвечающего за его подготовку и проводившего с ним последние перед вылетом дни, но и Вера участвовала в этом, и никто из офицеров не возражал.

Как ведет себя агент за обеденным столом? Ест ли он на английский или на французский манер? Как кладет нож и вилку? Как пьет вино? Часто «занятия» проводились во французском ресторане «Кокиль» в Сохо, где, несмотря на военное время, сохранялась французская кухня и традиции.

Прощальный вечер организовывали на служебной квартире главы французской секции Мориса Букма-стера, оборудованной на французский лад. Все должно было создать атмосферу дружелюбия, доверия, надежды на успех.

Вместе с Верой агентов, особенно женщин, в ресторан часто сопровождал Андре Симон, известный виноторговец. Он уже побывал во Франции с заданием вывезти оттуда Эдуарда Даладье, которого Черчилль и Рузвельт прочили на место строптивого де Голля. Но Даладье отказался лететь, а Симон попал в руки вишистской полиции, откуда ему удалось бежать и с большими приключениями добраться до Англии. Вечера в ресторане проходили с ним очень весело, так как он сыпал французскими анекдотами и каламбурами, не забывая подливать вино своим партнершам и внимательно наблюдая за их поведением. Кстати, одним из самых приятных тестов для агентов была проверка «на выпивку» — сколько и чего он (она) сможет выпить виски, джина, коньяка, вина, не потеряв при этом голову, и вообще как будет вести себя.

Вера Аткинс играла большую роль и в поддержании контактов с заброшенными в тыл противника агентами. Особенно ее острый и парадоксально мыслящий ум годился для чтения радиошифровок, поступавших с искажениями, от которых у других офицеров в отчаянии опускались руки: «Подготовил соус с Фер-мнаном. Арманд». О каком соусе может идти речь? Кто такой Фермнан? Решили, что это другой агент, по кличке Фермнанд. Но Арманд не должен был с ним встречаться. И причем здесь соус? Судили-рядили, и наконец Вера догадалась, что «соус» надо читать как «союз», а все вместе означало посадочную площадку в районе фермы Нанти.

Таких, а то и более запутанных случаев было немало. Все радиограммы требовали ответов. Их давали по открыто действующей широковещательной сети, и слушатели в Европе не раз удивлялись идиотским фразам, вторгающимся в последние известия или литературные инсценировки, к тому же повторяемым несколько раз в день, а иногда и на другой день. Однако для агентов фразы типа «Жозефина носит голубую одежду», «Дядя Жак потерял свой зонтик» или «Корова сегодня ночью перепрыгнет через Луну» иной раз становились вопросом жизни или смерти.

Эти передачи шли на Францию, Норвегию, Голландию, Данию и на другие страны.

Вера Аткинс, понимая роль человеческого фактора, во многие передачи умудрялась вставить информацию для конкретных агентов о жизни и здоровье членов его семьи, о стариках-родителях, о рождении детей, о том, что брат агента, находящийся в действующей армии, жив и успешно продвигается по службе. При этом родственники ничего не знали о местонахождении своего сына или мужа, им было известно лишь то, что он «выполняет задание».

Конечно, такие передачи носили исключительный характер, когда требовалось поддержать или вдохновить того или иного ценного агента.

Не случайно офицеры разведки и агенты, выполнявшие задания в тылу врага, называли Веру «Наш добрый ангел».

К концу войны заслуги Веры Аткинс были отмечены: она стала шефом французского отдела УСО. Помимо своих прямых обязанностей она занималась сбором информации на офицеров германских контрразведывательных служб, особенно на виновных в убийствах и казнях офицеров и агентов УСО, в первую очередь, женщин. Этих офицеров она делила на тех, которые просто «честно выполняли свои обязанности», и военных преступников, впоследствии преданных суду. Ей же можно быть благодарными за то, что она установила обстоятельства провала и гибели многих разведчиц.

Вирджиния Холл, которую часто называли знаменитой «Лионской Марией», была американской гражданкой, корреспонденткой «Нью-Йорк пост», женщиной с высоким интеллектом и неуемной энергией, хотя она не имела одной ноги и ходила на протезе. В начале войны Вирджиния работала в аппарате УСО, а в августе 1941 года через Мадрид прибыла в Виши, вполне официально, в качестве аккредитованного американского корреспондента при правительстве Петена. Она немедленно подключилась к работе УСО и исполняла обязанности связника между различными звеньями цепочки агентов УСО. Вирджиния свободно передвигалась между Лионом, Марселем, Парижем, связывая разведчиков между собой. В течение многих месяцев ей удавалось спасать, прятать и снабжать многих агентов деньгами, радиопередатчиками, батареями. Она проложила «маршрут спасения» через Пиренеи и поддерживала постоянную связь с Центром.

В июле 1942 года вместе с мадам Блох, женой депутата-социалиста Андре Блоха, Вирджиния сумела проникнуть в концентрационный лагерь вишистского режима в департаменте Дордонь. Там им удалось достать ключи от камер, сделать дубликаты и передать арестованным агентам УСО. В ночь на 14 июля, когда французы, таясь, отмечали свой национальный праздник, группе заключенных удалось бежать. Некоторые из них впоследствии сыграли важную роль в работе разведки.

Однажды к Вирджинии в Лионе явился майор Бен Коубурн, разведчик УСО, преданный Матильдой Кар-рэ («Кошкой») и вынужденный скрываться. За ним по всей Франции охотилось гестапо. Разведчикам пришлось разыгрывать влюбленную пару, мечтающую посетить Пиренеи. Там Вирджиния вывела Бена на спасительную тропу, и он смог бежать в Испанию.

В августе 1942 года вишистской полицией был захвачен английский разведчик капитан Фрэнсис Бэйзин Три месяца он находился в карцере тюрьмы Форт Монтлук. 26 ноября 1942 года Лион был оккупирован немцами. Теперь Фрэнсису могла угрожать смертная казнь. Вирджиния установила добрые отношения с офицером вишистской армии полковником Гренье, который обещал помочь в освобождении Бэйзипа. Но комендант тюрьмы требовал письменного распоряжения. В течение десяти часов Вирджиния «обрабатывала» председателя военного трибунала, и 28 ноября письменный приказ был получен. Оказавшись на свободе, Фрэнсис был вынужден немедленно скрыться: гестапо искало его. Вирджинии с помощью еще одного разведчика удалось спрятать Бэйзина в маленьком городке, где, несмотря на крайнюю слабость и нужду в медицинской помощи, он не смог оставаться — его искали. Вирджиния перевозила его из дома в дом, из одного городка в другой, пока, наконец, не удалось отправить его в Англию на специальном самолете.

Приходилось Вирджинии улаживать и распри между агентами и их начальниками.

Бланш Чарлет, третья женщина-агент, прибывшая во Францию, обратилась к ней с просьбой оградить ее от грубостей шефа, Дуборден-Долана, храброго и мужественного, но невоспитанного человека. Вирджиния добилась того, что Бланш перевели в подчинение Филиппу Вомекуру. Некоторое время спустя Бланш была арестована, ей удалось бежать и с помощью той же Вирджинии пробраться в Испанию.

Вместе с другой американкой, Верой Лей, Вирджиния организовала маршрут не только для разведчиков, но и для спасения остававшихся во Франции английских солдат и экипажей сбитых самолетов. Их направляли в Швейцарию и Испанию.

Ее деятельность не могла пройти мимо внимания немецкой контрразведки, которую особенно беспокоили маршруты спасения через границы. Немцам нетрудно было внедрить своих агентов в число «желающих бежать». Произошли провалы, и кольцо вокруг Вирджинии Холл начало сжиматься. Американское гражданство уже не могло ее спасти, так как США находились в состоянии войны с Германией.

В этих условиях ничего не оставалось делать, как отозвать «Лионскую Марию» из Франции. Она воспользовалась одним из ею же созданных каналов и благополучно вернулась в Англию.

Ивонна Руделатт. «Жаклин», была первой женщиной-агентом. заброшенной УСО на оккупированную территорию Европы.

Привлекательная и элегантная парижанка Ивонна-Клэр Серно, дочь богатого виноторговца из Мэзон-Лафита, вышла замуж за лондонского антиквара Руде-латта совсем юной девушкой. Брак вскоре распался, но она. родив двух детей, осталась в Лондоне на двадцать лет. занимаясь бизнесом в области интерьера и работая маклером по недвижимости. Стала бабушкой, а когда разразилась война и агентство по недвижимости закрылось, устроилась менеджером в одном из лондонских отелей, где всегда останавливалось много офицеров. Как-то раз один из гостей, который знал, что она француженка, спросил, не предпочла бы она своему делу более опасную службу, которая шла бы на пользу Франции и Британии. Она согласилась, и ее пригласили на беседу.

Шеф вербовочной службы французской секции УСО был удивлен, когда дама средних лет вошла в офис. Но на него произвели впечатление ее манера держаться, ее интеллигентность, и он рекомендовал даму в группу подготовки.

Ивонна прошла полный курс тренировок, включая уроки саботажа, и даже совершила прыжки с парашютом. Когда настало время для ее засылки, она направилась в Гибралтар. Самолет был атакован двумя «мессершмиттами» в районе Бреста и в Гибралтаре приземлился на одном моторе, ускользая от самолетов Люфтваффе. Из Гибралтара вместе с сопровождавшим ее майором Бодингтоном она на фелюге отправилась на Лазурный берег, жалкую фелюгу преследовал итальянский корвет, но от него удалось скрыться.

Резидент «Гаспар» не был подготовлен принять нового курьера, и «Жаклин», как теперь называли миссис Руделатт, должна была сама подыскивать себе место для жилья. В конце концов она нашла дом. хозяин которого и не скрывал своих прогерманских настроений.

Нельзя сказать, что «Гаспару» по душе пришелся боевой дух «Жаклин». По многим причинам он подозревал, что находится в поле зрения германской контрразведки, и полагал, что ему не следует иметь при себе никаких компрометирующих предметов. Посетив убежище «Жаклин», когда той не было дома, он оставил там свой кольт тридцать восьмого калибра, портативный радиоприемник, ящик с запасными детекторными кристаллами, большой конверт, заполненный расписаниями передач Би-би-си, и зашифрованный список членов его резидентуры. Вернувшись домой, «Жаклин» пришла в ужас от того, какой опасности могут подвергнуться товарищи по резидентуре. Она знала, что хозяин в ее отсутствие часто ворошит ее пожитки.

«Жаклин» сказала об этом коллеге Пьеру Кулиоли. Тот собрал все эти вещи и перепрятал их. Но было поздно: хозяин успел «прочесать» комнату и сообщил обо всем в местную полицию. Когда «Жаклин» и Кулиоли возвращались домой, они заметили, что их уже поджидают жандармы. Оба бросились бежать. Кулиоли втолкнул «Жаклин» в проходящий поезд, вскочил сам, и им удалось спрятаться в маленьком городке. С этого времени молодой парень и женщина средних лет стали близкими друзьями, хотя в их дружбе не было ничего романтического.

Кулиоли заявил «Гаспару», что об этом инциденте надо сообщить в Лондон. Но «Гаспар» опередил его: послал в Лондон длинное сообщение о том, что Пьер Кулиоли и «Жаклин» перекинулись на сторону немцев. Свой сигнал он сопроводил просьбой прислать ампулу с ядом, «чтобы устранить предателя Пьера».

Эта просьба поразила руководителей французской секции. Они ничего не знали о Пьере Кулиоли, но не были уверены, все ли в порядке с «Жаклин». Им, конечно, было невозможно правильно оценить ситуацию, и они вполне могли поверить, что Кулиоли был немецким агентом, которому удалось внедриться в группу «Гаспара». Они верили Ивонне Руделатт, но только до известной степени, и вполне возможным было то, что она, не имеющая опыта, могла попасть в западню. Помимо всего, «Гаспар» был британским офицером, тренированным агентом УСО и руководителем группы.

Было решено послать ответственного офицера с ампулой яда. Он должен был расследовать все дело, и, если «Гаспар» окажется прав, передать яд. чтобы обезвредить «предателя Пьера».

Как раз в это время произошел инцидент, который вызвал некоторые сомнения относительно «Гаспара». Его информировали о том, что первое прибытие новых агентов в его район состоится во время полнолуния в сентябре. Это была очень важная высадка. Агентами были две женщины, первые парашютистки, высаживаемые во Франции — Луиза де Байсак, направлявшаяся к своему брату в Бордо, и Андрэ Боррель, которой под кличкой «Дениза» предстоит стать впоследствии одной из героинь УСО.

Гаспар подтвердил прием инструкций, однако, хотя о предстоящем прибытии самолета ему было просигналено несколько раз, в том числе и путем «личного послания» по Би-би-си, никаких приготовлений к встрече он не предпринял.

В течение ночи 24 сентября самолет совершил несколько кругов над предполагаемым районом выброски парашютисток, но, не получив никаких световых сигналов, вынужден был вернуться назад.

Оказалось, что «Гаспар», предполагая, что операция предана, на это время предпочел исчезнуть.

Когда Лондон приказал организовать прием парашютисток на следующую ночь безо всяких отговорок, радист Байпан, не найдя «Гаспара», сказал об этом Кулиоли. Молодой француз решил действовать на свой страх и риск. Он подготовил площадку и сопровождаемый бесстрашной «Жаклин» благополучно принял двух агентов.

Дни оперативной деятельности «Гаспара» были сочтены. 2 октября 1942 года офицер, которому начальник французской секции Букмастер поручил организовать новую точку, прибыл во Францию. Кодовая кличка майора Фрэнсиса Саттилла «Проспер» стала впоследствии символом огромной разведывательной сети из шестидесяти резидентур, которую он развернул с впечатляющим рвением и эффективностью. Тридцатидвухлетний офицер выбросился на парашюте на поле. подготовленное Пьером Кулиоли, и был встречен, помимо Пьера, «Денизой» и «Жаклин». «Гаспар» опять отсутствовал.

«Проспер» имел широкие полномочия по установлению контроля над всеми точками на севере, а также в центральной и западной Франции, в том числе, в Париже. Он был уполномочен также руководить группой «Гаспара».

При личной встрече «Гаспар» не произвел на «Про-спера» впечатления. Зато ему понравились Пьер Кулиоли и «Жаклин», которую он знал по Лондону и чей энтузиазм импонировал ему. Он сказал Кулиоли, что ждет прибытия своего заместителя и попросил подготовить все для его встречи.

Этим заместителем был английский офицер Жил-бер Норман с кодовым именем «Арчамбол». Именно он привез ту самую ампулу с ядом, которую запросил «Гаспар». Смертельная доза яда была упакована в маленькую коробочку в запечатанном конверте с надписью «Для Гаспара». Поскольку «Гаспара» к этому времени еще не нашли, «Арчамбол» вручил коробочку Пьеру Кулиоли с просьбой передать ее шефу.

Кулиоли принял эту посылочку и несколько дней носил в кармане, пока не передал ее неуловимому «Гаспару».

Как «Арчамбол», так и «Проспер» решили, что устранять Пьера не следует, о чем и объявили «Гаспару». Он должен был сообщить об этом в Лондон и, в случае необходимости, отправить Пьера туда для разбирательства.

Одновременно «Проспер» послал сигнал в Лондон о том, что он доверяет Пьеру, но просит отозвать «Гаспара», что и было сделано.

После его отправки Пьер Кулиоли был назначен резидентом, а «Жаклин» его заместителем и курьером. Из Турени они переехали в Солонь, одно из живописнейших мест Франции, излюбленное место охоты германских офицеров. Здесь действовало несколько групп Сопротивления, связной между которыми стала «Жаклин».

Тут же было подготовлено много посадочных площадок.

Теперь «Жаклин» могла развернуться вовсю. Смелая. полная энергии и здоровья, она приняла участие во многих актах саботажа: разрушение электростанций. взрыв на авиационном заводе, который производил компоненты для Люфтваффе, разрушение более двухсот столбов высоковольтной линии электропередачи, взрывы нескольких локомотивных депо и по крайней мере четырнадцать серьезных крушений немецких эшелонов, следовавших в Германию и на Восточный фронт, в Россию. Только в мае 1943 года железнодорожные пути между Орлеаном и Туром и Орлеаном и Бордо выходили из строя шесть раз. Осторожная оценка указывает, что около двухсот немецких офицеров и солдат были убиты и ранены в этих железнодорожных крушениях.

Одной из типичных акций стало подкладывание пластиковых бомб в поезда, перевозящие продукты в Германию и для германских гарнизонов на берегу Ла-Манша. Был случай, когда эшелон, прибывший в Кайон. поставили в центре большого скопления германской военной техники и боеприпасов. Ровно через двадцать четыре часа после выезда из сельскохозяйственного центра Франции состав взлетел на воздух, вызвав новые взрывы и чудовищные разрушения.

По словам полковника СС Мердса «террористы в этом районе были самыми опасными и трудными для нас».

Несколько эсэсовских офицеров с сильным подразделением СС были посланы туда для разбирательства. Единственное, что они выяснили — это то. что одним из лидеров антигерманских акций была женщина, но многие месяцы ее не могли поймать.

12 июня 1943 года англичане, воодушевленные успехом актов диверсий и саботажа, предприняли крупную операцию по сбросу большого количества контейнеров со взрывчатыми веществами. Пьер Кулиоли и «Жаклин» организовали встречу «десанта». К месту выброса направили большую группу участников Сопротивления и три или четыре грузовика.

Первые несколько контейнеров были сброшены на парашютах точно в назначенные места. Но двенадцатый контейнер после приземления вдруг вспыхнул и взорвался. Огонь перекинулся еще на несколько контейнеров, находившихся рядом. Они тоже взорвались. Все заволокло дымом. Двое из встречавших груз были обожжены и ранены. Ситуация стала опасной. Всего в трех километрах находился немецкий гарнизон. Агенты УСО ожидали, что в любой момент будут окружены немцами. Несмотря на это, они сумели спасти уцелевшие контейнеры, погрузить их на автомашины и отправить. Немцы, к счастью, так и не появились.

На следующий день владелец поля, где происходил ночной «фейерверк», обнаружил не только обломки, но и два неповрежденных контейнера. Чтобы спасти себя и семью, он сообщил об этом на пост французской жандармерии, а оттуда информацию передали в германскую Полевую полицию.

Немцы хотя и были встревожены ночными взрывами, до этого сообщения почему-то не придавали им серьезного значения. Теперь же пять сотен немецких солдат, эсэсовцы на бронетранспортерах направились в указанное место, где и обнаружили следы сброшенного «багажа». Уже и без того они были озлоблены диверсиями, совершенными «Жаклин» и ее друзьями. Эта же «находка» явилась последней каплей, переполнившей их терпение. Они организовали карательную экспедицию. В течение двадцати четырех часов были сконцентрированы две тысячи солдат и танки, которые начали сплошную проческу местности. Множество людей было арестовано, но никто из группы Кулиоли не пострадал. Уцелела в тот раз и «Жаклин». Кулиоли потребовал от Лондона временно прекратить все воздушные операции в этом районе. Но ответа на свое послание не получил. Вместо этого У СО продолжало сброс парашютистов, в том числе двух канадских офицеров.

Немцы же, взявшись за дело со свойственной им методичностью, начали вылавливать подпольщиков. В ночь с 20 на 21 июня они задержали грузовик с сеном, под которым было спрятано несколько контейнеров. Всех сопровождавших груз арестовали и доставили в гестапо. Другую группу схватили на следующий день на ферме, где она пыталась укрыть контейнеры. Повсеместно устраивались облавы и были установлены блокпосты.

Несмотря на это, Кулиоли и «Жаклин» решили переправить двух канадцев в Париж. В семь часов угра 21 июня они тронулись в путь на своем «Ситроене». Кулиоли был за рулем. Они благополучно миновали один блокпост: документы Кулиоли удовлетворили часовых.

На въезде в Дижон автомобиль был вновь остановлен. Шарфюрер СС приказал выйти двум мужчинам, сидевшим на заднем сиденье. На их место сели два эсэсовца, приказавших Кулиоли ехать в городскую мэрию. Двое пассажиров последовали за ними пешком, сопровождаемые эсэсовцем и солдатом-десантником.

В здании мэрии всех четверых поместили в большом зале, где уже находились шестнадцать задержанных в эту ночь. Четверо пассажиров «Ситроена» были обысканы, но ничего подозрительного у них не обнаружили, и их документы оказались в полном порядке.

— Почему вы выехали так рано, когда еще не кончился комендантский час? — спросил водителя немецкий офицер.

— Я государственный служащий и спешил к месту нового назначения. Моя должность — лесничий, и это указано в моих документах, — ответил Кулиоли.

Офицер обратился к мэру:

— Вы знаете этого человека?

Кулиоли и мэр незаметно для немцев обменялись взглядами.

— Я не знаю его лично, но я видел его в нашем районе и знаю, что он занимается лесным хозяйством.

Офицер обратил внимание на коробку, обнаруженную в машине.

— А это что такое?

— О, просто мясной пирог, — ответил «Лесничий» с обезоруживающей улыбкой.

Немец вернул коробку и сделал вежливый поклон в сторону дамы:

— Пожалуйста, вы свободны, мадам и месье.

«Лесничий» и его дама вышли из здания мэрии и сели в машину, поджидая своих спутников.

Вдруг из здания появился офицер, проверявший документы канадцев.

— Вернитесь-ка обратно!

Кулиоли понял, что игра проиграна. Он с силой нажал на акселератор, и «Ситроен» рванул вперед.

Офицер растерянно посмотрел вслед удаляющейся машине. Потом выхватил пистолет и сделал несколько выстрелов, но не причинил вреда: Кулиоли свернул в боковую улицу и исчез из вида.

Дюжина эсэсовцев вскочила в три мощные автомашины «Форд» и погналась за беглецами. Кулиоли пытался выжать из своего старенького «Ситроена» все возможное и невозможное: 100… 110… 120… 130 километров в час. Но в двенадцати километрах от Дижона «Форд» с эсэсовцами приблизился вплотную, и немцы открыли огонь. Пули прошили машину и разбили ветровое стекло, никого не задев.

Следующими выстрелами «Жаклин» была ранена и сползла на сиденье. «Форд» прижал «Ситроен» к краю дороги, и он врезался в кирпичную стену придорожной гостиницы «Лулу». От удара Кулиоли потерял сознание: эсэсовцы вытащили его из машины и впятером стали избивать кулаками, ногами, пистолетами. Окровавленную «Жаклин» бросили на землю возле него. Но у нее хватило сил сделать несколько выстрелов (она умудрилась достать пистолет из-под сиденья) прежде чем потеряла сознание. Кулиоли пришел в себя и ударил ближайшего к нему эсэсовца. Тот выхватил пистолет и ранил Пьера в колено.

Захваченных разведчиков немцы снова привезли в здание дижонской мэрии. Кулиоли затащили в кабинет. Гестаповский офицер раскрыл «коробку с пирогом», где лежали два новейших миниатюрных радиоприемника с батарейками и четыре листа бумаги с шифрами. Осмотрев содержимое коробки, гестаповский офицер вежливо спросил Пьера:

— Я думаю, этого достаточно. Не так ли?

Кулиоли перевязали и отправили в госпиталь Люфтваффе в Блуа. Состояние «Жаклин» было тяжелым, и ее поместили в гражданский госпиталь.

Канадцев отправили в гестапо, где их допрашивали и безжалостно избивали. Они были казнены в концлагере Бухенвальд в августе 1944 года в отместку за бомбежку англо-американской авиацией эсэсовских казарм и территории лагеря. Кстати, во время этой бомбежки было убито восемьдесят и ранено триста эсэсовцев, но зато погибло четыреста и было ранено полторы тысячи заключенных!

Пьер Кулиоли прошел все круги гестаповского ада. После долгих мучений его отправили в Бухенвальд. Там ему удалось выжить, и в апреле 1945 года он был освобожден.

Но на этом его испытания не закончились. Его обвинили в предательстве, и в июне 1948 года он предстал перед французским судом по обвинению в двух преступлениях: «сотрудничестве с врагом» и «действиях, нанесших ущерб национальной безопасности». Он был оправдан по первому обвинению, но признан виновным по второму, хотя суд, принимая во внимание его героизм, освободил Пьера от наказания. Но не в его характере было смириться с двусмысленным приговором, и он потребовал полного пересмотра дела. В марте 1949 года Кулиоли полностью оправдали. Вскоре он благополучно женился и стал уважаемым чиновником министерства юстиции.

Через несколько недель после ареста и интенсивного лечения в госпитале «Жаклин» начала поправляться. Друзья попытались организовать ее побег. Ей помогали врачи и сестры госпиталя. Удалось сделать дубликат ключа к двери, ведущей из госпиталя в церковь Святого Николая, откуда открывался путь на свободу. Все было готово для побега, когда неожиданно поступила команда доставить ее в Париж для допросов. Заговорщики опоздали на сутки!

В Париже «Жаклин», Ивонну Руделатт, сначала поместили в госпиталь «Ла Пети», затем в тюремный госпиталь и. наконец, отправили в женский концлагерь Равенсбрюк. Оттуда ее перевели в лагерь смерти Бельзен, где она умерла буквально накануне вступления туда союзнических войск.

В отличие от оккупированных районов Советского Союза, в оккупированной Франции действовали почта, телеграф, телефон, в том числе и междугородный. К слову сказать, там по расписанию ходили поезда, даже курьерские, работали заправочные станции, проходили выставки и вернисажи, действовали трамваи и метро и даже, пусть в урезанном виде, но существовал туризм, и отпуск можно было провести на море…

Но, конечно, разведчикам и борцам Сопротивления для связи со своими товарищами пользоваться телефоном и телеграфом было опасно. Разговоры прослушивались и контролировались как специальными немецкими службами, так и тысячами мелких шпиков и предателей. готовых продаться за пачку сигарет. Даже закодированный телефонный разговор был опасен тем. что мог вызвать подозрения. Поэтому, как всегда в разведке, приходилось прибегать к услугам связников-курьеров.

УСО использовало в качестве курьеров образованных женщин из хороших и богатых английских семей, уходивших в разведку из патриотизма и любви к приключениям, и до высадки во Франции не прошедших через серьезные испытания.

Совсем другой была судьба Андрэ Боррель, «Денизы», ставшей не только курьером, но и одним из главных помощников английского разведчика майора Фрэнсиса Саттилла, «Проспера», который высадился во Франции с парашютом 2 октября 1942 года и создал боевую, активно действующую резидентуру.

«Дениза» родилась в 1919 году в Лилле, рано потеряла отца и жила со своей матерью и сестрой. В начале войны работала медсестрой в госпитале и вступила в ряды Сопротивления. Предпочитала носить мужской костюм, была хладнокровной, энергичной, решительной и совершенно не знала страха, так что друзья называли ее «наш гарсон» («малыш»). Когда группа «Картэ», в которую она входила, была разгромлена, девушке пришлось бежать через испанскую границу.

Она добралась до Гибралтара, а затем и до Лондона вместе с другим бывшим членом группы «Картэ» Морисом Дюфором, старым другом ее отца. Как раз в это время французская секция УСО нуждалась в хороших агентах, и правило, по которому только британские подданные годились для этой цели, зачастую игнорировалось. Пройдя обучение в «Патриотической школе», созданной для беженцев из Европы, Андрэ Боррель была зачислена в УСО. К этому времени вражда между УСО и секретной службой де Голля в Лондоне обострилась до предела. Спутник «Денизы», Морис Дюфор был подвергнут не только суровым допросам, но и избиениям за то, что так же, как она, вступил в УСО.

— Мы, — кричали допрашивающие его французские офицеры, — арестовали мадемуазель Боррель и все подряд будем насиловать ее на твоих глазах, если ты не сознаешься, какое задание вы получили от УСО.

Только после персонального вмешательства Уинстона Черчилля и официальной английской ноты Дюфор был освобожден. Трудно сказать, почему французы не доверяли своим британским союзникам, но видимо какие-то основания у них были.

«Денизе» удалось избежать неприятностей. Уже в качестве агента УСО она 24 сентября 1942 года стала первой женщиной-парашютисткой, заброшенной во Францию. «Дениза» устроилась у своей сестры в Париже и сделала все необходимые приготовления для встречи «Проспера». В дальнейшем они выступали как брат и сестра, и это служило им удобным прикрытием.

Поддерживать радиосвязь с Лондоном было нелегко из-за активно действовавшей немецкой службы радиопеленгации, которая прочесывала улицу за улицей и успешно засекала действующие передатчики. К счастью, в 1943 году УСО начало снабжать своих агентов более миниатюрными и быстродействующими рациями. В конце декабря 1942 года в группу «Проспера» прибыл второй радист Джек Агазарян («Марсель»).

Одно из строгих правил конспирации требовало, чтобы руководитель резидентуры не жил вместе или рядом с кем-либо из ее членов. Все указания передавались через «Денизу». Она ни одного дня не оставалась бе' работы, ибо связи «Проспера», да и ее собственные скоро стали весьма обширными и включали промышленников, государственных служащих, работников сферы обслуживания, почты и даже офицеров полиции. У «Проспера» было несколько конспиративных квартир и субрезидентур в разных районах Франции, все их требовалось держать под контролем и быть в курсе происходящего там. Этим и занималась «Дениза».

В начале 1943 года премьер-министр Черчилль заявил, что в ближайшие девять месяцев в Европе будет открыт второй фронт. Организации Сопротивления и резидентуры УСО стали объединяться, чтобы во всеоружии способствовать этому. Но вместе с объединением появились и признаки грозной опасности.

Германская контрразведка разыграла хитроумную операцию, которую назвала «Английская игра». За полгода до описываемых событий в Голландии был арестован заброшенный туда агент УСО профессор Жорж Жамбрэ. От его имени с англичанами велась радиоигра, в ходе которой руководство УСО вызвало профессора в Лондон для доклада. Но немцы сообщили, что он «слишком занят» и вместо себя пошлет «капитана Киста». Этим «капитаном» стал немецкий офицер. Со своим помощником он прибыл в Париж «для дальнейшего следования в Лондон» и по указанной ему из Лондона явке встретился с четырьмя членами резидентуры «Проспера». в том числе и с «Дени-зой». Затем была разыграна сцена ареста «капитана Киста», после чего поездка в Лондон «стала невозможной». но теперь немцы вышли на резидентурх «Проспера». и. что самое печальное, разведчики им вполне доверяли. Сам «Проспер» в это время находился в Лондоне и не мог повлиять на развитие событий.

Теперь для немцев не составляло труда арестовать «Денизу» и ее друзей. На рассвете 24 июня 1943 года отряд эсэсовцев на нескольких машинах подъехал к дому. где жили «Дениза» и «Арчамбол» (Жильбер Норман). Один из эсэсовцев в гражданском платье постучал в садовые ворота. Хозяйка дома поднялась и спросила. в чем дело.

— Мне нужен месье Жильбер. Дома ли он? Хозяйка пожала плечами.

— Я пришел к «Арчамболу». — продолжал незнакомец.

Это само по себе уже было странно. Кличку «Арчамбол» знали лишь немногие из его друзей. Хозяйка никогда не слышала этого имени, направилась в комнату Жильбера и сообщила ему о посетителе. Норман был озадачен и спустился в холл, где был схвачен эсэсовцами, уже вошедшими в дом. Остальные направились в спальню, где застали «Денизу» в постели. Ей предложили одеться. Задержанных вместе с хозяйкой доставили в гестапо.

Вскоре был арестован и резидент «Проспер». С ним произошел удивительный казус, заслуживающий того, чтобы быть отмеченным: руководитель парижского гестапо Кифер предложил «Просперу» заключить сделку — если он выдаст всех известных ему разведчиков. то с ними будут обращаться не как с захваченными агентами, а как с военнопленными, согласно правилам Женевской конвенции.

«Проспер» согласился при условии письменной гарантии. Кифер заявил, что для этого потребуется санкция самого Кальтенбруннера. Такая санкция через несколько дней была якобы получена, после чего немецкий офицер, руководитель гестапо, и английский офицер, руководитель резидентуры, подписали уникальный. не имеющий аналогов в истории «пакт» о том. что в случае захвата разведчиков УСО они приобретают статус военнопленных.

Первыми лицами, попавшими под действие этого «пакта», стали сам «Проспер» и Жильбер Норман. Правда, это не спасло их. 21 марта 1945 года, всего за пять недель до капитуляции Германии. Фрэнсис Сат-тилл («Проспер») был повешен в лагере Бухенвальд. Майор Жильбер Норман («Арчамбол») был убит в газовой камере в Маутхаузене, и Гиммлер с Кальтен-бруннером лично наблюдали через окошко его мучительный уход из жизни.

Выловленные с помощью людей, подписавших «пакт», разведчики тоже не избежали подобной участи.

Что же стало с «Денизой»?

Ее посадили в женскую тюрьму в Карлсруэ, а 6 июля 1944 года вместе с тремя другими разведчицами УСО — Верой Лей. Дианой Роуден и Соней Ольшанес-ки перевели в концлагерь Натцвейлер. Транспорт прибыл в лагерь в три часа дня. всех доставленных рассадили по одиночным камерам в бункере. Между 9.30 и 10.30 вечера из бункера они были доставлены в крематорий. где им сделали инъекции фенола и сразу же отправили в печь.

На суде над военными преступниками в июне 1946 года один из свидетелей из числа персонала лагеря утверждал, что во время этой акции он слышал крики жертв из печи крематория, следовательно, фенол не убил их. а лишь временно лишил сознания, и они были сожжены заживо. Но суд не посчитал это свидетельство достаточно убедительным.

«Денизе» было всего двадцать пять лет.

Очаровательной Вере Лей («Симоне») было сорок лет, когда она высадилась во Франции. Отец — американец, мистер Юджин Лей — знаменитый тренер. Его лошади брали первые призы и в Англии, и во Франции.

Вера, ребенок от первого брака, родилась в Лидсе и сама стала известной наездницей-любительницей, участвовавшей во многих скачках. В 1926 году, в двадцатитрехлетнем возрасте она стала директрисой знаменитого Дома высокой моды в Париже, а два года спустя вместе с партнером создала один из крупнейших модных магазинов. Около пятнадцати лет жила в Париже, но война порушила ее бизнес, хотя она сама благодаря американскому гражданству отца не пострадала, когда немцы оккупировали Париж.

Позднее она навестила Лион, встретилась там с Вирджинией Холл и начала помогать потерявшимся английским солдатам и сбитым летчикам пробираться в Испанию или Швейцарию. Деятельность Веры не осталась незамеченной, и в 1942 году гестапо вышло на ее след. Вере пришлось по разработанному ею же маршруту бежать через Пиренеи.

Испанские пограничники арестовали ее и посадили в лагерь для интернированных, где Вера провела несколько месяцев, но затем ей удалось через Гибралтар добраться до Лондона к Рождеству 1942 года.

У нее оставалось достаточно денег и друзей, чтобы безбедно и весело прожить до конца войны. Но как только она услышала про УСО, устремилась туда и, успешно пройдя все собеседования, тесты, экзамены и практические занятия в специальной школе, 14 июня 1943 года вновь оказалась в Париже. Вера стала блестящим помощником резидента Генри Фрагера. С этого дня началась ее боевая работа.

Генри Фрагер, сорокачетырехлетний эльзасец, воевал с немцами еще в 1914–1918 годах, а затем и в роковой для Франции войне 1939–1940 годов. После развала фронта он бежал в Северную Африку, где установил контакт с британской разведкой, стал агентом УСО. в июле 1941 года высадился с подводной лодки в районе Марселя и организовал на Лазурном берегу несколько групп Сопротивления. В 1942 году перебрался на север Франции, где создал крупную разведывательную резидентуру «Жан-Мари», имеющую множество точек в разных городах. Со всеми надо было поддерживать связь. Этим как раз и занималась Вера Лей. Английская разведка была в курсе всего, что ее интересовало. Беда, правда, заключалась в том. что во многие группы проникла немецкая агентура. и сотрудник абвера Блайхер знал практически всех агентов Фрагера. Выручала вражда между абвером и гестапо — Блайхер не торопился делиться с ним своими сведениями.

Резидентурой Фрагера. которая теперь называлась «Данкимен». занимался только Блайхер. Так как в это время абвер вел большую радиоигру с Англией. Блайхер не торопился арестовывать Фрагера и его ближайших сотрудников. Более того, он допустил, что прибывший из Англии майор Бодингтон провел инспекцию работы «Жан-Мари» — «Данкимен» и благополучно вернулся в Лондон, доложив, что у Фрагера все в порядке.

Адьютантом Фрагера был агент Блайхера Роже Барде, который, естественно, был в курсе всех дел резидентуры. Но хотя и доносил о ее деятельности своему немецкому патрону, был. как ни странно, лично предан Фрагеру. оберегал его и даже долго не сообщал Блайхеру его подлинного имени. Но тот особенно и не настаивал.

Служба радиоперехвата фиксировала и расшифровывала переговоры между Лондоном и резидентурой Фрагера. так что Блайхер. удовлетворенный тем. что имел, решил его пока не трогать.

К лету 1943 года окончательно испортились отношения между гестапо и абвером, над которым нависла угроза — шеф абвера Канарис начинал впадать в немилость — и гестапо, выйдя на след «Данкимена». потребовало от абвера либо прекратить деятельность резидентуры, либо заявило, что само займется ею.

В этих условиях Блайхер решил встретиться с Фра-гером под видом немецкого офицера, подполковника Люфтваффе, желающего помочь союзникам. Роже Барде организовал эту встречу, на которой Блайхер сумел войти в доверие к Фрагеру. Обрадованный Фра-гер решил лично доложить о «подполковнике» руководству и на прибывшем самолете «Лайзендер» отправился в Лондон. Но Блайхер малость переиграл. Ему сильно досталось от начальства за то, что он упустил «опасного террориста». Желая искупить вину он начал активные поиски радиста Фрагера — «Бай-лена», для чего установил постоянную слежку за Верой Лей («Симоной»). Но слежка ничего не дала: либо у нее не было контактов с «Байденом», либо она ловко уходила из-под наблюдения.

Немцы не знали, что «Байлен» и «Симона» никогда не встречались лично, а поддерживали контакт через «почтовый ящик», о котором не знал даже Роже Барде.

И тогда было решено арестовать «Симону». Ею пришлось «пожертвовать», ибо она считалась главным курьером УСО в Париже, и Блайхер надеялся, что, если она будет арестована, курьером станет Роже Барде, и через него удастся выйти на «Байдена».

Веру Лей взяли в кафе, когда она пришла на встречу со своим агентом. Навел на нее тот же Роже Барде, хотя впоследствии на суде он утверждал, что предупредил Веру об опасности. Перед самым арестом немцы утеряли ее след — она уехала в городок к северу от Парижа, где через подпольный радиоприемник получила инструкции от находившегося в Лондоне Фрагера. Как только она вернулась, след был снова «взят». Она была казнена в июле 1944 года.

Фрагер вернулся в Париж, был арестован и 4 октября 1944 года казнен в Бухенвальде.

16 июня 1943 года из Лондона во Францию была послана молодая женщина по имени Диана Роуден. Она была офицером, носила кличку «Полетта». Высадившись с «Лайзендера» в районе Анжера, «Полетта» проехала в департамент Юра. где присоединилась к группе Джона Старра и Джона Янга.

В июле агент резидентуры Пьер Мартин сообщил, что шестнадцатого через Монпелье проследует специальный поезд с фельдмаршалом Роммелем, и предложил план взрыва состава. План этот оказался «сырым»: мины были подложены, но поезд проследовал по другому пути, к тому же никакого Роммеля в нем не оказалось. Это наводило на мысль, что Пьер Мартин умышленно дезинформировал своих товарищей.

Утром после неудачной попытки диверсии Старр был схвачен немцами, в то время как Пьера Мартина они «выпустили». Тот прислал резиденту Гарри Ри записку об этом, назначив ему свидание на следующий день.

Перед Ри стояла задача (он уже понял, что Пьер Мартин предатель): спастись самому, а также спасти Джона Янга, Диану Роуден и других. Ему удалось вовремя предупредить Джона и Диану, и они смогли укрыться на лесопилке.

Гарри с еще одним подпольщиком пошли на свидание с Мартином, намереваясь расправиться с ним. Но тот не явился, зато кругом были люди из гестапо. Гарри и его другу удалось избежать опасности. Они вернулись на базу, где узнали о многочисленных арестах. Им удалось бежать через швейцарскую границу.

Во время описываемых событий Диане Роуден было двадцать восемь лет. Она происходила из богатой английской семьи, которая многие годы жила на юге Франции, владея яхтой и виллой на Лазурном берегу. Когда ей исполнилось двенадцать лет, семья переехала в Англию, где два брата Дианы поступили учиться. В конце тридцатых годов Диана с матерью вернулись во Францию, где их и застала война. Сначала она работала в госпитале для раненых английских солдат, а затем через Испанию перебралась в Англию. Там ее приняли на работу в штаб ВВС, в отдел авиационной разведки. Когда выяснилось, что она великолепно владеет французским, ей предложили перейти в УСО. на что она сразу согласилась. Это было в марте 1943 года, а уже в июне ее направили во Францию. Из-за операции, которую она перенесла несколько лет назад, Диана не могла прыгать с парашютом, поэтому высадилась с самолета «Лайзендер».

Еще будучи маленькой девочкой, она настояла, чтобы семейную яхту назвали «Без страха». Видимо, этот жизненный лозунг был характерен для нее.

Лесопилка, где укрылись Диана и Джон Янг. находилась глубоко в лесу. Хозяева ее были надежными и доброжелательными людьми. Опираясь на эту базу, можно было без опасений начать создание новых разведывательных и диверсионных групп, чем они и занялись. В результате успели приобщить к своей работе ни много ни мало три с половиной тысячи бойцов!

Группами, которыми руководила Диана Роуден (или входила в их состав), было совершено немало дерзких диверсионных актов на железных дорогах, линиях связи, предприятиях, обслуживавших немцев.

Диана и Джон неоднократно просили Лондон, чтобы оттуда прислали офицеров-профессионалов для руководства всей этой массой людей, но до середины ноября никто так и не появился.

Это был период, когда Бэйкер-стрит продолжала навязанную ей немцами радиоигру работая с проваленными точками по нескольку месяцев.

Сигналы о высылке людей в департамент Юра, где действовали Джон Янг и Диана Роуден, посылались не только в их адрес, но дублировались и на радиоточку «Мадлен», давно уже находившуюся в руках немцев. Те действовали очень аккуратно, чтобы не провалить игру, часто не только не мешали агентам УСО работать во Франции, но и не препятствовали их благополучному возвращению в Англию.

При одной из забросок во Францию прибыло пять агентов УСО. в том числе новый руководитель агентурной сети в департаменте Юра Альберт Можене («Бенуа»), о чем. Лондон сообщал неоднократно. Немцы не мешали их высадке, но взяли под надежное наблюдение. Двоим удалось улизнуть, а троих, в том числе и Можене. который вез личное письмо от миссис Янг к мужу, захватили и доставили на авеню Фош, в здание гестапо.

Оберштурмбаннфюрер Фриц Зюрен, комендант женского концлагеря Равенсбрюкк

Оборонительные сооружения немцев на берегу Ла-Манша в районе Калле. Из них впоследствии вырос Атлантический вал

Снаряды дальнобойной артиллерии, предназначенные для обстрела побережья Англии

Варшава. Взорванные мосты через Вислу.

Артиллерийские наблюдательные пункты на дамбе в предместье Варшавы.

Могилы на улицах Варшавы

Польский патриот срывает фашистский флаг в восставшей Варшаве

Ванда Василевская и Зигмунд Бердинг среди солдат 1-ой польской дивизии им. Т Костюшко

В учебных лагерях польской армии на территории СССР

Противотанковое береговое заграждение с дотом на побережье Ла-Манша

В районе Дьеппа. Выброшенное на берег судно канадских войск, предназначенное для десантирования танков

Советская разведчица Зинаида Батраева

Ирина Алимова в свадебном наряде

Фото из тюремного дела Рамона Меркадера

Рамон Меркадер в мексиканской тюрьме

Могила Рамона Меркадера (Лопеса Рамона Ивановича). Героя Советского Союза

Леонтина Тереза Пэтке. она же Коэн, Элен Крогер

Почтовые марки, выпушенные в честь первых разведчиков, героев Российской Федерации (в том числе Леонтины Коэн)

Галина Ивановна Федорова — разведчик-нелегал

Зоя Ивановна Воскресенская

Галина Ивановна Федорова на месте тайника (оперативное фото)

Газета «Правда» от 7 марта 1938 года с сообщением о суде над «правотроцкистскими шпионами и провокаторами», вызвавшим возмущение Петриченко

Лариса Майорова («Веста»).

Она же со своим будущим мужем и боевым спутником

Лариса Майорова с мужем и детьми после бегства от американцев

Там Можене убедили в том, что немцам известно все о его миссии. Не выдержав угроз. Можене быстро согласился сотрудничать с немцами и дал все нужные показания для того, чтобы они могли заслать в департамент Юра своего человека. Немецкий агент оделся во все принадлежавшие Можене вещи, взял его чемодан, не забыв прихватить письмо жены Янга.

На лесопилке вновь прибывшего встретили с восторгом. Янг читал письмо, Диана расспрашивала о лондонских новостях. Агент предъявил свои «верительные грамоты» — инструкции Бэйкер-стрит, написанные кодом на папиросной бумаге и запрятанные в спичечный коробок с двойным дном.

Агент сказал Янгу, что оставил свой чемодан в городке и нужно забрать его. Вместе с сыном хозяина он отправился туда на машине. А вечером, когда Джон Янг играл в шахматы с хозяином и обсуждал с ним и Дианой, как получше разместить вновь прибывшего, во двор въехали три автомашины немецкой Полевой полиции. Восемнадцать солдат и эсэсовцев выпрыгнули из них и открыли огонь из автоматов по окнам и дверям.

Сопротивления никто оказать не успел. Диану Роуден, Джона Янга и хозяйку заковали в наручники, бросили в машины и увезли.

Во время этого рейда немцы не произвели обыска, но вскоре после полуночи фальшивый Можене вернулся с подразделением эсэсовцев, уже не притворяясь другом. Они начали повальный обыск, главным образом, в поисках радиопередатчика. Но, к счастью, для хозяев, один из боевых друзей Джона Янга в часы между двумя налетами успел вынести и спрятать аппаратуру в другом месте.

На авеню Фош Джон Янг и Диана Роуден были доставлены на очную ставку с Джоном Старром.

Вот ваш шеф, знакомьтесь! — заявил гестаповский офицер с самодовольной ухмылкой.

Джон Янг пройдет через многие мучения и будет казнен в Маутхаузене в начале сентября 1944 года.

Диану Роуден постигла судьба Андрэ Боррель и Веры Лей.

На процессах 1946 года врач и несколько чинов администрации лагеря были приговорены к смертной казни.

Место рождения — Москва, Кремль

16 июня 1942 года во Францию на самолете «Лайзендер» прибыла «Мадлен» — Hoop Инайят Хан, двадцатидевятилетняя полуиндуска. Она была дочерью видного индусского мистика Инайят Хана, лидера секты Суфи и потомка султанов. Многие годы он путешествовал по свету, проповедуя свои взгляды на теософию, спиритизм и восточную мистику. В Нью-Йорке женился на Орд Бэйкер, племяннице Мэри Бэйкер, основательницы одного из христианских учений. В 1912 году молодые посетили Россию в качестве почетных гостей императрицы, известной почитательницы мистических культов. По семейному преданию, их дочь Hoop родилась в московском Кремле. Это же указывалось и в ее документах. Незадолго перед началом Первой мировой войны семья поселилась в Лондоне, а позже переехала в Париж. Там Hoop провела свое детство, и наряду с английским ее родным языком стал французский. Hoop поступила в Музыкальную школу при Сорбонне, писала детские рассказы и стихи, многие из которых публиковались и передавались по радио.

Преодолев множество трудностей, Hoop с матерью и братом (отец к этому времени умер) в 1940 году перебрались в Англию. Брат стал военным летчиком. Hoop работала в Красном Кресте, а в апреле 1941 года была направлена на армейскую службу. Она могла бы спокойно проработать оператором ВВС всю войну, если бы не услышала об УСО. После первого собеседования начальство сомневалось, следует ли направлять ее на подготовку. Застенчивая, хрупкого телосложения девушка доверчиво смотрела на мир огромными черными глазами. Тонкие черты лица, длинные черные волосы, тихий голос и вообще все внешние данные создавали неправильное представление о ее смелости и стойкости.

Ее ведущий офицер в школе УСО рассказывал, как она реагировала на тренировках на возможность допроса в гестапо в случае провала:

— Она казалась совершенно напуганной, яркий свет травмировал ее, и когда «допрашивающий» офицер громко заорал на нее, она, смущенная и ошеломленная, почти лишилась сознания, потеряла голос. Придя в себя, дрожала и была бледной от страха.

Однако, когда впоследствии Hoop испытала настоящий допрос, пытки и одиночное заключение в гестаповской тюрьме, она продемонстрировала удивительную отвагу.

Прибыв в Париж, Hoop сначала направилась в распоряжение капитана Эмиля-Генри Гарри. Посмотрев на нее, он не захотел подвергать только что начавшую работать неопытную девушку ненужному риску и предложил стать хозяйкой конспиративной квартиры, размещавшейся на территории сельскохозяйственного колледжа.

Но случилось так, что это совпало с провалом резидентуры «Проспера» и массовыми акциями против агентуры УСО и Сопротивления. 1 июля эсэсовцы окружили колледж и арестовали большинство из его сотрудников. Впоследствии директор колледжа и его зязь были казнены немцами.

Гарри удалось предупредить Hoop, чтобы она держалась подальше от колледжа в день налета. Ее устроили на квартире мадам Агрэн, владелицы модного салона на Елисейских полях.

Однако немцы продолжали аресты и облавы, и кольцо вокруг капитана Гарри сжималось. Ему вместе с другом пришлось укрыться на этой же квартире.

Жизнь шла своим чередом. Несмотря на трудности и опасности, капитан Гарри решил жениться на своей подруте Маргарите Надо. И именно в день свадьбы на квартиру нагрянуло гестапо, по счастью, в то время, когда жених, невеста и их гости находились в мэрии на регистрации брака. В квартире оставили засаду, но консьерж успел предупредить новобрачных, и они сумели скрыться из Парижа.

Hoop, совершенно неопытная, оказалась на какое-то время предоставленной самой себе. Из квартиры мадам Агрэн пришлось съехать, но один из офицеров УСО подобрал для нее новую, куда она и переселилась. Теперь Hoop начала вести регулярные радиопередачи в Лондон, посылая туда депеши разведчиков УСО. Но как раз в это время в «хозяйстве» УСО царила полная неразбериха. В Центре, на Бейкер-стрит, не знали, кто провалился, а кто нет, кто арестован, а кто на свободе, кто работает самостоятельно, а кто под контролем немцев.

Чтобы разобраться в этом, в Париж прибыл майор Бодингтон. Случилось так, что абвер, в лице его ведущего сотрудника унтер-офицера Блэйхера, знал о визите Бодингтона и имел возможность следить за его действиями. Абвер решил не вмешиваться в дела Бодингтона и не мешать ему, чтобы не вынуждать руководство УСО махнуть рукой на всю старую агентуру и создать новую агентурную сеть, о которой немцы ничего бы не знали.

Понимая, что он может находиться под наблюдением. майор Бодингтон часто менял укрытия. В середине августа он поселился на квартире автогонщика Роберта Бенуа, который не должен был вызывать у немцев каких-либо подозрений.

Перед возвращением в Англию Бодингтон поручил Бенуа взять Hoop под свою опеку и помочь ей скрыться, так как она после налета на квартиру мадам Агрэн уже не была в безопасности. Но Бенуа ничем не смог помочь Hoop.

На какое-то время она опять осталась без руководства и без надежного прикрытия. А тут Hoop совершила нарушение, об опасности которого ее все время предупреждали при прохождении курса подготовки: она обратилась к своим школьным подругам. Некоторые из них. узнав, что она прибыла из Англии и. скорее всего, является агентом, отказались иметь с ней дело, но другие согласились принять ее. Hoop пришлось путешествовать из одного конца Париже в другой с чемоданчиком, в котором хранился радиопередатчик.

Между тем немцы вовсю разыскивали некую «Мадлен», на имя которой шли радиограммы из Лондона и от которой шли сигналы в Лондон. Они еще не знали, что этой «Мадлен» была Hoop Инайят. Но им удалось перехватить и расшифровать радиограмму, в которой «Мадлен» назначалось свидание в кафе «Колизей» на Елисейских полях. На встречу с ней должен был выйти «Бертран» — канадский офицер, уже схваченный к этом)' времени немцами.

Под видом «Бертрана» в кафе «Колизей» явился хауптшарфюрер СС Карл Хорст Хольдорф, который когда-то работал стюардом на судах американской судоходной компании и бойко говорил на английском с американским акцентом. Хольдорфа сопровождал агент гестапо под видом участника движения Сопротивления.

Это свидание стало катастрофой. Hoop откровенно обсудила ситуацию с «канадцем Бертраном», указала имена и фамилии своих друзей-информаторов и адреса явочных квартир.

В тот же день все это стало известно гестапо. Некоторые из названных людей были арестованы, за другими установлено наблюдение. Правда, о том, что Hoop — английский агент, немцы еще не знали, полагая. что она француженка Жан-Мари Ренье и является простой связной движения Сопротивления. По непонятным причинам, получив нужную информацию. Hoop оставили в покое.

Капитан Эмиль-Генри Гарри, посчитав, что обстановка успокоилась, вернулся в Париж, прервав вынужденный медовый месяц. Он изменил свою внешность и посоветовал Hoop сделать то же. Она выкрасила волосы, придав им золотисто-каштановый оттенок, и стала носить очки. Вместе с молодой женой Маргарет и с Hoop Гарри занялся успешными ночными операциями — актами саботажа и диверсий. Но над ними уже нависла угроза.

Загадочные обстоятельства ареста Hoop стали известны только после войны из допросов офицеров СД. Согласно их показаниям. Hoop была предана агентом-женщиной, которая 6 или 7 октября позвонила по телефону начальнику гестапо Киферу. Тот почти не знал французского языка и говорил через переводчика Фогта. Женщина назвала себя «Рэне» и заявила, что может предоставить информацию о мадемуазель «Жан-Мари Ренье», которая является шпионкой.

Договорились о встрече с «Рэне». Та рассказала, что «Жан-Мари Ренье» — в действительности английская разведчица по имени «Нора Бэйкер» (такой псевдоним она действительно имела в УСО) и что она является радисткой, работающей под кличкой «Мадлен». «Рэне» дала адрес радиоквартиры и попросила двадцать тысяч франков в награду (около ста английских фунтов), но офицеры СД сказали, что сначала должны получить доказательства. На другой день офицеры СД вместе с переводчиком явились по указанному адресу, но консьержка сказала, что уже несколько дней не видела «мадемуазель Ренье». Произвели обыск, но ничего подозрительного не нашли. На следующей встрече женщина-информатор указала еще один адрес. За ним было установлено наблюдение. 13 октября Hoop явилась по этому адресу. Ее схватили, она яростно сопротивлялась, пустив в ход кулаки и ногти. Когда ее, наконец, скрутили и доставили в здание гестапо на авеню Фош, она отказывалась говорить, пока один из ранее захваченных агентов УСО не уговорил ее начать давать показания, так как немцам уже все известно.

Капитан Гарри ни о чем не знал, ибо только 16 октября вернулся из Нанта. Ему передали полученное по параллельному каналу связи сообщение, что за ним и Hoop между 20 и 23 октября прилетит самолет «Лайзендер». Вместе с женой он направился на квартиру Hoop, где попал под наблюдение гестапо. Не зная об этом, они остались там ночевать. Утром явился неизвестный, назвавшийся агентом УСО «Петером», передал записку от Hoop и сказал, что та уехала из Парижа, где стало слишком «горячо». Он просил подготовить для нее посылку с вещами и обещал вернуться через полчаса.

Он вернулся, но с тремя офицерами СД. Гарри и его жену отправили в тюрьму гестапо. Впоследствии Эмиля-Генри Гарри перевели в Бухенвальд, где повесили 8 сентября 1944 года. Его супруге Маргарет удалось выжить, и она была освобождена Советской Армией.

Hoop Инайят Хан содержалась на авеню Фош в течение несколькох недель. 25 ноября вместе с полковником Леоном Файе, руководителем резидентуры «Альянс», и капитаном Джоном Старром, захваченным раньше, она пыталась бежать. Им удалось выбраться на улицу, но там они были схвачены. Это привело к трагическим результатам. Всех троих отправили в Германию. Hoop попала в женскую тюрьму в городе Карлсруэ, где и встретила других арестованных женщин-агентов УСО.

12 октября 1944 года Hoop и еще три женщины были доставлены в лагерь Дахау. На следующее утро их расстреляли.

Печальным обстоятельством в деле Hoop явилось то, что немцы, воспользовавшись ее радиопередатчиком и захваченными кодами, сумели начать радиоигру с Лондоном. Английская спецслужба не смогла выявить тот факт, что передачу ведет не «Мадлен», а кто-то другой. Благодаря радиоигре, которая длилась много месяцев и привела к трагическим последствиям, немцы сумели выловить несколько агентов УСО (позже они были казнены), а за некоторыми установили наблюдение, и вся их работа велась под контролем. Немцам удалось передать в Лондон значительное количество дезинформации.

Интересно, что многих выявленных агентов УСО немцы оставили на свободе и разрешили им действовать, даже используя собственные радиопередатчики, для того, чтобы подтвердить, что во Франции все в порядке и агентурная сеть, а также радиоточка «Мадлен» и другие работают беспрепятственно.

Кстати, аналогично немцы поступили, схватив радистку и разведчицу Иоланду Беекман. Она отказалась сотрудничать с ними, и после пыток ее впоследствии расстреляли вместе с Hoop Инайят в Дахау.

Перед вторжением с юга

В начале осени, а точнее 14 августа 1943 года, двадцатипятилетняя Элен Софи Плюмен, дочь англичанина и испанки, присоединилась к группе «Монка». Уроженка Марселя, она жила и работала в Англии, Испании и Португалии. В 1941 году вернулась в Лондон и вместе со своим братом вскоре стала агентом УСО, получив кличку «Габи». Для «Монка» «Габи» оказалась ценным подкреплением. У нее в Марселе было множество друзей детства, и она успешно использовала эти контакты. Через них установила связь с участниками движения Сопротивления и, помимо обычной работы курьера резидентуры, помогла организовать доставку оружия и снаряжения в отряды маки. Кроме того, постоянно поддерживала связь с соседней резидентурой «Скеппера».

Поскольку войска союзников готовились к высадке на южном берегу Франции, для командования очень важной была информация о расположении немецких войск и береговых укреплений. Не будет преувеличением сказать, что успешной высадкой в августе 1944 года союзники во многом обязаны информации, полученной группами «Монка» и «Скеппера» и доставленными «Габи». Они сообщили о местонахождении двухсот батарей, ста пятидесяти огневых точек вдоль побережья, обнаружили места тайной стоянки двенадцати подводных лодок и тридцати катеров и сторожевиков. Важной была информация, что у немцев в этом районе всего двести десять самолетов, против двух тысяч ста у союзников.

Весной 1944 года немецкий агент проник в ряды подпольщиков и выдал их гестапо. 24 марта «Скеппер» был арестован. Несколько часов спустя Элен узнала об этом. Вместе с одним из друзей она решила спасти его, надеясь, что «Скеппер» все еще находится на квартире, где производился обыск. С пистолетом в руке Элен попыталась прорваться мимо двух охранников. Но в квартире их оказалось больше, и нападавшие были обезоружены и доставлены в гестапо.

Элен подверглась пыткам, но никого не выдала. Пройдя через тюрьму города Карлсруэ, была казнена в Дахау 13 сентября 1944 года вместе с другими женщинами-агентами УСО.

В сердце Франции

Дочери шотландца и француженки провели свое детство и молодость в Булонь-сур-Мер, где семья жила с 1920 года. После немецкого вторжения родители бежали в Гренобль, но Жаклин, Эйлен и их брат Фрэнсис решили сражаться. Через всю Францию, Испанию и Португалию они перебрались в Англию, где Фрэнсис стал военным летчиком, а сестры устроились телеграфистками на радиоприемный центр УСО.

Эйлен рвалась на активную работу во Францию, но Жаклин категорически запрещала младшей сестре даже думать об этом. Однако по секрету от нее Эйлен стала агентом УСО. Она прошла все необходимые тренировки, и в феврале 1944 года высадилась с парашютом в районе Парижа. Но разведывательная служба Эйлен оказалась недолгой. Через несколько недель ее схватили. Допросы велись с пристрастием, по восемнадцать часов. Так как девушка упорно выдавала себя за беженку «мадемуазель де Торт», немцы применили «холодное купание» — ее погружали в ледяную ванну с угрозой оставить там. Но она держалась. Доказательств против нее не нашлось, и ее отправили в «рабочий лагерь» в Торгау. В апреле 1945 года она была освобождена американскими войсками, а позже награждена орденом Британской империи III степени.

Существует версия о том, что перед самым освобождением Эйлен покончила с собой и награждена посмертно.

Что же касается Жаклин, то она тоже настояла на том, чтобы ее направили во Францию. Обладая унаследованным от отца стойким шотландским характером, она никогда не уклонялась от риска, но и не рисковала понапрасну.

Когда настало время высаживаться во Франции, Жаклин не повезло (а, может быть, и повезло?). Четыре раза самолет «Лайзендер», на котором она летела, вынужден был возвращаться обратно, так как поступали сигналы опасности. Лишь на пятый раз, 25 января 1943 года, она высадилась во Франции и вошла в качестве курьера в группу «Рафферти», которую возглавил прибывший вместе с ней «Гектор», блестящий офицер Морис Саутгейт.

Жаклин оказалась смелым курьером и отличной радисткой, к тому же сумела четко организовать прием агентов УСО и контейнеров, прибывающих на самолетах.

Одной из акций, в которых участвовала Жаклин, стало уничтожение завода «Михелин» в Клемонт-Ферране. Оно было совершено по личной просьбе министра по делам экономической войны. Завод являлся одним из трех главных объектов во Франции, подлежавших уничтожению. Несколько авиационных рейдов на этот огромный завод по производству шин и резиновых изделий для германской армии не принесли должного результата — он продолжал работать.

Получив приказ, Саутгейт отправился к генеральному директору, французу, и предложил ему принять меры по сокращению производства. Тот был настроен враждебно и категорически отказал, на что Саутгейт ответил, что в таком случае бомбежки продолжатся, и пострадают французы — рабочие.

— Вы безумец. Я не хочу иметь ничего общего с террористами, и сейчас вызову полицию. — Директор положил руку на трубку телефона.

Саутгейт выхватил пистолет:

— Если вы снимете трубку, считайте, что вы уже покойник, — спокойно сказал он, хотя знал, что цена игры — его жизнь. Завод кишел немецкой охраной.

Директор снял руку с трубки:

— Убирайтесь сейчас же из моего кабинета!

Саутгейт был уверен, что не дойдет до ворот: директор поднимет тревогу.

— Я предупреждаю вас, что вы не должны пытаться информировать немцев о моем визите. Если меня арестуют, то я влипну в неприятность, но вы и некоторые из ваших друзей завтра же будут мертвы. Мои товарищи позаботятся об этом.

Директор не шевельнулся. Саутгейт вышел за ворота завода и сел в машину, за рулем которой сидела Жаклин — женщина вызывала меньше подозрений.

Приехав на базу, Саутгейт продиктовал Жаклин радиограмму о необходимости немедленного налета на завод. Но чуть позже была послана новая радиограмма о том, что директор, скорее всего, предупредил немцев, и те усилили средства ПВО вокруг завода.

Из Лондона поступил новый приказ, исполняя который Саутгейт с помощью Жаклин сумел составить точный план завода, его уязвимых мест и расположения батарей ПВО. Состоявшийся через несколько дней мощный налет превратил завод в руины.

В апреле 1944 года во Франции произошло несколько провалов. Начались повальные аресты. В конце апреля Саутгейт получил радиограмму о том, что он вместе с Жаклин Неарн должен прибыть в Лондон, и за ними будет выслан самолет. Они уже двенадцать месяцев находились в тылу врага, им требовался отдых, а Жаклин должна была узнать печальную весть о провале своей сестры.

Разведчики просили разрешения остаться: со дня на день ожидалось вторжение во Францию союзных войск, очень хотелось встретить союзников на боевом посту. Руководство потребовало, чтобы по крайней мере Жаклин вылетела в Англию. Но когда самолет «Лайзендер» приземлился в Лондоне, Жаклин в нем не оказалось: она уступила свое место французской политической беженке. Только получив строгий приказ: «Жаклин должна вылететь», она покинула Францию 9 апреля и благополучно вернулась в Лондон.

После войны Жаклин Неарн была награждена орденом Британской империи.

В группе Саутгейта действовала еще одна смелая женщина — Пёрл Уайтерингтон. Англичанка, уроженка Франции, в мае 1940 года она бежала в Марсель, откуда через Испанию и Португалию в июле 1941 года добралась до Лондона. Поступила работать в Министерство авиации, но затем вступила в ряды агентов У СО. После тренировок у нее были три неудачных попытки высадиться во Франции и только на четвертый раз повезло. Она прыгнула с парашютом 23 сентября 1943 года и присоединилась к группе Саутгейта. Девушка оказалась не только хорошим курьером, но, как и Жаклин, готовила диверсантов, принимала самолеты.

1 мая 1944 года Саутгейт, отказавшийся лететь в Лондон, был схвачен немцами. Начальник гестапо торжествовал: ведь он объявил за его поимку награду в миллион франков. Позднее, в августе 1944 года, Саутгейта казнили в Бухенвальде.

Командование его группой разделили между двумя офицерами. Одним из них стала Пёрл Уайтерингтон. Она оказалась опорой всей оставшейся резидентуры. Об одном из эпизодов работы Пёрл доложила в своем бесхитростном рапорте:

«В день высадки союзных войск в Нормандии («День Д») я оказалась без инструкций, так как мой радист вынужден был в это время скрываться. С помощью отрядов маки мы пытались прервать всё железнодорожное и шоссейное сообщение в нашем районе. Через пять дней после высадки мы в составе отряда из ста пятидесяти человек были окружены и атакованы двумя с половиной тысячами немецких солдат, которые двигались в Нормандию. Около Роморантина бой продолжался четырнадцать часов. Когда я попала в безвыходное положение, то нырнула в кукурузное поле и пряталась там одиннадцать часов под палящим солнцем. Немцы давали автоматные очереди в сторону поля, где, по их мнению, скрывались мои товарищи и я, но затем оставили нас в покое и ушли. При этом они предприняли ужасные репрессии к местному населению. Несмотря на это. несколько сотен французов влились в отряд маки и присоединились к нашей борьбе. Десять дней спустя вернулся радист. Он получил инструкции из Лондона, и в связи с наплывом новых людей мы сумели реорганизовать наши подразделения. которые выросли до полутора тысяч человек.

В мои официальные обязанности не входило командование партизанским отрядом, но обстоятельства были сильнее меня, и я делала все. что могла в пределах своих скромных возможностей. Наконец, в конце июля мы получили профессионального французского офицера, который принял командование над отрядом, достигшим уже числа трех тысяч пятисот человек.

Этим отрядом была убита тысяча немецких солдат, много больше ранено, и были продолжены акты диверсий на главных железнодорожных линиях (особенно в районе между Дижоном. Бурже и Парижем). Кроме того, было взято в плен двадцать тысяч германских солдат».

Перл Уайтерингтон дожила до победы и счастливо вышла замуж за своего соратника по борьбе.

Бои в кукурузном поле

Наш читатель, вероятно, ничего не слышал о ней. но на Западе это имя было хорошо известно из книг, многочисленных статей и фильма. Но наверняка и там уже забылось, как и память о многих героях и героинях Второй мировой войны.

Ее отец, английский солдат, в 1917 год} встретил французскую девушку, полюбил, женился на ней и остался во Франции таксистом. Виолетта, их дочь, родилась в Париже, но детство и отрочество провела в рабочем районе Лондона. По окончании школы работала помощницей продавщицы. Ее происхождение сильно отличалось от будущих коллег по УСО, вышедших из богатых, родовитых семей.

В 1940 году она вышла замуж за сержанта Этьена Сабо из Вооруженных сил Свободной Франции, которого встретила на параде, организованном генералом де Голлем. Но счастье их было недолгим: вскоре после свадьбы сержант со своим полком отбыл в Африку, приезжал в короткий отпуск, а потом снова вернулся в африканскую пустыню, где и был убит под Эль-Аламейном осенью 1941 года, вскоре после рождения дочери.

Виолетта решила заменить мужа и стала агентом УСО. У веселой, спортивной и красивой всеобщей любимицы было необычное для девушки хобби — стрельба. Во время тренировки по выявлению наружного наблюдения она обнаружила всех сотрудников Скотленд-Ярда, изображавших гестаповских шпиков, зашла в тир, отличной стрельбой заработала несколько пачек дефицитных сигарет и с милой улыбкой раздала смущенным агентам.

После прохождения курса тренировок Виолетту включили в группу резидента Стаунтона, уже не раз побывавшего во Франции. Местом назначения стал Руан. Но буквально накануне вылета из соседней резидентуры, возглавляемой известным писателем Анре Мальро, будущим министром культуры Франции, поступила тревожная радиограмма: «В Руане аресты. Вылет группы отменили».

Однако Стаунтон настоял на том, что он все-таки должен добраться до Руана и разобраться в причинах провала. Начальство пошло на компромисс — Стаунтон и Виолетта 15 апреля 1944 года вылетели во Францию, но он отправился в Париж, а она по фальшивым документам, разрешающим нахождение в прибрежной зоне, под именем «Каролины Лерой» — на разведку в Руан. Там девушка обнаружила, что все дома оклеены плакатами с портретами Стаунтона и его товарища, обещающими крупную награду за поимку «двух террористов». Виолетта выяснила, что было арестовано свыше восьмидесяти подпольщиков. Вернувшись в Париж, доложила обстановку.

Стаунтон дал радиограмму в Лондон. Оттуда поступило указание возвращаться. 30 апреля за ними прилетел самолет «Лайзендер» и они улетели.

Стаунтон и Виолетта рвались в бой. Но в мае погода была нелетной, и лишь в ночь с 6 на 7 июня они во второй раз отправились во Францию, в район Лиможа. где группы маки готовились к действиям на случай высадки союзных войск.

На аэродроме услышали радостную весть: высадка началась, второй фронт открывается!

Лидером местных маки был «Анастази», в его подчинении числилось шестьсот человек, но они принадлежали к разным партиям и группам и не все выполняли его команды, кроме того, люди были плохо обучены и вооружены.

Через два дня после прибытия в Лимож поступило сообщение, что танковая дивизия СС «Дас Райх» движется из Тулузы через район Лиможа к месту высадки союзников в Нормандии.

— Немцы никогда не пройдут здесь! — провозгласил «Анастази». Но сил у него было мало, и Стаунтон посоветовал ему обратиться за помощью к командирам соседних отрядов маки.

«Анастази» отправился в путь на машине Виолетта сопровождала его как представительница союзников. Вблизи деревни Салон-ле-Тур они попали в засаду передового отряда дивизии «Дас Райх». Оставив машину. бросились бежать к ближайшей ферме. Виолетта упала и вывихнула лодыжку, которая болела еще со времени парашютных тренировок. «Анастази» пытался вытянуть ей ногу, но эсэсовцы приближались, и пули уже свистели рядом.

— Оставь меня! — закричала Виолетта. — Спасайся сам!

«Анастази» колебался, но затем побежал и спрятался на ферме, где под кучей бревен немцы не смогли его обнаружить.

Виолетта, укрывшись в рощице на кукурузном поле, два часа отстреливалась от немцев. В книгах о ней рассказывается, что она сдерживала четыре сотни эсэсовцев и два танка, но, скорее всего, эти цифры сильно преувеличены. Во всяком случае, наблюдавший за боем фермер видел, как несколько германских солдат упали от ее выстрелов.

Когда кончились патроны, немцы схватили Виолетту и доставили в тюрьму города Лимож.

«Анастази» после ухода немцев вылез из-под бревен, почти раздавивших его, поспешил в штаб-квартиру Стаунтона и сообщил о захвате Виолетты. Стаунтон немедленно стал планировать операцию по ее спасению. Несколько дней изучались подходы к тюрьме. Выяснили, что дважды в день Виолетту водят на допрос в расположенное рядом здание гестапо. Стаунтон решил освободить ее во время конвоирования.

Операцию назначили на 16 июня, на шестой день после ее захвата. Была подготовлена автомашина и двенадцать вооруженных добровольцев. Но вечером 15 июня Виолетту отправили в Париж, и операция по ее спасению не состоялась.

В здании гестапо на авеню Фош Виолетту допрашивали, но она отказывалась говорить. 8 августа 1944 года ее вместе с тридцатью семью другими захваченными офицерами УСО посадили в эшелон. Она попала в женский лагерь Равенсбрюк.

26 января 1945 года, когда советская армия уже освободила Варшаву, вела бои в Пруссии, а союзники достигли границ Германии, Виолетту и еще двух женщин-агентов УСО — Денизу Блох и Лилиан Рольф доставили к крематорию. Только Виолетта шла сама, двух других несли на носилках.

Начальник лагеря штурмбаннфюрер СС Фриц Зюрен зачитал приказ РСХА о том. что эти женщины приговорены к смерти и приказал привести приговор в исполнение.

Шарфюрер СС Шульте убил каждую выстрелом в затылок, врач констатировал смерть, казненных сразу же сожгли в крематории.

Среди присутствующих при казни был врач-дантист, в задачу которого входило вырывать золотые коронки у казненных. Впоследствии этот врач был осужден к пятнадцати годам заключения, но в 1951 году освобожден и продолжил врачебную практику в Германии.

Танец смерти

Мадлен родилась в 1917 году в Лилле в семье главного почтмейстера. Она работала почтовым клерком, телефонисткой, телеграфисткой. Когда началась война, а затем оккупация, вся ее семья активно участвовала в Сопротивлении. Талантливая танцовщица Мадлен получила кличку «Балерина». В конце 1941 года она встретила некоего «месье Поля», который убедил ее, что является английским капитаном и главой разведывательной организации. В действительности он был капралом Гарольдом Коулом, но впоследствии оказался изменником и выдал свою организацию гестапо. Мадлен удалось бежать в Испанию, а затем через Гибралтар она добралась в Англию. После длительного госпитального лечения ее взяли в УСО, где подготовили для заброски во Францию. Впрочем, Мадлен почти и не пришлось готовить: ведь она была опытной телеграфисткой и проверенным бойцом Сопротивления. Ее включили в группу майора Ансельма в качестве курьера.

Группа Ансельма тщательно готовилась к высадке, так как его миссии придавалось большое значение. Нескольких агентов послали заранее, чтобы они подготовили условия для высадки. Но все они попали в руки немцев, которые вели с английской разведкой успешную радиоигру. Передатчик захваченных агентов немцы тоже использовали в радиоигре и подтвердили, что для приема группы Ансельма все готово наилучшим образом. И хотя в УСО возникли некоторые сомнения в подлинности этой радиограммы, так как она была единственной, Ансельм настоял на том, что все в порядке и они должны, вылетать.

Вечером 29 февраля 1944 года на аэродром, используемый УСО, въехали две машины. В одной из них были улетавшие, в другой провожавшие. Груз уже находился в самолете. Прощание было недолгим и деловым, без излишних сантиментов. Только Вера Аткинс, «добрый ангел» всех английских разведчиц, обняла Мадлен и шепнула:

— Все будет хорошо!

Без пяти минут девять, когда серп молодой луны появился из-за облачка, самолет «Галифакс» оторвался от земли. В этот же момент в эфир ушло сообщение, подтверждающее, что операция началась. Его приняли контролируемые немцами радиоточки.

…Прибытие самолета «Галифакс» ожидалось в 22 часа 45 минут. Район высадки десанта был определен точно: он был ограничен двумя небольшими озерами и речкой. Начальник парижского гестапо штурмбан-нфюрер СС Кифер решил устроить «шоу» для начальства. Во-первых, он выбрал район высадки недалеко от Парижа, чтобы не затруднять его длительной поездкой. Во-вторых, пригласил генерала СС Оберга, шефа службы безопасности во Франции, и штандартенфюрера доктора Кнохена, шефа СД, на «прием в честь прибытия важного офицера британской военной разведки». В 21 час 15 минут весь район был оцеплен войсками СС и всех настоящих участников Сопротивления изолировали. Парк Рамбуйе заполнился эсэсовскими автомашинами. Вряд ли такие усилия были необходимы, все это смахивало на показуху.

Ровно в назначенное время в небе появился самолет, и вниз полетели контейнеры с радиопередатчиками, батареями, оружием. Затем выбросились парашютисты. Они качались в воздухе как три маленькие марионетки.

Танец смерти, — усмехнувшись, сказал Кифер, обернувшись к генералу.

Тот молча кивнул головой.

Первым приземлился майор Ансельм. Кифер со своим переводчиком Фогтом и несколько агентов-французов встречали десантников в качестве «членов комитета по встрече».

Едва Ансельм встал на ноги, он закричал:

— Где «Фоно»? (Кличка резидента УСО.)

Ответом ему был ствол автомата, тускло блеснувший в лунном свете.

Все три парашютиста были доставлены в здание гестапо на авеню Фош. Майор Ансельм, несмотря на жестокие пытки, отказался отвечать на вопросы «следователей». Так же вели себя лейтенант Лионель Ли и Мадлен Дамерминт. Оба офицера были направлены в один из концлагерей и там казнены.

Немцы сообщили в Лондон, что майор Ансельм ранен при приземлении и 20 апреля скончался от ран. Но на Бэйкер-стрит уже не верили им.

Что касается Мадлен, то ее отправили сначала в тюрьму Карлсруэ, а затем в концлагерь Дахау. Там она была убита выстрелом в шею 13 сентября 1944 года вместе с тремя другими разведчицами УСО.

Мадлен ничего не успела сделать. Почему же мы рассказываем о ней?

Дело в том. что существует довольно интересная версия, объясняющая причины гибели группы майора Ансельма, которая не может не привлечь внимания к этому делу.

Как могло случиться, что опытный офицер, вылетевший с важным заданием, попал сразу же в буквальном смысле в руки немцев? Через несколько лет после войны были сделаны серьезные обвинения в адрес руководителей УСО. Их обвинили в том, что майор Ансельм, лейтенант Ли и Мадлен Дамерминт были умышленно принесены в жертву с целью выяснить, являются ли радиоточки «Бертран», «Мадлен» и «Фоно» истинными, или они контролируются противником. Сторонники этой версии из числа английских и французских авторов и бывших сотрудников УСО утверждали, что есть доказательства, подтверждающие ее. По их мнению, многие «провальные» операции проводились для того, чтобы отвлечь немцев от «наиболее важных организаций». Кроме того, немцам удавалось многие месяцы вести радиоигры с использованием кодов и шифров с захваченных радиоточек, руководство УСО не могло их разоблачить, а агенты безжалостно забрасывались прямо в руки немцам.

Стала ли Мадлен Дамерминт жертвой роковой ошибки или же «морской свинкой», использованной для опыта?

Серьезный английский исследователь Кукридж предлагает читателям самим сделать вывод.

«Агент последнего дня»

По принятому в УСО жаргону Пегги Найт была «агентом последнего дня», то есть высадившимся во Франции накануне или даже после открытия второго фронта. Однако испытания, выпавшие на ее долю, и ее смелость вполне заслуживают того, чтобы рассказать и о ней.

Юная миниатюрная английская девушка выросла и полудила образование во Франции. В начале войны работала стенографисткой-машинисткой в Лондоне и добровольно пошла на военную службу. Но из-за тяжелого заболевания пневмонией была признана инвалидом и комиссована. Как-то весной 1944 года на вечеринке встретила английского офицера, державшего в руках французскую книгу.

Пегги обратилась к нему на французском языке, он ответил, похвалив ее прекрасное произношение. Они разговорились. Несколько дней спустя Пегги получила приглашение на собеседование. Оно прошло успешно, и вот она — агент УСО.

Быстро прошли напряженные дни тренировок. 29 апреля 1944 года Пегги выбросилась с парашютом над Францией и присоединилась к резидентуре Фрагера. Она сразу же занялась приемом контейнеров с оружием для маки, которое стало поступать в больших количествах в преддверии вторжения войск союзников. Пегги обучала молодых добровольцев-маки обраще-нию с автоматами, участвовала в засаде, в которую попали немецкие грузовики, впервые в жизни применив свой автомат в бою. Фрагер неоднократно направлял ее в Париж с письмами к своим друзьям.

Наконец настал день высадки союзников. Пегги носилась на своем велосипеде из одного лагеря в другой, поднимая группы Сопротивления, объединенные теперь во Внутреннюю Армию Франции. Она находилась в штаб-квартире Фрагера, когда та была окружена немцами, участвовала в бою. а затем, вырвавшись с тридцатью маки, несколько дней скрывалась с ними в лесу. Когда немецкие дивизии двигались в Нормандию и группы Фрагера атаковали их. Пегги участвовала в бою, который закончился сдачей в плен немецкого конвоя и захватом большого количества оружия, амуниции и продовольствия. В течение нескольких недель она была связной между подразделениями Внутренней Армии и британскими войсками, двигающимися к Парижу, а затем и с американскими танковыми частями.

Она несколько раз пересекала немецкие боевые порядки. Дважды ее останавливал немецкий патруль, но офицер, который допрашивал ее. не мог представить. что такая миниатюрная девушка может быть шпионкой.

Когда ее задержали во второй раз, она пожаловалась немецкому офицеру:

— У меня ужасно болит зуб, и я иду к дантисту в соседнюю деревню.

— Но тут же стреляют.

— Пусть меня лучше убьют. — хныкала Пегги. — но я больше не могу терпеть.

Немец расчувствовался, дал кофе и аспирин и отпустил ее.

Пегги запомнила номера и численность немецких подразделений и сообщила командиру союзных войск.

И хотя она была в боевой обстановке всего четыре месяца, ее наградили французским Военным крестом, американской медалью Свободы и британской медалью.

«Фрау Черчилль»

Одетта появилась на свет 28 апреля 1912 года в Амьене, в семье французского банковского служащего Брэйли, который через четыре года погиб на войне.

Девочка увлекалась лошадьми и музыкой, но в восемь лет ослепла. Специалисты были бессильны, но чудо совершил сосед, старик-травник. Зрение вернулось к ней.

В 18 лет встретила англичанина Роя Сансома. Они полюбили друг друга, поженились и переехали в Англию. Родила трех дочерей, но с мужем рассталась.

Когда началась война, мечтала, чем бы помочь родине, и в 1942 году стала агентом УСО.

Ее дальнейшая судьба чрезвычайно интересна не тем, какие подвиги она совершила — впрочем, их у нее особенно и не было, — а тем, что случилось с ней после провала и ареста.

Дело в том, что руководителем резидентуры, в которую она прибыла 4 ноября 1942 года, был тридцатитрехлетний английский офицер Питер Черчилль, талантливый и опытный разведчик. Никаких, даже отдаленных родственных связей с британским премьер-министром у него не было, просто однофамильцы, но тем не менее громкая фамилия не раз помогала ему в делах и в конце концов спасла жизнь.

Одетта должна была направляться дальше на север, но увидев молодую, миловидную, интеллигентную женщину, Питер сразу обратил на нее внимание и оставил при себе, тем более что имел для этого формальное основание: он уже давно просил прислать помощника. Одетта стала курьером Питера и в последующие недели занималась подысканием площадок для сбрасывания парашютистов и грузов, правда, не всегда успешно. Ее некомпетентность привела к ссоре и разрыву между Питером и руководителем соседней резидентуры «Картэ», которому не удалось вылететь в Лондон из-за того, что присланный за ним самолет не смог приземлиться на слишком маленькой площадке, подобранной Одеттой.

Вскоре начались провалы и массовые аресты. Покинув Канны, где размещалась резидентура, Питер Черчилль и Одетта Сансом перебрались в Тулузу. Там Питер получил шифровку о том, что на конспиративную квартиру в Каннах был совершен налет и многие его друзья арестованы.

Вскоре и в Тулузе стало «жарко». По совету своих французских друзей Питер и Одетта поселились в маленькой деревушке в горах, в двадцати пяти милях от Женевы. По легенде они изображали месье и мадам Шамбурн, проводивших в горах свой медовый месяц. Но легенда обернулась былью, и Одетта стала фактической женой Питера.

Это время и в оперативном отношении было очень удачным. Они совершили много поездок, инспектируя подразделения на местах и вербуя новых помощников. Тольке 6 февраля 1943 года подобрали сорок площадок. Радиосвязь работала безукоризненно. Все было бы хорошо, если бы не трагическая ошибка одного из сотрудников резидентуры и не тонкая работа сотрудников немецкого абвера, а конкретнее, унтер-офицера Блайхера. Произошел провал.

В два часа ночи 16 апреля отель спал, когда туда вошел Блайхер с итальянскими карабинерами (отель находился в итальянской зоне оккупации). Хозяин вышел и увидел вооруженных людей в холле. Он начал громко говорить, почти кричать, надеясь предупредить Питера и Одетту:

— Что вы желаете, господа? Это что, полицейская акция? Вы из полиции?

Дверь наверху открылась, показалась Одетта.

Германская полиция. Не волнуйтесь, мадам, покажите вашу комнату.

Она молча повела гостей. Питер лежал в постели с книгой в руках.

— Ваше имя?

— Пьер Шамбурн.

— Вы английский офицер и саботажник Питер Черчилль. Вы арестованы, вставайте! — заявил Блайхер.

К сожалению для него, Питера и Одетту оставила при себе итальянская жандармерия.

Когда Блайхер вернулся в Париж, начальник кричал на него:

— Разве вы не знаете, что Питер Черчилль — племянник премьер-министра?! Он будет очень важным заложником, а вы подарили его итальяшкам.

Понадобилось три недели и вмешательство самого генерала Штюльпнагеля, командующего немецкими войсками во Франции, чтобы Питера и Одетту доставили в Париж. Это случилось 8 мая 1943 года. Их направили во французскую тюрьму, теперь уже как мистера и миссис Черчилль, где они оставались год.

Вначале, пока Одетта была в распоряжении абвера, с ней обращались вполне пристойно — уговаривали, подкупали, даже водили в ресторан. Давать показания она отказывалась. Тогда ее передали в гестапо. Там разговор был совсем иной: ее начали пытать — прикладывали докрасна раскаленную кочергу к спине, вырывали ногти на ногах, но иногда угощали горячим чаем, сопровождая это замечанием, что для англичан чай — лучшее лекарство.

Ее снова уговаривали, стыдили за то, что англичане сбрасывают на немецкие города тысячи тонн бомб, убивая женщин и детей, и угрожали, что она будет нести ответственность за это. Гестаповец сказал:

— Хорошо, теперь мы проделаем ту же операцию с вашими ногтями на руках.

Как раз в этот момент в комнату для допросов зашел какой-то человек.

— Кто эта женщина? — поинтересовался он.

— Фрау Черчилль, герр майор! — отрапортовал вытянувшийся в струнку гестаповец.

Немцы о чем-то переговорили между собой, и гестаповец сказал.

— Если вы кому-нибудь расскажете о том. что здесь происходило, вам не сдобровать. А пока… — он отдал какой-то приказ палачу, тот положил пинцеты, которыми срывал ногти, на столик и вернул ей кофточку, чулки и туфли. — Пожалуйста, мадам.

Несколько дней спустя она предстала перед трибуналом. Кроме слов «Фрау Черчилль» она ничего не поняла из бумаги, прочитанной судьей-полковником на немецком языке.

— Я ничего не понимаю. — сказала Одетта.

— Мадам Черчилль! Вы приговорены к смерти по двум обвинениям: как английская шпионка и как француженка. Хайль Гитлер! — на четком французском произнес полковник.

Она посмотрела на судей и улыбнулась:

— Господа, но я могу умереть только один раз.

На следующее утро к ней явился Блайхер:

— Мне очень жаль, Лиза (он так назвал ее). Могу ли я для вас что-нибудь сделать?

— Вы увидите Питера Черчилля?

— Да.

— Пожалуйста, ничего не говорите о том. что они делали со мной, и о том, что я приговорена к смерти. Передайте, что я люблю его.

На другой день Одетта сказала надзирательнице.

— Доложите начальнику тюрьмы, что миссис Черчилль хочет видеть его.

Тот явился незамедлительно.

— Но ваше имя Шамбурн, а не Черчилль, — заявил он.

— Пусть уйдут эти люди, — Одетта показала на надзирательниц, и когда они вышли, продолжала: — Шамбурн — это фальшивое имя. а мое имя Черчилль, я жена капитана Черчилля. И со мной должны обращаться соответственно.

Она ничего не сказала о родстве с премьер-министром. Но имя злейшего врага магически подействовало на начальника тюрьмы, бывшего солдата.

Он отсалютовал Одетте и удалился. Вечером она получила коробочку с бисквитом.

Теперь обращение с ней изменилось. Шел 1943 год. Немцы были разбиты под Курском, союзники высадились на Корсике. Даже эсэсовки-надзирательницы понимали, что с родственницей Уинстона Черчилля лучше обходиться поуважительнее. Одетте удалось через одну заключенную коммунистку, которую освободили за отсутствием улик, передать своим друзьям весть о себе и Питере. Эта весть дошла до Лондона.

Блайхер устроил Одетте и Питеру три свидания. От Питера ей стало известно, что немцы и к нему относятся с известным почтением, как к племяннику Уинстона Черчилля, и, видимо, рассчитывают использовать его как заложника или для обмена на какого-нибудь высокопоставленного пленника.

19 августа Блайхер последний раз увиделся с Одеттой. Он сказал, что ее, скорее всего, не расстреляют, а отправят в Германию, и распрощался с ней.

В конце октября Одетта серьезно заболела и начальник тюрьмы перевел ее в более комфортабельную камеру. Там содержались еще три женщины, участницы Сопротивления. Ее здоровье начало улучшаться, и вскоре ей заменили соседок, подселив проституток и мелких воровок. Когда ей опять стало хуже, начальник тюрьмы предложил работу в швейной мастерской: там было теплее и светлее. Одетта занималась изготовлением тряпичных кукол.

11 ноября ее вновь отвезли в гестапо. Там спрашивали о капитане Черчилле: как, когда и где он прибыл во Францию, прыгал ли он с парашютом, с кем были контакты — и так далее.

На этот раз Одетта давала показания. Она объяснила, что Черчилль — лишь пешка в ее руках, его роль в Сопротивлении незначительная. Он просто здоровый, крепкий мужик, который исполнял ее приказания. Если гестаповцы хотят тратить время на его допросы о том, чего он не знает, это их заботы.

Несколько недель спустя, в ночь под Рождество, надзирательница по секрету сообщила, что Питер Черчилль отправлен в Германию, в штаб-квартиру гестапо. Почему-то именно теперь у Одетты возникла уверенность, что он останется жив и переживет войну.

12 мая 1944 года в камеру вошла надзирательница и, оглядев Одетту с ног до головы, сказала:

— Фрау Черчилль, соберите свои вещи. Вас отправляют в Германию.

Тюремному священнику Одетта передала письмо для своих дочерей. Он пообещал, что если останется жив, то после войны сумеет найти девочек и вручить письмо.

Сокамерницы тепло проводили Одетту. Одна дала ей свою ночную рубашку, другая — букет сирени. Даже начальник тюрьмы принес ей на прощание такой же букет. Они обменялись рукопожатиями.

Одетту доставили в штаб-квартиру парижского гестапо. Здесь она встретила своих будущих спутниц, таких же, как она, агентов УСО. Теперь они могли свободно говорить обо всем, называть свои подлинные имена. Все они, кроме Одетты, погибнут в лагерях Натцвейлера и Дахау, причем не будучи судимы и официально приговорены к смерти. И лишь Одетта Сансом — «фрау Черчилль», приговоренная трибуналом к смертной казни, останется жива.

В шесть часов вечера женщин попарно сковали наручниками и объявили, что в случае попытки к бегству охрана будет стрелять. Заключенных усадили в обычный поезд, привезли в Карлсруэ, где поместили в тюрьму. Только там сняли наручники.

В тюрьме Одетта провела два месяца. Однажды ее отвели в кабинет начальника, где ожидал корреспондент «Фёлькишер беобахтер»: «Он специально приехал из Берлина, чтобы проинтервьюировать «фрау Черчилль». Это большая честь для нее».

Она отказалась разговаривать, и ее отправили обратно в камеру. Соседки расспрашивали о привычках и пристрастиях сэра Уинстона, даже эсэсовцы интересовались ими.

Из Карлсруэ путь Одетты лежал дальше и окончился в женском лагере Равенсбрюк. Созданный в 1939 году и рассчитанный на шесть тысяч заключенных, он к январю 1945 года насчитывал их более сорока тысяч. За время существования сто тысяч женщин были умерщвлены в нем. Ужасы нацистских лагерей описаны неоднократно, и нет нужды повторяться.

По прибытии в лагерь Одетта была сразу же доставлена в кабинет коменданта лагеря оберштурмбаннфюрера Фрица Зюрена. Он долго рассматривал ее и, наконец, спросил:

— Вы говорите по-немецки?

— Нет.

Сделав усилие, комендант перешел на свой школьный английский:

— Вы родственница Уинстона Черчилля?

— Мой муж его дальний родственник.

— Так. Здесь, в лагере, вы больше не фрау Черчилль. Ваше имя — фрау Шурер.

— Я столько раз меняла имя, что одним больше или меньше, не имеет значения.

— Вас посадят в бункер, лагерную тюрьму.

— Как прикажете.

— Вы будете питаться и выполнять все требования, как и другие заключенные тюрьмы. Никаких книг, прогулок, бани.

Ее отвели в подземную камеру в бункере. Ровно сто дней и ночей просидела она в нем. Только мысли о прошлом, о детях поддерживали ее. И надежда на то, что все, происходящее с ней, скоро должно кончиться — так или иначе.

Однажды ее оставили на неделю без пищи, так как союзные войска высадились на юге Франции.

У Одетты начался сильный кашель. Она задыхалась. Ее отвели в лагерный госпиталь, где сделали рентгеновский снимок, дали выпить какое-то лекарство и пустили капли в глаза.

Неделю спустя появился Фриц Зюрен:

— Мы получили рентгеновский снимок. Все следует изменить. Мы переведем вас наверх, в лучшую камеру, как только она освободится. Вы получите хорошую пищу, прогулки. Если заболеете, положим в госпиталь. Все следует изменить.

Только через три недели ее перевели в другую камеру с видом… на крематорий. Здесь было светлее, но уже надвигались осень и зима, и холод пронизывал все ее существо.

Советская Армия уверенно шла вперед, и Равенсбрюк оказывался в полосе ее наступления.

Сам Генрих Гиммлер изволил навестить лагерь. Он приказал эвакуировать всех, кто может идти, а старых и больных умертвить. Начались массовые экзекуции. Одетту не трогали. Более того, когда в феврале у нее заболел зуб, отвели к лагерному зубному врачу, тому самому, который позднее был осужден на пятнадцать лет тюрьмы за то, что издевался над живыми и выдергивал золотые коронки у мертвых.

Март сменился апрелем. 16 апреля началось наступление Советской Армии на Берлин, и в тот же день поступил приказ Гиммлера о том. что ни одной живой души не должно остаться в бункере. Последние дни пламя печи в крематории пылало днем и ночью, и тяжелый смрад сгоревших человеческих тел душил и вызывал тошноту.

28 апреля Одетте исполнилось тридцать три года, а накануне вечером комендант вошел в камеру, долго смотрел на нее и сказал:

— Завтра в шесть часов утра вы покинете это место.

Всю ночь Одетта гадала над словами Фрица Зюрена и мысленно прощалась с жизнью. Но в этот день ее никто не тронул, хотя большой караван заключенных под сильной охраной вышел за ворота лагеря.

Минули 29, 30 апреля. В этот день Знамя Победы взвилось над рейхстагом.

1 мая обитателей бункера собрали в одном месте и усадили в тюремную машину. Весь день их куда-то везли, то останавливаясь, то снова набирая скорость. Снаружи стреляли — охрана или еще кто-то, неизвестно. Вечером оказались в каком-то другом лагере.

Весь следующий день в лагерь прибывали новые люди, и пьяные эсэсовцы забавлялись стрельбой по ним. Вечером, спотыкаясь о мертвые тела, Одетта пошла в комендатуру. Она потребовала свидания с оберштурмбаннфюрером Фрицем Зюреном. Пока ждала его, услышала по радио, что войска Первого Белорусского и Первого Украинского фронтов взяли Берлин. Фриц Зюрен вышел из своего офиса. К своему удивлению Одетта увидела слезы на его глазах.

— Что вы хотите?

— Я хочу знать, откроете ли вы ворота лагеря? Война окончена. Бесполезно убивать и держать людей здесь.

— Их убьют на дороге.

— Лучше умереть на дороге, чем быть убитыми здесь.

Он посмотрел на нее, рот его скривился:

— Адольф Гитлер, фюрер Германии, мертв. Он умер как герой.

— Конечно, вы тоже хотите умереть как герой?

— Убирайтесь отсюда! Я еще не покончил с вами.

— Вы откроете ворота?

— Нет. Война не кончена.

Одетта вернулась в барак.

3 мая рано утром эсэсовец открыл дверь барака.

— Фрау Черчилль здесь?

— Это я.

— Немедленно идите со мной. Без вещей.

Все сочувственно посмотрели на Одетту. Они знали, что эго означает. Она попрощалась с ними.

У ворот стояло несколько машин. Первая была заполнена солдатами СС, в средней сидел Фриц Зюрен. Это был новейший «Мерседес-бенц». На заднем сиденье размещались женщина и большая собака.

— Садитесь впереди, — буркнул Зюрен, — рядом с водителем.

Машины тронулись и ехали около двух часов. Когда проезжали какой-то лес, Зюрен приказал остановиться.

— Выходите.

«Так вот куда меня везли так долго!»

Но Зюрен не спешил расстреливать ее. Он открыл багажник, солдаты вытащили оттуда огромные вороха документов, облили бензином и подожгли. Когда все сгорело, Зюрен поворошил пепел и обратился к Одетте:

— Вы голодны. Возьмите бутерброды и бутылку вина.

Все, что происходило вокруг — эсэсовцы, костер, бургундское, этот лес — все напоминало сюрреалистический сон.

— Садитесь в машину. Вы знаете, куда я вас везу?

— Наверное, в другой лагерь.

— Нет. Мы едем к американцам.

«Ах, вот оно что. Он везет меня в качестве индульгенции».

— В таком случае прикажите вашим солдатам разоружиться. Иначе американцы вас могут неправильно понять.

— Ах, да! — хлопнул себя по лбу Зюрен и приказал конвою остановиться. После этого сказал, что сам поедет впереди, а остальные должны следовать в пятистах метрах сзади.

Снова двинулись вперед. На одном из перекрестков увидели солдат в необычной форме. Один из них, с автоматом в руке, приказал остановиться.

Фриц Зюрен, который сам вел машину, затормозил и заглушил двигатель. Окружившим ее американским солдатам сказал:

— Это фрау Черчилль. Она была заключенной. Она родственница премьер-министра Уинстона Черчилля.

Так закончилась одиссея Одетты Сансом, агента УСО.

Она вернулась домой, где ее встретили три дочери — тринадцатилетняя Франсуаза, одиннадцатилетняя Лили и девятилетняя Марианна.

Вскоре вернулся и Питер Черчилль. Они официально оформили свои брачные отношения и зажили мирной семейной жизнью, правда, лишь до 1955 года, когда их брак распался.

В августе 1946 года Одетта Сансом была награждена высокой наградой Британской империи — Крестом Георга.

Датские женщины во время немецкой оккупации активно поддерживали движение Сопротивления и союзнических разведчиков, прятали агентов и беглецов, ухаживали за ранеными, работали в качестве курьеров и принимали участие в актах саботажа. Одной из них стала Эдит Боннесен по кличке «Лотта», тридцатилетняя секретарша. Она с самого начала присоединилась к движению Сопротивления и сотрудничала в подпольной газете «Свободная Дания», потом стала помощницей главного радиста Дууса Хансена и больше двух лет вела шифровальную работу по связи с Лондоном и Стокгольмом.

Хансен вел передачи из офиса Копенгагенской текстильной компании. Как-то утром «Лотта» направлялась туда с только что полученной из Лондона посылкой с радиокристаллами. СД время от времени устраивало облавы, и как раз в этот день выбрало для проверки вход в помещение текстильной компании. «Лотту» в числе нескольких задержанных доставили в штаб-кваргиру гестапо — здание «Шеллхауз», ранее занимаемое известной нефтяной компанией, а гестаповцами приспособленное для своих нужд, с одиночными камерами, комнатами для допросов и пыток.

После проверки и обыска большинство задержанных отпустили, но, когда дело дошло до «Лотты», гестаповцы обнаружили в ее сумочке посылку с кристаллами и наклейкой «Для Лотты». Немцы искали неуловимую «Лотту» два года, и офицер, обнаруживший посылку, выбежал из комнаты с радостным криком:

— Мы ее, наконец, нашли!

Эдит отрицала, что именно она является разыскиваемой «террористкой», но понимала, что шансов у нее очень мало. Ее отвели в другую комнату, где у стола сидел лишь один подвыпивший гестаповец, и оставили с ним. Посмотрев на «Лотту» осоловевшими и плотоядными глазами, он пробормотал:

— Слушай, тебя все равно расстреляют, давай переспим с тобой.

«Лотта» сделала над собой усилие и, переборов отвращение и естественный страх, подумала, что из этой ситуации можно извлечь пользу.

— Когда же мы переспим? Ведь еще день.

— А ты, глупая, не понимаешь, что переспать можно и днем?

— Ха-ха, — засмеялась «Лотта», — а где же ты мне предлагаешь это сделать?

— Да вот хотя бы на столе.

— Но он же твердый.

— А я тебя размягчу, — успокоил ее гестаповец с добрым немецким юмором.

— Хорошо, я согласна, только мне нужно сходить в туалет.

— Я провожу тебя.

— Ну уж, переспать я с тобой могу, а в туалет не пущу!

Ему не хотелось вставать, и он махнул рукой:

— Иди!

«Лотта» вышла в коридор, прошла мимо нескольких комнат, спустилась по лестнице, миновала нескольких часовых и оказалась в нижнем холле. Там увидела, что при выходе все показывают пропуска. Она стала спокойно ходить по зданию «Шеллхауза». Заглянув в один из пустых кабинетов, заметила на столе несколько папок, взяла их под мышку и, придав себе строгий вид, вошла в привычную ей роль секретарши. Идя по коридору, увидела двух эсэсовских офицеров высокого ранга, спускающихся по лестнице.

«Лотта» твердой походкой последовала за ними, на один шаг сзади, и прошла мимо охранников у главного входа, которые вытянулись в струнку и щелкнули каблуками при виде высоких чинов, не обратив на нее внимания.

Чтобы убедить охрану, когда офицеры сели в машину, она крикнула:

— Ауф видерзеен, герр хауптштурмфюрер, увидимся после обеда! — и проворно направилась по улице вперед, к свободе.

Внутри здания эсэсовцы тщательно обыскали каждую комнату, стол, шкаф, не веря в то, что «Лотта» могла запросто выйти из тщательно охраняемой штаб-квартиры гестапо.

В сентябре 1944 года, когда кольцо вокруг «Лотты» стало сжиматься, друзья устроили ей побег в Швецию.

Несколько лет тому назад, находясь на Лазурном берегу Франции, я заехал в город Антиб, расположенный на полпути между Ниццей и Каннами. Чудесный городок, знаменитый не только своим климатом, пляжами и маленькой старинной крепостью, но и тем, что здесь жили и творили Шагал, Пикассо, художники-импрессионисты. А в историю он вошел тем, что именно здесь в марте 1815 года высадился Наполеон, и крепость города Антиба стала единственным местом во Франции, где «корсиканца» не признали: он послал туда солдат, а комендант крепости арестовал их. Во время Второй мировой войны здесь неоднократно высаживались разведчики и агенты, направлявшиеся в оккупированную Францию.

Я уже тогда собирал материалы на женщин-разведчиц и вспомнил, что где-то здесь, в Антибе или его окрестностях, должна жить Эльвира Чадур, английская разведчица, сделавшая свой пусть скромный, но своеобразный вклад в ход Второй мировой войны.

Дочь перуанского дипломата, свободно владеющая, кроме родного испанского, английским и французским, она получила хорошее образование, непринужденно чувствовала себя в дипломатических и светских кругах. Рано вышла замуж за бельгийского банкира, но вскоре развелась с ним и поселилась на Лазерном берегу. В начале воины уехала в Англию, где решила, что должна принять участие в борьбе с фашизмом.

Ее попытки стать агентом УСО не увенчались успехом — по каким-то параметрам она не прошла. Но она не оставляла надежду.

Как-то раз летом 1941 года в одном из престижных ресторанов Эльвира познакомилась с сотрудником английской разведки и рассказала о своих мечтах. Она произвела хорошее впечатление, и ей организовали встречу с заместителем начальника английской разведки. Прошло еще немало времени, разведка всячески проверяла ее и в конце концов Эльвире предложили работу. Предварительно она прошла обучение в Патриотической школе» — хлебном заведении для беженцев и эмигрантов из Европы, предлагающих свои услуги разведке. Там их воспитывали, обучали и проверяли. Эту стадию она миновала успешно.

Затем наступил период боевой подготовки. Кстати, интересно, что активное участие в создании школ для подготовки агентуры и в известной степени инициатором их создания стал Гай Берджес. советский разведчик. един из знаменитой «кембриджской пятерки».

Эльвира Чадур прошла полный курс подготовки, в частности, научилась изготавливать из имеющихся в аптеках средств симпатические чернила, которые должна была использовать для переписки с английской разведкой. Она научилась выявлять наружное наблюдение и уходить от него, тому, как вести себя на допросах, и прочим премудростям, необходимым разведчице. На все это ушел год.

Летом 1942 года по перуанскому паспорту Эльвира официально отправилась в Виши, где в то время при правительстве Петена находился ее отец. Приехав, узнала. что родители отдыхают в Каннах, и отправилась туда вслед за ними.

Никаких признаков войны на фешенебельном курорте она не заметила. Почти так же. как обычно. были полны пляжи, рестораны, казино. В одном из казино Эльвира познакомилась с немцем, оказавшимся офицером абвера. Тот, решив, что из нее может получиться хороший агент, воспользовался ее денежными трудностями, «завербовал» ее и, отправив обратно в Лондон, дал адрес на Лиссабон для секретной переписки.

Английская разведка одобрила эту «вербовку». Так Эльвира стала «нашим двойным агентом». По терминологии английской разведки «двойные агенты» делятся на «наших» и «чужих», в зависимости от того, на кого, в конце концов, этот агент работает.

Она стала поставщиком дезинформации для немцев. Руководство разведки очень серьезно подходило к этому вопросу. Английский разведчик Дональд Маклахлан писал, что те, кто занимается этой работой, знают, что наибольший успех достигается путем использования навязчивых идей, характерных для руководителей противника.

Одной из навязчивых идей Гитлера, который сам готовил химическую войну, был страх перед тем, что в случае применения им газов союзники ответят тем же. Гитлер участвовал в Первой мировой войне и помнил ужас газовых атак. Надо было усилить в нем этот страх.

Эльвира Чадур к этому времени уже была «знакома» (для немцев) со многими высокопоставленными военными. Поэтому той, хорошо подготовленной английской разведкой дезинформации, которую она передала через Лиссабон, охотно поверили. А в ее сообщении говорилось, чтго в Англии заготовлены огромные запасы химического оружия, которыми можно отравить всю Германию. Это совпадало с мнением Гитлера, тем более что другой надежной агентуры у него в Англии не было, и он отказался от мысли развернуть химическую войну. Многие десятки тысяч жизней были спасены.

Но Эльвиру, как и всякого другого агента-дезинформатора, требовалось «закреплять», для чего в ряде случаев переданная ею информация оказывалась правдивой. Но об этом чуть ниже.

Наступил 1943 год, надо было спешить с открытием второго фронта. Советская армия уже подступала к границам рейха и. не вторгнувшись в Европу, союзники вообще рисковали оказаться вне игры. Один из главных вопросов, который интересовал немцев — где будет осуществлена высадка союзников. Перед английской разведкой стояла задача ввести противника в заблуждение. Маклахлан писал, что объединенный разведывательный штаб знал, что любую проблему надо рассматривать с точки зрения, на которую встал бы Гитлер. «Было бы бесполезно. — писал Маклахлан, — в июне 1944 года демонстрировать удар против Норвегии, чтобы отвлечь внимание от Нормандии. если бы Гитлера в течение многих лет не преследовала навязчивая идея об угрозе вторжения союзников в Норвегии».

Теперь, когда Эльвире немцы верили полностью, можно было с ее помощью «подлить масла» в эту навязчивую идею Гитлера. В марте 1944 года она сообщила в «особо важном» донесении, что руководство союзников приняло окончательное решение о высадке в Скандинавии. Главное командование немецкой армии проглотило эту наживку и перебросило в Норвегию некоторые сухопутные, а главным образом, военно-морские силы.

Но слишком долго вводить противника в заблуждение было нельзя. По многим признакам немцы определили. что высадка все же будет происходить во Франции. И тогда Эльвира сообщила им. что. мол. союзники изменили свои планы, и как ей стало известно. высадка действительно произойдет во Франции. в районе Бордо. А когда 6 июня 1944 года союзники все же высадились в Нормандии, посчитали это отвлекающим маневром, и даже полностью экипированную и хорошо подготовленную танковую дивизию. дислоцированную в Бордо, не тронули с места. Это значительно облегчило высадку и закрепление войск союзников и снизило их боевые потери. Уже после открытия второго фронта Эльвира в донесении продолжала утверждать, что союзники все же высадятся в Бордо, и одиннадцатая танковая дивизия так и не двинулась с места.

Вот что может натворить одна маленькая женщина!

Все это я знал из английских источников, и. когда листал телефонный справочник города Антиб в поисках телефона и адреса мадам Чадур. одна мысль не давала мне покоя. Наконец, нашел страницу, где черным по белому стояло то, что мне было нужно. Все еще не веря своей удаче, набрал нужный номер.

— Мадам Чадур? Извините, я не говорю по-французски. Только английский и русский. Я — русский журналист, хотел бы встретиться.

— Но я не принимаю журналистов и не даю никаких интервью.

— Я не только журналист. Я ветеран войны, в которой участвовал вместе с вами. И мне хотелось бы пожать вам руку.

На другом конце провода наступило непродолжительное молчание, а потом я услышал:

— Хорошо. Вы мой адрес знаете? Тогда приезжайте. только сейчас же. Я не смогу уделить вам много времени, так как должна уходить.

Запасшись большим букетом роз. я на такси отправился в путь.

Крошечный сложенный садик перед виллой, в котором умещались и газон, и пышные южные растения, маленькая аккуратная пожилая женщина, вышедшая мне навстречу.

— Я рада встретить ветерана. — сказала она. протягивая мне обе руки. — Нас остается все меньше. Я как раз собираюсь на похороны одного из старых друзей.

Я сказал что-то полагающееся к случаю, мы разговорились. Я признался, что во время войны тоже был разведчиком, только артиллерийским.

Она рассмеялась и со знанием дела воскликнула:

— О, это совсем другое дело!

Мы мило и мирно разговаривали, и тут я задал вопрос, ради которого приехал и которого не следовало бы задавать:

— А Дьепп? Что вы скажете о Дьеппе?

Мою собеседницу будто подменили. Она сжалась, отвела глаза, замолчала, а потом сквозь зубы сухо процедила:

— Извините, месье, мне надо идти на похороны. Прощайте.

Было видно, что она не скажет больше ни слова.

Я, вежливо попрощавшись, пошел к выходу из садика и тихо прикрыл за собой калитку…

Не менее мифическими, чем Елена Прекрасная или Далила, стали героини, якобы раскрывшие одну из величайших тайн Второй мировой войны — ракетную базу немцев на острове Пенемюнде, где Вернер фон Браун ставил свои опыты и откуда первые «Фау-1» стартовали на Лондон. Если отбросить совсем уж фантастические версии, то таких «героинь» по меньшей мере пять, две из которых вообще никогда не существовали.

Первая, некая очаровательная блондинка русского происхождения Лили Сергеева. Будучи «двойным агентом», работая и на немцев, и на Англию, она во время войны разъезжала по всей Европе, побывав в Лондоне, Мадриде, Париже, Берлине, Варшаве и Лиссабоне. Эдакий Джеймс Бонд в юбке. Во время своих странствий пронюхала о существовании «летающих бомб», а затем, приложив некоторые усилия души и особенно тела, сумела выявить базу, на которой создавались и испытывались эти «бомбы». Обо всем доложила английскому резиденту, а сама так и исчезла, канув в вечность.

Поскольку эта история уж больно фантастическая и в нее мало кто верит, широкого хождения она не имеет.

Более известна легенда о «Мышке». Она была агентом английской секретной службы и настолько глубоко законспирирована, что даже сейчас, много лет спустя после описываемых событий, ее подлинное имя никому не известно. Кличку «Мышка» получила потому. что о своем появлении извещала, тихонько скребясь в дверь или окно.

Во время оккупации она работала в одном из правительственных учреждений в Виши и поддерживала контакт с французским инженером (кстати, по одной из версий русским по происхождению, белоэмигрантом, который работал на немцев, но решил «искупить свою вину»). Этот офицер не только сообщил о месте нахождения ракетной базы, но и достал чертежи ракет и передал их «Мышке». Несказанно обрадовавшись, «Мышка» поспешила на встречу с курьером, который должен был переправить их в Англию.

Но очевидно спешила недостаточно, так как на свидание опоздала и, придя на место встречи, увидела только спину курьера, удалявшегося под конвоем гестаповцев.

Так, небольшая небрежность «Мышки» спасла и ее, и бесценные чертежи, которые впоследствии она переправила другим путем. Вот какой страшной для гестаповских «кошек» оказалась маленькая «Мышка».

Но совсем недавно, в 1993 году, история о «Мышке» получила совершенно неожиданное продолжение. Свое молчание, которое она хранила свыше пятидесяти лет, нарушила восьмидесятилетняя Жанна Руссо, поведавшая американской газете «Вашингтон пост» некоторые вехи своей биографии.

После поражения Франции в июне 1940 года Жанна вместе с отцом перебралась в небольшой городок Ди-нард в провинции Бретань. Вскоре на нее вышел английский разведчик из МИ-6, который предложил ей работать против гитлеровцев. Задание: заводить связи среди высокопоставленных немецких офицеров и выуживать интересные для разведки сведения.

Жанна Руссо обладала великолепной памятью, веселым нравом, привлекательной внешностью, свободно владела немецким языком, прекрасно играла роль беззаботной девушки. Она нравилась немецким офицерам, они вполне доверяли ей и вели при ней самые серьезные разговоры.

Делясь с корреспондентом «Вашингтон пост» своими воспоминаниями, Жанна рассказала, что никогда не «платила» за информацию «любовью», а использовала такое чисто женское качество, как кокетство, а также доверчивость и самоуверенность мужчин, желающих выглядеть в ее глазах значительными. Вскоре в Лондон пошел поток секретной информации, которую Жанна Руссо, носившая псевдоним «Мышка», получала от немецких офицеров. Она смеялась над ними и уверяла, что они несут чушь, говоря о каком-то «чудо-оружии». Чтобы убедить ее в своей правоте, один офицер даже показал чертежи самолетов-снарядов «Фау-1». Об этом она сразу же информировала британскую разведку, а та — премьер-министра Уинстона Черчилля.

Каким-то образом произошла утечка этой информации, и германская контрразведка произвела аресты в Нормандии и Бретани среди лиц, возможно причастных к похищению немецких секретов. Среди задержанных оказалась и «Мышка», но улик против нее не было, к тому же за ее лояльность поручились немецкие офицеры. Ее освободили, однако связь с английской разведкой была потеряна.

После освобождения «Мышке» пришлось переехать в Париж, где она стала переводчицей крупной промышленной корпорации, сотрудничавшей с оккупантами. «Мышке» удалось восстановить связь с МИ-6. Она получила задание добыть чертежи «чудо-оружия», а также сведения о месте его производства и дислокации. Через французского техника, работавшего у немцев, она смогла достать несколько копий чертежей. В дальнейшем все было, как в общеизвестной истории о «Мышке».

Весной 1944 года руководство МИ-6 решило доставить «Мышку» морем в Лондон. Но операция сорвалась, а «Мышка» была арестована. Однако никаких доказательств ее связи с разведкой не было, а так как при ней нашли две дюжины капроновых чулок, ее посчитали спекулянткой, и в таком качестве она попала в концлагерь, хотя подозрения на ее счет оставались.

«Мышка» предприняла неудачную попытку побега. Незадолго до конца войны через Международный Красный Крест удалось организовать ее освобождение, она весила около тридцати килограммов и едва могла передвигаться.

Ей сделали тяжелую операцию на легких, длительное время она находилась в госпиталях. Лишь в 1993 году была удостоена медали ЦРУ «За эффективную разведку». И только пятьдесят лет спустя после описываемых событий «Мышка» смогла рассказать о них. Британская разведка до сих пор хранит молчание о ее заслугах.

Оставим всю эту историю на совести Жанны Руссо и корреспондента «Вашингтон пост» и рассмотрим другие версии.

Еще одна безымянная разведчица по кличке «Принцесса» якобы находилась в самом чреве ада — на базе Пенемюнде. И ей принадлежит заслуга в том, что немецкие ракеты принесли Лондону значительно меньший ущерб, чем было задумано Гитлером. Как она попала туда и каким путем передавала сведения — неизвестно. Известно лишь, что в 1942 году английская Секретная служба сосредоточила свои усилия на раскрытии секрета самолетов-снарядов, и «Принцесса» приняла в этом горячее участие.

Поэтому нельзя назвать простым совпадением тот факт, что мощный воздушный налет авиации союзников на Пенемюнде произошел именно в тот день, когда там находились ведущие ученые и руководители ракетных разработок. Во время налета было убито двести человек, в том числе директор научно-исследовательской станции, а также начальник штаба ВВС Германии.

В поисках вражеского агента гестаповцы допросили всех жителей острова и, тщательно прочесав развалины, осмотрели тела погибших. В кармане одной мертвой девушки был обнаружен лондонский автобусный билет. Это вызвало подозрения. Документы девушки подверглись тщательной проверке, и выяснилось, что она попала на работу в Пенемюнде по личной рекомендации одного высокопоставленного нациста, «порочащих связей не имела» и ничем себя не скомпрометировала. Было решено оставить это дело в покое, объяснив загадку билета тем, что девушка хранила его как сувенир еще с довоенного времени. Так была погребена тайна «Принцессы». А будь гестаповцы повнимательнее, они могли бы установить, что билет отпечатан на бумаге, выпускавшейся в военное время. Но к «Принцессе» мы еще вернемся.

Еще одна претендентка на раскрытие тайны самолетов-снарядов, которая, впрочем, никогда не выставляла себя таковой, реально существовавшая Констанция Бабингтон-Смит, офицер штаба британских ВВС. Согласно широко принятой версии, именно она, тщательно просматривая в мае 1943 года аэрофотоснимки, сделанные разведывательными самолетами, летавшими над территорией Германии, обнаружила подозрительные «неопознанные предметы», напоминающие установки для запуска ракет. Об этом немедленно доложила по начальству. В литературе этот эпизод описывается так:

«Симпатичная, голубоглазая юная девушка офицер штаба ВВС, используя стереоскоп и измерительную лупу, обнаружила на одном из фотоснимков маленькую неровную черную тень и Т-образное белое пятно сверху. Ей показалось, что черная тень похожа на тень от ракетной установки, а Т-образное пятно — на ракету, установленную на ней».

Так был раскрыт самый охраняемый секрет Германии! Так легко! Правда то, что молодой офицер штаба действительно проявила проницательность, просматривая по своим обязанностям многие сотни снимков. Она обратила внимание руководства на повторяющиеся «неопознанные объекты» на некоторых фотографиях. Это и были ракетные установки, но даже сама Констанция никогда не утверждала, что она раскрыла тайны Пенемюнде.

Дело в том, что немцы начали эксперименты по беспилотным ракетам еще до 1933 года, а работы на Пенемюнде развернулись в 1936 году. Английская разведка получила сведения о них еще до войны, но как это часто бывает, руководство ВВС отмахнулось от них. утверждая, что это «информационная утка», запущенная Герингом и Геббельсом.

Уже в начале 1941 года военная и авиационная разведки Англии знали много деталей об исследовательской станции на Пенемюнде. Зимой 1942 года подробные доклады поступили в Лондон из Парижа от французской группы «Марко Поло», в которую, помимо разведчиков, входили два крупных ученых, еще до 1939 года занимавшихся ракетными исследованиями. Именно от них пришла самая ценная и подробная информация по Пенемюнде.

А затем огромный вклад в дело изучения того, что происходит на Пенемюнде и острове Борнхольм, находящемся всего в двадцати пяти милях от южного побережья Швеции, внесли датские разведчики. И в том числе «Принцесса».

Однако читателей, ждущих рассказа об очаровательной девушке-шпионке придется разочаровать. «Принцессой» называлась группа Сопротивления, состоявшая из датских офицеров, выполнявших чрезвычайно сложную и опасную разведывательную миссию и полностью раскрывших секреты Пенемюнде и Бронхольма. Но это уже другая история, и к женщинам она отношения не имеет.

Как же обстояло дело в действительности? Не исключено, что все эти версии были запущены самой английской разведкой с целью дезинформации. Не исключено и то. что каждая из них содержит кусочек правды, а истина была достигнута при складывании их в одну большую мозаичную картину. Во всяком случае эта истина до сих пор хранится в тайниках английской разведывательной службы, и можно надеяться, когда-нибудь будет рассекречена.

Летом 1916 года руководство английской военной разведки несколько раз докладывало военному министру ценную и достоверную информацию, полученную от «Белой дамы». По существовавшим правилам министр никогда не проявлял интереса к личности агента, но на этот раз он не выдержал:

— Эта «Белая дама» действительно прекрасный агент, заменяющий целую агентурную сеть. Я прошу от моего лично имени поблагодарить ее, выдать денежное вознаграждение и, если в дальнейшем будет поступать информация такой же ценности, представить к ордену.

Полковник Браунинг и капитан военно-морского флота Коруэлл переглянулись. Коруэлл кивнул.

— Дело в том, господин министр, что агента с таким именем нет. Это. так сказать, собирательное имя крупной агентурной сети.

— А откуда такое название?

— По легенде появление «Белой дамы» должно предвещать падение Гогенцоллернов. Это имя оказалось очень подходящим для названия организации, которая своей работой способствует поражению Германии.

— Ну, что же, — сказал министр. — Они делают хорошую работу, — и поднялся, показывая, что аудиенция закончена.

… А началось все с того, что к английскому разведчику Г. Ландау, имевшему штаб-квартиру в Роттердаме, явился некий господин Сен-Ламбер, который заявил, что является представителем большой группы бельгийских патриотов, желающих организовать разведывательную службу на бельгийской территории. Он сообщил, что группа состоит из интеллигентов: учителей. людей свободной профессии, банкиров и нескольких дворян.

Сен-Ламбер, однако, огорошил Ландау заявлением:

— Они ставят одно условие: зачислить их еще до начала работы на военную службу.

В глубине души Ландау понимал, что это требование справедливо, но столь же хорошо знал, что оно неосуществимо — как может английское министерство превратить в британских солдат бельгийских подданных, чем более что даже их имена засекречены. А как быть с женщинами? Нужна дипломатическая переписка между Англией и Бельгией, решение двух королей по этому вопросу. Все затянется на многие месяцы.

— Хорошо. — ответил Ландау. — Я доложу обо всем своему начальнику и в течение одного-двух дней сообщу решение.

На следующий день он, никуда, естественно, не докладывая, со спокойной совестью сообщил Сен-Ламберу, что их условие принято, и все они будут зачислены на военную службу.

«Белая дама» начала действовать. За короткое время завербовала около двухсот агентов. Она состояла из двух независимых групп, во главе которых стояли два руководителя: один — инженер, служивший ранее на бельгийской государственной службе, другой — профессор. Каждая группа имела не только своего начальника, но и свой «штаб», где сосредоточивались и печатались донесения. Контакт имелся лишь при передаче разведывательных сведений, причем выражался он в том, что второй начальник лично передавал донесения первому, а тот уже пересылал их в Голландию. В случае провала одной группы ее руководитель был бы единственным человеком, который мог бы погубить другую группу.

В каждом городе были свои отделы.

В Брюсселе отделом руководили, действительно, две дамы, но не «белые», а скорее «черные» — две сестры, начальницы фешенебельной женской школы. Немцы никогда не смогли бы заподозрить этих чопорных, одетых во все черное дам, которых каждый день можно было увидеть на прогулке с ученицами в лесу или раз в неделю в опере. Однако эти дамы знали все, что требовалось руководству — а главной задачей было наблюдение за воинскими эшелонами — и два раза в неделю, когда пансионерки были уже в постелях, запечатывали для отправки в Льеж донесения, собранные верной служанкой во время закупки продуктов.

Организация «Белой дамы» расширялась, протянув свои щупальцы по всей оккупированной территории Бельгии и Франции. Она функционировала беспрерывно в течение восемнадцати месяцев и состояла к концу войны из трехсот с лишним агентов. За все это время лишь два ее курьера-брата были пойманы немцами и расстреляны.

К концу войны инженеры, руководители «Белой дамы», задумали применить новый способ связи. В секторе, где граница Бельгии и Голландии проходит по неширокой реке, было решено по обоим берегам проложить параллельно два телефонных провода, один на бельгийской, другой на голландской стороне. С использованием метода индукции можно было организовать беспрепятственную связь через границу. Исполнению этого оригинального замысла помешало окончание войны, когда в нем отпала необходимость.

Но война кончилась, и Ландау стоял перед необходимостью дать ответ на первый поставленный перед ним вопрос: будут ли члены «Белой дамы» зачислены на военную службу. В своих воспоминаниях он рассказывает о том, как потрясла и привела в ужас руководителей организации правда, которую он сообщил им.

На его счастье, после долгих мытарств бельгийское правительство дало свою санкцию и признало солдатами мировой войны всех без исключения бельгийских подданных, в том числе и женщин, работавших в различных секретных службах союзников в течение войны.

Так счастливо закончилась история «Белой дамы».

Нечто подобное случилось и во время Второй мировой войны в Дании, где успешно действовала «Принцесса» — о ней в очерке «Ракетные мифы».

И еще одна дама, которой не было.

Напрасно германская и швейцарская спецслужбы пытались установить «Луизу», от имени которой во время Второй мировой войны шли радиограммы из Швейцарии в Центр.

Дело в том, что этим именем руководитель советской военной резидентуры Шандор Радо закодировал саму швейцарскую разведку ХА, которая помимо своей воля стала для резидентуры источником информации о положении в Германии и на фронтах.

О ее ценности говорят хотя бы две приводимые шифровки:

«Директору от Луизы.

Новое наступление… не является следствием стратегического решения, а есть результат царящего в германской армии… настроения, вызванного тем, что не достигнуты поставленные 22 июня цели. Вследствие сопротивления советских войск от плана 1 «Урал», плана 2 «Архангельск — Астрахань», плана 3 «Кавказ» пришлось отказаться. Снабжение страдает чаще всего из-за этих изменений планов».

«Директору через Луизу.

К началу ноября на период зимы фронт немецкой армии предусмотрен на линии Ростов — Смоленск — Вязьма — Ленинград».

«Луиза» успешно действовала до конца существования резидентуры «Дора».

Когда Тимошенко, Жуков и Ватутин после доклада 26 июня 1941 года выходили из кабинета Сталина, он бросил им вслед:

— Если мы потеряем Минск, значит мы уже проиграли очень важный этап войны…

…А в Минске в эти часы царила неразбериха. Самые разноречивые слухи ходили по городу. По одним, вызывавшим панику, немецкие войска, охватывая город, уже приближаются к окраинам и завтра захватят Минск. По другим, вносившим надежду, к городу с востока подходят свежие дивизии Красной Армии, которые нанесут немцам решительное поражение и не только отбросят их к границе, но перейдут ее и могучим ударом разгромят врага на его территории. Этому хотелось верить. Недаром так и было сказано в песне, которую Люда любила петь с подругами и друзьями:

Люда Лаврова была обычной девушкой довоенной поры, увлекалась физкультурой, с гордостью носила значки ГТО, ГСО («Готов к труду и обороне», «Готов к санитарной обороне»), «Ворошиловский стрелок».

Жили в небольшом собственном домике на окраине. Отец работал начальником отделения милиции, уходил рано, приходил поздно, дочку видел только по выходным, брал с собой на рыбалку, на охоту, учил метко стрелять, разжигать одной спичкой костер, находить грибные места.

23 июня отца призвали в армию и направили на сборный пункт. Как стало известно позже, до фронта он так и не доехал. Новобранцев, еще безоружных, немцы окружили и захватили в плен.

В ту же ночь произошло еще одно несчастье. В их дом попала зажигательная бомба. Подоспевшим пожарным удалось отстоять его от полной гибели, но жить в нем уже не было возможности. Пришлось перебраться в сарай…

И все же слухи о приближении фашистов оказались верными. Танковые группы немцев ценой немалых потерь пробили себе дорогу со стороны Вильнюса и из района Бреста. К 28 июня столица Белоруссии оказалась в их руках. Передовые части ушли дальше на восток, в городе разместились гарнизон, тыловые команды и войска охраны.

Минск продолжал жить слухами. Говорили, что немцы согнали в лагерь всех пленных, а также все мужское население Минска. Но отпускают домой тех, кого опознают родственники.

Люда с подругой пошли в лагерь: авось, удастся кого-нибудь спасти. И надо же, повезло: они ходили вдоль бесконечного забора, когда вдруг услышали громкий шепот: «Люда! Людочка!»

— Отец!

Встреча была радостной, но короткой. Разговаривать долго не разрешалось. Отец успел шепнуть:

— Раздобудь документы мне и двум товарищам.

Вернувшись домой, Люда нашла в развалинах обгоревшую и подмоченную домовую книгу. Страницы с фамилиями жильцов сохранились. Люда вписала туда две фамилии друзей отца и уже собиралась идти с книгой в лагерь, как вдруг спохватилась: в графе «Место работы» у отца значилось: «Начальник отделения милиции». Это же верная смерть! Разожгла костерик, сунула книгу в огонь и выжгла опасную запись.

Переводчик долго листал книгу, расспрашивал о степени родственных отношений, затем не спеша проверял имевшиеся у пленных документы (естественно. что они оставили только те, которые не компрометировали их) и, наконец, произнес:

— Гут! Можете забирать своих родственников.

Счастливые вернулись в сарай. Теперь отцу и его друзьям требовались надежные документы.

Люда отправилась в здание бывшего отделения милиции. В разгромленном помещении хозяйничал ветер, врываясь через разбитые окна, гонял вороха бумаг. Девушка отыскала и набила чистыми бланками паспортов целую корзинку. Но нужна была еще печать. По совету отца, Люда обошла нескольких знакомых. Печать нашлась у бывшего директора лесопилки. Оставалось убрать некоторые слова, и печать готова. Нашла парня, который изготовил фотографии. Нашла женщину, ранее работавшую паспортисткой, у которой сохранился металлический штамп.

Все вроде просто: «нашла». А ведь это в оккупированном городе, среди людей, которые еще неизвестно как отреагируют на ее просьбы.

Оставаться в Минске было опасно. Многие выпущенные из тюрем жулики и бандиты стали полицейскими и вполне могли опознать отца. К тому же жить в сарае было крайне неудобно. Вся семья и друзья отца перебрались в Смолевичи, городок километрах в пятидесяти от Минска. Там связались с партизанами. Отец с друзьями ушел в лес, а Люде по заданию партизанского командования пришлось продолжить свою работу «документалиста».

Теперь она ходила по брошенным военным городкам, которых в окрестностях Минска было множество, и военкоматам, отыскивая там старые военные билеты, необходимые для легализации агентуры и других нужд разведки. Каждый такой поход был связан с риском. но она настолько привыкла к нему, что уже не обращала внимания на опасность. К тому же обладала удивительным нюхом: умела отыскать именно те документы. которые были нужны.

Этим обязанности Люды не ограничивались. Она ходила в Минск, где устанавливала все новые и новые связи среди людей, которые могли помочь в оформлении старых и получении новых, теперь уже немецких, документов.

И ни разу не нарвалась на предателей!

Чтобы легализовать свое положение, к тому же с пользой для дела. Люда устроилась на молочный завод, где организовала передачу продуктов партизанах!. Перейдя в железнодорожные мастерские, стала снабжать партизан информацией о положении на железной дороге, а затем участвовать в диверсиях.

Вскоре, однако, обстановка вокруг нее стала накаляться. Полицейский, работавший по заданию партизан. сообщил, что за Людой установлена слежка.

Ей пришлось уйти в лес. в отряд будущего Героя Советского Союза Мачульского. Теперь она партизанская разведчица, участница боевых действий и подрывов воинских эшелонов.

Но Люду Лаврову поджидали трагические испытания. В однох! из боев она лишилась глаза. После относительного выздоровления девушка снова пошла в бой. На этот раз пуля попала в позвоночник. Пять лет провела она в госпиталях, перенесла сложные и тяжелые операции.

Конец этой истории оптимистичен. Люда встретила человека, с которьіхі ее связали взаихшая любовь и счастливая сехіейная жизнь.

Полицаи сгрудились вокруг полыньи, отчаянно суетясь и матюкаясь.

— Держи ее, держи!

— Хватай за пальто! Да за полу, а не за пояс! За рукав хватай!

— Ты что, гад, меня в воду толкаешь?! Сам лезь, если хочешь!

— Мать-перемать!..

— Ушла, зараза, теперь не поймаешь.

— Ушла, отбилась… Мать-перемать!..

И лишь один тихо, про себя, прошептал:

— Царствие ей небесное! — и перекрестился.

Лиля Костецкая, учительница, вскоре после прихода немцев устроилась работать в паспортный стол, подчинявшийся немецкой полиции Полоцка.

Ее первые донесения ограничивались сведениями об обстановке в городе, о приездах и отъездах начальства, о настроениях людей. Но однажды она сообщила такие сведения о капитане немецкой полиции Миллере, которые заинтересовали руководство партизан. По ее словам, на людях он «немец, как немец», а наедине становится вежливым, внимательным, и по его отдельным репликам можно сделать вывод, что он антифашист.

Командир бригады Прудников лично встретился с Лилей и дал ей задание как следует изучить Миллера, но быть осторожной.

— Мне почему-то кажется, что у него под фашистским мундиром честное сердце, — сказала Лиля. — Но ваши советы и предупреждения я запомню.

«Дальнейшие отношения Лили Костецкой с «Инициатором» (такую кличку дали Миллеру), — вспоминал Прудников, — развивались медленно и сложно, но постепенно в нас росла уверенность, что в лице Миллера мы имеем друга, готового помогать партизанам и Красной Армии».

Постепенно она стала втягивать его в работу. На первый раз для «своей знакомой» попросила, не вызывая «знакомую», поставить на пустом бланке советского паспорта штамп с указанием роста, цвета глаз, волос и других примет. Он выполнил эту просьбу. Затем он выдал для одного из наших разведчиков отпечатанную на машинке справку, сделал отметку о прописке, поставил печать и треугольный штамп.

Во второй половине 1942 года немцы ввели специальные удостоверения личности — аусвайсы, к которым немецкие патрули относились с уважением. По просьбе Лили «Инициатор» выдал ей несколько бланков аусвайсов.

После этого Лиля прямо заявила Миллеру, что они делают общее дело — помогают партизанам.

— Да, фрейлейн Лиля, — ответил Миллер. — Выходит, что так. И я рад этому. Мне это велит моя совесть честного немца, не зараженного фашизмом. Только у меня есть просьба: я не могу и не хочу открыто перейти на вашу сторону. Лесных солдат у вас хватает. Здесь я буду полезнее.

Об этом было сообщено в Центр. Сразу же поступило задание достать несколько десятков чистых бланков аусвайсов. Это ставило под удар и Миллера, и Лилю. Но она нашла выход: предложила произвести в помещении паспортного стола небольшой взрыв, а под шумок выкрасть бланки (об этом Миллер не знал). Хитроумная разведчица предусмотрела все, да^: же немецкие солдатские сапоги. В них, после того, как ночью выкрала документы и подожгла бикфордов шнур, она убежала в сторону немецких казарм, а оттуда в своих туфлях домой. Взрыв вызвал переполох. «Диверсантов» так и не нашли. Часть бланков отправили в Москву, а часть — через Миллера, который, конечно, догадался, кто это сделал, — использовали на месте.

После этого Лиля и «Инициатор» стали работать еще активнее: использовали аусвайсы умерших граждан, а затем начали вести и прямую разведку, информировали о намерениях гитлеровского командования, выявляли предателей.

Но вершина их деятельности — информация о подготовке в ноябре 1942 года крупнейшей карательной операции немцев под кодовым названием «Нюрнберг» с целью уничтожения партизан на севере Белоруссии, где, по существу, они стали хозяевами положения. Операция была тщательно разработана, ею руководил видный специалист по «акциям», генерал-лейтенант фон Готберг, в распоряжение которого выделили крупные силы наземных войск и авиации.

Карлу Миллеру довелось присутствовать на двух совещаниях командования с участием всех старших офицеров полоцкого и других близлежащих гарнизонов, а также представителей разведки, полевой жандармерии и гестапо. Обсуждался один вопрос: ликвидация партизанского края. Карлу удалось выяснить некоторые подробности о маршрутах движения, охране колонн и т. д. Всю эту информацию он сообщил Лиле, а она, в свою очередь, через своего непосредственного шефа, партизанскую разведчицу Анну Смирнову, в штаб Прудникова, который подготовил детальный план срыва операции «Нюрнберг».

Произошли кровопролитные бои, и, несмотря на явное преимущество гитлеровских войск, наличие у них танков и авиации, их акция, по существу, закончилась провалом. К тому же во время проведения карательной экспедиции партизаны располагали точными данными о дислокации немецких частей и их ослаблении в связи с выделением ряда подразделений в распоряжение карателей. Пользуясь этим, нанесли удары по фашистским тылам. Генерал Готберг был отстранен от операции и заменен штандартенфюрером Ламмердингом.

Был случай, когда Лиля сумела передать донесение на глазах у полицейского соглядатая. Она пришла на прием к зубному врачу, Ксении Смирновой, связной партизан, сестре Анны Смирновой. Ксения шепнула, что среди ожидающих приема находится шпик. Пришлось просверлить и запломбировать Лиле здоровый зуб, а тем временем вынуть записку с донесением, спрятанную под языком. То же повторилось и через пару дней, когда таким же образом Лиле передали задание.

Вокруг Лили крутились гестаповские осведомители. В разговорах она изображала себя сторонницей рейха, заведомой предательнице Ефременко нашептывала слухи о действиях партизан, тем самым доводя до немцев дезинформацию. Однажды она написала немецкому коменданту фон Никишу «донос» на жителя Полоцка, некоего Крутикова, якобы поносящего немецкие порядки. Немцы арестовали его. Тем самым подполье руками немцев избавилось от гестаповского агента.

Однако Лиля допустила роковую ошибку. Следившая за ней Ефременко обнаружила в кармане ее пальто стихи Сергея Михалкова и начало собственного антифашистского стихотворения Лили.

Михалков, ранее известный полицаям как автор «Дяди Степы», к этому времени стал одним из соавторов нового гимна Советского Союза, в котором имелись такие сакраментальные слова:

Мы армию нашу растили в сраженьях, Захватчиков подлых с дороги сметем. Мы в битвах решаем судьбу поколений. Мы к славе Отчизну свою поведем!

Этого ни полицаи, ни их немецкие хозяева вынести не могли. И Михалков, а следовательно, и его читатели, стали врагами рейха.

Стихи же Лили были совсем незатейливыми, всего три строчки:

Школы новые откроем, Все почистим и помоем, Гитлера сорвем портрет!..

Казалось, улики были минимальными. Но в тот же день, прямо на работе, на глазах Карла Миллера, ее арестовали. Он молча проводил девушку взглядом, понимая, что ее ждет. Она уходила, не взглянув на него.

Сначала ее допрашивали корректно, даже разрешили свидание с сестрой. Но придя на второе свидание, сестра увидела Лилю в ужасном состоянии: лицо представляло собой сплошной кровоподтек, губы разорваны, глаза выражали полное отрешение от жизни.

Лилю долго и изощренно пытали. Она ничего не сказала ни о связях с партизанами, ни о Миллере. Когда ее вели на очередной допрос по льду через Западную Двину, она внезапно бросилась в полынью. Конвоиры безрезультатно пытались вытащить ее, тянули за полы пальто, но Лиля отбилась от них и навсегда ушла под лед. Подробности ее гибели стали известны от полицейского, перешедшего на сторону партизан. Родственникам Лили удалось бежать.

Капитан Миллер продолжал служить в полиции, но сведений о его дальнейшей судьбе нет.

Как бы вы отнеслись к «дерзкой девчонке», как ее называли учителя, бросившей школу после седьмого класса, вообразившей себя артисткой, не имеющей определенных занятий, погуливающей, покуривающей? Наверное бы, сказали: «Ну и молодежь пошла!» И были бы правы: так случалось во все времена.

Жизнь казалась легкой и веселой, и для бесшабашной, хулиганистой Любки была сплошным праздником. Другие чем-то занимались, куда-то готовились, ходили на какие-то кружки, собрания. Ей все это представлялось лишним: так, «дикая кошка, гуляющая сама по себе». В комсомол ее не принимали — она нигде не училась и не работала, да, впрочем, она и сама не очень рвалась туда: дисциплина и заорганизованность претили ей.

Так и существовала она до того самого дня 1941 года, когда отец, уходя, поцеловал ее и сказал:

— Ты хоть маму пожалей, Любаша, возьмись за ум!

Обстоятельства меняются, а вместе с ними меняются и люди.

И когда в поселок пришли первые скорбные извещения, когда на станции остановился первый эшелон с ранеными, а по радио звучала величавая музыка и слова, призывающие каждого отдать жизнь за Родину, она взялась за ум.

Где девчонка может лучше всего применить свои силы и знания? Конечно, в госпитале. И Любка пошла в школу медсестер. Теперь уже было не до шуток: она добросовестно училась и вступила в комсомол. Но делать что-то наполовину она не хотела и не могла.

Уж если защищать Родину, то не отсиживаясь в госпитале, а на переднем крае или в тылу врага. Она проходила практику в Краснодонской городской больнице, переоборудованной в госпиталь, когда услышала о наборе в специальную школу НКВД. Сомнений не было — она должна идти туда. 26 марта 1942 года прошла медицинскую комиссию, а 31 марта собеседование с начальником райотдела НКВД Козодеровым, который в рапорте написал: «Своим поведением Л. Шевцова создает впечатление смелого товарища, способного выполнить любое задание…»

В ее деле краткая биография, где вся ее недолгая жизнь уместилась на половине странички, скупая характеристика от райкома комсомола: «В комсомоле с 1942 года, учащаяся. Является активной, политически устойчивой, взысканий не имеет». (Ох, не будь войны, наверняка бы имела!..) В этом же деле лаконичное заявление: «Начальнику НКВД от Шевцовой Любови Григорьевны, 1924 года рождения. Прошу принять меня в школу радистов, так как я желаю быть радистом нашей Советской страны, служить честно и добросовестно. По окончании этой школы обязуюсь гордо и смело выполнять задания в тылу врага и на фронте. Шевцова».

Начались напряженные занятия в школе. В этом наборе много краснодонцев, в том числе и некоторые будущие молодогвардейцы.

Опытные инструкторы учили работе на портативных коротковолновых радиостанциях, шифровке и дешифровке радиограмм, стрельбе, прыжкам с парашютом.

Опаленный и обозленный войной однорукий лейтенант-инструктор советовал:

Будешь стрелять в немца, постарайся не убить, а тяжело ранить. Убитого спишут и забудут, а этого надо долго лечить, а потом кормить всю жизнь — врагу двойной ущерб.

Люба и здесь была, как говорится, «в своем репертуаре». Вечерами ей не было равных на танцплощадке, а в учебе у нее и ее соседа по парте Ивана Кирилюка (не будем гадать, по какой причине) произошел срыв, за рацией они засыпали, даже был поднят вопрос об их отчислении. Но они сумели взять себя в руки, наверстать упущенное и успешно закончить учебу.

В начале июня 1942 года создалась угроза прорыва немецких войск.

Любовь Шевцову и еще нескольких радистов включили в состав разведгрупп, которые должны были остаться в оккупированном Ворошиловграде. Ее направили в одно из подразделений У НКВД, где она продолжала совершенствовать мастерство радистки и получала оперативные навыки работы в тылу врага.

Тем временем обстановка на фронте ухудшилась. Немцы к 8 июля вплотную подошли к Ворошиловграду. Любу, получившую подпольную кличку «Григорьева», включили в оперативную группу «Буря» под командой Кузьмина. В задании говорилось: «Для поддержания связи с Центром вам придается коротковолновая радиостанция и радист «Григорьева» — т. Шевцова Л. Г., которая нами дополнительно проинструктирована. Станция будет установлена на квартире Чеботарева…» Далее ставились задачи по ведению разведывательной работы.

Люба оставалась в городе под своей фамилией, имела на руках подлинные документы, ей отработали легенду и оформили прописку у Кузьмина как его племянницы.

В ночь на 15 июля Кузьмин привез в дом Чеботарева и спрятал в сарае обернутые в бумагу чемоданчик и несколько пакетов. В них находились радиостанция, два комплекта питания к ней и шифры.

На следующий день Кузьмин и Шевцова зашли к Чеботареву, чтобы провести осмотр и установить рацию. Чеботарев встретил их хмуро:

— Христом Богом прошу, заберите всё это. Не могу я. Боюсь. Не герой я, и детишки у меня маленькие.

Кузьмин и Люба просили его, взывали к патриотизму, угрожали, но тот твердил свое:

— Заберите! Не помощник я вам. В чем другом помочь постараюсь. А это не могу. Заберите!

Пришлось взять у него рацию.

Ее перепрятали в доме Кузьмина, где он и Люба сделали в печи специальное гнездо.

17 июля, в город ворвались немецкие войска. Это был апофеоз их наступления: здоровые, веселые солдаты в пыли и грохоте танков устремились к Сталинграду, еще не зная того, что ожидает их там всего через четыре месяца. Но пока они были хозяевами положения, и у многих, видевших их мощь, не выдерживали сердца и души.

Люба оставалась спокойной. Ежедневно в 5.30 и в 23.45 она прослушивает эфир и под своим позывным «314» пытается связаться с Центром и передать развединформацию. Но все напрасно. Ее не слышат и ей не отвечают. Как впоследствии установили, ее рации просто не хватило мощности для связи с Центром. Кроме того, там не было установлено постоянное прослушивание на ее частоте.

Кузьмин принимает решение: без связи работа группы не имеет смысла. Он дает задание связнику-разведчику Авдееву перейти линию фронта, установить связь с Центром и доложить о ситуации. Но тот идти отказался, ссылаясь на плохое состояние здоровья. Кузьмин растерялся. Он не воспользовался возможностью послать через фронт другую разведчицу, Акулову, или радистку «Григорьеву». Он отправил Любу на несколько дней к матери в Краснодон, а когда она вернулась, Кузьмина дома не оказалось. Впоследствии он объяснял это так:

— Придя к выводу, что в городе оставаться небезопасно, я решил разбить радиостанцию и выехать из города. Питание и другие принадлежности к ней я сжег, а рацию бросил в уборную. Шифры и коды зарыл во дворе. Вместе с женой выехал в село Закот-ное… где и проживал до освобождения этого района Советской Армией. После отъезда из города я Любу не видел и не пытался восстановить с ней связь».

Люба еще несколько раз приходила на квартиру Кузьмина, но его престарелые родственники, зная, где он скрывается, не сказали ей этого. В один из своих приездов Люба оставила для Кузьмина записку: «Я была у вас. но вас дома нет. Что у вас. плохое положение? Но все должно быть так. как положено — цело и сохранно. Если будет плохо вам жить, то попытайтесь перебраться ко мне. У нас насчет харчей гораздо лучше. Может быть, я должна скоро быть здесь, пока не договорюсь, как быть. А до моего разрешения ничего не делайте. Я. может быть, увезу или унесу поодиночке все мое приданое. Если ко мне приедете, то мой адрес: г. Краснодон, ул. Чкалова, д. 26. Шевцова Л.»

Она стремилась при всех обстоятельствах сохранить рацию, перевезти ее в Краснодон. Как вспоминала ее мать, каждый месяц раза четыре Люба ходила в Ворошиловград. Свои поездки объясняла тем. что ездит за солью или говорила, что просто прячется от немцев, чтобы не отправили в Германию.

В последний раз Люба появилась на квартире Кузьмина в ноябре 1942 года, после чего, видимо, потеряв надежду застать его. больше не приходила.

Но не в ее характере было отказываться от борьбы с врагом. Видя, что основное задание не по ее вине невыполнимо, она ищет новые пути и находит: вступает в «Молодую гвардию» и становится активным членом ее штаба.

Между тем. в Центре не теряют надежды связаться с «Бурей». Радисты ежедневно пытаются услышать ее позывные. Но регулярное дежурство началось почему-то только с 10 августа, как раз тогда, когда по указанию Кузьмина Люба уже прекратила попытки выйти в эфир.

С целью восстановления связи Центр забрасывает в тыл врага опытного связного Михайлова. Однако его попытка разыскать Кузьмина оказывается безуспешной. Ему удалось найти только одного участника группы, Демидова. Тот тоже не знает, где Кузьмин и «Григорьева». Связник ни с чем уходит в сторону фронта.

Тем временем за выпускниками Ворошиловградской спецшколы, оставшимися на оккупированной территории, начинается охота. Ее осуществляет агентура передового поста немецкой контрразведки «Мельдекопф-Тан» (Тан — руководитель поста), входившего в состав штаба «Валли-3» из ведомства адмирала Канариса, то есть абвера.

Разоблаченный агент абвера Шаповалов показал на следствии: «В списке разыскиваемых советских разведчиков было примерно семь человек, в том числе Светличный, Филатов, Панченко Валя, Шевцова Люба и другие. Предал их и получил задание по розыску Панченко и Шевцовой выпускник той же спецшколы Шпак. К их розыску был привлечен и я. Вместе с ним мы ходили по базару и улицам в надежде встретить их. Примерно дней через десять (в начале ноября 1942 года) нас вызвал Тан на конспиративную квартиру в Ворошиловграде. Мы проинформировали, что нам пока не удалось установить разыскиваемых, и мы продолжаем поиск. Дополнительных заданий мы не получали».

Все это выглядело довольно странно. С одной стороны, абвер знал о том, что Люба обучалась в разведшколе и искал ее в Ворошиловграде, но не мог разыскать, хотя она не скрывалась, а жила у себя дома в Краснодоне. С другой стороны, о том же, но уже по линии полиции и основываясь на слухах, донес начальнику полиции Краснодона Соликовскому предатель, следователь Кулешов. Точных данных о ее учебе в разведшколе у них не было. Поэтому, когда Любу вызвали на допрос в полицию, ей удалось уверить полицейских, что она действительно обучалась на курсах, но не разведывательных, а медицинских. Об этом она после допроса рассказала О. Кошевому и В. Левашову.

— Отбрехалась, — смеялась Люба.

Несогласованность между действиями немецких спецслужб была для них весьма характерна. Взаимная неприязнь, зависть, конкуренция создавали немало помех в их собственной работе. Любовь Шевцову так и не смогли разоблачить и арестовать как разведчицу-радистку.

1 января 1943 года она была арестована на квартире матери в Краснодоне как член штаба организации «Молодая гвардия». Только после ее ареста спецслужбы как-то согласовали свои действия. Любу отделили от других молодогвардейцев и отправили в Ровеньки. Там ее допрашивал начальник окружной полиции полковник Ренатус и начальник местной жандармерии майор Вернер. Они не спрашивали о работе подпольщиков. Их интересовали данные о ее разведывательной деятельности, о том. где спрятана радиостанция, и т. д. Ее рассматривали как радистку-разведчицх. которую можно попытаться перевербовать и заставить работать на себя. Этим можно объяснить то, что допросы велись в относительно корректной форме.

Но если большинство ее товарищей на допросах молчали, то Люба, как заявил впоследствии на допросе один из фашистских следователей, «вела себя развязно, дерзила, грубила, ругалась, всячески оскорбляла тех. кто ее допрашивал, и издевалась над ними». Когда майор Вернер попытался ее обнять, она влепила ему пощечину. В сильный мороз ее послали мыть полы в офицерских комнатах. Открыв настежь окна, она залила полы холодной водой, которая тотчас превратилась в лед.

Эта вода явилась той каплей, которая переполнила терпение немцев. Абвер потерял интерес к Любе, и ее бросили в общую камеру, где подвергли тем же пыткам. что и ее товарищей-молодогвардейцев. Характер и воля Любови Шевцовой оказались сильнее пыток. Она не только сама держалась жизнерадостно, стойко, но и подбадривала подруг. Всегда острая на язык, она и в камере оставалась такой.

За несколько часов до казни Люба написала на стене камеры осколком кирпича: «Мама, я тебя сейчас вспомнила. Твоя Любаша».

Любе удалось отправить матери две записки:

«Здравствуйте, мамочка и Михайловна! Мамочка! Вам уже известно, где я нахожусь… Прости меня за все, может я тебя вижу в последний раз, а отца уже, наверное, не увижу.

Мама, передайте привет тете Маше и всем-всем. Не обижайся, с тем и до свидания. Твоя дочурка Любаша».

И вторую, по своему лаконизму и силе выраженного в ней чувства достигающую эпических высот:

«Прощай мама, твоя Любка уходит в сырую землю».

Не случайно эта записка включена в книгу П. Маль-вецци и Дж. Пирелли «Письма обреченных на смерть борцов европейского Сопротивления», изданную в Италии.

По показаниям начальника местной полиции Под-тынского, Люба на казнь шла впереди всех, спокойно и бодро. Возле ямы, где их остановили, пожала всем руки и воскликнула, глядя в лицо офицеру: «За нас ответите, гады! Наши подходят! Смерть…» Но в этот момент раздался залп.

Посмертно Любови Григорьевне Шевцовой присвоено звание Героя Советского Союза.

После успешного прорыва под Ковелем 23 июля 1944 года наша дивизия вышла к Люблину. От артдивизиона, поддерживавшего 117 Гвардейский стрелковый полк, меня временно, для связи, прикомандировали к его штабу. В этот день произошли два события, на всю жизнь оставившие след в моей памяти.

В полосе наступления полка оказался печально знаменитый впоследствии гитлеровский концлагерь Май-данек. В горячке боя мы не имели возможности ознакомиться со всеми его ужасами, помню лишь изможденные фигуры узников — русских, евреев, ПОЛЯКОВ, украинцев… Когда наступило относительное затишье, в штаб явился начальник продовольственно-фуражной службы, сообщивший, что в складе лагеря имеется множество мешков с мукой, и ему требуются две машины, чтобы их вывезти. Начальник штаба, человек многоопытный, сказал:

— Машины я тебе дам, только пусть полковой врач, Пипия, сходит посмотрит, не заражена ли и не отравлена ли эта мука.

Начальник ПФС и врач отправились на склад, а минут через двадцать прибежали оттуда, бледные и трясущиеся, и Пипия, до этого всегда чисто говоривший по-русски, вдруг с сильным грузинским акцентом, запинаясь, доложил:

— Т-товарищ подполковник! Это не мука, а… размолотые обгоревшие человеческие к-кости…

И второе событие этого дня. Начальник разведки привел каких-то трех гражданских с рацией.

Вот, товарищ подполковник, захвачены фашистские радисты, с поличным, во время радиосеанса.

— Мы не фашисты, господин подполковник, — на неплохом, но с польским акцентом русском взволнованно начал один из задержанных. — Мы борцы с фашизмом и оккупантами.

— А чем вы занимались в нашем тылу? Почему вели передачу? Можете объяснить, в чем дело? — перебил его начальник штаба и, не дожидаясь ответа, повернулся к разведчику. — Передать их в СМЕРШ. Пусть разбираются.

Откуда было начальнику штаба, да и всем нам, простым строевым офицерам, знать перипетии всей той высокой политики, жертвами которой стали и эти трое несчастных и еще сотни тысяч не посвященных в нее людей, русских и ПОЛЯКОВ.

Знали ли мы, с чистыми сердцами шедшие освобождать польский народ от фашистского ига, о директиве польского эмигрантского правительства главнокомандующему Союза вооруженной борьбы, впоследствии Армии Крайовой (АК), генералу Ровецкому, в которой говорилось, что если советские войска, изгоняя оккупантов, войдут в пределы границ Польши, то «вступление Красной Армии как враждебный акт должно встретить с нашей стороны вооруженный отпор». И о приказе самого Ровецкого, в котором ставилась задача:

«…задержка продвижения русских войск путем уничтожения коммуникаций вплоть до линии Вислы и Сана;

борьба везде, где будут существовать для нас хотя бы минимальные шансы;

там, где этих шансов не будет, оставлять в подполье вооруженные отряды, готовые к выступлению против России в нужный момент по приказу главнокомандующего».

В свете этих распоряжений в тылу советских войск были оставлены ушедшие в подполье подразделения АК и несколько десятков подпольных радиоточек.

Примерно в то же время, к которому относится начало нашего рассказа, развернулась подготовка еще одной акции — Варшавского восстания. Сразу надо оговориться, что можно только преклонить колени перед героизмом и самоотверженностью его рядовых участников и боевых командиров, всех тех. кто пал в жестоком и неравном бою. Что же касается тех, кто спровоцировал, поднял и возглавил это восстание, а затем сдался в плен и пил шампанское с немецкими генералами, то о целях этих людей можно говорить много. Но тема нашего рассказа и его размеры нас ограничивают. Поэтому лишь несколько слов о целях.

Они были конкретными и четкими. Восстание приурочивалось к кануну того дня, когда, по замыслам его предводителей. Красная Армия вступит в Варшаву. К этому времени восставшие должны захватить все ключевые точки в городе и объявить, что власть в нем принадлежит эмигрантскому польскому правительству в лице Армии Крайовой. Самое лучшее, если удастся спровоцировать кровавые стычки между поляками и русскими. Если оказывающие сопротивление руководители АК будут арестованы, нужно успеть вовремя дать по мощной радиостанции сигнал СОС в Лондон и вызвать, как говорил один из руководителей восстания генерал Окулицкий, «скандал мирового масштаба».

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает.

Войска Первого Белорусского фронта подошли к Варшаве 30 июля 1944 года, измотанные более чем двухмесячным непрерывным наступлением, понеся огромные потери; авиация, тяжелая артиллерия, тылы с боеприпасами и горючим отстали. В намерение командования никак не входила попытка захвата Варшавы сходу, а, как уже сложилось в годы войны (Сталинградская операция, взятие Киева), охват ее с юга и севера, для чего планировалось создание двух плацдармов на Висле.

В довершение ко всему, немцы 30 июля начали мощное контрнаступление северо-восточнее Варшавы на правом берегу Вислы, нанеся тяжелое поражение советским войскам, срезав их клин и заставив отступить на десятки километров (из двухсот пятидесяти танков Третьего Гвардейского танкового корпуса осталось всего пятьдесят девять!).

И, самое главное, ни советское командование, ни правительство ничего не знали о готовящемся восстании. Оно началось 1 августа, а польский премьер-министр Миколайчик, находившийся в это время в Москве, сообщил о нем Сталину лишь третьего числа.

Наша 8-я Гвардейская армия, совместно с Первой Польской, сумела создать плацдарм именно 1 августа южнее Варшавы, в районе Магнушева. Но мы ничем не могли помочь Варшаве, отбивая непрерывные атаки немцев, обороняя и пытаясь расширить плацдарм.

Варшавское восстание, успешно начавшееся, уже было обречено на провал. Его руководители либо не знали, либо игнорировали известный (Ленинский) постулат, что «оборона суть смерть вооруженного восстания».

Немцы бросили на его подавление мощные сухопутные силы, авиацию, тяжелую артиллерию. Один за другим районы польской столицы превращались в руины. Десятки тысяч мирных жителей уничтожались или бросались в концлагеря. Восставшим не хватало снаряжения, боеприпасов, продовольствия. К тому же среди самих сражавшихся не было политического единства. Армия Крайова и Армия Людова (АЛ) имели собственные подразделения, зачастую они действовали несогласованно. Никакого контакта с командованием Красной Армии и Войска Польского руководители восстания устанавливать не желали.

В конце августа — начале сентября восставшие оказались в критической ситуации. Командующий! АК генерал Бур-Коморовский уже обдумывал планы капитуляции, а возможное сотрудничество с Войском Польским называл «предательством».

В этих условиях польские патриоты, невзирая на партийную принадлежность, пошли на прямое установление связи с советским и польским командованием. Для этой цели были выбраны женщины-разведчицы, зарекомендовавшие себя в ходе боев с немцами. К сожалению, не удалось разыскать материалов о подвигах этих девушек и женщин в ходе восстания.

Еще до этого, 15 августа, руководство АЛ пыталось установить связь с Главным командованием Польской Армии, направив двух связных. Однако при переходе линии фронта погибла при взрыве мины разведчица варшавского штаба АЛ Анна Сконецкая, несшая письмо, а оставшаяся в живых Владислава Пя-сковская из Пражского округа АЛ смогла лишь устно пересказать известные ей сведения, что не встретило должной реакции. И советское, и польское командование оставались в полном неведении о положении в Варшаве. Лишь видимое по ночам зарево над городом и доносившиеся иногда звуки канонады свидетельствовали о том, что там идет бой.

Затем, почти одновременно, на установление связи с советским и польским командованием было направлено несколько разведчиц. Алиция Духиньская из АЛ и Ева Плоская (Плавская) из АК переплыли Вислу в ночь с 13 на 14 сентября.

Секретарь Варшавского комитета Польской рабочей партии Изольда Ковальская и деятельницы Союза борьбы молодых Зофья Яворская и Ганна Моравская переправились на лодке через Вислу севернее Варшавы в ночь на 10 сентября. На правом берегу Вислы было тихо — здесь еще был немецкий тыл. Они направились в сторону фронта и вскоре к своей огромной радости увидели солдат в польской форме. Это был патруль Первой дивизии Войска Польского. Их сразу же направили в штаб Первой армии Войска Польского и в штаб фронта, где они доложили о положении в северной части Варшавы, а оттуда — в Люблин, где располагался Польский комитет национального освобождения (ПКНО). Здесь Ковальская и Моравская встретились с его руководителями — Эдвардом Осубка-Моравским и писательницей Вандой Василевской. Информация разведчиц была особенно важна в политическом плане: о расстановке сил, о целях, которые ставят перед собой различные политические группировки, о перспективах восстания.

Но наиболее ценную информацию доставили офицеры разведки АЛ Хелена Яворская («Янта») и Яг-нина Бальцежак («Ева»).

Из центра Варшавы, через захваченные немцами улицы Хелена и Янина пробрались в юго-восточный район Чернякув, находившийся в руках повстанцев. В ночь на 11 сентября на лодке они тронулись в путь. Над рекой то и дело вспыхивали осветительные ракеты, на противоположном берегу, в варшавском предместье Праги, кипел бой, иногда шальные снаряды падали в воду совсем близко, но девушкам повезло: удалось добраться до пражского района Саска Кемпа. Высадились буквально под носом у немцев, но те не заметили их, отвлеченные боем с наступавшими советскими войсками. Кое-как, где ползком, где перебежками, девушки пересекли линию немецкой обороны и в предрассветном тумане увидели первый советский танк. Пренебрегая опасностью, бросились к нему. Но он оказался мертвым. Тела танкистов лежали возле него. Девушкам уже пришлось повидать немало убитых, но это были первые русские, павшие в бою за их свободу.

Задерживаться было нельзя, побежали дальше, но вот послышалось:

— Стой, кто идет?

— Свои, свои! — радостно закричала Хелена, она хорошо знала русский. — Мы из Варшавы.

Из-за укрытия выглянул молоденький солдат.

— Вы чего бегаете? Здесь же стреляют.

— Нам срочно надо к командованию.

— Ишь какие, сразу к командованию, пробасил другой, постарше. — Ладно, Сеня, проводи-ка их к ротному.

Так «Янта» и «Ева» встретились с передовыми частями Сорок седьмой армии.

В каждом из вышестоящих штабов пришлось показывать документы и объяснять, кто они. откуда и куда идут, и, наконец, в штабе армии с ними разобрались окончательно и отправили в Люблин, где они встретились с самим главнокомандующим Войском Польским генералом Жимерским.

Выслушав девушек, генерал Жимерский посчитал их доклад заслуживающим внимания и вместе с Хеленой Яворской выехал в штаб маршала Рокоссовского, в К’онколевницы.

Там Хелена выступила с сообщением на заседании Военного Совета фронта. Сначала она смутилась, увидев такое количество генералов, собирающихся слушать ее. простую польскую женщину, но боль за горящую и погибающую в неравных боях Варшаву заставила ее говорить не только оперативно грамотно и толково, но и так страстно, что генералы если и не прослезились, то к концу доклада согласно кивали головами, когда она просила о помощи.

Вспоминая о докладах польских разведчиц, начальник Оперативного управления Генерального штаба Вооруженных Сил СССР Сергей Штеменко писал: «От них советское и польское военное командование впервые узнало подробности о характере восстания, расположении и состоянии повстанческих сил».

Только после прибытия первых посланцев АЛ польское и советское руководство смогло сориентироваться не только в конфигурации позиций повстанцев (они были расчленены по всему городу), но и понять, что настроение восставших является антифашистским, понять масштабы варшавской трагедии. Сообщение агенства печати ПКНО о переходе линии фронта Хеленой Яворской и Яниной Бальцежак с просьбой о помощи борющейся Варшаве заканчивалось словами: «…Помощь будет оказана».

В этот же день заместитель начальника Генштаба Красной Армии генерал Алексей Антонов и генерал Сергей Штеменко передали информацию об обстановке в Варшаве Сталину, который распорядился сделать все возможное для оказания помощи варшавским повстанцам. включая доставку вооружения, боеприпасов и прочего по воздуху.

Вечером того же дня начался сброс необходимых грузов, который продолжался пятнадцать дней. В сброшенных на парашютах записках говорилось, что «Красная Армия шлет боевой привет героическим бойцам Варшавы. Подойдя к стенам Варшавы, мы получили возможность оказать вам братскую помощь». В них также указывалось, что посланцы сумели добраться до расположения освободителей.

Тогда же Сталин в телефонном разговоре спросил Рокоссовского, в состоянии ли войска фронта немедленно провести операцию по освобождению Варшавы. «Получив отрицательный ответ, — вспоминал Рокоссовский. — он попросил оказать повстанцам возможную помощь, облегчить их положение».

Первая Польская Армия с Магнушевского плацдарма была переброшена под Варшаву. Я помню, как в ночь на 15 сентября мы занимали на плацдарме оставляемые ею позиции и прощались с польскими солдатами.

Под Варшавой начались кровопролитные бои. Все попытки помочь повстанцам не увенчались успехом. Только в августе и первой половине сентября войска Первого Белорусского фронта потеряли на этом направлении 166808 бойцов.

Восстание было подавлено немцами. Двести тысяч варшавян погибли, из них шестнадцать тысяч участников восстания. Его боец, поэтесса Анна Свирьщинская, писала в своем стихотворении, которое она назвала «Последнее польское восстание»:

Столица Польши была освобождена лишь 17 января 1945 года в результате обходных маневров с плацдармов. созданных к югу и к северу от Варшавы.

Почти вся первая половина XX века прошла в Китае под знаком непрерывных войн, вторжений, переворотов, революций, иностранной оккупации, междоусобицы.

К 1937 году значительная часть территории Китая оказалась под владычеством японцев. А на  оккупированной территории существовали провинции, находившиеся под господством гоминьдановского правительства Чан Кайши, обосновавшегося в Чунцине, и так называемые советские районы Китая, которые возглавлял Мао Цзедун, со столицей в Яньане, с вооруженными силами, именуемыми Красной Армией, впоследствии Народно-освободительной армией Китая (НОАК). Между ними с переменным успехом шла многолетняя война.

После нападения японцев на Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 года Китай официально присоединился к коалиции союзников. Однако, несмотря на участие китайских войск в войне с Японией, основные усилия Чан Кайши направлял на борьбу с окрепшими формированиями китайской компартии, тесным кольцом блокады окружая советские районы Китая, куда он бросил двадцать лучших дивизий (восемьсот тысяч человек).

События развивались стремительно. 9 августа 1945 года в войну вступил Советский Союз, и уже несколько дней спустя в Чунцине праздновали победу. Десять миллионов китайцев отдали свои жизни, одиннадцать миллионов остались калеками.

Но это было еще не все.

Сразу же после капитуляции Японии сто двадцать семь пехотных дивизий Чан Кайши начали продвижение к границам освобожденных районов. Войска перебрасывались и на американских самолетах, пилотами которых были «летающие тигры», бывшие военные летчики США: американская морская пехота высаживалась в Циндао, Тагу и других портах Восточного Китая, содействуя гоминьдановцам в подготовке наступления широким фронтом на районы, находящиеся под контролем КПК. Единым фронтом готовились выступить американские, чанкайшистские и японские войска (не сложивших оружия японцев к осени ^!945 года в Северном Китае насчитывалось более трехсот тысяч).

В свою очередь представители Советского Союза оказывали всяческую помощь китайским коммунистам, нередко выходя за рамки, обозначенные официальными соглашениями с Чунцином, в частности, передали им значительную часть запасов вооружения и снаряжения, захваченного у японских войск.

КПК провела обширные мероприятия по земельной реформе, другие преобразования, весть о которых широко распространилась по всему Китаю, авторитет ее рос, а положение Чан Кайши к этому времени оказалось чрезвычайно слабым из-за внутренней оппозиции к его режиму и сепаратистским движениям.

Обе стороны были непримиримы друг к другу. Все же прошли переговоры между ними, и было заключено соглашение со взаимным обязательством решить проблемы мирным путем.

Но 1. апреля 1946 года Чан Кайши разорвал соглашение с КПК.

В конце июня его армии развернули общее наступление против освобожденных районов. Гражданская война стала неизбежной.

Весной 1947 года гоминьдановские войска ворвались в Яньань, центр пребывания ЦК КПК и к осени — уверял Чан Кайши — «коммунисты будут либо уничтожены, либо загнаны в глубинные районы».

Однако, несмотря на военные успехи, разложение режима приняло катастрофические размеры: небывалая коррупция, некомпетентность и продажность чиновников, жестокие репрессии, феодальные методы управления, развал экономики, падение жизненного уровня, к тому же жестокий голод в ряде провинций. Все это сказалось на положении на фронтах. Войска Чан Кайши стали терпеть поражения. Росло недовольство, массовый характер приняло дезертирство из армии.

После завершения реорганизации Народно-освободительная армия Китая перешла в наступление. Один за другим падали крупные опорные пункты и укрепленные позиции гоминьдановцев. Началось бегство высокопоставленных чиновников и генералов. Некоторые из них переходили на сторону НОАК.

Одним из столпов гоминьдановского режима был крупный и широко известный в Китае милитарист, генерал. Надо заметить, что китайский генерал тех времен являл собой облик некоего феодала, в распоряжении которого находились не только подчиненные ему войска, но фактически и вся власть на той территории, где они размещались. Он назначал и снимал крупных чиновников, собирал (преимущественно в свой карман) подати, казнил и миловал. Он мог участвовать по приказу верховного командования в боевых действиях, а мог и не участвовать, мог подчиняться приказам, а мог и не подчиняться. Не случайны в истории Китая войны, развязанные такими гене-ралами-«самостийниками» против правящего режима или друг против друга.

Генерал Ц. управлял огромной территорией и преданной ему мощной армией в центре Китая численностью до миллиона человек. В годы японской агрессии он проявил себя как грамотный и мужественный военачальник, что сделало его весьма популярным.

Его отношения с Чан Кайши были довольно сложными. Генерал не отличался особенной преданностью генералиссимусу, да и тот недолюбливал его, но тронуть по понятным причинам не решался, тем более в годы гражданской войны, когда армия Ц. могла серьезно повлиять на ее исход.

Слабостью генерала Ц. была его дочь, которую он называл Касаточка. Красивая, умная девушка в восемнадцать лет стала студенткой Пекинского университета, который был центром морального сопротивления режиму.

В 1947 году студенческие волнения начали охватывать многие города. 5 мая Касаточка вместе с другими участвовала в демонстрации под лозунгом «Борьба с голодом, борьба с войной», за соблюдение гражданских прав, увеличение расходов на образование.

18 мая правительство приняло чрезвычайную директиву, запрещающую любые демонстрации, и сформировало спецподразделения для борьбы с демонстрантами. Чан Кайши потребовал принять серьезные меры против «безответственных агитаторов».

Но это не заставило студентов смириться. Они выступили с требованиями прекратить гражданскую войну, наказать коррумпированных чиновников, конфисковать их имущество. Касаточка помогала изготовить и водрузить в центре города лозунг: «Небо плачет, земля — в печали; народ обескровлен, чиновники жиреют!»

2 июня объявляется всеобщая стачка. Власти предпринимают жестокие меры по ее подавлению. Генералиссимус заявляет: «…коммунисты прямо или косвенно поддерживают подобные движения».

Чан Кайши был недалек от истины. Именно КПК и ее действующие в подполье представители стояли во главе волнений.

Касаточка вступила в нелегальную группу КПК.

События продолжали развиваться. В гражданской войне наступил перелом. Народно-освободительная армия наступала. Войска генерала Ц. вели теперь уже оборонительные бои, но преданные своему начальнику сражались добросовестно. Сказывалась нехватка оружия и боеприпасов. Американцы, зная об антипатиях Чан Кайши к Ц., напрямую связались с последним, выразив готовность оказать ему всестороннюю помощь, но, когда 29 ноября 1948 года обещанный груз прибыл, оказалось, что большая часть оружия, доставленного на борту судна, непригодна к употреблению.

Ц. оказался в затруднении. От его армии зависела судьба Пекина, а следовательно, и всей войны. Воевать становилось все сложнее. А тут еще незадача с вооружением! «Да и зачем все это? — иногда думал он. — Ради этого ублюдка?»

Как раз в эти дни, выполняя рекомендации своих друзей, Касаточка вернулась в Т. и оказалась возле отца. Радость встречи омрачалась его тягостными раздумьями. Он поделился переживаниями с дочерью. Та подлила масла в огонь:

— Отец, ты должен признать, что ваше дело безнадежно. Ну продержитесь вы еще несколько месяцев, год, два, а потом? Народ вышвырнет всю эту чанкайшистскую банду. — Она говорила не стесняясь, зная, что отец правильно поймет ее.

— А что ждет меня и вас, моих жену и детей? спросил он. — Я знаю, что коммунисты не особенно церемонятся ни со своими противниками, ни с членами их семей. У меня нет другого выхода, как сражаться до конца.

— Нет, отец, выход есть. Послушай меня…

Беседа отца с дочерью затянулась до поздней ночи На следующее утро Касаточка покинула дом и встретилась с одним из своих друзей. Они пересекли линию фронта и, хотя та не тянулась непрерывно — во многих местах через нее переходили и переезжали даже на поезде, все же требовалось соблюдать осторожность.

Вечером следующего дня девушка оказалась в штабе НОАК, где ее уже ждали.

— Отец готов капитулировать и даже перейти на нашу сторону. Но ему требуются определенные гарантии, — Касаточка изложила то, о чем просил узнать Ц.

Генерал НОАК, внимательно выслушал девушку, но не торопился с ответом. Он попросил подождать пару дней.

Через два дня с предложениями командования НОАК она снова направилась в Т. Опять долгая беседа с отцом и новый переход через фронт. Надо отметить. что Касаточка оказалась не простым курьером. а активной участницей переговоров, заинтересованной в их успешном окончании.

Трижды пришлось ей пересекать фронт. Однажды она чуть было не попала в лапы группы дезертиров, и лишь отчаянная смелость и быстрота ног спасли ее. В другой раз ее арестовали как вражескую шпионку, но, к счастью, отвели именно в тот штаб, куда она направлялась. Все обошлось и закончилось благополучно.

Генерал Ц. нашел взаимопонимание с командованием НОАК и руководством КПК. Ему было обещано прощение прежних грехов и место в будущем правительстве.

Когда Ц принял решение перейти на сторону НОХК и начал отдавать соответствующие приказы своим войскам, в штабе Чан Кайши всполошились. Генерал Ян Сишань шесть раз обращался к Ц… призывая его «к жертвам, к борьбе, к восприятию любой идеи, нацеленной на выживание». Но было уже поздно.

Двадцать пять дивизий (!) генерала Ц… «Щит Пекина». влились в НОАК. Офицерам разрешалось сохранить имеющиеся у них чины, а тех. кто не хотел служить и желал покинуть армию, отпустили по домам. позволив взять принадлежащие им вещи и выдав трехмесячное выходное пособие.

14 января 1949 года части Народно-освободительной армии Китая вступили в Т. Путь на Пекин был открыт.

21 января Чан Кайши ушел с поста президента Китая, а еще через два дня НОАК вошла в Пекин. С этого времени наступление НОАК стало неотвратимым.

1 октября 1949 года на пекинской площади Тянань-мэнь было торжественно провозглашено создание Китайской Народной Республики.

В многотысячной ликующей толпе стояла скромная студентка, радуясь тому, что и ее лепта внесена в дело победы.

…Все произошло стремительно, как в гангстерском боевике. Пока толпа сбегалась к телу упавшей с двенадцатого этажа отеля женщины, из его дверей стремительно выскочили несколько субъектов в штатском, растолкали любопытных и окружили тело. Как раз в это время с громким воем сирены подъехала полицейская машина. Один из штатских сунулся в окошко к сержанту полиции, показал какой-то документ, что-то сказал, и полицейские, не дожидаясь приезда кареты «скорой помощи», положили тело на заднее сиденье. Взвыла сирена, машина рванула с места. А за ней другая, стоявшая рядом, на запрещенном для парковки месте, в которую вскочили люди в штатском…

…Мария Дмитриевна Доброва родилась в 1907 году и с юности проявила необычные способности к языкам, легко овладела английским, французским и, получив музыкальное образование, стала выступать на профессиональной сцене. Ей, как талантливой певице, прочили блестящее будущее. Брак с любимым человеком, рождение сына, казалось, ее ждет безоблачная и счастливая жизнь. Но все рухнуло в течение нескольких месяцев: заболевает и умирает муж, а вслед за ним и ребенок. От горя она теряет голос.

Вскоре начинается война в Испании. Мария рвется туда и добивается своего: в 1937–1938 годах она в качестве добровольца участвует в войне. Вернувшись, учится и работает переводчицей.

Но с началом Отечественной войны идет работать простой санитаркой в ленинградский госпиталь. Иногда тихонько поет, а вернее рассказывает раненым любимые песни. Знакомый режиссер, услышав об этом, кладет ее историю в основу фильма «Актриса».

Окончилась война. Мария возвратилась к любимому делу — языкам и несколько лет проработала референтом-переводчиком в посольстве СССР в Колумбии.

Вернувшись в Ленинград, защитила диссертацию на степень кандидата филологических наук.

Она была уже сорокачетырехлетней, когда ей предложили работу в военной разведке. В пользу этого говорили знание языков, опыт работы за рубежом, умение применяться к любой обстановке. Мария согласилась. После окончания курсов она получила легенду, новое имя — Глен Марреро Подцески и псевдоним «Мэйси».

Вскоре американка Подцески, сменив несколько паспортов, через Вену добралась до Парижа. Там ей предстояло овладеть новой профессией. Она поступила в институт косметики Пьеторо и успешно закончила его. Получив диплом, вернулась в Москву, где завершила подготовку к работе в Соединенных Штатах.

В начале 1954 года в Нью-Йорке появилась гражданка США Глен Марреро Подцески, вдова, собирающаяся открыть на небольшие сбережения, оставшиеся после смерти мужа, косметический кабинет.

В июле того же года состоялась встреча с ее новым руководителем, резидентом Френсисом.

— В ближайшие два-три года оперативными делами не занимайтесь, — говорил он. — Ваша основная задача — прочная легализация в Нью-Йорке. Следует по свидетельству о рождении получить настоящий американский заграничный паспорт и американский диплом косметолога, так как французский диплом здесь недействителен, хотя и может служить хорошей рекомендацией для обучения в США. Изучите юридические, финансовые и налоговые условия открытия собственного бизнеса. Центр обеспечит оплату учебы. Ведите обычный светский образ жизни женщины, сохранившей деньги после смерти мужа. Чаще бывайте в престижных салонах красоты, где заводите знакомства с женами солидных деловых людей и политических деятелей, особенно с теми, кто впоследствии может стать вашими клиентами и представить интерес для нас. Но своим поведением вы не должны вызывать ни малейшего подозрения.

«Мэйси» добросовестно и умело выполнила все указания. В ноябре 1956 года «Мэйси» получила американский диплом и лицензию на открытие салона. Вскоре в одной из нью-йоркских газет, в трех номерах подряд, появилось рекламное объявление об открытии нового салона. Троекратное повторение означало, что у нее все в порядке, и она приступила к работе.

«Мэйси» сама оказалась талантливым косметологом и не поскупилась на то, чтобы нанять двух-трех первоклассных специалисток. Салон, носивший название «Тлене Визитинг Бьюти Сервис», был оснащен дорогим оборудованием и соответствовал самым современным стандартам. Место расположения, качество обслуживания, высокие цены и желательность рекомендаций для посетительниц сделали его посещение делом престижа и создали нечто вроде «женского клуба» для дам из нью-йоркского эстеблишмента. Статную, женственную и всегда элегантную миссис Подцески они считали женщиной своего круга, достойной уважения и откровенности. Слушая разговоры клиенток, лично обслуживая какую-нибудь высокопоставленную леди или сидя с ней за чашечкой кофе, «Мэйси» получала интересную, иной раз очень важную информацию.

В одном из документов, оценивающих работу «Мэйси», говорилось:

«…Источниками были жены политических деятелей, военных, журналистов и бизнесменов. Информация, получаемая «Мэйси» в женских разговорах во время обслуживания клиентов, часто подтверждала, а иногда и утверждала данные, добываемые по другим каналам военной разведки…»

Важной оказалась информация «Мэйси» о подготовке США к первому официальному визиту Н. С. Хрущева в 1959 году, в частности, о пределах уступок, на которые может идти американская сторона в ходе переговоров, а также о тех требованиях, на которых она будет стоять до конца, невзирая на возможные конфликты.

Еще более ценной была информация, поступившая осенью 1962 года, в период кубинского кризиса, которая сыграла не последнюю роль в решении советского правительства убрать ракеты с Кубы.

Но еще до этого, в июне 1961 года, от «Мэйси» была получена информация, что ею интересуется налоговая инспекция Нью-Йорка. Это был тревожный сигнал — ведь под видом налоговой инспекции вполне могло выступать ФБР. «Мэйси» просила разрешения срочно выехать на родину.

По указанию Центра, Френсис проверил положение разведчицы и установил, что особых оснований для беспокойства нет: «Мэйси» действительно проверялась налоговой инспекцией за то, что по незнанию законов допустила ошибку в уплате налогов за 1960 год. «Мэйси» успокоили и дали указание продолжать работу.

Френсис, закончив срок командировки, вернулся домой.

«Мэйси» попала в подчинение другой резидентуры, которой руководил шпион и изменник Дмитрий Поляков. Над ней нависла угроза разоблачения и провала.

Американская контрразведка «обложила» «Мэйси». Вскоре был задержан и выдворен из страны полковник Маслов, ее оператор, которому при задержании американцы показали фотографию его встречи с «Мэйси».

После этого «Мэйси» получила приказ немедленно покинуть страну. Это было в 1963 году. «Мэйси» выполнила приказ незамедлительно, направившись из Нью-Йорка через Чикаго в Канаду. О ее маршруте знал Поляков. В Канаде она так и не появилась.

Поиски «Мэйси» продолжались до 1967 года, но безуспешно.

Преследуя двойную задачу: замаскировать деятельность Полякова и посмертно дезавуировать «Мэйси» как разведчицу и как человека, ФБР пошло на несколько дезинформационных ходов.

В 1975 году в одной из нью-йоркских газет появилась заметка о советской «шпионке-нелегале», работавшей в США в 50-х — начале 60-х годов. Сообщалось, что американской контрразведке удалось перевербовать ее. Она якобы сотрудничала с ФБР около двух лет, но, не выдержав душевного напряжения, покончила с собой.

В 1979 году вышли в свет мемуары Уильяма С. Салливана — бывшего заместителя директора ФБР. Вот что в них, в частности, говорилось:

«…Мне памятно одно дело, связанное с агентом-женщиной, действовавшей в Нью-Йорке в начале 60-х годов. Ее прикрытием была работа косметологом. Сотрудники нью-йоркского отделения были убеждены в том, что она работает на русских, однако они не могли разоблачить ее, применяя традиционные методы. Нам удалось получить согласие Гувера, и я приказал сотрудникам в Нью-Йорке похитить ее из квартиры, где она проживала, и привезти на конспиративную виллу, расположенную в пригородном районе.

Сначала она утверждала, что является американской гражданкой и располагает документами, подтверждающими это. Официально заявляла, что намерена обратиться с жалобой в полицию. Однако наши сотрудники не позволили ей покинуть виллу. Они находились при ней день и ночь: задавали вопросы, представляли ей доказательства ее виновности, вынуждали ее сделать признание. Наконец она убедилась, что сотрудники ФБР действительно располагают против нее серьезными уликами, во всем призналась и рассказала правду.

Она была подполковником ГРУ — советской военной разведки — и дала согласие работать у нас в качестве агента-двойника. Мы разрешили ей вернуться домой, в Бруклин (Нью-Йорк).

В течение многих месяцев мы поддерживали с ней связь ежедневно. Однажды, когда один из наших агентов попытался связаться с ней по телефону, дома никого не оказалось. Ее не было и на работе. Тогда он позвонил мне. «Единственное, что мы можем сделать, — сказал я, — это проникнуть в ее квартиру». Я сразу же позвонил Гуверу, чтобы получить согласие на эту операцию. К моему удивлению, он немедленно согласился. Наши сотрудники проникли в квартиру, обнаружили ее там, но она была уже мертва. Она оставила записку для агентов, написанную в простой и вежливой форме, в которой благодарила их за корректное отношение к ней и объясняла, что у нее не было больше сил играть роль агента-двойника; что она занимала высокое положение среди женщин — сотрудниц советской разведки и гордилась этим. Она знала, что в том случае, если она вернется в Россию, не выдержит допроса, подобного тому, которому мы ее подвергли, и расскажет о своем сотрудничестве с нами. «У меня нет иного выбора, и я его делаю», — писала она в записке, и почерк ее слабел с каждым словом. Ее записка оборвалась на полуслове, перо прочертило линию до конца листа бумаги, ручка лежала на полу.

Сотрудники ФБР обыскали ее квартиру и изъяли находившиеся там коды, фальшивые документы, в том числе ее паспорт, большую сумму в валюте, которая была передана нами министерству финансов.

Затем один из моих сотрудников позвонил в полицию, назвавшись жителем этого дома, который якобы не видел ее уже несколько дней и начал «испытывать беспокойство». Полиция обнаружила ее тело, и так как оно никогда не было востребовано, ее похоронили на кладбище «Поттерс-филд».

В этих сообщениях все ложь, от начала до конца, от факта ее вербовки и звания подполковника — она была лишь капитаном — и до обстоятельств ее смерти.

Только после разоблачения, ареста и признаний Полякова стала известна ее действительная судьба.

…Отъезд «Мэйси» оказался настолько поспешным, что ни о каком солидном легендировании его не могло быть и речи. Единственное, что она успела сделать — предупредила свою помощницу по салону, что направляется на «длинный уик-энд» в Атлантик-сити. Намекнула, что у нее есть «друг», с которым она намерена провести несколько дней, и чтобы не волновались, даже если она немного задержится. Тщательно просмотрела все остающиеся дома вещи — нет ли каких-нибудь улик, сожгла свои заметки.

Вышла из дома тщательно проверяясь. Все было спокойно. Машину оставила в гараже. На автобусе и метро добралась до вокзала, а оттуда на ночном экспрессе — до Чикаго. Она не знала, что там, на перроне, ее уже ждут сотрудники наружного наблюдения.

На такси поехала в отель «Мэйфлауер» в центре города. Там, чтобы не «светиться», решила провести весь день, а вечером снова на поезде выехать в Канаду.

В номере было душно: старая гостиница еще не была оборудована кондиционерами. Мария подняла фрамугу окна и выглянула вниз. С высоты двенадцатого этажа людишки казались ничтожными, а машины игрушечными.

Обед заказала в номер. Его принесли подозрительно быстро, буквально через пару минут. В дверь постучали:

— Обед, миссис!

Но из коридора слышались еще какие-то приглушенные голоса.

— Подождите, я еще не готова, — спокойно ответила Мария, а сама поняла: «Это конец».

О чем думала она в эти последние секунды своей жизни?

— Откройте немедленно, это ФБР, — раздался зычный голос. — Будем ломать дверь!

Почему они так спешили? Трудно сказать. Может быть, опасались, что она уничтожит какие-то доказательства своей преступной деятельности? Или эти провинциальные шерлокхолмсы торопились скорее выполнить приказ Центра?

— Откройте! — И тяжелое тело бухнуло в дверь. Она затрещала.

Мария лихорадочно оглянулась по сторонам. Окно! Вот оно, решение! Одним прыжком подскочила к нему, влезла на подоконник, согнувшись, выбралась из-под фрамуги наружу.

И в тот момент, когда дверь, поддавшись ударам, рухнула в комнату, и вслед за ней ворвались люди, Мария, прижав обеими руками юбку к ногам, сделала шаг в пустоту.

Не всякая актриса может стать разведчицей, но каждая разведчица-нелегал должна быть артисткой. Не обязательно профессиональной, но во всяком случае иметь артистические способности, которые позволили бы ей полностью перевоплотиться в ту роль, которую она взялась играть. А уж если она настоящая актриса!..

…Ах, как хороша была шестнадцатилетняя героиня одного из первых туркменских приключенческих фильмов «Умбар!» Исполнительницу главной роли звали Биби-Иран, но киношники для краткости «перекрестили» ее в Ирину, и с тех пор это имя осталось за Ириной Каримовной Алимовой навсегда. А позже появился оперативный псевдоним «Бир», тоже образованный из ее двойного имени.

Снявшись в фильме «Умбар», Ирина имела огромный успех. Ее узнавали на улицах, а затем направили — в Ленинград, в актерскую школу, которой руководили знаменитые режиссеры Козинцев и Трауберг.

Через два года девушка вернулась домой, полная радужных надежд. Однако в Ашхабаде места для нее не нашлось, и она переехала в Ташкент, где сразу была приглашена на главную роль в кино драме «Тахир и Зухра».

Но фильм снять тогда не успели. Грянула война.

Ирина отправилась в военкомат, требуя отправки на фронт.

— А что вы умеете? — поинтересовался седоватый майор. — Стрелять? Работать на рации? Перевязывать раненых?

— Я… — немного растерялась Ирина, — знаю шесть иностранных языков.

— Ну, это другое дело, — оживился майор. — Вас зовут Биби-Иран? Вот и поедете в Иран, переводчицей в наши войска, которые вступили туда.

Так началась боевая карьера Ирины в органах военной цензуры. Потом она все же закончила курсы радисток. Прошла боевой путь ог Сталинграда до Кракова.

В 1947 году вернулась домой в звании лейтенанта, некоторое время работала в местной контрразведке, а затем получила вызов в Москву.

В кабинете на Лубянке ей предложили новую работу — за рубежом, в качестве нелегала. Ирина согласилась, не раздумывая.

Пять лет учебы, необычной и увлекательной, включали стажировку за рубежом, совершенствование в языках и изучение новых. Всего «на ее счету», кроме родного туркменского и русского, — турецкий, уйгурский, английский, немецкий, азербайджанский, узбекский, персидский и японский, которыми она владеет в разной степени совершенства.

Теперь можно было отправляться в путь. Но перед этим отработать легенду и вжиться в нее.

— А по легенде она была дочерью богатого уйгура. Родители покинули Россию еще до революции. Где-то в Китае жил ее жених, которого она никогда не видела, сын близких друзей ее родителей. «Помолвку» справляли, когда дети были еще младенцами, чтобы закрепить дружбу. Теперь она направлялась к нему.

Сошла с поезда, ожидая, что «жених» с букетом цветов стоит на перроне. Но никого не было. К счастью, имелся запасной вариант. Она наняла рикшу и направилась в гостиницу. Всю ночь, не раздеваясь, просидела на кровати. Дверь не запиралась. В пять утра вошел какой-то человек в кальсонах, спокойно растопил «буржуйку» и молча удалился. Сейчас она рассказывает мне об этом с улыбкой, а тогда ее пробрал холодный пот.

На другой день по запасному варианту встретилась с «женихом». Он объяснил, что пять дней являлся на вокзал, а в этот раз объявили, что поезда не будет. В общем, все обошлось.

Взаимная симпатия сразу сблизила обоих — и Ирину, и «жениха», выступавшего под именем Энвер Са-дык. Период «притирки» длился недолго, уже через четыре месяца они зарегистрировали свой брак и сорок два года прожили счастливой семейной жизнью.

Теперь Ирина стала Хатыча Садык.

Супружеской паре надо было вживаться в легенду, обзаводиться связями, начинать собственный бизнес. Перебрались в Шанхай, он находился ближе к их основной цели.

Завели множество знакомств, в основном среди эмигрантов — от турецких и немецких бизнесменов до внучки белогвардейского генерала Семенова, которая вместе с отцом содержала публичные дома.

К молодоженам все относились с симпатией. Они вели себя с достоинством, посещали приемы и вечеринки, участвовали в благотворительности. Не скрывали, что мечтают уехать в Японию, которая так быстро развивается, что представляет широкий простор для бизнеса. Получили несколько рекомендательных писем от местных бизнесменов к японским общественным деятелям и религиозным организациям. Но дальше дело не шло. И вдруг — удача! По поговорке «Не имей сто рублей, а имей сто друзей» на одном из раутов их познакомили со «звездой» местного кабаре Джоан К., которая рассказала, что собирается переезжать в США, но ее удерживает небольшой земельный участок в Японии. Участок в три сотки и домик в два этажа. Недвижимость! В этот же день в Центр ушла срочная депеша, и сразу же было получено «добро». Ведь недвижимость — это вернейший шанс получить визу. За небольшую взятку все документы купли-продажи были оформлены за сутки.

Переехали в Гонконг, где снова завели «друзей» в ожидании визы. Гонконг в те годы производил удручающее впечатление. На некоторых улицах надписи «Белым ходить не рекомендуется, опасно». Местные объяснили, что в Гонконге всех белых принимают за американцев, а их ненавидят и могут убить. На их глазах американец избивал молодую китаянку, а когда они сказали об этом администратору отеля, тот заявил:

— Если хотите уехать живыми, молчите.

Наконец с помощью тех же «друзей» получили визы в Японию. И вот они в Кобе.

Она — владелица пользующегося доброй репутацией магазина и «чайного домика». Он — крупный делец, один из хозяев экспортно-импортной торговой фирмы «Энвер, Мухит и К⁰».

Оперативная работа снова началась с заведения связей, на этот раз в большой турецкой общине, обосновавшейся в Кобе. Казалось бы, причем тут турки и Япония? Ан нет!

Во-первых, турки почему-то пользовались большим уважением в Японии и располагали множеством полезных связей и сведений.

Во-вторых, в Японию приезжали на отдых и лечение турецкие офицеры, воевавшие в Корее, от которых многое можно было узнать.

В-третьих, в Японии строились корабли для военно-морских сил Турции, и на верфях трудилось много турецких инженеров и техников, также неплохих источников информации.

Она пошла особенно широким потоком, когда супруги купили дом в Токио и переехали туда. Турецкие дипломаты и офицеры были постоянными гостями «Бир» и ее супруга. От офицеров поступала информация о военных планах США. С послом дружили домами. А прибывший в Японию новый турецкий военный атташе целый месяц жил в их доме в ожидании подходящей квартиры.

«Бир», с санкции Центра, не стесняла себя в средствах, тем более что ее магазин приносил неплохие доходы. Она вступила в престижный американский женский клуб «Паллада». Здесь устраивались светские приемы, которые посещали вцдные сотрудники иностранных посольств, военные, журналисты, «звезды» кино и театра. Одну из выставок «Искусство икебаны» посетила императрица Японии и вручила Хатиче Садык почетный диплом «За самую одухотворенную икебану».

Как-то на приеме «Бир» испытала несколько неприятных минут. Рядом с ней оказался адмирал, советский военно-морской атташе, и она, коверкая русские слова, приветствовала его. Адмирал внимательно посмотрел на нее и сказал:

— Вы, чувствую, хорошо говорите по-русски. Зачем коверкать язык?

«Бир» покраснела, отошла и старалась больше не попадаться ему на глаза.

Из Центра шли задания, которые «Бир» принимала на обычный приемник, иногда они дублировались на посланиях через тайники:

«Бир. Центр крайне интересует любая информация о милитаризации страны. Георг».

«Георгу. Под видом создания новых полицейских отрядов началось интенсивное увеличение армии. Планы милитаризации держат в глубокой тайне, ибо это является серьезным нарушением взятых страной обязательств. В ближайшие годы предполагается увеличить численность армии вдвое. Заключены секретные контракты на развитие военной промышленности. Бир».

Несмотря на кажущую неконкретность, сообщение было чрезвычайно важным: в те годы мир ничего не знал о планах японских реваншистов.

От турецкого инженера, принимавшего суда, поступила весьма ценная документальная информация.

«Георгу. Стало известно, что в обстановке секретности (в Иокагаме) спущена на воду подводная лодка нового типа, оснащенная новейшим оборудованием. Прилагаются (на отдельных микроточках) чертежи главных узлов подлодки, все ее параметры. Бир».

«Бир… Просим внимательно следить за внутренними событиями в Японии. Постарайтесь определить расстановку внутриполитических сил через агента «Бо-соку»… Предметом особой заинтересованности на ближайшее время должны стать следующие вопросы: 1. Взаимоотношения Японии с США. Насколько они тесны, в каком русле будут впредь развиваться. 2. Политика Японии в отношении СССР. Насколько сильны тенденции милитаризации экономики и восстановления армии. Георг».

На этот запрос ушло несколько сообщений. А вот еще одно:

«Георгу. Хорошо информированный источник сообщает о планах создания новой замкнутой политической группировки, в которую могут войти Южная Корея, Южный Вьетнам, Филиппины, Новая Зеландия, Австралия, Малайзия. Переговоры возможно состоятся в Сеуле или Бангкоке. Это явится серьезным дестабилизирующим фактором в Юго-Восточной Азии. Бир».

Сообщение «Бир» было первым на эту тему. Последующие события подтвердили точность ее информации. В Сеуле прошла конференция министров иностранных дел стран «девятки», создан АЗПАК — Азиатско-Тихоокеанский Совет.

В 1995 году японские газеты облетела сенсация:

«Супружеская пара Хатыча и Энвер Садык успешно работали в Японии в годы «холодной войны» в течение более десятка лет. В те годы КГБ принимал меры, чтобы восстановить разведывательную сеть в Японии… КГБ обеспечил Алимову… документами, подтверждающими, что она из Уйгурского района, уйгурского происхождения. Выдавая себя за торговцев продуктами, эта пара прибыла в Кобе через Гонконг осенью 1954 года…

…Во время тринадцатилетнего пребывания в Японии семья Садык наблюдала за перевооружением страны вслед за созданием сил самообороны в 1954 году и развитием двусторонних связей с Соединенными Штатами.

…Одним из успехов деятельности шпионов Садык было приобретение сделанных с воздуха фотоснимков баз США и сил самообороны и военных аэродромов Японии. Эти данные они смогли заполучить благодаря знакомству с американским солдатом турецкого происхождения…»

Не настало еще время рассказывать о всех делах и свершениях «Бир» и Энвера. Может быть, достаточно заметить, что в архивы Внешней разведки легли двадцать две толстых папки — семь тысяч пронумерованных страниц информации.

Как и во всяком серьезном деле, не обошлось без толики комического, о чем с юмором рассказала автору сама героиня очерка:

— Как-то раз у мужа должна была состояться важная встреча. Но он заболел, и идти пришлось мне. Уже наступил вечер, до места встречи надо добираться пешком от Императорского парка. Кругом бездомные, хулиганье. Шла — дрожала. Встреча прошла нормально, обменялись материалами, хотя связник, заметив мой вид, спрашивает: «Что с вами?» Говорю: «Устала немного, да и страшновато было». Но еще хуже пришлось на обратном пути. Начал накрапывать дождь, все эти бездомные залезли в свои картонные ящики, а ноги торчат наружу. Тропинка узкая, и мне пришлось перешагивать через десятки (мне показалось, через сотни) ног. Вот теперь натерпелась страха по-настоящему: вдруг задену кого-нибудь, тут уж беды не оберешься, а у меня задание с собой. Но прошла, как балерина на пуантах, никого не задев. Ужас!

И еще один случай из области разведывательного юмора.

По просьбе моей подруги из женского клуба «Паллада» мы сдали несколько комнат второго этажа нашего дома двум недавно приехавшим американским журналистам. Очень славные ребята оказались. Но из их разговоров и поведения мы вскоре поняли, что это вовсе не журналисты, а натуральные разведчики. К тому же заметили, что за нашим домом вдруг установили слежку, чего раньше никогда не было. Мы стали бдительными вдвойне, но вскоре поняли, что следят не за нами, а за нашими постояльцами. Это же вскоре подтвердил наш агент, офицер службы безопасности. Он сказал, что «журналисты» являются установленными сотрудниками ЦРУ. Вот так и произошел уникальный случай, когда агенты ЦРУ и КГБ жили и работали в буквальном смысле слова под одной крышей.

В 1967 году командировка «Бир» и Энвера благополучно закончилась. Они покидали страну непро-валившиеся, нерасшифрованные, выполнив все свои задания.

Обратный путь на Родину был непростым, через множество стран и городов.

Для всех знакомых, оставшихся в Токио, семья отправилась в Канаду, где и затерялась, «забыв» прислать свой новый адрес.

Супруг Ирины несколько лет тому назад умер, сама он і благополучно здравствует.

Она и сейчас красива, и артистизм проглядывает в ее изящных движениях светской дамы, роль которой ей пришлось сыграть в далеком Токио.

В 1914 году на оккупированной немцами террито-риии Бельгии вблизи голландской границы жила четырнадцатилетняя девочка Мари из селения Зельтце.

Охрану бельгийско-голландской границы в основном осуществляли ландштурмисты — слишком старые для строевой службы солдаты. Они месяцами оставались на одном и том же месте, и волей-неволей у них завязывались связи с местным населением, что, конечно, не одобрялось германской тайной полицией и вызывало неприязнь между солдатами и полицейскими.

Старый Фриц, миролюбивый человек, оставивший дома жену и детей, тосковал по своей семье и любил общество детей, приходивших иногда поиграть возле провода с током высокого напряжения, натянутого вдоль границы. Особенно он полюбил Мари, напоминавшую ему маленькую дочку, которую он не видел больше года.

Английский агент, также уроженец Зельтце, бежавший в соседнюю Голландию, как-то раз привлек внимание Мари и показал знаками, что она должна попросить у солдата разрешения переговорить с земляком. И хотя это было строго запрещено, старый Фриц смилостивился. Его доброе отношение было вознаграждено приличным куском голландского свиного окорока, что для полуголодного солдата явилось немаловажным подспорьем.

Два раза в неделю агент приходил на границу, когда не было видно агентов тайной полиции, и Фриц вместе с Мари лакомился шоколадом или другими деликатесами. Фриц считал вполне естественными такие щедрые подарки ребенку от односельчанина. В конце концов старый Фриц стал соучастником Мари и ее друга, предупреждая их о появлении агентов тайной полиции.

Через Мари была установлена связь с парнем из деревни Ваштебек, где квартировались немецкие части, и вскоре с помощью той же Мари он был завербован и стал агентом М-78. Он завербовал еще шесть человек, и таким образом агентурной сетью была покрыта большая площадь, вплоть до Гента, где всегда находились на отдыхе две-три немецкие дивизии, как правило понесшие тяжелые потери или прибывшие с русского фронта. Выявление таких дивизий имело большое значение для определения намерений германского штаба.

В течение двух лет Мари была связной между М-78 и агентом из Голландии, затем сама стала агентом-«фланером», задачей которых являлась разведка дислокации и перемещений немецких частей. Ее донесения были составлены грамотно и не хуже, чем донесения людей намного старших по возрасту.

Мари уже исполнилось шестнадцать лет, когда немецкой службе наружного наблюдения удалось проследить за ее действиями и схватить с донесениями на руках.

Мари из Зельтце судили военным судом и приговорили к смертной казни, которая, однако, ввиду ее возраста была заменена тюремным заключением до конца войны.

Старый Фриц исчез с границы. Скорее всего, его наказание ограничилось переводом куда-нибудь ближе к фронту и на более тяжелую работу.

Перенесемся теперь в Отечественную войну.

Прошло двадцать с лишним лет. Снова вражеские солдаты топчут чужую землю. Но это уже не «старые добрые фрицы», а эсэсовцы, гестаповцы и «свои», местные полицаи, еще более страшные, чем немцы.

И снова люди, вставшие против врага, и среди них девушки или совсем еще девочки.

Всего лишь несколько коротких эпизодов. В одних девочки действовали самостоятельно, в других — вместе с родителями, в третьих — служили прикрытиями для матерей-разведчиц.

В августе 1943 года разведчица-радистка А. А. Базанова была заброшена в немецкий тыл и обосновалась в Бобруйске. В октябре она переместилась в Брест. С помощью переводчицы комендатуры А. Г. Питкевич получила пропуск, устроилась в доме слесаря паровозного депо Григорчука и возобновила передачу информации. Наиболее ценные сведения поступали от Николая Кирилюка, переписчика вагонов товарной станции, знавшего все грузы, пункты назначения и т. д. Записки от Кирилюка к Базановой носила десятилетняя дочка Григорчука, Ниночка.

В апреле 1944 года немецкая контрразведка вышла на подпольщиков. Все были арестованы и после пытки Базанову, Питкевич, Кирилюка и всю семью Григорчука, включая десятилетнюю Нину, расстреляли.

Любимицей разведчиков одного из отрядов бригады Прудникова была Надя Мурашко. В свои пятнадцать лет она выглядела намного моложе, но стойкости и выносливости ей было не занимать. Самостоятельно ходила в занятые немцами села «в поисках потерявшейся бабушки» и высматривала там все, что нужно.

Апофеозом ее деятельности стала диверсия в Полоцке. Вместе с другой разведчицей, Надей Полковой, она за несколько рейсов перенесла значительное количество взрывчатки на нефтебазу, в район склада с оружием и боеприпасами и к расположенной рядом казарме. Девушки замаскировали взрывчатку, в наступивших сумерках подожгли бикфордов шнур на нефтебазе и бросились в лес.

Прозвучал взрыв, а за ним сдетонировали другие закладки. Огромный огненный шар поднялся над нефтебазой. В эту ночь немцы не досчитались семисот тонн горючего, пострадали склад и казарма.

Награда Надежде Мурашко была вручена в день двадцатилетия Победы.

Тетя Дуся, расскажите про войну, страшно было? — просили больные ребятишки.

— Ладно, ладно, вот сейчас кончу уборку, присядем, и я вам расскажу, как пещерным человеком была или как с парашютом прыгала, а я маленькая, легонькая, он меня чуть в море не унес, вот страху-то натерпелась, или… Ну, погодите, вот приберусь…

…В шестнадцать лет (а на вид тринадцать-четырнадцать) каким-то образом сумела вступить в Красную Армию и окончить курсы радисток Дуся Мельникова. В качестве радистки и разведчицы ее забрасывали в тыл врага для обеспечения связи, она наносила на карты объекты и корректировала удары артиллерии и авиации на Кубани, в районе Нальчика, жила в пещере, откуда город и расположение немецких войск были видны, как на ладони. Голодала, подвергалась опасности быть обнаруженной. Но выдюжила.

Так сложились обстоятельства, что после войны учиться не смогла, осталась простой санитаркой в сухумской больнице. Но не совсем простой: Евдокия Афанасьевна Мухина-Мельникова стала депутатом и даже членом Президиума Верховного Совета Абхазии и написала книгу своих воспоминаний.

Тринадцатилетняя связная и разведчица белорусских партизан и подпольщиков Зина Иваньковская многократно ходила из города в отряд (поселок Плещеницы, Минской области), носила информацию, оружие, патроны. Ей все сходило с рук, полицаи не обращали внимания на маленькую невзрачную девчушку, закутанную в бабушкин платок. Как-то раз «добрый» пожилой полицай, которому было по пути, за шматок сала даже помог ей пронести мимо соседнего поста кошелку, на дне которой хранилось донесение.

Но в марте 1943 года произошло несчастье. По какому-то случаю охрана была усилена, на посту дежурили два немецких солдата с овчарками, полицаи были строго проинструктированы и тщательно обыскивали всех проходящих.

Зина издали увидела эту картину, у нее защемило сердце. Хотела повернуть назад, но было уже поздно:

— Ком, ком! — кричали немцы, а собаки рвались с поводков.

Подошла.

— Ну давай, что у тебя там?

— Вещи. Несу на обмен, — еле могла вымолвить Зина. А под вещами целая пачка листовок, а на каждой из них напечатано: «Смерть немецким оккупантам!»

Зина судорожно оглянулась. До ближайших кустов метров двадцать. А там лес, болото, она эти места знает, успеет скрыться.

И когда все внимание полицаев и солдат обратилось на листовки, которые кто-то из них извлек из сумки, девочка бросилась бежать. Сначала они ничего не заметили, потом кто-то завопил:

— Стой! Стрелять буду!

— Нихт шиссеп! Не стреляйт! — закричал немец. Подскочив к собакам, он спустил их с привязи, и те в несколько прыжков настигли девочку и повалили на землю.

Ох, и злые были собаки! Немец что-то кричал — то ли пытался остановить их, то ли, наоборот, науськивал. Собаки загрызли девочку, и ее тельце осталось лежать на побуревшем от крови снегу.

Старший поста и немцы стали о чем-то спорить, ругаться: ведь надо было схватить, допросить девчонку — откуда и куда несла она листовки.

Но уже было поздно.

В местечке Антополь. Белоруссия, располагался немецкий гарнизон, имевший, как и полагается, офицерскую столовую. Партизаны давно замыслили взорвать ее, но бдительный комендант установил такие строгие порядки, что пронести в нее что-либо было невозможно: официанток, кухонных рабочих и их вещи тщательно обыскивали.

Партизанская разведчица Зажарская, работавшая в столовой, сказала начальнику разведки:

— Я сделаю это.

— Как?

— Это моя забота.

— Нет. ты уж объясни, мы зря рисковать не хотим. Зажарская изложила свой план.

На восьмилетнюю дочку Зажарской Валерию никто из охранников не обращал внимания. Она каждый день ходила к матери после обеда — доедать остатки с офицерского стола. Никто ее, конечно, не обыскивал. Так и на этот раз девочка спокойно прошла на кухню, неся в сумочке мину. Улучив момент, мать заложила мину в печку. Через час мать и дочь уже были в лесу, в партизанском отряде. А еще через час, во время офицерского ужина, раздался взрыв.

К сожалению, ни в документах, ни в описаниях свидетелей этой диверсии не сохранилось данных о том. знала ли восьмилетняя Валерия, какой груз пронесла она в офицерскую столовую.

Машеньке Яснекевич исполнилось тринадцать лет, когда она стала связной партизанского отряда. Самостоятельно ходила на железнодорожную станцию, где запоминала количество составов, оружие, которое они перевозили, живую силу, технику. Обладала удивительной памятью, могла ничего не записывать и, несмотря на возраст, умела определять даже калибр орудий.

Отец всегда брал ее с собой, когда на телеге перевозил оружие. Бойкая и смешливая девчонка отвлекала внимание полицаев, и все поездки заканчивались благополучно.

Однажды понадобилось срочно пробраться в лес. По какой-то причине отец пойти не смог.

— Я сбегаю! — сказала Машенька.

— Не надо! — воскликнула мама, у которой заныло сердце от недоброго предчувствия.

— Что значит «не надо»? — возразил отец. От этого зависит безопасность всего отряда.

— Пожалуйста, не посылай ее!

— Я пойду, мамочка. Все будет в порядке.

— Пусть идет, — подтвердил огец.

Машенька накинула шубейку и побежала. Благополучно добралась до отряда, передала все, что было нужно, и отправилась в обратный путь. Уже темнело. Подходя к деревне, не заметила полыньи и провалилась в нее.

На крики девочки прибежал сосед, вытащил ее.

Девочка осталась жива, но ноги у нее отнялись. Навсегда. После войны Маше сделали десять операций, но она так никогда и не смогла встать на ноги.

Умирая, мать не простила этого мужу.

Уважаемый читатель! Трудно ли перейти линию фронта? Наверное, каждый ответит утвердительно, и будет прав. Но одно дело — в лесисто-болотистой местности, где огневые точки и опорные пункты не всегда даже визуально связаны друг с другом. Между ними с трудом, но можно проскользнуть по болотистой тропе. А другое дело в условиях непрерывного переднего края, где на каждом километре сосредоточены сотни солдат, а буквально каждый сантиметр прострелян и пристрелян. Такова была линия фронта в Сталинграде. И именно ее шесть раз, а ведь надо вернуться и обратно, значит двенадцать раз (!) пересекла военная разведчица, тринадцатилетняя Милочка Радимо. Ее подвиг отмечен высокой солдатской наградой, медалью «За отвагу», которую нечасто давали в 1942–1943 годах.

Сейчас эта медаль хранится в Музее обороны Сталинграда, а сама Милочка (ныне Людмила Владимировна Бесчастнова) живет в городе на Неве.

Как было сказано выше, некоторые разведчицы использовали своих детей для прикрытия.

Белорусская партизанская разведчица Екатерина Симакова имела двух девочек, в возрасте шести и семи лет. Получив задание разведать обстановку в городе, она брала девочек за руки и среди бела дня гуляла с ними по тем местам, которые представляли интерес для разведки.

Один из бывших партизан рассказывал:

— Идет по городу и смотрит, где какие части. Крикнет на нее фашист, она откроет рот и притворяется дурочкой. Так «дурочкой» и выполнила много наших заданий. А режим в городе, надо сказать, был очень строгий…

Многие разведчицы прожили долгую жизнь. За давностью лет их деяния перестали быть тайной за семью печатями: написано множество статей, очерков, даже книг, некоторые из них опубликовали собственные мемуары. Однако у каждой сохранились в памяти такие кусочки оперативной жизни, которые не вошли в эти официальные воспоминания, а если и вошли, то были такими яркими, что не грех вспомнить о них еще раз. За годы работы над книгой автор встречался с этими замечательными женщинами. Они делились пережитым, одни устно, другие в своих записях, стиль которых мне не хотелось менять (они написаны живо и с добрым юмором), и я привожу их практически без изменений, внося лишь некоторые поясняющие дополнения и сопровождая их краткими справками как о самих авторах, так и о тех людях, которых они упоминают.

Вспоминает Зинаида Николаевна Батраева.

«В 1942 году окончила восьмимесячную свердловскую межкраевую школу, готовившую впервые (я попала в первый набор, потом еще было несколько выпусков) женщин для разведывательной и контрразведывательной работы. С октября 1943-го по конец 1945 года вместе с мужем училась на курсах иноязыков при Высшей школе МГБ СССР. Там тоже нас обучали спецдисциплинам. Поэтому, находясь с мужем в командировке, я привлекалась к оперативной работе (а работала в резидентуре переводчицей). У меня на связи было несколько человек. Фактически я выполняла роль связника между основным оперработником и ценным агентом (он из соображений безопасности отказывался встречаться с мужчинами), который передавал мне пленки, а я передавала ему задания устно. Задания были большие, я заучивала и передавала ему на французском языке.

Некоторым передавала большие суммы денег.

Первая моя встреча (боевое крещение) была по паролю в большом кафе. Я знала, что агент, которому я должна была передать крупную сумму денег (он издавал газету) хромал на одну ногу. Я приехала минут на пятнадцать раньше и со своего места смотрела на входящих в кафе людей, поджидая хромавшего. За эти пятнадцать минут вошли четверо хромавших мужчин, но ни один из них ко мне не подошел. Лишь пятый мужчина, хромавший и опиравшийся на трость, сразу же узнал меня по моему русскому облику и с улыбкой подошел ко мне. (Я была с длинной косой, уложенной сзади в пучок, как носили тогда волосы многие русские женщины.) Я волновалась, впервые в жизни произнося пароль и ожидая ответа, хотя по доброй улыбке сразу поняла, что это именно тот человек, которого я ожидала. Неожиданностью было то, что за короткий период в кафе вошли пять хромавших мужчин, а для меня хромота была главной отличительной чертой агента, его особой приметой.

Так я начала встречаться и с другой агентурой. Надо сказать, что страха я не испытывала в этой моей работе никогда, интуитивно, видимо, надеясь, что ничего не должно со мной случиться, провала не должно быть.

В молодости я была очень эмоциональной, хотя вряд ли утратила эту черту и теперь. Эта эмоциональность меня иногда и подводила. У меня на связи была женщина, сын которой сидел в тюрьме в другой стране (приговорен был к двадцати годам). Попал он в тюрьму, выполняя наше задание, и просидел уже к тому времени лет тринадцать.

Мать его при встрече со мной все взывала к нашей совести, настойчиво требовала принятия мер к его освобождению, взывала к моим материнским чувствам, хотя от меня, разумеется, ничего не зависело. Когда она начинала плакать, вместе с ней плакала и я.

После одной из наиболее трогательных встреч мы с ней вышли из кафе, и я, забыв от сопереживания о маршруте, по которому обязательно должна была с ней идти, так как меня там должны были на расстоянии сопровождать два наших оперработника (за ней временами наблюдала местная контрразведка), я машинально пошла за ней, мы с ней прошли мимо тюрьмы, к которой, конечно, нам не следовало приближаться, а потом я получила взбучку от своих «охранников». Сын этой женщины отсидел в тюрьме все свои двадцать лет. К моему отъезду из страны он уже пробыл там восемнадцать лет и, к моему счастью, я передала ей от него письмо, где он уверял свою маму, что его вот-вот освободят. Все пять лет встречи мои с ней были для меня мучительны, так как я передавала бесконечные обещания его скорого освобождения. Она была умной революционеркой и говорила, что его заточение — кормушка для людей, через которых наша служба принимала меры к его освобождению, и они заинтересованы, чтобы он отбыл свой срок сполна. Так оно и вышло. Только через два года после моего отъезда домой его освободили».

Небольшое авторское дополнение.

Речь идет о Каридад Меркадер дель Рио, матери Рамона Лопеса, или Рамона Меркадера дель Рио, агента советской разведки, который за убийство Троцкого отбывал двадцатилетнее наказание в мексиканской тюрьме. Предпринимались неоднократные безуспешные попытки его освобождения. После отбытия наказания Рамон Лопес приехал в Москву, где стал первым (прижизненным) разведчиком — Героем Советского Союза. Умер на Кубе, похоронен в Москве.

«С одним ценным агентом я встречалась на безлюдных улочках после десяти-одиннадцати часов вечера, когда люди лишь выводят собак, а одинокие женщины, встречающиеся на улице, — проститутки.

В один из таких поздних вечеров я пришла к назначенному месту, увидела на противоположной стороне улицы (именно там, где он должен был ждать меня) моего объекта, с его обычным зонтом, в его темной широкополой шляпе, в темном, как обычно, плаще, поспешно пересекла дорогу и радостно подскочила к нему (у нас были с ним хорошие человеческие, а не только деловые отношения). Какой же меня охватил ужас, когда вместо дружеского приветствия я услышала: «Вам что, до такой степени не терпится?» Сказано было это резко, чужим голосом. Оказалось, что это вовсе не он, а какой-то человек, явно из криминогенной среды, ожидавший, видимо, своего сообщника, и появление проститутки вызвало у него явное раздражение.

Я прошептала: «Извините, я ошиблась», — и быстро зашагала от него подальше. Вот такое внешнее сходство было у него с нашим агентом. Сопровождавший меня на расстоянии наш оперработник тоже принял этого типа за нашего человека, который на этот раз так и не пришел в силу обстоятельств. На следующий день я встретилась с ним в шесть часов утра (так было заранее обусловлено) и рассказала ему об этой злополучной встрече с его двойником».

Супруги Галина Ивановна («Жанна») и Михаил Владимирович («Сеп») Федоровы прослужили во Внешней разведке более сорока лет. Половину этого срока действовали в нелегальных условиях, создав резидентуру связи в одной из западно-европейских стран. За время ее деятельности было проведено не менее трехсот конспиративных встреч, состоялось около двухсот радиосеансов с Москвой, в Центр переправлено примерно четыреста важных секретных материалов.

В уютной квартире Федоровых с котенком Ричи на коленях (он почему-то все время выбирал меня) я провел немало часов, слушая увлекательные рассказы, многие из которых вошли в книгу Г. и М. Федоровых «Будни разведки». А теперь слово Галине Ивановне о том, что не вошло в книгу:

«О своей работе во Внешней разведке мы с «Сепом» писать никогда не рисковали, сдерживал барьер строгой секретности. Но в конце 1989 года, когда развернулась шумная кампания против органов Государственной безопасности и, в частности, против Внешней разведки, и в нее, словно по взмаху дирижерской палочки, включились все средства массовой информации и. не стесняясь в выражениях, захлебываясь от восторга, преподносили общественности далекие от реальности подробности, вот тогда руководство службы Внешней разведки предложило нам написать очерк о нашей работе и жизни за рубежом. Откровенно, нас это очень озадачило. Что можно рассказать, если все покрыто грифом «Совершенно секретно»? Но нам сказали: «Опишите все, как было, то есть как работали, жили, только отдельные моменты, факты обыграйте и обезличьте. Сейчас такая книга как никогда необходима. Нас бьют, а вы защищайтесь». Итак, мы подумали, все взвесили и взялись за перо. В 1994 году книга под названием «Будни разведки» вышла в свет.

Книга примечательна тем, что она является одним из немногих произведений, написанным самими участниками работы разведки, принимавшими участие во многих оперативных операциях в послевоенный период, то есть в период «холодной войны». Хотелось рассказать в доступной форме о деятельности разведки, которая является жизненно важным звеном в структуре нашего государственного аппарата. Профессия разведчика, пожалуй, менее всего известна и понимают ее превратно, называя оскорбительно шпионажем. По этому поводу метко сказал президент США Д. Ф. Кеннеди, когда приехал в Лэнгли 28 ноября 1961 года, чтобы открыть новое здание штаб-квартиры ЦРУ и попрощаться с Даллесом как с его директором: «О ваших успехах нигде не говорят, а о ваших неудачах трубят повсюду. Ясно, что вы не можете говорить о тех операциях, которые идут хорошо, те же, которые идут плохо, обычно говорят сами за себя».

Меня часто спрашивают, правильно ли вообще, что женщин привлекают к делам разведки, и еще прямолинейнее — зачем они нужны разведке? Действительно, так уж сложилось, что разведывательная работа стала в основном мужской профессией. И если обратиться к прошлому, то заметим, что история сохранила имена в основном лишь мужчин, которые в той или иной степени проявили себя в делах разведки. О женщинах, к сожалению, написано досадно мало.

Общеизвестно, что женщина относится к слабому полу, но в то же время она обладает и другими качествами: обаянием, логикой мышления, мелкими женскими хитростями, терпением — и это дает ей право на участие в разведке.

Работа в разведке очень многогранна, и бывают задания, которые по той или иной причине удобнее и безопаснее выполнять женщине. Мне, например, неоднократно приходилось помимо прочего принимать участие в выполнении отдельных заданий, таких как отправка авиапочтой разведывательной корреспонденции из других городов. По существовавшим тогда в стране пребывания правилам авиаписьма в присутствии отправителя взвешивались работником почты и оплачивались в соответствии с ее весом. Операция, казалось бы, несложная. Однако и здесь необходимо было соблюдать осторожность и в дороге, и на почте, и в самом городе, ибо непредвиденные сюрпризы могли подстерегать в виде случайной встречи с какими-либо знакомыми, которые могли оказаться нежелательными свидетелями этой поездки. Вообще-то каждая операция — это постоянный риск, перенапряжение нервов.

В один из таких выездов в город Н., закончив дело, я на привокзальной площади лицом к лицу столкнулась с девушкой, с которой в свое время в одной группе в стране пребывания изучала иностранный язык. На ее липе читалось радостное удивление. Она мило и искренне улыбалась.

«Как некстати — подумала я. но деваться было некуда. Пришлось разыграть радость встречи и взять на себя инициативу разговора.

— Жозефина! Как я рада, так давно тебя не видела' Сколько раз вспоминала о тебе. Ты как-то неожиданно исчезла Как дела? Как складывается жизнь? — засыпала я ее вопросами. чтобы избежать встречных.

Выслушав ее внимательно. я извинилась:

— К сожалению. у меня мало времени, спешу на поезд.

— Простите за болтовню, но я так рада встрече с вами. Пожалуйста, вот мои адрес, навестите меня, как только у вас будет время. — с этими словами она вырвала листочек из записной книжки и, написав адрес и номер домашнего телефона, передала его мне.

Я с благодарностью приняла, н мы. пожав друг другу руки. дружески расстались. Пикантность ситуации состояла в том, что я в рабочее время оказалась одна и далеко от своего города. Тогда я и не могла подумать. что ее адрес сыграет в моей жизни определенную роль.

А случилось это при следующих обстоятельствах.

Для отправки срочной корреспонденции в Центр утренним поездом я вновь выехала в город Н. Устроившись поудобнее, погрузилась в чтение журналов и газет. Некоторое время спустя, оторвавшись от просмотра прессы, взглянула на часы. Стрелка показывала восемь. Ну что ж, — подумала я, — пора бы и позавтракать, и направилась в вагон-ресторан. В ресторане было многолюдно. Я присмотрелась и увидела только что освободившийся столик в углу. Едва заняла место, как появился с белоснежной салфеткой в левой руке услужливый официант со своим традиционным:

— Доброе утро, мадам. Чем могу служить?

Заказала легкий завтрак и стала присматриваться к посетителям. Вскоре к столику подошел мужчина с репортерской сумкой через плечо и с моего позволения сел напротив меня. Заказал только кофе. Мне он как-то сразу не понравился. Держался свободно, смело сверкая большими черными глазами то направо, то налево, как бы кого-то выискивая. По внешности он походил скорее всего на иранца, говорил быстро, с легким акцентом. Окинув меня наглым взглядом, он бесцеремонно начал ничего не значащий разговор. Я старалась меньше говорить и больше слушала, изучая его, изредка отвечала на его вопросы и замечания, но мнения своего не высказывала. Расплатившись с официантом, извинилась и покинула ресторан. Точно по расписанию поезд прибыл в город Н. Как и многие суетливые пассажиры, заспешила по своим делам.

На привокзальной площади в нерешительности остановилась, решая, сразу ли идти по маршруту проверки. В этот момент кто-то тихо подошел и негромко сказал:

— Извините, мадам, криминальная полиция. Прошу ваши документы.

Я резко обернулась и увидела перед собой мужчину средних лет со впалыми щеками на строгом лице и пронизывающим взглядом светло-голубых глаз.

— Вот как?! — только и смогла промолвить я.

— Пожалуйста, мадам, ваш документ, — повторил он снова свое требование, показывая мне какую-то книжечку, вынутую из бокового кармана пиджака.

— Что-нибудь случилось? — спросила я, пытаясь выиграть время, чтобы осознать ситуацию. Естественно, я волновалась, руки слегка дрожали и никак не могла найти в сумочке удостоверение личности. Под руку попадалось письмо, приготовленное для отправки, и это меня особенно беспокоило. Наконец передала ему удостоверение, которое он очень внимательно осмотрел.

— Мадам, вам необходимо пройти со мной в полицейский участок. Пожалуйста, здесь направо, совсем недалеко.

По дороге мы оба молчали. Мозг лихорадочно работал, стараясь понять, что произошло. Усилием воли приказывала себе собраться с мыслями, пробовала себя успокоить.

В приемной полицейского участка криминалист попросил меня подождать, естественно под присмотром дежурного по участку, молодого мужчины высокого роста, с большой шевелюрой рыжих волос на голове и веснушчатым лицом. Плавным движением руки он указал мне на стоящий возле стены стул. Я с любопытством стала рассматривать комнату и находящихся в ней пожилую женщину с мальчиком-подростком. Но вот вернулся криминалист и пригласил меня пройти с ним. Комната, в которую мы вошли, была квадратная. У единственного окна стоял стол, за которым сидел мужчина в штатском. У правой от входной двери стены был другой стол, поменьше размером, за который мне и предложили сесть. Вероятно, это был начальник, он как раз тщательно изучал мое удостоверение, сморщив при этом лоб и сдвинув густые пушистые брови так, что глаз совсем не было видно. Затем он откинулся на спинку стула и глухим голосом сказал:

— Извините, мадам, мы вынуждены были вас задержать для выяснения некоторых вопросов. Скажите, пожалуйста, откуда вы и что вас привело сюда.

— Я проживаю в городе Б., как об этом свидетельствует удостоверение. Приехала сюда навестить подругу, с которой одно время занималась на курсах иностранных языков в городе Б., — ответила я, стараясь вести себя как можно естественнее.

— Мадам, пожалуйста, назовите фамилию и имя вашей подруги, ее адрес и чем она занимается.

Я ответила на все вопросы строго по выработанной легенде, которая в какой-то степени отвечала действительности.

— Мадам, скажите, пожалуйста, что связывает вас с соседом по столу в вагоне-ресторане?

— О, с этим репортером? — естественно удивившись, сказала я. — Ничего меня с ним не связывает. Я его даже не знаю.

— Но вы сказали, что он репортер? — заметно оживившись, заметил он.

— Это я так решила, так как у него с собой была репортерская сумка.

— И все же, постарайтесь вспомнить, кто он? Где вы с ним познакомились? Как давно его знаете? О чем беседовали за столиком? — ставил он вопрос за вопросом, следя за моей реакцией.

Здесь я поняла, в чем причина моего задержания, и как-то сразу успокоилась. Отвечая на вопросы, рассказала все как было, что это случайно подсевший к столику человек, с которым незнакома и что его видела впервые… И далее добавила:

— По тому, как он крутил головой вправо и влево, у меня сложилось впечатление, что он кого-то высматривал. Очень сожалею, что не могу вам помочь, просто ничего не знаю.

— Хорошо, мадам… — он выдержал небольшую паузу и многозначительно добавил: — Пожалуйста, ваше удостоверение. Извините за беспокойство. Это долг службы, выяснить обстоятельства. До свидания, — с этими словами он встал из-за стола и проводил меня до двери.

Оказавшись на улице, я решила сразу же навестить мадемуазель Жозефину и тем самым подтвердить свои объяснения, почему я здесь, если бы криминалисты захотели проследить за моими действиями.

С букетом алых роз предстала перед дверью квартиры Жозефины. На звонок долго никто не отзывался, но вот послышалось старческое шарканье ног, и предо мной появилась пожилая женщина в пестром халате. Ее вид вызвал во мне чувство жалости. Болезненно бледное лицо, полуприкрытые глаза, сутулая фигура.

— Извините, мадам, мне бы хотелось видеть мадемуазель Жозефину, — начала я как можно мягче.

— Моей дочери сейчас нет дома. Она находится в отъезде и будет только через два дня, — хриплым голосом ответила женщина, придерживая халат рукой. — Извините, пожалуйста, мне очень нездоровится.

— О, это я прошу прощения за беспокойство. Может, вам нужна какая-либо помощь? Лекарство купить, например? — спросила я участливо.

— Нет, нет, благодарю вас, у меня все есть.

— Не откажите в любезности принять эти цветы для мадемуазель Жозефины и передать ей привет от подруги из города Б. (назвала свою фамилию). Очень сожалею, что не удалось с ней повидаться. До свидания, мадам. Желаю вам скорого выздоровления.

Женщина молча кивнула головой в знак благодарности и бесшумно закрыла дверь.

Выйдя на улицу, я осторожно осмотрелась и направилась по проверочному маршруту. Проанализировала случившееся и пришла к выводу, что все идет нормально. Только после этого зашла на почту, отправила корреспонденцию и вернулась домой.

Нам нередко задают вопрос, неужели мы во всех случаях жизни использовали только иностранные языки, на каком языке мы, русские люди, думали? Отвечаем твердо — на иностранном, местном национальном языке. Большей частью нам верят на слово, но иногда сомневаются. И действительно, не так просто доказать правоту подобного утверждения. Как его достоверно проверить? Подтверждение для нас самих состоялось при довольно-таки беспокойных обстоятельствах.

У меня неожиданно появилась боль в правом боку. Врач поставил диагноз: аппендицит — и настаивал на операции. Делать ее нужно было под общим наркозом, что нас серьезно беспокоило. Как быть? Волновала не столько сама операция, врачи там опытные, сколько мое поведение при выходе из-под наркоза: не заговорю ли я на русском языке? Всеми силами убеждала себя, что мой мозг уже полностью перестроился, и мышление теперь протекает на местном языке. Объективно проверить себя не было никакой возможности, или, может быть, мы просто не знали, как это сделать.

Хирург, католик по вероисповеданию, направил меня в больницу, находящуюся под покровительством католической церкви, где он и практиковал. Мне, как «католичке», пришлось соблюдать там все религиозные обряды и ритуалы: посещать утреннюю и вечернюю молитвы в часовне при больнице, делать денежные пожертвования, исповедоваться перед операцией. Наступил назначенный день, меня повезли в операционную…

Я стала просыпаться от легких хлопков медсестры по щекам, и первое, что произнесла на местном языке, находясь еще в полубессознательном состоянии: «Где мои очки? Без них я плохо вижу». Как видно, все прошло благополучно, раз ни медсестра, ни соседка по палате ничего необычного в моем поведении не заметили.

В первое же воскресенье после операции сестры-монашенки подготовили меня к приходу кюре. Предстоял молебен благодарения Богу за успешный исход операции. Меня накрыли белой простыней, на грудь положили молитвенник, а на тумбочку при кровати поставили зажженную свечу. Такая церемония для меня была впервые в жизни. Кюре степенно вошел в палату и, шелестя своей длинной рясой, плавным шагом направился к кровати. Он поинтересовался моим самочувствием, а затем тихо начал читать молитву. По окончании осенил меня крестом со словами: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь!» — и поднес к губам крест для целования. Окончив процедуру, он спросил, нет ли у меня каких-либо просьб, пожеланий. Ответила: «Нет» и поблагодарила, а после его ухода облегченно вздохнула.

Иностранный язык настолько прочно вошел в нас, что по возвращении на Родину мы еще долго испытывали затруднения в общении на нашем истинно родном языке.

Не соглашусь с Юлианом Семеновым, у которого Штирлиц утверждал, что русская женщина, выдающая себя за иностранку (речь шла о радистке Кэт), при родах будет кричать на родном языке. Почему? Разведчица в этом случае наверняка кричала бы «как надо». Лично мне такие примеры известны.

Порой происходили случаи, которые невозможно было учесть ни на каких занятиях при подготовке. Как-то, вернувшись домой после проведения тайниковой операции, я приступила к обработке полученного из Центра материала, с которым «Сеп» по возвращении домой мог бы сразу ознакомиться. Мы строго придерживались правила не хранить материалы у себя дома, а после прочтения сразу же уничтожать. В квартире, да и вообще вокруг (мы жили на окраине города) было безлюдно и спокойно. Усевшись за стол спиной к двери, я с головой ушла в работу — расшифровку пленки — и внимательно вникала в содержание сообщения. Но вдруг мертвая тишина, царившая вокруг, нарушилась громким выстрелом, который раздался где-то сзади меня… в прихожей, на кухне, в ванной?.. От неожиданности я вздрогнула — что бы это могло быть? Затем встала, осмотрелась, осторожно, как говорится по-кошачьи, двинулась в сторону, откуда послышался столь таинственный выстрел. На кухне, в прихожей, в ванной — все спокойно. Оконные стекла не повреждены. Выглянула в окно на улицу — тихо, спокойно.

«Не галлюцинация ли у меня? — подумала я. — Нет, не может этого быть. Я же точно слышала выстрел. Вот так загадка!»

По возвращении «Сепа» я рассказала ему со всеми подробностями о результатах проведения тайниковой операции. Он ознакомился с содержанием сообщения из Центра, и только после уничтожения его я сообщила «Сепу» о выстреле. Он задумался, уточнил, точно ли я слышала выстрел, уверена ли я в этом. Я твердо стояла на своем.

— А может быть, это галлюцинация? — И тут же сам ответил: — Да нет. ты этим недугом не страдаешь.

Удрученная, пошла на кухню накрывать стол для ужина. Открыв дверцу холодильника, удивленно отпрянула назад, ибо на меня неожиданно брызнула пенистая жидкость (холодильник у нас был тогда маленький, стенной).

— Скорей, скорей! — крикнула я «Сепу», не приходя еще в себя от изумления. — Вот тебе и разгадка причины выстрела!

Мы оба весело рассмеялись, и инцидент был исчерпан допитием остатков шампанского. И сейчас мы вспоминаем об этом эпизоде с улыбкой.

В июле 1990 года в телепрограмме «На службе Отечеству» мы выступали по центральному телевидению. Коротко рассказали о себе, о своей зарубежной командировке. Насколько нам известно, многими это выступление было воспринято с интересом. Нас даже узнавали на улице, высказывали немало добрых слов и теплых пожеланий. Признаться, я всегда испытывала некоторое волнение в ожидании, что скажут женщины о моей профессии, которые узнавали меня на улице, в магазинах и т. д. И действительно, одни одобряли мой выбор, восхищались мужеством решиться на такую опасную и трудную работу. Некоторые были равнодушны, а были и такие, которые отрицательно отнеслись к моему выбору профессии и даже жалели меня.

Однажды на улице ко мне подошла женщина и спросила:

— Это вас вчера показывали по центральному телевидению? Я вас сразу узнала.

— Да, вы не ошиблись, — ответила я несколько смущенно, ибо не люблю быть на виду. — У вас хорошая зрительная память.

Женщина с удовольствием поделилась, что передача ей понравилась и она с большим интересом посмотрела ее с начала до конца. Она также высказала мнение, что разведка — работа не для женщины, ибо слишком опасная, тяжелая, нервная. Что касается ее, то она бы никогда не согласилась принимать участие в разведывательной работе. Выразила сожаление по поводу отсутствия у нас детей и что она нашему бездетному одиночеству очень сочувствует. Рассказала о своей семье, о своей профессии архитектора, и ей очень нравится в этой области трудиться и т. д. Наконец я ее прервала:

— Вы знаете, у каждого человека в жизни своя судьба. Вам нравится своя профессия, а мне — своя. Кто из нас прав?

Мы попрощались. Все это вполне понятно: сколько людей, столько мнений.

Что касается меня, то я никогда не жалела и не жалею, что всю свою жизнь посвятила разведке и, честно признаюсь, горжусь, что волею судьбы стала разведчицей».

Галантный страж порядка

Пишу об этом случае не потому, что о нем никто не знает, скорее всего, он известен всем, кто хоть немного интересуется разведкой и ее историей. Но не могу и умолчать о нем, ибо именно встреча с непосредственной «виновницей» этого события, ее рассказ и натолкнули меня на мысль о том, что только женщины обладают многими бесценными для разведки качествами. Тогда же и родилась у меня идея собирать материалы о женщинах-разведчицах.

Вскоре после начала войны американцы начали работу над созданием атомной бомбы. Административным руководителем «Проекта Манхэттен» стал генерал Лесли Ричард Гровс, в задачи которого входило, между прочим, «…предотвратить попадание в руки к немцам сведений о секретной программе… и сохранить в тайне от русских открытия и детали наших проектов и заводов…» И это несмотря на наличие между союзниками подписанного в 1942 году соглашения об обмене секретной технологической информацией. Гровс сумел создать такую систему безопасности, которая, по его собственному утверждению, «не позволяла даже мыши проникнуть за стены особо охраняемого объекта Лос-Аламос».

Ну, мыши, может быть, там и действительно не шастали, но советская разведка имела в Лос-Аламосе надежных агентов, настолько хорошо законспирированных, что имена некоторых из них и сейчас, почти шестьдесят лет спустя, хранятся в тайне.

Самая трудная задача нью-йоркской резидентуры состояла в организации связи с этими агентами. В качестве одного из связников и выступала тридцатилетняя Леонтина Тереза Пэтке, полька, родившаяся в США, жена Мориса Коэна, советского агента. Оба впоследствии стали известны как супруги Елена и Питер Крогеры, арестованные в Англии по делу «Бена» — Гордона Лонсдейла, он же Конон Молодый. Они были осуждены на длительный тюремный срок и обменены затем на английского разведчика.

Но все это будет много позже.

А тогда, летом 1943 года, в Сандиа, предместье города Альбукерка, недалеко от Лос-Аламоса, приехала для лечения горла молодая симпатичная женщина. В ближайшее воскресенье направилась на встречу с агентом, но тот не явился. Так повторилось три раза. На четвертый она решила, что если и на этот раз агент не придет, она вынуждена будет возвращаться в Нью-Йорк.

Рассчиталась в пансионате, собрала вещи, сдала их на вокзале в камеру хранения и отправилась к месту встречи.

И… вот оно, счастье! Агент появился с предусмотренной желтой сумкой и торчащим из нее хвостом рыбы. Но… от радости она забыла слова пароля. Оба пережили страшные минуты, бледнели, краснели, обливались потом. Наконец, сознание у нее прояснилось, и слова пароля нашлись.

Агент, имя которого так и осталось неизвестным, передал Леонтине пачку листов бумаги, которую она положила в сумочку, и они расстались навсегда.

Поезд уходил через час. Она немного погуляла по городу, проверяясь. За ней никто не следил. Но когда вышла на перрон, облилась холодным потом: перед входом в каждый вагон стояли полицейские, которые дотошно проверяли документы пассажиров и содержимое их сумок и багажа.

Что делать? Направиться к поезду — значит саму себя посадить на электрический стул. Попытаться бежать? Заметят. Вернуться в пансионат? Вызовет подозрение. Зайти в туалет и уничтожить бумаги? Но их много. Клочки не утонут, она погубит не только себя, но и агента, и дело. Пройти в здание вокзала, посидеть в прохладном буфете за бутылкой кока-колы и сделать вид, что опоздала на поезд. Но что это даст? И завтра, и послезавтра будут те же полицейские. А впрочем!..

Эврика! Она действительно «опоздает» на поезд. Но не совсем. Прибежит в последнюю минуту, когда у полицейских не останется времени для тщательного досмотра вещей. Изобразит потерю билета и его лихорадочные поиски… Сказано — сделано. Зашла в туалет, билет заложила как закладку в книжку, из коробки с клинексами выбросила несколько пакетов и на их место уложила опасные бумаги.

…За три минуты до свистка кондуктора молоденькая, хрупкая женщина с кожаным чемоданом, сумкой, ридикюлем и коробкой с клинексами появилась на перроне и подбежала к своему вагону. Но не тут-то было, двое полицейских преградили ей дорогу.

— Откройте сумку и чемодан и давайте ваши документы.

Она распахнула чемодан и протянула врачебное заключение о необходимости лечения горла.

— А зачем все это? — спокойно полюбопытствовала она.

— Мы проверяем, нет ли у вас информационных материалов и предметов, запрещенных для вывоза из этой зоны.

— Боже мой! Разве что проспекты отелей и пансионатов, — смеясь воскликнула она. Присев и подтянув юбку так, что обнажились колени, стала помогать молодому полицейскому перебирать вещички в чемодане. Тот «клюнул» и с похотливым любопытством стал посматривать на пассажирку.

— А где ваш билет? — спросил второй полицейский, закончив разглядывать заключение врачей.

Леонтина чувствовала себя уже увереннее, вывернула весь чемодан на перрон и стала быстро перетряхивать все предметы «в поисках» билета.

— Куда-то запропастился, а ведь только что был перед глазами, — она разыгрывала фиктивное беспокойство, в то время как истинное овладело ею настолько. что она чувствовала: еще немного, и она не выдержит. Страх и смятение уже начали проникать в ее душу. Она стала суетливо раскрывать «молнию» в сумочке, рванула застежку, и «молнию» заело. А вторая рука, как назло, занята коробкой с клинексами. И тут мелькнула мысль: «Отдам-ка я ее подержать этому молодому». Так и поступила. Полицейский был смущен, но ему пришлось взять коробку с принадлежностями дамского туалета. И вдруг… стал открывать ее. Тогда она сунула ему сумочку. Он отвлекся, начав копаться в косметике и сказал пару комплиментов о качестве ее духов.

И в этот момент раздался сигнал об отправлении поезда. Пожилой полицейский бросал вещи в чемодан и в последний момент увидел билет, заложенный в книгу.

— Какая же вы рассеянная, мисс! Скорее садитесь в вагон.

— О, как я вам признательна, — со всей возможной искренностью произнесла Леонтина, поднимаясь в вагон и думая о судьбе коробки с документами. Полицейский вроде и не собирался возвращать ее. «Неужели он заподозрил что-то?» — в страхе думала она, продолжая сохранять на лице легкомысленную улыбку игривой девицы. «Может быть, он специально держит ее, чтобы проверить, как я буду реагировать?» Мелькнула мысль: когда поезд тронется, выскочить из вагона, выхватить коробку и снова вскочить в тамбур. Но это совсем загубит все дело.

Состав двинулся. «Это катастрофа», — успела подумать Леонтина.

Но в этот момент старший полицейский выхватил у другого коробку с клинексами и, догнав вагон, протянул ее Леонтине.

— Мисс! Мисс! Вы забыли свои салфеточки! Какая рассеянная! — повторил он.

Она даже не смогла поблагодарить толстяка. Ах, знал бы он, какую карьеру он только что держал в руках и упустил!

Сев в купе и прижав коробку к животу, она, как ей казалось, на какое-то время потеряла сознание. А может быть, просто провалилась в мгновенный глубокий сон. Это была естественная реакция на все пережитое…

Материалы оказались ценнейшими. Их немедленно переправили в Москву, где они сразу же легли на стол И. В. Курчатова.

Это лишь один эпизод из многотрудной жизни Леонтины Коэн. Она стала единственной разведчицей в истории, в честь которой в 1998 году в России выпущена почтовая марка с ее портретом. Она же стала первой женщиной — Героем Российской Федерации.

Снежный сугроб

Зоя Ивановна Воскресенская-Рыбкина вряд ли нуждается в представлении. Пожалуй, она наиболее известная советская разведчица. Написано много о ней, большим тиражом вышли ее мемуары «Теперь я могу сказать правду». Мне довелось познакомиться с ней, когда она уже была тяжело больна, не вставала с постели, но лицо сохраняло прежние прекрасные черты, ум был светлым, а память великолепной. Она рассказывапа о том, как в 1921 году служила красноармейцем в батальоне ВЧК, потом в штабе Частей особого назначения (ЧОН), на комсомольской работе, а с 1929 года — в подразделениях внешней разведки: в Харбине, Латвии, Германии, Финляндии, Швеции. Она вела вербовочные разработки, поддерживала связи с агентурой, получала ценную политическую и контрразведывательную информацию, участвовала в важных разведывательных и политических операциях, таких, например, как вывод Финляндии из войны с Советским Союзом и объявление ею войны Германии. В годы Великой Отечественной войны до отъезда в Швецию занималась подбором и подготовкой разведывательных групп в тылу врага.

А когда перешла к литературному труду, ее книги только за период с 1962 по 1980 год вышли в свет умопомрачительным тиражом в двадцать один миллион шестьсот сорок две тысячи экземпляров!

Ей пришлось встречаться и работать за рубежом с самыми разными людьми: премьер-министрами, министрами, генералами, учеными, писателями, людьми необыкновенных судеб. Одним из последних и был человек, эпизод о котором с горьким юмором рассказала Зоя Ивановна.

Само его имя, Степан Петриченко, может много сказать знатокам и любителям отечественной истории. Именно он 1 марта 1921 года возглавил знаменитый Кронштадтский мятеж. Он не был ни политическим деятелем, ни офицером. Его, простого писаря линкора «Петропавловск», подняла на гребень волны матросская вольница. Как он сам вспоминал впоследствии: «Кронштадтское восстание свалилось на мою голову против моей доброй воли или желания. Я не был ни душой, ни телом в подготовке этого восстания… А участие я принял опять-таки потому, что слишком близко принимал к сердцу все нужды тружеников и всегда готов был положить свою голову за интересы трудящихся».

Дальше все пошло по сценарию брошенной когда-то фразы:

Мятеж не может кончиться удачей. В противном случае его зовут иначе.

После подавления Кронштадтского мятежа Петриченко с тысячами других матросов по льду перешел в Финляндию. Начались эмигрантские мытарства. Он не мог вернуться на родину, так как амнистия на него не распространялась. Волей-неволей ему пришлось иметь дело с активными врагами советской власти — Савинковым, Чайковским, Врангелем. Из общения с ними он сделал вывод, что это не те люди, которые «принимают к сердцу нужды тружеников», и отошел от них.

К 1927 году у него созрело решение: он готов понести любое наказание, но должен вернуться в свою страну. Его визит в советское консульство не прошел не замеченным в Москве. Председатель ОГПУ Ягода доложил о нем лично Сталину. В результате Петриченко было предложено «заработать право на возвращение». Так Степан Максимович Петриченко стал активным агентом внешней разведки.

Когда Воскресенская прибыла в Финляндию, она в числе прочих агентов приняла на связь и Петриченко.

— Работать с ним было интересно, — вспоминала Зоя Ивановна. — Он всегда оставался личностью. Никогда не юлил, не лебезил, говорил то, что думает и не давал невыполнимых обещаний. «Можешь», — спрашиваю (мы с ним были то на «вы», то на «ты») узнать то-то и то-то?» Задумается, потрет переносицу, такая привычка у него была, и выдавит: «Нет, Зоя Ивановна, не просите. Нет у меня выхода на этих людей». Потом подумает еще немного и вдруг к концу разговора, когда мы уже перешли на другую тему, скажет: «А знаете, попробую. Есть у меня одна мыслишка» — и засмеется. В общем, через него поступала неплохая информация о деятельности белоэмигрантских групп, сведения о финской разведке и контрразведке.

Встречаться с ним было приятно, на явки никогда не опаздывал, приходил подтянутый, в хорошем настроении, всегда с какой-нибудь незамысловатой матросской шуткой.

Наступил 1937 год. Из Москвы доносились тревожные вести: то одного, то другого разведчика отзывали, арестовывали, объявляли врагом народа, некоторые просто пропадали без вести. Мы сами жили как на вулкане и, не зная за собой никакой вины, ждали, что и под нами разверзнется земля.

Как-то ранним зимним вечером, а в Финляндии зимой уже в три часа вечер, я направилась на встречу со Степаном. Оставив машину, углубилась в лесопарк. Снега в ту зиму навалило невиданно много, но финны оказались верны себе: все дорожки были тщательно убраны, зато по сторонам выросли такие сугробы, что, казалось, будто идешь по снежному коридору.

Парк был совершенно безлюден. По аллее я шла одна. Но вот невдалеке от назначенного места я увидела впереди знакомую фигуру Петриченко. Да, как будто он. Но идет как-то странно, вроде бы пьяный. Он никогда не являлся на встречу даже немного выпивши, что же могло стрястись?

Но вот он поравнялся со мной. Даже в полумраке я увидела, как сверкают ненавистью его глаза. Он был совершенно взбешен.

— Ты… Ты… — повторял он. — Я сейчас убью, задушу тебя, как суку, и закопаю в этот сугроб. До весны никто не отыщет! — Он стал подступать ко мне с явно агрессивными намерениями.

Я испугалась не на шутку, хотя показывать этого было нельзя. А что делать? Кричать? Звать на помощь? Но, во-первых, никто не услышит, а, во-вторых, дико и нелепо просить у финской полиции защиты от собственного агента.

— Что случилось, Степан? — я пыталась говорить спокойно и даже шутить. — Чем я тебя обидела, такого большого такая маленькая женщина?

— Ты… Вы… Все вы, гады, заодно! Нет мне веры вам больше! Убью тебя, хоть одной меньше будет.

Я решила представить дело так, будто считаю, что его гнев вызван романтической историей, хотя понимала, что речь идет о чем-то другом.

— Тебя что, какая-нибудь женщина обидела? Так причем же здесь я?

Он как-то дико посмотрел на меня и вдруг горько усмехнулся:

— Дура ты! Причем тут баба? Вот здесь горит у меня, — он постучал себя в грудь и воскликнул: — Что вы творите? Кого судите? Кого расстреливаете? Ты сегодня газету читала? — он вытащил из кармана эмигрантский листок и почти ткнул им мне в нос. — Читала? Кого судят? Врагов народа? Каких врагов? Истинных борцов за идеалы, людей, которые делали революцию и остались верны ей! Что ты можешь сказать на это?

А что я могла сказать? Я сама чувствовала, что происходит что-то не то. Если мои друзья-разведчики, честнейшие люди, объявляются врагами народа, почему не может быть того же и здесь, на этих процессах?

— Но ведь процессы открытые. На них присутствуют прокурор, адвокаты, журналисты, — попыталась оправдать я то, что происходит в Москве.

— Ха-ха! — деланно засмеялся Петриченко. — Что ты, не знаешь, как такие дела делаются? Дай мне на пару дней любого героя, и он признается, что собирался убить Папу Римского или что он сам римский папа. В общем, все, баста! Убивать я тебя не буду.

Русский моряк руки о бабу марать не станет. Но и работать с вами отказываюсь.

Я почувствовала себя спокойнее: «Раз убивать не собирается, будем говорить».

— Степан, — начала я, — давай вместе разбираться.

— Ну, давай, — нехотя согласился он.

Это уже была победа.

Часа полтора мы с ним проговорили. Теперь-то можно признаться, что я в этом разговоре не могла занимать по всем вопросам твердокаменную позицию. Кое в чем с ним пришлось соглашаться. Да и трудно было не согласиться. В общем, удалось мне убедить его продолжить работу с нами — если не на тех, кто судит, то на Россию.

— И как он работал? — поинтересовался я.

— Со мной хорошо, добросовестно. После меня с другим сотрудником тоже. В начале 1941 года от него поступило несколько сообщений о совместной подготовке немецкой и финской военщины к войне с СССР. Потом еще несколько важных сообщений. Последнее о получении резервистами военного обмундирования, что означало практически приведение их в полную мобилизационную готовность.

— А что же случилось с ним дальше?

— Больше я о нем ничего не слышала.

Автору удалось узнать дальнейшую судьбу Петриченко. Я поделился этим с Зоей Ивановной.

После начала войны 1941 года финны посадили его в тюрьму. Освободили лишь после выхода Финляндии из войны в 1944 году и передали в органы контрразведки Красной Армии, а в 1945 году за связь с белогвардейскими организациями он был осужден на десять лет и умер в лагере. Тот факт, что связь с белогвардейцами он поддерживал по заданию разведки, в следственных материалах не отражен. Дело его, между прочим, вел следователь Рюмин, ставший потом печально знаменитым в связи с «делом врачей» и расстрелянный в 1953 году.

Степан Максимович Петриченко был полностью реабилитирован посмертно.

Выслушав меня, Зоя Ивановна покачала головой.

— Вот она, судьба, — тихо и горестно вздохнула она.

«Ой, мама, мамочка!»

Сценарий Юлиана Семенова к «Семнадцати мгновениям весны» был «неиграбельным» для актеров. И Татьяне Лиозновой пришлось переписывать все заново.

— Если бы не она, роль моей русской радистки могла бы стать патриотической клюквой, — вспоминает Екатерина Градова, исполнительница роли радистки Кэтрин Кинн. — А она мне говорила: «Никакой Героини! Никакой Разведчицы! Ты должна быть растерянной, в какие-то моменты обалдевшей русской Катей, бесконечно преданной делу, патриотичной, но не лицемерной».

Для того чтобы придать фильму достоверность, Лиозновой понадобилась встреча с прототипом радистки Кэт. Она обратилась к руководству Внешней разведки. После некоторого раздумья там вспомнили, что есть женщина, разведчица, действительно родившая за границей даже не одного, а двух детей.

И Татьяну Михайловну Лиознову познакомили с Анной Федоровной Филоненко-Камаевой.

К сожалению, о ней приходится писать в разделе, где даются только отдельные эпизоды из жизни разведчиц. Она заслуживает гораздо большего. Но… Неумолимые правила конспирации позволяют лишь конспективно изложить обстоятельства ее жизни и тем более разведывательной работы.

Анна Камаева родилась в Москве в 1918 году. После учебы попала на работу в Иностранный отдел НКВД, где вела оперативные дела нелегалов. Когда грянула война, Анну включили в состав особой группы при Наркоме внутренних дел. В задачу группы входила подготовка подполья в Москве на случай ее захвата противником, а также организация покушения на Гитлера и других фашистских главарей, если они задумают посетить захваченную Москву. С этой целью в глубокой тайне проводилось минирование тех объектов, которые мог бы «навестить» Гитлер, в частности. Кремля и Большого театра. Некоторое время Анна работала под руководством генерала Павла Судоплатова. С 1944 по 1946 год вместе с Каридад дель Рио Меркадер готовила операцию по вооруженному нападению на тюрьму в Мексике для освобождения ее сына Рамона Меркадера. ликвидировавшего Троцкого. Но акция была отменена.

Как раз в это время Анна встретила и полюбила Михаила Филоненко, замечательного разведчика, совершившего во время войны немало подвигов в тылу врага, в том числе в оккупированном немцами Киеве, где он был одним из руководителей спецрезидентуры «Олимп». Анна и Михаил, уже как муж и жена, составили оперативную пару нелегалов, которая с 1947 по 1951 год занималась подготовкой к спецкомандировкс в Латинскую Америку — документальным оформлением легенды биографии, изучением и совершенствованием нескольких иностранных языков. Подготовку организовали столь глубоко и тщательно, что даже со своим маленьким ребенком они говорили только на испанском языке. Сыну предстояло ехать за рубеж вместе с ними и быть подтверждением одной из позиций их легендированной биографии.

В пургу, ноябрьской ночью 1951 года, когда Анна уже ждала второго ребенка и до родов оставалось несколько недель, супруги с сынишкой через специально подготовленное для них «окно» нелегально перешли советско-китайскую границу. В Харбине прошли первую, самую трудную и опасную, стадию легализации. Там же у них родился второй ребенок. Проблем с языком пока не было, так как они все еще числились «русскими».

Из Харбина направились в один из портовых городов Китая, где отработали и документально закрепили легенду, способную выдержать любую проверку. Теперь они уже — семья иностранцев-предпринимателей. В этом качестве в середине 50-х годов прибыли в Латинскую Америку.

Михаил оказался весьма удачливым бизнесменом.

Уже через год фирма не только окупила все расходы разведки на вывод нелегалов, но стала приносить доход. Помимо успехов в бизнесе, он заводит связи в среде крупных правительственных чиновников, военных, дипломатов. Более того, успешно проникает в окружение президента Бразилии Кубичека. Среди его друзей парагвайский диктатор Стресснер, военный министр Бразилии Энрикое Тейшера Лотт, писатель Жоржи Амаду, архитектор Оскар Нимейер и множество других известных лиц.

Все это давало беспрецедентную возможность получения ценной экономической и политической информации.

После вызванного предательством ареста в США Рудольфа Абеля Центр принял дополнительные меры безопасности. С учетом важности поступающей от Филоненко информации было решено прекратить с его резидентурой контакты через тайники и связных и перейти полностью на радиосвязь.

Анне вручается новейшая коротковолновая быстродействующая радиостанция. Она начинает работу, но мощности рации для связи с Москвой не хватает. Тогда в состав советской китобойной флотилии, ведущей промысел у берегов Антарктиды, включается судно с узлом спецсвязи, который служит ретранслятором для радиосвязи с Центром.

Радистка немало времени проводит за шифровкой и дешифровкой, приемом и передачей радиограмм. А в это время в ней уже бьется сердечко третьего ребенка, которого предстоит родить в местной больнице.

Михаил и Анна обеспокоены: она помнит, какими мучительными были первые роды.

— Кричи, деточка, кричи громче, тебе легче будет, — советовал тогда врач-акушер, и Анна кричала, кричала во весь голос, звала: «Ой, мама, мамочка!» и чуть ли не теряла сознание от боли.

— Боюсь, и сейчас так же будет, — жаловалась она Михаилу. — Мне сказали, что ребенок крупный. И я снова начну кричать и звать маму-мамочку по-русски.

— Да-а, — протянул Михаил. Как и большинство мужчин, в этих женских делах он чувствовал себя растерянным. — А, может быть, ты как-нибудь отрепетируешь? Затвердишь по-испански то, что надо кричать в этих случаях.

— Да, тут затвердишь! Знал бы ты, что это такое. Эх, хоть бы одному мужчине родить!

— Но сейчас разрабатываются методы обезболивания, наркоза, — пытался успокоить жену Михаил.

— Конечно, наркоз облегчит дело, но, во-первых, он вреден и для меня, и для ребенка, а, во-вторых, при выходе из наркоза я все равно могу что-нибудь ляпнуть не то… Ладно, — помолчав, твердо сказала Анна. — Буду репетировать. Схожу на рынок, послушаю, как местные тетки ругаются и что говорят при этом.

…Роды прошли вполне благополучно. Михаил сидел в соседней комнате и слышал, как Анна кричала и использовала не самую изысканную лексику «местных теток».

Обо всем этом Анна, теперь уже с шутками, рассказала Татьяне Лиозновой.

О том, как прошли роды у радистки Кэт, мы все отлично помним.

Работа резидентуры шла успешно, но перегрузки сказались. У Михаила Филоненко случился обширный инфаркт. Разведчикам пришлось возвращаться на Родину. Резидентура была передана в надежные руки, работа с агентами продолжалась, и ни один из них так никогда и не был разоблачен.

Анна Федоровна Филоненко-Камаева менее двух месяцев не дожила до двадцатипятилетия премьеры самого знаменитого фильма нашего времени и скончалась 18 июня 1998 года.

Дурные приметы

В начале февраля 1972 года нескольких сотрудников нью-йоркской резидентуры пригласил офицер безопасности.

— Если у вас нет неотложных дел, то по указанию резидента на сегодняшний вечер поступаете в мое распоряжение. В Союз должна вылететь пара наших нелегалов с двумя детьми. Они из Вашингтона проедут прямо в аэропорт Кеннеди. Их, конечно, будут сопровождать сотрудники консульства, но во избежание провокаций, желательно, чтобы и мы были рядом.

Приехав в аэропорт, прошли в зал ожидания. Вскоре появилась группа людей, в которых сразу узнали своих и среди них красивую молодую пару с двумя ребятишками. Имен и фамилий этой пары тогда не знали, и только сейчас, двадцать семь лет спустя, я сижу рядом с женщиной, такой же миловидной, как и тогда.

— Лариса Васильевна, так как же все случилось? Как лично вы со своими детишками пережили всю эту драму?

— Вообще-то муж все хорошо описал в книге «Явка в Копенгагене». Я просто немного добавлю о своих переживаниях.

Летом 1970 года я побывала на Родине. После трех лет разлуки навестила больную маму, а затем, как обычно, встречи с руководством, отработка новых более совершенных средств связи, новые явки и пароли. Мы уже готовились перебазироваться из Аргентины в США, так что нам было о чем поговорить.

Накануне отъезда из Москвы — прощальный обед на конспиративной квартире недалеко от Даниловского монастыря. Шеф поздравил меня с присвоением воинского звания лейтенанта, поднял рюмку с коньяком и готовился сказать тост, как вдруг в окно ворвались звуки похоронного марша: кого-то хоронили.

У шефа дрогнула рука, капли коньяка упали на скатерть.

— Эх, некстати, — сказал он. — Но мы же не суеверны!

— Конечно, нет! — бодро откликнулась я, а у самой кошки заскребли на сердце. «Неужели с детишками что-нибудь случилось?»

Уезжая из Буэнос-Айреса, я оставила их на попечение няни, и теперь предчувствие беды, закравшееся в душу, уже не покидало меня.

Волей-неволей я вспомнила и другой случай, вызвавший во мне подобное предчувствие Это было в 1967 году, в Копенгагене, когда мы ехали домой в отпуск. Там у нас произошла встреча со связником. Он взял наши подлинные документы, выдав взамен матросские книжки, подвез в район порта, даже немного поиграл с нашей двухлетней дочкой, назвав ее «девочкой-нелегалкой». но она вырвалась от него.

А когда он ушел, вдруг и дочка исчезла. Вот так, прямо среди бела дня, на людной площади, на секунду оторвавшись от моей руки, словно растворилась в толпе. Вы можете понять чувство матери?! Муж бросился искать ее, бегал как сумасшедший по площади, заглядывал во все углы, и вдруг видим: через площадь со стороны здания порта идет улыбающийся полицейский и ведет нашу ненаглядную дочурку, целую и неврецимую.

Надо бы радоваться, а я посчитала этот случай дурной приметой. И не ошиблась. Связником оказался Олег Гордиевский, изменник и предатель, который выдал нас, и из-за которого случились все несчастья нашей жизни. Может быть, это покажется странным, но я почему-то думаю, что наша дочурка какой-то детской интуицией определила подлую душонку этою человека, почему и вырывалась от него, а в результате убежала и от нас.

После моего возвращения из Москвы прошло три недели. 9 октября 1970 года я ходила на курсы журналистики, мне не понравились два человека, стоявшие напротив нашего подъезда. Они показались мне сотрудниками службы наружного наблюдения. Вернулась, стала готовить обед. Младшая дочка спала старшая играла, сидя на ковре. Она недавно переболела ветрянкой, все лицо было еще в красных пятнах.

Пришел муж, я рассказала ему о своих подозрениях. После обеда он стал собирать чемодан для поездки в Чили. Наступал вечер. Младшая дочь, покушав, опять заснула, старшая смотрела по телевизору мультики. Мы только что приняли радиограмму из Центра и сразу после ужина собирались ее расшифровывать. Перед ужином муж отправился в ванную.

Раздался звонок в дверь.

— Кто там? — спросила я.

— Это я, консьерж, — ответил знакомый мужской голос. — Откройте, пожалуйста.

Я отворила дверь, и в комнату ворвалась толпа решительных молодых людей.

— Где муж? Где муж?

Я оторопело смотрела на них.

— В ванной. — А у самой мысль прежде всего о пленке.

Мужчины ворвались в ванную.

— Сеньора, одежду вашего мужа.

Когда муж оделся, его сразу же под пистолетом увели, он только успел сказать:

— Это какое-то недоразумение. Разберутся и отпустят.

И опять мысли не о себе, не о детях, не о муже, а о пленке. Она лежала в спальне в бельевом шкафу, можно сказать, на виду, ведь мы собирались ее сейчас обрабатывать.

Когда мужа увели, я бросилась в спальню. В столовой остался один аргентинец. Он крикнул уходившим:

— А с этими что делать?

— Забирай всех!

Он стал барабанить в дверь, в это время я оделась сама, одела детей, пленку спрятала в нательное белье. Единственное, что меня поддерживало, это то, что дети не испугались и никак не реагировали на происходящее. Ну, девятимесячная девочка — понятно, но и шестилетняя смотрела на все без испуга, скорее с любопытством.

Нас посадили в машину и отвезли в полицейский участок. Полицейские относились без злобы, даже с некоторой долей симпатии. Один дал чайник, чтобы вскипятить детям молоко. Я ему жестом показываю: «Помоги, мол, выбраться отсюда, заплачу долларами». Он мне в ответ тоже жестом: «Вы убежите, а меня потом повесят».

Слышны были какие-то крики, женские вопли, плач ребенка — девочки. Муж тоже слышал эти звуки, подозревал, что это нас мучают.

Потом мы решили, что это была, скорее всего, запись на пленке, с целью психологического воздействия на него.

Да, кстати о пленке. Я попросилась в туалет, но поняла, что пленку в унитаз выбросить не удастся. Начнут обыскивать — обнаружат. Я нашла выход: в туалете стояло грязное ведро с мусором. В этот мусор я и засунула пленку, с ним ее и выбросили. Уже позже меня расспрашивали о пленке, но я сказала, что ничего не знаю, они удивлялись, так как дома все обыскали.

В полицейском участке допрашивали, но довольно корректно:

— Что здесь делаете? Что имеете против нашей страны?

Тянули время, чувствовалось, что шел допрос мужа и ждут его окончания.

— Отвечайте, мы все знаем, даже фамилию. Говорите, а то хуже будет.

— Если будете пытать, я во всем признаюсь, скажу и что было, и чего не было. Так что не имеет смысла.

Меня с детьми увезли в женскую тюрьму, посадили сначала вместе с преступницами, проститутками. Они жалели детей. Потом перевели. Помню белую комнату, все белое — пол, потолок, стены, кровати, яркий свет стосвечевой лампы. Попросилась погулять с детьми. Нас вывели в крошечный дворик, все таращили на нас глаза: и надзирательница, и заключенные.

В тюрьме пробыли несколько дней. После этого перевели куда-то в загородный дом, напичканный техникой. Там мы уже были с мужем. Наши охранники — люди разные. Один говорил, жалея нас:

— Вот так, люди жили спокойно, и вдруг — раз, и все!

Другой сказал:

— Если бы мне приказали убить вас, убил бы при попытке к бегству, не задумываясь, и взрослых и детей!

В Аргентине люди исчезали запросто, искать их было бесполезно. Поэтому я даже обрадовалась, когда нас забрали американцы.

В США поместили в поселке Спрингфилд, недалеко от Вашингтона, где с нами жили несколько охранников. Несмотря на это, мы решили бежать. Это произошло в конце января 1972 года. Добираться до посольства решили раздельно: муж сам по себе, а я с детьми. Ушли «гулять», когда охранники увлеклись телевизором.

Распрощавшись с мужем на перекрестке дорог, двинулись в поселок. Впереди старшая дочь, а за ней я с коляской, где сидела младшая. Да еще за нами увязались две соседские собаки. В общем, целая процессия. Остановилась машина с двумя девушками. Довезли нас до поселка. Там вызвали такси. Но я все время была хоть и спокойная, но «на взводе»: то три парня проехали мимо нас, внимательно поглядев, то подошел полицейский. Но парни оказались случайными, а полицейский, увидев мать с двумя детьми, хотел помочь. Тут подошло такси.

И вот советское посольство. Расплатилась, вышли из машины. Водитель достал коляску. Я разложила ее, помню, она никак «не хотела» раскладываться, и мы направились через раскрытые ворота к зданию посольства. Там заканчивался рабочий день. Навстречу шли сотрудники, с удивлением посматривая на нас.

Зашли в вестибюль. Сначала он был пуст, затем вышел дежурный.

— Вам кого? — удивленно поинтересовался он.

Ну а дальше все было в порядке… Примерно часа через полтора появился и муж.

К этой истории добавлю только одно. По прошествии многих лет старшая дочка все еще помнит, как я дрожала в Вашингтоне при побеге. А сама я не чувствовала этого. Мне казалось, что я не испытывала ни паники, ни страха.