Проклятие Матери Гор

6

Их ждали. Вдоль дороги, ведущей к дому на холме, выстроились жители деревни – и стар и млад. Лица мрачны, смотрят враждебно, у каждого в руках факел. Старейшина, как показалось Грогару, выглядел виноватым. Хромоногий старик Ольо, загадочно улыбаясь, сбросил связанных вместе Грогара и слугу с телеги, точно пару дохлых кляч.

– Я их нагайкой погрел! – словно оправдываясь, сказал он. Толпа молча взирала на пленных. Из дома на холме вышло два человека. – Один раз, для профь… профь… тьфу! Ну, шоб знали, паскуды. Ну бывайте, други, я пошел.

И старик, взяв лошадь под уздцы, торопливо заковылял прочь.

– Так-так, – пробормотал Грогар, увидев приближавшуюся к ним пару. – Похоже, намечается преоригинальнейшая забава. Интересно было бы посмотреть – только в качестве зрителей, разумеется, – на предстоящее действо. Ты не находишь, дорогой мой?

– Не нахожу, – проворчал Лунга, отплевываясь. При падении с телеги он с испугу глотнул ком грязи. Кто-то, посмеиваясь, напялил на Лунгу его уже порядком пострадавшую шляпу. – Я нахожу, что мы попали в богомерзкое место, где все сплошь – грешники, святотатцы, убийцы и аспиды! Великий Таб придет за ними и спалит огнем их души!

Кто-то пребольно ткнул его в бок носком сапога.

– Замолчи, дурак! – услышал он. – При Владыке низзя говорить. Владыка… он того… о-хо-хо!

Последние слова человек произнес в кулак. Блеснули глаза, полные ужаса. Женщины тихо заохали, заплакал ребенок.

Люди, подошедшие к распластавшимся в дорожной грязи беглецам – мужчина и женщина, – были облачены в белые балахоны, лица их скрывали жутковатые маски из древесной коры: узкие и высокие, с прорезями для глаз.

– Развяжите и поднимите их, – приказал мужчина. Два дюжих парня, стоявшие позади пленников, с готовностью исполнили повеление. – А теперь – пора, – холодно сказал он, развернулся и невесомой походкой зашагал по тропинке, ведущей в горы. Женщина тенью двинулась следом, за ними – селяне, грубо подталкивая вперед пойманных беглецов.

Узкая тропа, петлявшая меж деревьев и утесов, плавно поднималась. Грогар оглянулся – за ним тянулась, словно сказочная змея, цепочка огней, дрожавших в чаще леса.

– Поразительное зрелище, – мечтательно проговорил он. – Это можно назвать похоронной процессией в нашу, дорогой мой Лунга, честь. Вся деревня провожает нас в последний путь, гордись!

– Ступай, неча болтать! – бросил идущий сзади мужик.

Грогар вздохнул, еще раз посмотрел вниз и побрел дальше. Лунга, на чьем лице застыло не сулящее ничего хорошего выражение мрачной брезгливости, неумолчно бормотал. Его сухой ноющий баритон, чем-то напоминавший перекатывание голышей в сумке, навевал на Грогара дрёму.

Между тем процессия, возглавляемая Владыкой и его спутницей, все шла и шла – через леса, мимо каменистых пустырей, где, как в море, растворялась тропа, снова через леса…

В конце концов они пришли в курчавую рощицу у входа в узкое ущелье. Высоченные и совершенно отвесные скалы тут почти касались друг друга – как будто горную гряду разрубил гигантский топор, оставив проход, куда человек едва мог втиснуться.

У устья этой щели громоздился бурелом. Там и остановились таинственные люди в масках. Селяне бесшумно замерли неподалеку. Грогар, поначалу не обративший внимания на бурелом, присмотрелся и с большим удивлением обнаружил в беспорядочном нагромождении обветшавших гнутых бревен нечто похожее на избу: из руин поднимался еле заметный дымок, в темноте тускло мерцал крохотный огонек, похожий на подслеповатый старушечий глаз.

Владыка воздел к небу руки и торжественно провозгласил:

– Матерь Гор! Прошу тебя, покажись!

Некоторое время ничего не происходило, но затем из избы вышло темное смердящее существо. Дюжие парни-служки по знаку Владыки подвели Грогара со слугой поближе.

Перед ними была безобразная старуха: черная и кривая, хромая, но невероятно подвижная, да еще и слепая – два бледных бельма не оставляли в этом сомнений. Кроме того, старуха была практически нага – ее истощенное уродливое тело прикрывал ворох спутанных засаленных веревок и лоскутков. Весь ее облик – неправдоподобно страшный, отталкивающий, сказочный, – заставлял пялиться на нее и обливаться холодным потом.

– Матерь Гор! – осторожно сказал Владыка. – Скоро полнолуние – ночь, когда Тьма выходит из своего логова, дабы вкусить плоды жизни, испить кровь добродетели и посеять чуму. Благослови же жертву нашу, – он церемонно простер руку в сторону пленных, – чтобы насытить зверя и сомкнуть его всепронзающие очи!

Но старуха, казалось, не слышала его. Она зашипела и заметалась. Подпрыгивая на одной ноге и тряся косматой головой, «Матерь Гор» кидалась то к одному дереву, то к другому; обхватывала стволы руками и, пуская пузыри, рычала. Селяне при ее приближении отбегали, как от страшилища, коим она, собственно, и являлась.

Владыка явно растерялся. Просительно протянув руки, он все поворачивался за ней, повторяя свои слова насчет тьмы, полнолуния и ненасытного зверя. Женщина в маске раздраженно дергала его за рукав, шепча на ухо:

– Брось ты ее! Она совсем спятила.

И тут Матерь Гор внезапно остановилась. Женщина в маске, видимо, испугавшись, что ее слова услышали, схватилась за сердце. Старуха, согнувшись, как перед прыжком, обвела всех собравшихся невидящим взглядом, всего на мгновение остановив его на стоявшей чуть в стороне девушке, державшей за руку маленькую девочку.

Этого хватило.

– Вот она! – как гром среди ясного неба прозвучал зычный голос Владыки. Грогар вздрогнул, Лунга перестал бормотать и вытаращил глаза.

Девушка покрепче прижала к себе девочку – лет пяти, не более – и попятилась.

– Хватайте ее!

В гробовой тишине слышался лишь треск факелов. На скалах плясали их гротескно вытянутые отсветы. Где-то сверху тоскливо завывал ветер.

Служки подскочили к бедняжке, вырвали девочку, швырнули на землю – Грогар заметил, что над ней склонился какой-то старик, – и поволокли девушку к людям в масках. Безобразная старуха стояла все это время неподвижно, вскинув голову и словно принюхиваясь к чему-то.

Парни бесцеремонно кинули потерявшую от страха сознание жертву к ногам Владыки.

– Чашу, – негромко произнес он, вынимая из складок своих белых одежд узкий нож из заостренной кости. И Грогару показалось, что он уже где-то видел этого человека, ему показался знакомым голос. Однако происходящее настолько ужасало, что Хтойрдик напрочь лишился дара речи.

Владыка мягко присел, аккуратно приподнял за подбородок голову девушки – и спокойным уверенным движением перерезал ей горло: предусмотрительно подставленная глиняная чаша вмиг заполнилась теплой дымящейся кровью. Селяне хором охнули, истошно завопила женщина – крик эхом прокатился по ущелью.

– Выпей, Матерь Гор. – Человек в маске с поклоном преподнес старухе чашу.

Она медленно повернула к нему голову и неожиданно выбила из его рук подношение. Балахон окрасился алым, и Владыка отшатнулся.

– Грядет последний день проклятья, – прошамкала карга. – Грядет. Худо будет всем. Скоро.

С этими словами она заковыляла к своей избе и скрылась за дверью.

Воцарилась тишина. Наконец Владыка сказал:

– Вы слышали ее, братья. Горе нам. Жертву надо.

– Жертву, – зашелестели перепуганные голоса. – Жертву… что же будет с нами-то…

– Жертву, – продолжал Владыка, – омытую кровью невинных. Жертву, символизирующую богатство и бедность, начало жизни и конец ее. Не отчаивайтесь, братья. Матерь Гор сказала свое веское слово, и мы готовы, готовы достойно вынести это испытание. Только твердость духа нас спасет. – И его палец зловеще указал на старика с девочкой. – Начало жизни и конец ее, богатство, – палец повернулся в сторону Грогара и Лунги, – и нищета, справедливость и обман. Наберите еще чашу. Омоем их, сестра. А вы, братья, – обратился он к толпе, – молитесь, громко молитесь!

– Может, не надо малышку… – растерянно сказал Грогар и замолчал. Он вдруг, как никогда четко, ощутил, насколько враждебны ему эти безумцы.

И сжался, слепо отдавшись страху.

Владыка, набрав еще чашу крови, вылил ее на головы Грогара, Лунги, старика и девочки.

Лунга горько плакал, теребя в руках свою широкополую шляпу. Кровь тонкими струйками стекала по его лицу.

– А теперь вы отправитесь в путь. Идите. Идите же!

И жертвы обреченно двинулись к ущелью. У входа Грогар бросил взгляд назад – крестьяне, что-то скорбно бормоча, обступили мертвую девушку. Владыка же со своей спутницей и служками степенно пошли прочь.

Старейшина, растерянно потирая седую голову, поплелся им вслед.

9

– Вам слово, господин Дьярв, – сказал Грогар, устроившись на охапке веток и трав, которые они с Лунгой предусмотрительно натаскали внутрь пещеры. Рядом спала, положив ручонки под голову, Лилия, – мужчины накормили девочку самыми сладкими ягодами, а Лёлинг рассказал сказку, которая ей, кстати, не понравилась – она назвала ее скучной нудятиной.

Ученый как-то неловко улыбнулся, посмотрел на девочку и вздохнул.

– Это… длинная история, – повторил он.

– Валяйте, рассказывайте, – небрежно бросил Грогар, сунув соломинку в рот. – Впереди у нас целый день безделья. Покушать… – Грогар скривился, взглянув на «съедобные» травы Лунги, – у нас есть. Денек, в общем-то, неплохой, солнечный. Можно будет, в крайнем случае, выйти и заколоть какую-нибудь зверушку – зажарим на костре молодое мясцо, пожуем как следует. Жаль только, вином нельзя сдобрить жаркое…

– Нет! – закричал, вскакивая, Лёлинг, но, покосившись на Лилию, сразу же беспокойно зашевелившуюся, тут же понизил голос: – Нет, ни за что! Даже не думайте выходить наружу – это смертельно опасно! Как стемнеет, поохотимся… – ученый внезапно обмяк и опустился на пол. – Не думал, что окажусь здесь…

Грогар пожал плечами.

– Хорошо, как прикажете. Нет так нет. Но вы все же соберитесь с мыслями. Нечего понапрасну горевать, нам всем несладко пришлось. Поведайте нам свою, уверен, весьма увлекательную историю, потешьте нас. Сгораю от любопытства, дражайший господин Дьярв, я весь внимание, и мой верный слуга тоже; не так ли, дорогой мой?

Лёлинг несколько минут подумал, при этом что-то еле слышно нашептывая, потом, несколько неуверенно, начал:

– Два с половиной года назад я, собрав необходимые средства на новую экспедицию – продав кое-чего и устроив дела, – отправился в путь. Надобно бы вам знать, что я путешествую налегке, без слуги, с одним лишь мешком за плечами, вот таким же, как и у почтенного Лунги. В мешке провизия, фляга с добрым вином – очень хороший помощник в общении с людьми, знаете ли, – перо, баночки с красками да большой свиток пергамента. Как говорится, крепкие сапоги, посох – и в дорогу!

Отправился я в Утнодок, самый северный город нашего королевства, на северо-запад отсюда. Он находится глубоко в горах – в сердце массива, известного у нас под названием Сумрачные горы. Многие меня предостерегали, говорили, что Утнодок – граница цивилизации и государства, а за ним – нечисть: демоны, варвары, людоеды. Ум ученого всё подвергает сомнению, и, простите, байки про доденов с горящими огнем глазами у меня неизменно вызывали скептическую усмешку. С другой стороны, нет дыма без огня. Уж такова моя специфика – отыскивать истину в самых, знаете ли, неправдоподобных сказках.

Итак, прибыв в Утнодок, я остановился у тамошнего бурмистра Шандвана Гроха – человека образованного и даже, осмелюсь утверждать, утонченного, но имевшего такой воинственный и свирепый вид, что я долго не мог привыкнуть к мысли, что он и есть, знаете ли, городской глава.

Сразу скажу, что никаких чудищ я там не обнаружил, но тот край – э-эх! – просто сокровищница. Год я прожил там, собирая легенды, рыская по горам. В окрестностях Утнодока проживает более десятка различных национальностей – и все со своим эпосом, мифологией. Горы облеплены древними крепостями, языческими храмами, – есть где развернуться такому человеку, как я! Знаете ли вы, что в незапамятные времена древняя цивилизация, образовавшаяся там, была весьма могущественна? Ее владения простирались до равнин Ровала – иными словами, имели выход к морю! Феноменально! И мы ничегошеньки о них не знаем! Я первый, прознавший о них хоть что-то, и у меня есть ценнейшие артефакты, свидетельствующие об их существовании. Ну да ладно, я, кажется, немного отвлёкся.

Как раз там я впервые услышал о проклятии Матери Гор. Поначалу я считал эту историю мистификацией, но один из ряда вон выходящий случай, свидетелем коего я стал, убедил меня в обратном.

Это произошло в одном селении, несколько южнее Утнодока, в живописном местечке: представьте себе громадные пастбища, раскинувшиеся на склонах гор. Я приехал туда, как всегда, заинтересовавшись руинами. Они находились на вершине горы, кою местные жители – в основном пастухи и охотники – называли Голова Вождя. Гора и впрямь чем-то напоминала голову великана с пышными усами, а развалины древней крепости на ее вершине выглядели подобием царского венца. Пик этот стоял особняком, в центре долины; у подножия его протекала небольшая речушка, а к руинам вела длинная полуосыпавшаяся каменная лестница.

Меня встретили очень хорошо: шультейк, то есть староста, по имени Волох накрыл стол, созвал гостей, и меня попотчевали ячменным пивом, ржаными лепешками, вяленой рыбой, жареной бараниной, медом горных пчел – и множеством интересных историй.

Но когда я признался, что хочу исследовать руины на Голове Вождя, все разом приумолкли и нахмурились. В недоумении я принялся расспрашивать их о причине такого поведения. Наконец шультейк нехотя поведал мне следующую историю.

– Однажды, – молвил он, – годка уж три тому назад, пришла к нам женщина… девушка. Молодая и весьма пригожая собой. Попросилась на ночлег, но мы, согласно нашим обычаям, усомнились в ее, так сказать, порядочности. Спросили у нее: «Кто такова, откуда и есть ли кто из уважаемых людей, может, из соседних сел, кто поручится за тебя?» (Замечу, у горцев Утнодока женщины, можно сказать, бесправный народ). В ответ девушка сказала: «Я путешественница. Мне нужно только лишь пристанище на ночь». Всех изумил этот ответ: как так-то, женщина одна – и путешественница? Некоторые даже зашептались, что, дескать, ведьма это… Впрочем, не это важно. Важно вот что. До меня был шультейком Як – старый бездетный дядька. Много жен он поменял, и только последняя – Аинн – родила ему долгожданное дитя. Мальчику тогда исполнилось лет пять. Конечно, чего греха таить, Як с Аинн были скверными людьми: жадными, нечестными, жестокими. Решили они надругаться над путницей – завели ее в сарай и там… ну… избили… Пат, слуга ихний, такие ужасы рассказывал – что они всю ночку над нею и так и сяк, а потом и вовсе зарезали – вслепую, топором, порубили, будто зверя какого.

Но что странно – Пат клялся всеми богами, – гостья за все время не издала ни звука, а утром Як, заглянув в сарай, обнаружил… пустоту.

Исчезла, значит, таинственная гостья, без следа, исчез и мальчик-то шультейков. Бросились искать их – говорили же, колдунья она, ведьма, – унесла мальца-то! Глядь, а он стоит на вершине Головы Вождя, на самом краю стены, окружающей крепость, и глядит куда-то вдаль. Подойдешь к нему, он и говорит: «Она ушла, она ушла туда», – и кажет рукой на север.

Так и стоит он там, ибо нельзя снять его оттуда: любой человек, попытавшись схватить его, теряется, будто с ума сходит. Три года уж. Завтра, ежели хотите, можете сами посмотреть. Страшное зрелище.

– А что же с Яком сталось? – спросил я у Волоха.

– Прогнали мы их. Что с ними сталось, нам неведомо. И поделом. Навлекли, лиходеи, на нас гнев Матери Гор. Мы, дурни, уже потом поняли. Старики нас просветили. Никакая это не ведьма, а Матерь Гор.

Вот так в первый раз я услышал о Матери Гор.

Как же выглядела Матерь Гор? Никто не мог ответить на этот вопрос вразумительно. Пат видел ее мельком, в темноте, а вблизи только залитые кровью останки. Як с Аинн вообще мало что помнили – так были пьяны. Высокая женщина в темном платье до земли и с длинными, густыми черными волосами – единственные приметы незнакомки.

Я поинтересовался, пробовали ли они, так сказать, снять заклятие?

– Пробовали, а как же, – с грустью отвечал Волох. – Были монахи из Храма Великого Таба, что в Утнодоке. Были и эйхатны, и всяческие шарлатаны – никто не помог. Зато бабы наши теперь в почете, это уж точно, после такого-то.

Как только рассвело, я пошел в то злосчастное место. Постараюсь точнее передать то, что я увидел, ибо это воистину устрашающее и необычное зрелище.

Мальчик – почти голый, в одних только подштанниках, – стоял на краю стены, вытянутый, точно стрела. Как смог он забраться на высоту в два человеческих роста – уму непостижимо. Я с превеликим трудом вскарабкался туда, хотя подо мной осыпались камни, а крутой обрыв, внизу коего плескалась река, кружил голову.

Приблизившись, наконец, к несчастному и отдышавшись, я всмотрелся в него.

Повторяю – ребенок находился на самом краю стены, он буквально висел в воздухе. Облик его поразил меня в самое сердце – мальчик, именно мальчик, ребенок – был… стар. Круглое личико сморщилось, щеки покрыла жесткая щетина, волосы поседели, тело исхудало, обнажив ребра. Никак не отреагировав на меня, не повернув головы, не дрогнув, он проговорил тихим голосом: «Ты слышишь?». От неожиданности я вздрогнул так, что чуть не упал, и спросил: «Что… слышу?» – «Ее. Она там, она ушла туда». И указал на север своей маленькой худой рукой. Меня прошиб пот, я застыл, вцепившись в камни. Ветер дико завывал в руинах. Спустя минут пять, немного придя в себя и исполнившись жалости, я сказал: «Пойдем со мной, мальчик». – «Она там, – повторил он. – Там…»

Я подполз к нему, попытался до него дотянуться, и…

До сих пор не понимаю, что со мной произошло, но я словно… заснул.

Странные видения посетили меня. В том состоянии – меж явью и сном – я видел ускользающие, размытые картины своего прошлого, какие-то кровавые сцены (должно быть, события той злополучной ночи), еще что-то…

Видел, как падаю со стены, качусь, поднимая тучи пыли, как бреду куда-то. День сменялся ночью, а я будто плыл или… летал, – ничего подобного мне в жизни не довелось испытать.

Я пришел в себя в совершенно незнакомой местности. Оказалось, что каким-то неведомым, немыслимым способом я очутился гораздо севернее, в диких, малоисследованных землях за Сумрачными Горами…

Тут Грогар прервал Лёлинга, воскликнув:

– И дёрнул же вас, дражайший господин Дьярв, огненноокий доден попытаться облапать того мальчишку!

Ученый недовольно сморщился, видимо, негодуя, что его так бесцеремонно перебили, и незамедлительно продолжил, причем Грогар заметил, что чем дальше, тем во всё большее возбуждение приходит старик. Создавалось впечатление, что он излагает содержание некой поэмы, а не рассказывает о своих приключениях.

– Да, вы правы, – быстро проговорил он. – Конечно же, правы. Я много думал о причинах моего поступка (ведь меня предупреждали!), и не могу объяснить его, как и то, каким образом я оказался там, в Изломанных Землях. Итак, очнулся я в ледяной пустыне. Жестокий холод, пронизывающий ветер, унылая однообразная местность, тусклое солнце, скрытое за плотной пеленой туч, привели меня в отчаяние. Я понял, что если сейчас же не найду людей, теплый очаг, приют, то умру.

Спустя два часа бесцельных блужданий, а может, и три, я упал, обессилев. Вознеся молитву богам, приготовился уже принять смерть, но судьба распорядилась иначе.

Откуда ни возьмись окружили меня всадники – воины, с ног до головы одетые в меха, вооруженные мечами, копьями и секирами. Выглядели они весьма внушительно: грубые, обветренные татуированные лица, топорно изготовленное оружие, вонь от плохо обработанных шкур и залитые кровью глаза, глядящие на вас со всею возможною свирепостию.

Один из них выкрикнул что-то на незнакомом лающем языке, указал на меня, и, не успел я и глазом моргнуть, как меня схватили, будто мешок с овсом, и бросили поперек лошади.

Как ветер мы помчались и вскоре оказались в селении – всего-то с десяток конусообразных, со стенами из оленьих шкур шалашей-чумов, прилепившихся к одинокому пологому холму – чрезвычайно унылое, на мой взгляд, место.

К тому времени я совсем ослабел и едва держался на ногах, потому мало что могу рассказать. Помню, как на меня кричал местный вождь, – пламя костерка, горевшего в углублении в центре шалаша, освещало его сальную физиономию, с которой ни на миг не сходило выражение ярости и самодовольства; помню маленького сморщенного старичка – шамана, видимо, – говорившего с вождем. Затем меня отвели в какой-то чум на окраине села и две раскосые, скуластые девушки ухаживали за мной – укутали, напоили кобыльим молоком, дали поспать.

Того, кто меня приютил и, как оказалось, спас от гибели – почему-то вождь хотел меня убить – звали Сагхе. Он и правда был шаманом. К моему безмерному удивлению, Сагхе бегло говорил на форнолдском, на одном из диалектов, распространенном в районе Утнодока. Накормив меня, он сказал:

– Тебя привела Силла.

– Кто такая… Силла?

Сагхе нахмурился.

– Дух. – Старик как будто раздумывал, стоит ли говорить на эту тему. Тогда я, представившись и объяснив, что со мной произошло, принялся его горячо расспрашивать о том, что он знает и что слышал.

Мой рассказ об убитой девушке и проклятом ею мальчике очень и очень обеспокоил шамана. Не ответив на мои вопросы, он куда-то ушел и не появлялся два дня.

Вернувшись, Сагхе торжественно, словно присутствуя на некоем таинственном обряде, возвестил:

– Я получил ответ от духов. Они сказали мне, что ты был послан Силлой. Ты хочешь знать истину – я помогу тебе.

И Сагхе начал свое длинное повествование. Во всех подробностях описав мне великое множество богов и духов их племени, места их обиталища, обряды и суеверия, он ненадолго умолк и, пристально посмотрев на меня, велел поведать мою историю. От обилия корявых имен голова моя распухла, и я, путаясь в мыслях, кое-как выложил все, что знаю о моем мире и целях моих странствий.

Удовлетворив, таким образом, своё любопытство, Сагхе наконец-то, предварительно помучив меня продолжительным молчанием, начал говорить о Силле.

– Даже самые старейшие в нашем племени не помнят такое божество, – сказал он. – Силла не из нашего мира, не наш бог, не наш дух-предок. Она обитает в собственном пространстве, в небольшом мирке, который тянется за нею следом всюду. Всякий, попадающий туда, видит все в ином свете, подчас в таком искаженном и причудливом, что не найдется слов, способных описать это. Люди, коснувшиеся Силлы, сходят с ума. Ты тоже коснулся ее, и тебе несказанно повезло, что ты остался в своем уме. Впрочем, того хотела Силла. Нельзя сказать, зло она или добро, ибо поступки ее зачастую лишены всякого смысла. Снять заклятие, наложенное ею, очень трудно – тут и магия, и камлание бесполезны. Силла странна, парадоксальна. Некоторые думают, что она вестница Веннына – бога Смерти.

Если бы не несчастный мальчик, так и стоящий там, на Голове Вождя, я не был бы так потрясен услышанным, попросту не поверил бы. А Сагхе, будто желая окончательно добить меня, внезапно сказал:

– Пойдем со мной, и ты все увидишь сам.

Мы спустились в яму, или погреб, накрытый шкурами. Внутри было жарко, как в бане. В четырех углах горели лучинки, едва-едва пробиваясь сквозь плотную завесу пара, поднимавшегося из большого чана над очагом, – и дыма от курящихся пучков трав, которыми размахивал худой юноша. Глаза юноши лихорадочно горели, и он, как мне показалось, пребывал в трансе. Шаман ввел меня туда и велел сидеть, прибавив, что ежели я безмолвно вытерплю все страдания, каковые поначалу будут терзать меня, то получу видения.

Ах, дорогие друзья! Какой же гадкий запах царил в том погребе, если б вы знали! Я претерпел жуткие муки – дым драл горло, пар жег кожу и вызывал дурноту. Лишившись чувств, а может быть, достигнув того состояния, при коем возможны «видения», я и вправду увидел нечто интересное.

Суть тех беспорядочных и обрывочных картин, промелькнувших передо мною в то время, вкратце можно свести к следующему: женщину, в дождливый непогожий день пришедшую в ту самую долину, где я уже имел честь побывать, приютил шультейк Як. Он постелил ей в сарае, мальчик (заметьте, мальчик!) принес путнице молока и хлеба. В полночь к ней явился Як, действительно пребывавший в небольшом подпитии, и пять минут с ней мирно о чем-то разговаривал.

Рано поутру путница, не дождавшись пробуждения хозяев, ушла восвояси, перед этим заглянув в окно, где спал ребенок.

– Ищи отца ребенка, – сказал мне шаман тем вечером. – В ее словах, что он услышал в полночь, кроется разгадка тайны.

Погостив еще недельку у Сагхе, я отправился в путь – назад, в долину, к Волоху. Шаман, внешне человек черствый и хитрый, был весьма добр ко мне: дал коня, одежду, съестные припасы и провожатых.

Через месяц я прибыл в Голову Вождя (а село, кстати, так и называлось). Мои приключения возымели успех – послушать меня собрались, кажется, все жители. А потом Волох поклялся, что найдет Яка, они вместе разгадают тайну и снимут заклятие с мальчика.

Не знаю, получилось ли у него задуманное, ибо вскоре меня свалила жестокая лихорадка. Полгода я провалялся в лазарете в Утнодоке, и бурмистр Грох лично, через собственного лекаря, выхаживал меня.

Боги были милостивы – я поправился. Чистый горный воздух, целебные высокогорные травы и здоровая пища излечили мое дряхлеющее тело. Попрощавшись с добрым бурмистром и со всеми остальными, я отправился в ваши, господин Грогар, края.

По пути я совершенно случайно наткнулся на место обиталища святого Гарро…

– Святой… Гарро! – задыхаясь, воскликнул Лунга.

– Заткнись, – сказал Грогар, – не перебивай человека.

– О! – не обращая на своего хозяина никакого внимания, продолжил слуга. – Это великий человек, подвижник, мудрец, чей отшельничий подвиг достоин всяческого поклонения… Он написал молитвы ко всем богам и основал на острове Вакуа легендарный монастырь…

– Заткнись, я сказал! – повторил Грогар. – Если разбудишь Лилию…

Лунга, в величайшем возбуждении прыгая по пещере на корточках, точно обезьяна, остановился и посмотрел на Грогара несчастными глазами. Тот, театрально нахмурившись, жестом велел ему сесть и не двигаться. Лёлинг, будучи свидетелем всей этой потешной сцены, озадачился и в раздумии потер щеку.

– Не обращайте внимания на этого скомороха, – благосклонно улыбнувшись, сказал Грогар. – Пожалуйста, продолжайте!

– Не знаю, стоит ли рассказывать о Гарро-отшельнике… – засомневался ученый.

– Все, что знаете, – сверкая глазами, проговорил Лунга. На его лбу выступил пот, парень раскраснелся, словно проглотил лягушку и сейчас изо всех сил старался удержать ее внутри.

– Хорошо, – сказал Лёлинг. – Итак, ехал я лесною дорогой на старом сонном муле, милостиво подаренном мне в одной деревушке добрым человеком. Остановившись у ручья, я спешился и устроил привал. Места те были дикие, необжитые; ближайшее поселение – Дротр, это где-то между вашим Хёмбургом и Корнелиусом. По левую руку от меня легли Сумрачные горы; по правую, за лесом, – торфяные болота, то бишь – Великая Трясина. Признаюсь честно, хоть я и поехал той полузаброшенной дорогой с целью разыскать легендарное убежище Багга-разбойника, свирепствовавшего там триста лет назад, но более всего хотел найти именно Гарро.

– Мудрость Гарро беспредельна, – изрек Лунга.

– И я так подумал, друг мой Лунга, – кивнул Лёлинг. – Я, привыкший находить всему разумное объяснение, столкнувшись с… хм, не люблю это слово, но придётся его все же произнести… так вот, столкнувшись с волшебством, магией, знаете ли, я решил испросить совета одного из самых почитаемых людей в нашем королевстве – Гарро-отшельника.

Итак, устроив привал и привязав коня к ближайшему деревцу, я взял котелок и спустился к ручью.

И там я увидел человека, стоявшего на валуне, посреди ручья. Старый, взлохмаченный, худой, горбатый, он был гол – в одной лишь скрученной повязке, опоясывавшей чресла. Стоял неподвижно, глубоко дыша, вскинув голову так высоко, что борода торчала, будто метла, указуя на небеса.

Несколько мгновений я с интересом разглядывал его, потом он вроде как заметил меня. То и был Гарро-отшельник.

Гарро вел крайне аскетичный образ жизни: обитал в дупле большого дуба (там легко могло разместиться два взрослых человека), к коему вела хрупкая, скрипучая березовая лесенка; питался водой, какими-то кореньями, ягодами – словом, всем, что мог дать лес, кроме, разумеется, мяса. Также у него имелась землянка, прикрытая ветками, где он хранил разный хлам: палки, камни, ржавые ножи, глиняные котелки… зачем – не знаю.

К сожалению, друг мой Лунга, я так и не смог установить с ним сколь-либо разумный, ежели таковое выражение подходит, контакт. И да простят меня боги, но, по моему убеждению, Гарро…

Лунга, дрожа, как осиновый лист, вытаращил глаза и подался вперед.

– Гарро, – осторожно продолжил Лёлинг, – не в себе. Он явно не в себе. Он словно не замечал меня, разговаривал сам с собой, нес всяческую околесицу…

– Не может быть!

– Гарро сошел с ума. Поверьте мне, я немало видел таких блаженных. Как мне показалось, отшельник всецело погрузился в себя, в свой внутренний мир. Я махал пред его ликом ладонью, но он никак не реагировал. Поверьте, я покинул старца с грустию и тяжким грузом на сердце.

– Не может быть!!! – заорал шокированный Лунга, но Грогар отвесил ему увесистую затрещину, и он обижено умолк.

– Кхм, – кашлянул Лёлинг и взглядом указал на девочку. Та проснулась и недовольно протирала глазки.

– Спи, малышка, – сказал Грогар и погрозил слуге кулаком. – Спи, мы больше не будем шуметь. Плохой дядя Лунга не будет шуметь, не правда ли, любезнейший мой?

Лунга глухо что-то буркнул в ответ.

– Ложись, Лиля, – ласково добавил Лёлинг. – Ты должна поспать, потому что ночью нам предстоит трудный путь.

Когда девочка опять заснула, Лёлинг продолжил свой рассказ. Но Лунга его уже не слушал, забившись в угол, или делал вид, что не слушает, – Грогар хорошо знал своего слугу, имевшего привычку совать свой нос куда не следует и регулярно получать за это тумаки.

– На чем же я остановился? – Лёлинг почесал бороду. – Ах, да! Вспомнил. Итак, я покинул беднягу Гарро. Однако следующей ночью, с горечью вспоминая безумие Гарро, я… как бы это сказать… нашел в лепете отшельника несколько интересных… м-м… выражений. И чем больше я думал о нем, тем сильнее утверждался в мысли, что покинул старца несколько преждевременно.

– Вот-вот! – Лунга был тут как тут. – Ум Гарро превосходит всяческое разумение…

– Опять… – вздохнул Грогар.

– Расскажите же! – Лунга вцепился в рукав ученого. – Расскажите же, что он говорил вам.

– Да-да, конечно, – ответил Лёлинг, отстраняясь от назойливого слуги. – Наберитесь терпения, друг мой Лунга. Пробыл я с отшельником три дня, три самых странных, в некотором роде, дня.

Интересно было наблюдать за ним. Гарро вел себя как малое дитя: бегал по поляне, размахивая руками так, словно хотел взлететь; бросал камни в ручей с какой-то чудной улыбкой на устах – мне думается, бедняга предавался воспоминаниям. Часто старец – весьма вероятно, по многолетней привычке – молился, а вернее, выдавал миру лишенные связи и смысла словеса, почерпнутые из святых книг и таинств. Успокоившись, отшельник садился отдыхать, и в этот миг разум его немного светлел. Он пил, по его словам, чай, в чем я сильно сомневаюсь, и улыбался мне. Я всё ждал, что он вот-вот заговорит со мной, но нет… ничего подобного.

То, что меня так заинтересовало, случалось каждый вечер, у костра. Признаюсь, в первый раз я сильно испугался – не каждый день, знаете ли, видишь «вещающего». Гарро, казалось, засыпал, но затем резко выпрямлялся, глаза его загорались жутким нечеловеческим огнем, и он быстро-быстро проговаривал цепь на первый взгляд бессмысленных фраз. Каждый вечер одно и то же. Я взял на себя труд записать всё, что он говорил. Со временем я выучил наизусть это… пророчество. Да, наверно, так. Пророчество – то, чем сильны святые люди.

Вот оно:

10

Лёлинг закончил свой долгий рассказ, порядком утомивший его, и глубоко вздохнул.

– Хорошо, – произнес Грогар. – То есть… я хотел сказать, плохо. Чертовски плохо, гореть мне в преисподней синим пламенем! Нельзя выйти, вы говорите? И что же делать? Что делать-то? У вас есть какие-нибудь соображения? Ведь вы же изучали это, вспомните что-нибудь! Растолкуйте нам, что и как, почему днем нельзя высовываться на свет божий, что за зверь такой, как выглядит, можно ли его прихлопнуть, – всё, что знаете!

Ученый отдышался, пригладил бороду, попил воды и сказал:

– Только успокойтесь, мой друг. Не паникуйте. Выход есть. Но он далеко, то есть… три-четыре ночи…

– Ну, это пустяк…

– Я бы так не сказал. Три-четыре ночи простого ходу, без приключений, что практически нереально. Здесь полно опасностей. Но отвечу на ваши вопросы по порядку. Выйти отсюда нельзя по той простой причине, что долина окружена магическим кольцом. Вдоль горных вершин проходит как бы цепь; иначе говоря, воздух там смертелен для человека. Как мне кажется, Матерь Гор, образно говоря, распылила там часть своего мира. Я знаю людей, которые пропадали там без следа. Но войти сюда возможно, не причинив себе никакого вреда. Единственный выход – через Северные Врата, туда-то мы и пойдем. Но…

– Что «но»? – хмуро спросил Грогар.

– Про колдуна идет дурная слава, это да. Но не меньше в народе распространена легенда о сказочном богатстве Виктора Хорна. Через Северные Врата в долину проникают всяческие искатели приключений, лиходеи, бандиты. У Врат, по ту сторону, имеется лагерь, вернее, небольшое поселение, где всегда полно народу, особенно в теплый сезон. Кроме того, не стоит исключать и такой, казалось бы, и вовсе сказочной, вероятности встречи с чудовищем. Очень многие люди утверждали также, что здесь обитают гармы – вполне возможно, что они продукт магических опытов колдуна.

Теперь о звере. Виктор Хорн превращается в оного с рассветом, а ночью же он – человек, а может, и призрак. Поэтому-то днем нам точно надо отсиживаться где-нибудь, куда ему не добраться. Никто из живых его не видал, во всяком случае, я таковых не встречал, но ясно одно – зверь громаден, обладает сверхъестественным нюхом и быстр, как молния. Нам необходимо соблюдать величайшую осторожность. Надеюсь, что нам повезет.

– Так-так, – произнес Грогар. – Вы меня обнадежили, мой дорогой Дьярв. Если есть выход, значит, нам обязательно повезет, ибо я родился под счастливой звездой!..

Браваду Грогара внезапно оборвал вой.

Где-то далеко выл зверь – одиноко, опустошенно. В этом низком звуке, плывущем по земле, будто ядовитые испарения, была боль долгих страданий, боль существа, обреченного на вечные муки.

Зверь искал. Он искал бездумно, равнодушно, чтобы испить свою ежедневную чашу проклятия. «Это действительно жуткое завывание», – подумал Грогар.

– Мама, мамочка! – пронзительно закричала Лилия и бросилась к ярлу, вцепившись в него, словно коршун. Грогар вздрогнул и растерянно посмотрел на девочку, заплакавшую у него на груди и в страхе повторявшую: «Мама, мама, мамочка… я боюсь, я боюсь».

Грогар нерешительно пригладил волосы девочки и потом, повинуясь нахлынувшему на него порыву, прижал ее к себе.

– Не бойся, – прошептал он. – Ничего не бойся.

14

Он умирал.

Он уже не замечал, что в него летят камни, не слышал страшных проклятий, не чувствовал кровоточащих ран. Затуманившийся взор урывками улавливал множество мелькавших перед ним ног – босых, в сандалиях, в сапогах. Пыль вихрем крутилась вокруг его слабеющего тела. Знойное солнце нещадно палило.

– Нет, нет, – хрипел он. – Неужели… неужели вы настолько слепы… настолько глупы? Настолько трусливы, глухи, равнодушны? Опомнитесь…

И он умер. Рабы отнесли его тело за город и бросили в яму – туда, куда бросали собак, котов, рабов, нищих. Завтра «безмолвные» сожгут их всех.

Его имя патриарх предал проклятию, велел стереть из всех летописей, книгу, что он написал, – сжечь, а любого, кто осмелится прочитать ее, – вешать.

А спустя месяц в город пришла Черная Смерть, и собрала она обильную жатву, и первым умер патриарх – всё, как и предсказал он.

Гогош, Великий Безумец.

Вот так живописно, можно даже сказать, живо начал своё повествование Лунга.

Остаток ночи, к счастью, миновал без приключений. Путники прошли немало – господин ученый остался доволен, – успели насобирать множество ягод, а еще яблок: одинокое дерево, попавшееся им уже на самом рассвете, оказалось как нельзя кстати.

Только вот новое убежище, по всеобщему мнению, оставляло желать лучшего: всего-навсего пещера. Вход сюда вел узкий, но, кажется, недостаточно. Пещера, конечно, находилась довольно высоко – они и сами забрались в нее с превеликим трудом, но как-то страшно было все-таки. Грогар, воспользовавшись ножом из мешка Лунги, соорудил копьё и натаскал камней.

– Будем держать оборону, – весело сказал он. – С другой стороны, если затаимся здесь, точно мыши, может, он нас и не заметит.

Все от души пожелали, чтобы так и случилось.

Лунга тем временем горел желанием рассказать дальше о Гогоше.

– Гогош, – с глубокомысленным видом рёк он, – является личностью таинственной. Признаюсь, я долгое время изучал его биографию, стараясь выяснить причины его безумств и заблуждений, так что…

Лунга умолк и, обиженно взглянув на своего господина, слушавшего его в пол-уха (Грогар гораздо больше внимания уделял уже засыпавшей Лилии), словно бы нехотя продолжил:

– …так что могу похвастать отличным знанием сего предмета. Гогош родился в семье уважаемых людей: отец был богословом, одним из толкователей святых писаний Семерых Великих Магов. Об этом свидетельствует Патр Трематулийский, являющийся, как известно, современником Гогоша, а также крупнейшим и весьма авторитетным…

– Дружочек мой ненаглядный, – перебил его Грогар. – Я вот, если честно, не в настроении. Так что смотри – если, черт возьми, будешь витийствовать, клянусь этими самыми твоими Семерыми Великими Магами, получишь по лбу! Убери-ка всяких своих Патлов и прочих. Да не вздумай ерепениться, я, видишь ли, устал и хочу насладиться тихим покойным деньком – и историйкой, что меня успокоит и убаюкает. Понял?

Лунга насупился.

– Хорошо, – буркнул он. – Итак, Гогош рос богобоязненным, подолгу изучал все… эмм… перипетии и хитросплетения нашей веры. Вникал в каждое слово, старался максимально… максимально серьезно изучить весь Пантеон.

– М-да-а, – усмехнулся Грогар. – Что правда, то правда. Это дело непростое. Скажу вам откровенно, даже сам первосвященник не знает всех богов. Да что там говорить, он и свое-то имя с трудом припоминает, ха-ха-ха!

– Ну, знаете! – начал Лунга, но Грогар поспешил извиниться:

– Ладно-ладно, пошутил. Пошутил. Элдрик, конечно, старикашка неплохой, великий муж, просвещенный ум… Но ты, дорогой мой, лучше, определенно лучше! Ты такой фанатик, что тебя впору в зверинце выставлять, как некую диковинку! Ну, во всяком случае, уж на священном престоле ты бы точно смотрелся гораздо уместнее... Ну всё, всё, шутка это, шутка! Продолжай.

И Лунга, стиснув зубы, возобновил свое повествование.

– Действительно, как это ни прискорбно, Гогош несколько… увлекся. Изучив все догмы, пункты и допущения религии Святых Отцов, несчастный в своем извечном стремлении познать все тайны бытия углубился в изучение демонологии, эсхатологии, мифов и сказаний, так или иначе связанных с темой зла и погибели рода человеческого. В те древние времена царства, бывшие предтечами нашего, жили под строгим надзором правителей и церкви. В творчестве царил догматизм, вольнодумство каралось лютой смертью. Не избежать бы этой участи и Гогошу (высокий сан отца, чин семейства и прочее тут никак не помогли бы), если б он в одночасье не исчез. Вскоре по миру стали распространятся мерзкие книжонки весьма сомнительного содержания, прокатилась волна убийств и насилия. Впервые со времен Эпохи Богов человечество познало вкус греха…

– Не забывайся. Ближе к делу.

– Хорошо. Выяснилось, что Гогош все это время жил неизвестно где (споры о его доподлинном местонахождении идут до сих пор). Он создал свое учение, окружил себя последователями и стал распространять ересь, суть коей сводилась к предсказанию ужаснейшего конца мира. Он утверждал, что вера Святых Отцов есть зло и дурь. Что вокруг нас враждебный нам мир духов, жаждущих нашей крови. Спасения нет, единственный способ – влиться в мир духов через собственную добровольную смерть, после чего у нас есть шанс стать ими – то бишь монстрами.

– Боги, какой кошмар. Вот к чему приводит фанатизм.

Исследователь древностей между тем внимательно слушал и часто кивал со странноватой улыбкой на устах, словно пытался все получше запомнить.

– Затем Гогош начал странствовать. – Лунга сделал вид, что не услышал замечания господина. – Но недолго – вскоре его схватили и предали справедливой смерти, хотя это далось властям непросто: у Гогоша было воинство, преданное ему до крайности. По преданиям, целый год велись кровопролитные бои, прежде чем Гогош был казнен, а вернее, затоптан разъяренной толпой. Казалось бы, все закончилось хорошо. Но ересь Гогоша так пропитала нашу грешную землю, что до сих пор где-то втайне переписываются его труды, множатся бесовские идеи. Гогош – Отец Зла, так его величают последователи. «Абгрунд, или Бездна» – главная книга злодея. В ней содержатся подробнейшие описания многих тысяч жутких чудовищ и главного демона, царя Тьмы – Безглазого, Бездны, Крови Человечества – названий много. Также Гогош описал свое путешествие в преисподнюю, встречу с Безглазым и как тот отнял его душу, заменив ее тьмой, и повелел Гогошу донести до людей его слово. Я ее не читал, и слава богу, ибо, как утверждают, любой, кто прочтет ее, сходит с ума, но знаю, что появление так называемой дочери Безглазого предсказано с точностью до деталей. Думаю, что Колдун, то бишь этот ваш Виктор Хорн, уважаемый господин Лёлинг, нашел «Абгрунд», который, надо думать, он маскировал под томиком сказок, и спустя три тысячи лет вдохнет в себя истину Мрака, и откроет дверь, ведущую в ту сторону – именно это предсказание завершает книгу.

– Если это правда, – сказал Грогар то ли всерьез, то ли в шутку, – то плохи наши дела. А что по этому поводу говорят попы?

– Они не обращают на гогошидов никакого внимания, – подал голос Лёлинг.

– Это правда, что была чума и патриарх умер? Словом, все произошло именно так, как и предсказывал перед смертью Гогош?

– Правда.

Грогар задумался.

– Мне бы хотелось подвести кое-какие итоги, дорогие мои друзья, если позволите, – начал он. – Хотя о чем это я? Конечно, позволите. Итак, стечением обстоятельств мы попали в пренеприятнейшую передрягу. Кучка культистов – совершенно ненормальных, с моей точки зрения, – закинула нас в эту... хм, дыру. В Круг Смерти, как поэтично обозвали сию местность в народе. Выбраться отсюда нельзя, только через ворота, но до них еще надо дойти, что не так просто, ибо чудища, страшилища и так далее – это мы выяснили. Следуя доброму совету многоуважаемого и многознающего господина Лёлинга, мы вынуждены передвигаться по ночам. Все мы слышали вой зверя – наверное, и правда не стоит искушать судьбу днем. Тем более что с нами ребенок.

Грогар взглянул на девочку, и во взгляде его скользнул страх – страх родителя за свое дитя… или нет? Лунга счел, что ему померещилось.

– Думаю, все с этим согласны, – продолжил Грогар. – Но что же дальше? Вы, дорогие мои, как бы сказать… э-э… ну, образно выражаясь, вы, господин Лёлинг, и ты, верный мой слуга, вплели в нашу историю много лишнего, на мой взгляд.

– Вы полагаете? – спросил Лёлинг, грустно усмехнувшись. – Позвольте спросить: например?

– Например? Да вот хотя бы эта ваша сказка про… как ее? Силлу? Окаменевший мальчик и все такое… Дескать, это Матерь Гор сошла с небес или же пришла из ада – уж не знаю, я что-то не совсем понял. А еще Матерь Гор – это та смердящая говном ведьма у входа в ущелье. О нет! На самом деле это мать колдуна! Дикарь с края света, то есть какой-то немытый шаман, окурив вас дурман-травой, сказал, что всё, пора, как говаривает драгоценный мой Рийго, сухари сушить. Вот оно, оказывается, что! Наши злоключения – это ведь не что иное, как происки этой ведьмы и ее прислужника-колдуна! Ведь есть же «Абгрунд»! И предсказание Гарро! Все сходится – как же мы сразу-то не поняли! Книга сказок колдуна – это же «Абгрунд»! Ну точно! И Лунга, мой несчастный слуга, готов удариться в религиозный экстаз!

– К чему это ваше ёрничание? – хмуро спросил Лёлинг.

– А вы не поняли? Серьезно? Лунга-то – он фанатик, перед ним помашешь любым псевдопредсказанием якобы от святого, и чтоб обязательно о конце света… Но вы-то? Ученый. Исследователь. С какой, позвольте спросить, целью вы морочите нам голову? Как все эти ваши сказки помогут нам? Вы хотите запугать нас? Лишить нас возможности трезво оценивать ситуацию, в которой мы оказались? Зачем?

– А… вы знаете? – неожиданно бодро сказал Лёлинг. – Может, и ничего? Не кажется ли вам, друзья, что, находясь в бедственном положении, мы всего лишь стараемся по-своему интерпретировать, подбить, так сказать, под себя события, кои не имеют никакого отношения к реальному положению вещей?

– Любезнейший, не уходите от ответа.

– Я не знаю, что сказать. Честно говоря, я… я боюсь. Не знаю, зачем я все это вам рассказал. Решил поделиться всем, что знаю, что может нам пригодиться. Я – ученый. И пытался найти приемлемое объяснение происходящему с нами. Не очень успешно, как оказалось...

– В вашем рассказе много странностей. Вот, например, вам никогда не хотелось узнать, о чем говорили шультейк Як с той женщиной? Разгадать тайну, а? Почему вы не вернулись в то село? Или вот, сказка о Силле, назовем ее так. Это… как бы… метафора, что ли?

– Да, признаю́сь, – нахмурился Лёлинг. – Я не был на севере, нет никакого шамана, и нет никакого окаменевшего мальчика. Это все легенды, предания в моей литературной обработке. Я… пишу… немного. Вот и все.

– А о встрече с Гарро что скажете?

Лёлинг виновато взглянул на Лунгу. Лунга насупился.

– Не хочу расстраивать Лунгу, но… Но я действительно встречался с отшельником, о котором говорят, что он и есть Гарро.

– Но он не делал никаких предсказаний, верно? – закончил за него Грогар. Забавно было видеть, как менялось выражение лица Лунги – от разочарования к надежде, потом к сомнению.

– Нет конечно, не делал. Это предсказание из каких-то древних свитков в королевской библиотеке. Я собираю такие вещи, опять-таки, для собственных сочинений. Простите меня, уважаемый господин Лунга, но, видя, с каким небывалым интересом вы меня слушали, я не захотел вас расстраивать… На самом деле Гарро – если это действительно он и есть – совершенно, как бы сказать…

– Невменяем? – не без злорадства подсказал Грогар.

– Да. Кажется, я чересчур увлекаюсь своими литературными опусами. Смешиваю реальность с вымыслом… Может, я схожу с ума?

Лунга заплакал.

– Да ладно тебе! – не без раздражения воскликнул Грогар. – Еще слез твоих не хватало!

– Извините, – всхлипывая, сказал Лунга. – Я сейчас приду в себя.

– А посему Лунга плачет? – спросила Лилия. – Вы его обижаете?

– Нет, что ты, принцесса моя, – ответил Грогар. – Ни в коем случае. Это он…

– Кушать хочет?

– О да! Лунга проголодался. Так ведь, дорогой мой?

– Покушай свои травки, – ласково, как может только маленькая девочка, сказала Лилия.

Грогар рассмеялся.

– Вот-вот! Откушай «съедобных» травок, что ты с таким усердием собирал.

Лунга с достоинством выпрямился.

– Спасибо, я не голоден. Я… заплакал, потому что… потому что вспомнил грустную историю.

– Расскажи.

– Нет, Лилия. Она очень грустная.

– Осень-осень?

– Невероятно просто грустная, принцесса моя, – ответил за него Грогар. – Поверь, Лунга умеет нагнать тоски.

– Но мне скусно.

– Ты поспи, милая.

– Не хочу спать. Пусть Лунга рассказет мне грустную историю.

– Не капризничай! Историю тебе расскажет наш любезный ученый, только позже. Он, как оказалось, мастак по этой части. А пока дай мне с ним поговорить.

Девочка обиженно отвернулась, и Грогар продолжил донимать Лёлинга.

– Скажите мне, любезнейший. Вот вы с Лунгой утверждаете, что предсказания Гогоша – суть истинная правда.

– Да, так и есть. То, что случилось после смерти Гогоша, описано во множестве хроник.

– И что?

– Простите?

– Сколько эпидемий случалось за все время существования человечества? – сказав это, Грогар нахмурился, словно вспомнив о чем-то. – Эпидемии были, я уверен, и до казни Великого Безумца. Да что удивительного! То были Темные века! Люди жили, будто свиньи…

– Вы преувеличиваете. Как свиньи они не жили. Но насчет эпидемий… Пожалуй, в ваших словах есть рациональное зерно. Полагаю, сам факт случившегося мора еще ничего не доказывает. Должен признать – вы на удивление рассудительны, господин ярл.

– Не только слуга мой балуется учеными книжками. – Грогар с достоинством поклонился ученому. – Ну а что насчет колдуна? Как вы его назвали? Виктор Хорн.

– Вот тут вы меня не одолеете. Все, что я рассказал вам о колдуне, – правда. В смысле, это все, что я знаю. Источники могут и врать, но от себя я ничего не прибавил.

– Допустим, – задумчиво сказал Грогар, – культисты, в чьи лапы так коварно бросило нас провидение, по-своему, извращенно, поклоняются колдуну и Матери Гор. Вы жили среди них и не зря нам рассказали о ведьме. Но ведь надо быть совершенно безумными, чтобы поднять руку на лицо, состоящее в кровном родстве с королем! На представителя древнейшей во всем Форнолде фамилии! Я ведь назвался им! Они что, не понимают, что моя гвардия, мой несравненный Рийго повесит их, не моргнув и глазом!

Лёлинг усмехнулся.

– А каковы шансы, что в этой глухомани окажется родственник короля? Представитель древнейшей во всем Форнолде фамилии?

– Ха, вы правы. К сожалению. Откуда этим немытым мужланам знать, что я – это я? Увы, вы правы. Но вот что меня интересует. Один из мужиков болтал о каком-то беконе и персте, что живет на дереве. Как думаете, о чем он говорил?

– Как знать? О какой-то жертве вроде нас. Может, о каком-нибудь отшельнике из здешних лесов.

Грогар с сомнением покачал головой.

– Может быть, может быть...

17

Путники вошли в лес, сделали несколько шагов и остановились, опомнившись.

– Так, – произнес Грогар. – А куда это мы идем? В пасть к зверю? А, господин ученый? Проснитесь, дорогой мой!

Лёлинг обратил к ярлу свои сумрачные очи.

– Простите, я задумался. Думаю, надо идти, держась края леса, одновременно подыскивая какое-нибудь убежище. – Он задумчиво посмотрел на Ардамена, стоявшего поодаль, словно деревянный истукан. Ученый явно хотел что-то сказать, но промолчал. – Давайте же, пойдем, – буркнул он и неуверенно двинулся вперед.

Лес, по которому пробирались путники, вскоре заставил обратить на себя внимание. Он как бы раскрылся, обнажив то, чего никто сначала не заметил. Под его сенью сгустился полумрак, и в холодной синеватой дымке все казалось странно пустым, неживым, заброшенным. И ничего подходящего для убежища. Но ученого это, кажется, не заботило. Он все подгонял спутников, затем постепенно замедлил шаг и, спустя два часа, вообще остановился.

– Что такое? – спросил его Грогар.

– Я больше не могу. – Ярл с удивлением заметил, что старик плачет. – Что-то скверно у меня на душе. Словно… словно… предчувствие…

– Говорите толком! Вам плохо?

– Я думаю, что скоро умру.

– Думаю, велика вероятность, что мы все скоро отправимся туда же, где, как вы полагаете, скоро окажетесь. Если не найдем какое-нибудь укрытие.

– Он здесь. Недалеко. Я знаю. Я уверен.

– Знаете, что я вам скажу, уважаемый господин Дьярв? Больно быстро вы сдались. Вы же опытный путешественник? Я охотно это признаю, даже несмотря на грешок приврать. Непохоже на опытного путешественника, совсем непохоже.

– Идите. Идите, я задержу его.

Грогар взглянул на Лунгу, на спине которого находилась Лилия, возжелавшая – видимо, ради разнообразия – поездить и на нем. Воткнул в землю своё импровизированное копье – и внезапно резко, грубо схватил ученого за ворот. Лунга даже вздрогнул.

– Слушай, ты, горе-исследователь! – проревел он ему в лицо. – Или ты добровольно, спокойно, без нытья идешь с нами, или я заставлю тебя сделать это! Ну, что скажешь?

Лёлинг явно не ожидал от всегда учтивого и жизнерадостного ярла такой свирепости и смутился, часто заморгал, отвернулся.

– Простите меня, господин ярл. Я пойду. Успокойтесь. Всё, забудем.

– Ну вот и хорошо, – сказал Грогар, подбоченившись. – Прошу прощения за вспышку гнева. Истинный дворянин, тем более такой благородный, как я, не должен позволять себе ничего подобного… но вы должны понимать, в какой жо… ситуации мы оказались. И к тому же вам полагалась встряска. Ну, идем.

На этом ученый несколько притих, даже посветлел лицом, и следующие три часа протекли относительно спокойно. Путники пробирались на север – сквозь высокую дикую траву, через густой подлесок, собирая пух, паутину и терпя прочие неудобства, выпадающие на долю любого путешественника.

Лес все больше поражал своей неприветливостью; в нем царила неестественная тишина, она казалась, если подобное сравнение возможно, плотной липкой массой, неприятно пятнавшей стойкость духа странников. Трещала ли ветка, обломленная невидимым зверем, взлетала ли – прямо перед ними – с пронзительным карканьем ворона, ветер ли (а может, и не ветер) выл в горах – Грогар сотоварищи неизменно вздрагивал и испуганно озирался, но, кроме несчастного Ардамена, упорно плетущегося за ними, никто ничего не замечал.

Грогар, прислушиваясь к поэтическому лопотанию недомертвеца, начал припоминать авторство строк. Вот Ардамен, несомненно, имя героя поэмы Робера Лёпьеже «Ардамен и Паатика». Произведение сие, наполненное светом небывалого вдохновения и силой мудрого слова, было невероятно популярно лет сто назад, однако бесславная кончина сеньора Робера, казненного за прелюбодейство и содомию, поставило крест на поэме, и она постепенно забылась.

Также он узнал сонеты Брю из Прикрата, оды Донта Дарга, стихи безымянного отрока из столицы, прозванного Протэосский Бунтарь… и внезапно осознал связь меж всеми вышеназванными певцами.

Все они умерли, не достигнув и тридцати лет, а Протэосскому Бунтарю, если верить описаниям современников, присутствовавших на казни, едва-едва стукнуло пятнадцать.

Брю – страстный необузданный трубадур – задушил свою возлюбленную Анну, узнав об ее измене, за что был осужден на пожизненную каторгу в Хоордане – поистине адовом месте. Там он не протянул и двух месяцев: белая чума, или чахотка – бич всех узников Великих Болот – сожгла его.

Донт Дарг оказался убийцей, душегубом и мучителем (хотя многие в этом сомневались, сочтя показания свидетелей клеветой, на что имелись основания) – толпа разорвала поэта прямо на пороге его дома, на глазах у матери и сестер.

Бунтарь – никому не известный юноша (таинственная личность, никто не знал ни его имени, ни кто он и откуда), будучи просто феноменальным импровизатором, огромнейшим талантом, читал свои стихи на рынках, на площадях, в местах празднеств и гуляний, при этом призывая народ к восстанию, свержению короля Кнуда Смутьяна и преданию смерти всех господ. Произведения его сохранились благодаря… палачу – ему-то и передал на сохранение единственную тетрадь Бунтарь.

– Удивительно начитанным человеком был наш разлюбезный Ардамен, – прошептал Грогар и еще разок взглянул на него. – Кто он, как ты думаешь, друг мой Лунга, и какого черта его занесло сюда?

Лунга только пожал плечами.

Дьярв Лёлинг продолжал удрученно молчать. А вот Лилия донимала Лунгу расспросами, и ясно было, что бедный слуга совершенно не умеет общаться с детьми.

– Скажи, дядь Лунха, а поцему ты слусаесся Логала? Ты сто, ему деньги не отдал?

– Э, нет. Деньги? Нет, наверное…

– А, я знаю – ты лаботник, а дядь Логал – сталоста! Потому сто ты бедный, а дядь Логал – богатый! Да-да! Вот мой дед Прокоп тозе был сталостой. Одназды он велел… это… повесить Бойко и Лиду за то, сто они умелтви… ли, да, вот так – у-мел-тви-ли свое дитятко!

– Боги! О чем ты говоришь, дитя мое?! Не надо…

– Да-да-да! Не велишь? Все так и было! Бойко был плохой, и Лида тозе – они и забыли пло дитятку-то, а ево свиньи зглызли. Узас!

– Вот оторва, а? – спросил Грогар. – Сколько ж тебе лет, красавица моя?

– Я узе больсая, мне двадцать лет!

– Сколько-сколько?

– Двадцать, – серьезно повторила девочка и начала считать, старательно загибая пальцы: – Один, два, четыля, десять, а потома двадцать! – И радостно продемонстрировала Грогару пятерню.

– Так тебе пять лет, а не двадцать.

– Нет, двадцать, меня так тетка Муня учила!

– Так она была не права.

Лилия сердито постучала кулачками по шляпе, а значит, и по голове Лунги.

– Не споль! Я знаю! Двадцать!

– Пять! – со смехом отвечал Грогар.

– Нельзя перечить старшим! – фальшиво пригрозил Лунга. – И… бить по голове тоже… нельзя.

– Это правда, красавица моя, – хохотал Грогар. – У Лунги на плечах ведь не барабан! Чего ты его так колотишь? Ну-ка, уймись. Ишь, разбаловалась.

– А мне нлавица ево шляпа! Она мяхкая и смесно мнётца!

21

Не успели Грогар с Лунгой и глазом моргнуть, как Лилия выбежала наружу. Мужчины, переглянувшись, бросились следом с возгласами, выражавшими крайнее неудовольствие столь опрометчивыми действиями юного создания. Однако стоило им оказаться на воздухе, как они разом смолкли.

Яркий солнечный свет расцветил сочными красками ветхую деревню, что тонула в земле, как в пучине морской, и буйная растительность, и лес вокруг казались волнами, поглощающими не желавшую уступать утлую лодчонку.

Порой так неожиданно воспринимаются самые обычные вещи, вот и то, что предстало сейчас взору людей, вдруг показалось чудом.

Тут и тусклые, увядающие, а рядом – кричаще-желтые, ярко-красные, бордовые листья клена, дуба, вяза, будто сошедшие с холста художника; и грязно-коричневые, загадочно-темные стволы деревьев с ползущим по ним влажным мхом, незаметно, как-то скромно, окрашенным в тысячи оттенков серого и зеленого…

Мужчины не сразу услышали музыку – необычное чарующее пение, точно пела сама природа, и звуки эти отчасти объясняли то странное, но прекрасное состояние, в коем пребывали в тот момент измученные путники.

Чарующие – вот именно! – и нежнейшие звуки доносились отовсюду, создавая неповторимый волшебный эффект; голос, принадлежавший, может быть, юной деве, а может, и какому-нибудь сказочному существу, лился плавно и воздушно, переполняя душу восторгом и заставляя забыть все на свете.

– Как класиво! – умилительно произнесла Лилия, и ее слова прозвучали как звон колокола в абсолютной тишине.

Пение, словно некое хрупкое строение, дрогнуло. Испуганно замерло. Грогар встряхнул головой, прогоняя наваждение. Чары улетучились. Окружающая его действительность вновь предстала в своем обычном виде.

Заброшенная деревня, по-осеннему холодный ветер, тишина.

Пока Грогар стоял, размышляя над этими, на первый взгляд, незначительными вещами, как музыка и красота, что ни с того ни с сего так сильно овладели ими, пение возобновилось.

Но в нем молодой пытливый слух различил что-то, показавшееся поначалу рокотом ручья, бегущего по камням. Однако тревога, уже всецело завладевшая ярлом, заставила его прислушаться, насколько это возможно.

И вот…

Журчание воды превратилось в голос, шепчущий какие-то неразличимые уху заклятья, и в частое тяжелое топанье. Будто несколько рабов, подгоняемые злым сквернословящим шарманщиком, чей инструмент и исторгал столь прекрасное пение, торопливо толкали вперед большую неуклюжую тележку.

Отчасти так оно и было: с севера из густой чащи вышло – или даже выкатилось, выползло – нечто совершенно необычное, похожее не то на жуткого клоуна, не то на жабу. Пупырчатое, круглое, многорукое, многоногое, многоглазое, вокруг шеи – грязное спутанное жабо, на круглом животе разноцветные лохмотья, на ногах потешные башмаки с круто загнутыми носками. На голове вроде как волосы, а может, и крохотные колокольчики болотного цвета, и именно они – если хотите, волосы, – и издавали ту волшебную музыку. Рот существа, чудовищно большой, с толстенными мертвенно-синими губами, беспрерывно исторгал потоки препротивной слизи.

Лилия оглушительно завизжала и бросилась в дом, а за ней Грогар с Лунгой, кричавшим:

– Это зверь?! Это ведь зверь, да?!

Грогар с бешено бьющимся сердцем отчаянно озирался, поворачиваясь вместе со вцепившейся в него девочкой.

– Это зверь! – верещал Лунга. – Это зверь, это зверь, это зверь! Это ведь зверь, да?! Зверь, зверь! О боги, это и есть зверь! Мы погибли, о боги, мы погибли…

– Заткнись, придурок!

Грогар отстранил от себя зажмурившуюся девочку, наклонился к ней, взял за руку и сказал:

– Бежим.

Они выскочили через заднее окно, прямо в заросли колючих кустов, больно оцарапавшись при этом, и что есть силы припустили в спасительную тьму леса.

25

Грогар очнулся ранним утром. Странно, что у него ничего не болело и даже его физиономия, с которой так неласково обошелся невидимый враг, ничуть не пострадала. Единственная неприятность – он совершенно окоченел за ночь, проведенную в беспамятстве на сырой земле, посреди раскиданных костей давным-давно почившего животного. Грогар поднялся, отряхнулся и зашел в дом, без особого воодушевления ободряя себя тем, что все приключившееся с ним вчера – не более чем дурной сон.

Внутри никого не было. Лунга с Лилией пропали.

Грогар не запаниковал, не бросился на поиски. Он почувствовал пустоту и обреченность. Словно весь этот нелегкий путь был проделан единственно для такого конца.

Не зря он так сильно беспокоился за девочку.

Внутри строения осталась торба Лунги, мех с водой, копье и рюкзак-кафтан. Грогар некоторое время отрешенно смотрел на него, потом поднял, встряхнул, закинул на плечо, взял торбу и копье и вышел из проклятого дома.

Около часа он бродил вокруг деревни, звал, аукал – безуспешно. И уже совсем отчаявшись, он наконец-то, к своей безмерной радости, наткнулся на Лунгу.

Тот лежал на земле, в лесу, шагах в двуста от деревни, подле неглубокого, но крутого оврага, бледный, точно сама смерть. На левой ноге отсутствовал сапог, валявшийся неподалёку, и штанина была разорвана. Чуть пониже колена зияла колотая рана, прикрытая окровавленными листьями лопуха и подорожника.

– Слава богам, вот и вы, – слабо проговорил он. – Я уж думал, что вы… погибли.

– Я жив, но не могу сказать, что рад этому. Где Лилия?

– Эх, ваша милость. Где ж вы были-то? Унес ее распроклятый колдун, да будет он проклят во веки веков. Налетел посреди ночи черным вихрем, подхватил ее – а она при этом вроде как потянулась к нему, такая сонная или даже одурманенная. Я спросонья и не понял, что произошло, но тут гляжу – вас нет. Что мне оставалось делать? Времени на раздумье не было, вот я и бросился вдогонку, да разве за крылатым демоном успеешь? В довершение всего, сверзился в эту яму и вот – напоролся на палку, да еще и ногу сломал.

– Дай посмотрю. – Грогар с видом знатока ощупал лодыжку слуги, заставив того вскрикнуть от боли, затем грустно сказал: – Перелома нет. Вывих. И похоже, что связки порваны, а может, и нет – я в этом не мастак. Попал ты, братец, в переделку. Что делать будем?

– Не знаю.

– Так, дай подумать. Посиди-ка здесь.

Грогар полчаса ходил по лесу. Лунга, опасливо поглядывая на него, думал, что еще никогда не видел хозяина таким мрачным. Мрачность – вообще абсолютно чуждая тому черта характера.

В конце концов Грогар принял решение.

– Так, слушай меня, – сказал он Лунге. – Сейчас я пойду наберу где-нибудь воды, промоем твою рану, перевяжем…

– Вывих можно обложить ивовыми прутьями и крепко связать, чтобы конечность не двигалась.

– Все равно ты не сможешь идти. Коня бы.

– Сделайте, ваша милость, костыль.

– О! Это идея. Отлично. Я сделаю все, доведу тебя до Врат, а там ты как-нибудь, потихоньку, дойдешь до лагеря разбойников или кто там есть. Посули им сколько хочешь денег, только уговори их ждать меня у выхода из Круга Смерти.

– А вы? Вы куда?

– А я в замок колдуна, вызволять Лилию.

Лунга повесил голову.

– Я понимаю, – сказал он. – Но, думаю, шансов у вас не так много.

– Без нее не вернусь, – твердо сказал Грогар. – А если вернусь, разбойники проводят нас до дома. – Грогар умолк, призадумавшись. – Знаешь что? Пусть они сразу же пошлют человека в Хюг с донесением, где я нахожусь. Итак, ты все понял?

– Да, мой господин.

– Тогда за дело.

29

Грогар проснулся в холодном поту.

– Проклятье! – воскликнул он. – И приснится же такое? – Перед его глазами все еще стоял до жути правдоподобный сон, как будто Грогар прошедшей ночью наблюдал за неким театральным действом. – Ах ты сволочь! Паскудник! Сукин кот, дрянь! Мелочь сопливая! И есть-то – от горшка три вершка! Это я-то срываю цветы? Это у меня-то физиономия коня? На себя бы посмотрел: стоит чуть поднатужиться – соплей перешибешь! Барашек тряпошный! Каналья! Уродец!

Дио, великий и ужасный Дио, на самом деле был тщедушным человечком с преогромным носом и толстыми ярко-алыми губами. В свои двадцать пять лет принц уже обладал большой плешью; говорил слегка присвистывая, так как между двумя передними верхними зубами у него имелась щель толщиной чуть ли не с мизинец, о чем не преминул вспомнить охваченный праведным гневом Грогар:

– Лысая шепелявая скотина. Думаешь заарканить Миранду? Не бывать этому! Да она скорее переспит со свинопасом, нежели возляжет с тобой, мозгляк!

(Что правда, то правда).

Но тут Грогар умолк, ибо внезапно осознал, что размахивает руками и орет благим матом в полном одиночестве – в дикой глуши на краю света. Да и предмет его негодования вовсе не Дио, а его же сон, воображение.

И он рассмеялся.

– Ну, чудак! Препираюсь со сном. Какая же ты все-таки нахальная тварь, милейший Дио! Даже во сне сумел мне напакостить.

Новый взрыв хохота.

Умывшись и напившись родниковой воды, Грогар отправился в путь, отбросив всяческие сомнения, страхи, мечты, вымыслы и тому подобное. Он постарался сосредоточиться на дороге и внимательно вглядывался в темноту леса, подмечая все шорохи, странности.

Частые смены настроения от тоски до отдающего безумием веселья, разговоры с самим собою напугали ярла. «Чем меньше думаешь, тем целее будешь, братишка, – убеждал он себя. – Будущего нет. Есть только настоящее и цель, к которой я стремлюсь. Пока не достигнута цель, нечего и думать о том, что будет. Я должен, черт побери, взять себя в руки. Я охотник. И я же – добыча, а это значит, что только собранность, предельная концентрация, ничем не одурманенный разум спасут нас обоих».

Прошел час, другой, третий.

Хвойный лес постепенно сменился лиственным, расцвеченным осенью множеством оттенков желтого и красного. Попадались и деревья, уже сбросившие листву, и таких становилось все больше.

Грогар, вновь почувствовав жажду, углубился в чащу, надеясь найти там ручей. Он уже не думал, что вода – презренная вещь. Наоборот, он научился ценить ее.

Хтойрдику пришлось зайти довольно далеко, пока он не наткнулся на то, что искал. Но, едва зачерпнув воды, ярл сразу отчетливо ощутил запах. Вода отдавала старой падалью.

– Вот незадача, – буркнул он. – Видать, выше по течению какая-то зверюга подохла.

Через сто шагов Грогар обнаружил источник заразы, и им оказался человек, погруженный в воду лицом вниз.

Не без опаски ткнув тело копьем – дабы убедиться, что мертвец действительно мертвец, – ярл осмелел, перевернул труп и ахнул: перед ним лежал… Ардамен.

Некоторое время Грогар тупо глядел на мертвого поэта, недомертвеца. Затем вытащил его на берег и, преодолевая отвращение (Ардамен выглядел еще хуже, чем прежде: весь раздулся и стал чем-то похож на ту самую жабу-клоуна), похлопал его по щекам.

– Эй, дружище! – неуверенно произнес ярл. – Очнись! Ты как? Умер, что ли? А?

Едва он сказал это, как осознание абсурдности происходящего опять заставило его рассмеяться.

– Так-так. Пытаюсь привести в чувство давнишний труп. Это уже повод для серьезного беспокойства.

Грогар решил похоронить беднягу. Отыскал подходящий овраг. Положил туда бренные останки, завалил камнями, обложил ветками.

Помолился.

– Покойся с миром, брат. Ты был хорошим человеком и после смерти.

32

Невеселые мысли одолевали Грогара. Он шел по каменной дороге, почти незаметной взгляду, – так сильно затянуло ее землей. Лишь кое-где поблескивали серебром в необычайно ярком свете луны круглые гладкие камни.

То, о чем поведал Маландро, только утвердило Грогара в мысли относительно причины, по которой так недолюбливали секту нечтопоклонников. Из-за большого количества самоубийц, хотя, конечно, отдаленная связь с учением Гогоша все же имелась. Пантеон строжайше запрещал накладывать на себя руки, грозя разнообразными карами, увещевая, наставляя. Нечтецы – другое дело. Ни дня не проходит без войн, моровых поветрий и прочих бед, а это значит, что Непознанный чернеет и наливается злом. Человек, упорствуя в стремлении самоистребляться, не желает внимать проповедям адептов Света Вечного. Где же выход? А он один – пожертвовать собой, и благодаря этому Неведомый хоть ненадолго, но воссияет, и мир станет чище и добрей.

Но мы-то знаем, что добрее не станет.

Часто бывало так, что нечтецы отправлялись на тот свет толпами. Сто пятьдесят лет назад в столице, на площади, прямо перед королевским дворцом тысяча нечтопоклонников устроила самосожжение, надеясь таким образом не только спасти мир от зла, но и выразить протест против жестоких репрессий, развернутых королем Михаилом Свирепым, отцом легендарного Кнуда Смутьяна, в отношении их единоверцев. Постепенно в ряды секты стали вливаться люди, желавшие примирить свою совесть с желанием самоубийства. Они гибли по своим причинам, потакали своим слабостям и считали, что обманули… кого? Богов?

Маландро из их числа. Интересно, почему же он не полетел в замок колдуна? Если там желанная смерть, то не лучше ли улететь туда перед закатом?

Значит, что-то его останавливало. Страх? А чего можно бояться, кроме смерти? Нечтопоклонники смерти не страшатся, а ад отрицают.

– М-да… – усмехнулся Грогар. – Отрицают, но все-таки страшатся.

Между тем рассвело. Наступил промозглый, пасмурный день. Накрапывал мелкий дождик. Дорога исчезла окончательно, а дебри стали практически непроходимыми. Впереди громоздились дичайшие заросли. Черные, искривленные, точно пораженные страшной болезнью, растения переплелись между собой самым причудливым образом. Грогар без устали махал импровизированным копьем, прорубая себе путь, весь исцарапался, разодрал одежду и спустя два часа, совсем выбившись из сил, пробился к мосту.

Слева, метрах в ста, виднелось круглое, как монета, озеро, окруженное стоящими в воде вязами, тополями и дубами. Оно ярлу показалось невероятно глубоким из-за черной и неподвижной глади – притягательная и устрашающая картина.

Из него выходила речушка, а может, и ров, ибо тянулась эта полоса воды вдоль лабиринта, окружавшего замок со всех сторон. Через нее вел затонувший мост – его смутные очертания выступали под темной гладью реки. Две широкие линии массивных каменных перил находились почти на поверхности – по ним Грогар и решил пройти. Он оторвал длинную палку и осторожно ступил на них.

Пока он медленно, боком, шаг за шагом перебирался на другую сторону, постукивая перед собой палкой, его охватил такой страх, что ярл чуть не упал в воду. Ему стали мерещиться жуткие твари, глядящие на него с ненавистью из бездонной глубины, даже почудились какие-то огоньки, блеснувшие неподалеку. Мучительно долго текли минуты, Грогар хотел зажмуриться, закричать…

Едва ступив на другой берег, Хтойрдик с превеликим облегчением растянулся на земле. Пожалуй, это слишком. Он никогда так не боялся. Было в этом страхе что-то… колдовское. Страх лип к нему, как паутина, проникал внутрь, заставляя каждую клеточку организма съеживаться и замирать.

Лабиринт находился в двадцати шагах от реки. Грогара удивила свежесть вьющихся растений, густо облепивших стену, сложенную из плохо обработанного кирпича. Но, присмотревшись, он поразился: растения расцветали и увядали прямо на глазах. Из-под влажной комковатой глины выползали червеобразные корни, змеей струились к стене, и вскоре тысячи листочков, шелестя и трепыхаясь, пожирали так стремительно увядшие стебли, которые пеплом опадали на землю, впитываясь в нее и даря жизнь новым росткам.

«Вот в чем дело, – подумал Грогар. – Лабиринт и впрямь живой. Он пьет соки земли и за сто лет так преуспел в этом, что всё вокруг вымерло».

Колдун, судя по всему, был неординарной личностью. Любителем поэзии, чувственных наслаждений и красоты; он страшился внешнего мира – стена лабиринта, больше похожая на защитное сооружение, нежели на «изюминку», как говаривал в свое время Тиверий Алесский, на это ясно указывала.

Грогар уныло брел вдоль стены – вход отсутствовал. Он обошел вокруг замка и, к своему безмерному удивлению, обнаружил, что никакого парадного подъезда к цитадели и даже просто тропинки к ней нет и в помине. В конце концов ярл в отчаянии взмахнул копьем, намереваясь стукнуть по ней, как вдруг, словно испугавшись, стена расступилась, образовав проход. Недолго думая, Грогар вошел внутрь – проход тут же затянулся, будто его и не было, – и ярл очутился в коридоре, между двух точно таких же стен.

– Лабиринт, черт меня побери! – возбужденно воскликнул Грогар. – Это уже кое-что. Осталось только победить злодея и освободить принцессу – всего-то. Тьфу, я уже разговариваю, как эта каналья Дио.

Но радость быстро сменилась унынием. До самого вечера блуждал он по лабиринту в тщетных поисках входа в замок. Он колотил по стене копьем, надеясь на фокус с проникновением внутрь; пытался ориентироваться по солнцу, точнее, по тому бледному пятну, что висело в затянутом мрачными тучами небе; исследовал коридоры, совершенно одинаковые, оставляя в том или ином месте царапины на стенах, – все напрасно. И в один прекрасный момент он понял – все, надо остановиться. Решение придет само и окажется простым – это было, если хотите, жизненное кредо Хтойрдика.

Грогар прилег у стены, благо в лабиринте царило тепло – можно сказать, что здесь цвело настоящее лето, – и попытался заснуть.

Проснулся Грогар среди ночи – и сквозь сон услышал шорох. Небо очистилось от туч, и снова появилась большая луна. Замок нависал темной громадой, точно закутанный в саван мертвец, и его тонкие шпили касались, кажется, самих звезд.

Грогар протер глаза, с трудом поднялся и внезапно столкнулся с… Ним.

Он был молод и обладал утонченной красотой, свойственной представителям знатнейших родов: бледное лицо, тонкие губы, прямой нос, высокий лоб, жидкие волнистые волосы до плеч, глаза – скорее печальные. Облачен в кремового цвета дублет с элегантным стоячим воротником и множеством мелких золотистых пуговиц. Широкие оборчатые бриджи; белоснежные чулки; лакированные остроносые туфельки с серебряной пряжкой; пальцы унизаны дорогими перстями – именно так одевались столичные щеголи сто лет назад, во времена Кнуда Смутьяна.

– Я ждал тебя, – тихо произнес Он.

Грогар всмотрелся в Его лицо. В Его глаза…

– Боги… – прошептал он, отступая на шаг. – Не может быть…

– В чем дело? – невинно спросил колдун. – Мы знакомы?

– Ардамен…

35

Грогар очнулся на земле, лежа лицом в серой угольной грязи… «Нет, в прахе», – подумал он.

Все та же ночь… или уже следующая – кто знает? Прежняя усталость никуда не делась, но в голове ощутимо прояснилось. Грогар перекатился на спину и вдруг обнаружил вокруг себя выщербленные, заросшие мхом, облепленные крапивой и ракитником стены лабиринта. Ему почудилось, будто он оказался в столичных трущобах, среди мусора и руин, – так реалистично и до безобразия уныло было длившееся всего несколько секунд видение.

Но оно исчезло, и все возвратилось на свои места: магическая поросль, большая луна, похожая на суровое око какого-нибудь божества, таинственный замок и ощущение чьего-то присутствия.

– Твоя слезливая история меня ничуть не тронула, слышь ты, поганец! – закричал с неожиданной для себя силой Грогар. – Пошел ты к черту, эстетствующий мизантроп с душой поэта! Я все равно до тебя доберусь и отберу у тебя Лилию! Трус ты, Виктор, или как тебя там?! Слыхал я про твоих братьев! Забыл, кстати, как тебя зовут… В хрониках ведь имя твое мелькало… Виктор! Точно, Виктор! Эта история потрясла тогда многих! Вот только ты их недостоин, псевдо-колдун, псевдо-поэт и псевдо, черт побери, человек! Даже бездна отказалась тебя принимать, мизантроп! Проклятие Матери Гор, разрази меня гром! Ха-ха-ха!!! Почему она так поступила, как ты думаешь?

Злость придала Грогару сил. Он с трудом поднялся и, пошатываясь, пошел туда, где, как ему показалось, должен был быть Виктор – его и правда так звали, здесь Лёлинг не ошибся, хотя во всем остальном глубоко заблуждался. Интересно, про Хорна он сам выдумал или вычитал где-нибудь в Королевской библиотеке?

С каждым шагом в Хтойрдике закипала ярость. Он преисполнился мрачной решимостью довести дело до конца.

– Я буду бодаться, пока не сдохну! – прорычал Грогар и тут же попытался взять себя в руки: – Однако не надо сходить с ума. Хладнокровие, вот что необходимо мне сейчас.

Виктора нигде не было видно. Но Грогар о нем даже и не думал. Все мысли его занял лабиринт. Он задумчиво побродил по пустынным однообразным коридорам и неожиданно остановился.

– Пусти, – тихо сказал он.

Стебли дьявольского вьюнка змеились с прежней скоростью, издавая еле слышное потрескивание. Шумел ветер за рекой, мимо луны проплыла одинокая тучка.

– Пусти, – повторил Грогар. – Пусти! – произнес он громче. – Ты ведь живой? Тогда ответь мне, зачем я тебе? Ты же слышал его откровение? Неужели тебе хочется служить ему? Или ты служишь ей? И что же она тебе говорит обо мне? Убей его? Раздави его? Нет, нет! Пусти. Я не сдамся. Не знаю, чем я могу тебе навредить, но клянусь, я клянусь! Я найду способ!

Грогар напряженно всматривался в окружающее.

– К тебе никто не обращался с подобными словами? Ты был забавой даже для тех, кто умирал внутри тебя. Отпусти меня. Прошу.

Грогару показалось или вьюнок действительно замедлил свое движение? Ярл сделал шаг, еще один. Свернул вправо. Еще десять шагов, еще раз вправо – и он вышел на широкую дорогу, пронзавшую весь лабиринт от реки до самого замка. Оставалось удивляться, как он не набрел на нее, когда обходил вокруг лабиринта. Он точно знал, что этой дороги не было – чтобы выяснить это, он затратил немало времени.

– Мистификация, – пробормотал Грогар.

Дорога – или же парадный подъезд – была выложена мрамором, причем во многих местах плитки отсутствовали или их попросту выкорчевали: на соседних треснутых кусках виднелись царапины от заступов и ломов. Это обстоятельство немало озадачило Грогара. По бокам дороги через каждые два метра чередовались друг с другом постаменты, по большей части пустующие, хотя кое-где еще сохранились сильно пострадавшие от времени статуи пухлых ангелочков с массивными чашами, в которых когда-то выращивали цветы. Сейчас в них поселились пырей, лебеда и осот.

– Мистификация, – повторил Грогар. – Чертовщина.

Он взглянул на замок, находившийся совсем рядом, и внезапно оробел. Странное возбуждение охватило мужчину. Вот он у цели – и страшится сделать шаг. Грогар еле слышно выругался и решительно двинулся к замку.

37

Они вышли из замка – жалкого подобия ночного видения, – миновали лабиринт. Грогар, чувствуя изрядную слабость, выломал себе палку, намереваясь опереться на нее.

– Ну, как сталый дед! – не преминула пошутить над ним Лилия.

В какой-то момент Грогар ощутил на спине чей-то взгляд. Он обернулся и увидел женщину – молодую прекрасную женщину с длинными каштановыми волосами, одетую в белое, светящееся, точно само солнце, платье. Она смотрела ему в глаза, и Грогар прочитал в них интерес и еще что-то… он никак не мог понять.

Через несколько секунд женщина чуть стыдливо опустила очи, медленно развернулась и пошла прочь, и пока она шла, тело ее, роскошные волосы, платье – все превращалось в вихрящуюся серебристую пыль, что с жадностью подхватывал ветер и уносил ввысь.

– А кто это была? – поинтересовалась Лилия. – Ты слысысь, а, Логал?

– Я слышу, не дергай меня за рукав.

– Ну, кто это была такая?

– Не знаю. Может, Матерь Гор.

– О, ты лассказесь мне эту сказку?

– Обязательно. Обязательно расскажу.

40

Едва забрезжил рассвет, как Грогар с Лунгой и, естественно, Лилией отправились в путь. Провожать его вызвались Умхаг Хосса со своим сородичем, мрачным парнем со странным именем Хайо-Хайо. К ним присоединился также Петер Нирмайер, охотник, – на удивление обходительный молодой человек, оказавшийся сыном бедного дворянина из окрестностей Корнелиуса. Шультейк Яков снабдил путников провизией, новой теплой одеждой и подарил Грогару свой личный мушкет.

Грогар чувствовал себя отлично и пребывал в таком же отличном настроении. Не последнюю роль в этом сыграла ночка, проведенная с двумя теплыми, мягкими, забавными простушками – Марьяной и Тирлеей. Они развлекали его глуповатыми шутками и деревенскими сплетнями, послушно хохотали над его остротами, даже не понимая, о чем речь, и умилительно нелепо смущались, проделывая с ним те фокусы, которые он так привык проделывать с более прогрессивными в этом плане столичными партнершами.

В то ясное прохладное утро приключение, а скорее, злоключение в Круге Смерти показалось Грогару необычайно увлекательной авантюрой, он был доволен собой, и воспоминания о днях, проведенных там, тешили его самолюбие. Лишь одно омрачало его радужное настроение – это сам колдун. Любая мысль о нем была крайне неприятна.

Дорога их проходила по дну живописнейшего ущелья вдоль лениво журчащего ручья, то и дело скрывающегося в зарослях куманики и барбариса. Возвышающиеся с обеих сторон горы сплошь поросли лесом, расцвеченным осенними красками.

Лунга казался погруженным в свои мысли, и Грогару хотелось думать, что в них нашлось-таки место Агнешке; Лилия, сидевшая вместе с ним, беззаботно напевала что-то себе под нос, играя с деревянными фигурками животных, подаренными ей Яковом. Монтаны хранили величественное молчание и восседали на конях, точно короли, а Петер Нирмайер с увлечением рассказывал об окружавших их местах:

– Слева – Чертовы горы: так мы называем горную цепь, ограждающую Круг Смерти. Справа – горы Шаангсо Уудари, в переводе с языка монтанов – Земля отцов. За ними – вон там, видите? – снежные вершины, словно бы окутанные дымкой? Это Сумрачные горы. А вот за этой скалой, – Петер указал на возвышающийся чуть впереди каменистый пик, похожий чем-то на толстяка со шлемом на голове, – она называется Лысая гора; так вот, за ней открывается проход во владения монтанов. Их поселения находятся на широкой равнине, которую они зовут Дэехен. С трех сторон она окружена горами, с одной – восточной – омывается водами большой реки Хоомай. Если плыть по ней, то через день можно попасть в знаменитый Черный залив – место, славящееся своим суровым климатом и бесчисленным количеством тюленей, моржей, морских котиков и прочей живности. К слову, этот путь – единственный проход в залив, и немало людей сложили головы, пытаясь пробраться туда.

– Немало людей? – переспросил Грогар.

– Да, немало, – подтвердил Петер. – Монтаны – они не любят чужаков и почти всегда убивают их. Не привечают и соседей: родственные племена либо поселенцы с юга, такие как мы, одинаково раздражают их. К примеру, у Лысой горы, – смотрите, там еще сохранились какие-то руины, – была деревня когда-то давно, лет, может, сто назад, а то и больше. Так вот, монтаны убили их всех. Напали ночью и вырезали подчистую всех до единого, не пощадили даже детей. Поговаривают, призраки несчастных до сих пор тревожат по ночам своим жутким воем немногих путников, коим случается бывать здесь. Что же касается тех, кто отваживается на свой страх и риск идти в залив – а это в основном охотники, промысловики, рыбаки, – то я могу похвастать неплохим знанием нескольких потаенных тропок. Собственно, этим я и занимаюсь – провожаю, за вознаграждение, конечно, всех желающих к реке. Не знаю, но порой мне кажется, что именно опасность так повлияла на репутацию залива. На мой взгляд, ничего особенного там нет.

– А как же… – Грогар с опаской посмотрел на Хоссу и его спутника.

Заметив это, старик-монтан сказал:

– Мы вдвоем – другое дело. Нас изгнали.

– Ах, вот оно что. А почему же твои… соплеменники, уважаемый Хосса, не нападают на Копотню?

– Все очень просто, – ответил за него Петер. – У нас дурная репутация.

– Колдун. Из-за него?

– Из-за него.

– Тогда скажите мне, как получилось, что вы, почтеннейший… Коршун? Разрешите мне так вас называть?

– Пожалуйста.

– Что вы, господин Коршун, покинули родной народ, да еще и стали «старателем»?

– Я потомственный шаман, – ответил он. – Мне открылись тайны, которые мои братья не захотели принять. По-моему, они просто испугались. Поэтому мне пришлось уйти. Но я не соглашусь с Петером, описавшим монтанов как кровожадных чудовищ. Сегодня боевой дух монтанов сильно приугас, не то что раньше. И причины этому более чем прозаические. Ты, наверное, забыл, Петер, что королевский экспедиционный корпус под командованием генерала Гаэтано спустя год после резни у Лысой горы побил немало наших людей, и не только. Досталось и баахам, и метреханцам, и разнообразному бандитскому отребью, скрывавшемуся в горах. В результате похода генерала Гаэтано здешние места стали гораздо безопасней, что, кстати, и позволило поселиться здесь Виктору Сацичу.

– Да-да, ты прав, Коршун, – с улыбкой согласился Петер. – Я хотел лишь немного… нет, не припугнуть. Показать местный колорит, знаете ли. Но все-таки идти без сопровождения через Дэехен не советую.

– Нет уж, увольте, – сказал Грогар. – Я сыт по горло вон тем колоритом. – Он махнул в сторону Чертовых гор. – Кстати, Яков упоминал некие Тёрки…

– Излюбленная страшилка здесь, – улыбнулся Петер. – В первые годы пребывания в этом богами забытом краю Виктора Сацича местный люд из числа форнолдцев – те, кто пережил рейд генерала Гаэтано – начал роптать. Они поселились неподалеку от нынешней Копотни, к северу, и их селение звалось Тёрками. Эти несчастные исподтишка терроризировали окружение Виктора, говоря, что это их земля и чужакам здесь не место. В ответ Виктор во главе сотни своих латников вторгся в Тёрки и жестоко расправился со всеми. Только это ничем не подтвержденная легенда. Может, и не было такого.

За такими вот неспешными беседами прошел день. На ночь расположились прямо на обочине, у ручья. Развели костер; Петер с мрачным парнем Хайо-Хайо зажарили на углях завернутую в травы тушу молодого кабана – получилось вкуснейшее блюдо, которое вкупе с бутылкой крепкого местного вина придало вечеру привкус романтики.

– Это ничего не значит, – сказал Коршун, внимательно выслушав рассказ Грогара о его приключениях и встрече с колдуном. – Он существует. Колдун существует. Это так.

– Но как же объяснить его исчезновение? – спросил Грогар. – Стоило только захотеть – и он пропал.

– Так все просто? – с легкой усмешкой поинтересовался Коршун. – Щелкнули пальцем, и все?

– Нет, – смущенно признался Грогар. – Это… было непросто.

– Вы даже не представляете, какой опасности вы себя подвергли. Когда мы вас с девочкой, – старик кивнул на спящую Лилию, – нашли, вы были… на последнем издыхании. И вообще, мне кажется, что здесь замешана Силла. Я думаю, это она вам помогла – и то, что вы ее видели, это подтверждает. Вы освободились, потому что вы этого сильно захотели – очень сильно, потому что иначе могло бы произойти непоправимое. Как сам колдун вам сказал, нужно было сильнейшее потрясение – и ваше перевесило его, вы понимаете? Но стоило бы вам расслабиться, как это произошло бы вновь. Вот в чем беда.

– Опять это имя – Силла, – покачал головой Грогар. – Ничего не понимаю. Может, расскажете о ней? Кто она такая? Колдун что-то про нее говорил, но, если честно, я плохо помню. Кажется, он называл ее Ассоль. Это она – Матерь Гор?

Костер отбрасывал дрожащие блики на бронзовое, все в мелких морщинках, лицо Коршуна. Глубоко посаженные глаза скрывались в тени надбровных дуг, черные зрачки блестели во тьме.

– Силла и есть Матерь Гор, – торжественно произнес он. – В отличие от верований северных народов, наши просты. Мы верим в духов земли, воздуха, в предков, охраняющих нас. У каждого растения, камня, у воды есть свой дух-покровитель. Мы не верим в подземный мир и чудовищ, населяющих его. Зло, по-нашему, исходит от человека. Но когда появилась Силла, что на нашем языке означает «чужая», я был сбит с толку. Во время камланий она являлась ко мне, хотя я ее не призывал. Мне стало казаться, что я схожу с ума. В поисках ответа на вопрос, кто же она такая, я отправился путешествовать. Побывал за Великим хребтом, общался с северными племенами, о которых среди нас было распространено мнение, будто они высотой в два, а то и три человеческих роста, имеют шесть рук и питаются только камнями, а пьют облака. Я многое узнал о ней и вернулся с этими сведениями в Дэехен, но… старейшины прогнали меня, посчитав за безумца.

– Скажите, Коршун, – задумчиво поинтересовался Грогар. – Вы не были знакомы с человеком по имени Дьярв Лёлинг?

– Лёлинг? А-а! Да, бывал у нас этот чудак.

– Чудак?

– Чудак. Мне показалось, что он немного не в себе.

– Господин Лёлинг, – вмешался Петер, – большой мастер фантазировать. Он несколько раз бывал у нас, и каждый раз рассказывал о себе и своих приключениях разные истории.

– Неужели? – спросил потрясенный Грогар. – А мне он показался нормальным человеком…

– Престранный субъект, – кивнул Петер. – И именно потому, что производит впечатление совершенно нормального человека.

– Он говорил вам о Силле, да? – спросил Коршун Грогара. – Рассказывал, что побывал у северян? А Сагхе он не упоминал?

– Упоминал.

– Что ж… Дьярв, в общем-то, неплохой человек. Добрый, безобидный. Не знаю, где он сейчас…

– Он погиб, – сказал Грогар. – Там, за Чертовыми горами. Он был со мной. Погиб.

– Погиб? – вскинул бровь Коршун. – Жаль... Но вернемся к Силле. Силла – нечто другое. Она из… соседнего мира. И никто не знает, что там – там, откуда она пришла. О, я вижу, как у вашего слуги загорелись глаза. Знаете, уважаемый Лунга, слишком просто объяснить появление Силлы происками Безглазого. Каждый народ, каждое вероучение постарается привязать ее к своим собственным понятиям. Но это неправильно. Подумайте, что скажут о ней гараты? Этнойцы, грунды, ольханы? Какое будет мнение бхаавов Акшты? Випашьянов из Пулны? Хетов из Медда?

Старик тяжко вздохнул.

– За это меня и изгнали, – сказал он с болью. – Сведения, которые я собирал так долго, оказались выше их понимания. С тех пор я стал «старателем».

Воцарилось молчание, которое прервал Грогар, неожиданно сказав:

– Она не будет сидеть здесь вечно. Она пойдет дальше, на юг. Если и была у нее любовь к Виктору, то она уже прошла. Нельзя вечно любить неудачника и марионетку. Что толку?

Коршун пожал плечами.

– Не знаю. Ее стремления и желания мне непонятны.

– И тем не менее это желания… женщины.

Коршун усмехнулся.

– А кто такие тутехи? – внезапно спросил Грогар.

– Не знаю, – ответил Коршун. – В первый раз слышу.

Грогар переглянулся с Лунгой.

– Еще один вопрос. Та старуха, у узкого ущелья – я рассказывал вам о ней, – кто она?

– Я слышал о ней, – отозвался Петер.

– Неужели, по словам Лёлинга, это мать колдуна?

– Вздор. Скорей всего, какая-нибудь спятившая бабка.

– А не может быть она одним из воплощений Матери Гор?

– Может. Все может быть.

43

В Худштадт скакали почти весь день. За это время погода испортилась и прошел сильный дождь, превративший дорогу в окрестностях замка барона Фрейра в болото. Огромные лужи посреди разбитого тракта; шаткие и черные одинокие халупы, судя во виду – давно покинутые; голые кривые деревья; грязно-желтая, бурая, медная увядающая трава; низко нависшие тучи, – всё это усилило горечь Грогара.

Путь к жилищу барона вел через обширный сад. По обе стороны когда-то ухоженные клумбы одичали, всюду валялся мусор и попадались следы пикников.

Окруженный крепостной стеной замок оказался громоздким старомодным сооружением с бочкообразными башнями и крохотными круглыми окошками. Часть восточной стены обрушилась, и едва ли не половина двора заполнилась водой из рва, который питала Тавка, – река капризная, непредсказуемая, извечная проблема Худштадта. Такое удручающее положение дел говорило только об одном: дамба – предмет постоянных забот всех Гудштайнов – разрушилась, что неудивительно, учитывая бедственное положение дел барона Фрейра.

Едва отряд достиг стен замка, как сзади послышался шум, и, к безмерной радости всех и Грогара в особенности, их взору предстала во всем своем сияющем блеске величественная, царственная Миранда, признаваемая во всем королевстве одной из красивейших женщин. Тонкие выразительные черты лица; в узких голубых глазах, придающих ее слегка высокомерному и холодному облику шарм и обаяние южанки, светился острый ум и расчетливость. Буйные каштановые кудри непослушно выбивались из-под черной беретки, украшенной золотой брошью в виде орла. Одета девушка была по-мужски: в кожаный, тончайшей выделки, черный колет; поверх него отороченная мехом алая накидка; плотно облегающие брюки, заправленные в высокие замшевые сапожки. Ее сопровождали две служанки и высоченный лакей, имевший такой заносчивый и неприступный вид, что ему мог бы позавидовать сам королевский судья герцог Алоизио. И, конечно же, тут был эскорт – тридцать латников под командованием того самого Рийго.

Рийго выглядел полной противоположностью Ладислао – низкорослый, рыжебородый, коренастый, кривоногий, с пивным брюшком и взглядом старого ворчуна и упрямца. Одет в простой засаленный ватник; на голове – старинный шишак, смахивающий больше на помятую миску, каковой он, кстати, и являлся во время привалов.

Миранда, опершись о руку лакея, грациозно спрыгнула с коня, стянула перчатки, подошла к Грогару и скептически оглядела его с ног до головы.

– Боги! – У Миранды был чарующий, бархатный, глубокий голос. – Ты ли это, братец мой? На кого ты похож? Что это на тебе за одеяние? – Она потрогала кончиками пальцев камзол грубого покроя, подаренный ему кем-то в Копотне. – Это что, тулуп? Ах, а бородой оброс! Какой кошмар! И от тебя так воняет… Грогар, милый мой, ненаглядный, ты похож на мужика.

– Сестрица! – Грогар улыбался, точно мальчишка. – И я рад тебя видеть! Дай я тебя поцелую!..

– Не надо! – взвизгнула она, но было уже поздно: Грогар схватил ее в охапку, закружил и крепко поцеловал в щеку.

Миранда отскочила как ошпаренная и принялась отряхиваться и старательно тереть щечку перчаткой.

– Больше так не делай! – нахмурилась она.

– Так-то ты встречаешь единственного брата, который едва не погиб?

Миранда посмотрела на него, и взгляд ее смягчился.

– Ну не сердись, – сказала она. – Ты же знаешь меня. А где же Лунга? Ах, вот он. Лунга, бедненький, ты-то в порядке? Надо же, ты тоже зарос бородищей по уши. И как ты плохо, неопрятно одет! Лунга, да твое платье в грязи!

– Моя госпожа, – пробормотал он, преданно глядя на нее. Он готов был разрыдаться.

– Все уже позади, – ласково сказала Миранда, погладив его по щеке. – Верно?

– Да-да…

– Лунга спас мне жизнь, – сказал Грогар. – Он герой.

– Никогда в этом не сомневалась, в отличие от тебя… Да, Лунга, а где твоя шляпа?

– Точно, дорогой мой Лунга, шляпы-то нет!

Лунга растерянно огляделся.

– Наверно, потерял.

– И не заметил?

Лунга был потрясен.

– Не заметил.

– Представляешь, сестрица, что мы пережили, если Лунга даже не заметил, как потерял шляпу? То-то и оно!

Пока брат с сестрой разговаривали, а Лунга, преисполненный самых высоких чувств, боролся с желанием расплакаться и, пав на колени, вознести горячую молитву небесам за чудесное спасение, Рийго, перекинувшись парой слов с Ладислао – с которым он, кстати, не очень хорошо ладил, – дал приказ оцепить замок.

– Встаньте у воды, там, где пролом, – ворчливо командовал он. – Если кто высунется, стреляйте, мать вашу!

– Эй, вы! – раздался голос с крепостной стены. Все подняли головы и увидели двух неопрятных, взлохмаченных мужчин, говоривших развязно и с неохотой. – Вы кто? Чего вам надо?

– Открывайте ворота, дурни! – заорал в ответ Рийго. – И спускайте мост! Живее!

– Еще чего! С какой это стати?

– Открывай ворота, иначе мы возьмем эту трухлявую груду камней приступом!

– Да пошел ты к такой-то матери!

Рийго побагровел и вытащил пистоль.

– Стоп, – сказал Грогар, перехватив его руку. – Не кипятись, ворчун.

– Я убью его! – прорычал Рийго, глядя на Грогара залитыми кровью глазами.

– Эх, стареешь, ворчун. Нервишки сдают, да?

В ответ раздалась порция грязных ругательств.

– Все, хватит, – властно произнес Грогар. – Тут надо дипломатично. – Он повернулся к людям на стене. – Э-э-э…

– Только не говори им «любезнейшие», – раздраженно прошептала Миранда.

– Любезнейшие!..

– О боги…

– Вы знаете, кто я… кто мы такие?

– Сборище расфуфыренных и чванливых придурков!

– Но-но! Ты поаккуратней-то с выражениями!

Один из помятых субъектов, тот, кто помоложе, собрался было ответить, но старший товарищ потянул его за рукав и, указав на Миранду, что-то взволнованно зашептал ему на ухо.

– Ого! – сказал Грогар, пристально за ними наблюдая. – Как всегда, моя дорогая сестрица, тебя заприметили первой.

– А разве может быть иначе? – кокетливо поинтересовалась она.

– Я что-то не расслышал ваших имен! – прохрипел старший.

– Лично я – ярл Грогар Аурелио Бранд-и-Дьюрнсон, из рода Хтойрдов, а это – моя несравненная сестра Миранда собственной персоной!

– И чего вам надо?

– Да чтоб вас! – крикнул, начиная терять терпение, Грогар.

– Чего-чего?

– Слушай, любез…

– Не называй его «любезнейшим»! Какой он тебе, к чертовой матери, «любезнейший»? И почему ты всякое отребье всегда называешь «любезнейшими»? «Любезнейшие», «любезнейшие»!.. Что, больше слов нет?

– Не мешай мне, пожалуйста. Любезнейший, не испытывай мое терпение, открой ворота, мы хотим сейчас же поговорить с вашим хозяином, господином Фрейром, об очень важном деле.

– Он спит.

– Что? Я не понял, что ты сказал?

– Спит он.

– Как спит? Среди бела дня?

Старший равнодушно пожал плечами.

– Ну так разбуди его, идиот! Чего ты стоишь? Или хочешь пулю в лоб? Пошевеливайся, пошевеливайся, сукин сын! – Грогар окончательно вышел из себя. – Если через пять минут не будут открыты ворота, вы оба будете болтаться на вот этой березе!!!

Он указал на чахлое деревце неподалёку, которое вряд ли бы выдержало даже ребенка, не то что двух взрослых мужиков. Однако угроза подействовала, ибо парочка тут же исчезла. Но ждать, когда же, наконец, опустится мост и отворятся злосчастные ворота, пришлось еще с полчаса. Грогар удержал на месте свое пышущее жаром битвы воинство только потому, что внутри слышалась какая-то возня: лязгали цепи, скрипели механизмы, доносилась приглушенная ругань. За это время Грогар вкратце поведал Миранде о своих приключениях и о том, что намерен делать дальше.

Но вот мост с чудовищным грохотом рухнул на противоположный берег, при этом раздались проклятия и одна из цепей, в руку толщиной, лопнула, ее часть вылетела через паз в стене и опустилась сначала на мост, а потом ссыпалась в вонючие, стоячие воды рва.

Скрытый в надвратной башне барабан продолжал с жалобным визгом крутиться.

– И крепость пала, – подытожил Грогар, пришпорив коня.

Створки ворот медленно отворились, явив зрелище одновременно занимательное и удручающее.

Половина внутреннего двора была залита водой, там ходили, приподняв полы платья, женщины, дети и что-то искали. На другой, сухой половине, громоздился разнообразный мусор: расщепленные доски, битая посуда, ворохи тряпья, бутылки из-под вина; на куче гниющего сена, у входа в конюшню, валялся какой-то нечистый субъект.

Их недавние собеседники, от которых жутко несло дешевым вином, неловко поклонились.

– Ну… милости просим… э-э…

– Никого не впускать и не выпускать, – приказал Грогар Рийго. – Коли увидите, что кто-то пытается улизнуть, хватайте немедля. Где барон? – обратился он к парочке.

– Ждет, – ответил старший. – Насилу разбудили. Напился намеднись, старая пья… то есть я хотел сказать… плохо себя чувствует. Идите за мной.

В темной прихожей донжона Грогар незаметно подозвал одну из служанок Миранды.

– Люсия, где Лунга?

– Тут он.

– Я здесь, – не замедлил отозваться тот.

– Слушайте меня оба. Берите Лилию… где Лилия?

– Она со мной, мой господин.

– Хорошо. Так, дуйте с ней куда-нибудь в помещение для слуг или там еще что-нибудь – вам виднее. Отмойте ее. Расчешите, приведите в порядок. Думаю, у барона должны были сохраниться наряды его внучки – оденьте ее пороскошнее. В общем, Люсия, сделаешь ее красавицей, поняла? Я хочу представить ее моей сестрице во всем великолепии.

– Я все поняла, господин, – кивнула Люсия. – Будет исполнено.

– Чтобы не возникло недоразумений, прихватите трех-четырех парней – пусть бьют всех, кто попытается помешать.

– Хорошо.

– С кем ты там шепчешься, братец? – вопросила Миранда, поднимаясь наверх.

– Ни с кем, дорогая. Так, организационные вопросы.

– С каких это пор ты стал заниматься организационными вопросами?

– Ну… когда-то же надо начинать.

– Ты меня пугаешь, Гроги.

В этот момент во дворе раздались крики.

– Эй, Андрос! – обратился Грогар к одному из солдат. – Это ты? Ты – Андрос?

– Так точно, ваша милость.

– Не вижу ни хрена: темно, хоть глаз выколи. Иди, глянь, что там.

Андрос выглянул на улицу.

– Толкотня какая-то, – доложил он. – Баба с мужиком приволокли лодку. Захотели, видать, улизнуть под шумок. Наши забагрили лодку гизармами. Во – Рийго парню в зубы дал.

Грогар торжествующе улыбнулся.

– Попались, голубчики! Андрос!

– Слушаю, ваша милость.

– В цепи их – и наверх, в кабинет барона. Мы желаем побеседовать с ними.