Я отправилась на войну в качестве военного корреспондента, чтобы открыть всему миру глаза на то, какие ужасные вещи творит армия Берлессии на территории моей родины. Мой патриотизм и пацифистские убеждения очень быстро размазало по той дороге, что мне пришлось пройти. Предательство, голод, плен, унижения и лишения — лишь малая толика того, что выпало на мою долю.
Нахлебавшись "правды" по самое не хочу, я уже не понимаю, кто прав, кто виноват в том, что происходит. Весь мой мир переворачивается с ног на голову, все мои представления о добре и зле летят к черту!
Дирижером всего этого кошмара становится предводитель бандитской шайки Грэй. Он возомнил себя величайшим воином и полководцем, собрав вокруг себя таких же бандитов и предателей, как и он сам. Этому слетевшему с катушек психопату все заглядывают в рот, считая его едва ли не Спартаком, возглавившим восстание униженных и оскорбленных. По мне, так он просто сумасшедший человек, не знающий жалости и пощады. Он несет смерть, разруху и горе, не жалея никого, даже любимую женщину...
— Весь мир в опасности! Мировое сообщество в ужасе от тех бесчинств, что творят берлессы в Кижах! Мы не должны и не можем оставаться в стороне! Если мы не остановим берлессов сейчас, завтра они придут в наш дом, убьют наши семьи, наших детей, разрушат наши дома! Я призываю весь мир объединиться и стереть этих диких варваров с лица земли, как заразных паразитов! Искоренить то зло, что они причиняют под видом миротворческой деятельности!
Слушая проникновенную речь министра внешней политики Фрогии, а по совместительству своего отчима, я испытывала невероятную гордость за него и, как за политика, и, как за отца.
До дрожи, до мурашек по коже, всем сердцем и всей душой я была согласна с каждым его словом! То, что происходило в мире, было действительно ужасно!
Кижи — моя родина. Мне было пятнадцать, когда мои родители погибли при взрыве на атомной станции. Тогда целый город погиб. Я отдыхала в школьном лагере, вдали от родного города, только поэтому осталась в живых. Семья Андре Дюпона удочерила меня спустя несколько месяцев. Так я оказалась во Фрогии.
В то время весь мир помогал Кижам пережить последствия экологической катастрофы, и было модно усыновлять детей, оставшихся без родителей в результате катастрофы. Этим пользовались многие политики и звезды шоу бизнеса для повышения своей популярности. После того, как Дюпоны взяли меня к себе, Андре сразу же стал министром внешней политики — так хорошо это сказалось на его имидже.
Я старалась не думать о моральной стороне моего удочерения. Дюпоны дали мне заботу, хорошее образование и воспитание. Мне не на что обижаться на них и негде искать подвох или политическую подоплеку. Вот уже десять лет, как я часть семьи Дюпон, и очень неплохой семьи, кто знает, как бы сложилась моя жизнь, останься я в Кижах. Возможно к этому моменту, меня бы уже изнасиловали, а потом убили берлессы. Случилось то, что случилось, и этого уже не изменить.
Все, что осталось у меня на память о моей прошлой семье — это ключ от квартиры со смешным брелком в виде Дональда Дака, который я хранила, как талисман, беря его с собой на всякие важные мероприятия или экзамены. Вот и сейчас он лежал в кармане моего пиджака, и я неосознанно потрогала ключ пальцами, чтобы сдерживать волнение. Ни фотографий, ни каких-либо сувениров мне не удалось взять. Район Стального до сих пор радиоактивен, возвращаться туда опасно для жизни.
— Чтобы донести до вас самую правдивую информацию, моя дочь Анна Дюпон, решила отправиться в самый эпицентр событий, вместе с командой других неравнодушных репортеров! Она наглядно расскажет вам, что происходит в Кижах на самом деле!
Мой отчим закончил свою речь и под бурные аплодисменты собравшихся на пресс-конференции, и уступил мне место за трибуной.
— Как многие знают, Кижи — это моя родина! Я благодарна великой Фрогии, ставшей для меня домом, за то добро и любовь, с которым она приняла меня в свою семью, но я не могу оставаться в стороне, пока в стране, где я родилась, творятся эти бесчинства! Мой отец прав, как никто другой! Это наше общее дело, наша общая борьба и общее горе! Я намерена показать всему миру то, что скрыто от нас за стеной официальных новостей и официальных версий! Вместе с Первым республиканским телеканалом я попробую наконец-то достучаться до ваших сердец, обнародовав всю правду, что мне доведется узнать о зверствах берлессов! Да прибудет с нами Господь!
Под не менее бурные аплодисменты, мы спустились вместе с отцом со сцены. Я впервые выступала при таком количестве зрителей, да еще и в прямом эфире, с трансляцией на весь мир! Я так разволновалась, что у меня затрясись и руки, и ноги, спина взмокла, а зубы отплясывали чечётку!
— Я так горжусь тобой, Анна! — сказал мне папа, когда мы вышли из зала. Он взял меня за плечи, а потом прижал меня к себе. — Ты станешь великим человеком, изменившим историю всего мира!
Когда папа говорил мне такие вещи, я чувствовала свое величие, свою уникальность и невероятную силу! Порой мне казалось, что я рождена для той миссии, что эта поездка в Кижи — смысл всей моей жизни, мое предназначение!
В такие мгновения меня покидали страхи и сомнения. Я прекрасно отдавала себе отчет в том, куда и зачем я еду.
Отправка в Кижи была запланирована на завтра. По этому случаю, папа устроил семейный ужин. Никого лишнего: он, мама, мой сводный брат Клод и мой парень Марсель.
С Марселем Жеромом мы вместе учились в университете, но встречаться начали не так давно, около полу года. Парень был моего возраста, из хорошей семьи, без вредных привычек, но немного скучноват, как по мне. Общались мы не часто, учитывая мой плотный график работы, поэтому отношения у нас пока что были платоническими.
Я вообще мало интересовалась противоположным полом, считая, что в жизни есть более важные вещи, чем секс и бездарно потраченное время на свидания с парнями, вот я и оставалась до сих пор девственницей. Меня это совершенно не волновало, и расставаться я с ней в ближайшее время не планировала.
Эти все ахи-вздохи, бабочки в животе, бесконтрольная страсть, утаскивающая тебя в водоворот безумия — бред для бездельников, которые трахаются лишь потому, что совершенно не дружат с головой и имеют массу свободного времени.
Я хорошо относилась к Марселю, мне было приятно его общество, объятия, поцелуи, но, чтобы прям заняться с ним сексом… Не знаю... Может быть, просто Марсель мне не подходил, как мужчина, раз я все оттягиваю момент нашей близости? Мне было некогда об этом думать, да и лень.
Марсель нравился моим родителям, даже больше, чем мне самой, поэтому они его приглашали в гости чаще, чем я. Он несколько раз намекал моим родителям на то, что был бы не прочь жениться на их дочери, только вот с предложением руки и сердца отчего-то не торопился, как будто бы чувствовал сомнения в том, что стоит связать со мной свою жизнь. Я была даже рада, что он не наседает на меня со свадьбой. Я бы не смогла ему отказать, ведь он такой хороший и милый парень! Такие парни, как Марсель, на дороге не валяются. Непозволительно разбрасываться такими экземплярами!
Искать кого-то еще? Зачем? Да и времени опять же нет.
Парень пришел вовремя и принес нам с мамой по букетику цветов, а папе бутылку коллекционного виски. Повод собраться был и вправду праздничным, для всех, кроме мамы.
Судя по ее опухшим глазам и красному носу, мама проплакала весь день.
— Анна, подумай еще! — запричитала мама прямо в разгар ужина. — Это война, а не экстремальный туристический тур! Эти берлессы…
Мама не договорила, захлебнувшись слезами.
— Милая, ну что ты опять начинаешь? — раздраженно одернул ее папа вместо того, чтобы утешить и успокоить жену. — Ты так говоришь, будто наша дочь уже мертва! Анна будет в глубоком тылу! Она едет в Кижи только для вида! — При этом папа незаметно мне подмигнул, чтобы я ему подыграла, уменьшая все возможные риски для маминых ушей. — Я нагнал страсти на пресс-конференции для пущего эффекта! Вот увидишь, через месяц она уже будет дома, сделав своего отца и твоего мужа президентом великой Фрогии!
— Ах, Андре! Ты думаешь, что я совсем дура, и ничего не понимаю в политике? — продолжала сокрушаться мама. — А если нашу Анну схватит этот ужасный Грэй? Что тогда? Это животное изнасилует ее! А потом публично повесит на уличном столбе, в назидание лично тебе и всей Фрогии!
Мама сейчас не преувеличивала. О зверствах банды этого террориста ходили слухи намного ужаснее.
— Сюзанна! — вмешался Марсель. — Грэй — это искусно выдуманный пиар берлессов, чтобы запугать кижан и весь остальной мир. — Скоро вы в этом убедитесь! Мы с Анной едем в Кижи специально для того, чтобы вывести этих зарвавшихся берлессов на чистую воду!
— Мы? — удивилась я, не меньше всех остальных присутствующих за столом.
— Да, Анна! — Марсель взял меня за руки и посмотрел в глаза. — Я еду вместе с тобой! Хотел завтра сделать тебе сюрприз, но раз так вышло…
Только Марселя мне там не хватало! Я отчего-то разозлилась на своего бой-френда. Мог бы и раньше сказать! Я не любила сюрпризы, особенно такие тупые!
— Марсель мужчина! — сказал папа. — Он позаботится о нашей девочке! Вот видишь, милая, все не так плохо, как ты себе представляешь! Прекрати накручивать себя и всех нас!
Мама смерила аристократичную фигуру Марселя откровенно жалостливым взглядом и покачала головой, всем своим видом показывая, что с этим мужчиной у меня нет ни одного шанса на выживание. Клод икнул, давясь смехом, и уткнулся в стакан с виски.
— Сюзанна! Я клянусь, что буду защищать вашу дочь ценой собственной жизни! Я занимался в школе восточными единоборствами и неплохо стреляю! — оскорбился Марсель до глубины души. — К тому же, военные корреспонденты имеют свои привилегии! Если мы попадем в плен к берлессам, нас просто передадут властям Фрогии! По законам Великой конвенции причинять вред корреспондентам — это преступление!
— Боже, Андре! Они же совсем дети! Неужели нет никого другого для этой цели? — Мама была совершенно безутешна. — Берлессы скоро людей начнут есть, а не только канареек и ежей!
Мы с Марселем и Клодом громко рассмеялись, услышав очередную байку про берлессов, но быстро сделали серьезные лица, чтобы мама не подумала, что мы потешаемся над ней в такой непростой для нее момент.
–Сюзанна, довольно! — рявкнул на нее отец.
— Ты бессердечный человек, Андре! — в сердцах воскликнула мама и вскочила со стула. — Кресло президента для тебя важнее собственной дочери!
Отец покраснел, глаза его налились кровью, а на щеках заиграли желваки. Ужин перестал быть праздничным, превратившись в семейный скандал.
— Простите! — обратилась мама ко всем. — Я пойду к себе! Празднуйте это сумасшествие без меня!
С этими словами она швырнула салфетку на стол и пошла прочь из столовой. Я тоже вскочила из-за стола, чтобы проводить маму и успокоить ее, но папа жестом меня остановил.
— Я сам с ней поговорю, Анна! — заверил меня папа. — Твоя мать должна понять, что ей живется в мире и достатке только потому, что другие люди несут жертвы за ее благополучие! Посмотрел бы я на нее, когда бы берлессы съели ее мерзкую собачонку и растоптали своими грязными сапогами розы в ее оранжерее! Вот, где была бы настоящая катастрофа!
Клод первым заржал, как ненормальный. Мы с братом не понаслышке знали, как мама трясется над своей собачкой Милли. Порой мне кажется, что Милли мама любит больше всех на свете, даже больше, чем мужа и детей.
Выяснилось, что маму было жалко только мне. Наверное, я просто понимала ее, как женщина женщину. Сколько таких мам сейчас по всему миру, которые не спят ночами и волнуются за своих детей? Сколько мам своих погибших детей уже похоронили? Сколько детей осталось без мам? Только ради того, чтобы моя мама жила в спокойствии и мире, стоило поехать в Кижи.
Мой отец меня не подведет. Когда я раздобуду и обнародую материалы о том, что творят берлессы в Кижах, Фрогия вместе с остальными странами объединится и нанесут сокрушительный удар по Берлесси! Мой отец войдет в историю, и я вместе с ним! Ах, да, еще и Марсель…
После эффектного ухода мамы, настроение совершенно испортилось, поэтому ужин быстро подошел к концу. Я намекнула Марселю, что ему пора домой, но он напросился еще немного побыть со мной. Я согласилась из вежливости. На самом деле мне хотелось поскорее остаться одной, чтобы подумать о своей жизни в целом. Я очень редко и мало думала о себе, а завтра уже будет не до того, но Марселю тоже нужно было уделять внимание, так что...
Я зашла в комнату родителей, чтобы пожелать маме спокойной ночи. Она лежала ничком на кровати и все еще продолжала плакать. Я присела рядом и погладила ее по волосам. Мама не в первый раз плакала из-за меня. Например, на выпускном в школе она ревела, как ненормальная, так что ее макияж пришлось переделывать, а потом, когда я получила диплом журналиста, когда я устроилась в пресс-центр при правительстве Фрогии, когда познакомила ее с Марселем… Да все разы и не сосчитать, но то было от счастья, а теперь, будто конец света наступил.
— Анна! Моя милая, маленькая девочка! — мама поднялась на постели и прижала меня к своей груди, тогда я тоже разревелась. — Как бы я хотела поехать вместо тебя, или отговорить тебя от этого самоубийства! Но это невозможно!
— Мам, все будет хорошо! — всхлипывала я, громче ее. — Марсель обо мне позаботится!
— Ладно! — мама отстранилась от меня и вытерла слезы. — Я постараюсь быть мужественной и сильной! — пообещала она. — Поклянись мне звонить, как можно чаще! Умоляю!
— Конечно, мам!
— Твой этот Марсель… будь с ним осторожней, доченька! Может он и приличный парень, но он так лижет зад Андре, что вызывает у меня только недоверие.
— Андре мой отец, — напомнила я маме. — Марсель просто хочет понравиться ему, как и тебе.
— Если бы только это было его мотивом, я была бы счастлива! Не хочу, чтобы он использовал тебя в своих меркантильных целях! Марсель спит и видит, как бы влезть хоть одной ногой в политическую струю!
Я не стала разубеждать маму в обратном. Разве плохо, что мой парень хочет пробиться в этой жизни? Как и любой мужчина, Марсель ищет свое место под солнцем, чтобы хоть чего-то стоить. А рядом с дочерью министра надо грести против течения двойным усердием!
— Спокойной ночи, мам! Я люблю тебя!
— Спокойной ночи, солнышко! Береги себя!
Мама так говорила, как будто бы мы с ней прощаемся прямо сейчас и навсегда. Мое сердце сжималось от ее переживаний, но я ничем не могла ей помочь или успокоить.
В моей комнате меня уже заждался Марсель. Он лежал на кровати, заложив руки за голову, и мечтательно разглядывал потолок. Я сбросила туфли и забралась к нему. Когда я положила голову ему на грудь, он обнял меня и чмокнул в висок. Некоторое время мы молчали, думая каждый о своем.
Не знаю, о чем думал Марсель, я же думала о том, удастся ли мне хоть одним глазком увидеть город, в котором я родилась? Стальной стал призраком и до сих пор там местами высокий радиоактивный фон, но говорят, что рискованные, отчаянные кижане понемногу заселяют территорию Стального заново. В городе много уцелевших зданий и даже колесо обозрения до сих пор стоит, что, если дом, в котором я жила с моими настоящими родителями тоже выстоял? Это все бред, конечно и несбыточные мечты, но вдруг как-нибудь, каким-то образом…
— Тебе страшно, Анна? — сбил меня с мысли Марсель.
— Немного, — честно ответила я. — Меня пугает не война или берлессы, я боюсь неизвестности. Никто не может знать, что нас там ждет. Что если мы не сможем раздобыть никакой ценной информации и вернемся ни с чем? Это будет самое большое разочарование в моей жизни! Я не могу подвести папу!
— Мы можем изменить маршрут, — заговорщическим голосом сказал парень. — Что интересного в тылу? В Кижах вообще нет ничего интересного, кроме войны. Это убогая и нищая страна, идущая в никуда.
— Раньше там было красиво! — мне стало неприятно от того, с каким пренебрежением Марсель говорит о родном моему сердцу краешке земли. — Через пару недель поспеет черешня, — мечтательно протянула я, вспомнив, как мы с мамой рвали большие, сочные ягоды для варенья. Черешня была такой спелой, что сок тек по запястьям, а самих ягод почти не было видно на кустах, такими они были темными.
— Будем фотографировать урожай фермеров? Или снимать первоклассные репортажи о зверствах берлесских оккупантов?
Марсель был абсолютно прав, поэтому я промолчала.
— Мы высадимся с остальными в тылу, а потом можем поехать с военными к линии фронта, — продолжил мой свежеиспеченный напарник.
Я приподнялась на локте и заглянула парню в лицо.
— Зачем тебе это, Марсель? Это очень рискованно! Что если кто-то из нас действительно погибнет?
— Я люблю тебя, Анна! — гордо заявил он. — Я должен позаботиться о тебе! Если с тобой что-то случится, я себя никогда не прощу! Я не могу остаться во Фрогии и ждать вестей о тебе! Это хуже смерти! Я мужчина, я должен защищать тебя ценой собственной жизни!
Слова Марселя ударили мне в самое сердце, тронув до слез. Я тоже хотела сказать ему, что люблю его, но парень не дал мне произнести и слова. Он пружинисто сел, а потом повалил меня на спину, сминая мои губы поцелуем.
Мне нравилось целоваться с Марселем. Поцелуи, полные чувственности и нежности согревали мою душу. Втягивая язык парня в рот, я с удовольствием запустила пальцы в его волосы.
Марсель очень быстро заводился, и мне об этом было известно. Вот и сейчас его ставший мгновенно твердым член, уперся мне в промежность. Руки парня нежно сжали мою грудь, заставив застонать от удовольствия, а затем спустились ниже, задирая мое платье. Обычно на этом мы останавливались. Я останавливала его. Лишь однажды я позволила Марселю залезть ко мне в трусики, когда мы оба перебрали на дне рождения его матери, и потрогать мои складочки пальцами. Он даже чуть проник в меня ими… Кажется… Точно не помню…
Сегодня мне хотелось, чтобы он снова сделал что-то ужасно запретное и неприличное, поэтому шире развела ноги в стороны, бесстыже предлагаясь уже не на шутку возбужденному парню.
Поняв, что ему дали зеленый свет, Марсель стал действовать смелее. Его руки жадно набросились на мои бедра и промежность, дыхание парня участилось, будто он задыхается.
— Боже, Анна! Ты меня с ума сводишь! — хрипло застонал Марсель, оттягивая ткань моих трусиков. — Отдайся мне, милая! Вдруг мы и в самом деле завтра погибнем!
Когда его пальцы добрались до самого сокровенного, я замерла, прислушиваясь к своим ощущениям. Ничего, кроме дискомфорта, от хаотично терзающих меня пальцев, я не почувствовала. Это так странно, что о сексе столько много восторженных писков. Что-то я ничего даже приближенного к «полыхающему огню» в своей киске не почувствовала. И вообще никогда не чувствовала, а ведь мы с Марселем не первый день тискаемся в кровати. Быть может, я фригидна? Я читала о таком. Что ж пусть хотя бы Марселю будет приятно. По его стояку, рвущемуся из брюк, было очевидно, что он точно не фригидный!
Я рассчитывала на то, что Марсель для начала разденет меня и разденется сам, что у нас будут еще какие-то предварительные ласки, ведь он знал, что для меня это впервые, но он просто стянул с меня трусы и расстегнул ширинку на своих брюках. Лежа с широко разведенными ногами, в полнейшем недоумении я смотрела на то, как Марсель вываливает свой член на свет божий.
— Черт, презервативов нет… У тебя есть презервативы, Анна? — с надеждой спросил он. Я лишь рассеянно покачала головой. Откуда у меня презервативы? — Ладно, милая, я буду осторожен! — пообещал мне Марсель, и снова вернулся к моей вагине. — Ты совсем сухая, Анна! — констатировал факт Главный претендент на мою девственность. — Неужели ты совсем меня не хочешь?
Это прозвучало, как обвинение. Я должна течь, как сука при виде его вздыбленного достоинства? Меня добил смачный плевок Марселя прямо между моих ног. Боже, он будто бы в душу мне плюнул! Марсель был решительно настроен, чтобы трахнуть меня во что бы то ни стало! Он тут же приставил свой член к моей дырочке и уже было толкнулся в меня, когда я, придя в себя от шока, с силой толкнула его в грудь и вскочила с кровати. Не так я представляла себе свой первый секс! Вот вообще не так! Марсель со всеми девушками себя так вел, или я особенная?
— Уходи, Марсель! — еле сдерживаясь, чтобы не нагрубить ему, сказала я.
— Что случилось, Анна?
Боже, он реально не понимает? Или просто идиот?
— Я не хочу! Я хочу, чтобы ты ушел!
Марсель грязно выругался, спрятал свой член и застегнул брюки. Он был зол и расстроен, но меня это уже не интересовало.
— Прости меня, Анна! — подойдя ко мне, взмолился Марсель. — Я выпил лишнего! Поторопился! Я же вижу, что ты не готова! Я подожду еще! Столько, сколько нужно!
Парень шагнул ко мне, чтобы обнять, но я выставила руку вперед, чтобы он не приближался.
— Спокойной ночи, Марсель! — холодно попрощалась я, намекая на то, что ему пора выметаться прямо сейчас.
— До завтра, любимая! — горячо воскликнул парень и вышел из моей комнаты.
Я тут же рванула в ванную, стягивая на ходу платье. Мне нестерпимо хотелось вымыть свою вагину с мылом, чтобы смыть с себя мерзкие слюни горе-любовника Марселя!
— Летала на вертолете? — спросил меня Марсель, помогая мне устроиться в кресле транспортного средства.
— На военном впервые, — призналась я.
Парень помог мне разобраться с ремнями безопасности и пристегнуться. Он сел напротив меня и тоже пристегнул ремни. Мы были одеты в зеленую камуфляжную форму Фрогии, только без военных шевронов. На груди нашивка "ПРЕССА", такие же на каске и бронежилете.
Марселю форма была к лицу. Он выглядел не так мужественно, как настоящие военные, которыми под завязку был забит вертолет, но все равно смотрелся классно. Мне же форма была немного велика, как и ботинки, но выбирать было не из чего. Меньший размер не был предусмотрен в принципе. Бронежилет с непривычки сдавливал грудь, так что дышать было тяжело. Как я буду в нем дальше находиться, я себе не представляла совершенно.
Мы еще даже не взлетели, а я уже скучала по своим домашним тапочкам, спортивному костюму, и маме. Ничего, успокаивала я себя, нужно набраться мужества и терпения. Я закрыла глаза и помолилась о быстром, а главное, безопасном перелете. Свой ключ-талисман я повесила на шею на шнурок, но доставать его, чтобы потрогать, было проблематично из-за тяжелой экипировки.
— Анна! — окликнул меня Марсель, и я открыла глаза.
Он щелкнул меня на фотоаппарат.
— Это для семейного архива! — с улыбкой пояснил он.
Командир объявил взлет. Я надела противошумные наушники и снова закрыла глаза.
Мы летели около двух часов, потом сели на нашей военной базе в республике Бриминия для дозаправки. Лететь через эту страну пока еще было безопасно. Берлессы наступали на Кижи с противоположной стороны, так что воздушные границы между Бриминией и Кижами они еще не взяли под свой контроль. Но все равно было страшно.
Всем пассажирам было приказано покинуть вертолет, поэтому мы с Марселем с удовольствием размяли ноги и сходили в туалет.
— Как ты, милая? — заботливо поинтересовался Марсель.
— Хорошо, — соврала я, чтобы не выглядеть слабачкой и неженкой.
Марсель болтал что-то еще о том, что у него заложило уши, но я его не слушала. В голове шумело и хотелось пить. Наши вещи остались в вертолете, а спрашивать что-то у других людей я постеснялась.
Вторая часть перелета далась трудней. Погода ухудшилась, и вертолет начало трясти и мотать из стороны в сторону. Я пыталась закрыть глаза, чтобы вздремнуть, но сиденье было настолько неудобным, что расслабиться было невозможно. Если бы не ремни безопасности и каска, я бы разбила себе всю голову, потому что меня то и дело отшвыривало назад, и я билась затылком о железный борт.
Марселю было и того хуже. Его нещадно выворачивало прямо в проход, и не одного его. Мужчина, сидевший по правую руку от меня смачно блевал едва ли не на мои ботинки.
От запаха рвоты меня тоже начало мутить. Боже, почему нам не выдали какие-нибудь пакеты или хотя бы не предупредили, что такая ситуация возможна?
Теперь время тянулось вообще бесконечно. Передо мной мелькало зеленое лицо Марселя, гул вертолета долбил по мозгам, а жуткая вонь заставляла мой желудок сжиматься каждый раз, когда вертолет подбрасывало в воздухе!
Когда командир объявил, что мы садимся, у меня вырвался стон облегчения. Я уже потеряла надежду, что мы вообще когда-нибудь долетим.
Нас с Марселем встретили и проверили наши документы.
— Чё вы сюда все прётесь? — недовольно бурчал сопровождающий нас кижанский солдат, пока мы шли по улице. — Мёдом вам здесь намазано? Заебали! Как же вы все, нахрен, заебали!
Я посмотрела на Марселя, но он, наверное, не понял смысл сказанного, да еще и с ругательствами, потому что никак не отреагировал на высказывание сопровождающего. Я тоже промолчала. Сил спорить и что-то доказывать не было. Да и кому? Обычному рядовому? Много он понимает с высоты своего полета?
Нас разместили на военной базе кижан. Как я поняла из разговора ехавших с нами в одном автобусе военных, здесь было что-то вроде распределительного пункта. На эту базу шли поставки оружия и гуманитарной помощи из других стран, а потом уже эту помощь отправляли на фронт.
Оружие поставлялось нелегально, тайком, потому что ни одна страна мира в одиночку не желала объявлять войну Берлессии. Народ, осмелившийся это сделать, обречен на уничтожение. Даже Бургедония не решалась на такой шаг, так что уж говорить о маленьких, более слабых государствах.
Победить Берлессию можно было только общими усилиями, объединившись всем миром, и никак иначе. Не один месяц велись обсуждения и дебаты на тему объединения армий всех стран, но так ничего и не было решено. За этим я здесь, чтобы ускорить этот процесс.
Пока Берлессия первой не объявила войну кому-то из "наших". Неизвестно, что этим берлессам в голову взбредет. Вдруг они войдут во вкус, и, захватив Кижи, пойдут войной еще на кого-нибудь? На ту же Фрогию, например. Наш президент громче всех вопит о том, что Берлессию надо уничтожить, вопрос только чем? Большая часть нашего вооружения уже в Кижах, а того, что осталось, хватит, чтобы держать оборону страны несколько дней, не более. Это чистое самоубийство!
Берлессы захватили уже треть Кижей, но бахвалятся тем, что еще даже не начинали войну, что воюют не в полную силу. Разведка Фрогии и Бургедонии работает слаженно, но никто точно не знает, каковы на самом деле военные возможности этой страны. Что если у этих варваров достаточно оружия и людей, чтобы противостоять всему миру? И, конечно же, мы боимся ядерного удара, а министр обороны Берлессии "размахивает" своими ядерными боеголовками при каждом случае, по поводу и без.
Вот и приходится поставлять оружие, технику, солдат и боеприпасы в Кижи тайком, под видом гуманитарной помощи. Мы прилетели как раз на таком вертолете с красным крестом. Это унизительно! Как будто это мы какие-то преступники, а не берлессы!
Пока мы шли к казарме, я жадно разглядывала все вокруг. Одни беленые понизу деревья чего стоили! Повсюду кижанская речь, вперемешку с берлесскими словами. Тут даже воздух был какой-то другой. Пахло всего лишь нагретым за день асфальтом и зеленью, но так сладко, что голова кружилась!
На меня такой волной накатило, что слезы навернулись на глаза. Хотелось вздохнуть поглубже этим воздухом, но бронежилет не давал. Хорошо, что Марсель вызвался нести мои вещи, и мне было не так тяжело передвигаться.
Меня поселили в какую-то комнатушку еще с одной девушкой-журналистом. Она лежала на одной из кроватей с телефоном в руках и с любопытством сейчас рассматривала вошедших. Марселю было велено пойти к мужчинам.
— Что он сказал, Анна? — переспросил у меня Марсель, когда сопровождавший нас парень на кижанском языке попросил Марселя следовать за ним.
— Он сказал, что проводит тебя, Марсель! — подсказала я. — Ты что, не выучил язык? — ужаснулась я. — Как же ты будешь?
— Я знаю берлесский немного, — нашелся парень. — И ты же со мной?
— Проси тогда повторять на берлесском. Тут все знают берлесский!
— Это вряд ли! — вмешалась в наш диалог моя соседка по комнате, говоря на ломанном фрогийском. — Лучше вообще помалкивай, парень! За берлесский язык можно и в морду получить!
Марсель ничего не ответил, только тяжело вздохнул, повалив мой тяжеленный рюкзак в углу комнаты. Он помахал мне рукой и ушел с солдатом, терпеливо ожидавшим его в коридоре.
— Я Берта, — перешла на кижанский девушка. — Я из Бриминии!
— Анна, — приветливо улыбнулась я девушке. — Я из Фрогии!
— У тебя отличный кижанский! — заметила Берта. — Где так научилась?
— В школе. Школа хорошая была.
Боже, с каким облегчением я сняла с себя бронежилет! У меня второе дыхание открылось или первое нормально заработало? Такое ощущение, что тонну с себя сбросила!
Разложив свои немногочисленные вещи, я спросила у своей соседки, где душ.
— Я пойду с тобой, Анна! — сказала девушка, поднимаясь с кровати. — Тут мужики сплошь озабоченные! Лучше не ходи одна, даже в туалет!
Мы с девушкой договорились разговаривать на кижанском, чтобы она поупражнялась в языке. Я поблагодарила Берту за заботу, и мы вместе с ней вышли из комнаты. Оказалось, что наш закуток никак не запирался снаружи, только изнутри.
Я волновалась за свой кошелек, мобильник и дорогостоящее оборудование. Если у меня украдут хотя бы одну из двух видеокамер, я уже буду чувствовать себя неполноценным корреспондентом.
На свой страх и риск, я быстро сполоснулась в общем душе, куда меня привела соседка. Сама она курила в открытую форточку, стоя на стрёме.
— Разве здесь не запрещено курить? — с укором спросила я ее, наспех натягивая на себя белье. Мне не хотелось провоняться сигаретным дымом, ведь я только что помылась.
— Тут такой бардак, Анна, что никто и не обратит внимания, — покачала головой девушка.
Она выбросила окурок прямо в форточку, и подождала, пока я полностью оденусь.
Мы вернулись в нашу комнату, и я первым делом убедилась, что все мои вещи на месте. Берта снова завалилась на кровать и взяла в руки свой телефон.
— Как тут вообще? — спросила я ее, расчесывая свои длинные рыжие волосы.
— Как в жопе, — грубо ответила девушка, не отрывая взгляд от экрана. — Бардак, хаос, одним словом — война.
— Как тут относятся к берлессам? Это правда, что могут побить за то, что разговариваешь на берлесском языке?
Меня волновал этот вопрос. Сейчас моя фамилия. Дюпон. Ее дали мне Андре и Сюзанна, но по настоящим родителям я была Журавлевой. Мой папа был берлессом, а мама кижанкой. Лично я отрицала свои берлесские корни совсем, считая себя истинной кижанкой! Я вообще не хотела иметь с берлессами ничего общего, но моя фамилия, которая могла каким-то образом всплыть в прессе, говорила сама за себя. Я стеснялась своей прежней фамилии! Для меня это было чем-то ужасным!
Берта посмотрела на меня, как на дурочку, а потом вздохнула и снова уставилась в телефон.
— Побить — это мягко сказано. Тут и убить могут!
— Просто за то, что ты берлесс? — ужаснулась я.
— Да. Тут вообще все друг друга поубивать готовы! Все друг друга ненавидят! Тут как будто бы и людей нет, понимаешь?
Я кивнула Берте, которая снова удостоила меня взглядом, но нет, не понимала. Это же открытая травля людей другой национальности? Разве нет? Национализм чистой воды! Моя стеснительность от фамилии сменилась нарастающей тревогой.
Причин не доверять Берте у меня не было, но и слепо верить в ее слова я не собиралась. А быть может, мне просто не хотелось принимать на веру то, что она только что мне сказала? Не удивительно, что к берлессам относятся плохо, ведь они наши враги. Но как быть с теми, чья родина Кижи, как у меня, например? Решив пока не расстраиваться и не накручивать себя на этой почве, а сначала лично убедиться в том, что Берта слишком уж сильно преувеличивает, я позвонила маме, чтобы сообщить, что я в норме.
Мама снова рыдала в трубку, поэтому я очень быстро закончила разговор, ибо успокоить ее, кроме того, что я в тылу, было нечем.
За ужином я увиделась с Марселем. Он присел за наш столик с Бертой в общей столовой. Это было весьма кстати. Солдаты, принимавшие в это время пищу, бросали на нас соседкой весьма неоднозначные похотливые взгляды и о чем-то смеялись, тихо обсуждая нас с ней. Это было мерзко и неприятно. Компания Марселя придала мне уверенности, что мы с Бертой в безопасности, и только тогда я смогла поесть.
Марсель видимо пришелся по душе моей соседке по комнате, потому что с ним она была более разговорчивой, чем со мной. Мой жених весьма обаятельный парень, как выяснилось. Вместо ревности, я почувствовала гордость за то, что Марсель истинный дипломат и умеет расположить к себе людей, в отличие от меня. Этот парень может стать не менее великим политиком, чем Андре Дюпон!
Мы решили завтра все втроем прогуляться по городу, чтобы немного развеяться и оценить обстановку.
Для меня предстоящая прогулка была не просто времяпрепровождением, а целым событием, ведь эта страна мой второй дом! В каком из городов мы бы не находились, каждый был мне родным, пусть и не так, как Стальной, но все же...
За день я так вымоталась, что казалось, усну, едва моя голова коснется подушки, но сон никак не шел. Воспоминания из детства накатили на меня такой волной, с таким трепетом, что слезы непроизвольно текли по лицу. Я тихо шмыгала носом, боясь разбудить Берту своими сдавленными, почти беззвучными, рыданиями.
Никогда не думала, что меня будет так крыть от возвращения в Кижи. От того мне было в сто раз больнее за судьбу этой страны. Мне ничего не мешало посетить эти места в мирное время, еще до вторжения в нее берлессов, но почему-то не очень хотелось. Если бы Стальной не был опасен для жизни, тогда бы я наверняка сорвалась из Фрогии на побывку, но мой родной дом под пеленой радиации, и мечтать о том, чтобы хоть одним глазком взглянуть на то, что осталось от семейного очага Журавлевых, было глупо и наивно.
Засыпая, я чувствовала теплые руки мамы и слышала голос отца. Я как будто бы была сейчас ближе к ним, чем была там, во Фрогии. Такой тоски по родным я не чувствовала даже в 15 лет, когда их потеряла.
Если бы я увидела тогда тела родителей или хотя бы посетила их могилы, мне было бы легче. Но их тела кремировали, а прах утилизировали, поскольку даже он был радиоактивным. Для меня это выглядело так, будто бы мама и папа уехали, и скоро, а быть может и не скоро, мы обязательно встретимся.
С выходом в город у нас возникли проблемы. Нас просто не выпустили через КПП.
— Где ваши пропуска? Кто вам разрешил покидать часть? — наезжал на нас дежурный с автоматом наперевес. — Устроили тут проходной двор!
Берта попыталась спорить с солдатом, но я ее осадила, понимая, что без приказа свыше, парень все равно нас не выпустит.
Нам пришлось разыскивать командование части, чтобы «отпроситься» в город.
Это «посчастливилось» делать мне, потому что Берта не в полной мере владела кижанским и была очень вспыльчивой по своей натуре, а Марсель, вообще не знающий языка, шел за глухонемого. Выслушав мою просьбу, командир грязно выругался, но все же распорядился выписать нам пропуска, а также выделил для нас двух бойцов для сопровождения.
Нам не нужны были няньки, и я сообщила об этом раздраженному мужчине, но он ничего не желал слушать. Вдобавок ко всему он велел нам всем вернуться в расположение и одеться, как полагается, в каски и бронежилеты.
— Разве в городе настолько опасно? — удивилась я.
Одна только мысль о том, что придется несколько часов провести под гнетом бронежилета, казалась мне невыносимой. Линия фронта была очень далеко. К чему такие меры?
— Дамочка, вы находитесь на территории моей части, а значит делаете то, что я приказываю, без вопросов! И других вариантов не предусмотрено! Если вас что-то не устраивает, уебывайте на хрен в город! — разорался на меня командир. — Вопросы?
Мужчине не нужно было повторять дважды. Я прекрасно его поняла, поэтому вопросов не было.
В сопровождении двух рядовых кижанских солдат, одетых и вооруженных так, будто бы мы идем в атаку, а не на прогулку, мы вышли за территорию военной части. За воротами мы остановились, чтобы подождать, пока солдаты покурят, и Берта вместе с ними, а потом двинулись в сторону автобусной остановки. Военные закрыли лица балаклавами, что тоже показалось мне странным. От кого им прятаться в тылу, я не понимала.
Несмотря на ранний час, солнце уже припекало. Под бронежилетом все вспотело, от каски чесалась голова. Хотелось снять с себя эту защиту, но тогда пришлось бы тащить ее в рюкзаке, да и нарушать приказ командира части не хотелось. Вдруг солдаты по прибытию обратно, нажалуются на меня? Я не могла знать, какие санкции военные могут применить к гражданским, но в первую очередь мы у военных гости, нельзя злоупотреблять их гостеприимством. Да и ни к чему ругань и скандалы. Если нас выставят из части, как мы попадем на фронт? Будем дежурить у ворот и ждать, когда колонна с военными выдвинется оттуда, а потом проситься, чтобы нас взяли с собой? Такие осложнения были против нас, и никак иначе.
Только когда к нам подошел кондуктор, я спохватилась, что мне нечем рассчитаться за проезд. У меня не было кижанской валюты, как и у Марселя. Берта оказалась более практичной, у нее нашлись кижанские рубли, чтобы заплатить за нас троих. К военным кондуктор вообще не подошел, из чего я сделала вывод, что для них проезд был бесплатным.
— Везде говорите, что вы тоже военные, — подсказал мне один из сопровождающих. — При каждом удобном случае. У нас льготы. И вообще, с военными никто не хочет связываться.
— Хорошо, — ответила я, приняв этот лайфхак к сведению.
Из окна автобуса город выглядел вполне себе мирно. Тут текла обычная жизнь: люди ехали на работу, гуляли дети, работали кафе, рестораны и офисы, но военных было достаточно много. Несколько людей в кижанской форме заходили и выходили из нашего автобуса, а по дороге к центру города нам попалось три колонны всевозможной военной техники, в том числе фрогийской и бургедонской.
Марсель сидел у окна, фотографируя через не совсем чистое стекло здания и людей.
Выйдя на какой-то площади, первым делом мы отыскали банкомат, принимающий международные карты и сняли побольше наличности в кижанских рублях.
— Бургедонские доллары больше ценятся в Кижах, — дал мне очередной совет солдат. — Даже берлесские рубли берут охотнее, чем это дерьмо, — кивнул он на купюры в моих руках, которые я с интересом рассматривала.
Я не стала второй раз снимать наличку, а вот Марселя и Берту заинтересовала эта информация, поэтому они сняли еще и по пачке бургедонской валюты.
Чтобы не гулять порожняком, Марсель предложил взять интервью у кого-нибудь из прохожих, и узнать, как им живется в условиях военного положения. Мой жених, не говорящий по-кижански, вызвался побыть оператором, а мы с Бертой вооружившись портативными микрофонами принялись «отлавливать» прохожих. Солдаты курили в сторонке, о чем-то лениво переговариваясь между собой. Их не сильно радовала их сегодняшняя миссия, поскольку они бы предпочли бездельничать в расположении части, а не шляться по городу, охраняя иностранцев.
С желающими дать нам интервью, возникли сложности. Люди просто обходили нашу компашку стороной, а одна пожилая женщина даже плюнула в сопровождавших нас солдат, осыпая их всевозможными проклятьями, обзывая предателями. Те никак не отреагировали на вопли старушки, продолжая свою беседу. Видимо, для них это было нормой, я же была в шоке от поступка этой неблагодарной женщины. Разве эти парни воюют не за нее в том числе?
— Сумасшедшая какая-то! — вырвалось у меня.
Я уже отчаялась поговорить хоть с кем-то, когда возле нас остановился дедушка. Я, Марсель и Берта мигом оживились, окружив старика со всех сторон.
Он прищурился и убрал руки, в которых он держал тряпичную сумку, за спину.
— Здравствуйте, — обратилась я к пожилому мужчине на кижанском. — Я могу задать вам несколько вопросов?
— А вы кто такие будете? — ответил он мне на чистом берлесском.
Боже, единственный, кто осмелился остановиться возле нас и поговорить, был берлессом! Я же говорила, что Берта преувеличивала насчет ненависти к берлессам?Вот, даже старый дед не боится разговаривать на родном языке!
— Мы корреспонденты, — перешла на берлесский и я, чтобы быть с собеседником на одной волне. — Скажите, как вам живется в условиях военного положения?
— Как всем. Жду, когда наши победят!
— Есть ли проблемы с продуктами или медикаментами?
— Конечно есть! В магазинах все втридорога. Лекарства завозят редко. Но я все понимаю, война есть война! Я потерплю! Лишь бы поскорее все закончилось!
— Вы получаете гуманитарную помощь от Фрогии и Бургедонии? Вы знаете, где находятся пункты выдачи? Там вы можете получить необходимые медикаменты и продовольственную помощь.
— Я у этих нелюдей куска хлеба не возьму! — разозлился старик, и солдаты, сопровождавшие нас, подошли ближе. — А продукты от берлессов не доходят до нас. Не пускают!
— Вам не по душе страны содружества?
— А кому они по душе? Этим трусам, разве что? — дед кивнул на кижанских солдат, зля их еще больше.
— Пошел отсюда! — вмешались военные, тыча в старика автоматами.
— Ты мне в морду-то не тычь! — тоже разошелся старик, провоцируя еще больший конфликт. — Я свое отвоевал! Пуганный! За тебя внучек и воевал! А ты…
Дед всхлипнул, и побрел дальше по улице, вытирая лицо трясущейся рукой. Солдаты с такой ненавистью смотрели ему в след, будто были готовы расстрелять старика на месте!
Я стояла, в полной растерянности, и тоже смотрела в сгорбленную спину мужчины. Сердце сжалось от жалости к старику. Безусловно, он не заслужил такого отношения и такой участи.
Внезапно старик обернулся.
— Придут наши! И научат вас, собак ссыкливых, родину любить! — закричал он на всю улицу. — А может, Грэй наперед вас на столбах перевешает! Предатели позорные! Тфу, на вас!
Теперь стало ясно, кто для дедушки «наши», и чью победу он ждет. Да кто такой этот Грэй, что им так пугают?
Все произошло в секунду! Один из солдат метнулся к деду и врезал ему прикладом по голове.
— Остановитесь! Что вы делаете? — бросилась я на помощь к падающему на асфальт старику.
— Назад! — заорал на меня военный и направил на меня автомат. Я остановилась в паре шагов от него, будто налетела на бетонную стену.
— Анна! — окликнул меня Марсель.
— Уходим! — приказал нам второй военный.
— Вызовите скорую! — в панике кричала я.
— Я сказал, уходим! — громче повторил военный.
Марсель обхватил меня за талию со спины и начал оттаскивать от старика, но я не давала ему этого сделать.
Тогда военный, ударивший, а быть может и убивший деда, грубо схватил меня за шиворот и поволок меня в сторону.
Я кричала, и брыкалась, просила прохожих позвонить в неотложку, но они просто проходили мимо, с опаской косясь то на военных, то на лежащего на асфальте мужчину.
Солдаты вместе с Марселем заволокли меня за угол близстоящего здания, и только тогда отпустили. Мой шок сменился настоящей истерикой. Я набросилась на солдата, будто бы бессмертная:
— Что вы творите! Зачем вы так с ним? Он же просто старик!
— Эти берлессомордые совсем оборзели! — злобно выплюнул он мне в лицо. — Дед получил, что хотел!
— Анна, — Марсель взял мое лицо в ладони и посмотрел в глаза. — Нам нельзя вмешиваться! Мы только показываем, что происходит! Успокойся, возьми себя в руки!
Я отшатнулась от парня, будто бы он меня ударил. Как он может так говорить? Неужели Марсель совсем бесчувственный? Ему совсем не жаль этого старика? Он же даже не понял, о чем мы с дедушкой разговаривали, и за что на него набросился кижанский солдат!
— Это ты тоже покажешь, Марсель? Ты все заснял? — закричала я на своего жениха на фрогийском. — Покажи, как ведут себя доблестные кижане!
Я отошла от Марселя, присела на корточки и разревелась от бессилия, чем-то помочь старику, и разочарования в своем женихе.
Военные не понимали фрогийского, они снова закурили, терпеливо дожидаясь, пока моя истерика закончится. Их взгляды были такими равнодушными… Как и взгляд Марселя.
Только Берта проявила свое участие ко мне. Она присела рядом и обняла меня, чтобы утешить. Девушка ничего не говорила, она была так же напугана, как и я, но это простое объятие заставило меня собраться.
Через несколько минут я вытерла мокрое лицо и поднялась на ноги. Берта протянула мне мой микрофон, который я, наверное, выронила, даже не заметив пропажи.
Никакого настроения продолжить прогулку по городу у меня не было. Мне хотелось только одного — чтобы этого ничего не было. Но это было! А я ничего не могла изменить, забыть или сделать вид, что все в порядке.
Солдаты были рады тому, что мы возвращаемся в часть. Я больше не пыталась заговорить с этими жестокими людьми, мне даже смотреть на них было противно. Берта же, напротив, принялась болтать с солдатами, расспрашивая их о планах на будущее и когда же состоится отправка военных на фронт из нашей части. Может быть, она расспрашивала этих двоих чисто по работе, но выглядело это все равно не очень.
В автобусе Марсель присел рядом со мной и попытался меня обнять, но я оттолкнула его руку и уставилась в окно. Слушая в пол уха болтовню и смех соседки по комнате, я понимала, что нападение на старика расстроило только меня. Остальные вели себя так, будто бы ничего особенного не случилось.
Это было за гранью моей реальности. Это было страшно.
По дороге в часть мы зашли в небольшой супермаркет, купили сладостей, газировки и фруктов. Берта затарилась сигаретами, сокрушаясь о том, что нельзя пронести в часть спиртное. Наверняка нас обыщут на КПП, а "дарить" дежурному конфискованное не хотелось.
Мы стояли на кассе в очереди, когда наши "бравые рядовые" прошли мимо нас, держа в обеих руках по огромному пакету. Что было в пакетах, я знать не могла, но солдаты просто вышли через кассу не, рассчитавшись.
Для меня это стало очередным неприятным шоком. Этих мародеров никто не остановил, не сделал им замечания, но, судя по скривившемуся лицу кассира и ее взгляду, полному ненависти к военным, я догадалась, что это не первый случай, и что она ничего не может сделать, предпочитая не связываться с вооруженными мужчинами.
Мне было стыдно за то, что мы пришли вместе, как будто бы я причастна к этому мародерству тоже, но я проглотила свое возмущение, расстроившись еще сильнее.
Марсель еще несколько раз пытался заговорить со мной, но это еще больше отторгало меня от него. Он уже дважды разочаровал меня за последнее время. Мне пока хватит. Я сказала, что слишком расстроена, чтобы с ним разговаривать, и сразу по прибытию в часть, ушла в нашу с Бертой комнату.
Там мы с ней вместе наревелись, и только потом пошли на обед. Марсель не стал к нам подсаживаться. Он нашел себе другую компанию. С солдатами из Фрогии ему было, видимо, интересней, чем со мной. Впрочем, я же сама дала ему понять, что не в восторге от его компании, так чего же я злюсь?
После обеда мы с Бертой решили вздремнуть, а потом прогулялись по части, чтобы поглазеть на военную технику и самих военных. Вторя Берте, я тоже начала расспрашивать о планах военных, подходя к тем, кто не был занят.
Солдаты были не слишком болтливы, поэтому нам удалось выяснить не так много. Примерно восемьсот бойцов уже завтра должны были выдвинуться в сторону Северо-Боровинской области. Эту территорию, по их данным, удерживает тот самый ужасный Грэй. Среди командированных военных были так же фрогийцы и бургедонцы, прибывшие вчера и сегодня. Нам как раз и нужно было ехать в ту сторону, раз мы решили снимать горячие репортажи.
За ужином мы с Бертой сами позвали Марселя за наш стол, и решили обсудить наше совместное перемещение из тыла. Марсель был обеими руками за. А потом мы принялись обсуждать этого загадочного Грэя. Каждый из нас узнал про него разное, но вся эта информация была лишь байками, притянутыми за уши. Никто ничего не знал о Грэе наверняка, даже его настоящего имени и фамилии.
Общими усилиями вы пришли к выводу, что велика вероятность, что полковник Грэй не выдумка, а реально существующий человек. В прошлом Грэй дезертировал из армии Кижей в звании капитана, но сейчас он уже полковник! Кто повысил этого преступника в звании мы не могли знать, но предположили, что берлессы, потому что Грэй действовал с их подачи. Берлессы всячески отрицали свою связь с ЧВК Грэя, но то, что армия Берлессии не вступает в конфликт с шайкой Грэя, говорит о многом. А быть может, этот преступник сам себя окрестил полковником, чтобы выглядеть солидней?
По слухам у Грэя целая армия. В основном пехота, но и танки тоже имеются. Грэй отстаивает Северо-Боровинскую область, воюя за то, чтобы отделиться от Кижей. Вместе с губернатором эти сепаратисты объявили свою область независимой республикой, и теперь не подчиняются ни Кижам, ни Берлессии.
По слухам, люди со всех Кижей пробираются в Северо-Боровинск, чтобы попасть в армию Грэя. Этот террорист так заморочил голову людям, что те мечтают умереть за него, ведь умереть за Грэя, равно умереть за родину.
Этот фанатик весьма умело играет на патриотизме растерявшихся людей, заманивая их в свою бандитскую шайку. В век интернет-пропаганды это не так уж и сложно. Люди напуганы, обездолены, убиты горем, лишены крова и семей, вот и ищут правду в последней инстанции.
Правительство и армия Кижей явно не справляются с поставленными задачами, в стране хаос, невозможно позаботиться должным образом о каждом человеке, вот люди и ищут лучшей участи, потеряв веру в собственное государство.
Чем больше я узнавала о том, что на самом деле происходит в Кижах, тем больше убеждалась в том, что без посторонней помощи дружественных государств, Кижам не выстоять.
Опять же по слухам, берлессы почти заняли уже четвертую область из двенадцати областей, пятая подконтрольна Грэю, шестая радиоактивна. Еще немного, и сопротивление страны падет, стоит только берлессам захватить ее столицу.
Президент Кижей ежедневно убеждает мировое сообщество, что у него все под контролем, требуя помощи и оружия, но в реале, все немного иначе.
Я пробыла в Кижах всего сутки, но мне уже было не по себе. Мои представления об этой командировке, о том, что я увижу и узнаю, уже были немного подорваны. Теперь мне самой захотелось разобраться в происходящем, лично для себя, а не потому, что я дочь Дюпона.
Берлесский старик не выходил у меня из головы. Как я не пыталась переключиться на бытовые вопросы или разговоры с соседкой по комнате, у меня раз за разом перед глазами всплывало заплаканное лицо старика. Берта уже уснула, когда я не выдержала и взяла в руки свою камеру, чтобы посмотреть запись с тем самым несчастным дедушкой.
Какого же было мое удивление, когда я обнаружила, что запись удалена. Ноль! Просто ничего!
Гадать, чьих это рук дело, было не нужно. Я была просто в бешенстве! Что Марсель себе позволяет? И что им двигало? Забота обо мне или уничтожение неприятных и некрасивых фактов об аморальном поведении кижанских солдат?
На следующий день, сразу после завтрака, мы втроем отправились к командиру части, чтобы получить разрешение присоединиться к колонне с военными, собирающейся на фронт. Мы вошли в кабинет полковника, и я, снова взяв на себя ответственность за нашу сложившуюся пресс-группу, объяснила мужчине цель нашего визита.
Командир, чинно восседавший за своим столом, спокойно и внимательно выслушал меня, а затем поднялся из кресла и оглядел стоявших позади меня Марселя и Берту. Заложив руки за спину, он вальяжно и неторопливо отошел к окну.
— Насчет вас, дамочка, вчера вечером поступил особый приказ. С запозданием, правда, ну, тут уж ничего не поделаешь, — равнодушным голосом, не глядя на меня, сказал полковник. — Отныне вам запрещено покидать расположение части. Вы, Анна Владимировна, пробудете здесь еще восемь суток, а затем я лично посажу вас на вертолет, который доставит вас до фрогийской военной базы в Бриминии.
Я охренела от этой новости! От волнения у меня взмокла спина и затряслись руки. Какого черта происходит? Я взглянула на Марселя, но он просто мне улыбнулся, не поняв ничего, что мне только что сказал начальник части. А вот Берта все поняла и, судя по ее нервно раздувающимся ноздрям, была готова взорваться.
— Простите, полковник, — обратилась я к мужчине, все еще стоящему лицом к окну. — А чей это был приказ?
— Эта информация не подлежит разглашению! — отрезал мужчина.
— Вы просто не понимаете... Мы военные корреспонденты, нам просто необходимо снимать репортажи о том, что происходит в Кижах! — в сердцах закричала я. — Мы никак не можем оставаться здесь! Вы меня понимаете?
— Не кричите, дамочка! Я не глухой! — наконец, повернулся ко мне полковник. — Я все понимаю, но у меня приказ! Можете поснимать военную технику, — предложил он. — И поговорить с солдатами. Берлессы знают о нашем существовании, так что я не стану препятствовать. Больше ничем не могу помочь!
— А что насчет меня? — подала голос Берта. — Я не с ними!
Сказав это, девушка демонстративно отошла в сторону от Марселя.
— У меня инструкции только насчет госпожи Дюпон! Вы, — полковник указал пальцем на Марселя. — И вы, — перевел палец на Берту. — Вольны делать, что пожелаете! После согласования со мной, естественно!
— Значит, я могу присоединиться к колонне, отправляющейся вечером? — радостно подпрыгнув на месте, уточнила Берта.
Вот, сука! Мы с ней так сдружились, а она бросает нас с Марселем в трудную минуту? Хотя, чем Берта может нам помочь? Разве что-то от нее зависит?
— Никак нет! — обломал полковник и Берту тоже. К своему стыду, я испытала злорадство, глядя на вновь расстроенную девушку. — Мне некогда возиться с репортерами! Мест нет, продовольствие тоже укомплектовано! Ждите следующую колонну!
— А когда она будет? — спросила я, надеясь придумать хоть что-то к этому времени.
— Не раньше, чем через две недели. Если вопросов больше нет, освободите помещение!
Нам ничего не оставалось, как уйти ни с чем.
Наша троица вышла на улицу, чтобы остыть и обсудить случившееся. Первым делом я объяснила Марселю, что происходит, ища у него поддержки и какой-то помощи.
— Дело плохо, — согласился мой жених. — Но не расстраивайся, милая! Зато, здесь безопасно!
— Что? — не поверила я своим ушам.
Это же Марсель рвался на фронт? Это же он грезил о первоклассных репортажах из мест боевых действий? Какого черта тогда он меня успокаивает?
— Анна, чего ты хочешь от меня? — раздраженно спросил Марсель. — Чтобы я пошел и набил морду этому напыщенному индюку? У него приказ! И он должен его выполнить!
— Я сейчас позвоню папе! — нашлась я, вынимая из нагрудного кармана свой мобильник.
— Вряд ли Андре тебе чем-то поможет... Думаешь, он желает твоей смерти?
— Ты о чем, Марсель? Папа знал, куда меня отправлял... Или ты знаешь что-то еще, чего не знаю я?
Парень смутился и опустил глаза. Он что в сговоре с Андре Дюпоном?
Мне стало ясно, кто приказал не выпускать меня из этой военной части. Чего я добьюсь от отца, если это его план и его указания? Только какой в этом всем смысл, кроме того, что я буду пролеживать бока на панцирной кровати?
Я ничего не понимала, но одно я знала точно — Марсель не специально за мной увязался, его приставил ко мне отец, чтобы я не наснимала лишнего и была всегда на виду.
— Зачем ты стер запись с моей видеокамеры? — набросилась я на Марселя с кулаками. — Я знаю, что это ты! Отвечай, сукин ты сын!
— Воу-воу! — вмешалась Берта, встав между нами.
— Ты сама знаешь почему! — разорался на меня парень. — Это видео ни о чем! В нем нет смысла!
— Нет, Марсель, это видео было полно смысла! Просто оно не совсем подходит под идеологию Фрогии?
— Оно всему миру не подходит! Не прикидывайся идиоткой, Анна! Или ты уже перестала быть фрогийкой?
Я убрала телефон обратно в карман и отступила от Марселя, не желая продолжать с ним разговор, боясь наговорить ему лишнего.
— Это все из-за тебя! — заступилась за Марселя Берта. — Это из-за того, что ты дочка Дюпона, мы должны сидеть здесь, как идиоты! Зачем я только с тобой связалась?
Осуждающе покачав головой, Берта взяла моего жениха под руку и увела его в казарму.
— Блядство! — вырвалось у меня берлесское ругательство.
Оглянувшись по сторонам, я убедилась, что меня никто не слышал. Не знаю, чего я испугалась больше: того, что выругалась по-берлесски, или того, что Я ВЫРУГАЛАСЬ ПО-БЕРЛЕССКИ!
Я вообще не употребляла вслух ругательные слова в принципе. А теперь ругаюсь матом, да еще и берлесским к тому же!
Что мне теперь делать, я не знала совершенно. Я со всеми переругалась? Похоже на то.
Так хотелось позвонить отцу и прояснить ситуацию, но что-то меня останавливало. Что-то не сходилось в цели моей командировки в Кижи. Но что? У меня были одни мотивы, и мы объявили о них на весь мир на пресс-конференции, а у Андре, получается, другие? Какая ему выгода от того, что я просижу еще восемь дней в казарме?
Если я спрошу напрямую, вряд ли отец ответит мне на этот вопрос. Может быть, появились какие-то новые обстоятельства, о которых я не знаю? Тогда почему он просто не позвонил мне и не предупредил об этом?
Бесцельно погуляв по улице, я вернулась в нашу с Бертой комнату. Моей соседки там не оказалось, только ее вещи. Может быть, она с Марселем?
Зря я поругалась с ним. Он прав, мы не можем дискредитировать кижан, ведь мы союзники, мы с ними заодно. Пятно на репутации Кижей ляжет таким же пятном на все страны содружества.
И очень вовремя Марсель напомнил мне первое правило корреспондента: "Показывай, но не вмешивайся!" Если оценивать все, что видишь, никаких слез и нервов не хватит.
Смирившись со своей судьбой, я сняла ботинки и легла на кровать. Можно было бы просто сбежать с этой базы и самостоятельно добраться до Северо-Боровинской области. Но как? На попутках? Вряд ли туда ходят рейсовые автобусы. Марсель со мной не поедет, он не пойдет против моего отца. Да и зачем ему это? А если и поедет, то будет только мешаться. Толку от него никакого.
Если уж бежать, то точно без него. А кто меня будет защищать? И где я буду ночевать? Даже если меня пригреют солдаты, то разве смогу я чувствовать себя в безопасности рядом с ними?
Нужно было хорошенько все обдумать и подготовиться к побегу, чтобы не налажать. Время еще есть. И на раздумья, и на подготовку.
Берты не было слишком долго. Я находилась в комнате уже пару часов, а она все не появлялась. Хорошо, если она с Марселем. А если нет? Я набрала ее номер, но, как оказалось, она оставила телефон в комнате. Он громко запиликал в ее рюкзаке, и меня охватила паника. Нужно пойти поискать ее. Но где?
Я уже зашнуровала оба ботинка, когда в коридоре послышались шаги, и в комнату ввалилась растрепанная, запыхавшаяся Берта. Я с облегчением выдохнула, мысленно поблагодарив бога за то, что с девушкой все хорошо.
— Собирайся, Анна! — возбужденно воскликнула Берта и бросилась к своему рюкзаку.
— Куда? Что случилось?
— Мы с тобой едем на фронт! Я договорилась!
— Как тебе это удалось?
Новость была такой неожиданной и ошеломляющей, что я совершенно растерялась.
— Ты действительно хочешь знать подробности? — невесело усмехнулась девушка.
Я внимательней пригляделась к ней и увидела на ее шее засос. Нет, наверное, я не хотела ничего об этом знать. Смущенно отвернувшись от Берты, я тоже начала собирать свой рюкзак.
— А Марсель? — внезапно осенило меня, и мое сердце упало. — Разве он не поедет с нами?
— Я договорилась только за нас! Места всего два!
— Но, как же я без Марселя? Я не поеду!
Берта дернулась, будто я ее ударила, и, отложив рюкзак в сторону, медленно подошла ко мне.
— Погоди, Анна, ты что передумала?
— Нет, — дрогнувшим голосом ответила я, отчего-то испугавшись девушку. — Просто я не могу бросить Марселя. Это неправильно!
— Он бесполезен и жалок! Зачем он нам?
— Он мой жених! Я люблю его! — в отчаянии закричала я на Берту.
Она злобно поджала губы, и в следующую секунду мне прилетела смачная пощечина от нее.
Я отшатнулась от Берты, едва не упав, и схватилась за щеку. Она с ума сошла? Что с ней такое?
— Я обслужила четыре вонючих кижанских члена, чтобы нас взяли на фронт, а ты передумала? — кричала на меня Берта, как безумная.
Сотрясаясь от рыданий, я почти ничего не слышала. Как такое может быть? Это какой-то кошмар!
— Давай, Анна, возьми себя в руки! — смягчилась девушка, видя мое состояние. — Я без тебя тоже никуда не поеду!
Может быть, все же позвонить папе? Может быть, будет правильно вернуться домой? Пусть ни с чем, но просто вернуться живой и не сошедшей с ума! Я больше не могу!
Не могу!
— Ладно, отсидимся тут, как трусихи, и вернемся по домам. Ничего не поделаешь!
Берта устало опустилась на кровать и закрыла лицо руками.
Боже, я должна собраться! Обязана! Другого шанса не будет! Я себя не прощу до конца дней, если все брошу и сдамся!
— Я могу хотя бы попрощаться с Марселем? — всхлипнула я.
Мне нужно было объясниться с ним, расстаться по-человечески, чтобы он не думал обо мне плохо.
— Времени нет! — ответила девушка, снова поднявшись на ноги. — Переживет твой Марсель! На войне, как на войне!
Через пять минут мы с Бертой уже бежали по коридору. Это было не так просто. Тяжесть рюкзака и бронежилета делала нас медлительными, как черепах. Фляжка с водой больно билась о бедро, ботинки, которые мне были велики, казались пудовыми!
Я понятия не имела, куда нам нужно, поэтому слепо бежала за Бертой по бесконечным пустым коридорам здания, стараясь не отставать. У одной из дверей нас ждал военный, не говоря ни слова, он распахнул ее, и мы оказались на улице.
Там была припаркована большая грузовая машина с брезентовым кузовом. Задний ее борт был открыт, поэтому я сразу догадалась, что это для нас. Берта закинула рюкзак внутрь кузова, а потом мужчина подсадил ее, помогая забраться следом. Я сделала точно так же, а затем военный закрыл борт машины и громко постучал по нему.
Машина тронулась с места, и я огляделась по сторонам. Вокруг мешки, ящики и коробки — нас погрузили в машину с продовольствием. Это, наверное, хорошо? Пробравшись вглубь кузова, мы с Бертой спрятались за ящиками и затаились, пытаясь отдышаться.
Сердце стучало где-то в ушах, казалось, голова сейчас лопнет от напряжения! Теперь нам нужно было выехать через КПП, и всё! Мы на свободе!
Когда я посмотрела на Берту, она одобряюще мне улыбнулась и показала большой палец кверху. Я тоже улыбнулась ей в ответ, решив забыть о пощёчине, что она мне дала. Наверное, мне это было нужно, чтобы прийти в себя и принять правильное решение.
Берта принесла такую жертву, чтобы организовать нам эту поездку, так что мой отказ звучал минимум по-свински. Поступок этой девушки, для меня был немыслимым! Он вызывал у меня противоречивые чувства. С одной стороны, Берта поступила мужественно и находчиво, а с другой стороны, мне хотелось блевать от картинок, то и дело вспыхивавших в мозгу. Четыре мужчины! Берта обслужила четверых военных! Мне, не знавшей пока ни одного мужчины, даже представить было страшно, какого это.
Я ехала с Бертой в этой же машине, а точнее, благодаря ей, поэтому никакого права её осуждать не имела. Смогла бы я совершить столь отважный и омерзительный поступок, ради своей цели? Конечно же нет. Я бы сидела и плакала сейчас в своей комнате от бессилия, жалея себя, сетуя о том, как не справедлив мир...
Машина плавно затормозила, и я поняла, что мы остановились для досмотра. Двигатель не глушили, значит, он должен был пройти быстро. Закрыв глаза, я затаила дыхание и судорожно, до боли сжала свой ключ-талисман. Если нас обнаружат — это будет конец! Вряд ли нам грозило какое-то наказание. Максимум, нас с Бертой арестуют, запрут где-нибудь и завтра же отправят на родину. А это и есть самое ужасное.
Резкий звук моего мобильника прорвался через шум размеренно работающего грузовика. Сердце ухнуло, как в яму! Я чертыхнулась и полезла за ним в карман, чтобы скорее заткнуть эту вопящую трель! Руки ходили ходуном, заледеневшие пальцы скрючило от нервного напряжения, поэтому мне удалось отключить звук не сразу.
Берта посмотрела на меня с такой злостью, что я готова была провалиться сквозь землю от неловкости. Надо же было так лохануться и подставить нас обеих!
Чувствуя, как по спине бежит леденящая волна ужаса, я вспомнила все молитвы, которые знала, на ходу сочиняя новые, прося господа помочь нам с Бертой ещё немного!
Снаружи послышались громкие мужские голоса, но я не разобрала, что говорили, а потом наша машина снова поехала, больше не останавливаясь.
К моему удивлению и радости, в кузов даже не заглянули!
Только через несколько минут я смогла дышать. Кажется, пронесло? Ползком я добралась до задней стенки кузова и приоткрыла тент. Судя по пейзажу — мы выехали в город!
Вернувшись назад, я бросилась в объятия Берты и разревелась от счастья. У нас получилось! Получилось!
Мы радовались, как дети! Обе смеялись и плакали, как больные!
Успокоившись, я снова достала свой мобильник.
— Марсель звонил, — сообщила я Берте. Одиннадцать пропущенных! — Он меня потерял!
Я собралась перезвонить своему жениху, чтобы сообщить о своем отъезде, чтобы он не искал меня и не волновался.
— Не отвечай ему ничего! — закричала Берта, едва не выбив мобильный у меня из рук. — Хочешь, чтобы он бросился в погоню?
— Нет... — покачала я головой и закусила губу. — Думаешь, он поедет следом за мной? — засомневалась я.
— Вытащи батарею, если не хочешь, чтобы твой папочка отследил тебя через спутник! — посоветовала мне Берта. — А лучше избавься от телефона! Ты помнишь номер Андре наизусть?
— Да, но...
— Вытащи хотя бы батарею! — настаивала Берта.
Я ненадолго зависла, обдумывая совет подруги. Я же могу теперь считать свою попутчицу подругой? После того, что она сделала ради меня, конечно же, могу.
Берта права, отец будет искать меня, и это будет только мешать. А как же мама? Она с ума сойдет без вестей обо мне, не зная, где я и что со мной! Если с отцом у меня была своя игра в кошки-мышки, то с мамой я не могла поступить так жестоко.
Написав короткое сообщение маме, чтобы она не волновалась и не переживала за меня, пообещав написать ей снова, как получится, я вынула батарею из телефона и убрала её в рюкзак, как и телефон.
Берта одобрительно мне кивнула.
— Так будет легче, поверь мне! — поддержала меня подруга, взяв меня за руки. — Андре тебе житья не даст! Всё! Теперь мы сами по себе! Без твоего папочки и жениха! Никто не задурит тебе голову и не сотрет видео! Ты сама решаешь, что стоит показывать, а что нет! Разве это не здорово?
— Конечно, здорово! — повеселела я.
Дальше мы ехали молча, думая каждый о своём.
Дух свободы и патриотизма снова наполнил мое сердце, поддержка Берты тоже меня вдохновляла. Так было радостно знать, что я не одна, что у меня есть единомышленник и соратник!
Но все равно было страшно!
Что нас ждет там на фронте? Доберемся ли мы живыми? Что если нашу колонну расстреляют? Вдруг берлессы пленят нас с Бертой, будут насиловать, а потом убьют? Каково это, когда стреляют со всех сторон, и земля дрожит от взрывов? Смогу ли я спокойно смотреть на трупы убитых людей, когда придется? А сама смогу убить, если возникнет необходимость?
Нет, не смогу...
Все эти вопросы были у меня и раньше, но они казались такими далекими и тихими. А теперь они гудели в моей голове громче грузовика, на котором мы ехали. Времени было предостаточно, и в голову лезла всякая белиберда, помимо мыслей о вечном и главном.
Столько людей умирает на гражданке от эпидемий, неизлечимых болезней или несчастных случаев, что я могла бы быть в их числе. А скольким людям была дарована милость, которую сочли за чудо? Даже среди пассажиров "Титаника" были выжившие.
Что ели бог заранее отмерил всем людям на Земле длину их жизни, и мы на самом деле уже никак не можем повлиять на её продолжительность? Как говорится, от судьбы не уйдешь.
Может быть, бог хотел уберечь меня от смерти, поэтому у нас возникли сложности с отправкой на фронт? Почему тогда сейчас, а не раньше, когда я только планировала эту командировку?
Мне было так трудно взять себя в руки. Я никогда не была сама по себе. Обо мне всегда кто-то заботился, помогал принимать важные решения, чтобы не оступиться. Сначала мама и папа, потом Андре и Сюзанна, и даже Марсель. А теперь я совсем одна...
Со мной Берта, но это другое. Она такая же хрупкая девушка, как и я. Её силы не так уж велики.
Я жила до сегодняшнего дня в какой-то теплице, где было комфортно, солнечно и тихо. Меня поливали любовью, холили и лелеяли, а теперь я сама себя вышвырнула в окно. Здесь страшно, ветрено и темно.
Боже, я сама себе все это устроила! Как смириться с этим и принять последствия своих поступков достойно, мужественно и перестать бояться ошибиться перед самой собой?
Через несколько часов колонна остановилась. Людям нужно было принять пищу, справить естественные нужды и размять затёкшие конечности. Нам с Бертой еще повезло, многие солдаты ехали вообще "на броне". Уж лучше сидеть среди коробок, чем под открытым небом, на солнце, глотая пыль.
Я очень проголодалась, да к тому же думала, что уписаюсь прямо в кузове. Аж в ушах забулькало и живот заболел, так приспичило помочиться. Мы встали на трассе, лес далеко. Пришлось садиться прямо у обочины. Было неловко в мужской компаниии, но, казалось всем на всех пофиг.
Берта жадно курила, пока я разминала руки и ноги. Боже, у меня всё тело было деревянным, не моим, после многочасового сидения на мешке с крупой в одной позе. Голова гудела, и немного подташнивало.
Времени было немного, поэтому мы пошли к столпившимся у грузовика солдатам, чтобы получить еду. Отстояв довольно длинную очередь, мы с Бертой круто обломались, потому что солдат, стоявший на раздаче сухпайков сообщил нам, что нам довольствие не положено!
Обматерив солдата на чём свет стоит, Берта велела мне ждать у машины, а сама ушла кого-то искать. Это было так унизительно! Так обидно! Неужели нас оставят голодными? Мы же женщины!
Я успокаивала себя тем, что это всего лишь недоразумение, ошибка, учитывая неразбериху в полевых условиях. Так и вышло. Берта вернулась в сопровождении кижанского капитана. Он распорядился, чтобы нас с подругой накормили. После чего он шлёпнул девушку по заднице и ушёл.
Берта проводила его взглядом, полным ненависти, а потом вопросительно посмотрела на раздатчика сухпайков. Ему не нужно было повторять дважды. Солдат ушёл куда-то вглубь кузова, а потом вернулся с двумя коробками и вручил их Берте. Я с облегчением вздохнула, а потом пошла следом за подругой. Мы расположились рядом с компанией бриминцев. Наверное, Берте уютнее со своими соотечественниками? Я так хотела есть, что мне было все равно, где сидеть и с кем.
Я мало что решала в этой поездке, поэтому молча следовала за девушкой, не задавая лишних вопросов. А вопросы были! Да ещё какие!
Нам выдали сухпайки берлессов! Это было понятно по упаковке! Мы что, второй сорт? Нелюди?
Берта будто бы и не замечала герба Берлессии на коробке, она ловко вскрыла её и выпотрошила содержимое пайка. Откуда у кижан продовольствие берлессов? Припасено именно для таких случаев, чтобы унижать беззащитных женщин?
— Почему не ешь? — спросила меня Берта, набив полный рот какой-то консервой.
В комплекте к консервам шло сухое горючее, но девушка не стала разогревать пищу, да и мне тоже было лень.
— Нас так и будут кормить берлесскими помоями? — оскобилась я до глубины души.
Я понимала, что выделываться не время и не место, и нужно быть благодарной хотя бы за какую-то еду, но я не смогла сдержаться.
— Эти продукты только для офицеров! — усмехнулась подруга. — Зря ты так. Это очень вкусно!
Я еще раз взглянула на то, с каким аппетитом Берта уплетает берлесский паек, раздираемая сомнениями. Голод взял верх над моей брезгливостью и гордостью, поэтому я тоже приступила к еде. Берта не преувеличивала, консервы оказались вполне сносными, а быть может, я просто сильно проголодалась? Впрочем, мне не с чем было сравнить эту пищу. Консервы других стран я даже не пробовала.
Питаться продуктами врага было не очень патриотично со стороны офицерского состава, но я их тоже ела, и от этого было еще противнее. Мне снова вспомнился брелесский дедушка. Вот он был патриотом, не смотря на преклонный возраст, а я...
У меня просто не было выбора. Мне что теперь с голоду умереть из-за своих принципов?
Еды в коробке было так много, что мы с Бертой не осилили все. Неудивительно, ведь рассчитан рацион на здорового голодного мужчину, а не таких пигалиц, как мы с подругой. Невскрытые консервы и галеты мы распихали по рюкзакам, на всякий случай, про запас. Так было даже спокойнее. Неизвестно, будут ли нас и дальше кормить, а так, хоть какие-то продукты в заначке имеются.
К моей невероятной радости, нас с Бертой пересадили из кузова в кабину машины в которой мы ехали. Теперь мы передвигались с комфортом, если так можно выразиться. Все же лучше ехать так, чем сидя на твёрдом мешке.
Было уже почти утро, когда колонна подъехала к какому-то заводу. Нас разместили вместе с солдатами в одном из цехов и накормили полноценным горячим ужином.
Нужно было как-то знакомиться с мужским коллективом, хотя бы с фрогийским составом, но я боялась, что мое дружелюбие и общительность солдаты примут за флирт, вот и помалкивала.
Мы с Бертой готовились ко сну, располагаясь на брезентовых матрасах прямо на полу, как и военные, когда ее окликнул тот самый капитан, что помог нам с провизией.
— Чёрт! — выругалась девушка, увидев, кто её зовет. Она сняла бронежилет и каску и положила их к рюкзаку. — Посторожи мои вещи, — бросила она мне и ушла куда-то вместе с капитаном.
Я догадалась, зачем этому мужчине понадобилась Берта, и мне стало плохо. Он будет трахать ее до тех пор, пока мы не доберемся до места? Или не отцепится от нее до самого конца командировки? Он хотя бы будет один или их снова будет четверо?
Эти невеселые мысли и ужасная вонь, стоявшая в цеху от немытых мужских тел, снова вызвали во мне приступ тошноты. От меня самой тоже пахло не очень, но искать место, чтобы хотя бы воспользоваться дезодорантом и сменить бельё было лень. Я так вымоталась, что мне даже шевелиться было не охота.
Мужчины уснули, как по команде, а я не могла спать. Как же я усну, зная, что Берты нет рядом, что она отрабатывает сейчас за нас обеих нашу командировку? К чувству отвращения примешалось чувство вины.
Мне нужно было как-то помочь Берте. Но как? Предложиться мужчинам самой, вместо подруги? Так хотелось разреветься, но слёз не было. Внутри была какая-то пустота и грязь. Слушая нескладный мужской храп, я думала о маме. Как она там? Наверное, плачет, не находя себе места от волнения?
Это все было так ужасно и так отвратительно, что казалось каким-то кошмаром...
К счастью, Берта вернулась довольно быстро. Она просто рухнула рядом со мной на мат и устало закрыла глаза. Расспрашивать её о чем-то было страшно и неловко. Да разве хочу я знать подробности того, как она удовлетворяла низменные потребности солдат, за еду и место в машине?
— Тебя ищут, Анна, — не открывая глаз, тихо сказала Берта. — Наверняка, уже доложили о том, где ты, и куда направляешься. Нам надо валить из этой колонны и как можно скорее!
Я ничего не ответила, тоже устраиваясь на ночлег. Нужно как-то затеряться в Кижах, да и Берте не придется больше никого обслуживать в таком случае. Только куда нам теперь податься?
Нам дали поспать от силы часа четыре. Я вообще не спала. Было так холодно и душно, что я ворочалась в каком-то полузабытьи. Одежда отсырела. Даже горячий завтрак нас с Бертой не согрел, как и сменная куртка, надетая поверх той, которая уже была на нас. Мы тряслись так, что зубы стучали.
Голова гудела, поэтому соображала я туго, как будто бы с жуткого похмелья или с температурой под сорок. Всё тело ломило от усталости, особенно суставы — их выворачивало в обратную сторону. Каждое движение давалось с большим трудом и болью.
Одна новость всё же была хорошей. Капитан, что досаждал Берте, заболел. Его и ещё нескольких солдат вынесли из завода на носилках, а потом погрузили в машину и увезли в госпиталь. Нам не сказали, что с этими бойцами, но раз они не могли даже идти самостоятельно, дело было плохо.
— Вдруг какая-то эпидемия? — выдала я свои опасения Берте, которая курила, злорадно ухмыляясь на то, как затаскивают неподвижное тело капитана в кузов грузовой машины. — Что если и мы заболеем?
У меня в рюкзаке были кое-какие лекарства, но по большей части обезболивающие. Антибиотиков или чего-то серьёзного я не прихватила. А надо было.
— Да перестань, Анна! — отмахнулась она. — Сивухи, небось, обожрались и потравились! — Она раздавила окурок носком ботинка, а потом плюнула в сторону машины с госпитализированными военными. — Так ему, сука, и надо! Чтоб он там сдох, козёл!
Меня этот капитан не тронул, но я разделяла ненависть Берты к нему всей своей душой! Мужчины не должны вести себя подобным образом! Разве можно пользоваться беззащитным положением женщин? Подруга права, этот солдат заслужил того, что с ним случилось! Его сам бог наказал!
Только в кабине машины мы смогли согреться, потому что водитель сразу же включил печку, увидев, как нас колотит от озноба. Меня начало клонить в сон, поэтому часть дороги я проспала. Обедали мы снова на обочине трассы, ночевали в какой-то школе. В ней хотя бы не было холодно спать, и туалет работал. Его правда быстро загадили. Как и всю школу в целом. После себя эта прорва людей оставляла кучи окурков, горы упаковок от еды, бутылок, использованных салфеток и дерьма. Никто не позаботился о том, чтобы как-то организовать сбор бытового мусора. Всем было плевать!
Боже, да мне тоже было уже всё равно! Реальность перестала быть настоящей, я находилась в какой-то прострации. Все мои эмоции отключились. Я уже не думала о родителях и Марселе, не волновалась о том, что ждёт нас с Бертой впереди. Я ничего не решала, от меня ничего не зависело. Всё, что я могла — это нести своё грязное, измученное тело следом за остальными людьми.
На следующий день всё повторилось. И на следующий. И, казалось, нет этому пути ни конца, ни края. Меня совершенно не интересовали города и сёла, которые мы проезжали. Пейзаж с каждым часом становился всё страшнее. Больше разрушенных домов и выжженной дотла местности, груды искорёженной техники как гражданской, так и военной. Картинки были схожими с фотографиями, которыми пестрил интернет, такими одинаковыми и чёрно-белыми, так что снимать или фотографировать всё это не было смысла, да и желания тоже.
Чем ближе мы подъезжали к линии фронта, тем хуже становилась дорога. Местами её вообще не было. Вместо асфальта — свежая воронка. Нам приходилось останавливаться и ждать по несколько часов, пока дыру не засыпят. И бесконечные пробки из гражданских на две полосы.
Если тех, кто ехал нам навстречу, я ещё могла понять, они пытались выжить, то куда и зачем ехали те, кому с нами в одну сторону, я не понимала.
На восьмой день ко мне пришло какое-то озарение и прилив сил. Я начала привыкать к трудностям? Или новость о том, что мы к ночи прибудем в пункт назначения, приободрила меня?
Из разговоров с солдатами нам стало известно, что нас расположат в военном госпитале. Наверняка там удастся помыться и нормально выспаться? Это не могло не радовать, так что последний отрезок пути пролетел очень быстро.
С другой стороны, послушайся я отца, я была бы уже дома. Я отгоняла эту мысль, утешая себя тем, что я всё же проделала этот долгий, изнуряющий путь, я справилась, я смогла, я не умерла, но всё равно было паршиво.
В городе наша колонна разделилась. Танки и бронетранспортёры поехали в одну сторону, а машины с продовольствием и людьми, в другую. Я не вникала в эти манипуляции, потому что ничего не смыслила в армейских порядках. Скорее всего, госпиталь был не настолько вместительным, чтобы принять такое количество людей, только и всего.
Кое-что я всё же уяснила — что бы ни происходило, где бы не находились солдаты, питались они в чётко обусловленное время.
Радость от того, что наше путешествие закончилось, была недолгой. Здание госпиталя было древним, как мамонт, деревянные окна местами выбиты, у входа настоящая свалка из мусора. Внутри госпиталя так воняло хлором, что в горле першило.
Людей тупо расселили по палатам, но койки стояли и в коридоре. В нашей с Бертой комнате было накурено, под кроватями бутылки из-под водки и пива, постельное бельё грязное! Зато в углу была раковина, так что можно было умыться, не выходя из палаты. Она тоже была грязной, и из неё жутко воняло мочой, но это всё можно было привести в порядок при желании.
Устало стащив с себя защиту и рюкзаки, мы с Бертой первым делом проветрили комнату и собрали мусор. Я вызвалась вынести мешки с бутылками и поискать моющие средства и перчатки, а также разузнать про стиральную машинку. На такую постель даже присаживаться было небезопасно, да и одежду нам нужно было постирать обязательно.
Кое-как отыскав одного из кижанских офицеров, я объяснила, что мне от него нужно.
Он внимательно посмотрел на меня, поправил кепку, а потом приказал идти за ним. Мы спустились со второго этажа на первый. Офицер отпер ключом какую-то подсобку, вытащил оттуда ведро, швабру и банку чистящего порошка. Всё это он вручил мне.
— Спасибо! — радостно поблагодарила я мужчину.
Пройдя ещё чуть дальше, мы оказались в туалете. Я поняла это ещё до того, как мы вошли, по жуткой вони.
— Отмойте здесь всё, мадам! — сказал мне офицер. — Потом приходите за стиральным порошком!
Я с ужасом осмотрелась по сторонам. От запаха нечистот слезились глаза, но я всё же чётко разглядела горы использованной туалетной бумаги, обосранные в прямом смысле стены и окурки прямо на полу. Пара напольных унитазов были забиты, а их содержимое беспрепятственно вытекало наружу.
— Вы хотите, чтобы Я наводила здесь порядок? — уточнила я.
— Так точно!
— Нет, простите, но я не могу...
— Мне некогда вас слушать, мадам!
— Но почему я? Почему именно я? Я ничего здесь не пачкала! Я только что приехала!
— У вас есть на примете другие кандидатуры?
— Разве этим не занимаются военные? Рядовые солдаты или те, кто провинился?
— Прекратите истерику, мадам, и выполняйте! Будьте чем-то полезны! Внесите свой вклад в общее дело!
— Может быть, у вас есть более лёгкая работа для меня? Например, на кухне? — пыталась торговаться я до последнего.
— Мы не допускаем к приготовлению пищи гражданских! Простите, мадам! Постарайтесь управиться до ужина, если хотите на него попасть и постирать свои вещи без очереди!
— Послушайте, вам мало того, что нас подругой поселили в каком-то вонючем бомжатнике? — в голос разревелась я. — Мы согласны убрать в своей комнате, мы не жалуемся, но мы устали и еле стоим на ногах! Здесь работы на целую роту! Это унизительно в конце концов! Меня сейчас стошнит!
— Я понимаю! — с невозмутимым видом ответил офицер. — Конечно же, мне вас жаль! Поэтому туалет на втором этаже, мы с вами оставим на завтра.
— Что? — Я разревелась пуще прежнего, понимая, что этот козёл не уступит. У меня остался один козырь. Последний. Я вытерла слёзы и с вызовом посмотрела на мужчину. — Вы знаете, кто мой отец? Знаете, что будет, когда он узнает, что вы заставили меня драить туалеты? Представьтесь, майор! — потребовала я.
Что себе позволяет этот солдафон? Крайнюю нашёл? Слабую, беззащитную женщину?
Ничего, за меня есть кому заступиться! Дочь министра Фрогии не станет так унижаться! Мой отец расстреляет этого вшивого полковника, стоит мне только ему позвонить!
— Слушай, ты! — неожиданно прошипел мне офицер в лицо, схватив меня за ворот куртки. На меня пахнуло ещё и перегаром ко всему прочему, но я так испугалась, что не смела шелохнуться. — Тебя и твоей подружайки вообще здесь быть не должно! На хую я ветрел твоего папашу министерского! Пусть приедет и отъебёт меня лично, если не зассыт, но ты, сучка, отпидоришь этот толччок до блеска! Или будешь отрабатывать благодарность своей пиздой на пару с блонди! — Он сверкнул в меня глазами и отпустил куртку. — Нужно быть благодарной за защиту нашей доблестной армии! — сменив тон на снисходительный, добавил он, улыбнувшись одними губами. — Я пришлю к вам помощника, мадам!
С прямой, как палка, спиной, майор вышел из туалета, а я уронила всё, что держала в руках, на пол и снова разревелась. Этот мужик привёл меня в ужас, поэтому я не знала, что делать дальше!
Нужно всё рассказать Берте! Сейчас же!
Я бросилась обратно в комнату из-за слёз не разбирая дороги.
— Что случилось, Анна? — испуганно воскликнула Берта, увидев, в каком я состоянии.
Сбивчиво, но довольно подробно я рассказала ей о том, какие мерзости наговорил мне майор.
— Тфу, ты, господи! — с облегчением вздохнула девушка. — А я думала, реально случилось что-то...
— Ты меня совсем не слышала, Берта? Ты просто не видела этот туалет!
— Хочешь, чтобы я сходила и посмотрела? Успокойся и сделай то, что тебе приказано! От тебя не убудет!
Как же так? И Берта против меня? Она не понимает, что для меня это неприемлемо?
— А ты? Я надеялась, что ты мне поможешь? Мы же подруги?
— Я наведу порядок здесь, — пожала плечами Берта. — Тут работы не меньше! Тебе придётся сделать это одной. Твоя очередь проявить себя в нашей дружбе, подруга!
Она так сказала слово "подруга", будто насмехалась надо мной! Сука! Какая же она сука!
Не найдя абсолютно никакой поддержки у самого близкого для меня человека на данный момент, я злобно поджала губы и вернулась на первый этаж. Там меня заждались двое рядовых. Они были в противогазах, чем напугали меня до чёртиков. С помощью троса и какой-то матери, они пробивали засор в одном из "стоячих" унитазов.
Завоняло ещё сильнее, я даже находиться там не смогла, потому что меня всю скрутило от рвотного спазма. Смотреть на булькающее в дыре говно было выше моих сил! Я выскочила в коридор, жадно глотая воздух и вставшую в горле слюну.
Ничего, — успокаивала я себя. — Ребята мне помогут. Я со всем справлюсь! Это лучше, чем ложиться под кого-то из солдат, а тем более не под одного!
Боже, у меня вся жизнь перед глазами пронеслась, пока я стояла возле туалета. Послушайся я отца, меня бы тут просто не было.
Почему? За что?
То успокаиваясь, то снова заливаясь слезами, я никак не могла настроиться на это унижение, в глубине души до последнего надеясь, что мне не придётся делать этого.
Вскоре солдаты вышли. Один из них нёс в руках грязный трос, второй измазанные перчатки. Они остановились возле меня и одновременно сняли противогазы.
— Держи, рыжая! — протянул мне свой противогаз тот, что держал перчатки. Потом он протянул мне и их. — Занесёшь в 18 палату потом! А ты ничего такая! — Его заинтересованный взгляд скользнул по моей фигуре, и мне стало не по себе. — Это же ты фрогийская репортёрша?
Осторожно, чтобы не испачкаться в нечистотах, я взяла из его рук средства защиты, косясь теперь на него с опаской.
— Я кижанка, болван! — гордо заявила я, и солдаты развернувшись, пошли прочь по коридору.
— Эй, вы куда? Вы мне разве не поможете? — окликнула я их.
— Так мы уже помогли, рыжик! — едва обернувшись крикнул один из них, и они ушли. — Не забудь вернуть противогаз!
Я прошла все стадии принятия неизбежного. Ждать чего-то ещё было бессмысленно, надеяться на чудо тоже.
С отвращением я осмотрела средство индивидуальной защиты, которое только что надевал другой человек и дышал в нём. Должно быть, там полно микробов?
Боже, о каких микробах я думаю? Тут бы не сдохнуть от вони и не подцепить чего-нибудь похуже. Держу пари, в одном из углов меня поджидает чума или брюшной тиф — тут явно не убирали пару веков!
Надев противогаз, я смело шагнула в туалет!
Начав с самого чистого, по моему мнению, унитаза я начала его мыть. Истратив почти полбанки чистящего порошка, я поняла, что нужно быть экономней. И расторопней. От противогаза всё лицо вспотело, дышать было трудно, стёкла запотели, а лицо чесалось! Жуть!
Пришлось его снять! К тому же я боялась, что меня вырвет прямо в шлем-маску и я захлебнусь собственной рвотой.
Я надеялась, что моя брезгливость со временем притупится, и тошнота отступит. Но нет. Я то и дело сдерживалась, чтобы не блевануть прямо перед собой.
Солдаты сновали туда-сюда, отвлекая меня. Сначала я выходила, чтобы подышать и не мешать нуждающимся справить нужды, но потом мне надоело. Кто-то из мужчин тактично шёл в другой туалет, а кому-то было влом, поэтому они ссали прямо в соседний унитаз, не стесняясь меня.
Слава богу, срать никто не присел. Хотя бы это мужчины предпочитали делать не в присутствии женщины! Один попросил меня выйти, причём довольно грубо. Меня это так разозлило, что я тоже не сдержалась!
— Пошёл на хуй отсюда! — заорала я на него. — Я сейчас позову полковника, если не свалишь!
Берлесский мат подействовал на наглого мужика должным образом.
— Да ладно, чё ты? — извиняющимся тоном сказал он и ушёл.
Надо взять на заметку. С людьми, не знающими элементарного этикета, нужно разговаривать именно так.
Мне просто нужно было это как-то пережить. Оставалось надеяться, что это самое ужасное унижение в моей жизни!
Я почти закончился, когда пришёл полковник, чтобы проверить, как я выполняю поставленную задачу. Он сделал мне несколько замечаний по уборке, подавляя меня этим ещё больше! Ни слова благодарности! Ни капли сострадания! А ведь я была уверена, что это самая отвратная работа, которую можно представить!
— Ваша подруга уже в прачечной! — сообщил мне полковник. — Инвентарь оставьте пока у себя, до выполнения задания. Вы несёте за него ответственность лично!
О! Какая честь, охранять ведро, перчатки и вонючую тряпку!
— У меня чистящее средство закончилось, — сквозь зубы сказала я.
— Это ваши проблемы, мадам! Я же вам чётко поставил задачу? Какие ко мне претензии? Научитесь слышать то, что вам говорят!
На ужин я не пошла. Не было аппетита, только тошнота, тошнота и тошнота.
Берта действительно прибрала в нашей палате. Застелила чистую постель и выстирала мою одежду из рюкзака. Большая щеколда, прикрученная к двери сразу бросилась мне в глаза. Хотя бы спать мы будем в безопасности и чистоте. Эти бытовые мелочи должны были поднять мне настроение, но на душе была только опустошённость.
Пока все ужинали, я пошла мыться. В душевой тоже было мерзко и грязно, даже до кранов было неприятно дотрагиваться. Хотя бы горячая вода была! Я знала, что мне надо торопиться, чтобы меня не застукал кто-то из мужчин, но я всё стояла и стояла под горячими струями воды, яростно, до красноты растирая своё тело мочалкой. Мне казалось, что мне за всю оставшуюся жизнь не отмыться от этой грязи и вони.
Через несколько дней я немного адаптировалась в этом беспросветном аду. В госпитале никто не препятствовал нашим с Бертой передвижениям. Военные пили с утра до ночи, с ночи до утра. Пьяные разговоры, споры, драки, даже было одно убийство — им было просто не до нас, как и их командирам.
И слава богу, что нас никто не зажимал по углам! У пьяных мужчин, страдающих от безделья, на уме было только одно, но нас с Бертой обходили стороной. Скорее всего, все давным-давно прознали, чья я дочь, вот и весь секрет нашего с подругой иммунитета от домогательств.
Мы начали понемногу выбираться в город вместе с выжившими после пьянок военными. Нас брали неохотно, но мы стали действовать и разговаривать наглее и требовательнее, завели пару нужных знакомств, и всё начало получаться.
В город нам было необходимо и по личным нуждам. У нас с Бертой заканчивались элементарные предметы гигиены. После мытья хозяйственным мылом мы стали похожи на бездомных, и пахли так же. Стиральный порошок тоже оставлял желать лучшего. От выстиранного белья у меня слезились глаза, и я чихала без конца. Это была какая-то аллергия. Мне бы пропить курс антигистаминных препаратов, но где их достать? В местных уцелевших аптеках не было даже бинтов, а у военных не допросишься.
Нам было всё равно на внешний вид, даже хорошо, что мы стали менее привлекательными и убогими, но жили мы с подругой бок о бок, и только ради друг друга стоило хоть как-то следить за собой, чтобы не опуститься окончательно.
Поводов расчехлить камеру была масса. Городишка, где мы расположились, был разбомблён в хлам — снимай, не хочу. Выжившие местные были довольно дружелюбными, охотно шли на контакт. У нас с Бертой сложился неплохой тандем. Она снимала, я вела репортаж, потом мы менялись.
Моя подруга снимала всё подряд, даже наш быт, а мне нужна была сенсация, поэтому я таскалась за ней повсюду в качестве оператора, не находя свою тему.
Берлессы постарались на славу — половина города осталась без воды и электричества, редкие здания выстояли, ещё реже с уцелевшими стёклами.
В нашем госпитале хотя бы была горячая вода и питьевая. Можно сказать, роскошь. Теперь многое казалось роскошью, даже гигиенические прокладки или свежее яблоко.
Найти бы солдат, побывавших в плену у берлессов или изнасилованных берлессами кижанских женщин, трупы детей или стариков. Но ничего такого не было и в помине. Это всё уже сняли до нас, давным-давно. Наш удел — шляться по развалинам и нюхать запах гари.
Чтобы найти что-то реально ужасное, тут нужно было находиться месяцами, сидя под обстрелами, налаживать связи, контакты, всё время быть в движении. А мы что?
Прогуливаясь по местности, можно только натереть мозоль на ноге, больше ничего. Чтобы добыть реально стоящее, нужно было рисковать своей жизнью, побороться со смертью за эту информацию на передовой.
Я, конечно, не надеялась, что ко мне выстроится очередь из изнасилованных женщин и истерзанных пленом солдат, но всё равно я себе немного не так представляла свою командировку.
Пришлось отснять пустующее разбитое здание школы и самостоятельно приукрасить события. Я понятия не имела, когда именно и при каких обстоятельствах разрушили школу, был ли в ней на момент бомбёжки кто-то вообще, но было нужно напустить страха и ужаса на общественность. С воображением у меня всегда был порядок.
Я не могла показать несуществующие трупы детишек или учителей, но в моём довольно убедительном репортаже их были сотни! Невинные жертвы, убитые горем родители, героически прикрывающие своих учеников учителя, детские кишки и трупики — вроде ничего не упустила.
Я понимала, что моё повествование — по большому счёту бессовестное враньё от начала до конца, но выбора не было.
В само здание мы с Бертой заходить побоялись. Вдруг оно рухнет на наши головы? Нас даже некому будет спасти. Службы спасения работали в режиме нон-стоп. Когда дошла бы очередь до нас? По той же причине я отмела идею подруги поджечь мусор в здании, чтобы оно якобы всё ещё горело и смотрелось эффектнее.
В конце репортажа я передала привет родителям и сообщила, что у меня всё хорошо. От звонков домой я всё так же воздерживалась, но не переставала думать о родных и Марселе. Так они узнают, что я ещё жива, но мне придётся выдать название населённого пункта, так как я упомянула его на видео.
Здесь царил такой бардак и хаос, что даже если отец всё же выяснит, где я, и бросится в погоню, пройдёт не один день.
— Ну, ты и сказочница! — рассмеялась Берта, возвращая мне видеокамеру. — Я едва не прослезилась! Бедные дети!
А что делать? Таскаться и впустую и дальше за военными в нечеловеческих условиях?
— Теперь все узнают в каком мы городе!— Меня тревожило совсем другое, нежели Берту. — Мне придётся включить телефон, чтобы связаться с менеджером канала.
— Дюпон наверняка в курсе, что мы вместе. Он вычислит нас по моим репортажам. Рискни! Тем более что мы скоро уезжаем отсюда.
Это было правдой. Наконец-то!
Мы прикрепились к фрогийским пехотинцам, и они пообещали взять нас с собой на фронт. Когда конкретно планировалось наступление, нам не говорили. Может быть, солдаты и сами не знали, а может быть, это было военной тайной, но то, что наступление будет, сомнений не было.
Скорее бы уже!
Я не знала, что мне удастся заснять в бою, потому что сама "войнушка" никого по большому счёту не интересовала, только её последствия. Я просто устала ничего не делать. Не в том плане, что я скучаю по уборке туалета, мне нужно было найти хоть что-то полезное, иначе я сойду с ума от отчаяния. Иначе всё, что было в Кижах, было зря!
Мой телефон разорвало от сообщений, стоило мне включить его. Как же велико было искушение прочесть хоть одно из них! Хотя бы от мамы! Но я была стойкой, хоть и расплакалась от чувств.
Ещё через четыре дня мы выдвинулись из госпиталя. Дорога уже не казалась такой утомительной, а болтовня с пехотинцами отвлекала от нелёгких мыслей.
И всё равно мне казалось, что всё как-то затянуто и неорганизованно. Я понимала, что воздушное пространство контролируют берлессы, железные дороги разбиты, но если подкрепления приходится ждать месяц, а то и больше, как тогда воевать?
Только когда мы прибыли на место, я ощутила мощь и силу кижанского сопротивления!
Я не могла видеть всю имеющуюся военную технику и людей, рассредоточившихся на местности, но масштабы меня впечатлили. Вместе с тем стало тревожно. В такое огромное скопление противника берлессы будут целиться в первую очередь, а это не сулило ничего, кроме смерти.
Часть нашей армии развернулась на границе с Северо-Боровинской области в небольшом лесу.
Окопы, блиндажи, замаскированные гаубицы и танки. Я ничего не понимала в оружии и технике, но была в восторге от увиденного.
Уже без стеснения и страха, мы с Бертой заселились вместе с фрогийскими мужчинами. Брезентовая палатка прогнила понизу, крыша тоже была дырявой, зато нам уступили двухъярусную кровать. На тканевых лежаках можно было спать без матраса, а по бокам они были оборудованы карманами для всякой мелочи.
Скорее всего, ночью нас сожрут заживо комары, но это было такой мелочью. У меня начало получаться не смотреть на всякое дерьмо с отвращением и ужасом, и радоваться кружке сладкого горячего чая.
Берта, уже по привычке, снимала наш быт, пока мы готовились ко сну, а я с улыбкой наблюдала за ней, в очередной раз завидуя её энтузиазму, когда в палатку вошёл мужчина.
Я не обратила на него никакого внимания. Мало того что солдаты сновали туда-сюда, так ещё и были для меня все на одно лицо.
— Анна! — окликнул меня вошедший.
Я присмотрелась внимательней к мужчине, и обмерла! Это был Марсель! Я не знала, радоваться мне иди бежать, поэтому застыла на месте.
Тогда он бросился ко мне и сгрёб в объятия. Парень зарос колючей бородой и вообще выглядел неважно, вот я и узнала его с трудом.
— Девочка моя! Я нашёл тебя! Нашёл! — радовался он, как безумный.
А вот я не могла в полном объёме разделить его радость.
— Как ты меня нашёл? — всё ещё ошалело спросила я, хотя в глубине души знала ответ на свой вопрос.
С помощью Андре, конечно. Меня поразил подвиг Марселя. Я не понаслышке знала, какой путь ему пришлось пройти и какие невзгоды преодолеть, чтобы добраться сюда. Это было... Приятно.
— Давай поговорим наедине, Анна? — предложил Марсель.
Он подождал, пока я переобуюсь в ботинки, перекинувшись парой фраз с Бертой, а потом мы вышли из палатки на улицу. Уйдя достаточно далеко от лагеря в лес, мы остановились.
Парень притянул меня к себе и жадно поцеловал. Я с готовностью ответила на поцелуй. Только сейчас я поняла, как сильно скучала по нему. В объятиях Марселя я как будто бы вернулась домой, где тихо, спокойно и безопасно.
Это обманчивое ощущение продлилось недолго. Стоило Марселю меня отпустить, меня накрыло тревогой. Я-то надеялась, что он уже отправился во Фрогию. Но он здесь, и теперь я буду волноваться ещё и о нём.
— Как дела, Марсель? — не зная, с чего начать наш разговор, спросила я.
— Ты бы знала, Анна, через что мне пришлось пройти, чтобы разыскать тебя в этом аду! — воскликнул парень, и мне стало стыдно. — Как ты могла поступить так со мной! А твоя семья? Да они с ума сходят!
— У меня не было выбора, — это всё, что я смогла ответить парню, ведь это было правдой.
— Вы вовремя покинули госпиталь, — чуть успокоившись, продолжил Марсель. — Там началась настоящая эпидемия! Какая-то неизвестная лихорадка. Люди умирают в считаные часы в страшных муках. Никакие лекарства не помогают. Никто не знает, что это за вирус.
— Многие биолаборатории были разгромлены берлессами. Это не новость. Вполне вероятно, что это новый вид биологического оружия. Может, таким образом эти чудовища надеются выиграть войну?
— Берлессы не настолько глупы, чтобы травить людей. Они же рискуют сами пострадать от лихорадки. Насколько нам известно, среди берлессов тоже есть заражённые. И у них нет вакцины от этой лихорадки.
— Что ещё тебе известно?
— Да, в принципе ничего... Нам надо как можно скорее покинуть тот район! Я приехал за тобой, Анна!
— Я никуда не поеду, Марсель! — категорично заявила я. — Мне тоже через многое пришлось пройти, чтобы оказаться здесь! Я не могу всё бросить на полпути!
— Ты не понимаешь, Анна. Здесь, именно в этом месте нас всех ждёт смерть. Я просто обязан доставить тебя домой!
— Я не боюсь лихорадки! Найди аргументы посерьёзней! Хотя не думаю, что такие причины вообще существуют. Я не поеду домой, пока не выполню то, зачем приехала сюда!
Марсель помолчал, собираясь с мыслями, и мне снова показалось, что он что-то не договаривает.
Было довольно поздно, я устала, в лесу нас окружили стаи комаров, поэтому этот разговор, взбодривший меня поначалу, начал меня жутко утомлять.
— Марсель, говори всё, что тебе известно, или проваливай! Отбой был давным-давно! Я не хочу шариться в темноте в своей палатке и будить остальных! Мы и так без сил!
— Берлессы готовятся атаковать Боровинскую АЭС, — наконец, произнёс Марсель. — Вся территория будет заражена радиацией. Погибнет всё живое! Поэтому я здесь! Это всё зашло слишком далеко! Анна, умоляю, поехали домой немедленно!
Я не поверила Марселю. Разве может человечество повторить свои ошибки? Я прекрасно помню, чем обернулась катастрофа в Стальном. Это же...
Господи, слова Марселя повергли меня в шок! Может быть, это просто уловка, чтобы забрать меня отсюда? Информация слишком чудовищна, чтобы быть правдой!
— Откуда информация, Марсель? — с недоверием поинтересовалась я, отгоняя комаров от лица.
— Андре сказал мне. Это секретная информация! Можешь мне, конечно, не верить...
— Настолько секретная, что Кижи не отведут войска и позволят целой армии погибнуть? А берлессы? Они в союзе с Северо-Боровинском! Разве нет? Будут бить по союзникам, чтобы оставить без электроэнергии две области врага? Что происходит Марсель? Ты несёшь какую-то чушь! Я дура, по-твоему?
— Тише ты! — зашипел на меня Марсель. — Об этом никто не должен узнать!
— Да с чего вдруг? Люди могут погибнуть! Нужно всем об этом рассказать, чтобы успеть эвакуировать как можно больше наших!
— Да, чёрт! — злобно выругался Марсель. — Анна, послушай. Всё не так, как я тебе сказал. Это будут не берлессы. Фрогийцы взорвут АЭС, чтобы подставить берлессов. Так понятнее?
Теперь я вообще ничего не понимала. Может быть, у Марселя тоже лихорадка?
— Или ты выкладываешь всё, что тебе известно, или я никуда не еду! — пригрозила я ему.
— Господи! Твой отец меня убьёт! — простонал Марсель, и я поняла, что он не шутит. — Когда взорвут станцию, сепаратисты все сдохнут. Одной проблемой меньше. А мы всё свалим на берлессов. Мировое сообщество не простит Берлессии такого поступка, поэтому мы сможем открыто ввести войска в Кижи.
— Да это же чудовищно! Нет! Марсель, скажи, что ты врёшь! — разревелась я. — Я уеду с тобой прямо сейчас! Только скажи, что это неправда!
— Это правда! Времени мало! Станцию не взорвали, только потому, что ты здесь!
— Андрэ знал всё с самого начала? Почему не сказал тогда? А ты когда об этом узнал?
— План изменился в день твоего побега! Если бы ты не выключила телефон или хотя бы прочла наши сообщения, то тоже была бы в курсе! Зачем ты поступила так с нами?
— А наша армия? Солдаты? Они же все погибнут?
— Всё должно быть максимально правдоподобно. Это наша жертва. Во имя всеобщей победы! Нет другого выхода, понимаешь?
Нет, я не понимала! Я ни хрена уже не понимала! Разве так можно делать? Уничтожить одним ударом миллионы людей и выжечь огромный кусок планеты навсегда, чтобы просто ввести войска в Кижи? Они там с ума посходили?
— Бомбить будут с воздуха? — зачем-то уточнила я. Хотя была ли разница? — Или у нас есть камикадзе?
— Воздух контролируют берлессы... Когда мы начнём наступление с востока, и отвлечём повстанцев Грэя, специальная группа захватит АЭС и произведёт взрыв.
Всё равно в это не верю! Мне нужно срочно связаться с Андре! Пусть от лично скажет мне правду!
Мой телефон был в рюкзаке, поэтому мне нужно было вернуться за ним в палатку. А перед этим закончить разговор с Марселем, потому что я не хотела разговаривать с отцом в его присутствии.
Марсель от меня не отцеплялся. Он настаивал на том, чтобы выехать из лагеря немедленно. Вот это срочность!
Я не осознавала до конца всю серьёзность положения. Взрыв, масштабы катастрофы и смерть я видела только в роликах на Ютюбе. Вот мне и казалось, что атомный взрыв — это что-то из области фантастики. Гораздо важнее для меня было выяснить, правду ли говорит мой жених.
Если это правда, значит, мой отец — палач, каких поискать! Гитлер во плоти! Я любила отца так сильно, так безоговорочно, что меня рвало на части от этой ситуации. Скорее всего, Марсель навёл на меня жути для убедительности, вот и всё.
— Утром поговорим. Мне надо подумать. — пыталась отвязаться я от Марселя.
— Да ты с ума сошла? Какое утром?
Он схватил меня за плечи и грубо встряхнул.
— Пусти! Мне больно! — зашипела я на парня, и он разжал руки.
У Марселя был такой безумный взгляд, что я невольно отпрянула от него. Никогда его таким не видела!
— У тебя час, чтобы собраться и подумать! Я не собираюсь подыхать здесь вместе с тобой! Не смей болтать об этой операции, иначе тебя вздёрнут, как предателя Фрогии!
Парень ушёл в сторону лагеря, и я поспешила следом.
Надо было немедленно поговорить с Бертой об этом. Я обязана была сообщить ей об опасности. Хотя бы ей! Она моя подруга, мой самый близкий человек здесь, даже не Марсель!
Почти бесшумно я пробралась в палатку, откопала свой телефон в рюкзаке, а потом разбудила Берту. Она нехотя оделась и взяла с собой камеру. Девушка даже в туалет ходила с ней, поэтому я не удивилась.
Я отвела сонную и не слишком довольную подругу вглубь леса и дословно рассказала ей о том, что поведал мне Марсель.
— Как думаешь, это правда? — спросила я её мнения об услышанном от меня.
— Знаешь, Анна, я уже ничему не удивляюсь, — горько усмехнулась она и закурила. — Давай позвоним твоему чокнутому папаше? Он нам всё растолкует.
— Что если это просто уловка, чтобы вернуть меня домой?
— Звони! Не уснём же теперь...
Несмотря на поздний час, папа взял трубку. Ставить на громкую связь было опасно, поэтому Берта прилипла ухом рядом с со мной, чтобы слышать разговор.
— Анна? Господи, Анна! — завопил отец, а на его фоне я услышала рыдания мамы.
— Привет, пап! — еле сдерживаясь, чтобы не зареветь, поздоровалась я.
— Как ты? Марсель сообщил, что нашёл тебя!
— Я в порядке, папа! Марсель наговорил мне ужасные вещи про атомную станцию! Это правда?
Мы с Бертой затаили дыхание, чтобы не пропустить ни слова, сказанного Андре, ведь от этого зависели наши жизни.
— Погоди, Анна, я выйду в коридор! — сказал отец. Чтобы мама не слышала нашего разговора, — догадалась я, и мне стало плохо. — Ты слушаешь меня, Анна? — через несколько секунд снова заговорил отец.
— Да.
— Я не могу рассказать тебе всего, мой телефон наверняка прослушивают берлессы, поэтому срочно, повторяю срочно, уезжайте как можно дальше от АС!
Значит, это правда. У меня затряслись руки. Я вся затряслась от бешенства и отчаяния.
— Папа, ты понимаешь масштабы этого шага? Ты должен это остановить! Я знаю, что ты можешь!
— Нет. Всё уже решено! Я тяну время ровно до тех пор, пока ты не будешь в безопасности.
— Это же массовое убийство людей! Чем тогда мы будем отличаться от берлессов? Или Гитлера? Папа, пожалуйста...
— Это война! Так нужно, Анна! Торопись, мы ждём тебя дома!
Не в силах совладать с собой, я разрыдалась от бессилия. Мой отец — бессердечное чудовище? Ну а кто же ещё?
Берта, которая всё прекрасно слышала, обняла меня за плечи и судорожно вздохнула. Она тоже плакала. Даже моя смелая и стойкая подруга понимала, что надвигается горе катастрофических масштабов.
— Я никуда не поеду! — твёрдо и решительно сказала я. — Тебе придётся убить меня тоже, папа! Вместе с жителями Северо-Боровинска, сепаратистами и их маленькими детьми, вместе с берлессами и нашими солдатами!
— Анна, умоляю! Просто сделай так, как я прошу! Хочешь поговорить с мамой?
Это был запрещённый приём! Я была уверена, что мама способна уговорить меня на что угодно.
— Я остаюсь в Кижах! Погибну на своей родине, от руки своего отца. Я люблю тебя, папочка! Пока!
Я закончила разговор, а потом вынула батарею из смартфона.
— Ты серьёзно, Анна? Останешься? — снова закуривая спросила Берта.
— Я не хочу возвращаться во Фрогию! Я разочарована в своей стране и своём отце! Они меня предали, Берта, понимаешь? Предали!
Я уже рыдала в голос от боли и обиды. Всё, во что я верила, ради чего я приехала сюда, оказалось обманом, пустышкой. Страна, которая меня приютила и обогрела, будет пострашнее Берлессии, а люди в ней, хуже зверей. Но больней всего мне сделал отец. Я видеть его не могу!
Вся моя жизнь показалась мне бессмыслееной и глупой. Я же ради отца здесь! Ради своей страны!
Это было похоже на наебалово вселенских масштабов. Меня обманули, провели, как ребёнка, использовали в каких-то грязных целях. Андре весь мир хочет обмануть?
Смысла в моём существовании не осталось ни крупицы. У меня не осталось родины, не осталось семьи, не осталось идеалов, в которые я верила, которые пыталась отстоять и защитить.
— Посмотрим, как сильно любит меня папочка! — успокоившись, произнесла я. — Дай мне закурить, Берта?
Девушка угостила меня сигаретой и дала прикурить. Я закашлялась от дыма, дерущего глотку и меня начало тошнить, но я всё же скурила половинку сигареты.
— Я уеду, — через некоторое время сказала Берта, и я получила новый удар под дых. — Я жить хочу.
— Поезжай тогда с Марселем, — затушив окурок, решительно сказала я.
Мне было непросто произносить эти слова. Больше всего на свете я боялась оставаться в Кижах одна, но отступать было нельзя. Да и некуда. Я ещё не знала, что я буду делать в Кижах, но точно знала, что во Фрогию я больше не вернусь.
— Пойдём, найдём Марселя, и я провожу вас, — с упавшим сердцем сказала я.
Мы не успели ступить и шага. Небо, что мы могли видеть через кроны деревьев, осветило ярко-жёлтым светом, а потом послышался оглушительный свист.
— Ложись! — заорала Берта, увлекая меня за собой на землю.
Первые взрывы были не столько разрушительными, сколько неожиданными и пугающими. На лес пришлось несколько снарядов, а вот в самом лагере рвало и рвало без остановки. Мы с Бертой вжались в землю, закрывая голову руками, как нас учили на инструктаже военкоров.
Меня сильно оглушило. В голове стоял шум, сердце дёргалось, как пойманная синичка.
Мы вышли из палатки, как были. Шлемы и бронежилеты остались там, как и мои видеокамеры, как и все наши вещи!
Я пыталась глубоко дышать и представить, что иду через поле пшеницы, трогая колосья руками, судорожно вспоминая рекомендации психолога, по подавлению панической атаки.
Ничего не получалось! Какие к чёрту колосья, когда лес вокруг нас горит?
Через пару минут шум в голове рассеялся, и я услышала крики людей и пулемётную очередь. Нас перестали бомбить.
Нужно было вернуться в лагерь, чтобы посмотреть, что там.
— Куда, дура? — заорала мне Берта, когда я попыталась подняться на ноги.
— Там наши вещи! — напомнила я ей. — И... Марсель...
— Да в жопу вещи! Бежим!
Мы ринулись вглубь леса, в противоположную от лагеря сторону, когда нас начали обгонять солдаты. Они тоже бежали? Бежали быстрее нас!
В какой-то момент нам пришлось остановиться и снова припасть к земле, потому что из леса по нам начали вести обстрел. Солдаты, бежавшие рядом с нами, начали падать, как подкошенные. По нам просто не попали.
Мы окружены, господи! Окружены!
Несколько уцелевших солдат заняли позиции и начали отстреливаться от берлессов. Теперь бой вёлся уже в лесу, а мы с Бертой были в самом его эпицентре!
Бежать было некуда, просто некуда!
Мы с подругой заползли под какую-то корягу и затаились там, трясясь всем телом, вздрагивая при каждом взрыве.
Это был первый реальный бой, в котором я присутствовала. Я столько времени ждала его, чтобы снять живой репортаж, а теперь лежу, зарывшись в землю, боясь поднять голову, без экипировки, без видеокамеры, без надежды на то, чтобы выжить.
Происходящее вокруг настолько меня потрясло, что всё моё тело одервенело от ужаса, а мозг отключился полностью. Через какое-то время мне начало казаться, что всё это не по-настоящему, что это просто фильм, страшный сон, какой-то бред, которому не было конца.
Вскоре я перестала трястись и бояться. Мне стало всё равно. Пусть бы меня убили уже. Только поскорее. Лишь присутствие Берты рядом сдерживало меня от того, чтобы подняться на ноги и, под неутихающую канонаду, уйти отсюда, куда глаза глядят. Я же не сошла с ума? Нет? Я слышала, как тяжело всхлипывает рядом со мной моя подруга, тихо радуясь тому, что она жива.
Не знаю, сколько прошло времени, когда со стороны лагеря к нам подтянулось подкрепление. Если бы не новые силы, берлессы бы просто закидали нас гранатами, изрешетили из автоматов.
Начало светать. Перевернувшись на спину, я смотрела на кусочки неба, проглядывающие сквозь кроны деревьев. Одежда отсырела от пота и утреннего воздуха, было довольно холодно лежать на земле. Ко мне вернулось ощущение реальности. Так я поняла, что начинаю отходить от шока. Меня снова начало колотить и полились слёзы. Я их даже не вытирала. Они просто текли горячими струйками по моим вискам.
Если Марсель погиб — это будет на моей совести. Он же просил меня уехать? Это не берлессы убили его, а моё упрямство!
К чему оно было? Что я могу изменить? Ничего. Абсолютно ничего...
Я полное ничтожество! Чего я добилась в своей командировке? Сняла липовый репортаж, вымыла два обосранных туалета, съела несколько сухпайков, потеряла свой рабочий инвентарь и любимого мужчину.
Это Марсель смелый и отважный! Он нашёл меня в этом аду, потому что я ему небезразлична! И чем я ему отплатила?
Господи, забери мою жизнь, только пощади Марселя!
Война — не место для таких, как я. Нет во мне стержня. Смелости и отваги у меня не больше комариного хоботка. Как же было глупо возомнить себя мессией в этой схватке добра и зла! От моей важности и значимости остались лишь жалкие воспоминания.
Наконец, всё стихло. Стало так хорошо, так спокойно.
Бой, длиною в ночь закончился. Ночь, ставшая самой бесконечной и ужасной в моей жизни тоже подошла к концу. Наша армия отбила атаку берлессов. Мы всё ещё живы.
Хруст веток рядом с нами заставил меня подняться. Это солдаты прочёсывали лес в поисках погибших и раненых. В лагерь было страшно возвращаться. Что если его снова начнут бомбить?
Идти больше было некуда, и мне было нужно отыскать Марселя. Живого или мёртвого. Я должна сделать это. Сделать хоть что-то.
— Как ты, Берта? — участливо обняла я подругу, которая еле переставляла ноги.
Моё тело тоже плохо слушалось меня после многочасового лежания в одной позе. Берта ничего не ответила, просто энергично закивала, давая мне понять, что она в порядке.
Местность, где располагался наш лагерь, превратилась в сплошное чёрное месиво. Я с трудом узнавала её, даже не понимая, где раньше стояла наша палатка.
Запах гари, стоны и крики раненых, трупы, повсюду трупы и оторванные человеческие конечности. На это невозможно было смотреть, но и игнорировать не получалось. Меня начало мутить. То ли от голода, то ли от адреналина, то ли от вида мертвецов.
Я брела, вглядываясь в чёрные от грязи, чаще окровавленные лица мужчин, пытаясь разыскать Марселя, но безуспешно.
Берте удалось вычислить место, где мы должны были переночевать. На месте палатки дыра в земле и окровавленные обрывки брезента. Нас тоже должно было разнести в клочья вместе с остальными, но нам повезло. Не уйдя мы в лес, это наши кишки были бы разбросаны повсюду. Маленькая случайность, и мы живы. Просто какое-то нелепое совпадение, кажущееся мне теперь чудом!
Я не выдержала и упала на колени. Меня нещадно вывернуло желчью. Отдышавшись, я вытерла рот рукой и посмотрела на землю рядом с собой. Там лежали два человеческих зуба. Перед глазами всё поплыло. Блевать было больше нечем, поэтому меня просто всю корёжило от рвотных позывов вхолостую.
Пить... Господи, как же хотелось пить!
— Анна! Берта! — услышала я до боли родной голос Марселя.
Он стоял с автоматом наперевес, такой же почерневший, как и остальные мужчины, но живой!
На негнущихся ногах я бросилась к нему в объятия. Господи, спасибо тебе, спасибо!
— Марсель! Увези меня отсюда! Я тебя умоляю! — забилась я в истерике на его груди.
— Конечно, любимая! — с готовностью ответил он.
Мне удалось отыскать свой рюкзак. Больше ничего. Он отлетел на несколько метров в сторону, так что обе камеры разбились вдребезги.
Это было уже не важно. Как только разведчики дадут добро, я, Марсель и Берта вместе с ранеными отправимся в тыл. Главное, что в моём рюкзаке была вода и немного галет. Я поделилась с Марселем и Бертой, заставив себя сгрызть пару хлебцев, чтобы унять тошноту. Вроде бы получилось.
Чтобы не сойти с ума в ожидании отправки в тыл, я вызвалась помочь санитарам. Их тоже покосило. Выжило не так много. Человек десять, может быть пятнадцать. Этого было катастрофически мало, учитывая количество раненых. У кого-то были лёгкие ранения, а кому-то располосовало живот или поотрывало конечности, кто-то обгорел или был контужен. Многие просто не дождались своей очереди и умерли в страшной агонии и муках.
Медикаменты и перевязочные материалы были в избытке, а вот квалифицированных рук не хватало. Медики не могли разорваться. Принимать решение, кто следующим попадёт на операционный стол, тоже было непросто.
Я что-то приносила, что-то уносила, мыла, передвигала — всё на автомате.
Раненые так кричали! Некоторые умирали прямо у нас на руках! Эти крики навсегда засели в моей душе. Они были страшнее ампутированных ног и рук, страшнее умерших. Люди мучились, а я ничем не могла им помочь. Облегчить их физические страдания было мне не по силам.
Это просто один лагерь с несколькими тысячами человек. А что будет в Северо-Боровинске, когда АС рванёт? И там будут дети!
Я не могла об этом не думать.
Меня бодрила мысль о том, что я совсем скоро покину это место, что лично для меня всё закончится. Только мысль о доме, помогала не упасть, держаться и не сдаваться. Но в то же время меня ужасали мысли о том, что случится здесь после моего отъезда. Эти две вещи были связаны напрямую. Все, кто выжил в этом бою, защищая и меня в том числе, обречены. Их просто не станет.
В обед меня сменила Берта, отправив меня поесть. Я долго мыла руки, казалось, намертво впитавшие в себя кровь. Отправить бы сюда Андре. Посмотрела бы я на него тогда.
Смог бы он сказать, глядя солдатам в глаза, что их жизни ничего не стоят? Что их должны принести в жертву ради выживания остальных? Каких-то других людей, но не них самих?
Как бы я ни относилась к отцу, мне необходима была его помощь, чтобы уехать. Что будет дальше, я не знала. Зачем далеко загадывать, когда я могу умереть в любую секунду?
Отстоявшие ночь солдаты натягивали новые палатки, пять из которых отдали раненым, убирали обломки лагеря с территории, возводили новые укрепления, восстановили полевую кухню. Марсель тоже помогал им, не сидел без дела. Я так им гордилась!
Я вздрагивала от каждого грохота, боясь новой бомбёжки. Менять место дислокации остаткам армии не было смысла. Берлессы прекрасно знали о нашем существовании, да и позиции нужно было удерживать, поэтому оставалось ждать и трястись.
К вечеру лагерь был более или менее восстановлен, с ранеными тоже разобрались. Я уже падала от усталости, но от разведки пока не было новостей. По крайней мере, Марселю ничего конкретного не сообщали. Берлессы могли отрезать нас со всех сторон. Тогда я умру здесь, как и собиралась в запале.
Многие кижане начали отмечать свой славный подвиг, отбив атаку врага.
Я с отвращением смотрела на пьяных, грязных солдат, восхваляющих себя, как героев. Разве время сейчас пить?
Впрочем, мне и самой хотелось напиться в дрова, лишь бы хоть на какое-то время забыться от пережитого. Не мне осуждать военных. Точно не мне.
Уже стемнело, а мы так никуда и не уехали. Нужно было готовиться ко сну. Мне казалось, что я теперь не усну в палатке, что ночевать в ней, сродни смерти, но усталость дала о себе знать. К тому же сооружение стояло чуть дальше от остальных, позади него лес. Это успокаивало самую чуточку.
Кроватей больше не было, а вот спальных мешков освободилось достаточно. Марсель помог мне расстелиться прямо на полу. Берта ушла стрельнуть сигарет, остальные пили на улице, поминая погибших. Мы были одни.
— Марсель, я так благодарна тебе за всё! — призналась я ему, решив, что момент для этого подходящий. Кто знает, может быть это последний наш с ним разговор, учитывая опасное положение. — Я не знаю, что бы делала без тебя!
— Перестань, Анна! — улыбнулся парень. — Я же люблю тебя. Может быть, теперь ты примешь моё предложение? Ты выйдешь за меня замуж, Анна?
Не скажу, что это было неожиданно, скорее романтично в данной обстановке. Мы чудом выжили. Наверное, это судьба?
— Да, Марсель! Я выйду за тебя! Я так тебя люблю!
Парень привлёк меня к себе и поцеловал. Это было так трогательно...
Мы были так увлечены друг другом, что не заметили, как кто-то вошёл в палатку.
— О! Рыжая! — раздался мужской голос рядом с нами, и мы разомкнули объятия. Какой-то обожратый лейтенант. Что ему надо? — Тебя-то я и обыскался! — пьяно растягивая слова сказал он. — Не хочешь отблагодарить солдат за доблестное спасение своей жизни?
Мне стало плохо. Я прекрасно поняла, на что он намекает, поэтому спряталась за Марселя.
— Что вы себе позволяете? Пойдите вон! — твёрдо произнёс Марсель, после чего сложился пополам, потому что лейтенант ударил его кулаком в живот.
— Что вы делаете! — заверещала я, бросаясь на помощь к Марселю.
Кижанин врезал и мне, так что я отлетела на спальные мешки. Он пнул ещё пару раз Марселя ботинком, а потом плюнул на него.
— Пошёл на хуй отсюда! Не то мы тебя самого сейчас выебем! — с противной ухмылкой приказал он, и Марсель застонав, поднялся на ноги. — Посторожи снаружи! Не дай бог, вспышку проебёшь, лягушатник сраный! Мы тебя на лоскуты порвём!
Мы? Он что не один такой озабоченный? К моему ужасу, Марсель, покачиваясь, пошёл на выход.
— Марсель! Марсель! — истошно вопила я, но он даже не обернулся.
Наверное, он сейчас позовёт кого-нибудь на помощь? Кого-то из старших офицеров?
Мужчина самодовольно ухмыльнулся и шагнул в мою сторону, на ходу расстёгивая бронежилет, а затем ремень и ширинку.
Нет, господи, нет! Я начала отползать назад, а лейтенант всё надвигался, пока я не упёрлась спиной в стену.
— Пожалуйста... — заливаясь слезами, прошептала я. — Не надо, пожалуйста!
— Малышка, я буду нежным! Ну, что ты в самом деле? Сейчас попробуешь настоящего мужика!
Словно никуда не торопясь, кижанин снял бронежилет и поясную кобуру. Ему было плевать на мои жалобные слёзы. Боже, где Марсель? Где?
— Снимай штаны, рыжая! Или помочь?
Я не двигалась, дрожа от ужаса, тогда мужчина схватил меня за ремень и подтянул ближе к себе. Я начала истерично отбиваться от него руками и ногами. Мне было не по силам справиться с ним, но нужно было потянуть время, чтобы Марсель успел мне помочь.
Из-за того, что я дрыгалась, ремень не поддавался лейтенанту. Ему надоело возиться с ним, тогда он ударил меня наотмашь по лицу, так что в глазах потемнело, а в ухе зазвенело.
— Лежи смирно, сука! — заорал он на меня, заставив сжаться в комок. — Изуродую!
Мужчина достаточно ловко разделался с моим ремнём и стащил с меня штаны вместе с трусами. Удовлетворённо хмыкнув, он развернул меня, поставив на колени, и схватил за волосы.
Слёзы полились у меня с новой силой. Я слышала, как он возится со своими штанами, уже не надеясь ни на какое спасение. Запах немытого мужского тела стал просто невыносимым, меня начало мутить, но я больше не сопротивлялась.
Пусть он делает, что хочет. Не могу больше. Просто не могу.
Никакой я не боец, я самая обычная беспомощная жертва. Я поняла, что никто мне не поможет. Никто. Умереть бы сейчас и всё...
Кижанин с силой развёл мои ноги шире и прижал шею к спальному мешку, заставив прогнуться в спине. Второй рукой он трогал меня между ног. Мужчина хрюкал и сопел от радости, а я понимала, что ещё немного и меня вырвет. Я снова сжалась, приготовившись к тому, что сейчас он засунет в меня свой вонючий член, смирившись с неизбежным.
Я закрыла глаза, молясь только о том, чтобы вся эта мерзость поскорее закончилась.
Вдруг хватка насильника ослабла, и он, охнув, начал заваливаться на меня всей своей массой. Я всхлипнула и открыла глаза. Меня больше никто не держал. Марсель? Он всё-таки успел?
— Анна! — тихо позвала меня Берта.
Берта? Это Берта!
Несмело развернувшись, я едва не заорала от нового потрясения. Кижанин, свалившийся с меня в сторону, лежал на боку, со спущенными штанами, а в его спине торчал огромный нож.
— Т-т-ы убила его? — завопила я.
— Да не ори ты! Поднимайся! Валим отсюда!
Берту тоже всю трясло, так же, как и меня. Спохватившись, я вскочила на ноги и натянула штаны. Меня мотало в разные стороны, так что я еле застегнула ремень. Берта, как заведённая, металась по палатке, собирая вещи. Из личных вещей, кроме видеокамеры, у неё ничего не было. Она схватила два зачехлённых спальника, один из которых бросила в меня. Потом подняла с пола кобуру мёртвого лейтенанта и быстро застегнула её на себе. Я вцепилась одной рукой в свой рюкзак, другой в спальник, плохо соображая, что вообще происходит.
Мы вышли через дыру в стене с обратной от входа стороны. Берта разрезала брезент ножом, — догадалась я. Не оглядываясь, мы бросились в лес. Бежали, спотыкаясь и падая в темноте, пока хватило сил, потом шли пешком, еле переставляя ноги от усталости. Остановились только когда совершенно выбились из сил, упали на землю, тяжело роняя свою поклажу.
Долго сидели молча, отходя от шока. Осознание того, что произошло, пришло не сразу.
Господи, только я понадеялась на то, что скоро буду дома, как судьба подбросила мне новые испытания. А Марсель? Он остался там. Что с ним теперь будет?
— Куда мы теперь? — протягивая Берте фляжку с водой, спросила я.
— Не знаю! Достало всё! — злобно буркнула Берта. — Почему Марсель не пустил меня в палатку? Он знал, что там происходит?
— Да, — с трудом выдавила я из себя.
Мне хотелось взвыть от его поступка, от его гнусного, подлого предательства, но слёз больше не было. Только тупая, ноющая боль внутри. Это же он говорил мне о любви? А что бы он сказал моему отцу, после того как позволил сделать со мной такое, чтобы сберечь свою шкуру? Это же Марсель клялся защищать меня ценой своей жизни? Он сделал мне предложение!
Как такое может быть?
Всё, что было связано с Марселем, казалось мне одной сплошной ложью, отвратительной насмешкой надо мной.
— Соболезную! Ну, и урод! — сказала Берта, вынув магазин из украденного пистолета. Да не то слово. — Я не вернусь. — Покачала головой она и щёлкнула магазином, загнав его обратно в пистолет . — Меня теперь казнят. Я убила кижанского офицера. Домой тоже нельзя. Чёрт!
— Я позвоню отцу, объясню, как всё было. Он вытащит нас отсюда.
— Хорошо бы, Анна. Иначе придётся сдаваться в плен берлессам. Лучше уж к ним попасть, чем нас схватят кижане! Тогда нам точно не жить!
— Прости, Берта! Мне жаль, что из-за меня случилось такое! Спасибо тебе огромное!
— Из-за тебя? — рассмеялась девушка. — Думаешь, до меня бы не дошла очередь? После того как они бы оторвались на тебе, они бы вспомнили и обо мне! Так что не благодари! Эта тварь заслужила смерти! Попадись он мне ещё раз, я бы прикончила его снова!
— Давай спать? В темноте всё равно ничего не видно. Отдохнём пару часов, а потом я позвоню папе.
Мы залезли в спальники и немного вздремнули. Поспать особо не получилось, несмотря на усталость. Просто невыносимо болели мышцы, их буквально выворачивало, и хотелось есть. Еды у нас не было совсем. Воды тоже немного. Даже если нам удастся найти в лесу грибы или ягоды, без воды мы продержимся сутки, не больше. Нам просто необходимо выйти к людям, в любой населённый пункт, чтобы пополнить запасы воды и пищи. Рядом протекала река, на крайний случай.
Едва рассвело, я позвонила отцу и попросила у него помощи. Отец был в шоке от того, что я ему рассказала, но помощь обещал прислать. Андре предупредил нас, чтобы мы с подругой не попадались людям на глаза, наверняка военные уже разослали наши ориентировки повсюду, так что нас могут арестовать полицейские. О дальнейшей нашей судьбе можно было только гадать, да и отцу сложнее будет вызволять нас из-под ареста.
— Я вышлю за вами два вертолёта, Анна! — пообещал отец. — Идите к реке, найдите открытую местность и ждите там. Телефон не выключай, чтобы я мог отследить твоё местонахождение по спутнику. Я люблю тебя, Анна!
— Я тоже люблю тебя, папа! — эхом отозвалась я.
Осталось продержаться всего день, и я буду дома. Всего несколько часов.
Сориентировавшись на местности, мы с Бертой решили выйти из леса, чтобы не заблудиться в нём. Спальники мы бросили. Рискованно было, конечно, вдруг бы пришлось снова ночевать в лесу, но нести их уже не было сил. По пути мы нашли несколько грибов. Погода стояла сухая, так что половина из них была уже червивая. Добычу съели сырыми, хоть на вкус было не очень, зато желудок перестал урчать от голода.
Мне снова вспомнились кусты черешни в родительском саду в Стальном. Ягоды давно поспели. Вот бы оказаться сейчас там, хоть на минуту, нарвать горсть сочных тёмных черешен. И колодец с водой у нас был. Моя мечта посетить родные места, так и останется несбыточной.
К обеду мы уже не шли, а ползли. Вода закончилась, жажда становилась всё навязчивей и мучительней. Мы двигались по краю леса, вдоль дороги, ведущей к мосту через реку. Дорога была пустой, так что нам нечего было бояться. Ещё пять километров, и мы придём на место. Ещё совсем чуть-чуть.
Найдя ещё несколько грибов, мы с Бертой присели отдохнуть. Я всё думала о Марселе. Впервые в жизни я желала кому-то смерти! Чтоб он сдох! Пусть берлессы захватят его в плен, а потом убьют. Или кижане запинают сапогами до смерти!
Отчего-то смерть Марселя не представлялась мне лёгкой. Он непременно должен мучиться и страдать. Как и я! А если он всё же выживет, отец его уничтожит! Марсель проведёт всю свою жизнь в тюрьме! Или его казнят, как предателя! Уж я постараюсь ради этого, сделаю всё возможное, чтобы наказать по заслугам этого трусливого, лживого ублюдка!
Я должна выжить, непременно выбраться отсюда, чтобы отомстить Марселю! Только эта ненависть к своему бывшему жениху не давала мне упасть, придавала сил, чтобы продолжать бороться!
Берта тоже была на последнем издыхании. Я хотела расспросить её о том, что она почувствовала, убив человека, но от жажды даже язык уже не ворочался.
В глубине души я завидовала подруге. Я бы не смогла убить человека. Я слишком мягкая. Поменяйся мы с ней местами вчера, я бы просто сидела и ревела от страха, но не осмелилась бы взять в руки нож, потом пробраться в палатку тайком и зарезать насильника. Я бы позволила ему изнасиловать Берту. Так чем же я тогда отличаюсь от Марселя?
Боже, я такая же жалкая и ничтожная! Если не хуже...
Мне вообще вся моя жизнь казалась жалкой. Если до шестнадцатилетия я ещё была ребёнком и от меня ничего не зависело, то потом, уже будучи во Фрогии, чем я занималась? Прославляла своего отца, который оказался безжалостным убийцей. АС ещё не взорвали, но это просто вопрос времени, когда наступит новый апокалипсис в Кижах.
Один мой отец погиб в одной такой трагедии, другой собирается устроить такую же. Это со мной что-то не так? Или с миром?
Я ничего не добилась, не сделала ничего хорошего. Вся моя жизнь — полное дерьмо, лишённое смысла. Может, мне и жить незачем? Какой толк от того, что я выживу?
Сейчас моя задача помочь Берте. От меня зависит её дальнейшая судьба. И это всё, на что я могу повлиять. Хотя бы ради подруги нужно встать и пойти дальше!
Мы были слишком измотаны, чтобы заметить, как к нам подошли.
— Руки! — как гром среди ясного неба грянул рядом со мной зычный мужской голос.
Я вздрогнула от неожиданности и начала медленно поднимать руки вверх, чувствуя, как струйка пота течёт по спине, убегая за ремень. Берта сидела вполоборота ко мне, поэтому мне было хорошо видно, как её рука медленно тянется к кобуре.
— Берта, нет!
Мой крик заглушил оглушительный выстрел, который эхом разлетелся по лесу. От точного попадания голову Берты отбросило назад. Она стукнулась об дерево и начала медленно заваливаться набок.
— Нет, нет, нет! — в истерике затараторила я и быстро поползла к скрюченному телу подруги.
Меня отбросило от неё пинком в живот. Задохнувшись от боли, я упала на спину. Из-за слёз мне не сразу удалось различить дуло винтовки, которым целились мне прямо в лицо.
— Лежать! — заорал на меня мужчина, лицо которого я всё ещё не видела. — Держи руки так, чтобы я их видел! Слава Кижам?
— Героям слава! — прохрипела я, после чего получила ещё один пинок в бок.
— Что тут у нас? — раздался второй голос уже женский. Она говорила на берлесском. — Северяне?
— Я не северянка! Я военный корреспондент! — из последних сил прохрипела я, тоже перейдя на берлесский язык. — Вот моё удостоверение!
— Руки! — снова заорал мужчина, когда я попыталась засунуть руку за пазуху, чтобы вытащить свой пластиковый жетон. — На колени, сука! Руки за голову!
С трудом, но всё же мне удалось подняться. Теперь я могла видеть тех, кто на нас напал. Двое молодых парней и девушка. Форма кижанская, белая нашивка с буквой "V" на плече.
Это сепаратисты!
Это конец!
Один из солдат обыскал меня и снял с меня жетон. Поднеся его ближе к лицу, он сверил фотографию на нём с моим лицом. Мой телефон он бросил на землю и раздавил ботинком. Моя связь с отцом с хрустом прервалась навсегда.
— Кончай её, Малой! — приказала девушка, и я закрыла глаза, чтобы помолиться. Сейчас точно всё закончится! Теперь уже точно всё! Хотя бы я умру быстро, как Берта. Не в плену и не в муках. — Давай быстрее! Чего ждёшь? — раздражённо поторопила парня она. — Сейчас все северяне сбегутся на шум!
— Да погоди, Даша! Это дочка говноеда Дюпона! Я в интернете видел её пафосное выступление. На вот сама посмотри!
Господи, они убьют меня уже, в конце концов, или нет? Это просто невыносимо! Я сейчас сойду с ума!Когда я открыла глаза, бандиты разглядывали моё удостоверение, а я всё ждала и ждала.
— Ты смотри, как по-берлесски балакает, морда лягушачья! — рассмеялась девушка.
— Жить захочешь, ещё не так заквакаешь, — заржал тот, кого она звала Малым. — Что вы делали в лесу? Где остальные? — снова направил на меня винтовку он.
— Мы одни. Мы заблудились!
— Всё, пошли! — скомандовала Даша и за шиворот подняла меня с колен. — Заберите их вещи и оружие. На базе разберёмся!
— Берта! — истошно завопила я. — Вы бросите её тут? Её нужно похоронить!
— Шагай, блять, резче, жаба фрогийская! Пока я добрая! А не то рядом положу! — толкнула меня в спину девушка.
Мне даже не дали с ней попрощаться. Берта, моя смелая, отважная Берта! Как же так? За что?
Тихо поскуливая, я оплакивала погибшую подругу, еле разбирая дорогу из-за слёз и горя. Это был такой сильный удар для меня, как будто и моя жизнь закончилась.
Даша шла сзади, больно тыча мне в спину своей винтовкой, напоминая мне этими толчками, что, в отличие от подруги, я всё ещё жива. Мы вышли из леса и направились к дороге, где стоял большой грязный внедорожник, возле которого нас ждал ещё один солдат.
Я попросила воды, когда где-то совсем рядом послышался рокот вертолётов. Все замерли, жадно вглядываясь в небо, а у меня сердце замерло и неприятно сжалось. По мере приближения стало ясно, что вертолёта два. Папа меня не обманул? Они прилетели за нами? Мы с Бертой были всего в каком-то маленьком шаге от своей цели, но так нелепо потеряли этот единственный шанс.
— Фрогийские вертушки, — подтвердила мою догадку Даша, разглядывая небо через оптический прицел своей винтовки, как будто бы целилась в них. — За тобой, что ли?
Она повернулась и громко расхохоталась, заставив меня снова захлебнуться слезами. Вдруг откуда-то сбоку раздался хлопок, а следом ещё один и ещё. Вертолёты поочерёдно вспыхнули, закружившись на одном месте, а затем, протягивая за собой чёрный шлейф дыма, рухнули куда-то в лес.
— Ай да барсик! — восхищённо воскликнул Малой. — Ай да красавчик!
Я не понимала, о чём он говорит, но одно я понимала точно, больше шансов покинуть Кижи у меня нет.
Час назад я думала, что хуже быть не может, а теперь меня схватили сепаратисты, а Берту убили и бросили гнить в лесу. Наступило самое страшное, что только могло со мной случиться, чего так боялась моя мама. Грэй повесит меня на столбе, чтобы отомстить моему отцу. Надеюсь, АС рванёт быстрее, чем меня начнут насиловать и пытать! И я уже не увижу, как весь этот дурацкий мир летит в ад!
Мне дали попить и шоколадку. Я была так голодна, что глотала батончик почти не жуя. Потом меня посадили на заднее сиденье внедорожника. Справа от меня села Даша, слева Малой, третий солдат сел спереди, и машина тронулась с места.
— Кто вы такие? — спросила я у Малого.
Мне он показался более добродушным, чем Даша. На неё я даже взглянуть боялась. И этот парень угостил меня шоколадкой.
— Заткнись! — одёрнула меня Даша и пихнула локтем в бок.
— Просто скажите, сепаратисты вы или нет? — не унималась я.
— А тебе как больше нравится? — оскалилась девушка. — Блядь, чего от тебя так воняет? Вы вообще не моетесь?
— У них же воды горячей нет, — сказал водитель и все, кроме меня, заржали, как кони.
Я поняла, что больше ничего не добьюсь от этих бандитов. Через какое-то время меня начало клонить в сон. Я пыталась держаться, клевала носом, испуганно просыпалась, но потом меня словно вырубило.
— Эй, жаба! — грубый толчок в плечо вернул меня в реальность. — Выходи!
Я не знаю, сколько мы ехали и сколько я проспала, но почувствовала я себя лучше. Не физически, а морально. Рассудок вернулся ко мне, а вместе с ним и воспоминания о недавних событиях.
Я вышла из машины и огляделась по сторонам. Бетонный забор, с колючей проволокой поверху, мрачные здания с решётками на окнах, даже на третьем этаже...
Тюрьма?
Даша жадно покурила, не сводя с меня цепкого, проницательного взгляда, а затем приказала мне идти в двухэтажное здание, стоящее отдельно от остальных.
На улице было полно людей, одетых в такую же форму с нашивками "V", как у тех бандитов, что привезли меня сюда. Все были чистенькими, опрятными и трезвыми.
Они сновали туда-сюда, совершенно не обращая на меня никакого внимания, как будто пленные тут ходят толпами, и это дело обычное. Это должно быть и есть их база?
"Госпиталь" было написано на двери в здание, куда меня привели под конвоем.
Мы поднялись на второй этаж, а затем остановились напротив одиночной камеры, так что моя догадка подтвердилась, мы были на территории тюрьмы.
— Раздевайся! — приказала мне девушка. Не издав ни единого звука, я быстро скинула с себя одежду, побросав её на пол, и осталась в одном белье. — Всё снимай! Глухая, что ли? — прикрикнула на меня Даша. — Лихорадкой болела? Контактировала с кем-то из заражённых? Сифилис? Триппер? Вши? Чесотка?
— Нет!
— Точно? Не пиздишь?
— Нет.
Абсолютно голую, Даша впихнула меня в камеру и закрыла дверь.
— Помойся как следует! — крикнула она мне через решётку и ушла.
Оставшись одна, я осмотрелась по сторонам. Панцирная кровать, стол, прикрученный к полу, стул, в углу душ, раковина и унитаз. Кровать застелена чистым бельём. На ней два свёрнутых полотенца –одно большое, другое поменьше, и больничная пижама.
В коридоре послышались шаги, и я схватила одно из полотенец, чтобы прикрыться. Это Даша вернулась.
— На вот! — крикнула она и бросила мне через решётку небольшой свёрток.
Только когда девушка ушла, я подняла с пола пакет и заглянула в него. Кусок детского мыла, поролоновая губка, рулон туалетной бумаги, зубная щётка и паста — всё новое, в упаковке.
Первым делом я открыла кран над раковиной и напилась воды. В животе уже булькало, а я всё не могла оторваться от крана. Вода была такая вкусная, будто сладковатая, и такая ледяная, что у меня зубы свело.
Потом я проверила кран в душевой. Я открыла горячую воду и из лейки реально потекла горячая!
Я нервно хохотнула, всё ещё не веря в эту роскошь, а затем поспешила встать под струи воды, тщательно намыливая тело и волосы. Мне кажется, я провела в душе вечность, растирая кожу до красноты!
Какое же это было блаженство!
Помывшись и почистив зубы, я ещё раз напилась воды из крана. После горячего душа тело стало невесомым, как будто бы и боль в мышцах стала меньше. Набросив на себя просторную пижаму, я легла на кровать и укрылась одеялом.
Если это и есть сепаратистский плен, то я хочу здесь остаться! Хотя бы до тех пор, пока меня не начнут пытать!
Мне представлялось, что меня будут держать в подвале, в сарае, в клетке...
Это конечно, тоже клетка, но если так можно выразиться, комфортная. Если бы меня хотели сразу убить, стали бы тратить на меня мыло, воду или чистые постельные принадлежности?
Всё было очень странным и нелогичным.
Наверное, мне разрешили помыться, чтобы потом насиловать. Всё же чистая и приятно пахнущая девушка лучше, чем грязная оборванка? В любом случае это будет не прямо сейчас. Тюрьму не бомбят, ко мне в камеру не ломится толпа пьяных озабоченных солдат, можно поспать спокойно, впервые за долгое время.
Ещё раз всплакнув о Берте, Марселе и отце, я провалилась в глубокий, спокойный сон.
Я не спал 11 уже месяцев.
Короткие перерывы на отдых, проведённые в полузабытьи, наполненные образами, голосами и мертвецами, сложно назвать сном. Я горел в аду и днём, и ночью. Если днём я мог управлять пиздецом вокруг себя, ибо он был рукотворно создан такими же людьми, как и я, то демоны ночи были мне неподвластны. Они выползали из всех щелей, из самых тёмных закутков моего сознания, норовя свести меня с ума.
Иногда мне казалось, что я давно сумасшедший, и вокруг меня сплошь такие же юродивые. Возглавлять армию, состоявшую из беглых преступников, дезертиров, стариков, женщин и наркоманов может только напрочь отмороженный, бездушный мертвец. Это тяжело, но я справляюсь как могу.
Я бы с удовольствием сложил эту ношу, это гнетущее бремя на кого-то другого. Но это грязное, порванное знамя независимости больше никто не хотел нести.
Никто.
Даже я не хотел. Больше всех остальных не хотел, хоть и держался за его древко обеими руками.
Сохранять рассудок и хладнокровие на войне невозможно. Твой разум рано или поздно съезжает с рельсов. У одних это происходит постепенно и незаметно, другие слетают с катушек в один момент, да так резко, что их безумие сразу становится очевидным.
Я не встречал на войне человека, оставшимся собой. Это невозможно. Будь то ранимый, беззащитный ребёнок или матёрый вояка с автоматом наперевес — войне всё равно, она калечит души без разбора, с одинаковым усердием.
— Что случилось, Срёж? — испуганно спросила Дашка, подойдя ко мне сзади.
Стоя у зеркала в душевой своей камеры, я промывал рваную рану на лбу. Мы возвращались на базу, когда " Урал", в котором я ехал, подорвался на мине. Меня вышвырнуло из кабины на обочину, а водителя насмерть... У меня лишь царапина и синяк на боку, а он...
Даша... Капитан, мать её, Воронько! Это её группа должна была проверить дорогу, а потом патрулировать её, обеспечивая нам безопасное возвращение домой!
Капитан Воронько не справилась с задачей. Погиб человек. Я разочарован? Я в бешенстве!
И Даша снова не постучалась, прежде чем войти!
— Ты не постучалась, — не с того начал я, пытаясь сохранять самообладание и не наорать на девчонку прямо сейчас.
Если я сорвусь, мы обязательно потрахаемся, и моя злость на Дашу сойдёт на нет. Было, знаем. Сейчас другая ситуация, да и не до секса сейчас. Вот вообще не до него!
— Я... Стучалась, Серёж...
Врёт! Опять врёт! Даша любит врать, хоть и знает, что я этого не приемлю! Эта привычка хитрить и юлить, где надо и где не надо, у неё в крови. Её невозможно перевоспитать, по крайней мере, мне уж это точно не по силам. Я много раз пытался. Поздно. Даша уже сформировалась, как личность, её не переделать.
Девушка мягко обнимает меня со спины, прижимаясь тёплыми губами между лопаток, и мне становится легче. От её нежности меня пробирает до кишок. Эту свою ранимость и женственность Даша может проявить только ко мне. Только я знаю, какой она может быть ласковой и нежной. С остальными людьми она обращается, как с собаками, так же и разговаривает с ними.
Я закрываю глаза, прощая ей всё, что только возможно. Как Котов Серёжа. А как полковник Грэй, я обязан устроить ей взбучку!
Как же мне тяжело с Дашей! Этой бедовой, шальной девчонке удаётся то, что не удаётся больше никому — успокоить меня, забрать часть моей боли и тревог — это невозможно переоценить.
Оттого мне так плохо.
Мне придётся отчитать эту девчонку и наказать. Мне совсем не хочется, но я, чёрт возьми, должен это сделать! Даша подвела не только меня, подвела нас всех.
— Прикажи всем собраться у меня в кабинете через полчаса! — поворачиваюсь я к Даше и осторожно целую её в губы, не давая ей больше возможности касаться меня. — Твоей группе быть в полном составе!
— У меня для тебя сюрприз! — возбуждённо сообщает мне она, и её глаза загораются неподдельной радостью, как у ребёнка.
С некоторых пор я ненавидел сюрпризы, поэтому не мог разделить радость капитана Воронько в полной мере.
— Выполнять!
Даша уходит, больше ничего не спрашивая и не пытаясь задержаться. Она знает, что если я не ответил на вопрос в первый раз, то не отвечу на него уже никогда. А вот приказы мои капитан выполняет не всегда охотно. Она любит спорить и огрызаться — это только мешает. Но в то же время Даша — великолепный солдат. Она будто создана для этой войны. В этой злобной волчице нет страха, нет жалости к врагам и сомнений, которых во мне самом предостаточно. Если бы Даша возглавляла нашу армию, а не я, мы бы, наверное, уже победили. Её решимости хватит на всех нас!
Я берегу её, как могу, но она будто бы нарочно лезет всегда на рожон, в самое пекло! Порой мне кажется, что сердцем Даша не подчиняется никому, даже мне, своему командиру. У неё какая-то своя цель, а быть может, её отсутствие. Вот она и не ведает, что творит, не зная, куда приткнуться.
Если бы не её абсолютная любовь ко мне, как к мужчине, Даша была бы уже мертва. Мои слова для неё имеют хоть какой-то вес. Редко, но всё же, она прислушивается к тому, что я вдалбливаю в её безбашенную головёнку без устали и пощады.
Всё дело во мне. Если бы я мог любить эту девушку так же сильно, как она любит меня, было бы всё по-другому. Но моя любовь какая-то половинчатая. Я не могу отдать Даше всё своё сердце и любить её так, как она этого заслуживает. Я не видел её своей женой, не представлял Дашу, качающей нашего с ней ребёнка на руках. Я вообще не представлял эту злюку матерью.
Она хорошая подруга, боевой товарищ, красивая женщина, страстная любовница.
На этом, пожалуй, всё.
Я люблю её. Конечно же, я её люблю.
Но этого ей мало. Может быть, я не умею выражать свои чувства, может быть, я недостаточно даю ей тепла и заботы, раз она постоянно пытается вызвать меня на эмоции? Любую опеку Дашка всячески отвергает, а мне больше нечем доказать своё трепетное отношение к ней.
Даша не виновата в том, что я зачерствел и запёкся, что мало осталось во мне живого, но мысль о том, что ещё кто-то способен меня полюбить, кто-то живее и эмоциональнее меня, греет моё сердце, не давая мне окончательно окаменеть.
Я надеваю форму полковника, заляпанную моей же кровью, потому что другая не подойдёт. Сменная у меня без отличительных знаков — обычный камуфляж, а мне нужно держать лицо, и прежде всего, перед капитаном Воронько.
Теперь я был похож на ряженного. Кижанский китель с берлесскими погонами выглядел смешно и даже нелепо. Мне не нравилась эта форма, но другого обмундирования, отличавшегося бы от других стран, в нашей республике не было, как, собственно, и самой республики.
Я носил несуществующую форму, воюя за несуществующую страну, в звании, которое я получил в несуществующей армии.
Только вот жители в республике были самыми что ни на есть настоящими, как и наши враги северяне. И солдаты в моей армии были живыми и смертными, из плоти и крови.
Кто я тогда?
Самозванец, взявший на себя ответственность больше себя самого. Наряду с таким же самозванцем и психом губернатором Северо-Борвинской области Дорониным мы пытаемся отстоять свою независимость.
Я ненавидел всё это! Как же я всёэто ненавидел! До рвоты, до треска костей! Мне казалось, что ещё немного, и я не выдержу, пущу себе пулю в рот!
Много раз я заглядывал в дуло своего трофейного "Стечкина", пытаясь увидеть там свою смерть, как будто бы больше у нас не было другого повода с ней встретиться. Спустить курок не хватало духа!
Я жалкий трус, неспособный разделаться с самим собой по-мужски.
Отступить или выйти из этой войны я тоже не смел. Я подписал себе смертный приговор, дезертировав из армии Кижей. Я почти мёртв, как и моя армия до последнего солдата. Когда мы сдохнем — только вопрос времени.
Даже если независимость Северо-Боровинска признают действительной, и берлессы зайдут на её территорию, как миротворцы, меня они не отпустят живым. Никакой милости или пощады. Никто не станет разбираться с военным преступником. Казнь моя будет непременно показательной, чтобы весь мир знал, что не стоит делать так, как сделал я, что на всех несогласных найдётся управа.
Потому в моей армии нет контрактников. Каждый воюет за идею и осознаёт, на что подписывается, вступая в ряды ЧВК Грэя.
Слишком много ошибок было допущено в ходе войны. Их нужно будет на кого-о повесить. Полковник Грэй — разве может быть лучший козёл отпущения? Нет, я подхожу идеально. Не надо никого больше искать.
Я прихожу в свой кабинет вовремя, и меня уже ждут несколько командиров подразделений, в том числе и Даша. Они о чём-то спорят, но стоит мне войти, все замолкают и строятся в шеренгу перед моим столом.
Сев в кресло, я внимательно оглядел командный состав. Внешний вид присутствующих был идеальным, не к чему придраться.
Доебаться до вояк не было смыслом этого собрания, но дисциплина должна быть безупречной, иначе мы скатимся в никуда, если ничем не будем отличаться от обычной шайки бандитов.
— Старший сержант Моисеенко, докладывайте! — приказал я.
Коля Моисеенко по кличке Малой был в группе Даши и подчинялся ей, поэтому докладывать о выполнении задания должна была она. Мне же хотелось услышать правду, а Малой никогда не пиздел, по крайней мере, мне.
Сопляк совсем. Он служил срочку, когда началась война, поэтому хорошо помнит воинский устав, который Даша в глаза не видела. Вертела она все уставы, вместе взятые.
Сержант переглянулся с Воронько и замялся.
— Как так получилось, сержант, что наша машина подорвалась на мине? Погиб человек!
— Не могу знать, товарищ полковник! — хриплым от волнения голосом чеканил Малой. — Мы заметили движение в лесу у дороги, поэтому решили проверить, что там! В ходе проверки был убит один корреспондент и один взят в плен!
Слушая доклад сержанта, я смотрел на Дашу. Её опечалила весть о погибшем сослуживце — это было видно по её лицу. Что ж, она хотя бы отдупляет, что это её вина? Меня не могло это не радовать.
— Вы убили корреспондента? — уточнил я, внутренне вскипая от ярости. — Вы в своём уме?
Лицо Коли покрылось густой испариной. Он, так же, как и я, как и все присутствующие, понимал, что это просто пиздец!
— Разрешите обратиться, товарищ полковник! — не выдержала Дашка.
— Обращайтесь, Воронько!
— Девка была вооружена! У меня не было другого выбора!
Господи, боже! Это ещё и женщина? Они пристрелили женщину-корреспондента?
Даша! Её убила Даша! Это такой сюрприз у неё? Просто зашибись!
— Второго корреспондента мы взяли в плен! — продолжила "добивать" меня девчонка.
— Мы не берём пленных, капитан! — напомнил я ей. — Так какого хера? Зачем нам военный корреспондент?
— Виновата, товарищ полковник! Но тут особый случай! Это Анна Дюпон! Дочка Андре Дюпона! Мы можем использовать её в своих целях, как заложника!
А вот это уже интересно! Я что-то слышал о том, что эта фрогийка-патриотка отправилась в Кижи, но посчитал это фарсом и балабольством, подкрепляющим предвыборную кампанию Дюпона.
— Вы уверены, что это именно она?
— Вот её документы! — Дашка вынула из кармана пластиковый жетон корреспондента на шнурке, а затем положила передо мной на стол.
Я пробежался по жетону глазами. Так и есть: Анна Дюпон. Фото девушки я разглядывал немного дольше. Красивая. Черты лица такие юные и нежные...
Каким надо быть пидорасом, чтобы отпустить свою дочь на войну? Она же ещё совсем ребёнок!
— Вот ещё полезные сведения! — положила девушка передо мной профессиональную видеокамеру. — Там много роликов о северянах! Можно выяснить много интересного.
Дашку прям разрывало от счастья! Она надеялась, что я её похвалю? Конечно, надеялась. Я пока не знал, что делать с этой пленной Дюпон, и будет ли она чем-то полезной нам. Пока что её присутствие здесь ничего, кроме огромного геморроя, мне не сулило.
Отбитая об асфальт бочина нещадно ныла, поэтому я поднялся из-за стола, чтобы было легче дышать.
— За нарушение приказа, повлекшее гибель одного военного и одного гражданского лица, я понижаю в звании капитана Воронько до рядового! — глядя в глаза Даше, сказал я.
— Что? — испуганно уставилась на меня она. — За что? Это не справедливо!
— Старший сержант Моисеенко, теперь вы старший группы, я передаю командование вам!
— Есть! — бодро отозвался Малой.
— Товарищ полковник, — продолжила спорить Даша. — Разрешите объясниться?
— Два человека мертвы, Даша! — всё же сорвался я.
Если она будет обсуждать мои приказы только потому, что я с ней трахаюсь, то что остаётся остальным? Нарушение субординации — это путь к бардаку и хаосу! Она что не понимает этого?
— Но...
— В карцер её! — сквозь зубы процедил я. — Трое суток ареста!
Двое бойцов тут же подхватили девчонку под руки.
–Руки! — гавкнула она на них, дав понять, что пойдёт сама, добровольно.
Она бросила на прощание мне такой ненавидящий взгляд, что у меня под ложечкой засосало.
— Товарищ полковник, нам допросить Дюпон? — спросил Малой, когда Дашку увели.
— Останься! Остальные свободны! — я дождался, пока все кроме Моисеенко выйдут, а потом снял фуражку и устало потёр лицо ладонями. — Где она сейчас, Коля?
— В камере в лазарете, — ответил он. — Там чисто и тепло, есть горячая вода.
— Я сам её допрошу, — решил я, потому что мне пришла в голову одна охеренная идея. — Теперь расскажи по нормальному, что случилось?
Меня разбудили гулкие тяжёлые шаги в коридоре. Я испуганно вскочила на кровати, щурясь от яркого света лампы под потолком, не сразу сообразив, где я. Потом сориентировалась и приготовилась.
К чему? Сама не знаю.
К решётке подошёл солдат и отпер мою камеру, а затем ещё двое заволокли внутрь мужчину, одетого в кижанскую форму. Солдаты держали его окровавленное тело за руки, а потом, бросили его на кафельном полу. Не произнеся ни слова, они заперли камеру и ушли.
Вскочив с кровати, я бросилась к мужчине. Все его лицо было в крови, форма изодрана. Камеру заполнил тяжёлый запах крови и мочи. Судя по мокрым разводам на штанах, этого несчастного так избивали, что он обмочился! Боже, что за звери? Нелюди!
Я стояла рядом с мужчиной на коленях в полнейшей растерянности, не зная, что делать! Я даже не понимала, жив ли он. Не придумав ничего лучше, я схватила небольшое полотенце и, намочив его под краном, принялась обтирать уже частично свернувшуюся кровь с лица мужчины. Он застонал, поморщился и открыл глаза. Жив! Слава богу!
Надолго ли? Как скоро за ним снова придут эти фашисты?
— Вы слышите меня? — спросила я на кижанском мужчину.
— Пить... — еле слышно простонал он.
У меня не было бутылочки или стакана, поэтому я набрала воды в прямо в ладошку. Немного, но всё же...
Придерживая голову несчастного, я поднесла ладонь к его губам, и он жадно выпил всё до капли. Вода, не попавшая в рот, стекала красными разводами по подбородку и шее мужчины, заливая белоснежный пол камеры.
— Ещё воды? — поинтересовалась я, когда мужчина отдышался, но он отрицательно мотнул головой и снова закрыл глаза. — Что они с вами сделали? Они вас пытали?
— Да! Отбили почки, похоже! — простонал мужчина, пытаясь подняться. — И током били...
Господи, боже! Меня замутило от картинок, побежавших перед глазами, но я постаралась взять себя в руки.
— Сможете подняться и добраться до кровати?
— Давай попробуем!
Мужчина с трудом сел, а затем пополз на четвереньках, но не к кровати, а в сторону душа.
— Я должен помыться! — сказал он мне, начав стягивать с себя кровавые лохмотья. — Чешется всё тело! Просто невыносимо!
— Вам помочь? — участливо поинтересовалась я, на самом деле слабо представляя, как это будет выглядеть.
— Спасибо, милая девушка, я попробую сам справиться!
Я тактично отвернулась от мужчины и отошла к окну, рассеянно проводя руками по кровавым разводам на своей испачканной сорочке. За спиной послышался громкий стон, а затем звук льющейся воды. Запах крови и мочи, начал сменяться приятным запахом туалетного мыла. Шум воды стих, а затем мужчина окликнул меня:
— Эй, Рыжик! У тебя есть чем вытереться?
Я взяла в руки полотенце побольше. Оно уже было не первой свежести. Надеюсь, мужчина не брезглив? Впрочем, вряд ли ему есть дело до таких мелочей, учитывая его состояние.
Когда я принесла солдату полотенце, он стоял в душе во всей своей красе, ничуть не стесняясь своей наготы. Я же смущённо отвела глаза, дожидаясь, пока он оботрётся и обмотает полотенце вокруг бёдер.
Мужчина был невысокого роста, но, сложен так хорошо, что просто загляденье! Половины секунды хватило, чтобы заметить хорошо развитые плечи, широкую грудь, плоский живот и крепкие ноги. Ничего удивительного — он же военный...
Что если этот полуголый мужчина сейчас набросится на меня? Помощи ждать неоткуда! Может быть, шавки Грэя специально мне его притащили, чтобы он издевался надо мной?
Я вспомнила вонючего кижанина, который едва меня не изнасиловал, и меня передёрнуло.
— Я могу прилечь? — спросил мой сосед по камере. — Голова кружится...
Мне стало стыдно за свои мысли. Человек еле жив, а я напридумывала не бог весть что!
— Конечно, ложитесь!
Медленно, подволакивая одну ногу, мужчина доковылял до кровати и со стоном улегся на постель. Я помогла ему укрыться одеялом, снова разглядывая его.
Довольно симпатичный, и намного моложе, чем я думала. В целом, как я успела заметить, мужчина не слишком пострадал. Голова разбита, и на спине огромный кровоподтёк, больше повреждений я не заметила. Даже странно. Откуда на нём было столько крови. Может быть, ещё есть рана на голове, и мне её просто не видно из-за волосяного покрова?
— Спасибо, Рыжик! Ты очень добра! У тебя не найдётся еды? Хоть что-нибудь? Я не ел два дня... Эти твари мне даже пить не давали.
Он здесь уже два дня? Это было тоже странно, учитывая, что кижанин был гладко выбрит. Его подбородок потемнел, от начинающей пробиваться щетины, как будто бы ещё утром он брился...
— Простите, но у меня ничего нет, — сожалела я. — Ни крошки!
— Тебя тоже не кормят? — спросил мужчина. — Ты долго тут сидишь?
— Ещё не кормили... Я не знаю, будут ли кормить... Меня заперли несколько часов назад.
— Как ты тут оказалась? Ты не похожа на военную.
— Военный корреспондент, — поправила я мужчину.
В коридоре снова послышались шаги, и моё сердце зашлось от ужаса. В этот раз пришёл один солдат. Он принёс поднос с едой. Отперев дверь, он швырнул его на пол, так что посуда на нём загремела, а содержимое железной кружки расплескалось. Я радостно бросилась к подносу, но радость моя была тут же омрачена.
— Почему вы принесли только одну порцию? — обратилась я к солдату, уже собиравшемуся уходить.
— Это тебе, рыжая! — пояснил солдат. — Грэй приказал накормить только тебя. А этого... — он кивнул на мужчину, которого мне подбросили. — Мы завтра повесим, как предателя родины! Так что не вздумай с ним делиться, красотка! Он один хер не жилец!
— Я не буду есть, — покачал головой мужчина, когда я поставила рядом с ним поднос с едой. — Разве ты не слышала, что тебе сказали? Скорее бы... Я уже устал от их издевательств и побоев!
Я проглотила слёзы, навернувшиеся на глаза. Я всё равно должна поделиться едой. Разве смогу я есть, зная, что этот человек с ума сходит от голода? Да мне кусок в горло не пойдёт!
— Ничего не знаю! — выдавила я из себя улыбку, присаживаясь на край кровати. — Я всё равно поделюсь с вами!
— У тебя золотое сердце, Рыжик! — грустно улыбнулся мужчина, и с жадностью набросился на еду.
У меня от голода уже желудок свело, но я терпеливо дождалась, пока наестся мой сосед по камере. Он съел ровно половину и сыто откинулся на подушку. Я вымыла ложку, которую он мне протянул, будто передавал эстафету, и тоже поела. Благо порция была большой, так что я вполне наелась. Макароны с тушёнкой были вполне сносными, а чай крепким и сладким.
Мужчина с интересом разглядывал моё лицо, пока я уплетала запоздалый ужин, но я старалась не обращать на это внимание. Я почти что последний человек, которого он видит, пусть смотрит сколько хочет. Меня больше волновало то, что мне придётся провести ночь без сна. Камера одиночная, кровать, соответственно, одна. Да и не усну я в компании незнакомого мужчины.
За окном стемнело, значит, я спала довольно долго, но всё равно не выспалась. Голова была будто ватная, а тело болело. Поспать бы ещё часика три-четыре.
— Как тебя зовут, Рыжик?
— Аня.
— Ты берлесска?
— Нет, я...
Я замялась, не зная, что говорить. Кто же я теперь? Я точно больше не фрогийка, и уж точно не берлесска. Значит, кижанка?
— Я кижанка. Родилась в Стальном.
— Ясно. Акцент у тебя какой-то странный... А я местный.
— А вас как зовут? — спросила я,, в свою очередь, чтобы перевести тему.
Мне не нравились вопросы, которые мужчина мне пытливо задавал, потому что я ещё не разобралась в себе, и у меня не было ответов на них.
— Поговори со мной, Аня! — тихо и задумчиво попросил незнакомец. — Завтра я умру, а ночь так длинна. Я не хочу лежать и думать о своей никчёмной жизни. Как и многие, я мечтал погибнуть, как герой, а умру, как предатель, как бешеный пёс, которого изловили живодёры... Мои родители сойдут с ума от горя, узнав, как позорно я погиб.
Этот мужчина задел меня за живое, ведь я думала точно так же, как и он, о своей жизни и смерти, о своих родителях. Как же я его понимала! Сердце забилось чаще, грудь распирало от нахлынувших эмоций...
Может быть, ему действительно нужно выговориться? Что-то вроде исповеди совершенно незнакомому человеку поможет ему облегчить душу?
Как и мне. Если я расскажу, хоть кому-то о том, что со мной произошло за последнее время, мне станет проще разобраться в самой себе.
Умирать в сомнениях, от которых разрывает голову, тяжело. Этот мужчина не знает меня, а я его, мы больше никогда не увидимся. Почему бы не поделиться с ним своим горем и мыслями? Может быть, ему удастся как-то меня поддержать? Найти слова утешения?
Я с ума сойду в этой одиночной камере. Мне действительно необходимо поговорить с кем-то по душам.
— Ты не сказал, как тебя зовут, — напомнила я.
— Серёжа, — с улыбкой ответил мужчина, и на его щеках появились ямочки. — Меня зовут Серёжа, — зачем-то повторил он.
Самое сложное было обоссаться. Малой не пожалел для меня крови, вылив мне на голову целый донорский пакет для переливания. Мне хотелось выглядеть убедительно, чтобы не облажаться с Дюпон. Второго шанса выведать по-хорошему что-то стоящее у этой девчонки у меня не будет.
Пытать её? Эту рыжую милаху? Пусть она и дочь министра внешней политики Фрогии, которого мы ненавидим всей душой, рука не поднимется изгаляться над соплячкой. Некогда я голыми руками вырвал кадык одному из насильников своей сестры, но я не смогу пытать женщину. Только не я.
Как я не пытался, у меня не получалось помочиться в штаны. Малой пришёл мне на помощь, обоссав меня с таким упоением, будто копил всё это долго и с любовью.
Это была, кстати, его идея. Может быть, таким образом он просто надеялся выместить на мне свою злобу из-за Дашки? Неровно он к ней дышит, хоть и отнекивается всеми силами. Но раз уж идея мне понравилась, мне было не жалко. Пусть "изольёт душу", так сказать.
Я жалел лишь о том, что утром побрился и обработал рассечение на голове. Нужно было выглядеть как можно более неопрятно и измождённо, но сделанного не вернуть. Расковыривать обратно рану было идиотизмом, а накладной бороды у меня не было, так что пришлось работать с тем, что имелось.
От крови и мочи всё тело зудело так, что я еле доиграл начало спектакля. Поняв, что Дюпон клюнула, я сорвал с себя окровавленное, вонючее тряпьё и рванул в душ.
Рыжая оказалась довольно жалостливой, на мою удачу. И стеснительной. Она так смущённо опустила глазки, увидев меня голышом...
Не припомню, чтобы девушки так стеснялись меня, пусть и не одетого.
Анна уступила мне кровать, поделилась едой. Такая добрая девочка! Чем дольше я её рассматривал, тем больше находил её красивой. Как мог Андре отпустить этого нежного ангела в полную жопу? Я ещё раз убедился, что ничего святого у этого мужика нет!
Сделав запрос на рыжую берлессам, я довольно быстро получил некоторую информацию о ней.
Она берлесска, так же, как и я. Будучи Журавлёвой, жила с родителями в Стальном. После взрыва АС Андре удочерил её, и она стала Дюпон. Новый папка хорошенько засрал мозги доченьке, раз она открещивается от своих берлесских корней. Другого объяснения этому я не нашёл. Они там все ёбнутые в своём антиберлесском альянсе.
Дюпон, должно быть, в большом авторитете у Анны, если она перестала быть берлесской? Не может берлесский человек так ополчиться против сородичей.
Перед тем как пойти к Дюпон, я пролистал записи с видеокамеры, что у неё забрали, и посмотрел несколько её репортажей из Кижей.
Образ мрази, которая насочиняла полную чушь для фрогийского телевидения, никак не вязался с этой рыжей милахой. Внешность настолько же обманчива, насколько же и блевотны её репортажи.
Бедные берлессы! Если верить Анне Дюпон, то и Иисуса Христа тоже они распяли, и Титаник потопили со своей подлодки! Рыжая врушка! Не знай я достоверной правды о том, что происходит в моей стране, я бы этой милой девочке тоже поверил на слово.
Дюпон здорово придумал, заручившись поддержкой дочери. В информационной войне равно, как и в обычной, все средства хороши. Он воспитал истинную патриотку Фрогии — это заслуживает уважения. Пожалуй, только это и заслуживает.
— Тебе страшно, Серёжа?
Она поставила стул возле койки и села на него, подтянув колени к груди.
Её смущали мои пристальные, внимательные взгляды. Я поймал себя на том, что разглядываю её, как девушку, а не как врага. Или дочь врага? Какая на хрен разница?
Я немного одичал. Давно не общался с девушками просто так, не по делу. Я и раньше не особо уютно чувствовал себя в компании девчонок, не зная, о чём с ними разговаривать, а сейчас и подавно. Как-то нужно было расположить к себе собеседника. Разжалобить Анну ещё сильнее? Больше ничего не приходило на ум. Психолог из меня хуёвый. Как и актёр.
Не надо было прогуливать занятия в училище! Кто ж знал, что мне на практике эта хрень пригодится?
— Я бы хотел сказать, что нет, но это бы не было правдой. Мне очень страшно, Аня. Я знаю, что я мужчина, я должен держаться достойно и с честью принять свою смерть, но я не герой, я трусливый человек. И мне от этого горько. Понимаешь?
— Если тебе станет легче, то я тоже трусиха, — грустно усмехнулась девушка. — Моя подруга была смелой. А я нет.
— Была? Что с ней случилось?
— Сепаратисты убили её сегодня. А потом бросили в лесу.
Девчонка расплакалась. Это хорошо, наверное?
Значит, второй военкор — это её подруга? И видеокамера может быть её, а не Анны? Жаль. Я надеялся, она пояснит чуть позже, что за города на видео и примерную численность людей и техники, что там засняты. Если девушки были вместе с самого начала, то Анна должна быть в курсе, что и где наснимала её подруга.
— Вы были в каком-то военном лагере? Он далеко отсюда?
— Нет, не очень. Но я не знаю, где мы теперь. Что это за место?
— Я тоже не понимаю, где мы находимся. Меня везли сюда без сознания.
— Ты же сказал, что местный, Серёжа? Вспомни, в каком населённом пункте у вас была тюрьма? Судя по пижаме, которую мне выдали, это женская колония.
Хм, умненькая девочка.
— Если нам удастся сбежать отсюда, я сориентируюсь, не переживай! Только знать бы, куда бежать? Как далеко наши? У вас был большой лагерь?
— Нам не сбежать, Серёжа! Не тешь себя пустой мечтой! Это база полковника Грэя! Тут сосредоточена вся его мощь! К тому же я не вернусь к кижанам, они меня убьют!
— С чего вдруг? Что ты сделала, Анна?
— Не я. Это Берта. Она убила кижанского офицера, который хотел меня изнасиловать...
Вполне правдоподобно. Мне ли не знать, какие твари северяне, когда дело касается женщин?
— О, как! Должно быть это ужасно, пережить такое? Тогда нам стоит поискать другое место. Я не хочу умирать, Анна! Не хочу! Я должен попытаться!
Анна ненадолго замолчала, теребя край пижамы, как будто бы задумалась о чём-то важном. Я ждал. Она должна сказать что-то полезное. Обязательно скажет. Я на правильном пути.
— Я не хочу бежать! Я хочу увидеть этого полковника, о котором столько разговоров.
— Зачем тебе? — удивился я.
— Не знаю... Он легенда, понимаешь? Я очень его боюсь, конечно... Но его все боятся! Весь мир! И даже мой отец... Может быть, он пощадит меня и оставит в заложниках, чтобы шантажировать папу... Потом убьёт, конечно... Я всё думаю, что он за человек, раз возглавил такое грандиозное восстание? Должно быть, он очень смелый и мудрый, раз люди пошли за ним...
Было приятно услышать о самом себе такое, но я понимал, что все слова Анны надуманы. Равно, как и о берлессах, о моей ЧВК тоже сочинили немало небылиц. Если кого мои "подвиги" и впечатляли, то вот таких вот наивных девиц, разве что.
— Видел я этого полковника, — нехотя буркнул я. — Ничего особенного...
Аня так на меня посмотрела, как будто мне завидовала. Я едва не заржал. Дура же?
— Бежать некуда, Серёжа, — тихо сказала Анна, уже не глядя на меня. — Очень скоро фрогийцы взорвут Боровинскую атомную станцию. Мы не успеем покинуть область.
— Да, брось! — усмехнулся я, а самого пот прошиб от этой новости. — Это просто слухи. Здесь полно наших солдат. Почти вся армия будет уничтожена! Разве такое допустимо?
— Мой отец Андре Дюпон. Он лично рассказал мне об этом. Так что никакие это не слухи! — воскликнула Анна, как будто бы обидевшись на меня за моё недоверие.
— И когда же это, по-твоему, должно случиться?
— Не знаю, Серёжа. Может быть, это происходит прямо сейчас? Отец тянул время, чтобы вытащить меня отсюда, но теперь, когда связь со мной потеряна, он может посчитать меня мёртвой. Пока кижанская армия будет отвлекать берлессов, специальная группа захватит АЭС и взорвёт её, а потом в этой катастрофе обвинят берлессов. Это такой политический ход, чтобы ввести войска всего альянса в Кижи. Мне очень жаль!
Вот же дерьмо! Я ждал чего-то подобного, но чтобы АС взорвать, надо быть... Нет у меня подходящего слова.
— Ты же сказала мне, что кижанка? — напомнил я. — А ты, оказывается, из Фрогии?
— Это так... Но я больше не могу быть фрогийкой, понимаешь? Мне тошно оттого, что моя страна ведёт такую грязную войну! Я же видела этих солдат, жила с ними, ела из одного котелка, разговаривала... Они спасли нас с Бертой, когда на лагерь напали берлессы! Ценой своей жизни! Некоторые из них заслужили смерти, но не все! А их принесут в жертву, чтобы всё было натурально... Это бесчеловечно! У меня такое чувство, что моя страна меня предала! А Андре... Мой отец меня разочаровал. Он чудовище!
Анна снова разрыдалась. Расстроилась она, значит, из-за папочки? Блять, я просто охренел от того, что поведала мне Дюпон. Не зря я провёл время в её обществе. Кажется, я узнал всё, что нужно, поэтому поднялся с кровати.
Надо срочно связаться с берлессами! Пусть высылают столько подкрепления на АЭС, сколько смогут. Иначе воевать станет не за что!
Своих тоже придётся перебрасывать в ту сторону. У меня и так каждый человек на счету! Я в душе не ебу, из кого собрать ещё одну роту!
А что если рыжая врёт? Нарочно вводит меня в заблуждение?
Нет времени это выяснять.
— Ты куда? — изумлённо вскинула на меня глаза девушка.
Я наклонился к ней и, положив руку на плечо, заглянул в её изумлённые, широко распахнутые изумрудные глаза.
— Моя страна тоже предала меня, Анна! Не переживай, больно бывает только в первый раз! А потом становится всё равно!
Я подошёл к решётке и постучал по ней кулаком. Дежуривший в коридоре боец тут же открыл клетку, выпуская меня наружу.
— До завтра, Анна! — не оборачиваясь, попрощался я с ней, чувствуя на спине её взгляд, и вышел в коридор. — Отруби ей свет! — тихо приказал я дежурному. — Успокой, что её никто не тронет! Пусть ложится спать. Следи за ней в оба! Башкой отвечаешь за фрогийку!
(Одиннадцать месяцев назад).
Я зашёл домой за вещами. Отпуск закончился, а это означало, что пора возвращаться на службу. Как не хотелось, кто бы знал! Не нагулялся я, не хватило мне отпуска.
Да и Машку не хотелось надолго одну оставлять. Покуролесили мы с ней, конечно! Все мои отпускные промотали! Оно того стоило! Один раз живём!
Было ранее утро. Родители и сестрёнка были ещё дома. Я вошёл в квартиру, принюхиваясь к вкусному аромату выпечки, и в животе сладко заурчало от предвкушения. В гостях хорошо, а дома лучше! Первым делом пошёл на кухню и не прогадал — мама только что вынула из духовки противень с мясными рулетиками.
— Привет, мамуль! — чмокнул я её в щёку, а сам подхватил один горячий рулетик, обжигая пальцы.
— О! Явился, не запылился, гулёна! Руки помой! — строго сказала мама, с улыбкой наблюдая за тем, как я жадно откусываю от рулетика. — Совсем тебя Машка голодом заморила?
Мама покачала головой, а я, жуя на ходу, отправился дальше.
Олэську я застал за учебниками. Только пролупилась, уже за учёбу?
— Ой, Серёжа, привет! — выскочила сестрёнка из-за стола и бросилась мне на шею.
— Красотка, ты мне штаны подшила? — поинтересовался я, размыкая объятия.
Красивая она! Ладная! Поэтому я волновался за неё. Олэська работала в ресторане администратором. Хороший ресторан, не шурум-бурум, но я всё равно переживал. Пьяные мужики и всё такое...
— Конечно. Давно уже! — ответила она и вытащила из шкафа мой камуфляж.
— Ай, спасибки! — расплылся я в улыбке и принялся собирать вещи, аккуратно укладывая их в дорожную сумку.
Мы с сестрёнкой немного поболтали о её учёбе, о её работе. Мне особо нечего было рассказывать. Я провёл время в беспробудном пьянстве и разврате. Сёстрам такое знать не положено.
Наконец, мама позвала нас завтракать, и вся наша семья собралась за столом на кухне.
— Может, уже с Машкой сойдётесь, да вместе будете жить? — потрепала меня по волосам мама.
— Не лезь, мать! — строго одёрнул её отец. — Серёга — мужик, он сам разберётся!
— Да не по-человечески это всё, Петь! Уже бы женились и жили, как полагается.
— Я вам скидку сделаю в ресторане, — пообещала Олэська. — Если у нас свадьбу гулять надумаете!
— Если только девяносто девять процентов? С моей капитанской зарплатой мне сто лет копить! — усмехнулся я. Да и жениться я пока не собирался. Ну, не на Машке точно.
Хорошая она, конечно, красивая, порядочная... Я ещё не созрел! Хорошо, что батя меня понимает, а то мать с сестрой давно бы меня в ЗАГС уволокли.
— Может, тебя в звании повысят? — наивно предположила мама. — Или жильё какое дадут?
— Держи карман шире, мать! — усмехнулся отец, вытирая усы рукой. — Берлессам нынче не положено! Наш сын рожей не вышел! — за столом воцарилось неловкое молчание. — Хоть бы этот референдум быстрее прошёл! — продолжил отец. — Сил никаких нет жить с этими северянами!
— Давай, уедем, Петь? — в отчаянии воскликнула мама.
— Да щас! Ага! Это с чего это вдруг? — разозлился батя. — Я здесь родился и прожил! Всю жизнь на заводе отпахал! Я эту хату горбом своим заработал! Чтобы потом всё бросить и бежать, поджав хвост? Хренушки! — отец скрутил из своего мощного кулака большую фигу и потряс ею над столом.
— А если война? — всхлипнула мама и вытерла лицо передником.
— А что, война? Возьму ружьё и пойду убивать северян! — заявил отец. Мы с Олэськой сидели, опустив головы. Этот разговор мама заводила не в первый раз. Время действительно было неспокойное. Мы с сестрой ничего не решали, поэтому помалкивали. — И ты, Купава, пойдёшь! Как миленькая! Все пойдём! Это родина наша! Чтобы больше я не слышал ни одного скулежа! В конце концов, у нас сын есть! Смотри, какой гарный хлопец получился! Защитит мамку! Не реви!
Я судорожно вздохнул и выпил кофе. Мне хотелось добавить что-то ободряющее, чтобы скрасить это испорченное утро, но слов не находил. А вся семья смотрела сейчас на меня с такой надеждой! Я не мог разочаровать своих близких!
— Мам, не переживай! — всё же нашёл я в себе силы. — Если начнётся замес, вы первые узнаете об этом! Я же разведчик как-никак! У нас в области всё есть: и танки, и вертолёты, и артиллерия! Мы же берлессы! А берлессы никогда не проигрывают! Мам, мы Гитлера победили!
— Сын дело говорит! Рано панику наводить! — похвалил меня отец.
Я гордился своими родителями. Они воспитали нас с Олэськой патриотами, вложили в нас правильные человеческие ценности.
Невесёлые мысли, от которых я отмахивался в отпуске, навалились на меня с новой силой. На одном патриотизме далеко не уедешь. Если начнётся реальная война, на чьей стороне мне прикажут воевать? Откуда мне знать, за кого будет воевать моя военная часть? На стороне северян или сепаратистов? За независимость Северо-Боровинской области или против?
Я мог это выяснить только по прибытии в часть. У военных не принято трепаться о политике, но хотя бы общее настроение командования мне станет известно. Слухами тоже земля полнится. Чем ближе я буду к оружию, тем больше у меня возможности защитить свою семью.
Мне было положено явиться в часть к шестнадцати часам, но я решил выехать сразу после завтрака — так меня тревожили мои сомнения.
Выйдя из подъезда с сумкой на плече, я встретил соседского пацана Игорька. Он как будто поджидал именно меня. С игрушечным автоматом наперевес, в зимней красной шапке с помпоном, закрывающей пол-лица, изображающей балаклаву, он бросился ко мне.
— Дядя Серёжа, дядя Серёжа! — запрыгал Игорёк вокруг меня, хватая за штаны. — Ты мне берет обещал отдать!
Я и забыл уже, если честно. Пацан так заискивающе смотрел на меня, что я не смог отказать.
— Жди здесь, щас вынесу! — пообещал я и вернулся домой.
— Забыл чего? — удивилась мама, увидев меня снова в коридоре.
— Да... берет... — рассеянно отмахнулся я.
Разуваться было лень, поэтому я крикнул Олэську, и она, отыскав мой старенький берет в шкафу, вынесла мне его к дверям.
— В зеркало посмотрись! — сказала мама.
— Зачем?
— Примета плохая.
— Ай!
Чмокнув ещё раз мать и сестру, я побежал на улицу, где нетерпеливо ждал меня Игорёк. Он уже снял шапку, а это означало, что он подготовился к смене экипировки. Ему было пять или шесть лет, поэтому берет повис у него на ушах. Как я не пытался приладить ровно головной убор, один хрен выглядело потешно.
— Спасибо, дядя Серёжа! — просиял пацан, трогая звёздочку на лбу пальцами.
— Да не за что...
— Ну, всё! Теперь можно сепаров гасить! — важно сказал Игорёк.
— Кого?
Я прекрасно слышал, что сказал мальчишка, просто охренел малость. Мы в своё время воевали за красных и белых, чаще бились с фашистами. А он куда?
— Сепаров берлессомордых! — повторил пацан, еле выговаривая буквы.
— Ещё раз такие слова услышу, уши тебе надеру! — пригрозил я.
— А я бате расскажу! Он тебя зарежет! — завопил он.
— А, ну, ворачивай берет! — рассердился я. — Ты какой-то неправильный солдат!
— Подарки — не отдарки! — взвизгнул Игорёк и дунул прочь, сверкая пятками.
Вот-те здрасти! Получите, капитан Котов! Я понимал, что злюсь на ребёнка, но не он меня расстроил. Понятное дело, что он повторяет за родителями в своих попытках уподобляться взрослым. Меня напрягало, что я живу с северянами в одном доме. Меня мои собственные соседи мечтают загасить? С которыми я вырос с детства? Родители Игорька мои ровесники. Вот уж не ожидал от их семейки такого настроения!
С этими мыслями я поехал на службу. Я не ошибся, чутьё меня не подвело — в части было неспокойно. Настроения и слухи ходили самые разные. Кто-то из сослуживцев утверждал, что никакого конфликта с сепаратистами не предвидится, что после референдума Северо-Боровинскую область отпустят с миром. А кто-то прям напрягся, не зная, к чему готовиться.
Конкретного ничего никто не знал. Да и не положено.
Пока я был в отпуске, штат военной части сильно поменялся. Кто-то уволился, кто-то перевёлся в другую часть, кого-то перевели к нам. Эта перетасовка кадров была впервые на моей памяти, а я в этой части болтался почти уже семь лет.
Лично я жил неделю, как на пороховой бочке. Предчувствие чего-то нехорошего, непоправимого не покидало меня ни днём, ни ночью. Я весь превратился в слух и внимание.
Северян в нашей части хватало. Вот они-то постоянно о чём-то шептались. Кучкуясь в курилке или в столовой за приёмом пищи, они обсуждали что-то очень интересное и секретное, потому что стоило кому-то из берлессов пройти мимо, северяне тут же затыкали хавальники.
Как и все берлессы я недолюбливал северян. Открытых конфликтов в нашем расположении не было, но в других частях были серьёзные прецеденты, вплоть до самовольного оставления части.
Мы старались держаться вместе, понимая всю серьёзность положения. Наш ротный был берлессом и открыто выступал в поддержку сепаратистов — это и спасало. Стоило только заменить его на северянина, и можно увольняться в тот же день. Житья берлессам не будет, можно не надеяться.
Только за счёт майора Стрельцова мы и задержались в армии. Конечно, мне всё это не нравилось, но я продолжал нести службу. Не потому, что был пиздец каким правильным и со стальными яйцами. Я просто больше делать ничего не умел. Меньше всего мне хотелось пойти в полицию или на завод, где до сих пор горбатился отец.
В армии думать не надо. Сидишь на всём готовеньком и делаешь, что прикажут. Никакой тебе ответственности. Если ты дурачок, за тебя огребают твои командиры. А когда тебя спрашивают, чем занимаешься по жизни, можно с полными штанами гордости сказать, что ты Родину защищаешь!
Может быть, и придётся попрощаться со службой, но точно не сейчас. Было ещё время Родине долг отдать. Я не так много был ей должен, со своим капитанским жалованием, но хотя бы занимался тем, что мне нравилось, тем, что было по душе.
Сослуживцы все ходили злые и напряжённые, не я один. И только Димка Алексеев был вечно на расслабоне.
Сержант был чуть младше меня. Он по жизни был похуистом и распиздяем. Дважды его повышали до лейтёхи и дважды понижали в звании. Оба раза за драку с северянами. Он был настолько ненадёжным человеком и раздолбаем, что держался в армии просто каким-то чудом.
А ещё он постоянно ходил накуренный. Вот откуда его оптимизм и спокойствие. Я даже завидовал ему немного.
Это он дал мне погоняло Грэй. Я не возражал, хотя Серый мне больше нравилось.
Всю часть поставили на уши, заставив отдраить каждый уголок и закоулок. Самолично я ничего не драил, рядовых и срочников хватало, но комбат, в десятый раз сунувший своё рыло с проверкой, всё ещё не был доволен.
— Я его первого завалю! — тихо сказал мне Димка, провожая толстую задницу полковника взглядом.
— Кого? Полкана? — уточнил я.
— Ага. Вот как замес начнётся, пизда этой свиноматке! Заебал уже!
— Думаешь, начнётся? Все ждут этого замеса, а он всё не начинается. Сепары не хотят войны.
— Это сепары не хотят, а у северян очко уже дымится! — продолжил "запугивать" меня Алексеев. — Они первые пизданут! Вот увидишь!
— Ты что-то знаешь, Димон?
Он так уверенно рассуждал, как будто владел информацией.
— Да хуле тут знать, Грэй? Ты мозгами-то пошевели? Не видишь, к чему всё идёт? Лично я за северян воевать не собираюсь! Война начнётся, положу, сколько смогу, а потом пусть расстреливают, суки! — Он брезгливо плюнул на пол, который только что натёрли до блеска, и посмотрел на меня. — А ты за кого будешь, Грэй?
— Я не знаю... Я же присягу Родине давал! Предлагаешь в своих сослуживцев стрелять?
— Грэй, ты дебил? Или мы их, или они нас! — прошепел Алексеев, как будто я уже с ним заодно.
Он злобно оглядел срочников, сновавших туда-сюда, как будто был готов прямо сейчас их всех положить.
— Они же дети! — тихо сказал я сержанту.
— Посмотрю я, как ты запоёшь, когда они тебя убивать придут. Или сестрёнку твою с родаками заодно! Вот тогда и попиздим за красных и белых, за взрослых и детей!
Он хлопнул меня по плечу и пошёл подгонять салаг.
Димон был снова под запрещёнными веществами, поэтому я не придал слишком много значимости его словам. А потом я вспомнил Игорька, и слова Алексеева приобрели какие-то чёткие контуры в моей голове. Пора бы и мне определиться, что делать, если начнётся гражданская война, но я был слишком слабым и нерешительным. Я наивно надеялся, что всё обойдётся.
А зря.
Нас подняли по тревоге в 3 ночи. Построили на плацу. Я думал только о том, что не выспался, посчитав, как и остальные, тревогу учебной.
— Всем берлессам выйти из строя! — приказал злой, похмельный комбат.
Я понял, что всё! Начался тот самый замес! И все это поняли!
— Майор, сдайте табельное оружие! — обратился комбат к Стрельцову.
Меня пот прошиб от ужаса. Если уж ротного разоружают, дела не просто плохо, а пиздецки плохо. Я искал глазами Димку Алексеева, но его нигде не было. Ни среди кижан, ни среди берлесссов. Я видел, как он одевался и бежал вместе с остальными на плац. Да где же он?
Сам не понимал, на хрена мне сдался сержант, но мне как будто бы нужна была его поддержка, будто бы только он и знает, что происходит, и как мне действовать дальше!
— Разрешите обратиться, товарищ полковник? — подал голос охреневший майор.
— Отставить! — рявкнул комбат, и Стрельцов вынул из кобуры пистолет. Он отдал его лично полковнику, проигнорировав подскочивших к нему двоих с автоматами. — Вас сопроводят куда следует! — объявил комбат, и всех берлессов во главе со Стрельцовым, строем повели куда-то в сторону гаражей.
Блять, нас сейчас расстреляют? — было моей первой мыслью.
Нет, слава богу, нас просто заперли в одном из гаражей. Набралось берлессов достаточно — человек 150-200. Посчитать не было возможности, да и не до того было.
Ангар был довольно вместительным, но мы набились в него, как селёдки в бочку.
— Что происходит? В чём дело? — набросились мы на ротного, как только ворота ангара закрылись.
Он сел на канистру с маслом, снял с себя фуражку и вытер рукавом взмокший лоб.
— Война, товарищи! — тихо выдавил он из себя, не глядя ни на кого из нас. Как будто бы ему было стыдно или неловко. Он вытащил из кармана пачку сигарет и закурил, еле попадая спичкой по коробку — так у него тряслись руки. Курить в ангаре было взрывоопасно из-за хранившихся в нём некоторых ГСМ, но майору было, видимо, уже на всё похер. Мы нервно загудели. — Цыц, блять! — прикрикнул на нас ротный. — Отставить панику! Сохранять спокойствие и мужество!
Какое в жопу мужество, если нас заперли без еды и воды? Без оружия! Мы все были на панике. Сам майор был в ахуе от происходящего! Да какого чёрта происходит?
— Вы знаете, зачем нас здесь заперли, товарищ майор? Нас убьют? — младший лейтенант Федорченко озвучил вопрос, который мучил каждого из нас.
— А ты какого хуя здесь, Федорченко? Ты же кижанин, мать твою? — удивился Стрельцов.
— Я с вами хотел. Я не северянин! — гордо заявил лейтенант. — Так зачем нас разделили, товарищ майор?
— Чтобы не мешались. Берлессы границу перешли. Щас отработают по ним и выпустят нас.
— Я слышал, что это всё враньё! — сказал другой лейтенант, имя и фамилию которого я не знал. — Северяне просто будут по городу бомбить, чтобы сепаров напугать. Нет там никаких берлессов!
Господи, надо предупредить родителей! Сообщить, что происходит! Я вытащил телефон, как и многие другие солдаты, но исходящие звонки не проходили. Связи не было.
— Чёрт! Связи нет!
— И у меня!
— У меня тоже...
Глушат сигнал, чтобы не было утечки информации, — догадался я.
Я не мог здесь оставаться! Я должен был предупредить своих об опасности! Защитить их каким-то образом!
В ту же минуту до нас донеслись звуки первых взрывов. Наша часть располагалась за городом, но стёкла в ангаре и бетонный пол под ногами дрожали так, будто бомбят где-то рядом.
Все замолчали. В ангаре стало тихо, будто умер кто-то. Было только слышно, как кряхтит майор.
До нас донеслись крики людей на берлесском, раздались одиночные выстрелы и автоматные очереди уже совсем рядом с ангаром. Стало ясно, что на территории части ведётся какая-то перестрелка.
На часть напали? Господи, надо было выбираться отсюда!
Душой мы все рвались на свободу, но по факту подойти к воротам ангара никто не осмелился. Солдаты разбрелись по углам и притихли, жадно прислушиваясь к тому, что происходит снаружи. Я никогда не видел столько страха в глазах пацанов. Он был коллективным, всеобщим, тотальным. Мы все были напуганы и растеряны. Ни один из нас не проявил инициативу предпринять что-либо.
Перестрелка то утихала, то возобновлялась с новой силой, как и бомбёжка где-то неподалёку. Время от времени мы проверяли свои телефоны, но безуспешно.
Нервы потихоньку начинали сдавать не только у меня. Кто-то из ребят уже плакал, не стесняясь своих слёз, всхлипывая навзрыд. У меня волосы под кепкой шевелились, а спина была мокрая, так что текло под ремень прямо в трусы.
И только майор продолжал невозмутимо сидеть на канистре, обхватив голову руками. Он как будто был не с нами, а где-то совсем далеко. Это он должен был сказать своим солдатам, что делать дальше. Но он вроде бы уже сказал...
Я думал только о своих родителях и сестре. Живы ли они? Что с ними? О себе я почему-то вообще не переживал, хотя положение моё было такое же неопределённое, как и у всех берлессов в ангаре.
Уже рассвело, когда перестрелка в части прекратилась. Мы замерли в ожидании чего-то. Чего-то неотвратимого, безнадёжно плохого. Время тянулось бесконечно. Эти два часа, что я тут провёл, были самыми длинными и мучительными в моей жизни.
Вдруг у ворот послышались голоса на берлесском и началась какая-то движуха. Все напряглись, как и я, и уставились на ворота. Они разъехались в разные стороны, пугая меня уже до усрачки, и в ангар вошёл Димон. Потный, без головного убора, с автоматом наперевес. Глаза бешеные, налитые кровью! Никогда его таким не видел!
— Выходим! — скомандовал он, ища глазами майора.
Солдаты несмело потянулись на улицу. А я так оторопел, что остался стоять на месте. Алексеев подошёл к майору и врезал ему с ходу прикладом в лицо. Я и ещё пара ребят подскочили к ним, не понимая, что происходит. Стрельцов зажал руками нос, из которого хлестала кровища, и попытался подняться на ноги, но Димон осадил его обратно на канистру.
— Алексеев? Ты чего творишь? — заорал я на сержанта.
— Эта гнида в плен нас решила сдать! — хищно оскалившись, протянул Димон. — Прикинь, Серый?
— Какой плен? Ты чё несёшь? — не поверил я сержанту. Он вообще был не в себе, мягко говоря.
— Такой уговор у него с северянами был! Ну, сука! — замахнулся он снова на Стрельцова, но я оттащил Димона в сторону, не дав возможности ещё раз ударить майора.
— Я убил его! Убил! — возбуждённо орал Алексеев.
— Кого?
— Комбата! Визжал, как сучка, просил пощады! Но я смог! Никакой пощады северянам! — бешено вращая глазами, вопил сержант. — Мы захватили часть! У нас всё есть! Техника, оружие, жратва! Мы будем гасить северян, крошить их, как капусту!
Тут я понял, что у Димона точно крыша съехала! Он был вооружён, это пугало ещё сильнее!
— Долбоёб ты, Алексеев! — подал голос Стрельцов. Он поднялся на ноги и подошёл к нам, вытирая рукавом кровавые сопли. — Я же по-хорошему хотел. Сдались бы в плен, все бы живы остались. А теперь ты дезертир, сука! Предатель родины! Тебя первого расстреляют, дебила кусок!
— Да какой на хуй плен? Ты чё, старый, ебанулся совсем? Ты нас спросил вообще, хотим мы сдаваться или нет? — орал, как полоумный Димон. — Отойди, Серёга! Я его щас к комбату оправлю! Вот самый главный предатель родины! Он нас всех предал!
Алексеев выхватил из-за пояса пистолет, тот самый, что Стрельцов сдал комбату на построении, и я понял, что Алексеев не врёт и не шутит. Двое бойцов, что остались с нами в ангаре, начали пятиться к воротам, понимая, что сержант настроен серьёзно и решительно.
— Угомонись! — рявкнул я на Алексеева. — Успокойся, Димон! Смотри на меня! На меня, блять! — Он отпустил взглядом майора и посмотрел на меня. — Пошли отсюда! Надо решить, что делать дальше! — парень медленно кивнул мне в ответ, утихомиривая своё бешенство, и опустил ствол. — Верни ему "Стечкина"!
— Держи, шакал вонючий! — кинул Димон пистолет под ноги майору.
Все, кроме майора, покинули гараж. Я ужаснулся, выйдя на улицу. Не знаю, сколько бойцов входило в "восстание Алексеева", но они полчасти раскурочили.
У меня всё внутри заходило ходуном от осознания произошедшего.
Может, прав майор? Надо сдаться в плен? Что толку от кучки вооружённых сопляков? Да нас северяне минами закидают! Раскатают часть танками в асфальт! От нас мокрого места не останется! Мы даже рыпнуться не успеем!
Мне хотелось пить и ссать. Я глотал дымный, пропахший порохом прохладный воздух ртом, а меня всё колотило и колотило. Димон жадно курил, глядя куда-то вдаль, а я пожалел, что не курю. Наверное, успокаивает курево?
— Димон, чё дальше-то делать? — спросил я у него, как будто бы он знал ответ на мой вопрос. Интересно, он сам-то понял, что нахуевертил?
— Надо валить отсюда! Собрать всё, что сможем увезти и съёбывать! — Димон отшвырнул окурок в сторону и потёр уставшее лицо ладонями. — Северяне скоро обратно вернутся. Нам не отбиться. Бойцов мало. Салаги в основном...
— Ну и на хера ты это всё затеял? Мы обречены...
— Думаешь, мы одни такие? В каждой части есть сепары! В каждой! Нам надо найти остальных, собрать ополчение!
Слова Алексеева звучали здраво, но казались мне такими далёкими и совершенно невыполнимыми. Далеко мы отсюда уедем? До первого блокпоста? Там нас всех и положат...
— Нужно разделиться, найти своих родных! Их начнут прессовать в первую очередь! К губернатору поедем! Он должен знать, есть ли другие. В крайнем случае, перейдём на сторону Берлессии. Это будет...
Димон не договорил. Его слова прервал выстрел, прозвучавший в ангаре.
Перехватив удобнее автомат, сержант снова пошёл к гаражу. Я следом за ним.
Майор лежал ничком на полу, неуклюже подогнув под себя ногу. Он застрелился из своего "Стечкина".
— Слабак! — плюнул рядом с его трупом Димон. — Мудила трусливый!
Я стоял в полном ахуе, глядя на то, как вокруг головы Стрельцова медленно растекается густой лужицей кровь.
Димон наклонился и вытащил из скрюченных пальцев самоубийцы пистолет, а затем протянул его мне. Я на автомате взял в руки "Стечкина". Рукоять была ещё тёплой после майора. Я стащил с себя кепку и отвернулся. Меня начало мутить от этого зрелища.
— Принимай командование, Грэй! — сказал мне Димон, снова закуривая.
— Что? Кто? Я? — испуганно затараторил я, понимая, что меня сейчас вырвет от запаха крови.
— Угу! — промычал Алексеев, выпуская клуб дыма изо рта. — Ты самый старший из офицеров! Ты теперь наш воевода! — добавил он и истерично заржал.
Я выскочил из ангара, забежал за угол и как следует проблевался. Господи, да что же это творится? Куда мир катится? Куда мы все катимся?
Потом я поссал, опершись о стену рукой, в которой всё ещё держал пистолет майора, и попытался сосредоточиться. Нам реально нужно валить из расположения, пока нас не хлопнули. Надо как-то пробраться в город и найти своих.
Застегнув ширинку, я окончательно собрался.
Алексеев ждал меня у ангара, нетерпеливо дёргая ногой. Мы пошли к зданию, где раньше располагалось командование части. Я даже по сторонам смотреть не мог. Столько трупов я видел только в кино, а они валялись буквально повсюду. Понимал, что война, что и мне придётся убивать, но всё равно было жутко.
Мы построили всех на плацу, расставив дежурных у ворот и на вышках, чтобы нас не могли застать врасплох. Солдат было ощутимо меньше, чем было заперто в ангаре. Пока мы с сержантом пиздели, половина, если не больше, просто убежали, поддавшись панике. Если не считать часовых, то и сотни не наберётся.
Я стоял перед строем, как последний мудак. Нужно было что-то сказать бойцам, объяснить ситуацию, отдать приказ, что делать дальше. Что я им скажу, если я сам не знаю, что делать?
Алексеев пришёл мне на помощь, встав рядом со мной.
— Родина нас предала! — громко начал он свою пламенную, проникновенную речь, от которой у меня у самого мурашки по спине побежали. — Нет больше родины! Есть северяне и есть сепаратисты! Свинорылам насрать, сепар ты или нет. Если ты берлесс, они тебя завалят! Тебя и всю твою семью! — каждая фраза Димона била в нерв. Каждое слово было правдивым и правильным, как бы мне не хотелось чего-то другого. — Мы теперь дезертиры! Нас всех ждёт смерть! Сейчас, в эту секунду, каждый решит для себя, как он хочет погибнуть! Как жалкий трус, которого свинорылые повесят за яйца, выебав в жопу, или в бою, защищая свой город, своих родных, свою честь! Кто хочет к мамочке под юбку, выйти из строя!
Повисла гробовая тишина. Я! Это я хотел к маме! Клянусь, я бы всё отдал, жизнь отдал, лишь бы обнять её сейчас! Но я не мог выйти из строя, ведь я в нём не стоял. Пацаны ревели. Не все, но многие. Они чувствовали то же, что и я. Только Алексеев сохранял хладнокровие и мужество. Кто бы знал, как я завидовал ему сейчас!
Из строя нерешительно вышел один паренёк, за ним следом ещё двое, уже более уверенно.
— Всё? Больше нет ссыкунов? — удивился Димон. Больше никто не вышел. Может быть, побоялись. Никто не знал, что сержант собрался делать с сскунами. Даже я не знал. — Пошли на хуй отсюда! — рявкнул он, и эти трое наперегонки побежали к КПП.
Дальше уже командовал я. Поделил оставшихся на группы, определил им задачи. Оружия, действительно оставили много, имелось семь грузовиков на ходу, горючее, продукты, экипировка. Времени только было мало. Вот где дефицит.
Мы с Алексеевым отправились в кабинет к комбату. Его туша валялась в углу в крови. Поехал бы он вместе с остальными, остался бы жив. Но мужик решил наебать судьбу, отправив воевать сопляков, а сам загасился в части, и вот судьба его настигла в лице Димона.
Меня снова затошнило от тяжёлого запаха смерти, витавшего в помещении, но я сосредоточился. На пару с сержантом мы перерыли кабинет в поисках информации. Кто напал на Кижи? Во сколько? С какой стороны? Какая задача была поставлена Кижами для нашей части? Только время потеряли, так ни хрена и не нашли.
Может, было что-то в сейфе? Но он был закрыт на цифровой замок. Ломать сейф не было возможности, да и времени, так что ушли мы ни с чем. В оружейной мы с Димоном "приоделись", как и все остальные. Шлемы, подшлемники, броники, разгрузочные жилеты, наколенники и налокотники — всё новенькое и красивое!
Я тоже вооружился автоматом, прихватив пару магазинов к нему, две гранаты и винтовку. К своему стыду, стрелял я отвратительно! В первой же перестрелке мне придёт пиздец!
Грузились мы около получаса. Я подгонял бойцов, поэтому они хватали всё, что под руку попадётся, без разбора, набивая грузовики под завязку.
Всё было готово к отправке. Оставался самый интересный вопрос — ехать-то, блять, куда?
— Поехали к майору на дачу? — внезапно предложил Димон. — Был у него?
— Так точно.
— Дом у него большой, посёлок тихий, дорога объездная. Заляжем там и разведаем обстановку!
— Товарищ капитан! — окликнул меня кто-то со стороны складов.
Я обернулся. Двое сопляков вели к нам третьего под конвоем, тыча ему в спину сразу двумя автоматами.
— Вот, северянина нашли! — толкнули они мне под ноги солдата. Он упал на колени, и кепка слетела с его головы. — На складе прятался, гнида!
Пацаны выглядели такими гордыми и крутыми! Будто подвиг совершили! Для них это был реальный подвиг...
Я посмотрел на Алексеева, не зная, что делать дальше с этим трусишкой. Димон тоже на меня посмотрел и вопросительно вскинул бровь.
Все ждали моего решения.
— Товарищ капитан! — жалобно заканючил солдат, стоявший на коленях. — Я не северянин! Я просто напугался! Я не хочу на войну! Отпустите меня, пожалуйста!
— Пусть идёт! — сказал я.
— Стоять, блять! — заорал Димон, не дав пацану подняться. — Ты чего, Грэй? Попутал? — зашипел мне в ухо сержант. — Вали его!
— Он же сказал...
— Да мало ли чё он чешет?
— Возьмём его с собой?
— Нахуй он нам всрался? Что мы с пленными делать будем? Всё, Серёга! Война! Вали его!
— Ты рехнулся?
— На тебя бойцы смотрят, блять! — сквозь зубы цедил мне в лицо Димон, красный от ярости. — Жалко тебе его? Жалко? Пока ты сиси мнёшь, они там берлессов ебашат! Делай, что положено! Ты наш командир, Грэй! Ты!
Алексеев был прав, чёрт побери! Я перевёл взгляд на северянина. Боже, сопляк совсем. Срочник.
— Пожалуйста, не убивайте меня! — разрыдался пацан, разрывая моё сердце пополам.
У меня душа заледенела. Я вытащил из кобуры пистолет майора и направил на северянина, целясь ему в лоб. Рука заходила ходуном, поэтому я перехватил рукоять второй рукой для надёжности.
— Нельзя победить в войне, не замарав руки! Не будь, как комбат, Грэй! Давай! — подливал масла в огонь Димон, капая мне на мозги.
Те двое, что привели северянина, смотрели на меня с таким азартом! Кровожадные сволочи!
Господи, прости меня!
Я выдохнул и спустил курок. Выстрел оглушил меня. Северянин завалился набок, и я не мог отвести от него взгляд. Я целился ему в лоб, попав при этом в глаз.
— По машинам! — отдал я приказ притихшим бойцам.
Димон сел в кабину грузовика вместе со мной.
— Красава, Серый! — хлопнул он меня по плечу. — Я в тебе не сомневался!
Машины тронулись с места, выстраиваясь в колонну, и мы покинули часть, окончательно перейдя красную линию, подписав себе и своим сослуживцам смертный приговор.
У меня долго шумело в ушах и дрожали руки. Перед глазами застыло лицо убитого мной мальчишки. Я тряс головой, пытаясь отогнать от себя его образ, но он навсегда впечатался в мою память.
Одно потрясение за другим вышибли меня на время из реальности. Я впал в какую-то прострацию, как будто мозг отключился.
Через какое-то время я пришёл в себя и понял, что стал убийцей. И бог никогда меня не простит. Именно он приготовил для меня отдельный круг ада, по которому начал волочить меня с той секунды, как я впервые забрал чужую жизнь.
По дороге на дачу к Стрельцову нам попалось две колонны бронетехники, ехавших в город. Не наши, из других областей. Значит, конфликт не местного масштаба, всей страной будут Северо-Боровинск долбить?
Нас никто не остановил. Время военное, так что мы удачно вписались под шумок в эту струю. "Окопавшись" на участке майора, мы поели и оценили награбленное. Связи всё ещё не было.
Оставив за главного Федорченко, мы приказали разгрузить один "ЗИЛ" и поехали на свой страх и риск в город. В посёлке было безлюдно и тихо, но я понимал, что семь военных грузовиков невозможно спрятать от людских глаз. Рано или поздно жители посёлка нами заинтересуются и настучат, куда следует.
Из посёлка было хорошо видно, что город полыхает. Хорошо по нему прошлись, если столбы дыма со всех сторон сливались в одно большое чёрное облако, походившее на ядерный гриб. Хорошо АС уцелела. Только идиот стал бы долбить по атомному реактору. Впрочем, откуда мне знать, кто отдаёт приказы с обеих сторон? И есть ли та самая другая сторона. Неужели берлессы отступили? Почему бои прекратились?
Из местных набралось пять человек, вместе со мной и Алексеевым, остальные ребята были из других городов. Мы пока не знали, бомбят ли ещё где-то, кроме Северо-Боровинска, поэтому велели ждать нас и смотреть новости в интернете и по телеку, если появится связь.
— А что нам делать, если вы не вернётесь, товарищ капитан? — спросил Федорченко.
Я понятия не имел, что им делать. Мне снова на выручку пришёл Алексеев.
— Снимать штаны и бегать! Мы вернёмся! Не ссы, лейтенант! — приободрил Федорченко Димон, и меня заодно.
— Поехали к твоим сначала, — предложил я сержанту. Больше из вежливости. Конечно, мне хотелось первым делом своих найти.
— Мне некого искать. Детдомовский я, — ответил Димон.
— Ну, может, девушка есть? — уточнил я, вспомнив о Машке. Было бы неплохо и её отыскать.
— Не-а.
Значит, едем к моим.
Чем ближе мы подъезжали к городу, тем страшнее становилось. Столько разрушений! Разбитые дома, покорёженная техника, вой сирен неотложек и пожарных расчётов. Ни одного подбитого танка или бронетранспортёра я не обнаружил, что было странным. В первую очередь берлессы должны были отработать по военной технике, а не по гражданской. Аэропорт тоже был цел, как и мосты через реку. По железнодорожному мосту как раз проехал поезд, значит, железная дорога тоже цела?
Какая-то неправильная тактика у Берлессии. Или я чего-то не догоняю?
Я всю жизнь прожил в Северо-Боровинске, но теперь не узнавал улицы, по которым мы ехали. Это же только начало? Тут вообще по итогу камня на камне не останется?
Из-за заторов на дорогах мы ехали мучительно долго, нервы звенели уже, как струна! Чем ближе "ЗИЛ" подъезжал к моему дому, тем хуже мне становилось. Я хлебал воду, но это не помогало. В глазах то и дело темнело, а потом появлялось окровавленное лицо пацана, которого я пристрелил ни за что.
На повороте к дому путь нам преградило поваленное дерево. Объезжать с другой стороны дома не было времени. Я выскочил из машины, приказав водителю ждать, и побежал изо всех сил. Завернув за соседний дом, я едва не упал. Замер, как вкопанный, не поверив глазам.
Нашей пятиэтажки не было. Её просто не было! Груда плит и кирпича.
И всё...
В каком-то предобморочном состоянии я подошёл к этим руинам. Должно быть, я адресом ошибся? Мы просто не туда приехали?
Подойдя ещё ближе, я понял, что ошибка исключена. Детская площадка, построенная, когда я пешком под стол ходил, уцелела. Возле неё складывали трупы, которые извлекали из-под завалов спасатели. Дежурили две скорые — роскошь на один завал, учитывая масштабы разрушения города.
— Это твой дом? — раздался у меня за спиной голос Димона. Я и не заметил, что он шёл следом. Я ничего не ответил. Просто не смог. — Соболезную, братан!
Может быть, дома никого не было? Может, мои родные смогли спастись? — хватался я за эту маленькую надежду, как за соломинку.
Я огляделся по сторонам, выискивая знакомые лица. Может быть, кто-то видел моих? Знает, что с ними? Возле нестройного ряда трупов, накрытых окровавленными простынями, я увидел Олэську. Она стояла на коленях возле одного из мёрвых коконов и плакала, поэтому не видела меня.
Слава богу, она жива! Спасибо, господи!
Я бросился к сестре, поднял её с земли и прижал к себе, думал, задушу! Не выдержал, разрыдался в её волосы.
— Слава богу, ты живой! — вторила Олэська моим мыслям.
— Где мама с папой? — оторвав её от себя, спросил я.
— Там, — показала сестра на трупы и снова упала мне на грудь, сотрясаясь от рыданий. — Я на работе задержалась. Только недавно досюда добралась. Пешком пришла...
Я обнял сестру, снял перчатку и вытер слёзы. Неподалёку стояла горстка моих соседей. Отец Игорька, бабка-алкашка со второго этажа... Я ненавидел их сейчас. Как же я их ненавидел!
Почему они уцелели, а мои родители нет? За что так с ними?
Они тоже меня заметили. Смотрели, как на врага, о чём-то зашептались. Краем глаза я увидел женщину, сидевшую на детской качельке. Она держала на руках что-то чёрное, судя по очертаниям — обугленный трупик ребёнка. Качалась вместе с ним, как будто укладывала его спать. Это была мать Игорька. А у неё на руках, должно быть, сам Игорёк?
Его-то за что, господи? Он же такой маленький...
Было очевидно, что женщина не в себе. Я и сам уже, кажется, был не в себе.
Вдруг она вскочила на ноги и, показывая на меня пальцем, на весь двор заверещала:
— Убийца! Убийца! Убийца!
Олэська вздрогнула от испуга, сильнее прижимаясь ко мне, а эта безумная всё орала, как заведённая. Кучковавшиеся у гаражей люди пошли на меня толпой, как будто бы хотели разорвать меня голыми руками! Бабки, мужики, подростки...
Я просто охуел от происходящего, поэтому начал пятиться назад, увлекая за собой сестру.
— Стоять, сучары! — заорал Димон и выпустил короткую очередь из автомата в воздух. Слетевшая с катушек толпа остановилась, обезумевшая мать перестала орать, и я пришёл в себя.
— Уходим! — крикнул я Димону.
Мы быстро пошли к "ЗИЛку", оглядываясь по сторонам. Мне казалось, что в меня целятся из каждого окна, осуждающе смотрят из каждой припаркованной машины!
— Надо похоронить маму с папой! — причитала сестра на бегу. — Мы что их там оставим?
— Мы не можем, Олэська! Нас всех убьют! Ты же видишь, что творится? Мы им уже не поможем! Их похоронят, не переживай, родная!
Только заскочив в кабину машины втроём на двойное сиденье, мы отдышались.
— Трогай! — приказал я водителю.
— Серёжа, что происходит? — вскинула на меня свои заплаканные глаза сестрёнка. Она прижала свою сумочку к груди и расплакалась. — Скажи мне, что происходит, Серёжа?
— Это война, Олэська, — обнял я её за плечи. — Вот такая вот она...
Мы ждали пока соберутся родители ещё одного бойца, которые жили, оказывается, через три дома от нас, когда мой телефон пиликнул. Появилась связь.
Этот дом уцелел, как и его жители. Может быть, и Машка жива?
Я набрал её, и она сразу взяла трубку.
— Серёжа, ты живой? — радостно завопила она в трубку.
— Живой! — впервые за сутки улыбнулся я, радуясь, что слышу её голос. — Ты в порядке? Где ты, Машунь? Я заберу тебя в безопасное место.
Дача Стрельцова не была безопасным местом, я просто хотел быть рядом со своей девушкой. Точнее, чтобы она была рядом со мной.
— Я дома... А ты за кого воюешь, Серёжа?
Это был очень странный вопрос, учитывая, что мы с ней провстречались три года, и она знала меня, как облупленного.
— За сепаратистов, Маш! Что за вопросы? — в трубке повисла тишина, я даже подумал, что связь снова оборвалась. — Маш?
— Не надо за мной приезжать, Серёжа! Потому что я против сепаров. Вас не должно быть в нашей стране!
В "нашей"? А в нашей? Я ушам не верил! Весь мир ёбнулся, и Машка вместе со всеми!
— Маш, ты чего? Ты...
— Всё, давай, пока! Не звони мне больше!
Машка бросила трубку, нанеся мне ещё один удар в сердце. Там уже и так живого места не было, но она всё же нашла кусочек, и стало, сука, больно! Так я понял, что остался без девушки. А ещё я понял, что совсем не знал ту, что трахал три года подряд. Наши политические взгляды были сильнее нашей любви друг к другу. А может, и не было никакой любви?
Какая может быть любовь между сепаром-берлессом и северянкой? Если только насмерть?
Я убрал телефон в карман и дал Олэське попить воды. Это всё, что я мог сделать сейчас для неё.
Моих родителей больше нет, нет дома, девушки нет, той прежней армии, которой я служил, нет, как и веры в отечество, в прежних командиров...
Теперь я сам себе командир. Моя сестра жива, мне было за кого сражаться и с кем сражаться. Я должен отомстить за родителей, за Игорька, за своё предательство и предательство таких же пацанов, как и я. Я должен был быть сильным, смелым и непоколебимым ради сестры. Хотя бы ради неё...
Игорёк снился мне чаще прочих. Он всегда приходил ко мне чёрным, обугленным, в моём берете с блестящей звёздочкой во лбу, и просил попить. Его звонкий голосок звучал так жалобно, так пронзительно... Он называл меня дядей Серёжей, а я прозвал его Игорёк-уголёк, и у меня никогда не было во сне воды для него.
Вернувшись на "базу" я мог наблюдать "чудесную" картину: около дюжины бойцов успели сгонять в ближайший магазин, затариться водкой и нажраться в говнище. Это полбеды. Федорченко доложил, что эти находчивые умники обменяли три калаша и патроны к ним на выпивку. Экономные.
Ещё человек двадцать сбежали, вооружившись до зубов. Красота!
Димон наорал на Федорченко, и едва не побил его, но я понимал, что он ничего не смог бы сделать. Все бойцы вооружены, у всех стресс и растерянность. Куда он один против них? Силком держать я никого не собирался. Да и смысл?
С боем трезвые разоружили пьяных и загнали их в подвал коттеджа.
Проблемы начали сыпаться на мою голову одна за другой. Я не поспевал даже рассуждать адекватно.
Рядовой Микола Моисеенко — щекастый пацан небольшого роста по кличке Малой доложил о последних событиях в стране. Он прошерстил интернет и выяснил, что в 4 утра Берлессия без объявления войны пересекла границу с востока страны и провела обстрел Северо-Боровинска.
Сами берлессы эту новость отрицали. Это меня насторожило в первую очередь, ведь тревогу в нашей части объявили в три ночи.
— Стреляли не со стороны границы, — вставила свои пять копеек Олэська. — Я всё видела! С правого берега снаряды летели!
Если мы все в это время сидели в гараже, сестра была очевидцем этого странного обстрела.
Теперь всё сходилось. Это кижане бомбили город. Стреляли по своим же соотечественникам! Вот почему мать Игорька назвала меня убийцей. Наша доблестная армия напала на самих себя, как и предполагал один из бойцов в том гараже лейтенант Савушкин. Он, кстати, не сбежал. Настроил нам рацию за неимением профессионального связиста.
Я вспомнил изречение одного из главнокомандующих прошлого столетия, который сказал, что нет войны страшнее и беспощаднее, чем гражданская война. Я был с ним полностью согласен.
Мы связались с губернатором области по телефону, чтобы выяснить, есть ли другие ополченцы. На это у нас ушло ещё полдня. Сначала мы искали номер телефона, потом он был всё время занят.
Губернатор подтвердил, что есть и другие люди, восставшие против Кижей, что они приходят к разбомбленному зданию администрации, чтобы записаться в добровольцы и воевать против северян. Пока точного места дислокации повстанцев нет, и город находится под контролем северян. Сам Доронин запросил помощи у Берлессии. Он велел нам ждать.
Дело было к вечеру, делать было нечего...
Мы юзали новости в интернете, собирая информацию, сравнивая её, анализируя. Мусолить было что. Кижанские новости и новости Берлессии противоречили друг другу. Я не понимал, каким репортажам и заявлениям глав государств верить. Но одно я знал точно — я невиновен в смерти родителей и других мирных жителей Кижей. Потому был рад, что дезертировал.
А что до военных, которых мы положили в части — судьба у них такая. Если бы не Алексеев, мы все сейчас были бы в плену у северян. Это не сулило нам ничего хорошего, раз майор застрелился. Хера он не дождался северян и не сдался единолично? Он знал, что всё закончится хуёво, вот и самоликвидировался. Пусть меня лучше в бою застрелят, чем вот так вот. Если я хоть одного северянина убью, уже будет толк от моего побега.
Я вроде бы убил уже одного... Это не считается! Я в честном бою хочу! Победы хочу! Независимости Северо-Боровинской республики!
Многие страны объединились в антиберлесский альянс и уже направили гуманитарную помощь в Кижи.
— Щас бургедонская пидорасня набежит! — возбуждённо воскликнул Алексеев, услышав новости об антиберлесском альянсе. — Им же всегда больше всех надо?
— Думаешь?
— Да они в каждой жопе затычка! И нам свою демократию привезут! Как же без них? Скорее бы берлессы ответили! Всему миру не терпится, чтобы Берлессия им пиздов раздала!
Союзники Кижей зассали объявлять войну Берлессии, как и сами Кижи, но с этого же момента начали бесперебойно поставлять вместе с гуманитаркой оружие и военных.
Такая заварушка началась! Весь мир ополчился против берлессов! Какие-то санкции для Берлессии начали сочинять целыми пакетами!
Громче всех вопил фрогиец Дюпон. Он призывал весь мир стереть с лица земли Берлессию. А за что? Я так и не понял.
Берлессы вошли в Кижи только на следующий день. Им через забор тоже прилетело несколько ракет от кижан. Что им ещё оставалось?
Я был рад, что берлессы начали оказывать содействие Доронину. Как только проведут референдум по отделению Северо-Боровинской области от Кижей, берлессы махом выжгут всю северянскую погань с моей родины.
Дожить бы до этого дня! Жаль, что папа не дожил. Он больше всех ждал этого Дня независимости.
У меня даже времени не было толком оплакать гибель родителей. Меня завертело в эту войну окончательно и бесповоротно.
Спать я больше не мог, несмотря на усталость. Закрывал глаза и видел мёртвых: солдата, что я застрелил, майора Стрельцова, комбата, Игорька, маму и папу...
Мне казалось, что сейчас я усну, и обязательно случится что-то нехорошее. Северяне нападут или потасовка в нашей банде начнётся. И всё думал и думал обо всём на свете.
Утром я провёл разъяснительную беседу с алкашами и выпустил их из подвала. Ещё четверо соизволили нас покинуть. Мы их отпустили, правда, уже без оружия.
Нас осталось 68 человек, не считая гражданских. Я был рад, что забрал сестрёнку с собой. Неизвестно сколько сейчас долбоёбов с оружием бегает по городу. В новостях сообщали, что начались мародёрства и увеличилось количество других преступлений. Я представлял, какой сейчас в городе хаос и бардак.
У границы с Берлессией шли ожесточённые бои. До нас доносились еле слышные звуки взрывов и часто пролетающих самолётов.
В ожидании команды от губернатора мы все слонялись без дела по дачному участку. Я понимал, что это ничем хорошим не закончится. У меня не было полномочий и авторитета удерживать в боевой готовности такое количество солдат.
Чего ждать от беглых дезертиров? Всего что угодно.
Олэська вроде пришла в себя. Она готовила еду с другими женщинами — родственницами моих бойцов.
Прошло три дня, а от губернатора так и не было вестей. Это напрягало. Нам нужен был другой командир. Опытный, взрослый, бывалый, которого будут слушаться, которому будут подчиняться. Я больше всего на свете хотел сбросить с себя это бремя командования, вот и ждал звонка Доронина.
Нас никто пока не трогал и мы никуда не лезли, поэтому все были живы и здоровы. В посёлке было относительно тихо и безлюдно — казалось, можно всю войну тут пересидеть.
Чтобы занять солдат, я велел соорудить два пулемётных гнезда на участке и выставить брустверы из подручных материалов на случай нападения на нас противника.
Место было немного, чтобы копать окопы в рост, а на соседние участки, хоть они и пустовали, мы побоялись залезать.
На четвёртые сутки ночью меня разбудил дежурный. Я вскочил, как ошпаренный, не зная, чего ждать.
— Товарищ капитан, там Мирошниченко вернулся! — тихо, чтобы не разбудить остальных солдат, доложил дежурный.
Я с трудом вспомнил, кто такой Мирошниченко. Это беглец из первой партии, из тех, что с оружием ушли. Обрадовавшись, что ничего серьёзного не произошло, я присел обратно на кровать.
— Ну пусть спать ложиться, завтра попиздим с ним, — ответил я.
— Так это... Товарищ капитан, они ему хуй отрезали! Его в больницу надо! — дрогнувшим голосом добавил парнишка.
— Что? Кто?
Я окончательно проснулся, но не понимал, что тут мне втирает боец.
— Северяне! — Голос солдата уже дребезжал, как ржавая струна. Того и гляди, разревётся. — Они их всех убили, а его отпустили, чтобы он нам передал, чтобы мы тоже сдавались!
Я спал одетым, поэтому уже через минуту был на улице. Мирошниченко лежал на земле возле крыльца. В свете тусклой лампочки уличного фонаря были видны его окровавленные ботинки.
Его окружили несколько бойцов, так что я с трудом протиснулся к нему. Из-за побоев я не узнал парня. Да и как его можно было опознать — лицо превратилось в сплошное раздутое кровавое месиво, штаны ниже пояса окровавлены, правой кисти не было. У меня волосы на жопе зашевелились от увиденного. Разве способен человек сотворить такое с человеком?
Мирошнеченко был без сознания, но ещё жив. Его, действительно, нужно было доставить в больницу. Каким образом, блять? Я метался по территории, придумывая мыслимые и немыслимые планы, как отвезти бойца в город и при этом выжить самому.
Понятное дело, что желающих покидать дачу, рискуя жизнью, не нашлось. Все были в таком же ахуе оттого, что произошло с нашим товарищем.
Пока мы рядились, кто повезёт Мирошниченко и какой дорогой, пацан скончался. К тому времени все, кто был в нашей группе, уже проснулись и всыпали на улицу, чтобы поглазеть на истерзанный труп парня. Олэська вместе с другими гражданскими плакала.
Я и сам готов был разрыдаться. У меня в голове не укладывалось, что делать дальше. Я Мирошниченко даже допросить не успел. Мне казалось, что северяне уже выдвинулись в нашу сторону, следом за пацаном и вот-вот будут здесь.
Ужас, горе и паника захватили меня полностью, так что я снова впал в какой-то ступор, не в силах рассуждать мало-мальски здраво.
Рано или поздно нам бы пришлось вступать в бой с северянами. Пора, наверное? После того, что эти твари сделали с Мирошниченко, я понял одно — лучше не сдаваться в плен живым и их не щадить. Собаке — собачья смерть!
— Кто разговаривал с Мирошниченко? — спросил я, окинув взглядом притихших бойцов. — Что конкретно он сказал?
— Они наткнулись на северян на подходе к городу, — севшим от волнения голосом тихо прохрипел Федорченко. –Их пытали, а потом убили всех. А Мирошу к нам послали сказать, чтобы мы тоже сдавались. Больше ничего. Теперь северяне знают, что мы здесь! Товарищ капитан, мы же не будем сдаваться?
— Не будем! Мирошниченко сказал, где северяне? С какой стороны он пришёл?
— Со стороны объездной дороги, — махнул рукой дежурный, указывая направление.
— Ну, что, мамкины сосунки? — стаскивая с головы кепку, обратился ко всем Димон. — Есть ещё борзые, желающие покинуть наш бравый строй? Может, в город сгоняете? Или до сельпо за куревом?
Ответом ему была гробовая тишина, в которой отчётливо слышались отдалённые звуки где-то идущего боя и всхлип Олэськи.
— Всем приготовиться! — отдал я приказ. — Пленных не брать, живым не сдаваться! Бейтесь насмерть, если не хотите закончить, как Мирошниченко!
Бойцы нехотя разбрелись по участку, разобрав оружие. Труп Мирошниченко я велел убрать за угол дома и накрыть брезентом. Я просто не знал, что с ним делать. Закопать его в огороде? Без гроба? Не по-человечески это было. Оставлять его лежать среди живых, тоже было некрасиво. Пусть полежит пока там. Не до него, ей-богу! На жаре он уже к утру начнёт вонять, но о живых нужно было думать в первую очередь.
Было ошибкой привозить сюда гражданских. Я думал, что так я смогу защитить сестру, когда она рядом, когда на виду, а получилось, что я притащил её в самую жопу. Смогу ли я теперь уберечь её? Может, меня самого первого и завалят?
Всё, что я мог сейчас сделать для гражданских — это раздать им шлемы и бронежилеты. Хорошо, что среди них детей не было.
— Серёжа, дай мне тоже автомат? — попросила Олэська.
Я посмотрел на её хрупкую фигурку, сгорбленную под тяжестью бронежилета, и усмехнулся. Она-то куда?
— Сами справимся! — уверенно заявил я, понимая, что это враньё.
Гражданских мы спрятали в подвале с хорошим запасом еды и воды. Надо было дать Олэське оружие. Надо было...
По-хорошему нам бы свалить с этой дачи, но я не знал куда. Выжить здесь, приняв бой, больше шансов, чем нас застанут врасплох где-нибудь в пути.
Что потом? Да хер его знает.
Потянулись долгие часы ожидания. Нервы звенели у всех. Весь день мы провели, как на пороховой бочке. Мы устали всматриваться в даль в поисках движения, прислушиваться, в страхе услышать звук моторов или голоса, заебались ждать, что с неба прилетит мина. Северяне не напали к обеду и к вечеру тоже. Может, они и не собирались нападать?
Стемнело. Мы всё-таки похоронили Мирошниченко на заброшенном участке через две улицы. Я боялся, что нас кто-нибудь увидит и пристыдит, но, к счастью, в этой части посёлка не было ни души.
Спать бы лечь, да какое там!
Я пошёл проверить, как там Олэська в подвале, когда меня позвал Федорченко, перехватив на полпути.
— Товарищ капитан, с нами вышли на связь! — доложил он.
— Кто?
— Не представились! Запросили командира! Говорят на берлесском. Чисто.
У меня сердце оборвалось. Сейчас северяне будут нас запугивать, потом окружат и убьют. У меня вся жизнь перед глазами пронеслась, пока я шёл к рации. Мысленно я дважды застрелился из Стечкина, зажатый со всех сторон врагами.
Подойдя к рации, я собрался. На меня Федорченко смотрел, заглядывая в рот. Хотя бы перед ним я должен быть хладнокровным и мужественным. Я, сука, его командир!
— Капитан Котов на связи! — чётко крикнул я в рацию.
— Здравия желаю! — ответили мне. — С вами говорит генерал Кудряшов, вооружённые силы Берлессии! — Я не мог доподлинно знать, кто на связи, но новость о том, что это берлессы, огорошила меня. Я пока не знал, как на это реагировать, поэтому просто сглотнул ком, вставший в горле от волнения. — Слушай меня внимательно, сынок! Мы знаем, где вы окопались, вашу точную численность и степень вооружения. Предлагаю вам сдаться прямо сейчас! Мы гарантируем вам сохранение жизни и приемлемые условия содержания. Как понял? Приём!
И эти туда же? Нас вообще никто всерьёз не воспринимает? Ну, а чего я ожидал? Тот, кто был на связи, очень чисто говорил по-берлесски, совершенно без акцента, но мне почему-то казалось, что это просто уловка врага.
Федорченко таращился на меня во все глаза, так что я решил быть дерзким и наглым.
— Хорошая попытка, товарищ генерал, но мы решили не сдаваться в плен северянам! Подите на хуй с вашими предложениями!
— А вы, стало быть, не северяне?
— Мы ополченцы! И мы не сдадимся!
— Чем докажешь, капитан?
— А ты чем докажешь, что берлесс?
Генерал ненадолго замолчал, я уж подумал, что связь прервалась. Но вот рация снова захрипела, щекоча мне нервы.
— Ладно, капитан! Я тебя понял! Примерно через два часа от Камышкинской железной дороги мы погоним в сторону посёлка северян. Встречай, Котов! Поглядим, какой ты ополченец! Если пиздишь, не жди пощады! У тебя был хороший шанс!
— Я тоже тебя понял, Кудряшов! Конец связи! — закончил я разговор и тяжело вздохнул. — Слышал, Федорченко? Два часа у вас! Поешьте и справьте естественные нужды, чтобы перед северянами не обосраться!
Времени было достаточно, чтобы обойти часть посёлка и предупредить жителей о наступающей опасности. Задачу усложняло ночное время. Люди спали. Кто-то открывал двери, кто-то боялся и делал вид, что дома никого нет. Мы сделали для гражданских всё, что смогли.
Большинство жителей в панике бежали, но были и те, кто предпочёл остаться дома. Мы не настаивали на эвакуации. Нам нужно было думать о себе. Удержать позиции, выстоять, не погибнув при этом, учитывая, что это наш первый бой, было нереально.
Сколько их будет этих северян? Будут ли они отрабатывать артой посёлок, прежде чем отступить? Может, берлессы сами с ними разберуться, без нас?
Мне казалось, я ссу больше всех остальных. Возможно, так и было, господи!
Алексеев уже по традиции накурился, как сука. Я завидовал его похуистическому настрою. Димон и мне предлагал пыхнуть, но я отказался. Не пробовал ни разу траву. Боялся, что меня накроет не так, как его, что я потеряю способность понимать, что вокруг меня происходит — это всё, что меня останавливало. Смысл накурки и был в том, чтобы уйти от реальности, но я понятия не имел как далеко уйду от неё лично я.
Мы держались с Димоном вместе, точнее, я держался его. Как будто бы его спокойствие сглаживало мой мандраж. Мы все знали, что этот момент наступит рано или поздно, ждали его несколько дней, но всё равно не были готовы.
— Они такие же, как и мы, Грэй! Такие же зелёные и сырые! — успокаивал меня Алексеев. — Думаешь, им охота воевать?
— А если нет? Если там наёмники? Бургедонцы или фроги?
— Не успели ещё. Да похуй ваще! Если мне предстоит сегодня умереть, моя смерть будет славной! Лучше, чем в плену загнуться или как Мироша. Мсти, Серёга, кроши, зубами рви! За родаков, за Мирошу, за сестрёнку!
Димону удалось настроить меня на правильный лад. А как у остальных моих бойцов было с боевым духом, я понятия не имел.
Всё случилось не сразу, не в один момент. Шум идущего на нас боя постепенно усиливался, играя на моих нервах, как на балалайке. До нас доносились какие-то одиночные взрывы, рокот пулемётов. Потом сигнальная ракета осветила небо над посёлком, давая нам понять, что враг уже в поле видимости.
И началось! Я понятия не имел, что происходит у железной дороги, но берлессы гнали северян, как скотину на водопой. Их было слишком много. Они действовали гораздо слаженнее нас и быстрее. Северяне наступали и наступали, вступив в бой уже с нами.
Первые несколько часов оказались самыми ожесточёнными. У нас была более выгодная позиция, мы были рассредоточены по посёлку, но всё равно не вывозили. Мы несли сокрушительные потери. Я надеялся на берлессов. Думал, они нагонят северян и помогут нам отбиться, доведут дело до конца, но северян никто не преследовал.
Полнейший хаос, неразбериха, смерть за смертью! Господи, да я и представить такого не мог! Самый страшный военный фильм не передал бы этот ад, что творился вокруг меня. Это хуже ада, страшнее всего на свете, хуже самой смерти!
В семь утра я приказал отступать на окраину посёлка. К обеду у меня осталось 22 бойца, пятеро из которых были серьёзно ранены. К вечеру нас уже было 15. Блять, у нас даже медика не было! Раненые просто исходили кровью и умирали в страшных муках.
Федорченко пытался связаться с берлессами, но у него ничего не выходило. Самое страшное, что Олэська осталась в посёлке. Я был в полнейшем отчаянии!
Северяне перестали нас теснить. Они тоже окопались и затихли. Я должен был отвести своих ещё дальше, чтобы предоставить им возможность передохнуть, прийти в себя, собраться с силами, дать шанс раненым. Но и сестру оставить не мог. Может, и нет её уже в живых? Мысль о том, что Олэська попадёт в плен к северянам сводила меня с ума!
Время беспощадно шло, и надежды на то, что моя сестра жива оставалось всё меньше и меньше.
Пусть лучше погибнет...
Ночь прошла тихо и без потерь, но я больше не мог смотреть на выживших. Как будто это я во всём виноват. Это я завёл нас всех в эту жопу. Кровь погибших на моих руках. Это я их командир. Тем, кто ещё дышал, я тоже не завидовал. Мы все умрём. Рано или поздно это произойдёт. Так какая разница когда?
Зря мы всё это затеяли. Патриоты сраные. Вот куда завели нас наши идеалы и любовь к Родине.
Я не мог больше всё это выносить.
Уединившись в пустой комнате одного из домов, что мы заняли, я сел верхом на стул и достал из кобуры "Стечкин".
Сейчас я, как никто, понимал майора Стрельцова. Вот они безысходность и неподъёмное чувство вины за то, что сделал и то, что не смог сделать. Они держатся за руки, когда ведут тебя к обрыву.
Одно движение пальцем и этого ничего не будет. Просто ничего. Смерть — избавление от всего этого дерьма. Что может быть проще?
Я приставил пистолет к виску и закрыл глаза. Холодный пот тёк по лицу и спине. Мерзкие лапы смерти уже несмело трогали меня, проверяя велико ли моё намерение.
Самое сложное было попросить прощения даже не у родителей, а у Олэськи. Я не видел её труп, поэтому сомнения раздирали меня изнутри безжалостно и беспощадно.
Сука, вдруг она жива? Вдруг? Я всё равно ничем не смогу ей помочь. Как и своим бойцам.
Я снимаю с себя ответственность за последующие смерти. Пусть Косая приходит не через меня. Я ей больше не позволю пользоваться собой. Не позволю!
Нажать на курок было не так просто. Отголоски ёбаного сознания вопили во всё горло о том, что я должен верить и бороться. Я не мог. Больше ничего не мог. Я ничтожество.
Десять, девять, восемь, семь, пять, четыре, три, два...
— Товарищ капитан! — раздался стук в дверь и голос Федорченко.
Блять!
Я открыл глаза и опустил "Стечкина" врываясь в реальность. Руки заходили ходуном, так что я выронил пистолет. Он грохнулся на пол, больно ударив по мозгам.
— Товарищ капитан! Кудряшов на связи!
— Живой, капитан? — поинтересовался Кудряшов.
— Так точно!
— А ты молодец, Котов! Не подвёл!
Меня разрывало между желанием послать Кудряшова на хуй и жгучей потребностью просить у него помощи на коленях. Федорченко вернул меня обратно на войну, не дав повторно дезертировать, только уже навсегда, и теперь мне снова приходилось что-то решать и бояться.
— Сколько у тебя бойцов осталось, капитан?
— Хочешь, чтобы я тебе нашу численность раскрыл? — усмехнулся я.
Разве я мог? Я до сих пор не знал, с кем разговариваю. Может, это всё же северянин? Да если и берлесс? Что от него ждать? Мы что союзники? Побратимы?
— Бросай свои штучки, Котов! Ты хреновый разведчик, прямо тебе говорю. Докладывай, как положено!
— Да кто ты, блять, такой, генерал, чтобы я тебе докладывал? — не удержался я. Меня этот бесполезный пиздёж уже накалял.
— Мы воюем на одной стороне, капитан! Повыёбывался, и будет! У меня девять твоих цыплят, придурок! Я всё про тебя знаю! Я в курсе, что в посёлке остались ваши родственники.
Сука! Я был рад, что кто-то из пацанов всё же выжил. Мне была неизвестна их дальнейшая судьба, как и наша, но эта новость меня взбодрила.
Надежда, что я увижу сестру, всколыхнула мою грудь, растеклась по сердцу. Уже не важно, жива или мертва Олэська, мне необходимо знать, что с ней!
— 15 бойцов у меня. Двое трёхсотых.
— Мало.
— Сколько есть, простите!
— Жди приказа, Котов! Как только мы будем готовы, начинайте зачистку посёлка!
А мы? Мы не готовы! Мы разведчики, а не штурмовики! Какая в задницу зачистка? У северян БМП, танки и более выгодная позиция. А мы просто ребятишки с автоматами.
— Принято!
— Давай, без глупостей, капитан! После боя сдавайтесь! Разговор есть. Повяжите белые повязки на правую руку, чтобы мы вас до кучи не почикали!
— Конец связи!
Прошла ночь и уже половина дня. Я был зол на берлессов. Долго нам ещё ждать? Погибать не хотелось, но и идти было некуда.
В стране была объявлена всеобщая мобилизация. Значит, берлессы у нас надолго и с серьёзными намерениями. Перетерев между собой предложение Кудряшова о сдаче, мы пришли к выводу, что лучше сдаться берлессам. Два дня повоевали, а уже сдаёмся? Именно так всё и было.
Нам был нужен лучший командир, чем я. Все это понимали. В первую очередь, я сам.
Около пятнадцати часов из посёлка послышалась стрельба. Кудряшов с нами до сих пор не связался. Мы ждали приказа, сигнала, знака, но его по-прежнему не было.
Может, берлессы решили без нас разобраться?
— Нам нужно помочь берлессам, товарищ капитан, — обратился ко мне Малой. — Или надо менять позицию прямо сейчас. Северяне прямо на нас попрут.
Микола был прав, чёрт его задери! Я был должен отдать этот приказ. Последний свой приказ, как командира. Мы разорвали белую простыню на ленты, повязали на предплечье в качестве отличительного знака.
— Атакуем! Если я погибну, сдавайтесь берлессам! — таково было моё напутствие бойцам.
Ещё одна схватка. Ещё несколько бессмысленных смертей под моим руководством. Да, я понимал, против кого мы сражаемся, но не знал, чем закончится бой по итогу. Что нас ждёт после сдачи в плен? Адские муки, пытки и издевательства или возможность встать в строй настоящей армии? Где есть настоящие командиры, где обустроен быт, налажен подвоз продовольствия и боеприпасов, где есть медики и надежда на выживание.
Мы поставили на кон всё, что у нас было, но что там в чёрной шкатулке?
Бой длился шесть часов. Северяне, большей частью, были уничтожены берлессами. От нас было толку, как от комара говна. Тем не менее, мы продвигались вглубь посёлка дом за домом, улица за улицей. Постепенно всё стихло. Я уже выбился из сил, когда по громкоговорителю, как на каком-то митинге, к нам обратился предполагаемый союзник:
— Ополченцы! С вами говорит генерал берлесской армии Кудряшов! Выходите по одному, с поднятыми руками.
Мы с Алексеевым сдались первыми. Выползли из укрытия, отряхнулись, подняли руки и пошли в сторону берлессов.
Страха не было. Я так выебся, что еле ноги переставлял. В голове шумело, перед глазами всё плыло. Тихо стало, и так хорошо, как будто больше и не будет ничего такого никогда. Пахло дымом и вспаханной землёй. А ещё дождём. Я думал о том, что было бы здорово, если бы дождь пошёл. Жара стояла больше недели, так что дождь был бы благодатью божьей.
А потом я увидел берлессов.
Чёрные от копоти, такие же уставшие, как и мы, они стояли величественные, как боги, в первоклассном обмундировании, уверенно держа оружие в руках. Их было человек тридцать, не больше, но от них веяло таким мужеством, таким геройством и уверенностью в своём превосходстве, что я боялся к ним приближаться. Как же жалко мы выглядели на фоне этих воинов.
Нас держали под прицелом, поэтому близко мы с Алексеевым подходить не стали. Нам было приказано представиться и разоружиться.
— Это все? — спросил у меня берлесский капитан.
Я пересчитал своих. Восемь вместе со мной. Бойцы выглядели испуганными, даже Алексеев стоял, навострив уши. Мне оставалось только уповать на господа и милосердие берлессов, самолично сдавая пацанов в их руки.
— Так точно.
— В колонну по одному, руки за голову!
— Где Кудряшов? Мне нужно с ним переговорить!
Я должен найти сестру и как можно скорее! А потом будь, что будет.
Капитан ткнул меня в спину автоматом, заставляя шагнуть вперёд.
— Ты тупой, что ли? — заорал на меня он.
— Мне нужно переговорить с Кудряшовым! — повторил я, за что получил прикладом в загривок.
Я упал на колени, и берлесс пнул меня в голень. Больно, сука!
— Я тебя сейчас... — зашипел капитан, и я приготовился к тому, что меня сейчас жёстко отметелят.
Меня никогда не били. Дрался, бывало. Но чтобы прямо меня кто-то отхуярил? Не было такого.
— Отставить, Барсов! — раздался зычный голос рядом, и я повернул голову.
Лысый, как коленка, мордатый мужик. Из оружия только пистолет на поясной кобуре. Отличительных знаков на нём не было абсолютно никаких.
— Кудряшов! — представился мужик. — Подчиняйтесь нашим приказам, капитан. Или окажетесь в одной яме с северянами!
— Наши гражданские остались в посёлке! Там моя сестра! Я должен найти её! Пожалуйста!
Кудряшов провёл по голове ладонью и посмотрел на меня.
— Темнеет. Посёлок заминирован. Растяжки на каждом углу.
— Да плевать! Я один пойду!
— А ты знаешь, капитан, где искать? — Я не ответил. На даче Стрельцова. Где ещё? А если её там нет? — Вот и я не знаю. Мы вас допросим, потом северян. Если кто-то её видел живую или мёртвую, я сообщу. А теперь встал и пошёл!
Мне пришлось подчиниться. Шли мы довольно долго, около часа. Нам не разрешено было пить, да мы и не просили, поэтому этот путь выдался утомительным. Впереди нас точно так же вели пленных северян. Я не видел начала их колонны, но их было довольно много. Мне удалось насчитать сорок человек. У них было много трёхсотых. Их несли на носилках, вели под руки. Из-за этого мы шли очень медленно.
Техника и часть солдат остались у посёлка. Всего в зачистке участвовало не больше роты.
Берлессы крутые ребята? Да не то слово. Среди пленных северян были и фрогийцы, судя по форме, и бриминцы. Наёмники, профессионалы.
Чуваки зачистили посёлок, а потом взяли в плен пятьдесят человек? Пусть мы и сдались добровольно, без боя, но тем не менее впечатляло.
Некоторые берлессы снимали происходящее на телефоны или гоупрошки. Я испытывал стыд и за себя, и за северян одновременно. Мы сражались друг с другом, положили много ребят и потом тупо сдались берлессам, а значит, проиграли. Это было самое стрёмное ощущение за всю мою войну. Было ещё много ужасных моментов и после плена, но никогда я не чувствовал себя большим говном, чем сейчас.
Лагерь берлессов тоже выглядел пиздато! Полевая кухня, хлебопекарня, бани, палатки медиков, везде всё параллельно и перпендикулярно! Я не знал, какие планы на наш счёт у берлессов, но я уже хотел остаться с ними.
Нам разрешили попить. Всех, кому нужна была помощь, увели в палатку к медикам. Остальных выстроили в шеренгу напротив северян и уложили мордой в землю.
— Что нам говорить, товарищ капитан? — шёпотом спросил у меня Федорченко.
— Всё как есть говорите.
Как я и предполагал, допрос начали со старшаков. То есть, с меня. Я рассчитывал на то, что меня будет лично допрашивать Кудряшов, но я попал в палатку к Барсову. Он важно сидел за столом, а я стоял, как провинившийся школьник перед учителем. Его высокомерный взгляд, взгляд победителя мне никогда не забыть.
Управились быстро. Я представился, назвал свою бывшую часть и рассказал всё, как было. Потом ответил на пару вопросов, и капитал крикнул:
— Следующий!
Длилось всё это действо около часа. После этого нас накормили и загнали в промтоварный КАМАЗ. Борта были закреплены на цепь и чуть приоткрыты, чтобы мы не задохнулись в кузове.
Северянам повезло меньше. Они ночевали под открытым небом в загоне, обтянутым по периметру колючей проволокой.
Началась гроза.
Кузов КАМАЗа остыл, воздух очистился от гари и пыли, и стало легче дышать.
Мы тихо переговаривались о своей дальнейшей судьбе. Кто-то уже спал, кто-то плакал. Мышцы и суставы выворачивало от переутомления, слезились глаза и в горле жутко першило. Я снова не мог уснуть. Думал о сестре. О том, что сижу в этом КАМАЗе, как мудак, а ей, возможно, требуется помощь. Ей страшно и она точно так же волнуется обо мне, ждёт, что я найду её, а быть может, оплакивает, как погибшего.
На рассвете меня вызвали. Отвели в палатку Кудряшова. По его осунувшемуся лицу было понятно, что он тоже провёл эту ночь беспокойно.
— Здравствуй, Серёжа! — поздоровался со мной генерал. — Кофе будешь?
— Не откажусь.
Мы присели за стол, и мне принесли кружку горячего напитка. Он приятно смягчил саднившую глотку и немного взбодрил меня. Было тревожно от того, зачем меня вызвали. На столе перед генералом лежала видеокамера. Может, они пытки снимают или что-то в этом роде? К тому дню сеть ещё не была наполнена роликами о том, как северяне издеваются над пленными, а потом казнят их, но я догадывался, что в информационной войне мерзости хватит. Желудок неприятно сжался от нехорошего предчувствия.
— Куришь? — протянул мне Кудряшов открытую пачку сигарет.
— Нет, спасибо.
— Мы допросили северян. С иноземцами возникли проблемы, у нас никто, как выяснилось, по-ихнему не балакает, — он закурил и смотрел на меня, теперь прищурившись через дым. — Опиши сестру.
— Брюнетка, длинные волосы, рост метр семьдесят, серые глаза.
— Особые приметы? Татуировки, шрамы?
— Никак нет.
— Одета она во что была, когда ты её видел в последний раз?
— Платье синее и белая кофта. Куртку камуфляжную я ей оставлял...
— Ясно.
Кудряшов молча докуривал, а я жалел теперь о том, что дерзил ему по рации. Вдруг это как-то скажется на его дальнейшем настроении.
— Что с нами будет, товарищ генерал? — задал я вопрос, который волновал меня не меньше, чем судьба сестры. — Нас оставят в живых?
— Да, — коротко ответил Кудряшов и затушил окурок в банке из-под тушёнки. — Из твоих кто-то пойдёт посёлок шерстить? Один из бриминцев знает, где твоя сестрёнка. Он покажет дом.
Меня от этой новости будто кипятком ошпарило.
— Она жива?
— Понятия не имею, Серёжа. Возьми своих. Не больше четверых. Пойдёте с Барсовым. Туда и обратно. Ты понял?
— Спасибо! Спасибо, товарищ генерал! — я вскочил со стула от радости и нетерпения.
— Не глупи там, Котов! Что бы ни случилось, выполняй приказы Барсова!
— Слушаюсь, товарищ генерал! Разрешите идти?
— Разрешаю...
Барсов ждал меня снаружи. Он курил, морщась от дыма так сильно, будто у него во рту не сигарета, а лимон. На самом деле я догадался, что это из-за меня. Мы с капитаном с первого взгляда невзлюбили друг друга. Это от меня его рожу перекосоёбило. К тому же он не слишком был рад, что ему и ещё двоим кинологам с собаками придётся возвращаться в посёлок.
Со мной вызвался пойти Алексеев, Федорченко и Моисеенко. Заставлять в приказном порядке кого-то из пацанов искать мою сестру я не мог, поэтому был благодарен добровольцам. Мы наспех позавтракали и теперь стояли возле загона с пленными северянами.
Они смотрели на нас, а мы на них. На первый взгляд они были точно такими же, как и мы. Я смотрел им в глаза, и они были вполне человеческими. Кто-то старше по годам или званию, кто-то младше, в такой же форме, напуганные, растерянные мужики. Ночью их не хило промочило дождём, и теперь они дрожали от холода. Во мне всколыхнулось какое-то сострадание к северянам, а потом я вспомнил, что они сделали с Мирошниченко и остальными нашими, и моя жалость была сметена жгучей ненавистью. Кто из них самолично истязал наших пацанов? Вон тот бородатый бугай или лысый с татуировкой на шее? А быть может, мужик в годах, который смотрит на меня так, будто готов разорвать голыми руками?
Плевать, кто конкретно, все они нежить, бомбившая мирных, убившая моих родителей и Игорька.
— С добрым утром, говноеды! — крикнул им Димон, а потом смачно плюнул за ограждение.
Ему ничего не ответили. Боялись. Я каким-то шестым чувством понял, что наш плен и плен северян в корне отличается. Разрешил бы мне генерал искать сестру, если бы относился ко мне наравне с северянином? Нет, конечно. Нас кормили, не избивали, держали в относительно приемлемых условиях. На четырёхсотых северян у берлессов другие планы. Интересно какие?
Барсов вывел одного пленного бриминца, и мы пошли к автобусу.
— Мы пойдём без оружия? — спросил я у Барсова. — Может быть, разрешите нам взять хотя бы винтовки?
— А больше тебе ни хуя не надо? — надменным тоном ответил он, и я понял, что просить о чём-то капитана всё же не стоит. — Бриминский знает кто-то из вас? — спросил капитан, пинком заталкивая пленного в автобус.
Я посмотрел на своих, но те покачали головой.
— Нет, — ответил я.
— Ладно, так разберёмся. Он кижанский немного понимает, этого достаточно.
Нас сопровождала машина медиков. До посёлка мы доехали быстро. Сердце колотилось, как бешеное, всю дорогу. Я смотрел на бриминца, пытаясь понять, как берлессы сумели допросить его, не зная языка, да ещё и выяснили, что он знает о местонахождении моей сестры? Как поняли, что этот солдат видел именно Олэську? Что если это не так и мы не найдём её сейчас? Я старался не думать о плохом, но несмотря на утомление, мой мозг не мог игнорировать такие несостыковки.
Я бы очень хотел довериться судьбе и просто радоваться тому, что увижу сейчас сестрёнку, только бриминец вёл себя подозрительно. У меня было минут сорок, чтобы хорошенько его рассмотреть. На него косились и другие пассажиры автобуса, но ни на кого бриминец не реагировал так остро, как на меня. От моего взгляда он начинал дёргать ногой и без конца вытирал рукавом вспотевшее лицо.
Берлессы, оставшиеся охранять посёлок, пропустили нас, объяснив, какие улицы уже разминированы и какой дорогой нам ехать. Мы остановились довольно далеко от дачи Стрельцова возле какого-то коттеджа, больше похожего на замок. Значит, Олэська совсем не там, где я её оставил.
— Показывай! — обратился на кижанском к бриминцу Барсов, и тот повёл нас к коттеджу.
Дверь в доме была сломана, пол истоптан армейскими ботинками, повсюду бутылки из-под алкоголя, шприцы и другой мусор. Северяне устроили здесь притон, пока гасились в посёлке. Мне не нравилось то, что я видел, потому что понимал, что делают на таких "вечеринках" с женщинами. А когда я увидел кофту сестры, валявшуюся на полу, меня заколотило.
Бриминец остановился у крышки в полу, ведущей в подпол. Овчарки заскулили, а потом залаяли. Я дёрнулся к подполу, но Димон преградил мне дорогу.
— Мы сами, Грэй! Осади! Дыши, Серёга!
Когда их вытащили из подпола — Олэську и ещё одну девчонку, кровь застыла в жилах, и не только у меня. На обнажённых телах несчастных не было живого места от синяков. Олэська была ещё жива, второй девушке повезло меньше.
И вдруг я понял, что этот бриминец, именно этот пидорас, сделал это с моей сестрой. А потом просто скинул её изуродованное тело в подпол, как отработанный материал. Именно поэтому он сейчас здесь. Кудряшов об этом знал и Барсов тоже.
Глаза бриминца бегали от меня к Олэське и обратно. Они были полны ужаса, но не раскаяния. Мы с сестрой были очень похожи, вот почему он меня панически боялся всю дорогу.
И правильно делал.
Было бы у меня какое-то оружие, хотя бы нож, я убил бы бриминца быстро. Непреодолимое желание разорвать это животное на куски швырнуло меня к нему.
Всё произошло мгновенно. Остальные были слишком заняты, суетясь вокруг растерзанных девчонок.
С диким рёвом я повалил бриминца на пол и вцепился ему в глотку. Задушить хотел или голову отровать — даже не знаю. Он захрипел, задёргался подо мной.
— Капитан! Котов, блять! Ты чё творишь? — истошно заорал Барсов.
Он попытался оттащить меня от бриминца, колотил меня и толкал. Это было бесполезно. Я совсем ничего не чувствовал. Вцепился намертво, не слышал и не видел ничего вокруг. Только выпученные глаза животного и хруст кадыка под моими пальцами. Лишь когда тёплая кровь бриминца потекла из его разорванной шеи, я разжал пальцы, и Барсову удалось оттащить меня от хрипящего, захлёбывающегося собственной кровью бриминца.
Кроме Барсова меня никто не пытался остановить. Они были солидарны со мной, хоть и молчали.
Медики повезли Олэську в городскую больницу. Военным в городе, занятом северянами, показываться было опасно, но я всё равно умолял Барсова отпустить меня с медиками.
— Без тебя разберутся! — отрезал он и приказал всем возвращаться в лагерь. — Я что теперь Кудряшову за бриминца докладывать буду? — сокрушался капитан на обратном пути. В автобусе он сидел рядом со мной, как будто боялся теперь любого моего движения.— Ты зачем его убил, гандон?
— Доложи, что мне похуй!
Меня всё ещё трясло. Я как бы не рассчитывал на сострадание или понимание Барсова, поэтому мне было реально всё равно, что он там доложит своему генералу.
Я был настолько потрясён тем, что случилось с моей сестрёнкой, что на себя самого мне не было плевать. Я впал в такое горе, какого мне ещё не доводилось испытывать. Я только на днях родителей потерял и почти всех своих бойцов, но и тогда мне не было так плохо, как сейчас.
— Ты мне не дерзи, капитан! Пацанов своих пожалей, если себя не жалко! Вы пока что такие же военнопленные, как и северяне!
В этом Барсов был прав. Но разве думал я о чём-то ещё, кроме того, что только что пережил? Как будто Барсов не человек. Неужели у него нет сестры, жены, матери? Что он до меня доебался?
— Передай своему генералу, — подал голос Алексеев. — Что его пацанам тоже похуй!
— Посмотрим, как вы запоёте, похуисты долбанные, недобитки кижанские! — пригрозил нам ещё раз Барсов и наконец-то оставил меня в покое.
По возвращении в лагерь берлессов я впал в какой-то депресняк. Спать я и раньше не мог, а теперь у меня ко всему прочему пропал аппетит. За двое суток я впихнул в себя от силы несколько ложек еды. Меня тошнило от всего, от себя самого. Мои пацаны смотрели на меня с жалостью, пытались разговорить меня, приободрить, но я был глух и слеп ко всему происходящему. Лежал в углу КАМАЗа, отвернувшись к борту, пока меня не вызвал к себе Кудряшов.
Он снова предложил мне кофе, как и в то утро, но я отказался. На столе генерала точно так же лежала видеокамера.
— Вы знаете, что с моей сестрой? — это всё, что меня интересовало в данный момент.
— Да. Она пришла в себя, идёт на поправку. С ней работает психолог. Мне жаль, что так вышло, Серёжа. Ты как сам?
— Хорошо.
Что ещё я мог ему ответить? Генерал немного помолчал. Я ждал того, что он ещё мне скажет. Не просто так же он вызвал меня?
— Неплохой ты мужик, Котов, ответственный, смелый. Нам нужны такие люди.
— Что вы имеете в виду?
— Я могу переправить твою сестрёнку в Берлессию. У нас хорошая медицина. У нас безопасно. А вас я могу отпустить, и вы снова станете ополченцами. Как тебе такой расклад, Серёжа?
Кудряшову что-то было нужно от меня. Иначе с чего такая щедрость? Мне только нужно было спросить цену этого удовольствия.
— Что я должен сделать?
— Возглавить небольшой отряд и выполнять мои приказы во славу своей Родины. У вас будет лучшее оружие, продовольствие, техника.
— Мы будем воевать под флагом Берлессии? Вы берёте нас к себе?
— С ума сошёл? Вы военные преступники, Котов. Кижи объявили всех ополченцев террористами.
— Но, тем не менее, вы согласны спонсировать террористов?
— А что нам остаётся? До проведения референдума Берлессия не может воевать в Северо-Боровинске в полную силу, как и Фрогия, Бриминия, Бургедония. Но ты видел их всех своими глазами, как и меня сейчас.
Мне было известно, что именно так вербуют тех, кто будет выполнять самую отвратную и грязную работёнку. В конце их тупо сливают, чтобы концов не найти.
— Я должен посоветоваться со своими. Я не вправе принимать такие решения.
— Твои солдаты больше ничего не решают, ты же знаешь? К чему разводить сопли? Ты их командир. Решай!
— Я... Товарищ генерал, я не лучший командир, понимаете? Может быть... Кто-то другой...
— Нет, Котов! — резко оборвал меня Кудряшов. — Нет никого другого! Если бы был другой, он бы сидел здесь, а не ты. Но его нет.
— А если мы откажемся?
— Мы вывезем вас из лагеря и закопаем в канаве. Вас тут нет и не было никогда. Или пойдёте в расход вместе с северянами. Нам неплохо платят за четырёхсотых. Как думаешь, что будет, если посадить вас с северянами на одной зоне? Их больше, они сильнее, они же нелюди! Они разгромили твой дом, убили твою семью, надругались над сестрой, уничтожили сослуживцев. Разве этого недостаточно, чтобы ты ещё раз восстал против них? — Генерал точно знал, что сказать и на что надавить в этой беседе. На то он и генерал. — Это твоя Родина, Серёжа, не моя. Мы тут незваные гости. Выполним приказ и уедем. А ты останешься. Тебе бежать некуда, как и твоим салагам. Вам во все страны мира въезд заказан. Можешь, конечно, вздёрнуться или в кустах отсидеться, а можешь ещё парочку сестриных обидчиков наказать.
— Что?
— Их было трое, капитан. Вот тут всё есть, — он хлопнул ладонью по видеокамере, лежащей перед ним. — Ушли они в город. Ты ликвидировал только одного. Я помогу тебе найти этих мразей! Помогу, Серёжа!
Генералу мастерски удалось поднять во мне новую волну гнева и ненависти. А что мне ещё оставалось, кроме как согласиться?
— Я согласен! Но при условии, что у меня будет один командир, и никакой другой!
— О, как? А если меня северяне убьют?
В этом случае, тот, кому непосредственно подчинялся генерал, предпочтёт подтереть за ним говно, либо спустит на его имя всех собак. В любом случае, это наш окончательный приговор.
— Берегите себя, товарищ генерал!
Кудряшов отдал видеокамеру мне. Кроме издевательств над Олэськой там ещё много чего было. Пытки и казнь пленных берлессов, бахвальство северян надрать зад сепаратистам и всей Берлессии. Владелец видеокамеры вёл какой-то канал, куда выкладывал всю эту мерзость. Война только началась, а он уже столько наснимал, что охуеть можно.
Я не смог просмотреть все ролики, потому что был ещё более или менее в себе, а нормальному человеку такое смотреть нет никакого удовольствия, только бесконечные рвотные позывы и ночные кошмары в подарок. Главное, я запомнил лица, имена и звания ещё двоих насильников сестры. Эти твари даже лица не прятали, уверенные в своей безнаказанности. Если бы не эта видеокамера, кто знает, нашлась бы моя сестра?
В тот же день нам вернули телефоны, документы и другие личные вещи, а затем выпустили из-под стражи. После того, как наши погибшие, и даже Мирошниченко, были похоронены с воинскими почестями, нас отправили в тренировочный лагерь берлессов рядом с границей. Там нас ждали ещё девять наших. Как выяснилось, наш отряд не был единственным. Были и другие кижанские дезертиры, которых точно так же переманили на свою сторону берлессы.
В этом лагере впервые с начала войны я почувствовал себя в безопасности. Несмотря на изматывающие тренировки, жёсткий режим и косые взгляды берлессов, мне тут понравилось. Берлессы относились к кижанам, как ко второму сорту, но дедовщины или другого проявления неприязни, кроме словесного, мы не испытывали.
Олэську, как и обещал мне Кудряшов, переправили вместе с другими беженцами в Берлессию. Мне даже разрешили проводить её на поезд.
Было больно смотреть на сестру. Она выглядела испуганной, взгляд потухший, больной. Олэська не хотела уезжать из Кижей, плакала и просила меня поехать с ней, разрывая мне и без того изодранное в лоскуты сердце.
— Я скоро приеду, Лэсь, — пообещал я ей, зная, что этого никогда не будет.
— Поклянись, Серёжа! Поклянись памятью мамы и папы! — требовала она, как капризный ребёнок.
— Клянусь! — заставил я себя произнести это неподъёмное слово. — Отомщу твоим насильникам и приеду!
— Мне этого не надо! Я не хочу больше никаких смертей!
Это мне было нужно, не ей. Я больше не был патриотом, не хотел воевать за независимость Северо-Боровинской области, потеряв веру в то, что её отделение когда-либо случится на самом деле. А мне так нужна была хоть какая-то причина, чтобы остаться, и прежде всего, в живых.
— А ты, Олэська, поклянись меня ждать! Что бы ни случилось, дождись меня!
— Хорошо, Серёжа! Обещаю!
Я боялся, что она покончит с собой, после всего, что с ней случилось, равно как и она боялась, что единственный родной ей человек в моём лице погибнет, вот и врал ей без зазрения совести. Мне оставалось только надеяться, что в чужой стране, не имея денег, документов и знакомых, ей удастся начать новую жизнь. У неё тоже была задачка не из простых.
Хотел попросить у Олэськи прощения за то, что не смог защитить её дома, а теперь отдаю её во власть Берлессии, но не смог найти нужные слова. Их всегда не хватает, когда они так нужны, а потом они оседают недосказанным мёртвым грузом в тебе самом. Ты проговариваешь эти слова позже, уже про себя, но тот человек, которому они были предназначены, этих слов никогда уже не услышит.
Первые несколько месяцев пока я был с берлессами, мне удавалось поддерживать связь с сестрёнкой. Я видел, что творилось в это время в Кижах, поэтому раз за разом убеждался, что в Берлессии Олэське всяко лучше, чем здесь.
Берлессы использовали нас, как расходный материал. Нас брали на зачистки, первыми бросали в бой и вообще особо с нами не церемонились. За три с половиной месяца, проведённых у берлессов, мы научились воевать, выживать и рассчитывать только на себя.
Несмотря на величие своей армии, берлессам удалось освободить за четыре месяца всего три области от северян. Главное, в их число входила Северо-Боровинская область, и я был рад, что северян отбросили подальше от границы.
Кудряшова я не видел с того времени, как нас освободили из плена. Я помнил о нашем предназначении, знал, что рано или поздно генерал придёт за нами, чтобы стрясти с нас должок. И вот этот день наступил.
Я понял, что ёбнулся, когда осознал, что мне нравится гулять по руинам. Кто-то получал удовольствие, убивая врагов, кого-то прикалывало глумиться над пленными, кто-то мог залипать на том, как горит танк или БТР северян. А я развлекался тем, что представлял себя мёртвым и ходил по развалинам какого-нибудь здания.
Идеально, когда прошло время, нигде ничего не дымится, запах пороха и крови выветрился, и чтобы обязательно было тихо. Меня это успокаивало. Времени не было, я бы мог гулять так часами. Да и опасным было такое удовольствие.
Северяне минировали всё, что только возможно. Если мы зачищали какую-то деревеньку, и жителей заставали дома, можно было входить на территорию, не парясь. Если же жилище пустовало — калитки или ворота сдёргивали тросом. Даже собачьи будки и детские игрушки несли смертельную опасность.
Хуже всего было зимой. Если большая часть берлессов были морозоустойчивыми и спокойно переносили холод, то мы адски мёрзли даже в их форме. Утеплялись, как могли, но один хрен это не спасало. Благо северяне были такими же мерзляками, как и мы, поэтому зимой война немного подутихла.
Нежных фрогийцев или бургедонцев попадалось всё меньше и меньше. Мы уж было подумали, что они решили завязать с помощью Кижам, но поставки оружия продолжались бесперебойно.
Референдум по отделению Северо-Боровинской области так и не состоялся. Его переносили дважды из-за угрозы террористических актов. Вся область держалась на помощи берлессов и военной, и гуманитарной. Северян отбросили далеко от границы области, но они, вместо того, чтобы защищать остальную территорию Кижей от берлессов, упорно продолжали пробиваться к нам.
Трезво оценивая ситуацию, я мог с уверенностью сказать, что без помощи Берлессии ополченцы бы не вывезли. В то же время я понимал, что никакой независимости Северо-Боровинской республики не будет. Берлессы предложат нам присоединиться к ним.
И мы вынуждены будем согласиться.
У нас больше ничего не осталось, кроме АЭС. Всё, что имело хоть какую-то ценность северяне уничтожили. Поля заминированы, предприятия разбомбили, магазины разграблены, школ и больниц почти не осталось. Ни армии, ни денег, ни перспектив.
С этого момента у меня окончательно пропал интерес к войне. Я рассчитывал на другой исход, был готов за независимость республики голову сложить, а теперь что? Обидчиков сестры я наказал давным-давно, и сейчас мне нужно было найти другой смысл в этой борьбе, но я его не видел.
Меня это сильно волновало. Нельзя на войне без смысла и без цели, иначе и пользы от тебя никакой. Не жилец ты без смысла жизни. Я бы сказал, что мне плевать на свою жизнь, но это было бы враньём. Бывали моменты отчаяния, но в основном, жить хотелось. Очень сильно хотелось.
Нигде нет столько вранья и надежды, как на войне. Ты врёшь, тебе врут. На войне можно оправдать всё, что угодно. Все ужасные грешные поступки ты просто списываешь на то, что воюешь за что-то большое и светлое. Самое страшное, что ты сам начинаешь искренне в это верить. На самом деле — это дьявол понемногу ворует куски твоей души, каждый раз, когда ты идёшь на сделку с совестью, потому что каждый раз ты оправдываешь сам себя. Ты устал, ты просто заебался, ты мало поел, замёрз, не выспался, надоело всё это дерьмо — список просто бесконечный.
И каждый на что-то надеялся. Каждую минуту на что-то надеялся или на кого-то. Легче всего надеяться на Господа Бога и на него же сваливать вину.
Так было угодно Богу. Так Бог решил. Бог к себе забрал.
После того, что со мной случилось, было бы странно верить в него, но я не переставал. Немного не так, как это делали мои сослуживцы, не так абсолютно и безропотно. Я не верил, что на небе сидит бородатый дядька и следит за тем, что творят его сыны и дочери, но я чувствовал, что я существо духовное, ощущал, что есть во мне душа, а не только плоть и разум. Только это осознание помогало мне оставаться частично человеком и не превратиться в то зверьё, что насилует женщин и детей, убивает стариков, издевается над военнопленными, прячась за спины мирных жителей, укрываясь в школах и детских садах.
Поскольку смысл своей жизни я потерял, то тоже надеялся на Бога в этом плане. Много раз я был на волоске от смерти, много раз мог погибнуть, но до сих пор у меня не было ни одного ранения или контузии. В везение я не верил. Раз Бог меня держит в живых, значит, у него какие-то планы на меня? Я перестал копаться в себе, придумывая какие-либо смыслы, полагая, что Бог мне как-то намекнёт в будущем для чего я и зачем.
А пока что моей аудиенции жаждал Кудряшов. Он решил встретиться со мной в разбитом, заброшенном посёлке неподалёку от тренировочного лагеря берлессов, и теперь мы ходили с ним по пустым улицам, "любуясь" пейзажем. Генерал вежливо поинтересовался, как мои дела и как поживает Олэська в Берлессии, а потом перешёл к делу.
— Вам пора отделяться от армии Берлессии, — сообщил он. — Армия ополчения должна научиться воевать самостоятельно. А мы пойдём на север, освобождать другие территории Кижей.
— И куда мы пойдём? Я полагаю, нам нужен какой-то штаб и комбат.
Этот момент рано или поздно бы наступил, но вылезать из-под тёпленького крыла берлессов совершенно не хотелось. Спорить с Кудряшовым смысла не было. Вряд ли идея, что он озвучил, его. Он так же выполняет чьи-то приказы, как и все мы.
— Я приглядел одно местечко, Серёжа. Недалеко от АЭС есть тюрьма. Захватишь её, там и развернёшь базу.
Ни хрена себе заданьице! Взять штурмом охраняемый объект, под завязку набитый зэками?
— Почему мы не можем занять тюрьму без боя? Можно переговорить с губернатором и решить вопрос мирно?
— Это часть твоего имиджа, Котов. Безжалостного, беспринципного, безбашенного. Кто рискнёт захватывать тюрьму? Только сумасшедший.
— Понял, — коротко ответил я. — Так что насчёт комбата?
— После захвата тюрьмы, мы повысим тебя в звании до полковника. Командовать армией капитану как-то не солидно.
— А если я погибну при штурме? Есть другие кандидатуры, товарищ генерал?
Я должен был спросить, убедиться, что тут без вариантов.
— Ты уж аккуратней, Серёжа. У нас был уговор? Изволь выполнять. И никогда не забывай, что твоя сестрёнка теперь у нас.
Жирный намёк генерала меня взбесил, но я, скрипнув зубами, подавил свой гнев. Что ж, вот Боженька и подал мне сигнал. В ту же секунду я понял, в какую сторону мне двигаться дальше.
Вместе с огромной ответственностью, Бог давал мне малюсенькую возможность съебаться с этой войны, только пока я не понимал, каким образом у меня это получится.
Я собрал небольшой отряд из самых опытных кижан, из тех, кому доверял больше всех. По большей части в него входили те, с кем мне довелось дезертировать.
Нас осталось всего одиннадцать человек. Это все, кто выжил с начала войны. Остальных я набрал в учебном лагере, всё проверил и перепроверил. Я не имел права облажаться в первой же операции.
Теперь я расценивал наше разделение с берлессами не как изгнание, а как шанс уйти от их контроля, попробовать свои силы заново, приобрести хоть какую-то независимость и самостоятельность.
Тюрьму мы взяли без боя. Колония оказалась женской. Мы предложили сдаться охране и её руководству, и они подчинились. По поводу заключённых указаний не было. Мы просто велели женщинам собраться и покинуть территорию вместе со служителями закона.
Несколько женщин попросились остаться с нами. Я прекрасно понимал, что идти им некуда. Кто не сможет затеряться в толпе беженцев, попадут снова в тюрьму, вот и весь расклад. А вот у нас им бы нашлось применение. Соскучились солдаты по женской ласке.
Оставлять на своей территории зэчек было опасно, но и мы не мальчики-одуванчики, поэтому риск стоил того. Голод по женщине был сильнее страха получить от неё подляну. Мужские инстинкты взяли своё.
Пожелавшим остаться женщинам я приказал построиться во внутреннем дворе тюрьмы. Димон предложил выгнать старых и некрасивых, ведь пользы от них никакой. Я же решил оставить всех, даже пожилую цыганку. Мы нарушили отбывание их наказания, придётся взять ответственность за этих бедолаг. Тем более, что они женщины. Жалко их стало чисто по-человечески. В стране голод, нищета, бардак и преступность, зима, в конце концов. Тюрьма — рай по сравнению с тем, что происходило на воле.
Дашку я приметил сразу. Пока я объяснял правила поведения в нашей армии новобранцам, заверив дам, что насиловать их никто не собирается, но инициатива от них в виде благодарности солдатам приветствуется, чернявая девчонка так смотрела на меня, будто была готова завалить меня на месте. Я ещё не сделал ей ничего плохого, да и не собирался, потому счёл её поведение странным. На хуя она осталась, если смотрит волком? Северянка? Возможно, отравить нас хочет или что-то в этом роде. А может, болеет чем-то. СПИДом, например. Почему бы не поделиться им с сепарами?
Всем, кто остался с нами, грозит статья за побег. Впрочем, девочки могут сказать потом, что мы их силой удерживали. Я не против. Конец войны неблизко. У этих явно тюремные сроки больше года будут, раз досиживать не вариант.
— Девочки, кто понял мой посыл и готов подарить немного любви и ласки нашим доблестным воинам, шаг вперёд! — закончил я вербовку шлюх.
Женщины оказались понятливыми. На месте остались стоять только пожилые дамы, цыганка в том числе, и Дашка. Почему-то я обрадовался, что она не вышла из строя. То, что она не согласилась работать шлюхой, по большому счёту ничего не значило. Я пока не понимал, чем мне приглянулась девчонка. Симпатичная, фигуру под тюремной робой не разобрать, но видно, что не толстуха. Было что-то ещё, что я не видел глазами, но чувствовал сердцем. Что-то шевельнулось в нём на Дашку с первого взгляда.
Я приказал Малому увести девочек и охранять их до вечера. У нас грандиозный праздник намечался по поводу обретения самостоятельности от берлессов и нового дома. Своего собственного штаба, пусть и такого мрачного, зато надёжного. Так что у девочек на вечер дебют, так сказать.
— Как зовут? — обратился я к чернявой девчонке.
— Даша, — глядя мне прямо в глаза, ответила она.
— Почему не вышла? По девочкам, что ли?
— Я воевать хочу, товарищ капитан!
— А хуйца моего не хочешь соснуть для начала? — мерзко ухмыляясь, влез Димон.
— Сам свой обмылок вздрочнёшь! — смачно выговаривая каждое слово, выплюнула Дашка, показав кулаком характерный для дрочки жест. — Лучше пристрели меня, козёл!
Мужики, кто стоял рядом, заржали, как кони. Борзая девчонка насмешила всех, кроме Алексеева. Тот завёлся не на шутку.
— Ты чё охуела? — взревел он и подскочил к Дашке.
— Только тронь! Я тебе яйца оторву! — пригрозила Дашка, ничуть не испугавшись.
— Отставить! — прикрикнул я на них обоих. — Димон, эта девочка моя! Я сам объясню ей, как разговаривать с офицерами!
— Что значит, твоя? Бог велел делиться, Грэй! — процедил сквозь зубы Алексеев.
— Моя, значит, моя! Пойди найди себе другую девочку!
Алексеев стал мне почти что братом за время войны. Мы прошли через многое. Сейчас здесь не было берлессов, и я хотел убедиться, что он всё ещё способен мне подчиняться. Так что дело было совершенно не в куске пизды, пусть и такой дерзкой.
— Слушаюсь, товарищ полковник! — отчеканил Димон, отходя в сторону.
Я пока всё ещё капитан. Берлесские подношения в виде новых званий и оружия мы должны были получить только завтра.
— Остальным дамам мы тоже найдём занятие, — пообещал я, окинув их взглядом. Дашка смотрела на меня теперь с тревогой. Её глаза забегали, губы задрожали. Она меня боялась? Что её так напугало? Что своей назвал? — Пойдём, Даша, покажешь, где у вас самые блатные камеры находятся.
— Да, конечно, — тихо сказала она.
Бросив презрительный взгляд на Димона, девчонка повела меня к двухэтажному тюремному корпусу. Я шёл следом, гадая, угомонился Алексеев на самом деле или сделал вид? Теперь мне не на кого было рассчитывать, все неприятности в моей армии — только мои!
Дашка хорошо ориентировалась на территории, раз привела меня, куда нужно. Одиночные камеры выглядели пиздецки удручающе, зато было чисто. Женское — оно всегда поуютнее будет.
— Сколько тебе лет, Даша? — перейдя на берлесский, спросил я девчонку, брезгливо отбросив постельное бельё со шконки, чтобы осмотреть матрас.
Раз уж придётся здесь жить, хотелось бы условий приемлемых. Доводилось и в грязи ночевать, и в снегу, но только не в антисанитарии.
— Я знаю, где новое постельное хранится, — ответила на берлесском Даша. У неё был такой явный акцент, что можно было фамилию не спрашивать — чистокровная кижанка. — Если ты позволишь...
— Вы, — сразу же одёрнул я девчонку. — Товарищ полковник!
— Так вы капитан или полковник? Я что-то не догоняю, — заглядывая мне на погоны, спросила Даша.
— Полковник.
— Хорошо. А звать вас как?
— Зови меня Грэй. Ты не ответила на мой вопрос.
Я присел на койку, положил рядом с собой автомат и поправил броник. Даша опустила глаза и замялась. Вопрос забыла?
Раз сидит в колонии, значит, совершеннолетняя, но мне хотелось знать её возраст точнее.
— Восемнадцать. Вы будете меня трахать, товарищ Грэй?
Она сказала это с такой интонацией, будто я уже её заебал в доску. Тяжело ей со мной придётся. Или мне с ней?
Может, выгнать эту сучку? Уж больно дохера борзая. Со мной даже мужики бывалые так не пиздели высокомерно. А эта куда?
— Ещё не решил, — равнодушно, с ленцой ответил я. — Давно сидишь?
— Отбываю наказание, — поправила меня Даша, в свою очередь. — Восемь месяцев. С малолетки перевели полгода назад.
Соплячка совсем, чёрт!
— За что сидела?
Я понял, что Даше не нравится слово "сидела", поэтому нарочно повторил его. Дал понять, что мне насрать на её прихоти.
— За убийство!
Это было сказано с такой гордостью, будто Дашка самого президента завалила. Лопатой и в одиночку. На зоне статья почётная, кто ж спорит? Я же отнёсся к проступку девчонки с опаской. Украсть можно по глупости или машину разбить, а убийство — это серьёзно.
Такая мелкая, а уже преступница. По ней прям видно было, что она ни в чём не раскаивается, кроме того, воевать собралась, снова убивать! Какая кровожадная девица!
Допрашивать её дальше интереса не было, да и времени тоже. Успеется.
Дашу интересовало, буду ли я её трахать? Понятия не имел. После Машки у меня не было никого. Пацаны частенько пользовались услугами проституток, а я был к ним совершенно равнодушен. Из-за того, что случилось с моей сестрой, я не мог, как прежде, смотреть на женщин. Они все мне казались жертвами.
Так и было, по сути. Если бы не нужда, пошли бы девочки торговать собой? Продавали бы они себя также дёшево, даже не за деньги? В цене были продукты питания, горючее и алкоголь. У берлессов этого добра было завались, потому и с бабами проблем не возникало.
Даша вроде как не проститутка. Что мне мешало с ней развлечься? Ничего. Она уже поняла, кто тут главный, поэтому мне не откажет. Пусть не сию секунду, но потом обязательно раздвинет ножки, как миленькая, когда окончательно поймёт, во что вляпалась. Только хочу ли я этого?
Вроде бы и пора мне уже пар спустить, как мужику, а с другой стороны, как-то стрёмно. Не потому, что Дашка сиделица, а потому что принуждать её к этому не хотел через свой авторитет и превосходство. Как бы противно не стало от себя самого. Война когда-нибудь закончится, но ничего не забудется. А это же девочка.
Красивая девочка. Она сняла с головы платок, и теперь я видел её длинную косу. Глаза большие, выразительные, губы аппетитные. Как сказал бы Димон — рабочие. На остальное можно не смотреть. Попа, грудь — всё, как у всех. Молодое тело, оно и есть молодое — никаких изъянов.
Характер — пиздец, конечно. Полчаса, как мы познакомились с Дашкой, но она уже начала меня раздражать тем, что огрызается. Возможно, это защитная реакция на происходящее, но мне всё равно не нравилось её поведение. Я ожидал большего смирения и подчинения.
Зубы можно обломать, можно выбить, но она лишь сильнее озлобится от этого. Я искал в этой девочке девочку? Я бандит, она зэчка. Кого я тут обманываю?
— Я тебе не нравлюсь? — прямо спросил я.
— Нет.
Охуительно!
Она даже не пыталась ко мне подмазаться или заинтересовать меня своей полезностью.
Я поднялся на ноги и шагнул к Даше. Она сжалась и напряглась. Думала, я прямо сейчас её загну? В этой мерзкой камере?
— Наведи здесь порядок, Даша! Чтобы я сюда вернуться захотел. Поставь вторую шконку для себя. Я пришлю к тебе помощника. Ни на шаг от него не отходи, если не хочешь, чтобы мои красавцы тебя во все щели отымели!
— Я же сказала, что воевать хочу!
— Я слышал! Я не раздаю оружие тем, кто не умеет подчиняться. — Даша ничего не ответила. — Я не слышу!
— Хорошо, — нехотя выдавила она.
— Слушаюсь, товарищ полковник! — подсказал я ей правильный ответ.
— Слушаюсь, товарищ полковник! — сквозь зубы повторила она.
— Постарайся не попадаться на глаза сержанту Алексееву.
— Это тот, который мне нагрубил?
Непонятно, кто кому больше нагрубил, но это уже не важно. Мне было бы спокойнее, если бы девчонка реально прислушалась к моим словам. Для её же блага.
Будет лезть, куда не надо? Не мои проблемы. Я её предупредил. Мои бойцы не посмеют тронуть её, раз я дал понять, что сам имею на неё планы, но стопроцентной уверенности у меня не было ни в чём и ни в ком, даже в себе самом.
— Поставишь хоть раз свои интересы выше моих, и мы попрощаемся! Ты поняла меня, Даша?
— Так точно, товарищ полковник! — отчеканила девчонка.
Ну, вот. Другое дело, девочка моя!
Я послал к Дашке Малого в помощники, приставив к женщинам другого бойца вместо него. Парнишка казался мне самым безобидным и честным среди всех остальных. Я приказал ему охранять свою будущую сожительницу и внимательно следить за её поведением. Судя по характеру, от неё можно было ожидать всего, чего угодно. Также я порекомендовал Миколе занять одну из камер по соседству с моей, чтобы он был как можно ближе ко мне не только днём, но и ночью.
Доложив Кудряшову об успешном окончании операции, я выслушал его поздравления. Он искренне похвалил меня и приказал сегодня отдыхать. Наша задача на предстоящие сутки была простой — удерживать тюрьму. На этом всё. Нападать на нас никто не собирался, а если и соберётся, разведка предупредит.
Мы ещё вчера решили, как будем праздновать обретение собственной базы. Те, кому выпал жребий, останутся в карауле, остальным было разрешено воспользоваться услугами проституток и выпить спиртного.
Продажных женщин обычно вызывал Димон. Также у него был свой бессменный барыга, поставляющий ему шмаль. Запрещать что-то незаконное или аморальное бойцам я не мог. У них не так много поводов для радости, чтобы ещё и я рубил их маленькие слабости.
Ежедневно готовиться к смерти непросто. К этому нельзя привыкнуть, потому что несмотря на всю отвагу, жить всё равно хочется сильнее, чем героически погибнуть.
Некоторые берлессы вообще не просыхали, но это не мешало им воевать. Я не пил с начала войны ни капли. Моя больная потребность держать всё под контролем не давала мне расслабиться. Мне казалось, что стоит только мне напиться или крепко уснуть, как произойдёт что-то ужасное и непоправимое. Я буду корить себя за то, что был нетрезв, потому что будь я в адеквате, такой гипотетической херни могло бы и не случиться.
И вот она, допустим, случилась, а я в говно, как мразь последняя. Никогда себя не прощу после такого.
Первым делом я проверил, караул. Убедившись, что все бойцы на своих постах трезвые, я отправился на осмотр своих владений.
Дашка была бы мне полезной в этой экскурсии. Пришлось осматриваться самому. Я думал о девчонке весь день — так она меня зацепила. Отдавал приказы, слушал доклады бойцов, а сам не мог дождаться вечера, когда увижу её.
Не знаю, что бы я сказал или сделал при встрече с ней. Я просто хотел, чтобы она рядом была, вот и всё.
Наверное, мне следует взять Дашу с собой на ужин? Она же типа теперь моя тёлочка, и не было лишним ещё раз сделать на этом акцент перед остальными мужиками. Я же теперь должен о ней заботиться? Чёрт, об этом я как-то не подумал.
Я был с ней строг и даже груб, но в то же время, в глубине души я надеялся, что Даша будет послушной и сделает всё, что я ей приказал. Она хочет стать солдатом? Глупость такая! Какой из неё боец? Тем более, что она девочка. Как же я смогу защитить её, если она рвётся на войну?
И, вместе с тем, я боялся, что она передумает и захочет уйти на волю. Разве я вправе держать её силой? А на воле что? Дашка охуеет, когда выйдет за ворота тюрьмы. Тогда с ней точно случится беда. Или её северяне пустят на износ, или она сама на панель пойдёт. Даже если у Даши есть путёвые родственники на воле, в сложившихся условиях, они ей не помощники.
А что могу я? Лэсю я не смог защитить. С чего я взял, что беречь Дашу у меня получится?
Бабам на войне не место. Даже медикам и шлюхам здесь делать нечего. Это чисто мужская жёсткая мясорубка. Здесь нет место слабости, жалости, а уж тем более любви.
Мне захотелось любви? Блять, это очень смешно. Какого хера тогда я с этой девчонкой связался? Скучно? Да вроде нет.
Я знал, что если оставлю Дашу рядом, то обязательно к ней привяжусь. Она и станет моей слабостью независимо от того, буду я её трахать или нет.
Уже оставил.
Тюрьма мне понравилась. Само по себе место было жуткое и мрачное, но тут было всё, что необходимо для жизни и быта. Если укрепить её периметр и подходы к территории, можно спокойно перезимовать. В стране был голод, это коснулось и заключённых, но запас продуктов, что достался нам вместе со всем прочим, был неплохим.
К вечеру я так выебся, что мне уже ничего и праздновать не хотелось. Я решил, что всё же поужинаю с остальными, толкну ободряющую речь, а потом пойду спать. С Дашкой? Может быть.
Придётся наплевать на усталость и хорошенько помыться и побриться ради такого случая.
Мне было очень любопытно, чем занималась Дашка в моё отсутствие. Вариантов было немного. Либо она постаралась мне угодить, либо хер положила на мои указания. Я шёл "домой" невольно надеясь на то, что Даша меня не разочарует. Церемониться с девчонкой мне лень, да и по статусу не положено. Если будет быковать, придётся выгнать её к чёртовой матери.
Подойдя к своей камере, я внутренне напрягся. Что происходило за дверью, я не мог видеть, но оттуда отчётливо слышалась весёлая музыка. Первое, что мне бросилось в глаза — девчонка, вальяжно развалившаяся на кровати. Своей кровати. Если сдвинуть койки вместе, получится неплохая двухспалочка.
Меня впечатлило не это. Дашка где-то надыбала кижанскую форму, нацепила её на себя, как будто так и надо. Кроме того, она распустила волосы и подкрасилась. Что это за маскарад, мне ещё предстояло выяснить, а пока что я понимал, что она меня снова выбесила.
Кто ей разрешил надевать форму? Я не разрешал. Потому что у меня никто и не спрашивал разрешения. Это не просто одежда, а знак принадлежности к армии, а пока что эта мелкая сучка не имела к ней никакого, даже отдалённого отношения. Я бросил рюкзак со своими вещами на пол и прошёл дальше.
— Привет, — увидев меня, Дашка села ровно, вырубила музыку на мобильном телефоне и отложила его в сторону.
— Фу, блять! — принюхался я. — Почему здесь куревом воняет?
У военных не было заведено курить в помещении, за исключением кабинетов высших чинов. Курили на улице, и это не обсуждалось. В камере было накурено, хоть топор вешай. Как здесь спать теперь?
— Это я. Простите, привычка, — виновато ответила Дашка.
Я приоткрыл дверь, чтобы помещение проветрилось, и снял бушлат. Оглядевшись по сторонам, я был приятно удивлён. Постель застелена заново, новым бельём. Полотенца, посуда какая-то на тумбочке. Мужские тапочки возле моей шконки и маленький половичок! Вешалка для одежды, прикрученная к стене, рядом картина.
Даша явно не сидела без дела. Теперь здесь можно жить.
— Нормально? — с надеждой спросила девушка, нервно заправляя волосы за ухо.
Я кивнул, повесил бушлат на вешалку, рядом автомат и устало присел на свою кровать. Места в помещении было катастрофически мало, поэтому Даша сидела на расстоянии вытянутой руки от меня.
Она смотрела мне в глаза внимательно и выжидающе.
— Как дела, Даша?
— Нормально. Во всех новостях только про вас и говорят, — восхищённо выдала девчонка. — Вы, значит, крутой?
— Покажи!
Дашка протянула мне телефон с открытой вкладкой. Сами статьи было лень читать, потому что меня насмешили даже заголовки.
"Самый страшный террорист за всю историю человечества", "Бесчеловечно убиты сотни женщин, попавшие под огонь сепаратистов", "За голову полковника Грэя назначена награда".
Моя слава бежала впереди меня! Пиар компания берлессов была великолепна!
Меня не удивили такие новости, поскольку в сети мелькала и большая дичь. Что ж, раз я теперь самый страшный террорист, могу я провести вечер с девушкой?
— Где ты взяла форму, Даша? — поинтересовался я, возвращая ей телефон.
— Выпросила у Коли. А чё нельзя было?
Это она так Миколу называла на берлесский лад? Интересно, где он сам? Почему оставил девушку одну?
Даша обхватила пальцами мобильник и потянула на себя. Я не отпускал телефон, и она испуганно вскинула на меня глаза.
— Где он?
— У себя, наверное. Я сказала, что мне не нужна нянька, и прогнала его.
Я разжал пальцы, и Даша с облегчением вздохнула. Телефон был ценной вещью для неё, вот она и разволновалась.
Выпросила форму, а потом спровадила пацана? Это так по-женски! Что такого Даша сказала Малому, что он сбежал, бросив её одну, ослушавшись моего приказа?
Интересная девочка. Как бы я ни противился, форма ей шла. У Даши была хорошая, крепкая фигурка, и ростом она вышла, так что всё сидело, как надо. Я понял, что пытаюсь разглядеть её сиськи, поэтому быстро отвёл взгляд.
— Я хочу помыться, — сказал я девушке и встал с кровати.
— Мне выйти?
— Как хочешь.
Достав из рюкзака чистое бельё и бритвенные принадлежности, я подошёл к душу в углу камеры и начал раздеваться. Унитаз, как и раковина, в помещении тоже имелись, но вряд ли я буду справлять естественные нужды в присутствии девушки. В коридоре я заметил туалеты так что не страшно.
Солдат пока было немного, им хватило места на первом этаже, поэтому, кроме нас с Дашей и Малого в этой части тюрьмы никого не было. Так даже лучше. Субординация излишней не бывает. Пусть этот этаж будет элитным.
Раздевшись догола, я бросил форму на кровать, а грязное бельё в угол. Стиркой я не брезговал, напротив, мне было бы неприятно, если бы мои кальсоны и носки трогал кто-то ещё, поэтому Дашка могла быть спокойной — обстирывать меня не придётся.
Пока я мылся, Дашка делала вид, что копается в телефоне, но я видел, как она поглядывает на меня исподтишка. Если она мне не напиздела, и реально отсидела восемь месяцев, то мужика давненько не видела. А может, целочка ещё, раз по малолетке загремела на зону?
Девушка могла бы выйти, если бы её смущал малознакомый голый мужик, но она предпочла остаться. Зачем? Чтобы хорошенько рассмотреть того, кто её присвоил.
Смотрела она с интересом. Я не заметил страха или отвращения ко мне. Если бы я умел вычислять девственниц по взгляду, то мог бы предсказать степень опытности Даши, но я не умел. Да и бесполезен этот мифический навык. Какой от него прок? Мне было абсолютно похуй на количество Дашиных мужиков.
— Подай полотенце, пожалуйста! — мягким голосом попросил я Дашу, и она с готовностью метнулась выполнять мою просьбу.
Протянув мне полотенце, она опустила глаза и тяжело сглотнула.
— Не надо меня бояться, Даша! Я убийца, но не насильник.
— Вы возьмёте меня с собой на праздник? — с надеждой спросила она, не поднимая глаз.
— Да.
Даша вернулась на кровать, а я начал одеваться. Оторвал капитанские погоны и кинул их на тумбочку. Я не чувствовал себя полковником, да и капитаном тоже, причём давно. Кем я себя ощущал? Главарём банды, вооружённой до зубов — к армии это не имеет никакого отношения. Во мне навсегда останется частичка военного, но честь офицера я утратил безвозвратно.
Впрочем, откуда мне знать, какая она, настоящая война, если я воевал впервые? В учебниках по истории описывали что-то более патриотичное и благородное, а не вот это вот всё дерьмо.
— Товарищ Грэй, а как мне получить какое-то звание? Что нужно сделать? — оторвала меня от размышлений Даша.
— Тебе? — усмехнулся я.
Ты смотри какая! Я ещё не решил, оставить ей форму или нет, а ей уже погоны подавай? Наглость девчонки зашкаливала. В то же время она смотрела на меня сейчас так наивно, как ребёнок, который ждёт подарка на Новый год.
Я взял с тумбочки свои старые погоны и шагнул к девушке.
— Хочешь сразу капитана получить? А, Даша?
Её глаза загорелись от азарта, дыхание сбилось, и я понял, что ещё как хочет.
— Отсоси мне хорошенько, малая! И пойдёшь на ужин капитаном! Обмоем звёздочки заодно?
Лицо девушки вспыхнуло краской, а взгляд потух, как будто я её жёстко наебал.
— Я так не хочу! — обиженно буркнула она. — Я хочу по-честному!
Всё понятно, минета не будет. Моя злая шутка попала в цель. Я выяснил, что Даша "не такая". Смешно было наблюдать на то, как она дуется на меня.
А если бы Даша согласилась? Я почувствовал эрекцию и одновременно радость оттого, что она, типа правильная. Должны же у человека быть хоть какие-то принципы, даже у таких маленьких, борзых девочек?
Я убрал погоны обратно на тумбочку и продолжил одеваться, жалея, что у меня нет какого-нибудь одеколона или туалетной воды. Я может быть, тоже хотел полковника по-честному, но хрен-то там.
В дверь камеры постучались. Ко мне прислали бойца, доложить, что всё готово к ужину, и ждут только меня.
Я почувствовал себя, действительно, важным. Всё-таки быть главным не так уж и плохо. Я быстро натянул ботинки и позвал Дашу с собой. В коридоре я наткнулся на Моисеенко, выходящего из соседней камеры. Значит, всё это время он был рядом. Хорошо.
Они с Дашкой переглянулись, как будто у них был общий секрет, а потом зашагали по направлению к лестнице.
В столовой сдвинули столики в один общий стол, который ломился от еды и бухла, играла музыка, настроение поднялось само собой.
— Товарищ полковник, проходите сюда! — позвал меня парнишка, указывая на место во главе стола.
Заметив, что я не один, он подсуетился и подвинул стул для Дашки и тарелку. Приятно, чёрт побери!
— Серый, ты не против, если с нами девочки посидят? — раздался справа от меня сиплый голос Алексеева.
Я повернул голову и увидел, как возле окна мнутся несколько женщин. Я понял, что это проститутки, которых он вызвал.
— Без проблем, — не раздумывая, ответил я. — Смотри только, осторожнее с ними, Димон!
Пусть девчонки сидят с нами, мне не жалко. Я лишь опасался какой-нибудь диверсии. Эти дамочки по заказу северян или по личным политическим убеждениям могут нам в еду что-нибудь подсыпать и всех потравить. Я слышал о таком, да ещё и не о таком, поэтому относился с осторожностью к любым посторонним людям.
Даше стало не по себе оттого, что все сейчас смотрели на нас, поэтому она схватилась за меня, как за родного, повиснув на моей руке.
Я ещё раз глянул на продажных женщин, и вдруг встретился взглядом с одной из них. Девушка была в непривычной для меня одежде и слишком ярко накрашена, поэтому я не сразу её узнал. А вот она меня узнала мгновенно. Ей стало неловко, и она отвернулась к окну.
У меня все внутренности будто кипятком обдало!
Машка? Я думал, больше никогда её не увижу, но сомнений в том, что это она, не было. Вот так встреча!
Я не подал вида, что расстроен или удивлён. Нужда ещё не на такое людей толкает. Не мне осуждать Машку. Она такая же шлюха, как я полковник. Война толкнула её на этот шаг. А кто в этом виноват? Кто главный сепар Северо-Боровинска?
Я не понимал, почему пытаюсь оправдать свою бывшую. Наверное, уже забыл, как больно она сделала мне в прошлом.
Приобняв Дашу за талию, я подвёл её к столу, и мы заняли наши почётные места.
Пока остальные рассаживались за столом и наполняли стаканы водкой, девчонка нагребла себе полную тарелку еды и с жадностью набросилась на неё, как голодная собачонка. Бедняжка! Я смотрел, как она лопает картошку с тушёнкой, а самому кусок в горло не лез.
Даже хорошо, что Даша в форме, а не в тюремной робе. Выпендриться перед Машкой хотел, мол, что у меня другая девушка? Меня просто убила эта встреча! Маша ненавидела сепаратистов, бросила меня из-за этого, а теперь сосет хуи ополченцев за тушёнку и галеты? Что происходит, господи?
По иронии судьбы, Машу облюбовал Димон. Он ухаживал за ней за столом, улыбался ей и шутил. Флиртовал с ней, если можно так сказать, учитывая ситуацию. Мне было неприятно от этого настолько, что захотелось уйти отсюда немедленно, чтобы не смотреть на это блядство.
Мой уход ничего бы не изменил. Сейчас Димон поест, выпьет, как следует, а потом пойдёт пользовать девушку. У меня зубы захрустели от злости. Нужно перестать смотреть на них хотя бы. С трудом, но всё же, я заставил себя сосредоточиться на той, что сидела рядом.
Нам с Дашкой тоже налили водки. Рука так и тянулась к стакану.
Выпить, забыться хоть ненадолго, просто выспаться, провести одну ночь без снов, без кошмарных образов!
Искушение было так велико, что я чувствовал фантомный вкус водки на языке. Никогда я не смотрел на запотевший стакан с большим вожделением.
— А мне можно водку? — шёпотом спросила Дашка.
— Да, конечно. Пей, если хочешь, — разрешил я.
Дашке можно, а мне нет! Нельзя, блять, и всё тут!
Я решительно выплеснул водку из своего стакана на пол и налил себе минералки. В душе была чернота и досада вместо облегчения.
Чтобы не передумать, я крепко сжал стакан и вскочил с места. Красивые тосты я говорить не умел, но должен был поздравить своих бойцов с маленькой победой. Кто-то застучал вилкой по посуде, призывая собравшихся к тишине.
— Дорогие братья! — громко начал я. — Разрешите поздравить вас с обретением своего собственного дома! Теперь, когда у нас есть своя база, мы прекратим пресмыкаться перед берлессами и их командирами! Благодарю всех за отвагу и мужество! Я испытываю невероятную гордость за то, что среди нас нет трусов и малодушных дохляков! Все главные сражения и свершения ещё ждут нас впереди, но я не сомневаюсь в том, что мы одолеем северян! Уничтожим всех свинорылых до последнего гада! День победы не близок, но я желаю всем нам дожить до этого светлого, великого дня! Ура, товарищи!
Над столом пронеслось дружное, громкое "ура" и раздался звон стаканов. Машка тоже выпила. За победу сепаров или просто выпить было охота?
Остаток ужина мы переглядывались с ней через стол. Понятия не имею, чего я доебался до неё? Мы расстались, причём давненько. Что же мне неймётся? Поговорить с Машей? Расспросить, как она живёт, предложить какую-то помощь? Зачем?
Второй тост был за погибших. Теперь можно было валить к себе.
— Ты наелась? — спросил я Дашу, уже изрядно захмелевшую от водки.
— Мы уже уходим? — испуганно встрепенулась она.
— Да.
Глаза девчонки забегали по столу в поисках того, что можно было бы ещё схомячить. Она напихала в карман конфет и прихватила с собой яблоко и апельсин. Я взял початую бутылку водки и пачку сока на случай, если Даша захочет ещё выпить. Спаивать её не было моей целью, так я проявлял заботу. Пусть хоть она расслабится за нас двоих. Даше завтра не на службу, опохмелиться в случае чего.
— Прошу прощения! — извинился я перед бойцами. — Жизнь слишком коротка, а моя женщина просит внимания! — Мужики одобрительно и понимающе заржали. — Хорошего всем вечера!
Больше ни на кого не глядя, я покинул столовую вместе с Дашей. До камеры мы шли молча, и эта тишина меня удручала всё больше и больше. Я хотел побыть один, но в то же время почувствовал себя одиноким, поэтому присутствие Даши было весьма кстати.
Девчонка вывалила свои припасы на кровать и, скинув ботинки, забралась на неё с ногами.
— Это тебе, если хочешь! — сказал я, показывая на напитки.
— Мне уже раздеваться? — дрогнувшим голосом спросила Даша.
— Что? — рассеянно спросил я.
— Я же ваша женщина, — напомнила мне она. — Вы же за этим увели меня с праздника?
Я не мог понять, что двигало сейчас Дашкой. Желание понравиться мне? Утром она была более категоричной. Девчонка поняла, КТО ИМЕННО на неё глаз положил? Она пьяна? Решила всё же продвинуться по карьерной лестнице?
У меня было ещё много вариантов, но только не тот, который был мне нужен. Я хотел, чтобы Даша мне дала, как мужику. Не полковнику Грею, не своему хозяину, не за место под солнцем и сытую жизнь, а просто, как девушка, которой понравился парень.
Не дохуя ли у меня требований? Почему я не могу просто потрахаться с девчонкой, потому что она предлагает? К чему эти загоны и усложнения?
Господи, я точно чокнулся! Я больной!
Разувшись, я устало лёг на кровать, закинув руки за голову. Дашка ждала моего ответа, моих дальнейших распоряжений.
— Ну, раздевайся! — равнодушно сказал я, и Дашка схватилась за свой ремень обеими руками.
Дашка раздевалась медленно, будто нехотя. Она вроде намекнула мне на постель, только без огонька, просто потому, что ей по статусу положено мне дать. Я её не торопил, но следил за ней с интересом. Жутко любопытно было, что там у неё под одеждой. Смотрел на Дашу, но думать о Маше не перестал. У моей бывшей была маленькая грудь, но попа зачётная, и в постели она была горячей!
А что у этой малышки?
Оставшись в одном сером застиранном хлопковом бельё, Даша осмелилась перехватить мой заинтересованный взгляд. Мне пиздецки понравилось то, что я увидел — полная, упругая грудь, тонкая талия и крутые бёдра, белоснежная кожа девушки красиво контрастировала с её чёрными волосами. В тусклом свете лампочки, в этой убогой обстановке Даша казалась мне нереально прекрасной.
Впрочем, на этом всё. Она меня не возбуждала. Я силился отыскать в себе хоть какие-то отголоски желания, но ничего такого не почувствовал. Другой бы на моём месте уже бы из штанов выскочил, рядом с такой аппетитной малыхой.
— Иди сюда, — позвал я девушку, освободив для неё край кровати.
Дашка послушно вытянулась рядом со мной и затихла. Я понюхал её волосы, шумно втянув воздух возле её виска. Они пахли табачным дымом и дешёвым мылом. На ощупь пряди оказались жёсткими, как проволока. Надо бы достать ей при случае нормальный шампунь и всё такое.
Что и требовалось доказать — теперь я думаю не о том, как воевать, а про бабскую косметику! Меня вообще не должно ебать, чем девчонка будет мыться, но меня это волновало.
Дашку затрясло, я не мог это игнорировать.
— Страшно?
— Нет. Не привыкла ещё, — прикрыв глаза, ответила девушка. — От кобуры ногу больно.
Чёрт, я не снял портупею, и теперь она реально мешалась. Я лёг удобнее, приподнявшись на локте, так, чтобы кобура от "Стечкина" не упиралась в девичье бедро.
От Дашки пахло перегаром. Мне это тоже не нравилось, но я пересилил себя и поцеловал девушку. Она судорожно вздохнула, обвила мою шею руками и ответила на поцелуй. Целовалась она, как бревно. Я не получил от поцелуя никакого удовольствия. Трогать руками девичьи прелести у меня даже желания не возникло.
Смирившись с тем, что я больше не мужик, я решил оставить эти жалкие попытки потрахаться. Хватит мучить и себя, и Дашу.
— Одевайся, — приказал я, оторвавшись от девушки.
— Я вам не нравлюсь? — обиженно воскликнула девчонка. — Может быть, начнём с минета? Я умею...
Значит, не девственница. Что ж...
— Я...
Что ей ответить? Да, блять...
Дашка психанула и резко вскочила с моей койки. Я вообще пожалел, что затеял всю эту возню. Чего я добился? Оскорбил девушку своей сраной импотенцией? Молодец, Серёженька, что тут скажешь?
Гневно сверкая глазами, красная, как помидор, Дашка принялась напяливать одежду обратно на себя.
Я не обязан был извиняться, но мне захотелось объясниться с Дашей, потому что дело было вообще не в ней. Я открыл было рот, чтобы прояснить ситуацию, но громкий взрыв, сотрясший помещение, оборвал мой порыв.
Штукатурка посыпалась с потолка прямо на Дашку, засунувшую ногу в одну из штанин. Она так и застыла, со спущенными штанами, и испуганно уставилась на меня.
— Будь здесь! — приказал я ей, прыгнув в ботинки. — Хотя нет, собирайся, Даша! Со мной пойдёшь!
Мне не было известно, что там рвануло внизу, поэтому оставлять Дашку одну я не рискнул.
— Держись за мной и не высовывайся! — предупредил я её, почти бесшумно двигаясь по коридору в сторону лестницы.
У меня был только автомат с запасным магазином и наполовину заряженный пистолет. Негусто, но пальбы или повторных взрывов я не слышал, только крики и громкие голоса внизу.
На нас едва не налетел боец, которого отправили за мной.
— Товарищ полковник! Там шлюха гранату взорвала! Алексеева в клочья! — захлёбываясь словами, выпалил перепуганный парнишка.
Только не Димон, господи! Только не он!
Не разбирая дороги, я бросился вниз по лестнице, забыв о Дашке напрочь. Растолкав столпившихся бойцов, я протиснулся в камеру. Она была общей, потому довольно просторной. От взрыва разнесло половину помещения, но стены выдержали.
Внутри было темно. Я отобрал у кого-то фонарик и шагнул внутрь. Под ногами хрустели стёкла, пахло кровью и человеческим дерьмом. От Димона осталась только голова и часть туловища ниже пояса. Судя по всему, он накрыл собой гранату, вот его и разнесло по всем стенам. Зрелище было отвратным, как и сама ситуация.
Вот тебе и праздник, дружище!
— Остальные целы? — выйдя в коридор, поинтересовался я, ища глазами Федорченко и Малого. Они мне были дороже всех, поэтому я был рад увидеть их живыми и невредимыми. Больше никто не пострадал, слава богу. — Где эта тварь?
Мужики расступились, и я увидел виновницу трагедии. Это была Машка? Ну, конечно! Она стояла абсолютно голая, на коленях. Солдат, раздетый до пояса, держал её за волосы. Её уже нехило отмутузили, судя по разбитым губам. Было за что.
— Достала из сумочки гранату, и швырнула в нас! Если бы не Димон... — злобно зашипел солдат и врезал ей по лицу кулаком.
Что, блять?
Я хотел, как лучше, а получился блядский проходной двор! Алексеев — опытный боец, которого тупо взорвала какая-то проститутка?
— Кто обыскивал шлюх? — взревел я.
— Сам Димон и обыскивал...
Не помня себя от злости, я оглядел остальных бойцов. Пьяные, разъярённые, убитые горем, жаждущие мести мужики — уже не люди. Если я сейчас что-то не предприму, диверсантку на клочки порвут прямо здесь, в коридоре! Она этого, безусловно, заслуживает, только у солдат может войти в привычку звереть и устраивать самосуд, где ни попадя.
— Тревога! Построиться на улице! — заорал я. — Всем посторонним покинуть территорию! Выполнять, сука!
Отупевшие от водки и шока мужики зашевелились разом, разбежавшись по камерам как крысы по норам. Проституток незамедлительно вывели за ворота. Мне было плевать, рассчитали их за оказанные услуги или нет. Кроме ненависти я к ним ничего не испытывал. Пусть радуются, что живы остались.
— Тащи её во двор! — приказал я солдату, всё ещё державшему Машку за волосы.
Он был по-прежнему не одет, а на улице мороз, но мне было всё равно.
Построились быстро. Перед строем на колени поставили диверсантку. Я велел солдату, что её волок, встать в строй к остальным, сам присел на корточки перед девушкой. Она дрожала от холода и страха, но ни одна капелька жалости не всколыхнулась во мне.
— Зачем ты это сделала, Машунь? — зачем-то спросил я, хотя мне было неинтересно.
Она не ответила. Просто посмотрела на меня пьяненько и снисходительно. Допросить бы её, узнать чё почём. Где гранату взяла? Сама придумала сепаров взорвать или заказ отработала? Как уходить собиралась после теракта?
Я бы не смог её пытать и другим бы не позволил, так что смысла в допросе не было никакого. Я понял, что больше ничего от неё не добьюсь, да и к чему это всё? Вздохнув, я поднялся на ноги.
— Властью данной мне самим собой, я приговариваю тебя к смерти!
— Я не хотела, Серёжа, — расплакалась Машка.
Для меня она уже не была моей бывшей девушкой. В один миг все эмоции по отношению к ней умерли. Перед глазами вспыхнуло улыбающееся лицо Димона, щурившегося на солнце, а потом картинка с его окровавленной головой, и меня понесло.
Это должен был сделать я. Я должен казнить эту суку, чтобы не было непоняток со стороны бойцов, чтобы они не считали меня слабаком или тряпкой. Обернувшись, я прочесал глазами строй в поисках того, у кого была винтовка. Стрелять из автомата было не с руки, а из пистолета не так зрелищно.
Дашка, о которой я забыл на некоторое время, тоже стояла в строю. Без бушлата и головного убора, как и я, вытаращив глаза на диверсантку, явно охреневая от происходящего.
Внезапно я разозлился и на неё. Хотела воевать, девочка-припевочка? Вот, смотри, сучка, как мы воюем с бабами!
— Даша, ко мне! Симаков, дай ей винтовку! — распорядился я.
Не задавая лишних вопросов, Дашка взяла оружие и неуклюже прошагала ко мне. У неё тряслись руки. Замёрзла или испугалась, ссыкуха?
— Исполняй приговор, Даша! — кивнул я на Машку.
Я ждал, что она сейчас сдрейфит и свалит отсюда на хрен, что это напрочь отобьёт у соплячки желание воевать, но Дашу мой приказ не смутил.
— В голову целиться или в сердце? Как правильно? — это всё, что она спросила.
— В голову!
Мне было похрен, как именно Дашка пристрелит приговорённую. Теперь я опасался, что она промажет, и казнь затянется надолго. Разводить цирк было ни к чему, поэтому я встал позади девчонки и помог ей прицелиться.
— Серёжа! — уже жалобней заскулила Машка, но я её уже не слушал.
— Не спеши! Дыши ровно и спускай курок, — горячо шептал я в ухо Дашке, прижимаясь пахом к её заднице.
Наступила абсолютная тишина. Я слышал только стук собственного сердца и сопение Дашки. У меня встал! Я испугался этого похлеще, чем того, что происходит.
Ситуация была не только страшной, но и абсурдной. Моя нынешняя баба казнит бывшую, а я на этом всём словил стояк? Как же это мерзко, чёрт побери!
Выстрел разорвал тишину, оглушив меня. Я подхватил Дашку, которую отбросило на меня отдачей от СВД. Она попала точно в цель! Вот и прекрасно!
— Гори в аду, сука! — со злостью выплюнул я, убедившись, что Машка мертва. — Кто ещё был с Алексеевым? — Переглянувшись, из строя вышло четверо. — Увезите отсюда диверсантку и повесьте её на столбе, на повороте к базе! А на её шее прикрепите табличку "северянка".
Если это был заказ от северян — вот им моя красочная ответочка!
— Есть!
— Остальным навести порядок в казарме и отбой! Больше никаких посторонних на территории! Я понятно объясняю?
— Так точно!
Дашка вернула винтовку Симакову, и я увёл её "домой". Стоило нам зайти в камеру, и она присосалась к бутылке с водкой. Мне снова захотелось выпить, поэтому я лёг на кровать и отвернулся к стенке.
Как же плохо...
Вся радость от моей власти и свободы испарилась. Я будто осиротел ещё раз. Димон был конченым мудаком и скотиной, но я любил его. Он был для меня больше, чем брат, ближе, чем все остальные бойцы. Он как будто придерживал мою руку, когда она была недостаточно тверда, придавал мне решимости и смелости. А теперь что? Я остался один-одинёшенек на этой ёбаной войне! Я почувствовал себя брошенным и обманутым!
Много раз я представлял, как погибнет Алексеев, но это всегда было как-то героически, в бою, как и подобает воину. А его прикончила шлюха...
— Вы её знали? Эту Машу?
— Нет, — буркнул я.
— Ясно, — вздохнула девчонка, поняв, что я не хочу сейчас разговаривать.
В следующую секунду послышались булькающие звуки и завоняло блевотой. Это Дашку выворачивало в унитаз. Пить надо меньше, сука! Я мысленно выругался и снова поднялся.
— Ты как вообще? — окликнул я стоявшую на коленях возле толчка девчонку.
— Нормально. В первый раз тоже такое было. Два дня тошнило.
Совесть не хило так кольнула меня в бочину. Я вынудил девчонку совершить ещё одно убийство, а теперь лежу, как мудак, горюю...
Дашка нажала смыв и поднялась с колен. Попила сока и только потом повернулась ко мне.
— Я привыкну, — пообещала она.
Я знал, что это к этому нельзя привыкнуть, но расстраивать и пугать девочку ещё сильнее не имел права. Хотел расспросить, пользуясь случаем, кого она прикончила в первый раз, но потом снова посчитал момент не слишком подходящим.
— Иди сюда, Даша, — похлопал я по кровати рядом с собой и снял портупею.
Она прихватила свою подушку и легла рядом со мной, отвернувшись в проход. Я обнял её, положив руку на талию, и закрыл глаза, вдыхая её запах. Не так уж и стрёмно она пахла.
Дашка несмело погладила меня по руке, а потом подложила мою ладонь себе под щёку. Ей было меня жалко?
Это было так немужественно, но именно сейчас, как никогда прежде, мне нужно было, чтобы меня пожалели. Хотя бы один раз...
Поразительно, но через несколько минут мне стало легче. Я смог нормально дышать и думать. Есть польза от этой Дашки. Если она заключается в том, чтобы облегчать мои страдания, то пусть будет рядом. Было бы хуже, если бы я лежал тут один.
Пусть она остаётся...
Утром я проснулся оттого, что замёрз. Тёплой девчонки рядом не было, её вообще не было в камере. Я забеспокоился. С трудом сел и потёр лицо ладонями. Я опять не выспался. Половина шестого утра. Где носит Дашу?
Дверь тихонько приоткрылась, и вошла заспанная девушка. Я обрадовался, что она вернулась, и упал обратно на подушку.
— Я курить ходила, — хриплым от сна голосом, отчиталась Даша. — Укрыть вас одеялом? Холодно? — спросила она, заметив, как я поёжился.
— Ну, укрой...
Девчонка сняла со своей кровати одеяло, и заботливо укрыла меня. Так приятно. Можно полежать ещё полчаса. А потом придётся вставать, хоронить Димона и встречать делегацию Кудряшова.
— Ты всё, не будешь больше спать? — не открывая глаз, спросил я Дашку.
— Я не знаю. На тюрьме в шесть подъём был.
— Да айда поваляемся ещё...
Дашка осторожно залезла ко мне под одеяло и притихла. От неё пахло морозом и сигаретами. Места на шконке было мало для двоих, но это и хорошо. Я снова обнял её, уткнувшись носом в шею, и начал мысленно прокручивать предстоящий день.
Работы непочатый край. Столько нужно сделать. Вместо оборонительных сооружений моё внимание захватила совершенно другая стройка. Комнату побольше не мешало бы оборудовать. Раз я решил жить с девушкой, можно поискать что-то попросторней, с большим окном. Столько свободных площадей, зачем нам с Дашкой ютиться в этой одиночке? Ремонт можно сделать, телевизор поставить, на пол ковёр постелить...
— Вы меня приняли в армию? — сбила меня с мысли Даша. — Я же доказала вчера, что я не северянка!
Вот жопа неугомонная! Чего ей спокойно не живётся? То, что она завалила северянку, ещё ничего не доказывает. Веры теперь у меня не было ни к кому.
— Твой поступок достоин уважения, но я ещё не решил, Даша, — честно ответил я. — Не всё так просто.
— Я думала, вы всё можете решить?
— Зачем тебе это? Знаешь, что северяне с женщинами делают?
— Я не хочу обратно в тюрьму! Товарищ Грэй, пожалуйста, дайте мне шанс!
— Война когда-нибудь закончится, малыш. А нас всех истребят за ненадобностью.
— Это будет нескоро!
— Ладно, Даша, я подумаю, что можно сделать, — пообещал я.
Не хотел я, чтобы она воевала, но я не мог всё решать за девчонку.
Я согрелся и разомлел, лёжа рядом с ней, эта приятность влияла на моё настроение и ход мыслей в её пользу.
— А что насчёт нас? — продолжила меня пытать девушка.
— Что?
— Вчера вы меня не захотели... Я могу подстричься или накраситься по-другому... Если вы меня прогоните...
— Ты очень красивая, Даша! — оборвал я её. Ей было страшно, она переживала за своё будущее. Девчонке нужен был не секс, она искала во мне защиту и уверенность в завтрашнем дне. — Правда красивая! Ты очень мне понравилась, но мне тоже нужно к тебе привыкнуть. Если мы поладим, я не стану тебя прогонять.
— Вы мне тоже понравились.
Я не поверил её словам. Даша сказала то, что я хотел услышать, не больше. Человек и не такое скажет, лишь бы выжить, так что я не стал заострять внимание на её маленьком, безобидном враньё.
— Я плохой человек, Даша.
— Я тоже.
В шесть в моём рюкзаке зазвенел будильник, и пришлось вылезать из тёплого кокона. После завтрака я обошёл территорию тюрьмы и подобрал место для могилы Димона. Я не знал, как долго мы будем занимать этот объект, но я хотел, чтобы мой друг был рядом, чтобы я мог навещать его столько, сколько моей душе угодно.
В тюремном морге было несколько одинаковых гробов. Я знал рост Алексеева, но учитывая то, что в гробу он будет лежать по частям, размер деревяшки не имел значения. Его личные вещи, бушлат и каску я забрал к себе в камеру.
В вещмешке ничего интересного или ценного я не обнаружил — обычное барахло. Я оставил себе на память его фляжку для воды. У меня была один в один такая же, но мне необходимо было хоть что-то от него.
Бушлат, подшлемник, бронежилет и каску я отдал Дашке. Ей было нужно что-то носить в первое время, а ничего другого не было. Бушлат был прожжён на рукаве и немного велик девушке, но всё же лучше, чем её тюремная фуфайка, которую она наотрез отказалась надевать. Свою фляжку я отдал ей. Было забавно наблюдать, как неуклюже Дашка пытается надеть всё это на себя, но с моей помощью, у неё получилось.
Никаких документов Димона я не нашёл. Они были мне нужны, чтобы узнать точную дату его рождения. Я обшманал всю его одежду и перетряс вещмешок, но тщетно.
Я знал, какого он года выпуска, помнил, что день рождения у него когда-то весной, но какого числа, хоть убей, не припоминал.
Такая простая вещь, казалось бы, а я не знал...
Я запомнил, сколько ложек сахара друг кладёт в чай, какую музыку слушает, на какую порноактрису дрочит, потешался над тем, что он боится дождевых червей, но, блять, не знал, какого числа у него днюха.
Можно было обратиться к берлессам, чтобы они выяснили данные сержанта Алексеева, но тогда бы пришлось объясняться, что у нас произошло. Кудряшову об этом инциденте знать не обязательно, так что придётся мне самому выдумать дату рождения для друга, чтобы подписать крест. Надеюсь, Димон не обидится на меня и войдёт в моё положение?
Берлессы прикатили к полудню. Мы успели выкопать могилу для Алексеева и попрощаться с ним. Помянуть не вышло. Водка осталась со вчерашнего дня, и я приказал напечь блинов, но тут случился Кудряшов.
Я встретил его у ворот, провёл небольшую экскурсию по тюрьме, обойдя корпус, где вчера был взрыв стороной.
— А где Алексеев? — как назло, поинтересовался генерал.
— Плохо ему, — соврал я. — Водкой палёной траванулся, отлёживается. Я передам ему от вас пламенный привет.
— Бабу голую ты на столбе повесил? По всем новостям показывают.
— Никак нет. Не понимаю, о чем вы.
На обед, слава богу, берлессы не остались. Они быстро отгрузили нам оружие, продукты и боеприпасы. Технику и новобранцев выстроили во дворе.
Дизертиры, уголовники, ещё какой-то сброд одетый во что попало...
— Это кто? — раздражённо поинтересовался я у Кудряшова, разглядывая оборванцев.
— Подкрепление тебе.
— Я просил?
— Это ополченцы. Куда мне их девать? Теперь ты командир ополчения! — напомнил он мне.
— Это не бойцы.
— Какая война, такие и солдаты! — отрезал Кудряшов.
Я так разозлился! Управлять толпой мужиков, не видевших воинского устава в глаза, не державших оружия? Генерал прикалывается, что ли?
— Я оставлю тебе в помощь Барсова, — "добил" меня мужик.
— Стукачка своего хочешь ко мне подселить? Не выйдет! Мне твой Барсов на хуй не упал! Так что себе оставь!
— О, как ты заговорил, Серёженька? — оскалился Кудряшов. — Ты ничего не попутал?
— Никак нет! — огрызнулся я.
— Ты со мной так не базарь, щенок! — глаза Кудряшова налились кровью, щёки раздулись от возмущения.
— А то что? Хватит мне угрожать, товарищ генерал! Я уже пуганный, перепуганный! Это твоими молитвами я теперь самый страшный террорист? Или тебе не терпится за мою голову бабла срубить? Так на, забирай!
Я сорвал с головы шапку и рассмеялся. Генерал скрипнул зубами, но хавальник завалил. Мы с ним прекрасно друг друга поняли.
— Я готов к сотрудничеству, товарищ генерал, — сбавив обороты, добавил я. — И ты это знаешь.
— Хорошо, полковник!
Своих я построил отдельно от вновь прибывших, чтобы подчеркнуть наше превосходство. Дашка тоже стояла в строю, и Кудряшов не мог её не заметить.
— А это кто такая? Мужики тебе не ровня, а бабу в форму нарядил? — подъебал меня Кудряшов.
— Какая война, такие и солдаты, — пожал плечами я.
Генерал поздравил нас ещё раз с началом новой жизни и службы и начал награждение.
Первым делом он повысил в звании меня до полковника, вручив мне заветные погоны. После этого уже я раздал несколько новых званий.
Это всё было условностью, не больше, пафосное шоу, но бойцов нужно было поощрять как-то за их достижения и самоотдачу. Им нужно было ради чего-то сражаться, во что-то верить, даже на этой странной войне.
Генерала я решил выбесить ещё больше, выдернув Дашку из строя. Я даже её фамилии не знал, поэтому просто позвал по имени.
Она вышла, испуганно поглядывая на Кудряшова. Ещё бы, он с неё глаз не сводил. Девчонка ему, как кость поперёк горла встала.
— Держи, Даша! — простым человеческим языком, без соблюдения формы сказал я ей и протянул погоны ефрейтора.
Чмошное звание для мужика, а ей в самый раз. И на хую я вертел то, что она не военная, что я знаю её сутки. Захотел и подарил! Ей это было, может быть, нужнее, чем всем нам, вместе взятым. Она радостно вскинула на меня свои тёмные глазюки и улыбнулась. Схватила погоны и прижала их к груди.
— Спасибо!
— Становись в строй!
Я не смог вернуть Даше улыбку и разделить её радость. Потому что не было в том, что я делаю, ничего доброго или чистого. Я тащил её за собой в грязь, подвергая смертельной опасности.
— Ты не можешь всё решать за других, Грэй, — раздался у меня в голове голос Алексеева. — Делай что должен, и будь что будет.
Больше я не пытался приставать к Даше, несмотря на то, что девушка нравилась мне всё больше и больше. Я дал нам обоим время привыкнуть друг к другу, притереться, познакомиться ближе.
Мы жили по-прежнему вместе, но виделись нечасто, в основном по ночам или иногда в столовой. Я был занят своими делами, Дашка постигала нелёгкую военную науку.
Её интересовало буквально всё начиная от рукопашного боя, заканчивая морзянкой. Она очень много времени уделяла тренировкам, изматывая себя, как будто готовилась к Олимпийским играм или величайшему сражению. При всём этом она никогда не жаловалась и не ныла.
Целеустремлённость и упорство девушки меркли на фоне её характера. Даша была такой злюкой и хабалкой, что мужики обходили её стороной. Никто не желал связываться с ефрейтором Воронько, тем более что она была под моим покровительством.
Восемнадцатилетнюю Дашу даже бывалые зэки боялись. Её уважали по зоновским законам, приглашали в свою хату на чифир. Я опасался, что именно с этой кастой у меня возникнут сложности. Заключённые держались особнячком, никуда не лезли, смотрели на меня с откровенным недоверием и презрением. Их было больше трёхсот человек, и мне приходилось ладить с ними, находить общий язык. Для них я был сопляком и выскочкой. Это так и было, но им пришлось подчиниться. Не без помощи Дашки я научился базарить с ними по понятиям, смирившись с тем, что без команды пахана ни один приказ они выполнять не станут.
В архиве я нашёл личное дело Даши и внимательно изучил его. Она отбывала наказание за убийство отчима. По малолетке дали ей немного — 4 года всего, но досиживать ей было в тягость, она предпочла воевать. Кто-то из мужиков обмолвился, что им амнистию обещали после войны, я в это не верил, но разубеждать их не стал.
Я бы мог расспросить о прошлом девушки её саму, но мне было необходимо знать об этом эпизоде из её биографии достоверную информацию, а не слезливую историю о том, что сидит она ни за что и по ошибке. Дашу за время её отсидки ни разу не навестили, не принесли передачу. Либо её мать умерла, либо отказалась от дочери из-за её проступка.
Девочка быстро освоилась среди военных. Зря я переживал за неё. Даша, как будто была создана для войны. Она была смелой, безжалостной и жёсткой не по годам. Ей всё это шло. Когда ей нашли форму по размеру, от неё вообще было глаз не оторвать. Она гордилась своими маленькими погонами, своей принадлежностью к нашему братству. Вела она себя, конечно, как мужик, тюрьма наложила на девчонку свой отпечаток, но к ней относились с уважением, и вовсе не потому, что она ебется с полковником Грэем.
Больше всех Дашка сдружилась с Федорченко и Малым. Они всё время ходили вместе, дурачились и придумывали для себя развлечения. Я доверял пацанам, поэтому был не против их общения. Мне было спокойней оттого, что Даша под присмотром, что она занята делом, а не страдает хернёй, как другие женщины на базе.
Шлюхи у нас прижились. По совету Дашки я назначил им "мамку" из их же компании, и больше они меня не отвлекали. Остальные женщины, пожелавшие остаться с нами, были заняты по хозяйству: готовили, стирали, убирали.
Я не пожалел, что оставил их всех. Без женщин мужики звереют и дичают быстрее.
Не сразу, но все ополченцы стали похожи на солдат. Берлессы снабжали нас регулярно и качественно, столкновений с северянами было немного, так что времени на обучение новобранцев было достаточно.
В нашу задачу входило сопровождение колонн с беженцами до границы, локализация мелких конфликтов с боевиками Кижей, оборона границы области со стороны АЭС. Ожесточённые бои закончились, берлессы продвинулись вглубь страны, поэтому у нас наступило относительное затишье.
Моя всемирная слава стала просто непомерной. Люди со всей страны пробирались в Северо-Боровинск, чтобы примкнуть к рядам ополчения. Женщин, детей и стариков я отправлял в Берлессию с остальными беженцами, а мужчин, способных держать оружие приходилось принимать. К весне наш гарнизон насчитывал уже более двух тысяч бойцов. Разрастался он постепенно, так что я справлялся со своими обязанностями.
Как и планировал, я обеспечил нас с Дашей комфортом. Разгородив гипсокартоном кусок помещения на том же этаже, где мы жили с Малым, я смастерил что-то похожее на двухкомнатную квартиру. Нам поклеили обои на стены, на пол постелили линолеум, срезали решётку с окна, чтобы было максимально правдоподобно, как на воле, и получилось довольно уютненько.
Спали мы по отдельности. Иногда я позволял себе обнять девушку, не более. Я ждал, пока она освоится среди мужиков, возможно, приглядит себе кого-то другого. Миколу, например. Он явно был неравнодушен к Даше, я видел, как он смотрит на девушку, как смущается, когда она смотрела на него. Парень подходил ей по возрасту, они много времени проводили вместе, чаще разговаривали.
Малой подарил Дашке щенка, когда одна из овчарок, доставшихся нам в наследство от тюремной охраны, ощенилась!
Благодаря мне, у Даши было всё самое лучшее. Я устроил ей комфортный быт, привозил ей "с воли" всё, что бы она ни попросила. На её столе всегда были свежие фрукты и шоколад. Но собачонка затмила разом все мои старания.
Я ревновал Дашу к пацану!
С первых дней я прикипел к ней. Она стала мне дорога, но мне нужно было разобраться в себе, прежде чем заниматься с ней сексом.
Сам не знал, чего я ждал от наших отношений с Дашей. С ней всё было не так, как с другими моими девушками. Виной всему война или она сама? Мои чувства к ней были за гранью моего опыта и реальности. Я мог бы сказать, что люблю её, как сестру, но на сестёр не дымится член, если ты не больной извращенец.
Я берёг Дашу и берёг её чувства. В последний раз я испытывал такое по отношению к Олэське. Мне не хватало сестрёнки. Я звонил ей всё реже и реже, а потом мне надоело ей врать, что я приеду в Берлессию, и я поменял симку на телефоне.
С Дашей моя жизнь обрела какой-то новый смысл. Я больше не чувствовал себя жертвой войны. Я понял, что могу играть в неё, причём по своим правилам. У меня начинало получаться играть и выигрывать. Даже какая-то надежда на жизнь после войны появилась. Я вообще на многие вещи начал смотреть проще.
Даша же, в свою очередь, как о мужике не заботилась обо мне совершенно. Она сразу заявила, что готовить не умеет, а учиться ей этому некогда! В нашем жилище даже убиралась другая женщина. Девчонка ни разу не поинтересовалась, как я себя чувствую, как мои дела.
Меня это угнетало. Возможно, Даша просто не понимала, как нужно себя вести с мужчиной в силу своей неопытности и возраста, а возможно, что не воспринимала меня, как своего мужика, ведь у нас не было близости.
В то же время я видел, что она проявляет ко мне интерес. Даша могла спокойно переодеться в моём присутствии или выйти из душа в одном полотенце. Она делала это нарочно, дразнила меня таким образом, подогревала мой интерес. Я любовался девичьими формами, понимая, что она меня возбуждает. Я очень хотел её! Так хотел, что иногда не мог уснуть, зная, что она лежит рядом на соседнем диване.
Эта игра затянулась. Дашка ждала от меня конкретного большого шага в её постель, а я должен был убедиться, что она тянется ко мне не из нужды, а потому что я действительно ей нравлюсь.
Среди хаоса, смерти и бесконечной лжи, мне было нужно хоть что-то настоящее. Пусть бы это был секс с Дашей, но он был бы искренним.
Мои эмоции к девчонке медленно накалялись, норовя свести меня с ума. Наступила весна — время любви и спермотоксикоза, и стало совсем невмоготу. Запах цветущих яблонь и груш кружил мне голову, и я боялся окончательно её потерять.
В тот день Дашка отпросилась у меня в рейд с небольшой группой. Я прежде никуда её не отпускал. Одно дело играться с оружием и пиздить своего напарника по рукопашке, и совсем другое — настоящее задание.
Командир группы брать с собой Дашку совершенно не хотел. Он знал, что если с ней что-то случится, по сложившейся традиции, я его на придорожном столбе повешу.
— Серёжа, пожалуйста! Я буду осторожна, клянусь! — уговаривала меня малыха. — Мне это нужно!
Я отпустил её. С тяжёлым сердцем, но позволил уйти с группой!
Их не было шесть часов! Я маялся, с ума сходил всё это время! И было отчего!
Командир группы доложил, что они попали под обстрел северян, что есть пострадавшие. Потом доложил, что они возвращаются.
Я проклял себя за то, что отпустил от себя девчонку! Материл себя последними словами! Только бы она вернулась! Пусть подбитая, без ноги, но живая!
Она так молода, а я даже не сказал ей, как сильно люблю её!
Ждать в кабинете не было сил, на помощь бросаться поздно. Я ждал возвращения группы на вышке с биноклем и молился всем богам, чтобы они вернули мне живой мою девочку!
Чем больше внимания я уделял Даше, чем больше опекал её, тем сильнее она борзела. Зря я примешал в наши отношения секс. Сто раз об этом пожалел. Мог бы перетерпеть. Ведь мог же?
Даша начала спорить со мной, огрызаться по поводу и без. Приказы не обсуждаются, но Даше было на это плевать. Я пытался поговорить с ней по-хорошему, объяснить, что своими пререканиями она подрывает мой авторитет перед бойцами. Она не понимала этого. Или не хотела понимать?
Максимум, что я мог — ответить ей грубостью. Наказывать Дашку рука не поднималась. Была бы она мужиком, давно бы в морду дал. Но она же девочка. Моя девочка.
В то же время, вопросов по службе у меня к ней не было. Сослуживцы хвалили Дашку за её упорство и смелость. Её стали охотнее брать на задания, потому что могли положиться на девочку, как на себя. К лету Дашка дослужилась до капитана. По-честному, как и хотела.
Я гордился Дашей. И как её мужик, и как командир. Я видел, как важно для неё то, чем она занимается. Как солдат Даша была безупречна, но не как моя девушка. Её жёсткий неуправляемый характер контролировать становилось всё тяжелее.
Мне казалось, что она своего щенка любит больше, чем меня. Рекса она гладила, сюсюкалась с ним, кормила и следила за его прививками.
Я завидовал собаке?
— Иногда мне кажется, Даша, что я тебе совсем не нужен, — как-то напрямую сказал я ей об этом.
— Не говори глупостей, Серёжа! Я же с тобой?
Видимо, из меня вышел не лучший учитель, раз я не смог научить Дашу тому, как нужно меня любить.
Мне необходимо было выбрать что-то одно — уставные отношения или неуставные. Только вот я был уверен, что Даша выберет войну, а не меня. Я боялся этого, потому что видеть её с кем-то другим я бы не смог. А я бросить войну не мог и подавно.
Этот вопрос повис надо мной, мучил меня. Как я скажу Даше, что мы больше не должны быть вместе? Я же ей в любви признался? Не соврал об этом, но уже пожалел. Девочка восприняла мои чувства, как слабость, но, в свою очередь, сама ко мне не стала ласковее.
Я был как наркоман, который решил завязать, но всё продолжал покупать дозу у барыги. Девочка стала единственным родным мне человеком. Я решил, что с Олэськой мы больше не свидимся, даже смирился с этим. Женька Федорченко и Малой были тоже мне дороги, но не так близки, как Димон. А с другими людьми я больше не сближался. Даже разговоров по душам избегал.
Вскоре не стало и Федорченко.
Жители одного из посёлков сообщили, что видели у леса иностранную военную технику. Мы прочесали местность и сам посёлок, но ни хера не обнаружили. Из одного дома вышла древняя бабка, чтобы поприветствовать нас — дело обычное. Люди всякие встречались, но порой гражданские готовы были отдать последний кусок хлеба защитникам родины.
— Угощайтесь милки, — протянула она нам пакет с пирожками. — Радость-то какая!
Женька с радостью подхватил пакет, бабуля всхлипнула от накативших эмоций и побрела домой.
— Горячие ещё! — сглатывая слюну, восхищённо протянул пацан. — Дашка, ты будешь?
— А с чем? — поинтересовалась она, спуская с рук свою собачонку.
Рекс заметно подрос за весну, и теперь Дашка везде таскала его с собой. Я тоже захотел пирожок, поэтому с любопытством смотрел, как Женька разламывает пирожок напополам, одну половину бросает Рексу, а вторую проглатывает с аппетитом.
— С яйцами! — облизываясь протянул он.
— Яйца побритые хоть? — рассмеялась Даша. — Ну, давай!
Вокруг пирожков уже собралась целая толпа, окружив Федорченко. Я тоже протиснулся к нему. В большой семье, как известно, еблом не щёлкают.
Вдруг Рекс громко, протяжно завыл, а потом начал хрипеть, катаясь по земле. Мы с Дашкой бросились к собаке. Подавился, что ли?
Когда у него из пасти пошла пена, я понял в чём дело.
— Женька! — заорал я, но было поздно.
Пацан упал, как подкошенный, рассыпав пирожки на землю. Его всего колошматило, глаза закатились, изо рта точно так же, как у собаки, пошла пена.
Он умер мгновенно. Мы вообще не успели даже сообразить, как так вышло.
— Найдите эту старую каргу! — заорал я, распинывая со злости пирожки по сторонам.
Мы прочесали всю улицу, а потом и весь посёлок, дом за домом, сарай за сараем, погреб за погребом, но бабка, как сквозь землю провалилась.
Как же был зол! Я был готов разнести этот посёлок в щепки, чтобы кирпичей не осталось! Но толку-то?
Женьку уже не вернёшь...
Он не дожил до победы всего несколько месяцев. Молодой, симпатичный пацан с планами на будущее, прошёл почти всю войну, побывав во всех ожесточённых боях за Северо-Боровинск, а его отравила древняя бабка. Бабка!
В тот день я впервые увидел, как Даша плачет. Её слёзы были не по Федорченко, не по её сослуживцу и брату. Дашка ревела, потому что Рекс сдох.
Может, и права была девочка в том, что собаки больше заслуживают нашей любви, чем люди? Потому что я любви от Даши так и не заслужил.
Когда заговорили о референдуме о присоединении Северо-Боровинска к Берлессии, погиб и Кудряшов. Северяне взорвали мужика в его собственном кабинете — так звучала официальная версия событий.
Для меня это означало только одно — берлессы подчищают хвосты, и больше ни о какой независимости Северо-Боровинской области речи быть не может. Берлессы столько бабла ввалили в нашу несостоявшуюся республику, столько людей положили, что исход был предсказуем.
Я не был против берлесского гражданства, я боялся, что меня взорвут точно так же, как Кудряшова. При этом могут пострадать Микола и Даша — единственные люди, за кого я теперь беспокоился.
Нужно было выходить из этой войны. Только как?
Чем больше внимания я уделял Даше, чем больше опекал её, тем сильнее она борзела. Зря я примешал в наши отношения секс. Сто раз об этом пожалел. Мог бы перетерпеть. Ведь мог же?
Даша начала спорить со мной, огрызаться по поводу и без. Приказы не обсуждаются, но Даше было на это плевать. Я пытался поговорить с ней по-хорошему, объяснить, что своими пререканиями она подрывает мой авторитет перед бойцами. Она не понимала этого. Или не хотела понимать?
Максимум, что я мог — ответить ей грубостью. Наказывать Дашку рука не поднималась. Была бы она мужиком, давно бы в морду дал. Но она же девочка. Моя девочка.
В то же время, вопросов по службе у меня к ней не было. Сослуживцы хвалили Дашку за её упорство и смелость. Её стали охотнее брать на задания, потому что могли положиться на девочку, как на себя. К лету Дашка дослужилась до капитана. По-честному, как и хотела.
Я гордился Дашей. И как её мужик, и как командир. Я видел, как важно для неё то, чем она занимается. Как солдат Даша была безупречна, но не как моя девушка. Её жёсткий неуправляемый характер контролировать становилось всё тяжелее.
Мне казалось, что она своего щенка любит больше, чем меня. Рекса она гладила, сюсюкалась с ним, кормила и следила за его прививками.
Я завидовал собаке?
— Иногда мне кажется, Даша, что я тебе совсем не нужен, — как-то напрямую сказал я ей об этом.
— Не говори глупостей, Серёжа! Я же с тобой?
Видимо, из меня вышел не лучший учитель, раз я не смог научить Дашу тому, как нужно меня любить.
Мне необходимо было выбрать что-то одно — уставные отношения или неуставные. Только вот я был уверен, что Даша выберет войну, а не меня. Я боялся этого, потому что видеть её с кем-то другим я бы не смог. А я бросить войну не мог и подавно.
Этот вопрос повис надо мной, мучил меня. Как я скажу Даше, что мы больше не должны быть вместе? Я же ей в любви признался? Не соврал об этом, но уже пожалел. Девочка восприняла мои чувства, как слабость, но, в свою очередь, сама ко мне не стала ласковее.
Я был как наркоман, который решил завязать, но всё продолжал покупать дозу у барыги. Девочка стала единственным родным мне человеком. Я решил, что с Олэськой мы больше не свидимся, даже смирился с этим. Женька Федорченко и Малой были тоже мне дороги, но не так близки, как Димон. А с другими людьми я больше не сближался. Даже разговоров по душам избегал.
Вскоре не стало и Федорченко.
Жители одного из посёлков сообщили, что видели у леса иностранную военную технику. Мы прочесали местность и сам посёлок, но ни хера не обнаружили. Из одного дома вышла древняя бабка, чтобы поприветствовать нас — дело обычное. Люди всякие встречались, но порой гражданские готовы были отдать последний кусок хлеба защитникам родины.
— Угощайтесь милки, — протянула она нам пакет с пирожками. — Радость-то какая!
Женька с радостью подхватил пакет, бабуля всхлипнула от накативших эмоций и побрела домой.
— Горячие ещё! — сглатывая слюну, восхищённо протянул пацан. — Дашка, ты будешь?
— А с чем? — поинтересовалась она, спуская с рук свою собачонку.
Рекс заметно подрос за весну, и теперь Дашка везде таскала его с собой. Я тоже захотел пирожок, поэтому с любопытством смотрел, как Женька разламывает пирожок напополам, одну половину бросает Рексу, а вторую проглатывает с аппетитом.
— С яйцами! — облизываясь протянул он.
— Яйца побритые хоть? — рассмеялась Даша. — Ну, давай!
Вокруг пирожков уже собралась целая толпа, окружив Федорченко. Я тоже протиснулся к нему. В большой семье, как известно, еблом не щёлкают.
Вдруг Рекс громко, протяжно завыл, а потом начал хрипеть, катаясь по земле. Мы с Дашкой бросились к собаке. Подавился, что ли?
Когда у него из пасти пошла пена, я понял в чём дело.
— Женька! — заорал я, но было поздно.
Пацан упал, как подкошенный, рассыпав пирожки на землю. Его всего колошматило, глаза закатились, изо рта точно так же, как у собаки, пошла пена.
Он умер мгновенно. Мы вообще не успели даже сообразить, как так вышло.
— Найдите эту старую каргу! — заорал я, распинывая со злости пирожки по сторонам.
Мы прочесали всю улицу, а потом и весь посёлок, дом за домом, сарай за сараем, погреб за погребом, но бабка, как сквозь землю провалилась.
Как же был зол! Я был готов разнести этот посёлок в щепки, чтобы кирпичей не осталось! Но толку-то?
Женьку уже не вернёшь...
Он не дожил до победы всего несколько месяцев. Молодой, симпатичный пацан с планами на будущее, прошёл почти всю войну, побывав во всех ожесточённых боях за Северо-Боровинск, а его отравила древняя бабка. Бабка!
В тот день я впервые увидел, как Даша плачет. Её слёзы были не по Федорченко, не по её сослуживцу и брату. Дашка ревела, потому что Рекс сдох.
Может, и права была девочка в том, что собаки больше заслуживают нашей любви, чем люди? Потому что я любви от Даши так и не заслужил.
Когда заговорили о референдуме о присоединении Северо-Боровинска к Берлессии, погиб и Кудряшов. Северяне взорвали мужика в его собственном кабинете — так звучала официальная версия событий.
Для меня это означало только одно — берлессы подчищают хвосты, и больше ни о какой независимости Северо-Боровинской области речи быть не может. Берлессы столько бабла ввалили в нашу несостоявшуюся республику, столько людей положили, что исход был предсказуем.
Я не был против берлесского гражданства, я боялся, что меня взорвут точно так же, как Кудряшова. При этом могут пострадать Микола и Даша — единственные люди, за кого я теперь беспокоился.
Нужно было выходить из этой войны. Только как?
Серёжа ушёл, а я не знала, что и думать. Я надеялась, что после разговора с ним, меня перестанет мучить совесть и страхи, но в голове появилось ещё больше вопросов, чем ответов.
Что это вообще было?
Кто этот странный Серёжа?
Куда он ушёл?
Вдруг ему действительно удастся бежать, а я так категорично отказалась от побега!
Дура! Что я за дура?
Меня снова накрыло отчаяние. Оно продлилось недолго. К решётке подошёл солдат, заставив меня напрячься.
— Эй, мадмуазель! Спать ложись, я свет выключаю! Если надо посикать, то самое время! — крикнул он мне. — Тревожить тебя никто не собирается, так что отбой!
Я действительно очень сильно хотела писать. При Серёже постеснялась просто садиться на унитаз.
— Может, отвернётесь тогда? — обратилась я к солдату, который будто бы ждал, когда я улягусь.
Он отошёл от решётки, и я скорее бросилась к унитазу. Наклоняться было больно. Два пинка по рёбрам давали о себе знать. Синяков не было, как у Серёжи, например, но болело сильно.
Я успела лечь в кровать, когда свет в камере погас. Час назад так хотелось спать, а теперь сон не шёл. Серёжа занял все мои мысли.
Симпатичный. Он мне понравился. Жалко, что его убьют. Всех, кто мне понравился на войне, убивают. Наверное, не стоит больше знакомиться с кем-то, чтобы потом не плакать?
Меня держат в одиночной камере. С кем я тут могу познакомиться? Да и жить мне осталось недолго.
Кое-как уняв сумбур в голове, я уснула.
Проснулась рано. Только рассвело. Меня и правда никто не тревожил ночью. На цыпочках я подкралась к решётке и выглянула в коридор.
Обзор был небольшим, но мне удалось увидеть охранявшего меня солдата. Сидя у стены, он спал.
Я надеялась расспросить у него о своей дальнейшей судьбе. Вдруг он что-то знает. Хотя бы о том, будут ли меня кормить? Боязно стало его будить, поэтому я вернулась в постель, да и босые ноги мёрзли на кафельном полу.
Кровавые разводы на белоснежной плитке и грязная, вонючая одежда, оставшиеся после Серёжи, вернули меня к нему. Он ещё жив? Или уже нет?
В коридоре послышались тяжёлые шаги, и я села, прижав одеяло к груди, напрягшись всем телом.
— Хуле ты дрыхнешь, дебил, блять! — раздался в коридоре грубый мужской голос. — Комбат тебе яйца оторвёт! — Далее послышался второй невнятный голос и какая-то возня. — Открывай, давай резче!
Камеру открыли, и молоденький солдат вошёл ко мне с подносом в руках.
— Ваш завтрак, мадам! — бросил он, поставив поднос на стол, и быстро ушёл.
Боже, это всего лишь завтрак!
Перловая каша? В последний раз я её ела в школьном лагере. Я помнила, что это было вкусно!
Я решила не рассиживаться. Наспех поела, съев всё до крошки, ведь неизвестно, будут меня ещё кормить или нет.
Примерно через час ко мне пришёл новый посетитель. Взрослый мужчина в очках и военной форме. На шее у него висел стетофонендоскоп, в одной руке он держал пластиковый планшет, а в другой маленький чемоданчик. Это врач — догадалась я.
Его появление меня тоже испугало. Сепаратисты будут ставить на мне опыты?
Мужчина представился доктором и справился о моём здоровье, а потом объяснил, что просто проведёт стандартный осмотр, чтобы избежать эпидемии в расположении, на случай, если я чем-то больна. Я уже слышала про лихорадку, поэтому позволила мужчине себя осмотреть, взять мазок из носа и кровь из вены.
Ничего странного или необычного я не заметила. Врач заверил меня, что все мои рёбра на месте, и оставил мне таблетки обезболивающего. Раз бандиты меня лечат, значит, не собираются убивать? Это меня немного успокоило.
Ещё через какое-то время пришла Даша. Она принесла с собой мой рюкзак и постиранную одежду.
— Одевайся, жаба! — швырнула она мне всё это на кровать. — Побудешь сегодня моей рабыней! Разомнёшься немного!
Не задавая лишних вопросов, я быстро собралась. В своей прежней одежде я чувствовала себя лучше и уверенней. Даша привела меня в туалет. У стены стояло ведро, тряпки, перчатки и чистящий порошок — такой знакомый наборчик.
— Вымоешь тут всё, мадама! И ещё две параши на первом этаже!
Господи, я и здесь должна драить толчки?
— А у вас нет какой-то другой работы? На кухне, например? — на всякий случай поинтересовалась я.
— Мы не допускаем гражданских к приготовлению пищи, — устало и нехотя ответила Даша.
Тварь!
Как же я ненавидела её сейчас! Взять бы ведро и уебать им по самодовольной роже этой мрази! Она убила Берту! Мою Берту! А теперь издевается надо мной?
— Ну чё ты стоишь? Давай резче! — поторопила меня Даша. — Я в коридоре подожду, а то тут воняет! — предупредила девушка. В туалете, кстати, ничем не пахло, разве что моющими средствами. И вообще, было на удивление чисто. — Лягушками! — добавила Даша и вышла в коридор.
Уняв свою злобу, я надела перчатки и принялась за дело. Справилась я довольно быстро с таким-то опытом, за что Даша меня похвалила, придирчиво осмотрев помещение после уборки.
Далее мы спустились на первый этаж.
— Пойдём покурим? — предложила Даша.
— Ну, пойдём.
Мы вышли на улицу. Какой-то задний двор мрачный и безлюдный выглядел, как пейзаж из фильмов ужасов.
— Злишься на меня? — спросила Даша, протягивая мне открытую пачку сигарет.
— Да, — честно ответила я, беря сигарету.
— Мне насрать, конечно, — закуривая сказала девушка. — Но у меня выбора не было! Если бы твоя подружаня не схватилась за пистолет, была бы живее всех живых!
Может, Даша и права, только легче мне от этого не стало.
— Как думаешь, Даша, что со мной будет?
— Да я ебу, что ли? Сама подумай. Ты дочка Дюпона — этим всё сказано.
— Ко мне вчера приводили пленного солдата Серёжу. Ты не знаешь, он жив ещё?
— Кого, блять? — глаза Даши заметно округлились от удивления. — И что вы там делали с этим Серёжей?
— Да ничего. Разговаривали...
— Разговаривали? — недоверчиво переспросила Даша. — Я хуй знает, о ком ты базаришь. Я ничего не слышала ни о каких пленных Серёжах.
Жаль. Я весь день думала об этом мужчине...
— А как ты у Грэя оказалась?
— Он сам ко мне пришёл. Его ещё здесь не было, а я уже была.
— Ты сидела в тюрьме?
Хотя чему я удивляюсь? Даша выглядит и разговаривает, как шпана из подворотни. У неё на лбу написано, что она блатная. А ещё и капитан!
Кстати, где её погоны? Вчера были. Я точно помню. А сейчас на плечах только яркие на фоне выцветшей формы пятна вместо них.
— Не сидела, а отбывала наказание! — возмущённо поправила меня Даша. — Я его уже сполна отбыла! И вообще, заткнись, а, по-братски? Слишком много базаришь!
Место Кудряшова занял Барсов, и моя неприязнь к нему выросла ещё сильнее. Он вроде бы и не командовал мною, мы были скорее партнёры, но его надменное превосходство надо мной чувствовалось в каждом его слове, действии, взгляде.
Виделись мы нечасто, больше по телефону разговаривали. У нас был отдельный номер телефона, пароль "Лэся". Рация была ненадёжной. Северяне прослушивали нас, а мы их, так зачем голову ебать? Антон получил звание полковника, как и я, так что мы с ним были на равных.
Кудряшов утверждал, что когда я приму командование ополчением, они с Барсовым двинутся на север, к линии фронта, но никуда не ушли. Боялись меня без присмотра оставить? Их дивизия так и протусила в Северо-Боровинске до лета. С одной стороны, это было здорово в том плане, что мы воевали сообща, рука об руку, можно было посоветоваться в чём-то с опытными вояками. С другой стороны, бесил меня этот Антон своим контролем.
У нас на базе был его стукач, который докладывал о каждом моём пуке. И я всё не мог его вычислить. Вроде бы и скрывать мне нечего, и как-то стрёмно жить, как на ладони у берлессов.
Вчера Барсов со своими бойцами сбил две фрогийские вертушки, например. Круто же? И помощь по оцеплению АЭС он мне не только обещал, но уже и отправил. Нельзя было недооценивать Барсова. Он был, как чирей на моей жопе, но уже свой, родной.
Довольный такой отзывчивостью от Басова, я лёг спать. Без Дашки было непривычно и одиноко. Мне было тоскливо без её тёплого тела и больших упругих титек, которые я любил потеребить перед сном. Даже запаха её сигаретного не хватало.
Навестить бы её на губе...
Я знал, что она ждёт моего визита, поэтому, стиснув зубы, заставил себя обходить стороной корпус с карцером. Девочке пойдёт на пользу это наказание. Больше всего на свете Даша боялась не смерти, а оказаться снова за решёткой. И погонами она своими дорожила.
Может, зря я так жёстко, сразу до рядового её обнулил?
Интересно, она плакала из-за этого? Или просто жлобит сидит? Я хотел, чтобы Даша плакала, чтобы раскаялась в содеянном, поняла, что поступила неправильно, поэтому я закрыл её на трое суток. Если в первый день её не проймёт, на третий она должна хоть что-то почувствовать?
К тому же завтра мы с Барсовым собрались добивать северян у границы. Даша расстроится, что пропустила такое увлекательное мероприятие, а мне будет спокойней, что она в безопасности.
Мысли от Даши плавно перетекли к Анне. Наивная рыжая дурочка меня впечатлила. Хорошенькая. Нюрка!
Встреться мы при других обстоятельствах, я бы её непременно трахнул. Да и при этих тоже, чего скрывать?
Она моя лютая вражина, но я бы брал её нежно. Как наяву я представил зелёные огромные глаза девушки и её обветренные губы. А там у неё тоже рыжие волосики?
Я перевернулся на другой бок, поправив свой стояк рукой, и вспомнил, что у меня есть уже Даша. Убить она меня не посмеет, но вот яйца может в запале оторвать, так что дрочить на рыжую Нюрку было опасно. Да и некрасиво это. Не по-мужски. Что я кобель какой-то?
Но Нюрка не спешила уходить из моей головы. Я пытался сосредоточиться на завтрашнем наступлении, но все мои думки возвращались к девушке. Вот уж правду говорят, что все рыжие — ведьмы.
Я оправдывал себя тем, что просто мало общался с женщинами в последнее время, вот Анна и показалась мне неебически красивой. Что в ней особенного? Да ничего. У Даши хотя бы характер есть, а у рыжей что? Тупая и никчёмная баба.
Которая забралась в мою голову.
Я промаялся до четырёх утра, но так и не уснул.
Всё думал, что мне теперь делать с этой Дюпон? Отпустить я её не мог. Шантажировать с помощью Анны её папашу? Я не верил в то, что эта затея имеет смысл. Если Дюпон отпустил дочку на войну, значит, ему просто похуй на неё, и её жизнь ничего не решает. Слишком много поставлено на карту, чтобы Андре сжалился над своим ребёнком. Нюрка сыграла свою роль в делишках папаши. Если с ней что-то случится, СМИ снова раскачают тему о том, что полковник Грэй бесчеловечен. Обязательно скажут, что я насиловал рыженький ни в чём не повинный цветочек, а потом замучил его до смерти голодом и побоями.
Мне-то похуй, а вот девочку жалко.
И больше ничего.
Пусть пока побудет у меня. Я найду ей применение обязательно.
Воевали мы почти двое суток. Северяне стояли насмерть, как и мы. Поддержка с воздуха облегчила нам задачу, но всё равно бой вышел страшно жестоким.
Добили, сколько смогли догнать, выстроили оборонительную линию на позиции, и только после этого пересеклись с Барсовым.
Он встретил меня со своей фирменной ухмылочкой и коробочкой берлесских конфет.
— Где твоя дикарка, Грэй? — поинтересовался Антон, шаря взглядом по моим бойцам. Не найдя Дашу, он вопросительно уставился на меня. — Жива?
— Дома оставил, — пожал плечами я.
— На, вот, передай ей гостинец! — протянул он конфеты мне. Я закинул коробку в машину и вернулся к Антону. — Я тут случайно узнал, что у тебя пленница заморская появилась? — издалека начал Барсов.
Сука, уже настучали! Ох, поймать бы эту крысу! Отрицать что-либо или врать было низко.
— И чё? — огрызнулся я.
— Через плечо! Отдай её нам? А?
— Да это с хуя ли, товарищ полковник? Пойдите и сами себе наловите!
— Я так и знал, что ты по-хорошему не согласишься, Грэй, — заржал Антон. — Мы ведь и отобрать можем? М? Что скажешь?
Он мог. Я знал, что мог. Но я не должен был терять лицо на ровном месте. Я перед Кудряшовым не ссал, и перед этим щеглом не собирался! Дам слабинку, Барсов мне свой хер берлесский прямо в жопу затолкает!
— А ты попробуй, Антошенька! — оскалился я в ответ. — Ты чё, сука, думаешь, я берлессов боюсь?
— Ты же тоже берлесс, Котов? Херню не мели!
Это так, только Барсов один хер считает, что берлесские берлессы берлессее кижанских.
— Я кижанин! Усёк?
— Ладно, Грэй, не кипятись! — Антон провёл языком за нижней губой, собираясь с мыслями. — А если поменяться? По-честному?
— В смысле? — спросил я, хотя мне было неинтересно.
— Война здесь скоро закончится. Хочешь выйти из игры вовремя?
— Каким образом?
— Получишь берлесские документы и растворишься в толпе беженцев. Сестрёнку найдёшь, начнёшь новую жизнь. И зазнобе твоей пропуск на гражданку организуем.
Я понимал, о чём говорит Барсов. То, что казалось мне несбыточной мечтой, прямо сейчас держал в своей руке этот мужик.
— А остальные?
— С остальными без тебя разберёмся. Ты им всё равно не поможешь. Да и кто их тиранить будет? Они же герои!
Ага, блять! А нас тогда почему по-тихому выводить собрался? Ладно я не герой, хуй с ним! А Дашка? Сука, у меня аж поджилки затряслись от адреналина. Неужели, всё получится?
— Ты хочешь за это Анну Дюпон?
— Ага.
— Нам нужно три пропуска, — Малого я тоже хотел вывести живым. — И мне нужны гарантии.
— Какие гарантии, Грэй? Ты чё первый день меня знаешь?
— Будут гарантии, тогда и поговорим, товарищ полковник! — бросил я и пошёл к машине.
Я чувствовал, как Барсов сверлит мне спину своим взглядом, и молился, чтобы он меня не пристрелил прямо сейчас.
Этого не случилось. Когда я сел в машину и посмотрел на то место, где стоял Антон, его уже там не было. Я вытер вспотевший лоб рукавом и уставился невидящим взглядом на коробку конфет.
Зря я Дашку покарал. Она, сама того не ведая, взяла в плен бесценную девчонку.
Дорогая Нюрка! Очень дорогая! Она — наш последний шанс!
После уборки туалетов Даша отвела меня обратно в камеру. Мы с ней больше ни о чём не разговаривали, потому что она всем своим видом давала мне понять, что я реально её рабыня. Да и о чём мне разговаривать с убийцей моей подруги? Мозгами я понимала, что идёт война, и Даша не стала рисковать и заморачиваться, но от этого боль моей утраты не стала меньше.
Погрузившись в свои мысли, я грустила о Берте и Серёже. Воображение рисовало страшные картинки казни мужчины. А Берту ели в лесу червяки!
Как я не старалась прогнать от себя эти мысли, ничего не выходило. А когда я осталась одна, меня вообще накрыло до истерики. Из плюсов было то, что меня кормили три раза в день, и никто меня не трогал.
На следующий день Даша снова вывела меня на уборку туалетов, только в другом здании. Было странно, что полковник Грэй до сих пор не объявился. Он мог бы вызвать меня к себе или посетить мою камеру, но его не было. Может, я совершенно не имею ценности, как заложник? Всё, на что я гожусь — это драить толчки?
— Я хочу увидеть полковника, — сказала я Даше, когда она проводила меня до моей клетки. — Как его вызвать?
Мой вопрос вызвал истерический смех у девушки.
— Он чё, по-твоему, проститутка? Не терпится на тот свет, жаба? — сквозь смешки спросила она. — Полковника нет на базе. Наши второй день гасят северян. Как раз возле того леса, где я тебя поймала. Мы не берём пленных, так что твои милые друзья уже наверняка отправились в ад! Жалко, что я пропустила такую веселуху, а то бы я тебе потом рассказала, как свинорылые хрюкали и визжали перед смертью!
Я с трудом сдержалась, чтобы не вцепиться в волосы этой твари! Она с таким смаком говорила об убийстве моих соотечественников! В том лагере, конечно, был Марсель, и его мне не было жалко. Но наверняка, он уже сбежал, потеряв меня снова. Папа знает, что я пропала, а Марсель не железный, он не может искать меня вечно, тем более перед самым носом у сепаратистов.
Вместе со своей ненавистью к Даше, я почувствовала страх перед ней. Стоит мне её тронуть, и она меня прикончит или изуродует!
Меня заперли в камере, Даша ушла, и теперь я чувствовала жалость к себе. Какая же я трусиха! Я просто жалкая! Даже этой уголовнице не могу слова сказать против!
Мне вспомнились Зоя Космодемьянская и Дмитрий Карбышев, которых замучили фашисты, но они не сдавались до самой казни. Мы учили их биографию в школе на уроках истории. Мне и в то время поступки этих героев казались великим подвигом. А теперь, когда я сама оказалась в плену, стойкость духа этих людей не поддавалась границам моего воображения. Что это были за люди? Откуда в них столько мужества? Где мне взять хоть немного?
Просидев двое суток практически в одиночестве, я поняла, почему содержание в одиночных камерах считается суровым наказанием. Психологическое давление, когда ты сидишь запертый один — колоссальное. Так люди и сходят с ума.
Хоть бы книжку какую-то почитать, что ли!
Книги — это другая реальность, а я нахожусь в этой.
Слава богу, принесли ужин, и у меня появилось занятие на целый час. Теперь я никуда не торопилась, не боясь, что еду отберут или прервут приём пищи.
А что если, я всю жизнь проведу в тюрьме?
Война закончится рано или поздно, а меня обвинят в чём-то политическом и посадят. Пусть не на всю жизнь, но надолго. Когда я выйду, буду уже старухой. Сумасшедшей старухой. Весь мир изменится, а я так и останусь жалкой и ничтожной копией человека.
Бедные мои родители. И одни, и вторые. Я не тот ребёнок, которым стоит гордиться.
Я лежала на кровати, продолжая сокрушаться о своей никчёмности, когда в коридоре раздались гулкие, тяжёлые шаги. Я уже знала, что кроме, как ко мне, больше тут никто не ходит, поэтому заставила себя подняться с кровати. Интересно же, кто там пожаловал?
— Здравия желаю, товарищ... — зычно отчеканил мой охранник кому-то.
— Да не ори ты! — послышался мужской голос в ответ. — Вольно!
Загремела решётчатая дверь, и в мою камеру вошёл... Серёжа!
Я так обрадовалась, что он жив, что бросилась к нему на шею! Он пришёл за мной, чтобы спасти! А я не верила!
Крепко обняв Серёжу, я уткнулась в его шею, и разрыдалась.
— Ты чего, Нюрка? — усмехнулся он, обнимая меня за талию одной рукой.
Нюркой меня звал отец. Нет, не так — Нюрочкой. Может быть, я сошла с ума от горя и одиночества, и мне всё это кажется?
Рёбра болели вполне натурально, и пахло от Серёжи дымом и порохом. Так пахла смерть, но он был живым и настоящим!
— Я думала, ты погиб, — всхлипнула я, вглядываясь в его лицо. — Думала, что больше тебя не увижу!
Он только посмотрел на меня удивлённо, а потом отстранился и протянул мне коробку конфет. Я уставилась на презент сквозь слёзы. Берлесские конфеты "Птичье молоко". Я не ела их с тех пор, как уехала во Фрогию. Это точно какой-то сон!
Серёжа прошёл в камеру и присел на стул. Я непонимающе взглянула на него. Разве мы не торопимся? Мы же должны бежать?
На мужчине была кижанская форма без отличительных знаков, как и вчера, разница была только в шевроне на правом плече. Буква "V", как у сепаратистов. Он специально оделся во вражескую форму, чтобы было легче выбраться из плена?
— Анна, присядь! — указал он мне рукой на кровать. — Я пришёл, чтобы поговорить.
Сегодня Серёжа был какой-то другой. Уверенный в себе и вальяжный. Он держался так, будто он не обычный солдат, а генерал. Смотрел на меня до ужаса спокойно и снисходительно.
Что-то кольнуло в груди, так что руки задрожали. Это он! Это и есть полковник Грэй! Поэтому его и не было двое суток! Он убил всех солдат альянса, а теперь пришёл меня допрашивать? Ловко он вытянул из меня информацию о планах отца!
Боже, какая же я идиотка! Чёртова наивная дура!
— Сам жри свои конфеты! — закричала я и бросила коробку прямо ему в лицо!
Пусть убьёт меня прямо сейчас! Я больше не хочу такой жизни!
47. Анна
К моему великому сожалению, коробка не попала в цель, Грэй ловко поймал её, а потом, к моему ужасу, зашвырнул куда-то в угол. Я его разозлила, и теперь он поднялся на ноги, и неторопливо, как зверь, начал двигаться на меня.
— Я ненавижу тебя, чёртов ублюдок! — закричала я снова, но уже не так смело.
Мужчина только хищно ухмыльнулся, продолжая приближаться. Мне показалось, что места в маленькой камере стало ещё меньше. Нестерпимо захотелось спрятаться, хотя бы отступить на шаг, но я заставила себя оставаться на месте, стиснув зубы и кулаки. Я должна быть смелой! Должна! Я и так уже показала достаточно своей слабости этому ужасному человеку, позволив себя обмануть!
Он подошёл вплотную ко мне, и у меня сердце остановилось. Мужчина был чуть выше меня, и теперь мой взгляд упирался в ворот его кителя. В лицо Грэю я не смела взглянуть, но мне было хорошо видно, как он поднимает руку. Сейчас он меня ударит?
Пусть!
Я набралась мужества и вдохнула глубже, закрывая глаза. Лёгкое, едва уловимое прикосновение к моим волосам напугало меня больше, чем удар, но я продолжала стоять неподвижно.
— От мыла волосы становятся жёсткими, — донёсся до меня голос мужчины.
Что?
Я открыла глаза, чтобы всё же посмотреть, что делает Грэй. Он держал в своих пальцах прядь моих волос. Щупает мои волосы? Долбанный извращенец! Потом он их понюхал, и я судорожно вздохнула.
— Я принесу тебе шампунь. Что-то ещё нужно? — спросил он и отступил от меня на шаг.
У меня была такая паника, что я не сразу поняла смысл того, что он говорит.
— Мне ничего от тебя не нужно, — с ненавистью выдавила я из себя.
— Перестань, Анна, — устало сказал Грэй. — Тебе это не идёт. Будем играть в фашиста и красноармейку? Ты ещё плеваться начни! — Он рассмеялся, зля меня ещё сильнее. — Была бы ты берлесской, Анна, вырвала бы мне сердце голыми руками! Или Даше! Это же она убила твою подругу? Но вместо этого ты приклонила голову перед ней и мыла туалеты? Это позор даже для кижанки! Ты трусливая фрогийка! Ею и останешься! Сегодня я разбил тот лагерь, из которого вы бежали! Стёр его с лица земли! Уничтожил вашу вшивую, дохлую, насквозь гнилую армию! Почти никто не выжил, потому что я не беру пленных! И вот я здесь, милая, перед тобой! Я пришёл без оружия! Самый страшный преступник, перед которым дрожит весь ваш вонючий союз, напротив тебя! Сделай хоть что-нибудь, Анна! Убей меня! Попытайся хотя бы! Поступи, как герой! — Слова этого урода били мне в самое сердце, но он был прав! Как же он был прав! — Всё, что ты можешь — снимать фальшивые видосы для уебанских каналов, изображая из себя жертву войны. Я посмотрел то видео возле школы. Чуть не обоссался со смеху! Её действительно разъебали берлессы. Знаешь, кого они там кошмарили? Ваших доблестных воинов! У вас так принято, прятаться в школах, детских садиках, больницах, за спинами детей и немощных? Маленькая, рыжая врушка ненавидит меня? Я так расстроился, — Грэй снова заржал, разрывая все мои внутренности. — Ты не способна на убийство, потому что тебе не за что бороться! Нет для тебя ничего священного и дорогого! Ты только можешь чесать языком и плакать. Мне до пизды твоё враньё и слёзы твои тоже.
— Зачем ты пришёл?
— Просто поговорить. Поинтересоваться, как твои дела? Хорошо ли тебя кормят? Как с тобой обращаются в плену сепаратистов, о котором вы складываете жуткие басни? Может быть, ты хочешь домой позвонить?
Он так издевается? Господи, как же он изысканно меня мучает! От мыслей о маме у меня слёзы встали в горле, так что не продохнуть, но я больше не могла себе позволить расплакаться, чтобы снова не рассмешить Грэя. Он достал телефон из нагрудного кармана и вопросительно на меня посмотрел.
— Ну так что? Скажешь что-нибудь?
— Я поняла. Хочешь попытаться начать шантажировать Андре Дюпона? Я не стану с ним разговаривать! Я его презираю! Если надо, сам звони! Убей меня, но не буду! Вот тебе моя смелость, говнюк!
— Мы не будем звонить твоему папочке, — ответил полковник, даже не поморщившись от моего оскорбления. — Мы позвоним маме. Помнишь её номер наизусть? Я могу найти сам, но это займёт время.
Грэй не шутил? Он реально позволит мне позвонить маме?
— Что ты хочешь взамен, полковник?
— Серёжа мне нравилось больше, — сообщил он.
Мне было насрать, как ему больше нравится, но ради того, чтобы услышать голос мамы, я была готова называть его хоть Господом Богом, хоть господином или Его Величеством.
— Так чего ты хочешь, СЕРЁЖА?
— Ничего, но у меня есть условие — ты расскажешь своей маме про то, что ты в плену у сепаратистов, и какой твой папочка негодяй раз намерен взорвать к хуям свою дочурку вместе с АЭС.
— Зачем? Ты хочешь расстроить мою маму ещё сильнее? Или поссорить их с папой?
— Это тебя не касается, Анна. Так что скажешь? Звоним? По видео связи?
— А если я не соглашусь? Или скажу что-то не то?
— Тогда я встряну в ваш разговор и доведу твою мать до инфаркта! А потом пристрелю тебя в прямом эфире! Запись я выложу в сеть. А что будет дальше, ты уже не узнаешь, милая!
Мужчина достал из кармана балаклаву и надел её на голову, спрятав лицо. Я видела теперь только его глаза, и смотрели они на меня совсем не по-доброму. Он вышел в коридор и вернулся с портупеей, на которой висела кобура с пистолетом. Видимо, он отдал её охранявшему меня солдату, чтобы подчеркнуть тот факт, что он безоружен. Боялся меня напугать? Конфеты принёс?
— Садись, Анна! — мужчина отодвинул стул для меня и установил на столе телефон. Я послушно села, дрожа от переполнявших меня эмоций. Сердце бухало где-то в висках, от мысли, что сейчас я увижу маму. Теперь уже точно в последний раз. — Ты всё поняла? — Я кивнула. — Набирай номер!
Я безошибочно набрала номер мамы, пошёл гудок, бьющий по нервам, как по оголённым проводам. Грэй встал позади меня. Его не было видно в кадре, но я чувствовала себя, как под прицелом. Мне не было известно, знает ли мужчина фрогийский, но мне нечего было сказать маме помимо того, что мне велел говорить полковник.
— Анна?
На лице мамы отразилось столько эмоций, что было понятно — мой звонок невероятно потряс её.
— Мамочка... — только это я и смогла выдавить из себя, потому что зашлась слезами. На заднем фоне я отчётливо видела цветы из оранжереи мамы, значит, она в тихом, уединённом месте, и никто не услышит наш разговор.
— Я позову Андре? Господи, Анна! Девочка моя!
— Нет, мам! Не нужно! Прошу тебя!
— Я понимаю, что вы в ссоре, но Андре места себе не находит! Что у вас случилось? Ради всего святого, Анна, расскажи мне! Где ты сейчас? Как ты?
— Я в плену мама! У полковника Грэя! — вытерев слёзы, ответила я. — Со мной хорошо обращаются, не волнуйся!
Мама ахнула и зажала рот рукой. Невыносимо было смотреть на её страдания, но я должна была с ней попрощаться мужественно! Хотя бы для того, чтобы Грэй подавился!
— Я звоню, чтобы попрощаться. Папа хочет взорвать Боровинскую АЭС. Она совсем рядом с тем местом, где меня держат. Так Андре планирует сплотить альянс, чтобы втянуть в войну остальные страны. Я не уверена, что у него получится, потому что полковник Грэй уже в курсе его намерений. Я искренне надеюсь, что он помешает совершить эту чудовищную ошибку Андре. Если папин план не сработает, то Грэй казнит меня рано или поздно.
— Господи боже! — мама разрыдалась, вызывая во мне новую волну слёз. — А где Марсель? Он жив? Почему он не защитил тебя?
— Марсель предал меня, мама! Ты была права, мне не стоило доверять ему. Грэй разбил армию, в которой мы были подчистую. Так что Марсель, скорее всего, погиб.
— Я же говорила! Я знала, что так и будет! Почему вы меня не послушали?
— Я хочу, чтобы ты знала — я ни о чём не жалею. Это был мой выбор и мой путь. Я люблю тебя, мамочка!
— Погоди, Анна! Неужели ничего нельзя сделать? Может быть, Грэй продаст тебя нам? Мы найдём любые деньги! Я поговорю с Андре...
— Мам, не надо... Прощай!
Я закончила звонок, потому что больше не было сил. Бедная мамочка, она сейчас безутешна...
— Я не продам тебя за все деньги мира, Анна! — сказал мне в затылок Грэй. — Ты даже не представляешь, насколько ценна для меня!
О какой ценности он говорит? Моего отца ничто не остановит. Я лишь пешка в его политической игре. Любил ли он меня вообще? Мне было больно, потому что я любила Андре, каким бы он ни был плохим.
Полковник забрал телефон и снял балаклаву. Я думала, что на этом всё, но он не ушёл, а продолжил стоять рядом, давя на меня своим присутствием. Что ему ещё от меня надо?
Я поднялась со стула и на всякий случай отошла в угол. В маленьком помещении даже дистанцию соблюсти не удавалось. Я почувствовала себя крысой, которую загнали в угол.
— Хорошая девочка! — ухмыльнулся Грэй. — А хорошие девочки достойны поощрения! У меня для тебя подарок, Анна. — Это было похоже на ещё одну издёвку. Полковнику нравилось меня мучить, и он делал это с нескрываемым удовольствием. — Я привёз тело твоей подруги. Ты переживала, что её не похоронили? Завтра утром ты сможешь попрощаться с ней по-христиански.
— Ты врёшь! Зачем ты так со мной? Я ничего плохого вам не сделала!
Грэй не ответил. Сунул пальцы в нагрудный карман, вытащил оттуда пластиковый жетон, а затем протянул его мне. Это было удостоверение Берты! Увидев её фото, я улыбнулась, сквозь слёзы. Значит, это правда? Мне стало немного легче от мысли, что Берта будет покоиться с миром, как человек. Она этого достойна.
Полковник ждал от меня благодарности? Сука! Что это за благородный жест в мою сторону? Если я сейчас не скажу, что я рада этому известию, он может разозлиться и передумать?
— Спасибо... Серёжа. Это очень важно для меня, — бесцветным голосом, как робот, сказала я.
— До завтра, Анна! — бросил он и поспешно вышел из камеры.
К моему великому сожалению, коробка не попала в цель, Грэй ловко поймал её, а потом, к моему ужасу, зашвырнул куда-то в угол. Я его разозлила, и теперь он поднялся на ноги, и неторопливо, как зверь, начал двигаться на меня.
— Я ненавижу тебя, чёртов ублюдок! — закричала я снова, но уже не так смело.
Мужчина только хищно ухмыльнулся, продолжая приближаться. Мне показалось, что места в маленькой камере стало ещё меньше. Нестерпимо захотелось спрятаться, хотя бы отступить на шаг, но я заставила себя оставаться на месте, стиснув зубы и кулаки. Я должна быть смелой! Должна! Я и так уже показала достаточно своей слабости этому ужасному человеку, позволив себя обмануть!
Он подошёл вплотную ко мне, и у меня сердце остановилось. Мужчина был чуть выше меня, и теперь мой взгляд упирался в ворот его кителя. В лицо Грэю я не смела взглянуть, но мне было хорошо видно, как он поднимает руку. Сейчас он меня ударит?
Пусть!
Я набралась мужества и вдохнула глубже, закрывая глаза. Лёгкое, едва уловимое прикосновение к моим волосам напугало меня больше, чем удар, но я продолжала стоять неподвижно.
— От мыла волосы становятся жёсткими, — донёсся до меня голос мужчины.
Что?
Я открыла глаза, чтобы всё же посмотреть, что делает Грэй. Он держал в своих пальцах прядь моих волос. Щупает мои волосы? Долбанный извращенец! Потом он их понюхал, и я судорожно вздохнула.
— Я принесу тебе шампунь. Что-то ещё нужно? — спросил он и отступил от меня на шаг.
У меня была такая паника, что я не сразу поняла смысл того, что он говорит.
— Мне ничего от тебя не нужно, — с ненавистью выдавила я из себя.
— Перестань, Анна, — устало сказал Грэй. — Тебе это не идёт. Будем играть в фашиста и красноармейку? Ты ещё плеваться начни! — Он рассмеялся, зля меня ещё сильнее. — Была бы ты берлесской, Анна, вырвала бы мне сердце голыми руками! Или Даше! Это же она убила твою подругу? Но вместо этого ты приклонила голову перед ней и мыла туалеты? Это позор даже для кижанки! Ты трусливая фрогийка! Ею и останешься! Сегодня я разбил тот лагерь, из которого вы бежали! Стёр его с лица земли! Уничтожил вашу вшивую, дохлую, насквозь гнилую армию! Почти никто не выжил, потому что я не беру пленных! И вот я здесь, милая, перед тобой! Я пришёл без оружия! Самый страшный преступник, перед которым дрожит весь ваш вонючий союз, напротив тебя! Сделай хоть что-нибудь, Анна! Убей меня! Попытайся хотя бы! Поступи, как герой! — Слова этого урода били мне в самое сердце, но он был прав! Как же он был прав! — Всё, что ты можешь — снимать фальшивые видосы для уебанских каналов, изображая из себя жертву войны. Я посмотрел то видео возле школы. Чуть не обоссался со смеху! Её действительно разъебали берлессы. Знаешь, кого они там кошмарили? Ваших доблестных воинов! У вас так принято, прятаться в школах, детских садиках, больницах, за спинами детей и немощных? Маленькая, рыжая врушка ненавидит меня? Я так расстроился, — Грэй снова заржал, разрывая все мои внутренности. — Ты не способна на убийство, потому что тебе не за что бороться! Нет для тебя ничего священного и дорогого! Ты только можешь чесать языком и плакать. Мне до пизды твоё враньё и слёзы твои тоже.
— Зачем ты пришёл?
— Просто поговорить. Поинтересоваться, как твои дела? Хорошо ли тебя кормят? Как с тобой обращаются в плену сепаратистов, о котором вы складываете жуткие басни? Может быть, ты хочешь домой позвонить?
Он так издевается? Господи, как же он изысканно меня мучает! От мыслей о маме у меня слёзы встали в горле, так что не продохнуть, но я больше не могла себе позволить расплакаться, чтобы снова не рассмешить Грэя. Он достал телефон из нагрудного кармана и вопросительно на меня посмотрел.
— Ну так что? Скажешь что-нибудь?
— Я поняла. Хочешь попытаться начать шантажировать Андре Дюпона? Я не стану с ним разговаривать! Я его презираю! Если надо, сам звони! Убей меня, но не буду! Вот тебе моя смелость, говнюк!
— Мы не будем звонить твоему папочке, — ответил полковник, даже не поморщившись от моего оскорбления. — Мы позвоним маме. Помнишь её номер наизусть? Я могу найти сам, но это займёт время.
Грэй не шутил? Он реально позволит мне позвонить маме?
— Что ты хочешь взамен, полковник?
— Серёжа мне нравилось больше, — сообщил он.
Мне было насрать, как ему больше нравится, но ради того, чтобы услышать голос мамы, я была готова называть его хоть Господом Богом, хоть господином или Его Величеством.
— Так чего ты хочешь, СЕРЁЖА?
— Ничего, но у меня есть условие — ты расскажешь своей маме про то, что ты в плену у сепаратистов, и какой твой папочка негодяй раз намерен взорвать к хуям свою дочурку вместе с АЭС.
— Зачем? Ты хочешь расстроить мою маму ещё сильнее? Или поссорить их с папой?
— Это тебя не касается, Анна. Так что скажешь? Звоним? По видео связи?
— А если я не соглашусь? Или скажу что-то не то?
— Тогда я встряну в ваш разговор и доведу твою мать до инфаркта! А потом пристрелю тебя в прямом эфире! Запись я выложу в сеть. А что будет дальше, ты уже не узнаешь, милая!
Мужчина достал из кармана балаклаву и надел её на голову, спрятав лицо. Я видела теперь только его глаза, и смотрели они на меня совсем не по-доброму. Он вышел в коридор и вернулся с портупеей, на которой висела кобура с пистолетом. Видимо, он отдал её охранявшему меня солдату, чтобы подчеркнуть тот факт, что он безоружен. Боялся меня напугать? Конфеты принёс?
— Садись, Анна! — мужчина отодвинул стул для меня и установил на столе телефон. Я послушно села, дрожа от переполнявших меня эмоций. Сердце бухало где-то в висках, от мысли, что сейчас я увижу маму. Теперь уже точно в последний раз. — Ты всё поняла? — Я кивнула. — Набирай номер!
Я безошибочно набрала номер мамы, пошёл гудок, бьющий по нервам, как по оголённым проводам. Грэй встал позади меня. Его не было видно в кадре, но я чувствовала себя, как под прицелом. Мне не было известно, знает ли мужчина фрогийский, но мне нечего было сказать маме помимо того, что мне велел говорить полковник.
— Анна?
На лице мамы отразилось столько эмоций, что было понятно — мой звонок невероятно потряс её.
— Мамочка... — только это я и смогла выдавить из себя, потому что зашлась слезами. На заднем фоне я отчётливо видела цветы из оранжереи мамы, значит, она в тихом, уединённом месте, и никто не услышит наш разговор.
— Я позову Андре? Господи, Анна! Девочка моя!
— Нет, мам! Не нужно! Прошу тебя!
— Я понимаю, что вы в ссоре, но Андре места себе не находит! Что у вас случилось? Ради всего святого, Анна, расскажи мне! Где ты сейчас? Как ты?
— Я в плену мама! У полковника Грэя! — вытерев слёзы, ответила я. — Со мной хорошо обращаются, не волнуйся!
Мама ахнула и зажала рот рукой. Невыносимо было смотреть на её страдания, но я должна была с ней попрощаться мужественно! Хотя бы для того, чтобы Грэй подавился!
— Я звоню, чтобы попрощаться. Папа хочет взорвать Боровинскую АЭС. Она совсем рядом с тем местом, где меня держат. Так Андре планирует сплотить альянс, чтобы втянуть в войну остальные страны. Я не уверена, что у него получится, потому что полковник Грэй уже в курсе его намерений. Я искренне надеюсь, что он помешает совершить эту чудовищную ошибку Андре. Если папин план не сработает, то Грэй казнит меня рано или поздно.
— Господи боже! — мама разрыдалась, вызывая во мне новую волну слёз. — А где Марсель? Он жив? Почему он не защитил тебя?
— Марсель предал меня, мама! Ты была права, мне не стоило доверять ему. Грэй разбил армию, в которой мы были подчистую. Так что Марсель, скорее всего, погиб.
— Я же говорила! Я знала, что так и будет! Почему вы меня не послушали?
— Я хочу, чтобы ты знала — я ни о чём не жалею. Это был мой выбор и мой путь. Я люблю тебя, мамочка!
— Погоди, Анна! Неужели ничего нельзя сделать? Может быть, Грэй продаст тебя нам? Мы найдём любые деньги! Я поговорю с Андре...
— Мам, не надо... Прощай!
Я закончила звонок, потому что больше не было сил. Бедная мамочка, она сейчас безутешна...
— Я не продам тебя за все деньги мира, Анна! — сказал мне в затылок Грэй. — Ты даже не представляешь, насколько ценна для меня!
О какой ценности он говорит? Моего отца ничто не остановит. Я лишь пешка в его политической игре. Любил ли он меня вообще? Мне было больно, потому что я любила Андре, каким бы он ни был плохим.
Полковник забрал телефон и снял балаклаву. Я думала, что на этом всё, но он не ушёл, а продолжил стоять рядом, давя на меня своим присутствием. Что ему ещё от меня надо?
Я поднялась со стула и на всякий случай отошла в угол. В маленьком помещении даже дистанцию соблюсти не удавалось. Я почувствовала себя крысой, которую загнали в угол.
— Хорошая девочка! — ухмыльнулся Грэй. — А хорошие девочки достойны поощрения! У меня для тебя подарок, Анна. — Это было похоже на ещё одну издёвку. Полковнику нравилось меня мучить, и он делал это с нескрываемым удовольствием. — Я привёз тело твоей подруги. Ты переживала, что её не похоронили? Завтра утром ты сможешь попрощаться с ней по-христиански.
— Ты врёшь! Зачем ты так со мной? Я ничего плохого вам не сделала!
Грэй не ответил. Сунул пальцы в нагрудный карман, вытащил оттуда пластиковый жетон, а затем протянул его мне. Это было удостоверение Берты! Увидев её фото, я улыбнулась, сквозь слёзы. Значит, это правда? Мне стало немного легче от мысли, что Берта будет покоиться с миром, как человек. Она этого достойна.
Полковник ждал от меня благодарности? Сука! Что это за благородный жест в мою сторону? Если я сейчас не скажу, что я рада этому известию, он может разозлиться и передумать?
— Спасибо... Серёжа. Это очень важно для меня, — бесцветным голосом, как робот, сказала я.
— До завтра, Анна! — бросил он и поспешно вышел из камеры.
Меня неудержимо влекло к Дюпон. Не только физически, но и душевно. Раз за разом я ловил себя на мысли, что мне не терпится вернуться домой, чтобы поскорее увидеть её.
Не Дашу.
Нюрку.
Это мучение, длившееся двое суток, сводило меня с ума.
Чем ближе я подъезжал к базе, тем сильнее меня охватывал трепет. Все кишки смотало в узел. Думал, сердце из груди выскочит! Первый раз такая херня! Я был измотан, как сука, но стоило мне представить, что я касаюсь рыжих волос Анны, как у меня захватывало дух, а потом открывалось второе дыхание.
Она расстроится, узнав, кто я на самом деле? Я не хотел, чтобы Анна плакала или ненавидела меня, но сказать правду придётся.
Я жаждал понять суть Анны, пока она у меня. Не знаю зачем. Стало интересно, что она за человек. На войне так мало удивительного, а у меня была иноземная пленница. Почему бы не развлечься, скрасив и её досуг? Я не был уверен, что Барсов сдержит слово, и даст мне шанс на новую жизнь, потому не спешил отдавать ему Дюпон.
Сначала я решил переправить в Берлессию Дашу и Миколу. Это было для меня первоочередной задачей.
А что будет дальше со мной и Анной? Сложно сказать, но, скорее всего, ничего хорошего.
Дух захватило, когда я потрогал волосы рыжика, как и мечтал. Так захватило, что я едва понимал, что происходит. Я бы хотел потрогать не только волосы девушки, но и всю её. Попробовать на вкус её губы, посчитать языком веснушки на щеках, ощутить тяжесть девичьей груди на ладони, вдохнуть запах возбуждения этой зеленоглазой красавицы.
Я запретил себе всё остальное, потрогав только лишь медно-рыжий локон волос. Я и так, будто бы влип, зачем привязывать себя к Дюпон, если я решил обменять её у берлессов на свою жизнь?
Но пока она у меня... Моя...
Мать Анны передаст Андре всё то, о чём они разговаривали, можно не сомневаться, а потом проест мужу всю плешь из-за дочурки. Её эмоции во время звонка не были поддельны, Сюзанна любит Анну. Возможно, после этого Дюпон одумается? Мои угрозы только сильнее разозлили бы его, а к словам жены он может прислушаться.
Впрочем, насрать на Дюпона! Я не только из-за его грязных манипуляций позволил Анне позвонить домой. Я хотел расположить её к себе, дать ей понять, что я ей не враг. С той же целью я подобрал по пути к базе тело её подруги, чтобы Анна могла её похоронить.
Мне понравилось, как трогательно и тепло она отнеслась к Серёже, и взбесило её поведение по отношению к полковнику Грэю.
У меня есть неделя или две, чтобы пообщаться с девушкой. Этого будет достаточно, чтобы узнать о ней всё что угодно.
По прибытии на базу я решил всё же навестить Дашу и отдать ей подгон от Барсова. Мне доложили, чем Воронько занималась в моё отсутствие — заставляла Дюпон мыть туалеты. Серьёзно? От наглости Даши я просто охуел! Как и от покорности Анны. Насколько одна девушка была охреневшей, настолько же вторая бесхребетной.
Они были как небо и земля. Хитрая, уверенная в том, что ей сойдёт с рук всё, что угодно, Даша разозлила меня даже меньше, чем Анна, у которой совершенно нет гордости, как выяснилось, и чувства собственного достоинства. Это ещё раз подтверждало мою теорию о том, что Дюпон жалкая и никчёмная.
Вместо свидания я добавил Даше ещё три дня карцера. Зайду к ней утром и надаю пиздячек! Сейчас настроения нет. И конфеты, пожалуй, лишние. Перетопчется!
Когда Дюпон швырнула мне в лицо коробку, я почти поверил, что она способна на поступок. Но нет, я ошибся, через пару минут её порыв захлебнулся в её же слезах. Пусть у Даши до жопы косяков, но она стоит ста таких вот фрогиек. Может быть, мне всё же стоило бы присмотреть Воронько на роль жены? У нас хотя бы дети будут истинными патриотами. Смелыми, непоколебимыми гражданами, с чёткой позицией, кто они, и зачем.
На гражданке, где не треба воевать, Даша бы успокоилась. Да я бы и не спорил с ней. Из-за чего спорить с женой в миру? Котлеты или гуляш, синие обои или жёлтые? Смешно ей-богу!
Мне понравилось кошмарить Анну. Что у неё в голове, господи? Каша-малаша! Какая же она дура! Впрочем, как и все из антиберлесского альянса. А ещё кижанкой себя возомнила! Аж противно! От кижанки у неё акцент, от берлессов имя. Больше ни хуя!
Уже оставшись наедине с собой, я почувствовал укол совести. Чем я занимаюсь? Тираню двух сопливых девчонок? На хуя? Что я пытаюсь им доказать? Мои потуги имели бы смысл, будь мы на гражданке, но мы на войне, а здесь очень мало по-настоящему важных вещей и моя возня с девчонками не входила в этот узкий круг ценного.
Мне стало жалко Аню. Неприкаянная она какая-то. Сама не знает, чего хочет. Ни родины, ни флага. Красота — это всё, что меня зацепило в ней. Снаружи ранимая, нежная, хрупкая девушка, а внутри ничего целостного — труха.
Утром я проверил, готовы ли могила и крестик для бриминки, и пошёл к Даше. Она обрадовалась, увидев меня. Прилипла к решётке, в надежде, что я открою дверь, зайду в карцер или выпущу её, но я не открыл.
Очень хотел зайти. Соскучился.
Опасался, что поведусь на Дашины красивые глаза и трахну её! Я был голоден. Хотел её, пиздец!
Мне тяжело было держать себя в руках, но я собрался.
— Как дела, Даша?
— Никак. Может, мне положена амнистия?
Она эротично облизнула свои губки, и у меня встал! Дашка знала, что имеет власть надо мной. И я знал, что она это знала.
— Не положена! Зачем ты заставила Дюпон мыть туалеты? Думала, я не узнаю?
— А чё такого? Пусть работает. Почему эта жаба должна сидеть на всём готовеньком?
— Я наказывал только тебя.
— Ты же знаешь, что мне западло парашу трогать? Мало тебе, что я сижу взаперти? Думаешь, этого недостаточно? Почему ты так суров со мной?
— Потому что с близких двойной спрос, Даша! Я удвоил тебе срок за самоуправство.
Даша ничего не ответила, но по её раздувающимся ноздрям я определил степень её внутреннего кипения. Я просунул руку через решётку и погладил девушку по щеке. Она зарумянилась и часто задышала, реагируя на ласку. Потом я схватил её за волосы и прижал лицом к решётке. Даша испуганно вскинула на меня свои чёрные глаза.
— Держись подальше от Дюпон! Иначе, я тебя выгоню! — тихо, почти шёпотом проговорил я. — А могу и повесить, Даша! Знаешь ведь, что могу?
Чмокнув её в губы, я ушёл, не оглядываясь, потому что знал, какая буря сейчас в карцере.
Анна ждала меня одетая и причёсанная. Стоило мне войти к ней в камеру, она поднялась с кровати, и сама подошла ко мне.
— Доброе утро, Аня!
— Доброе утро, — ответила она, обратившись ко мне никак, то есть нейтрально.
— Готова?
— Да.
Я окинул взглядом камеру. На столе открытые конфеты. Значит, не удержалась и открыла? Мне было радостно знать, что искушение взяло верх над Дюпон и она угостилась конфетами. Рядом с коробкой лежал блистер с таблетками. Я шагнул к столу и взял в руки таблетки. Название на бриминском. Этот язык я так и не осилил.
— Ты больна? — осведомился я у Анны. — Что за таблетки?
— Это не мои, товарищ полковник. Это было в коробке с конфетами. Я подумала, что это ты мне положил, чтобы мне лучше спалось. Можешь забрать. Я такое лекарство пить не стану!
— А что это за лекарство, Аня?
— Снотворное. Одна таблетка сбивает с ног даже здоровенного мужика, так что я, пожалуй, обойдусь.
— Ты уверена? Ты знаешь бриминский?
— Такой препарат есть у моего отца. Ему выписывал психиатр. Их так просто не достать.
— Может быть, в коробке была ещё какая-то записка?
— Нет.
Я вытряхнул конфеты на стол и внимательно осмотрел упаковку. Ничего подозрительного я не обнаружил, но какого чёрта Барсов отправил Даше снотворное? Тайком. Что-то я не припомню у Даши бессонницы. Напротив, я всегда завидовал её крепкому сну.
— Ты давно ела конфеты, Аня?
— Вчера, — ответила она, виновато опустив глаза, потому что её смутила эта слабость. — И утром две.
— Нормально себя чувствуешь?
— А что? — испугалась Анна.
— Да хер знает, срок годности истёк. Прости, не доглядел, — соврал я, засовывая блистер в карман. — Я тогда заберу таблетки обратно? И коробку тоже.
— Гроб лучше не открывать. Сама понимаешь... — сказал мне полковник, когда привёл меня на место, где выкопали могилу для Берты.
Рядом были ещё два захоронения. Одна могила большая, вторая совсем крошечная. Она была без крестика и надгробия, только небольшой камушек на глинистой насыпи.
— Это могила ребёнка? — поинтересовалась я у Грэя.
— Нет, Аня. Здесь похоронена Дашина собака.
— Вы хороните людей рядом с собаками? — возмутилась я.
Это просто неслыханно! Впрочем, чему я удивляюсь. Грэй варвар, а мы сейчас находимся даже не на кладбище, а на заднем дворе тюрьмы!
— Прекрати выёбываться, Анна! Справа похоронен мой самый близкий друг! Для Даши этот пёс был дорог, так же как для тебя твоя подруга! Так что считай, ты на элитном кладбище!
Пришёл батюшка, и заткнулась. Грэй прав, у меня слишком много претензий. Он более чем достойно организовал погребение Берты. Мог бы и не заморачиваться вообще. Кто она ему? А то, что отпевание будет — это уже вишенка на торте!
Сомнений в том, что в гробу именно Берта у меня не было. Зачем полковнику врать и хоронить кого-то другого вместо неё? Вряд ли он шарился по лесу, разыскивая труп девушки, чтобы просто снять с неё жетон. Да и судя по тошнотворному запаху, тело, находящееся в гробу, начало конкретно разлагаться.
Батюшка пел свои молитвы, а я плакала, не сдерживая слёз. Сейчас я не стеснялась Грэя. Я бы предпочла стоять здесь без него, но он бы меня не оставил без присмотра, так что просить его уйти было бессмысленно.
Гроб стоял на двух табуретках. После отпевания появились солдаты и опустили его на автомобильных тросах в могилу. Я бросила три горсточки земли на крышку гроба. Грэй последовал моему примеру, а потом дал знак солдатам, чтобы они закапывали могилу.
Подул лёгкий ветерок, унося с собою смрадный запах, и дышать стало легче.
— У меня даже нет цветов, — грустно выдавила я из себя, как будто Грэй сейчас, как фокусник, достанет из-за спины гвоздики.
Тем не менее он меня удивил. Мужчина отошёл к забору и нарвал пучок одуванчиков. Это было неожиданно и трогательно.
— Вот держи, Аня, — с улыбкой протянул он мне жёлтый букетик.
Я взяла их. А как не взять?
Не знаю, что и сказать. Этот Грэй-Серёжа преисполнен противоречий. Что он за человек такой? Добрый парень, одуванчики, конфеты, никак не вязались с образом жестокого полковника Грэя, и это вызывало сумбур в моей голове.
Я возложила цветы рядом с крестиком Берты, и мы ушли с импровизированного кладбища.
— Прогуляемся, Аня? Погода хорошая, — предложил мужчина.
Это было лучше, чем сидеть в четырёх стенах в духоте, поэтому я согласилась, не раздумывая.
— Как умер твой друг? Это же было не так давно?
— По глупости. Накрыл собой гранату.
— Это так... Благородно!
— Он поступил неосмотрительно. Это стоило ему жизни. Дураков смерть находит гораздо быстрее.
— А ты, значит, всегда осторожен и умён, раз до сих пор жив? — съехидничала я.
— Совершенно верно!
Надо было сообщить родственникам Берты о её гибели, уведомить их о точном месте захоронения, но я, к своему ужасу, ничего не знала о семье подруги. Она избегала этой темы, а я не расспрашивала. А надо было. Теперь она будет считаться пропавшей без вести. Вести есть. Кому передать и как?
— Я до сих пор не могу поверить в то, что Берта мертва. Ты скучаешь по своему другу? Дима, кажется?
— Конечно, скучаю. Именно поэтому я похоронил его на базе. Я тоскую не о нём, Аня, о несбывшихся мечтах, о своих ощущениях рядом с этим человеком, о том, что мы могли бы пройти вместе столько дорог, но теперь я иду один. Осознание беспомощности и хрупкости этого мира давит на моё сердце, и жизнь кажется слишком уж несправедливой. Мы плачем не по умершим, а по самим себе. Нам жалко себя, понимаешь?
— Да.
Полковник был умён и не лишён сердца? Не похоже, что он врёт. Хотя я уже видела один из его спектаклей. Сыгран он был мастерски! Если бы у меня был в наличии "Оскар", я бы вручила его незамедлительно. То, как ловко Грэй меня "допросил", лишь подтверждало наличие у него ума, а меня его полное отсутствие. И философия его была мне очень близка.
Всё-таки он умён и рассудителен. Так и запишем!
Пока мы неспешно вышагивали по узким дорожкам между зданиями, люди, попадавшиеся нам навстречу отдавали полковнику честь, приветствуя его, а на меня смотрели с нескрываемым любопытством. Как будто у меня рога растут или три ноги. Меня это невероятно раздражало, но я не могла приказать людям не смотреть на меня.
Обитателей базы было довольно много. И военных, и гражданских. Тут были даже женщины!
Кто-то развешивал на улице бельё, кто-то чистил оружие или просто гулял, играя с собакой. Здесь кипела жизнь, и она была спокойной и размеренной. Должно быть, Грэй приложил много усилий, чтобы не допускать хаоса и пресекать беспредел, который я видела в лагере кижан? Это давало ему ещё один плюс.
Моё внимание привлёк странный мужчина, подметавший улицу. Одет он был, как и остальные мужчины, в кижанскую форму, а вот его кожа была неестественно сморщена, как у старика, но так сильно, что смотреть неприятно.
— Что с этим дедушкой? Он болен? — тихонько спросила я у полковника, косясь на мужчину.
— Дедушка? — рассмеялся Грэй. — Вано мой ровесник!
— Что с ним тогда?
— Он ликвидатор, Аня. Служил срочку, когда рванул реактор в Стальном. Вано был одним из первых добровольцев при строительстве саркофага. Его сослуживцы умерли. Ему тоже недолго осталось. Но он здесь, как видишь. Здоровье он уже отдал, а теперь и последние дни жизни хочет отдать своей родине.
Куда ни плюнь, у них одни герои? Патриот на патриоте! Аж зубы сводит!
— Как думаешь, в Стальном всё ещё опасно?
— Там живут люди. Немного, но живут. Кто-то вернулся, а кто-то и вовсе не уезжал. Трудно сказать, я не интересовался этим вопросом. Ты хотела бы навестить Стальной?
— Уже не получится... — грустно выдавила я и потрогала через одежду ключ-талисман от дома родителей.
Вдруг из-за угла вырулила Даша с огромным мусорным пакетом в руках. Сегодня сама убирается, мразь? Неужели?
— Здравия желаю, товарищ полковник! — недовольно буркнула она, поравнявшись с нами.
— Здравствуй, Даша! — ответил ей Грэй, и мы пошли дальше.
— У вас все пленные туалеты моют, или я особенная?
— Ты особенная тем, что пленная, Аня. Я же уже говорил, что пленных не беру?
— Почему?
— Солдаты альянса недостойны такой милости.
— Но ведь берлессы берут?
— Берут, чтобы обменивать на своих или ради информации. А я кижанин! Можно сказать, такова моя месть. Я знаю, что делают с нашими пленными северяне. Там выкупать потом некого.
— И что же? Все эти пытки — фейк от берлессов! Даже слушать не хочу!
— Бе-бе-бе! — передразнил меня мужчина, дав понять, что я веду себя, как капризная девочка. Может, так и есть? Да пофиг вообще! — Что ж, я не буду распыляться на слова. У меня есть кое-что весомее слов, милая! Я покажу тебе, как-нибудь! — Он опять назвал меня "милая". Я уже заметила, что он так говорит, когда зол. Сейчас мы просто гуляли, и я не хотела ссориться или спорить. Да и зачем? Разве это что-то изменит в моей судьбе? — Враги достойны только смерти! К тому же власть над другими людьми озлобляет человека. Я не хочу, чтобы мои люди оскотинились раньше времени. Как Даша, например. Стоило ей почувствовать превосходство над тобой, как она переложила своё наказание на тебя.
— Она что наказана?
— Да. За убийство военного корреспондента, за невыполнение приказа, а теперь ещё и за то, что халявит на губе! Мы существуем по уставу, Аня. Несмотря ни на что!
Я своими глазами могла убедиться, что Грэй не врёт. На его базе порядок и дисциплина, в отличие от армии Кижей. Как бы мне ни хотелось это признавать, здесь мне было комфортнее находиться, хоть я и сижу в заточении, и спокойнее. Я перестала волноваться о том, что меня могут изнасиловать или убить, что могут забыть покормить или начать издеваться надо мной. А, может, я просто устала бояться всего на свете?
И как же радостно было знать, что Грэй наказал эту суку Дашу! Вот это, действительно, подарок!
После прогулки Грэй проводил меня до камеры.
Чуть позже он принёс мне шампунь и книги, которые я попросила.
— Я бы пообедал с тобой, но у меня дела, — извиняющимся тоном сказал полковник.
Я поймала себя на мысли, что была бы не прочь отобедать с Грэем. Эта мысль напугала меня. У нас не свидание! Он мой враг, а я как будто временами забываю об этом!
— Ничего страшного, — твёрдо ответила я.
— Я могу прийти вечером, если ты не против?
— Ты ко мне клеишься, я не пойму? — раздражённо ответила я.
Я и хотела, чтобы Грэй пришёл, и не хотела. Мне было интересно с ним беседовать, узнавая что-то новое для себя о его реальности, и в то же время он заставлял меня страдать и чувствовать себя виноватой за свою страну.
— Тебе неприятно моё общество? Почему?
— Потому что мы враги? Нет?
— Ты мне не враг, Нюрка, — усмехнулся мужчина. — Ты моя собственность. Моя игрушка. И я могу играть в тебя столько, сколько захочу. Я пытаюсь быть тактичным и вежливым, но ты строишь из себя хуй пойми кого! Я тебя чем-то обидел? Лично тебя?
— Ты террорист, сепаратист и бандит, — напомнила я ему. — А я кижанка, фрогийка — не важно! Этого мало?
Грэй поджал губы, прищурился, а потом со вздохом провёл языком за нижней губой.
— Я всё понял! До вечера, Нюрка!
Для кого эти долбанные таблетки? Неужели для меня? Я обмусолил всю коробку, выискивая какую-то шифровку или тайное послание, применил к картонке все приёмы, что были мне известны, для выявления скрытых надписей, но ничего подозрительного не нашёл.
Я очень хуёвый разведчик.
Барсов, Даша, Дюпон, снотворное и я. Как это связано? У меня был только один вариант, и он мне пиздецки не нравился.
Даша должна усыпить меня, чтобы Барсов в это время спокойно забрал Анну? Спасибо, что не убить. Это страховка на случай если я не соглашусь сдать её добровольно? Или Барсов и не думал помогать нам с убежищем в Берлесси, а просто так пизданул об этом для отвода глаз?
Что он пообещал за это Даше, интересно?
Это она стукачка? Господи, даже думать об этом стрёмно! Толчки ей драить западло, а крысятничать? Не по понятиям это...
Как же меня подмывало пойти к Даше и спросить её в лоб о том, что за херня происходит, но я не должен был торопиться.
Пока она сидит в карцере, у меня есть немного времени. Я не могу контролировать Дашу на базе. Нет здесь ни одного человека, которого бы она не знала, который не знал бы её. Я приставил к ней нового караульного, но не мог знать, кому он верен больше— мне, Даше или Барсову.
Миколу отправлять к Даше вообще нет смысла. Она из него верёвки вьёт, пользуясь его чувствами к ней.
Я больше никому не мог доверять, даже своей девушке. Вот уж не думал, что доживу до такого. Что делать-то, блять?
Через четыре дня у меня запланирована встреча с берлесскими торговцами оружия. Я не мог её пропустить. Они скупали оружие у северян, а потом продавали его нам. Оно стоило дешевле, чем берлесское, учитывая, что его не нужно было таскать туда-сюда через границу.
Я бы не сказал, что у нас нехватка вооружения и боеприпасов, но некий Одинцов заявил, что у него имеются дефицитные коптеры и облегчённые бронежилеты, а их много не бывает, да и не хотелось, чтобы такая жирная партия попала обратно в руки северян. Лучше я перекуплю этот арсенал, чем свинорылые.
Итак... Даше сидеть ещё три дня. Я могу надолго запереть её, конечно, до самой депортации, но в силе ли наш договор с Барсовым? Я бы очень хотел, чтобы Даша не была замешана в интригах за моей спиной, но шансы на это были равны нулю.
Остаток дня я думал о Даше. Достойна ли она такой чести, как депортация в Берлессию? Я любил её. Я должен был сделать всё возможное, чтобы сохранить ей жизнь, даже если она поступила подло или собирается поступить. Это было нужно мне самому, прежде всего. Проще избавиться от неё таким образом, чем тащить эту телегу дальше.
Я промаялся до самого вечера, разрываемый противоречивыми чувствами. Предавший однажды, предаст дважды. Но это была Даша. Моя девочка. Она заслужила того особого отношения, от которого я бежал всеми силами на протяжении всей войны. Хоть кто-то может стать особенным для меня?
Возможно, я скоро умру. Могу я проявить милосердие один-единственный раз, хотя бы к этой девочке?
Надо решать прямо сейчас.
Схватив блистер со снотворным, я пошёл в карцер. Отправил караульного, чтобы не мешал, и зашёл к Даше.
Она даже не поднялась с кровати, увидев, что я пришёл. Судя по её надутым губам, она не шибко была рада меня видеть. А может, чувствует, что горелым запахло?
— Нагулялся со своей жабой? — обиженно сказала она.
Я аж растерялся. Это что ревность? Даже приятно, чёрт побери!
— Нагулялся!
Я присел рядом с Дашей на кровать и бросил ей на колени таблетки.
— Что это?
— Это тебе Барсов передал, чтобы я не мешал вам похищать Дюпон.
По изменившемуся лицу девушки я понял, что попал в яблочко. Даша совсем не научилась врать, хоть и частенько любила это делать. Её глаза забегали по полу карцера, дыхание сбилось, руки и губы задрожали от страха. Она боится меня?
Боится.
— Когда вы собирались провернуть это дельце? — я схватил девушку за плечи и хорошенько встряхнул. — Говори число!
— В следующую субботу! Он угрожал мне, Серёжа! Я испугалась! — резко заморосила Даша.
— Ты? Испугалась? — усмехнулся я.
— Антон сказал, что убьёт тебя, если я не помогу ему! Я не хочу, чтобы ты погиб!
— Поэтому стучала Барсову?
— Я не стучала! Нет!
— Как он узнал, что Дюпон у меня?
— Я не знаю! Я ему не говорила! Вся база знает, что Дюпон у нас!
Я отпустил Дашу, и она совсем сникла.
— Я сам отдам Дюпон Барсову! В пятницу поедете с Малым в Берлессию! Я договорюсь. Всё, Даша, мы выходим из игры.
— А как же ты? Ты не с нами?
— Я приеду позже.
— Барсов тебя не отпустит, Серёжа, — обречённо сказала Даша. — Даже если ты отдашь ему фрогийку.
Я догадывался об этом, но мне нужно было успокоить Дашу, чтобы она больше не чудила. Мне было неприятно, что Даша скрыла угрозы берлессов от меня, но, как никто, я понимал её мотивы. Я ей дорог. Она не умела по-другому защитить меня.
— Тогда зачем подвязалась помогать ему?
— Мы бы выиграли время, хотя бы до референдума.
— Я что-нибудь придумаю! Одному мне будет проще скрыться, зная, что вы с Малым в безопасности.
— Давай убьём её? Серёжа, пожалуйста, я не хочу в Берлессию без тебя! — заистерила девчонка.
— Даша, ты дура?
— Серёженька, миленький, — Дашка упала на колени передо мной и вцепилась в мои ноги. — Не бросай меня, умоляю! Не бросай!
— Даша, я тебя не бросаю! Прекрати! — Я поднял её с пола и прижал к себе. — Просто доверься мне! Всё будет хорошо! Перейдёте через границу с Миколой и затеряетесь в толпе. Деньги у нас есть. Новые документы — не проблема! Я приеду. Клянусь, что приеду!
Я умел врать, в отличие от Дашки, и у меня получалось, потому что она мне поверила. Меня Олэська до сих пор ждёт. И Даша поедет и подождёт. Главное, чтобы уехала, а дальше, как пойдёт.
— Прости, что я не рассказала про Барсова. Этот гандон не оставил мне выбора. Ты самое дорогое, что у меня есть. Я думала, что так будет лучше.
Раскаяние девушки было искренним. Хорошо, что мы всё выяснили, и Даша не крыса. Я почувствовал облегчение и эрекцию.
— Не лезь в это дело, Даша! — прошептал я, расстёгивая китель на девчонке, добираясь до её груди. — Доверься мне, солнце! Всё будет хорошо!
Даша не ответила, лишь тихо простонала, когда я накрыл ладонями её тяжёлые холмики и легонечко сжал.
Заниматься сексом в обшарпанном карцере было не так славно, как дома, но если закрыть глаза на отвратительную обстановку, то сойдёт.
Девушка тоже соскучилась. Когда я стащил с неё штаны вместе с трусиками, она была уже влажная. Дашке нравилась поза наездницы, и я с удовольствием позволил ей поскакать на себе, играя в это же время с её потрясающей грудью.
— Да, вот так, моя девочка! — подбадривал я Дашу, чувствуя приближение её оргазма.
Она ахнула, падая мне на грудь, прикусывая мою шею зубками, и забилась в экстазе. Я дал ей минутку прийти в себя, поглаживая по влажной от пота спине пальцами, а потом Даша взяла мой изголодавшийся член в ротик, доведя и меня до блаженства.
— Может, выпустишь меня тогда? — облизывая мои яйца, поинтересовалась девушка. — Я не буду сотрудничать с Антоном, клянусь!
Даша неподражаема! Хитрожопая сучка!
— Я подумаю, — пообещал я и нашёл свою одежду.
— А насчёт Берлессии? Как я уеду, зная, что ты остался здесь? Не прогоняй меня, Серёжа! Я умру без тебя!
Со мной она быстрее умрёт, чем вдали отсюда.
— Малыш, я уже всё решил! Встретимся в Берлессии! И поженимся! Выйдешь за меня, Даша?
Глаза девушки заблестели от слёз, и я понял, что её тронуло моё предложение до глубины души.
— Да... — шёпотом ответила она.
Вот и славно!
За всё время, что я в Кижах, я переобулась уже столько раз, что та священная цель, с которой я приехала на родину, обесцветилась полностью. Я уже ничего не понимала. Кто я? Что происходит? Какого мнения мне придерживаться о кижанах и альянсе, о берлессах и сепаратистах. Это было всё настолько уже не важно, потому как жить осталось насрать, но к концу пути хотелось бы расставить в голове всю эту мешанину.
Мне так захотелось жить! Боже, я думала, что готова умереть, но нет, не готова!
Мои сомнения мучили меня, не давая даже прочесть книгу. Раз уж я припёрлась на эту войну, мне необходимо было понять для себя, что происходит на самом деле, сложить своё собственное мнение. Пусть о нём уже не узнает весь мир, но моя душа успокоится.
Иначе, всё было зря, как и моя жизнь.
Раз за разом я открывала берлесский роман, но ловила себя на мысли, что не понимаю ни хрена. Строчки сливались в одно месиво, так что я не помнила, что было в начале страницы. В конце концов я захлопнула книгу и отбросила её от себя.
Вот взять хотя бы этого Грэя. Я же ненавидела его всей душой? А теперь сижу и думаю о нём. Он прав, лично мне он не сделал ничего дурного.
А моему народу?
Полковник говорит, что тоже кижанин, значит, он часть этого же народа. Но кижане воюют с кижанами, и берлессы здесь же, и альянс.
Может быть, мне стоит расспросить его самого об этом? Хоть он и сепаратист, он может помочь мне разобраться в его собственных мотивах. Что движет альянсом, я и так знаю.
Через какое-то время я почувствовала волнение. Он обещал прийти вечером? Я вскочила с кровати и открыла свой рюкзак. У меня есть шампунь, который мне принёс полковник, гигиеническая помада и немного сухих духов.
Не густо, но отчего-то мне хотелось выглядеть хорошо перед полковником. Он привлекал меня, как мужчина? Боже, нет!
Да. И я видела его голым!
Какой же шлюхой я себя чувствовала, намываясь в душе! Политическая проститутка, так, кажется, называется человек, не имеющий чётких позиций в политике? Это было ужасно осознавать, но ноги я побрила.
Я прождала полковника до темноты. От любого шороха моё сердце срывалось с цепи, скача, как бешеное! Ох, мамочки! Я вся извелась, измучилась от ожидания, но его всё не было. От волнения я не находила себе места, сожрала все конфеты, оставив парочку для Грэя. Потом съела ещё одну, и моя рука уже не единожды тянулась к последней.
Он пришёл, когда я совсем потеряла надежду.
Внутри всё оборвалось, когда я его увидела, и я не смогла усидеть на месте, поднялась на ноги и застыла изваянием посредине камеры.
— Как дела, Аня?
Мужчина принёс с собой видеокамеру, и меня это напрягло. Он что-то планирует снимать? Мои пытки или будет насиловать меня на камеру? От мысли, что полковник трахает меня, я вся вспыхнула, но не от ужаса, а от стыда, потому что я бы не стала сопротивляться ему.
Умирать девственницей так глупо. Лучше пусть меня возьмёт полковник, чем неизвестно кто. Пусть даже Грэй будет грубым со мной, неважно.
— Хорошо, — еле дыша ответила я.
Положив видеокамеру на стол, он подошёл вплотную ко мне, доводя меня уже до исступления своей близостью. Внимательно осмотрев моё лицо, он снова коснулся моих волос. Запустил в них пальцы, пропуская пряди сквозь них.
Сейчас он смотрел на мои губы. Я сглотнула вставший в горле ком и облизнулась, дрожа всем телом. Сейчас он меня поцелует? Господи...
— Ты очень красивая, Нюрка! — выдохнул Грэй и отступил от меня на шаг.
Я чуть не умерла от разочарования! Он не поцеловал меня, потому что я фрогийка? Он же уверял меня, что я ему не враг?
И вдруг я увидела засос на шее полковника. Свежий. Я готова была поклясться, что утром его не было! У него кто-то есть? Конечно! Боже, что я за идиотка?
Теперь я готова была провалиться сквозь землю от своей глупости!
— У тебя есть девушка? Или жена? — напрямую спросила я.
— Ещё не жена, — ответил он.
— Оу...
— Что тебя удивляет?
— Ничего. А кто она по национальности?
— Ты думаешь, я нацик?
— Нет... Просто...
Я расстроилась оттого, что сердце полковника несвободно, оттого и ничего не соображала. Он снова меня удивил.
— Я понял, Анна, ты не ожидала, что страшный и ужасный Грэй способен любить?
Значит, он любит её, свою девушку? Моё настроение испортилось ещё сильнее.
— Ну, знаешь, говорят, что на войне нет места для любви, — попыталась отшутиться я.
— А для чего есть? Жизнь и смерть идут рука об руку, а любовь — это доказательство того, что ты ещё жив, способен чувствовать. Она же разная бывает: к женщине, к семье, к родине, к братьям по оружию, к самому себе, к деньгам. Ты любишь себя, Анна?
Полковник заставил меня крепко задуматься. С каждой нашей встречей он выворачивал мою душу наизнанку. Я эти разговоры до самой смерти буду помнить, когда бы она ни наступила.
— Нет. Я испытываю только жалость к себе. Я слабая, и меня это угнетает.
— Самая большая сила в мире — это ненависть, следом идёт страх и лишь на третьем месте любовь. Стоит посеять в себе одно из этих чувств, и ты поразишься, насколько невероятная сила зародится в тебе.
— Ты считаешь себя сильным человеком?
— Безусловно, но и у меня бывают дни уныния, когда опускаются руки. Во мне уживаются все эти чувства, но любовь и ненависть способны подавить страх. Неужели ты никого не любишь, Анна?
— Родителей. И брата. Я хочу ненавидеть папу, но не могу. Это плохо?
— Это называется абсолютная любовь. Человек делает тебе больно, но ты всё равно желаешь ему добра. Прости его, Анна. Андре не ведает, что творит. Не в твоих силах остановить его или вразумить. Смирись и прости — это всё, что ты можешь.
Боже, ко мне в камеру будто бы сам Христос явился со своими проповедями! Грэй говорил мне то, что мне так необходимо было услышать! Как же мне нужно было подтверждение моих мыслей хоть от кого-то!
Мужчина плюхнулся на кровать и жестом пригласил меня к себе. Сев рядом, я почувствовала облегчение. Грэй как будто понимал меня, в то время, когда я сама не могла себя понять.
— А кто такой Марсель?
Меня аж передёрнуло от этого имени. Вообще не хотелось о нём вспоминать, а тем более рассказывать Грэю о бывшем, но он был со мной откровенен, и я должна платить тем же.
— Это мой бывший парень. Он предатель! Я ненавижу его!
— Значит, не любишь. И не любила никогда.
— Может, ты и прав! А ещё я ненавижу Дашу! — призналась я.
— Недостаточно сильно, если они оба живы. — Насчёт Марселя не уверена, но Грэй снова попал в точку. — А если кишка тонка убить, то и переживать об этом не стоит. Значит, не так сильно они тебя ранили.
— Хочешь, чтобы я убила Дашу? — обиженно выдавила я из себя.
— Конечно, нет. Да ты и не сможешь.
— Мне кажется, что я в принципе не способна на такое. Я пацифист.
Полковника рассмешило моё высказывание. Мне было неприятно, что он ржёт надо мной. Я что глупость сказала?
— Нет никакого пацифизма! Как и атеистов в падающем самолёте. Просто не было такой надобности, потребности, мотивации, вот и всё. Надо будет, убьёшь.
По логике Грэя я не убила того насильника, потому что мне было плевать на мою девственность, не убила Марселя по той же причине, и недостаточно любила Берту, раз не придушила Дашу? Бред какой-то. Просто полковник — мужчина, ему проще, потому что он физически сильнее.
— Как так вышло, что ты стал тем, кем сейчас являешься? — сменила я тему. — Ты пошёл против всей страны, против своей нации! Что случилось?
— Я думал, ты никогда не спросишь, — улыбнулся мужчина. — Для начала я хочу, чтобы ты посмотрела несколько занимательных видосов, — сказал он и взял видеокамеру со стола. — Они тебе не понравятся, но это обязательное условие для продолжения разговора.
Нюрка продержалась минут пятнадцать, и теперь её нещадно выворачивало в унитаз. Ничего, пусть проблюётся, как следует, пацифистка сраная!
Признаться, я и сам не все видосы с пытками просмотрел, а видео с Олэськой — самое длинное вообще промотал по частям. Не для нормального человека такое кино.
Анна была намного старше Даши, но намного наивнее. Чем она занималась до войны? Жила в пряничном домике и каталась на розовых пони? Дашка хлебнула дерьма, как следует, оттого она такая прошареная не по годам, а эта Дюпон просто дитё.
Две девушки — две крайности, две сломанные по— своему жизни.
Анна закончила блевать и попила воды из-под крана, умыв лицо. Она была белая, как стена палаты. Даже жалко её немного.
— Ну, что, Аня, ты насмотрелась или продолжим? — усмехнулся я. Мне доставляло неслыханное удовольствие просвещение этой неверующей.
— Достаточно! — простонала она. — Убери свою долбанную камеру!
На обратном пути она подобрала со стола конфету и сунула её в рот.
— Это похоже на постанову берлессов или монтаж?
— Перестань! Я хочу побыть одна! Уйди, пожалуйста!
Анна тяжело опустилась на шконку и прикрыла глаза.
— Здесь я командую! — напомнил я девушке. — Уйду, когда посчитаю нужным!
— Нравится издеваться надо мной? — спросила Анна, открыв глаза. — Тебя не жена, наверное, заждалась? А, полковник?
И эта ревнует? Да быть не может! Это что получается, я мужчина нарасхват? Господи, это было тоже забавно!
— Ты так явно ревнуешь, что мне за тебя страшно, милая! Я уже начал думать, что ты хочешь стать второй не женой главного сепаратиста! Или просто наложницей?
Анна дожевала конфету и проглотила её, облизнув губы. Сегодня она надушилась. И волосы привела в порядок. Будь я проклят, если она старалась не для меня!
— Ты что, блять, султаном себя возомнил? — скривилась девушка. Берлесское ругательство, произнесённое с фрогийским акцентом, звучало из её уст уморительно. — Я похожа на шлюху? Можешь показать мне ещё сто своих тошнотворных роликов и рассказать о милосердии, но я лучше умру, чем лягу с сепаратистом в одну койку!
Это звучало, как вызов! Дюпон меня снова взбесила. Её не впечатлили издевательства северян над берлессами? Я ткнул её носом в то, что она упорно отрицала и не желала признавать, а она снова за своё?
— Ты уже сидишь с сепаром на одной койке! — Схватив Анну за плечи, я с лёгкостью опрокинул её на спину. — Вот уже и лежишь! — горячо прошептал я ей в шею.
Она ахнула от неожиданности и задрожала. Боже, она пахла так головокружительно, так сладко, как сам рай! Я только что пришёл от Дашки, но был чертовски голоден. От Анны у меня срывало крышу и ширинку.
Как же я хотел её выебать! Наказать эту дуру своим сепаратистским хуем! Заткнуть ей рот, которым она произносит бесячие, глупые слова!
У меня все мозги перетекли в член, иначе как объяснить то, что сейчас происходит? Я привык держать всё под контролем, а сейчас полностью утратил его.
Руки сами собой потянулись к телу девушки. Я едва не застонал от блаженства, трогая небольшие, упругие грудки Ани. Сорвать бы с неё одежду и втянуть сосочки в рот. Какого они интересно, цвета?
Губы Ани были так близко! В уголке шоколадная крошка от конфеты. Она снова их облизнула.
Мне ничто и никто не мешал поцеловать её прямо сейчас. Даже она не мешала.
— Серёжа, — прошептала девушка, беря в ладони моё лицо. Это было так приятно, господи! — Не надо!
— Ну, не надо, так не надо! — севшим, каким-то не своим голосом сказал я и ушёл, прихватив видеокамеру с собой, звеня окаменевшими яйцами на весь коридор!
От греха подальше!
Следующим утром я узнал из новостей, что Андре объявил Анну погибшей. Он выступил с заявлением, в котором оплакивал дочь, принёсшую себя в жертву войне, павшую от рук сепаратиста Грэя. Снова призывал поставлять танки и самолёты Кижам, объединиться всем скопом и нанести по Берлессии сокрушительный удар.
Это было предсказуемо, но меня волновало не это. Нужна ли теперь Анна Барсову, если весь мир скорбит о её утрате?
Почему времени всегда так мало? Я надеялся, что Аня пробудет ещё немного у меня, но пришлось звонить Антону. Он обрадовался моему звонку, хоть и был в курсе последних известий.
— Представь, как облажается Дюпон, когда его доченька воскреснет! — накручивал я Барсова. — Она ещё может выступить в защиту Берлессов!
— Да что ты говоришь?
— Не сомневайся, полковник! Я денно и нощно втираю ей политику партии. Девчонка хорошо поддаётся дрессировке. Дожмёшь, если что.
— Я приеду вечером за Дюпон?
— Э, нет! Я же говорил, что мне нужны гарантии? Сначала переправишь Воронько и Моисеенко в Берлессию.
Барсов замолчал, обдумывая моё предложение, и эти несколько секунд показались мне вечностью. Давай, сука, соглашайся!
— Спасибо, за таблетки, Антон. Я стал спать гораздо лучше. Ты бы и себе такие намутил. Ваще тема!
— Пусть приходят утром. После смены караула. На четвёртый блокпост. Их переправят в Берлессию. Дальше сами.
— Вот и славно! Если Даша мне не отзвонится из Берлессии, я убью Дюпон и сам застрелюсь. Я проинструктирую свою дикарку самым лучшим образом, так что объебать меня не получится.
— Ну, хорош, Котов!
— Вы меня уже заебали, Антон!
— Думаешь, один такой заёбаный? Всё будет пучком! В четверг вечером наберу! Конец связи!
Господи, хоть бы всё срослось, как надо! Что дальше? Не придумал ещё, но Дюпон придётся отдать.
А так не хотелось!
Мне и так не было покоя и сна, а теперь я просто с ума сходил по Нюрке. Почти всё своё свободное время я проводил с ней. Мы много разговаривали. Не только на военные и политические темы, но и о книгах, музыке, жизни в целом.
Мне было интересно с Дюпон. Я постоянно доводил её до слёз, порой намеренно, порой нечаянно, но от этого она не противилась нашим встречам.
Анне было приятно моё общество тоже. Я это чувствовал, видел, с каким интересом она заглядывает мне в рот. Иногда мне удавалось рассмешить Анну, и тогда я чувствовал себя счастливым. Это всё было похоже на мазохизм, и я понимал, что он продлится недолго, так что не страшно. Это было так же глупо, как пытаться надышаться перед смертью, но я дышал Анной так жадно, будто только в ней и есть кислород.
Дашка сидела в карцере, в то время как я тусовался с Аней. Я специально не выпускал свою не жену, чтобы она не препятствовала моему общению с новой фавориткой. Даша выебала бы мне всю голову, узнай о том, что я не вылажу от мнимой соперницы.
Нюрка ей не соперница. Повод ревновать у Даши был, не спорю, только мне придётся расстаться в скором времени с ними обеими. Навсегда.
Грэй завладел мною полностью. Моими мыслями, временем, моими самыми тайными и порочными фантазиями. Это было похоже на болезнь или наркотическую зависимость. Чем больше мы проводили времени вместе, тем труднее мне было с ним расставаться по вечерам. Иногда он уходил за полночь, и тогда я плакала оттого, что и сегодня он меня не поцеловал.
От одного воспоминания о том, как мужчина трогал мою грудь, у меня в трусах мокрело. Ничего даже отдалённого я не испытывала с Марселем, а у нас были более чем откровенные ласки, и целовались мы несчётное количество раз. Я сошла с ума, если хочу своего врага, как одержимая шлюха? Возможно, я действительно тронулась умом, учитывая всё, что мне пришлось пережить на войне.
Я жалела о том, что не позволила тогда полковнику большего. Пусть бы он меня трахнул! Жалко мне стало? А теперь я была бы рада отдаться ему, но он не проявлял ко мне совершенно никакого интереса, как к женщине. Сто раз я представляла, как Грэй трахает свою не жену, и злилась на себя за эти фантазии, потому что они меня невероятно расстраивали! Вот бы увидеть его женщину хоть одним глазком!
Можно было попросить полковника познакомить нас, но я боялась, что он снова посмеётся надо мной, поймёт, что я умираю от ревности. Вот я и помалкивала, боясь выдать свои чувства неосторожным словом или взглядом.
Зачем он назвал меня красивой? Потешался надо мной таким образом?
Засыпала я с мыслями о Грэе, просыпалась с ними же. Мы знакомы неделю, но мы так много разговаривали с ним, что мне казалось, нет для меня роднее и ближе человека. Это было так странно. Его высказывания заставляли меня плакать, но вместе с тем я чувствовала, что успокаиваюсь внутренне, обретаю некую гармонию и понимание, что происходит в мире, во мне самой. Грэй сделал меня чуточку рассудительнее и сильнее.
Я была благодарна за то, что он возится со мной, приносит фрукты, иногда смешит, и боялась расставания с ним. Это будет невосполнимой потерей для меня, как бы я ни готовилась к этому морально.
— Какой сегодня день недели? — спросила я полковника, когда он вывел меня уже по традиции на прогулку. В заключении я совершенно потеряла чувство времени.
— Четверг.
Сегодня Грэй был задумчив и немногословен. Меня это волновало. С каких пор я начала беспокоиться о делах сепаратиста? Сама не знаю.
— Я всё хотела посмотреть один фильм. Он должен был уже выйти. Может быть, ты разрешишь или посмотрим вместе вечером? Если у тебя нет ноута, то и телефон сойдёт.
Я представила, как мы сидим совсем рядом с полковником и смотрим фильм. Это было так... Уф...
— Я буду занят вечером, Аня. Вернусь поздно. Если вернусь...
— Что-то случилось? — задохнулась я от досады. Я снова веду себя как влюблённая дура!
— Нет. Всё, как обычно, — ровным голосом ответил он.
Мы прошлись по уже знакомому маршруту по территории тюрьмы в полнейшем молчании, и это всё больше меня угнетало. Даша, появившаяся из ниоткуда добила моё и без того отвратное настроение. Она шла прямиком к нам, важно вышагивая в красивой кижанской форме. На её фигуре она сидела просто идеально, будто искусная портниха пошила китель и брюки специально для неё. А её огромные сиськи? Даша гордо несла свою обтянутую кителем грудь, будто на параде! Хоть ордена вешай! На мне фрогийская форма висела мешком, потому меня перекосило от зависти!
Подойдя к нам, она обвила шею полковника руками и поцеловала его в губы! А он обнял Дашу за талию и с готовностью ответил на поцелуй!
У него реально целый гарем? Эта гадина не теряется, в отличие от меня!
Даша обслюнявила Грэя и отстранилась от него, повиснув на его плече, послав мне самодовольную ухмылочку! Полковник тоже посмотрел на меня так, будто ждал моей реакции на происходящее! Козёл!
Я захлопнула отвисшую челюсть, закипая от возмущения. И вдруг я догадалась, что это и есть девушка Грэя. Не жена.
Как он мог выбрать такую гадину? Боже, я почувствовала себя ничтожеством! Значит, я хуже Даши?Отвернувшись от сладкой парочки, я поняла, что мой мир снова рухнул. Может, хватит собирать его из руин?
Вдруг я увидела цыганку. Полная, пожилая женщина поставила табуретку возле ящиков из-под боеприпасов и достала из кармана колоду карт. Она гадалка?
— Полковник, можно я побеседую с цыганкой? — спросила я его.
Мне хотелось уйти хоть куда-то, лишь бы не смотреть, как он сосётся со своей сукой!
— С Зарой? — удивлённо вскинул он брови. — Она сидела за наркоту, если тебе интересно, Аня. Вряд ли её предсказания чего-то стоят. — Я всё равно хотела пойти, хотя бы ради развлечения, поэтому продолжила смотреть на него с надеждой. — Ну, сходи! — сдался он.
— Я тоже хочу! — воскликнула Даша и увязалась за мной. — Не подслушивай, Серёжа! Это женские секретики! — кокетливо бросила она Грэю, и он остался стоять на месте.
— Это женские секретики! Бе-бе-бе! — передразнила я Дашу.
— Чё смелая стала? "Оборзина" въебала? — рассмеялась Даша.
— Пошла на хуй! — огрызнулась я в ответ.
Я ждала, что Даша обматерит меня или даже ударит, но она промолчала.
— Подходи, чаялэ (девочка) — приветливо сказала мне цыганка, подзывая меня к себе. Она улыбалась во весь рот, поэтому были видны её золотые зубы. — Не бойся! Позолоти ручку!
Я растерялась. У меня с собой ничего не было. Есть немного наличности в рюкзаке в камере, но за ней нужно было идти. Тогда я вспомнила о своих серёжках-гвоздиках. Они были маленькими, но золотыми.
— Сначала я! — нагло отпихнула меня Даша в сторону. — Так гадай, Зара! А не то я тебя так позолочу, рук не найдёшь!
Женщина перестала улыбаться и с раздражением перетасовала карты. Пока я вынимала серёжки из ушей, она раскинула карты для Даши.
— Слёзы вижу! Долгие. Много.
— Я похожа на плаксу? — удивилась девушка.
— Это не ты плачешь, а твоё чёрное сердце! Задумала ты неладное, чаялэ. Не отдавай то, что не твоё. Твоя война скоро закончится, и ты утонешь в горе.
— Это мне всё неинтересно! На любовном фронте что видишь? Долго я буду жить? Дети будут у меня?
Цыганка вынула ещё три карты из колоды и разложила на ящике.
— Жить будешь, если не умрёшь по глупости. Тебя выберет медведь. Иноземец. И имя ему Победитель. Не хочешь ты пускать в своё чрево детские души, сторонятся они тебя.
— Да этот берлесс полковник! Он победит в войне! Блять, это же очевидно! На хрена ты пересказываешь то, что я и так знаю?
— Я не о войне говорю, а о тебе и о демонах твоих!
— Старая пиздаболка! — Даша плюнула на землю рядом с Зарой, и та обиженно собрала карты. — Мало я тебя на тюрьме чморила? Решила настроение мне испортить?
— Беда твоя в том, что ты не доверяешь мужчинам свою судьбу! Вот откуда всё зло! Судьба капризная и мстительная дама! Бог тебя накажет за твою гордыню! Ду те ла драку (пошла к чёрту)! Больше ничего не скажу!
— Да пошла ты сама на хуй! — скривилась Даша и отошла на пару шагов, чтобы закурить.
Она ушла недалеко, чтобы послушать, что мне скажет Зара. Мне было не жалко. Пусть слушает. Из того, что сказала цыганка Даше, я не поняла ничего, кроме того, что злая она, и не быть ей с полковником. Так ей, сука, и надо! Гадалка не пророчила этой змее смерти, но хотя бы то, что ей грозит разрыв с Серёжей, вызвало у меня неконтролируемый приступ злорадства.
Зара что-то пошептала, закрыв глаза и тасуя колоду, а потом раскинула карты и для меня.
— Тебя тоже выберет медведь. — монотонным голосом сказала женщина, и у меня сердце зашлось от трепета. — Только вот медведи не живут с волками и с зайцами не живут!
— А я долго буду жить? — севшим от волнения голосом спросила я.
— Внуков твоих вижу рядом с тобой. Значит, долго.
Внуков? Боже, значит, и дети у меня будут? Мне так хотелось верить словам Зары, так хотелось, чтобы её предсказание сбылось, что я мысленно молилась господу, чтобы он помог мне хоть немного!
Я, наверное, дура наивная, если верю россказням какой-то цыганки? А во что ещё верить? За что цепляться?
— У тебя, чаялэ, хватит сил обмануть судьбу! Но за своё счастье придётся биться с самой смертью!
— Что это значит? Я ничего не понимаю...
— Больше ничего не могу сказать!
Зара быстро спрятала карты в карман, а мои серёжки сгребла с ящика и засунула в лифчик, вскочила с места и убежала куда-то.
— Я же говорила, что она шарлатанка? — усмехнулась Даша, отбрасывая бычок от себя. — Только серёжки потеряла, придурочная! Медведи, зайцы... Зоопарк какой-то! Про жаб она ничего не сказала, прошу заметить! Я пошла собираться! — крикнула она Грэю и тоже ушла.
Всё ещё под впечатлением от гадания, я задумчиво повернулась к тому месту, где стоял полковник. Он не мог слышать то, о чём мы тут говорили, но по его лицу было видно, что он чему-то радуется.
Нюрка так откровенно бесится от ревности, что сомнений нет — я её дожал!
Завтра мы с Дашей попрощаемся, и я выебу Дюпон! Это будет финал нашего знакомства. Цинично, конечно, да и похер, зато как эпично!
Я же вижу, что Нюрка меня хочет. Зачем её расстраивать ещё сильнее? Я щедрый Дед Мороз! Пусть запомнит полковника Грэя на всю оставшуюся жизнь, рыжая сучка! Я её так выдеру, что этот её Марсель будет плакать, нервно покуривая в сторонке! Пусть Нюрка сравнит на собственном опыте лягушатника и настоящего берлесса!
А вот с Дашей горячей прощальной ночи не предвидится. Ни к чему это. Длинные прощания — долгие слёзы. Ей и так есть, что вспомнить обо мне, а я хочу, чтобы забыла поскорее. Она молоденькая, красивая, найдёт себе на гражданке мужика в сто раз лучше меня. Я надеюсь на это, по крайней мере, и искренне желаю своей любимой девочке счастья, пусть и не со мной.
Мне тоже непросто. С тяжёлым сердцем я думал о предстоящей разлуке с Дашкой. Это больше было связано с беспокойством о том, как она доберётся до Берлессии, нежели с нашим расставанием. Надо уметь отпускать, если любишь. Если даже для Даши очевидно то, что берлессы меня не отпустят, значит, так и есть.
Пока я на свободе, жив и здоров, поэтому могу ещё сделать какие-то полезные, важные дела. И не только для других. О себе я тоже не забыл.
— Что тебе сказала Зара? — поинтересовался я, провожая Анну до её камеры. Мне правда было интересно, что эта старая ведьма ей наплела. — Ты довольна её гаданием?
— Ещё как довольна! Она предсказала мне долгую и счастливую жизнь! — гордо заявила она, как будто я был против этого. — А ещё она сказала, что не быть вам с мымрой вместе!
Тоже мне, новость! Мы с Дашкой у Зары на виду, она, как и многие, знает обо всём, что происходит на базе. И Дашу знает прекрасно, даже дольше чем я. Она сложила два и два, вот и всё предсказание.
— Тебя это обрадовало?
— Очень. Радостно знать, что я не умру в ближайшее время!
— Да я не о том, а про нас с Дашей.
Анна замолчала и поджала губы, пытаясь скрыть от меня улыбку.
— Оставь нас! — приказал я караульному, уже открывшему клетку для Ани.
Дождавшись, пока пацан скроется за углом, я притянул девчонку к себе . Одной рукой я держал её за талию, другой накрыл затылок. Анна испуганно пискнула, уперевшись ладошками мне в грудь, и распахнула свои зелёные глазищи. Она дрожала и дышала так тяжело, будто задыхалась. Я тоже разволновался не на шутку.
Я страстно желал, чтобы она весь день думала только обо мне! И всю ночь! Так же как я буду думать о ней!
Только что я целовался с другой на глазах рыжика? Да. Поэтому наш поцелуй будет таким порочным!
— Отпусти! — пискнула Аня.
— Поцелуй меня, тогда отпущу! — глядя на неё сверху вниз, страстно прошептал я.
— Зачем ты делаешь это со мной?
— Потому что мне нравится делать это! С тобой.
Анна хотела сказать что-то ещё, и уже приоткрыла свой ротик, но я не дал ей договорить, накрыл её губы своими. Она замычала, сжавшись в комок всем телом, но уже в следующую секунду я почувствовал её руки на своей шее.
Мы целовались недолго, но страстно и неистово. Сладкая Нюрка с такой готовностью отвечала на мой поцелуй, что у меня не осталось сомнений в том, что она мне покорилась, сдалась в плен с потрохами. Её руки гладили мои плечи, шею, волосы с такой жадностью, будто она пыталась заграбастать меня себе целиком. Ещё одна собственница.
Ни одну девушку я не целовал с большим удовольствием. Моя душа будто вознеслась на небеса. Будто я уже умер и попал в рай! Что же будет, когда мы окажемся в койке? С такой малышкой и умереть не страшно.
— Серёжа! — прошептала Аня, уткнувшись лбом в мою грудь.
Как же мне нравилось, когда она звала меня по имени. Я позволил себе постоять с Аней ещё минутку, пока она немного успокоится. Похоже, её точно так же переполняли эмоции, как и меня. Это было просто великолепно!
— Жди меня, и я вернусь, только очень жди! — сказал я Ане и позвал часового.
Когда я пришёл домой, Дашка уныло собирала вещи. От этого на меня снова напала тоска. Я лёг на диван и уставился в потолок. Чтобы не оставлять её без присмотра, я решил взять Дашу на встречу с Одинцовым. Опасно, но мне будет спокойней, зная, что она рядом, а не душит в это время Дюпон.
— Зачем ты берёшь свою форму? — удивился я, видя, как девушка бережно сворачивает сменный комплект и кладёт его в вещмешок. — Пойдёте с Малым по гражданке. Стоит вам нарваться на патруль северян, и они махом вычислят тебя!
— Это всё, что у меня останется на память! Я хочу взять форму! Раз погон нет, больше нечего
Я не стал разубеждать Дашу. Ей действительно это важно.
— Может, ты передумаешь, Серёжа? Я не хочу разлучаться с тобой. Мне страшно. Ты решил от меня избавиться, чтобы мутить с жабой? Я вам просто мешаю? Хочешь, трахни её, только не выгоняй меня отсюда!
— Не говори ерунды, Даша! Иди сюда! — Я уложил девушку рядом с собой и обнял. Конечно, ей страшно. Я понимал её. — У меня с берлессами свои счёты, и они не касаются вас с Малым. Дюпон моя страховка. Я держу её для того, чтобы вас уберечь, только и всего.
— Я не верю, что нет другого выхода, Серёжа! Ты же умный, придумай что-нибудь!
— Зачем мне что-то выдумывать, если этот вариант хорош? Референдум совсем скоро, Даша. Северо-Боровинск станет частью Берлессии. Откуда мне знать, какие тогда будут правила игры? Времени нет, малыш. Это хороший шанс. И единственный.
Мы провалялись на диване до вечера. Неоднократно Даша пыталась стянуть с меня трусы, но я не мог допустить, чтобы меня снова уговаривали о чём-то через минет, разрывая душу, поэтому мы просто обнимались. Я должен был успокоить Дашу и провести остаток времени рядом с ней.
Когда пришло время выезжать на стрелку, Даша пожаловалась на плохое самочувствие.
— Живот болит, — поморщившись, сообщила она.
— Ты не беременна, случайно?
Я ни разу не кончал в девушку, но бывает всякое. Если Даша носит моего ребёнка, это меняет дело. Нет, это ничего не меняет. Ей тем более нужно попасть в Берлессию, чтобы не случилось беды, но на стрелку я её не возьму ни в коем случае.
— Нет, конечно, — уверенно ответила Даша. — Месячные, наверное. Ух, чёрт! — она согнулась, хватаясь за живот.
— Оставайся дома. Сейчас я найду какие-нибудь таблетки.
Я порылся в шкафчике, нашёл обезболивающее. Хоть бы до завтра всё прошло. Впрочем, я могу проводить Дашу с Малым до блокпоста берлессов, если что.
Дашка выпила лекарство и прилегла на диван.
— Я тогда посплю чуть-чуть.
Я погладил её по волосам, пытаясь оказать ей поддержку, но что-то не давало мне покоя. Тревожность, нарастающая с каждой минутой, перерастала уже в паническую атаку.
— Прости, Даша, но я должен запереть тебя. Пойдём в карцер!
— Что? Ты, блять, издеваешься?
— Я не хочу, чтобы ты наделала глупостей! Поднимайся! Живо!
Дашка с трудом поднялась с дивана, испепеляя меня взглядом.
Она покорно дошла до карцера, но увидев в моих руках огромный амбарный замок снова начала возмущаться.
— Ты совсем, что ли? А если пожар начнётся? Или северяне на нас нападут? — возмущённо орала Дашка. — А если мне станет хуже, и я умру?
— Я вернусь через четыре часа, — сообщил я, демонстративно засовывая ключ от замка в нагрудный карман.
— Сука! — Дашка со злостью долбанула по решётке, ненавидя меня всей душой. — Оставь со мной хотя бы Коляна! Ты же знаешь, у меня фобия! Я не могу сидеть взаперти в одиночестве!
Это можно. Это запросто.
— Я прикажу часовому Дюпон стрелять на поражение, если он заметит тебя хотя бы в коридоре госпиталя! — добавил я на всякий случай.
Дашка ничего не ответила, просто упала на шконку лицом вниз.
Господи, когда уже это всё закончится?
Я чуть в обморок не грохнулась от поцелуя полковника! До чего же он умопомрачительно целуется!
Грэй поднял во мне такой шквал эмоций, что я никак не могла успокоиться, только о нём и думала. Уже наступил вечер, но стоило мне вспомнить его язык у себя во рту, как внутри всё обрывалось разом, по телу бежали приятные мурашки, заставляя мои соски вставать колом. Я так с ума сойду! Скорее бы снова увидеть Грэя! Он сказал, чтобы я его ждала? Я и ждала! Как же я ждала!
К чёрту политику, к чёрту его сисястую мымру! Я готова отдаться полковнику, просто, как женщина мужчине! Плевать, что потом! Главное — Серёжа будет моим первым!
Я так размечталась, что улыбалась весь день, томимая ожиданием.
Шорох в коридоре вывел меня из розовых ванильных фантазий. Я подошла к решётке, чтобы посмотреть, что там происходит. Увиденное, заставило меня испугаться. Мой охранник лежал на полу, а над ним склонилась Даша, обыскивая парня.
— Да, блять! — тихо выругалась она себе под нос, продолжив выворачивать карманы солдата.
— Что ты делаешь? — с тревогой спросила я девушку.
— Сука! — вздрогнув, выругалась она снова. — Напугала!
Она выпрямилась и повернулась ко мне. В руке Даша держала ключ от моей камеры. Она пришла, чтобы убить меня? Господи...
Я начала пятиться назад, судорожно соображая, что же мне делать. Как защищаться?
— Собирайся, Анна! — приказала мне Даша, открыв дверь.
— К-ку-да? — разволновалась я ещё сильнее.
— Я тебя отпускаю, — сказала она.
Я не поверила Даше. Она точно пришла, чтобы меня убить!
— Я никуда не пойду! Где полковник?
— Грэй хочет отдать тебя берлессам! Если ты готова отчалить к ним в плен, сиди дальше, идиотка!
Она врёт! Серёжа не может так со мной поступить! Я же люблю его! Люблю!
Я смотрела на Дашу сквозь слёзы, отказываясь верить в происходящее.
— Твой папаша объявил тебя погибшей. Хочешь, видос покажу с его выступлением? Берлессы хотят его дискредитировать с твоей помощью! Времени мало, Анна! Скоро Грэй вернётся, и тогда уже всё...
— Почему ты просто не убьёшь меня? Зачем помогаешь бежать?
— Могу и убить, — пожала плечами Даша. — Хочешь? — Я не ответила, чувствуя, как холодеет душа. — Давай резче! Что ты за дура такая? — заорала Даша. — Это твой последний шанс выжить! Я приготовила машину, продукты, воду, бензин!
— Но куда я поеду?
— Да ты чё такая трудная? Откуда я знаю, куда? Хоть до самой Фрогии ехай!
Меня будто окатило кипятком! Как он мог так бессовестно и цинично меня обманывать? Полковник специально втёрся в моё доверие, чтобы я стала покладистой и более лояльной к сепаратистам и берлессам?
Проник мне в душу своими разговорами, в самое сердце пробрался! Даже поцеловал ради своей выгоды? Я никогда не нравилась ему по-настоящему?
Какой же он козёл!
Если бы он был сейчас здесь! Я бы сделала то, о чём он мне говорил — вырвала бы его ледяное сердце голыми руками!
— Ты дашь мне оружие и карту? — спросила я Дашу, шмыгая носом, пока скидывала свои нехитрые пожитки в рюкзак.
— Оружие не дам. Да ты с ним доедешь до первого поста. Тебя обшманают и привет семье! Карта в машине.
Поеду в Стальной. Куда ещё? Во Фрогии меня похоронили, армию Кижей я теперь боюсь больше, чем сепаратистов, к берлессам тоже нельзя. Зачем я им вообще понадобилась?
— А дозиметры у вас есть?
— Нахуя?
— Надо.
— Поищу. Вроде были. Ты чё в Стальной собралась, ебанашка?
— Нет, конечно! Так... Вдруг пригодится...
Собралась я махом. Не теряя времени, мы вышли из камеры. Даша заперла дверь и сунула ключ обратно в карман охраннику, который по-прежнему лежал без движения.
— Ты убила его? — с замиранием сердца спросила я. Почему-то мне стало жалко этого паренька, хоть он и в шайке Грэя.
— Дура, что ли? Он просто уснул, — буркнула Даша, ведя меня по коридору к чёрному входу госпиталя.
Он был завален всяким хламом, через который пришлось пробираться с трудом, но дверь, ведущая на задний двор, была открыта.
Даша приказала мне ждать её у дверей, а сама ушла куда-то. Казалось, её не было вечность. Оставшись в одиночестве, я разревелась от боли так, будто пережила ещё одну маленькую смерть. Сколько раз человек способен умирать? Может, у меня, как у кошки, девять жизней. Я сбилась со счёта, сколько уже сгорело попыток.
Марсель, папа, Серёжа — кругом одни предатели. Я устала. Пусть весь мир катится к чёрту с этой долбаной войной!
В Стальном, должно быть, тихо. Пусть там радиация, зато почти нет людей. Это то, что нужно. Нет людей, нет проблем. Никто меня больше не обманет и не предаст, не разобьёт моё сердце, от которого уже и так ничего не осталось. Папа использовал меня, как оружие в информационной войне, а теперь берлессы хотят добить его тем же. Мною же. Ирония судьбы, не иначе.
Я слабо представляла, что я буду есть и пить в Стальном, когда у меня закончатся продукты и вода, меня больше волновало, как я доберусь до города. На дорогах посты, въезд в опасную зону вообще перекрыт.
Деваться всё равно некуда, так что придётся взять себя в руки и рискнуть. Одно было радостно знать — я снова побываю в доме родителей, вернусь ненадолго в детство.
Дом могли разграбить сталкеры и мародёры, он мог сгореть, но в моей душе теплился маленький огонёк надежды, что дом всё же уцелел.
Должно же мне хоть в чём-то повезти в конце-то концов? Я же не проклята?
— Пошли! — едва слышно позвала меня Даша, и я снова пошла следом за ней. В руках у Даши был большой мешок и фуфайка. Мешок она ловко перебросила через забор, а фуфайку кинула в меня. Я подхватила её, с интересом следя за девушкой. Также быстро Даша притащила откуда-то из-за угла лестницу и приставила её бетонному забору.
— Погнали! — бросила она мне, забирая фуфайку из моих рук.
Она начала взбираться по лестнице, а я следом за ней.
— А часовые? — глядя снизу вверх на задницу Даши, опомнилась я.
— Пересменка. С вышки это место почти не видно, успеем проскочить!
Даша накинула фуфайку на колючую проволоку и перемахнула через забор. Мне ничего не оставалось, как последовать её примеру. Перекинув рюкзак, я перевесила ногу через фуфайку и сиганула вниз. Правая штанина зацепилась за колючку, и я повисла вверх ногами. Если бы не ремень, я бы выпала из штанов, но я беспомощно болталась вниз головой, хватая руками воздух. Даша подоспела на помощь, изо всех сил дёрнув меня вниз. Раздался треск ткани, и я шмякнулась на спину, так что дух из меня вышибло разом.
— Кляча! — обругала меня Даша. — Господи, что ж ты такая убогая?
Я с трудом поднялась, и мы побежали куда-то в овраг. Даша действовала так быстро, что я почти не понимала, что происходит, еле поспевая за ней. Она, наверное, этот план давно придумала, если у неё всё так чётко и гладко? Приревновала своего Серёженьку, вот и решила избавиться от меня. Почему всё же не убила? Чтобы наверняка? Может, не такая она и змея, раз помогла мне бежать? Вот мы уже и у машины. Добротная берлесская легковушка, левый руль, жалко, что механика, но выбирать не приходится.
— Запоминай, Анна! — подозвала она меня к багажнику. — Тут бензин четыре канистры, вот эта с водой! Смотри, курица, не перепутай! — Даша захлопнула багажник и открыла заднюю дверь. На сиденье лежали несколько сухпайков и хлебные лепёшки. — Тут одеяло и хренотень, которую ты просила, — сказала она, закидывая мешок в машину.
— Дозиметр?
— Да. Так... — Даша потёрла пальцем подбородок, пытаясь сосредоточиться. — Карта! — Даша вытащила из бардачка карту и расстелила её на капоте машины. — Мы сейчас здесь, — ткнула она пальцем в точку на карте. — Езжай вот по этой дороге, — подсказала она. — Дальше не знаю. Документы на тачку в козырьке, ключи в замке. Говори всем, что ты военкор, и тебя не будут задерживать.
Я свернула карту и открыла водительскую дверь.
— Спасибо, Даша!
— Удачи! Только попробуй вернуться! — ответила она и бегом побежала в сторону КПП.
Я села за руль и повернула ключ в замке зажигания. Машина завелась с полпинка, ровно заурчав, и я с облегчением вздохнула. Радио тоже работало. Я включила музыку и тронулась с места. Выехав из оврага на дорогу, я ударила по газам.
Дорога была пустой, меня никто не преследовал. Через минут двадцать я немного успокоилась и выбрала музыку по душе. На воле даже дышать было легче!
Если подумать, то всё не так уж и хреново.
Виктором Одинцовым оказался здоровенный, до жопы вежливый, но, в то же время, наглый берлесс.
Мы приехали на встречу с ним намного раньше, проверили местность, чтобы не попасть в засаду, рассредоточились, чтобы держать территорию под контролем.
Виктор приехал вовремя, точно по времени. Я оценил его пунктуальность, потому как и без этой стрелки дел до жопы. Мне не хотелось задерживаться на этой встрече ни на минуту.
Оружейный перекуп привёз в точности всё то, о чём мы с ним договаривались. Это тоже повысило уровень его благонадёжности в моих глазах.
Меня напрягало только то, что Одинцов безуспешно всматривался в моё лицо, будто бы пытался меня узнать. Мы с ним точно не знакомы, но возможно, в интернете были мои фотографии, и сейчас Виктор хотел убедиться, что перед ним точно Грэй, а не левый мужик. Я был в балаклаве, потому что старался рожей нигде не светить, поэтому прекрасно понимал мужика.
Думал, что когда рассчитаюсь с ним, Одинцов уймёт свой интерес к моей персоне, но он всё не мог угомониться.
— Можно на пару слов, полковник? — спросил он меня, передав кейс с деньгами своему подручному.
Меня это напрягло. О чём мне базарить с этим берлессом? Тем не менее, я подошёл к Виктору ближе. Он приехал даже без бронежилета, что говорило о его самоуверенности и бесстрашии. Своих бойцов он экипировал по полной программе, а сам что? Надеялся на чудо или был уверен, что с нами не возникнет тёрок?
— Слушаю! — коротко сказал я.
Я подумал, что Одинцов хочет обсудить дальнейшее сотрудничество, раз уж сделка прошла удачно. Нам тоже такая дружба была на руку, не скрою.
— Ты долго ещё воевать планируешь?
— Да как сказать... Пока не убьют, — пожал я плечами.
— Скоро референдум. Мы станем гражданами одной страны. Как насчёт того, чтобы примкнуть к моей группировке?
А он хорош! Одинцов так искренне сказал это, с таким чувством и надеждой, что его наивность меня позабавила. Целься в солнце, попадёшь в орла. На самого полковника Грэя замахнулся?
— Я бы с радостью, — усмехнулся я. Мне не хотелось обижать Одинцова своим категоричным отказом. Возможно, мне ещё с ним работать придётся. — Но ты, наверное, знаешь, что я объявлен террористом, и за мою голову назначена нехуёвая награда? У меня с этой войны один выход — просто на кладбище или через стенку.
— Я тоже, полковник, не хуй собачий! Я очень влиятельный человек в своей стране. У меня есть деньги, связи и авторитет. Если нужна будет помощь, обращайся! — он протянул мне свою визитку, и мне пришлось её взять. — Для меня будет честью оказать тебе содействие, Грэй!
Я кивнул, сунув картонку в нагрудный карман кителя, и приказал своим собираться.
— Как мне проехать к железнодорожному переезду? У меня там ещё дела.
— Поезжай по Зарубинской трассе, — подсказал я Одинцову. Это всё, чем я мог ему помочь. — Я предупрежу своих, чтобы пропустили!
— Благодарствую, полковник! — Виктор протянул мне на прощание руку, и я снял перчатку, чтобы её пожать. — До встречи!
Последнюю фразу он тоже сказал так самоуверенно, будто мы с ним давние друзья, и он реально ждёт моего приезда в Берлессию.
Я очень быстро забыл про Одинцова, потому что были дела поважнее. Приехав домой, я проследил, чтобы "покупки" поставили на приход, и пошёл проверить своих женщин.
Сначала я пошёл к Анне. Как ни крути, она была для меня на первом месте.
— Здравия желаю, товарищ полковник! — отсалютовал мне караульный дрожащим голосом, и я сразу почувствовал, что что-то не так. — Дюпон сбежала! Я не знаю, как так получилось! Не убивайте меня, пожалуйста!
Пацан бросился мне в ноги, а у меня душа оборвалась. Отпихнув караульного от себя, я бросился к решётке. Пусто.
Нет! Господи, нет! Только не это!
— Что, блять, случилось? Как так вышло? — заорал я на пацана, хватая его за грудки.
— Я уснул. Простите!
— Уснул? — переспросил я, охреневая от безалаберности часового. — Кто-то приходил сюда? Кто?
— Моисеенко. Он принёс мне кофе и ушёл. Клетка была всегда заперта! Я не давал ему ключ! Он и не просил. Меня сморило! А когда я открыл глаза, Дюпон уже не было! Она будто испарилась! Часовые на вышках тоже ничего не видели!
Сука! Я убью сейчас Малого! Пристрелю, суку! Это Даша его подговорила! Сам бы он до такого не додумался!
Сам не свой от бешенства, я бросился к карцеру. Малой спал, сидя возле решётки, как сторожевой пёс. Я схватил его за шиворот и щёлкнул по лицу, приводя его в чувство, но он не реагировал.
Он был жив. Я принюхался, спиртным от него не пахло. Судя по ровному, размеренному дыханию, он просто спал беспробудным сном.
Снотворное! Дашка!
Я дёрнул дверь карцера, но она была закрыта на замок. Что за пиздец? Он был на том же месте, где я его повесил. Я достал ключ, гадая, что произошло.
— Где она? — с порога набросился я на Дашу. — Отвечай, сука!
Я вцепился в её майку, готовый разорвать девчонку на куски!
— Кто?
— Где Дюпон? — сдерживаясь из последних сил, чуть спокойнее повторил я.
— Да откуда я знаю? Я здесь была. Ты же не замок меня запер! — отбрехивалась Дашка.
— А Малой?
— Он тоже тут был. Ну, может поссать отходил или покурить...
— Я сейчас его просто пристрелю! — оскалился я Даше в лицо и демонстративно вытащил Стечкина.
Отпустив девчонку, я вернулся в коридор и направил пистолет на спящего мальчишку.
Как я предполагал, Дашка прибежала следом за мной. Испуганно уставилась на меня, прикидывая, шучу я или нет.
— Быстрее, Даша! Говори быстрее! — поторопил я её.
Даша будто воды в рот набрала. Смотрела на Малого невидящим взглядом и молчала. Неужели, у неё совсем нет сердца?
Я прицелился чуть правее головы Миколы и выстрелил. Даша вздрогнула и перевела взгляд на меня. Малой застонал и пошевелился. Походу проснулся?
— Оставь его, Серёжа! — ровным, как струна голосом, сказала Даша. — Это я отпустила, Анну.
— Зачем, сука? Зачем? — снова заорал я. — Ты хоть понимаешь, что наделала, идиотка? Меня теперь берлессы завалят! Нас всех!
Я отвернулся от Даши и стукнул кулаком в стену, чтобы унять свой гнев. Я даже смотреть на девчонку не мог. Она просто убила меня своим поступком! Убила!
Самое подлое предательство приходит от любимого человека. Я вздохнуть нормально не мог! Давно мне не делали так больно!
Костяшки на руке заныли, и это привело меня в чувство. Малой очнулся, сонно озираясь по сторонам.
— Куда она пошла? — упавшим голосом спросил Дашу.
Она стояла, едва живая, дрожа всем телом. Я напугал её. Бесстрашная Даша пересралась до смерти.
— Она не сказала. Я дала ей свою машину и бензин.
— Сука! Сука! Сука! — снова завёлся я. — Барсов знает? Ты уже настучала ему?
Я снова бросился к девчонке. Прижал её к стене, схватив за горло.
— Нет! Я не стучала! Я не стукачка! — хрипло взвизгнула она, вцепившись в мою руку.
— Кто стукач? Кто? Ты знаешь? Сука, говори! Не вынуждай меня тебя пиздить!
— Это я! — раздался за моей спиной голос Малого. — Не бейте Дашу, товарищ полковник! Это я стукач!
Малой просто пытался выгородить эту бессердечную тварь! Мне было жалко Малого, ведь Даша никого не любила, ни его, ни меня. Только себя и Рэкса немного. Иначе, не подставила бы всех нас.
— Уйди, Микола! — приказал я ему. — Ты уже и так в проёбе!
— Я сливал только то, что берлессы и так знали. Про побег фрогийки я не говорил! Мамой клянусь!
Да что же это творится?
Я отпихнул от себя Дашу и повернулся к Малому.
— И давно ты стучишь?
— Меня Кудряшов завербовал. В плену ещё. Они знают, где живёт моя семья. У меня сестрёнка маленькая ей всего шесть! Простите меня, Сергей Петрович...
Малой разревелся, как девчонка. Мне стало жаль его. Я любил пацана, как брата или сына. Я не мог его винить в том, что произошло. Да и неважно уже это всё...
— Как ты выбралась из карцера? — вернулся я к первой предательнице.
— Замок вскрыла. На тюрьме ещё научилась...
Я тяжело вздохнул и попытался сосредоточиться. Меня не было два с половиной часа. Анна не могла далеко уехать. Я ещё могу догнать её. Если она жива, рано или поздно, я найду её. Лишь бы только не поздно.
— Чтобы утром ноги вашей здесь не было! Договорённость с берлессами в силе. Пока Барсов не знает, что Дюпон сбежала, пока стукач ему не доложил, вы спокойно пересечёте границу!
— Серёженька, миленький, не выгоняй меня! — запричитала Даша, бросаясь на пол и хватая меня за ногу. — Прости меня, прости! Я хотела, как лучше! Я не хочу никуда уезжать!
— Не трогай меня! — с трудом отцепившись от девушки, я отступил я на шаг. — Не уйдёте, я вас расстреляю! Обоих! Богом клянусь! Сам не смогу, но приказ отдать хватит духа! Помнишь, Воронько, что случилось с диверсанткой Машей? Будешь также на столбе голышом висеть! — Даша уже не слышала меня, зайдясь истеричным плачем. — Микола! Доставь Дашу до Берлессии!
— Слушаюсь, товарищ полковник!
Я обнял пацана и прижался лбом к его лбу. Он снова расплакался, и я тоже не смог сдержать слёз.
— Как брата прошу, Микола! Выполни мою последнюю просьбу! — тихо сказал я, сглатывая слёзы.
— Простите меня, Сергей Петрович!
— Прощу, если уедете! Спасибо тебе за всё! Ты был хорошим бойцом!
Я потрепал пацана по голове, бросил последний взгляд на безутешную Дашу и ушёл, не оборачиваясь.
В страшном сне я не мог представить более ужасного прощания с самыми дорогими мне людьми. Я сделал для них всё, что мог, но мне казалось этого недостаточно. Где я допустил ошибку, что заслужил такое отношение к себе? В чём я провинился перед ними?
Ответ на этот вопрос я уже не получу никогда. Да и какая теперь разница?
Нужно было поторапливаться, если я хочу найти Анну живой. Зачем она мне теперь, если можно не отдавать её берлессам?
Я понял, что хочу найти её не поэтому. Она нужна мне лично. К войне и политике это не имело никакого отношения.
(История про Дашу в романе "Шальная для Победителя")
Якинул ориентировку на все наши блокпосты. Немного поздновато, но это смотря в какуюсторонупоехалаАнна.Японятия не имел, где искатьеё, поэтому заперся в своём кабинете, в ожидании хоть какой-то информации. Вскоре мне доложили, что через один пост действительно проезжала такая машина. Только за рулём была не Анна Дюпон, а Берта Рихтер.
Нюркапредставилась именем погибшей подруги? Умно,чёртпобери! Не совсемНюркадура. Когда надо, головка соображает.
У Анны осталось пластиковое удостоверение Берты. Она вполне могла предъявить его вместо своего. Внешнее сходство девушек было минимальным, но раз Анну пропустили через пост,значит,такаясхемапроканала. Я открылкарту, нашёлдорогу, по которойонапроезжала. Трасса вела в Стальной. Дальше по дороге наших постов не было, значит, перехватить девчонку не получится.
Чтож, придётся всё же ехать за ней самому. Хотя бы я знаю, куда она намылилась.
Чокнутая девка! Просто без башки! Или совсем отчаялась, раз уж решилась попытать счастья в радиоактивном районе? Зов крови оказался сильнее её?
В досье Дюпон я нашёл адрес дома, где она проживала с родителями. Там её и найду. Если она, конечно, доберётся без приключений.
Не теряя времени даром, я начал собираться. Взял наш лучший внедорожник, запас продуктов, топлива, оружия и боеприпасов. Я всё ещё полковникГрэй, меня пропустят везде. Лишь бы только на северян не наткнуться, а так проблем возникнуть недолжно.
Ехать я решил один. Можно было собрать хорошую команду из профессионалов, только вот я боялся, что Барсову об этом станет известно. Антон всё равно узнает, что я уехал из части,по-любомуу него,кроме Малого,стукачкиимеются, а так я выиграю время, для Даши и Миколы.
Я оставил вместо себя старшего,проинструктировалмайора. Пришлось датьемумойсекретыйномер телефона,которыйуменябыл для общения с Барсовым. На крайний случай. Я невероятно переживал за своих. Чёрт его знает, сколько я буду отсутствовать, поэтому может случитьсявсё, что угодно.
Возможно, я вообще не вернусь.
У меня было чувство, что я бросаю своихна произвол судьбы, как слепых котят в реку. Я должен был закончить войну вместе со всеми, как офицер, а вместо этого побежал за бабской юбкой, как долбанный предатель.
Попрощавшись с Алексеевым, я присел на дорожку у парадного входа тюрьмы. Паршивенькое ощущение, что я уезжаю навсегда, не давало мне покоя. Что будет с моими ребятами, если я погибну?
Порапризнать, чтоя никто. Еслиберлессыприкажут сдаваться после референдума, чем я могу помочь? Разве станет кто-то считаться с главным террористом этой войны?
Меня пустят первого на лоскуты, чтобы оправдаться перед всеммиром моей показательной казнью.
Вступать в бой сберлессами?
Нет, с кем угодно, только не с ними! Их нам не победить никогда.
Оставалось уповать на милостьберлессов. Слишком велика армияГрэя, чтобы ни за что положить столько людей. Мои бойцы достойны помилования, как никто!
Сколько себя помнил, я всегда сомневался в правильности своих решений. Сейчас я вообще был на полном распутье.
Внезапно меня посетила самая бредовая мысль за всю мою жизнь. Не сходить ли мне к цыганке? Пустьрасскажетчтоесть,ичтобудет?
Мне нужно было подтверждение правильности или неправильности того, что я собираюсь сделать прямо сейчас. Если Зара напророчит мне скорую гибель, так даже лучше. Я устал ждать смерти. Просто устал...
Цыганку я нашёл без труда. Она смотрела какой-то сериал в своей камере. Увидев меня, женщина суетливо вскочила со стула и выключила телевизор.
— Доброго здоровья, полковник! Что привело тебя в мою скромную обитель?
Япрошёл дальше вкамеруи снялкепку. Мялеёвруках, не зная, с чего начать разговор.
–Яне знаю, что мне делать, Зара, вот и пришёл...
Женщина прищурилась и посмотрела на меня с недоверием.
— Ты уже всё решил. Так зачем спрашиваешь?
— Хочу узнать, останусь ли жив.
— Не всё так просто, полковник.
— Раскинь свои карты. Я заплачу, сколько скажешь!
— Ты был добр ко мнечаворо(мальчик, парень), я не возьму с тебя денег, но и карты тревожить не стану. Они мне ни к чему. Я давно знаю твою судьбу!
— Не томи, ведьма! Говори быстрее! — не сдержался я.
— Смерть — твоя жена! Она любит тебя и не простит измену. Заждалась она тебя.
— А Анна?
— Рыжаядева?
— Да.
— Вы умрёте вместе и воскреснете вместе. Ты должен обязательно найти её, если хочешь поменять жену! Найди её, полковник! Непременно найди! У вас будут такие красивые медвежата!
— Яни херане понял! Объясни конкретней,Зара! — в бешенстве заорал я нацыганку. Мне казалось, чтоонапростостебётсянадо мной!
— Поторопись,чаворо, времени мало! А ты не сказал своейгожочайо(красавица) как сильно любишь её!Джя(беги)!
Нахуяя пришёл к гадалке, если ничего не понял из её предсказания? Только расстроилсясильнне,так, чтовпал в отчаяние.
— Последний вопрос, Зара!Берлессыпобедят в войне?
— Да. Но парад победы ты будешь смотреть вместе с мёртвыми.Жядевлеса(иди с богом)!
Всё же я кое-что понял — нужно найти Анну! Чтобы что? Умереть с ней вместе?
Бля-я-ять...
Да ипохуйуже!
Главное, что я не достанусьберлессам. И её не отдам!
Я проехала километров восемьдесят, когда упёрлась вблокпоствоенных. Издалека не было понятно,чейон, поэтомуяне знала, каксебявести. ЕслиГрэйхватился меня, то наверняка объявил план перехват. А если этокижане? Я даже не знала, что хуже. Если полковник меня схватит и вернёт на базу, это будет всё же лучшим вариантом, чемкижанскийплен.
Что говорить военным, господи?
Я остановилась ушлагбаумаи вышла из машины. Когда ко мне подошли двоевоеных, я смоглаидентифицироватьпо белым нашивкамополченцев. Меня попросили выйти из машины и положить руки на капот.Рукитак вспотели, что стоило их убрать с пыльнойповерхности, нанейостались мокрые, грязные отпечатки моих ладоней.
— Куда направляетесь? — допрашивал меня один из военных, пока второй рылся в моей машине.
— В Стальной, — честно сказала я. — Я отбилась от своей группы. Мы снимаем передачу про город-призрак, — сочиняла я на ходу.
–Чёвы прётесьвсесюда? Мёдом вам намазано? — недовольно буркнул он. — Где-то я это уже слышала. Если в прошлый раз я была возмущена поведением того, кто задал вопрос, сейчас я была полностью согласна с военным. Я не ответила. Да и не нужен был ему ответ. Он сказал это в упрёк, поэтому его бы никакой ответ не устроил. — Ваши документы и9 документы на автомобиль, пожалуйста.
— Они в машине. Вы позволите?
Военный кивнул, и я достала из бардачка доки на тачку. Протянув ихсолдату, я открыларюкзак. Внёмянащупаласвоёпластиковое удостоверениекорреспондентаи тоже отдалаегодля проверки.
–Выуверены, чтоэтовашеудостоверение? — недоверчиво спросил уменявоенный, переводя взгляд с жетона наменяи обратно. — У вас есть ещё какие-то документы?
–Конечно,я уверена! –возмущённовоскликнула я. — Несколько дней назад мы попали под обстрел северян на востокеСеверо-Боровинскойобласти. Там была такая бойня, что мы еле выбрались.Часть имущества былауничтожена. Больше ничего не осталось, простите...
— Всего доброго, госпожа Рихтер! — сказал военный и протянул мне мои документы обратно.
Боже, спасибо!
Почему он назвал меня госпожой Рихтер?Явзглянула на удостоверение и ахнула, зажав грязной ладошкой рот.Япо ошибке предъявила жетон Берты! Господи, ну, я и растяпа!
Или военные олухи? Знал быГрэй, как его бойцы несут службу, взорвался бы, наверное, от злости. Безупречный полковник облажался!Такему и надо! От злорадства моё настроение взлетело до небес! Как будто ясамогодьявола вокруг пальца обвела!
Мы с Бертой не были похожи. Ели только овал лица и форма носа совпадали...
Да какая разница, если меня пропустили?
Пулей влетев за руль, я завела машину, ишлагбаумна дороге незамедлительно подняли. Пока я проезжала мимо поста, тряслась, думая,чтосейчас военные догадаются,чтопроизошла ошибка, и бросятся в погоню. Этого не случилось, и тогда я снова выдохнула с облегчением.
Дальше дорога была непривычно пустынной и однообразной. Даже жутко немного. Я несколько разостанавливалась, чтобы пописать, заправить машину и перекусить.
Одной былоочень страшно, поэтому я делала совсем короткие перерывчики. Вскоре меня начало клонить в сон. Я пыталась подпевать радио, и как-то развлекать саму себя, чтобы меня не сморило, но выходило не очень. Ближе к утру радио покинуло меня. Сигнал началбудто быпропадать, и магнитола начала просто хрипеть, пугая и раздражая меня.
Чем ближе я подъезжала к родному городу, тем сильнее колотилось моё сердце. Адреналин скакал так, чтоснауже,как не бывало. Душа трепетала от предвкушения скорой встречи с родительским домом! Только бы он уцелел! Только бы мне повезло!
Я была так возбуждена, что мне в голову не пришло достать дозиметр и проверить уровень радиации. Какая к чёрту разница, если вообще на всё плевать? Если бы я обнаружила превышение нормы радиации, разве смогло бы это меня остановить?
Когда я миновала жёлтую табличку с черепом и костями, дорога стала отвратительной. Кроме того, что дорожное покрытие в некоторых местах поросло травой, начали попадаться камни, палки и другой мусор, препятствующий движению. Я боялась пробить колесо, потому что ехать оставалось ещё прилично, вот и тащилась еле-еле.
Заяц, которого я едва не сбила навъездевгород, чуть не угробил меня!Егопоявление было настолько неожиданным, что я едва удержала руль. Возможно, он мне померещился от усталости и нервного напряжения? А, возможно, здесь вовсю кипела жизнь. Где-то я читала, что в Стальном было обнаружено даже стадо бродячих коров. Слава богу,что мне не попался лось или дикий кабан.
Эта дорога показалась мнедлиноюв жизнь. Такой же утомительной и ужасной.
С рассветом видимость улучшилась, и ехать стало легче. Карта уже мне была без надобности. В Стальном я знала каждую улицу и двор.
Сложно сказать, что я чувствовала, когда ехала по пустынным улицам города. Эмоции, переполнявшие меня, жгли глаза, норовя пойти носом.
Дома почти не пострадали. Если бы не мусор и буйная растительность, можно было бы подумать, что город просто спит. Сейчас наступит шесть утра, и люди начнутвыходитьна улицы.
Жуткое и в то же время завораживающее зрелище.
Наш дом я увидела издалека. Он цел! Да, чёрт возьми, да!
Поваленное сухое дерево,лежавшее на дороге,преградило мне путь. Искать объезд не было сил. От нетерпения я вышла из машины и прислушалась.
Поразительная тишина...
Только ветер, шелестящий в кронах деревьев и голоса птиц. Зайца я уже видела, птиц тоже. Не так ужтути смертельно опасно, раз есть какая-то жизнь.
Воздух был кристально чистым. Ни запаха, ни вкуса. Обманчивое ощущение, но дышать было так легко, что я не могла надышаться им.
Сняв с шеи шнурок с ключом, я сглотнула ком, всю ночь не дававший мне покоя, и пошла к дому.
Ворота мы никогда не запирали, но я не смогла их открыть из-за зарослей травы. Пришлось лезть через забор. Руки ходили ходуном, когда я вставила ключ в навесной замок. Он не поддавался! Заржавел!
–Блять! — выругалась я от досады.
Нужно было найти лом или что-то подходящее, чтобы сбить замок. У папы в гараже должно быть что-то. Облом. На гараже тоже висел замок.
В машине вроде были какие-то инструменты...В крайнем случае, придётся разбить окно на веранде.
Меня поманило в сад. Да и осмотреться не помешало бы. С трудом пробравшись через высокую траву,я обошла дом. Сначала проверила колодец. Ведро было на месте,цепьцела. Ради интереса я набрала ведроводыи понюхалаеё. Затхлого запаха я не почувствовала. Не удержавшись, я хлебнула ледяной воды, умыла лицо и руки.
Я знала, что есть и пить здесь ничего нельзя, но мимо кустов черешни я просто не могла пройти. Сезон ягод давно закончился, черешни осыпались на землю, но кое-где попадались перезревшие почти чёрные ягоды. Обрадовавшись, как ребёнок, я начала рвать их и совать в рот.
Это было настолько потрясающе,чтоя почти не верила,чтоэто происходит на самом деле. Всё немного не так, как мне виделось в детских мечтах, но всё же...
Наевшись до отрыжки, я вытерла рукой липкий от сока подбородок и упала в траву.
За такое чистое и прозрачное небо и жизни не жалко.
Мне было так хорошо и легко, будто я никуда и не уезжала отсюда. Не было трагедии, в результате которой я стала сиротой, не было десяти лет бесполезной жизни воФрогии, не было войны, не было ранящего предательства папы и Марселя, и мою Берту не убивали в лесу. Никакой боли, обид и разочарований.
Это всё осталось позади и случилось не со мной.
Остался только Серёжа.Онзасел во мне прочно, и уходить никуда не собирался. Должно быть, он очень расстроился, что упустил ценного заложника?Онтоже предатель, зачем я думаю о нём? Наши с ним беседы по душам, интимные прикосновения, поцелуй — всё было правдой только с моей стороны. Мужчина меня обманул с такой лёгкостью, потому что я сама позволила ему это сделать.
Я искала что-то настоящее на войне, глубокое и душевное, я на секунду позволила себе представить,чтоесть здесь место для искренних чувств, для любви и милости,чтолюди способны оставаться людьми, что-то чувствовать, продолжая жить.
Как же я ошибалась!
На войне есть жизнь, наполненная болью лишений и страхом. Есть нелепая смерть, когда погибают не героями. И жгучая, слепая ненависть, которая не даёт тебе ни единого шанса подумать,чтоправильно, ачтонет.
В Стальном не было людей, и это было замечательно. Создавалось впечатление, что этот город только для меня одной, и весь мир принадлежит мне.
Где-то далеко идут ожесточённые бои за города, людиборютсяза что-то, порой даже не понимая, за что.
Я больше не хочу бороться. Зачем? Мнение о том,чтоправильно, ачтонет, настолькосубъективно,чтостоитвзглянуть на ситуациюс другой стороны, и твоя твёрдая жизненная позиция полностью обесценивается, теряет всяческий смысл, а быть может, и вовсе, превращаетсяв зло.
Что было бы со мной, неприедья в Кижи?
Я вышла бы замуж за Марселя. Вышла бы, потомучтоникого другого не было, потомучтоя не знала, какой он на самом деле трус, и не узнала бы никогда. И с Серёжей бы я не познакомилась, не испытала бы тех волнительных чувств, на которые я, оказывается, была способна.
У нас с Марселем был бы красивый дом и дети. Я бы готовила борщи, с улыбкой наблюдая в окно, как малыши резвятся во дворе, а мой муж подстригает лужайку.
А потом бы пришлиберлессыилибургедонцы, илибриминцы–неважно. Марселя бы забрали на войну. Силой. Потому что он трус, и добровольцем никогда бы не вызвался. Наш уютный дом разбомбили бы в хлам, а моих крошек и меня посекло бы осколками мин.
И что теперь?
А теперь ничего. Просто ничего.
Я даже не знаю, кем я хочу умереть:фрогийкой,кижанкойилиберлесской.Этоочень удобно вмоёмслучае выбиратьсебенациональность и очень сложно, потому что всеэтинациональности мне омерзительны. Почему я не могу умереть просто человеком? Без имени и отчества, без принадлежности к каким-то другим людям, не связывая себя с ними по крови,идеологиейи прочей мишурой?
Наверное, так устроен человек. Даже перед смертью ему нужно во что-то верить и кем-то быть, потому что умирать никем уж совсем горько.
Мне больше незачем было жить, но и умирать не хотелось. Как будто бы у меня имелись незаконченные дела, которые я не могла оставить. Какие у меня могут быть дела?Без понятия.
Мне захотелось спать. Нужно было всё же открыть дом. Нехотя, с трудом, я поднялась на ноги и потащилась к машине. Спрятать бы её куда-то, чтобы не привлекать внимания. Чёрт его знает, кого я могутутвстретить. Беглецов с войны, сталкеров, а может, и обычных жителей. Серёжа же говорил, что в районе живут люди. Я совсем не хотела, чтобы на меня наткнулась хоть одна живая душа.
Открыв багажник, я осмотрела его содержимое. Домкрат,баллонник, отвёртки,ключи, трос — всё не то. Чёрт, мне нужно было что-то попрочнее и посерьёзней.
Справа от меня послышался какой-то чих, а потом гулкое утробное рычание. Я перевела взгляд на источник звука и обомлела.
В нескольких метрах от меня стояла огромная серая собака. Ощерившись, она готовилась напасть, скаля свои огромные зубы.
Господи, да это никакая ни собака! Это волк! Самый настоящий!
Конечно же, я видела волков по телевизору и в зоопарке, но так близко никогда. Животное было невероятно огромным, а быть может, я просто сильно испугалась, вот оно мне и показалось таковым.
Господи, что же делать? Что?
Волк осторожно шагнул ближе, медленно перебирая напряжёнными лапами. Инстинктивно я выхватила избагажникамашиныдомкрат, вцепилась внегообеими руками. Он был довольно увесистым, но я бы предпочла огнестрельное оружие или бейсбольную биту. Бежать не было смысла, волк настигнет меня в два прыжка. Запрыгнуть в багажник и захлопнуть его я тоже не успею.
— Уходи! — крикнула я волку. — Пошёл прочь!
Животное только зарычало громче, оскалившись снова. Я ждала его прыжка, но всё равно это было ошеломительно. У меня была возможность нанести только один удар.
Илияегохорошенько тресну железякой, илионвцепится прямомнев глотку.Размахнувшисьизо всех сил,яврезалапо летевшей на меня туше, наотмашь, наугад.
Нестерпимо завоняло псиной. Удар. Волквзвизгнул и отлетелот меня.Япотеряла равновесие и грохнулась на землю, роняя домкрат.
Нет, нужно подниматься!Яне могу умереть прямо сейчас! Только не сейчас!
Подобрав железяку, я вскочила на ноги и приготовилась к новому нападению. Волк уже не был так смел. Он потряс головой, выписывая зигзаги возле меня, похоже, он получил от меня по своей страшной морде.
Во мне вскипела такая ярость, что сил ждать уже не было.
— Давай! Иди сюда! Попробуй ещё раз! — провоцировала я зверя.
Волк немного отошёл, чтобы взять разбег, а потом снова атаковал.
В этот раз он прыгнул гораздо выше, чем я ожидала. Мне показалось, что сама смерть летит на меня. Морда, с мокрой от слюны пастью и жёлтыми, горящими глазами, застыла в нескольких сантиметрах от моего лица.
Выстрел, взорвавший тишину, поразил меня сильнее, чем битва с волком. Животное грохнулось всей своей массой возле моих ног и заскулив, заскребло по асфальту когтями.
Опомнившись, я ударилаволкапо головедомкратом, а потом ещё раз и ещё, молотила, покаонне перестал дёргаться.
— Отойди! — раздался справа от меня знакомый до дрожи голос, и ещё один выстрел пришёлся волку в голову.
Теперь он точно сдох. Я победила! Мы победили!
Я задержался на блок посту и от души отъебал бойцов, которые пропустили Анну. Навёл там шухеру, чтобы больше в шары не долбились, проверяя документы у проезжавших.
Здесь была очень тихая трасса, поэтому бойцы несли службу на отъебись. Одеты, как попало, кто-то спал, напившись в сопли, кто-то гонял балду, сидя в телефоне, да и не ожидали они, что сам полковник заявится к ним ночью с инспекцией.
Я орал и размахивал пистолетом, грозясь расстрелять идиотов на месте за халатность, поэтому вспотевшие бойцы теперь точно возьмут себя в руки. Надеюсь на это, по крайней мере.
Дежурный доложил, что Анна поехала в Стальной. Она сама ему об этом сказала. Это сбило меня с толку. На хрена она раскрыла эту информацию, если реально туда поехала? Я думал, она будет хитрить и заметать следы, раз уж предъявила чужие документы.
Если её не окажется в Стальном, я не знаю, где искать дальше. Плана "Б" у меня вообще не было.
Я погнал в Стальной наудачу.
Ехал всю ночь, времени подумать о своей жизни хватило. Много переживал о Даше и Малом. Хоть бы не наглупили сдуру и добрались до берлессов без приключений. Они хоть уйдут? Или ослушаются приказа?
Силком их тащить в Берлессию тоже не вариант. Пусть делают, что хотят. Пошли они оба в пизду! Довольно нянчиться с ними. Оба взрослые, совершеннолетние, жизнью наученные. Я сделал для них всё, что мог.
Отплатили они мне, конечно, за доброту...
Какой же я был слепой! На самом деле, ты всегда знаешь, кто предатель, просто не хочешь признаваться в этом самому себе в стремлении идеализировать любимого человека. Я знал! Я всё прекрасно знал! Просто расстраиваться не хотел.
Да я и не расстроился. Обидно было поначалу, а теперь ничего. Всё равно со временем плохое забывается, и ты вспоминаешь только самые яркие и светлые моменты.
Я вот Кудряшова на дух не переносил, а теперь скучаю по нему. И по ротному скучаю. Даже по комбату немного. А ведь они покруче мне поднасрали, чем какие-то ребятишки несмышлёные.
Кто знает, может, мы с ними ещё встретимся в этой жизни?
Одинцов всё не шёл из моей головы. Что, если попросить его помощи? Если он не пиздобол, и что-то реально сможет, то только у себя на родине. Да, после референдума Берлессия станет и моей страной, но границу перенесут не сразу.
Если бы только я нашёл возможность перебраться через посты берлессов, это бы многое решило. Найду сестрёнку, женюсь на Анне и на работу устроюсь. Кем я буду работать в берлессии? Я же не умею ничего? Шофёром могу или грузчиком устроиться, в охрану пойду на крайний случай.
Впервые за долгое время я позволил себе помечтать. Это радиация начала на меня действовать?
В Стальнльном было охуительно! Я пересмотрел херову кучу передач об этом городе, но ни одна видеокамера в мире не могла передать эту атмосферу. Город был похож на спящего великана, которого было жутко тревожить.
Тихо и красиво. Я бы остался здесь жить, если бы не радиация. В самом центре города у меня пробило колесо. Поймал какую-то палку с гвоздём по неосторожности. Спрятав внедорожник в кусты, я поставил его на сигнашку и отправился к дому Анны. Пошёл налегке с винтовкой и парой гранат.
Появился я, как выяснилось, вовремя. Девчонка бросила вызов волку! Огромному и злому, блять, зверю!
Зрелище было что надо! Я посмотрел битву с особым удовольствием! Мне было интересно, сикнет Нюрка или на самом деле будет ебашиться?
Стрелял я всё так же хреново, как и до войны, но с такого расстояния из винтовки попал бы кто угодно. И я попал.
Нужно было видеть, с каким остервенением девчонка бросилась добивать подранка! Домкратом! По голове!
Я добил псину контрольным в голову, чтобы не мучился, бедолага.
— Ай-я-яй, Анна! — протянул я, когда она повернулась и увидела, наконец, своего спасителя. — Как ты могла убить волка? Он, наверняка, занесён в Красную книгу. А говорила, что пацифистка?
— Да пошёл ты на хуй, козёл! — набросилась на меня она. — Не мог раньше выстрелить? Ты что тут вообще делаешь?
— В гости приехал.
Я шагнул к Анне, но она замахнулась на меня окровавленной железякой, заставив остановиться.
— Не приближайся! Я тебя убью! Клянусь, что убью!
Я как бы не рассчитывал на тёплый приём с караваем, но и не думал, что встречу Анну в таком агрессивном настроении. Я думал, она сидит и плачет о своей ужасной судьбе, а она пиздится с волками, как хер пойми кто! Где Нюрка-плакса? Куда она делась? Я не узнавал Анну.
— Это что, кровь?
Я дотронулся до подбородка девушки, на котором были какие-то вишнёвые разводы.
— Это... — она смачно облизнула нижнюю губу, как будто она была невероятно вкусной. — Черешня.
— Где ты взяла черешню?
— В саду!
— Ты, что, балда, ягод ядовитых нажралась?
— Не твоё, сука, дело! Вали в свой Северо-Бровинск! Домой! Здесь моя территория! Я никуда с тобой не поеду! Понял? Я останусь дома! Тебе придётся меня убить, чтобы отдать берлессам!
Так вот, в чём дело? Даша пропизделась? Сучка!
— Я не за тобой, Анна. Я к тебе. Я передумал.
— Не верю ни одному твоему слову!
— Придётся поверить. Мне больше некуда пойти. Может, приютишь дезертира?
— Ты бросил войну? — удивилась Анна, чуть опустив домкрат. Видимо, рука затекла держать это увесистое оружие. — Ты сейчас не врёшь? Это... Думаешь, я совсем дура?
— Клянусь памятью родителей! — я поднял руку вверх для убедительности, заставляя Анну теряться ещё сильнее.
— А как же Даша?
— Мы расстались. Прямо сейчас она пересекает границу Берлессии.
— А... Что случилось?
— Я понял, что хочу быть с другой женщиной. С тобой! Я хочу быть с тобой! Навсегда. Поэтому я здесь...
Вот уж и правда женщины любят ушами. От злости Анны не осталось и следа. Я притянул её к себе, и она выпустила домкрат из рук. Прямо мне на ногу! Больно, сука!
Её губы были сладкими, со вкусом черешни. Она задрожала в моих объятиях и судорожно вздохнула, наполняя моё сердце нежностью и счастьем.
Я потерял голову и бдительность, поэтому не заметил момента, когда Анна замахнулась на меня рукой.
Звонкая, совершенно неожиданная пощёчина обожгла мою щёку.
— Ауч! — ошалело воскликнул я, потирая вспыхнувшее лицо ладонью.
Губы Анны, превратившиеся в узкую полоску, едва заметно улыбались. Она была пиздецки довольна собой! Рыжая стерва!
— Пойдём, милый гость, поможешь мне по хозяйству! — деловито сказала она, развернувшись к дому. Я огляделся по сторонам и пошёл следом. — Полковники умеют баню топить?
— Ты хочешь затопить баню? — удивился я, идя за девушкой.
— Конечно. А что? — пожала плечами она.
— А где ты воду собралась брать?
— В колодце.
— Ань,тутвсё смертельно опасно! И вода в том числе!
— Я думаю, ты преувеличиваешь. Волк же не сдох? И у него не было двух голов, если ты не заметил.
— Дым из трубы может привлечь внимание других людей. Мы не можем быть уверены, что одни здесь.
Анна остановилась так резко, что я едва не налетел на неё. Она повернулась и устало посмотрела на меня.
— Слушай, полковник, я буду заниматьсятутвсем, чем пожелаю. Если тебе что-то не нравится,можешь проваливать. Где твоя машина, кстати, ты же не пешком пришёл?
— Прилетел на крыльях любви, — отшутился я, пытаясь сгладить нашу стычку.
Мне не нравилось, что Анна зовёт меня полковником, а не по имени. Я уже изучил её повадки. Это значит, чтоАнназлится и соблюдаетдистанцию. Придётся подчиниться и сделать, каконахочет. Я впервые почувствовал себя подкаблучником.
Мы всё же дошли до дома, и я помог рыжей командирше открыть ворота и выломать петли от замка на дверях.
— Баня там, — махнула Анна на придомовую пристройку. –Сходи, проверь, что там к чему.
— Давай я осмотрю дом сначала? Мало ли что?
Вряд ли в доме прятались люди или он был заминирован, но внутрь могли пробраться животные или змеи.
— Перестань. Уверена, там всё в порядке. Мне нужно побыть одной несколько минут.
Для Анны это было наиважнейшим событием. Я понимал, что она не хочет, чтобы кто-то посторонний влезал в её детские воспоминания. Это слишком интимно.
— Если что, я рядом!
— Спасибо, Серёжа.
Анна зашла в дом, а я поплёлся в баню. У меня в ушахзвенело от тишины, иголованачала болетьпосле бессонной ночи, поэтому мне казалось, что я уже облучён до жопы и радиация медленно разъедает мой организм, скрипит на зубах песком, впитывается в кровь.
Я рассчитывал провести здесь сутки, не больше. Отдохнуть с дороги и ехать дальше. Ещё не придумал куда, но задерживаться здесь точно не стоит. Господи, как не сойти с ума от своей мнительности за эти несколько часов?
Дрова я нашёл без труда. Натаскал воды из колодца в железный бак, растопил печь. Выполнив поставленную мне задачу, я вышел на улицу и осмотрелся. Даже в запущенном состоянии сад был красив. Много плодовых деревьев и кустарников, кое-где выжили и цветы, ржавые качели, стол натеррасе.Япредставил маленькую рыжую девочку, играющую в саду, иподумал о том, чтотоже хотел бы жить в доме.
Журавлёвы наверняка былитутсчастливы, если Анна,несмотря нина что, решила навестить отчий дом?
Нужно было поменятьколесонавнедорожникеи пригнать его сюда, покаегоне разграбили или не угнали вместе со всем добром.
Яхотел предупредитьНюрку,чтоотлучусь ненадолго, но она вышла на крыльцо сама, заплаканная, измученная, нов то же время,кая-тоумиротворённая,чтоли.
–Япойду с тобой! — заявила она. — Чтобы не волноваться.
Волнуется, значит? Приятно, чёрт побери!
— Как ты? — участливо спросил я, понимая, что для Аннытуткаждая пылинкапереживательна.
— Пойдёт, — коротко ответила она, и мы вышли за ворота. — В доме можно спокойно остаться на ночь, если пыль протереть.
— А ты гостя собираешься кормить? Поухаживаешь?
— Если он будет хорошо себя вести. А давай, съедим волка? — наивно и в то же время кровожадно предложила Анна, когда мы проходили мимо его остывающего трупа. Мы могли поехать на машине Дашки, но решили прогуляться.
— А давай, не надо?
— Ты такой зануда. Не говори мне больше про радиацию. Не нагнетай, Серёжа.
— Да я вообще не это имел в виду. Волки — хищники. Они питаются другими животными, собирая все их болезни на себя, а иногда и падалью не брезгуют. А ещё они жутко воняют псиной, особенно самцы.
— Но ведь медведей едят? Они тоже хищники. И собак едят, — не сдавалась девчонка.
–Иди, съешьего, если хочешь,Нюрка. Я пас!
Анна ненадолго замолчала, как будтоярасстроилеётем,чтоне поддержалеёидею, тогдаявзялеёза руку, чтобы дать понять,чтояс ней не в контрах.Такмы и шли по пустынным улицам к центру города, будто прогуливающаяся парочка.
Мой телефон, завибрировавший в кармане разгрузочного жилета, заставил меня вздрогнуть. Это был Барсов. Наверное, звонит сообщить, что Даша с Малым перешли границу и справиться о том, когда же я отдам ему Дюпон.
Я остановился посреди дороги и принял вызов. Анна встала рядом и с любопытством навострила ушки.
— Котов на связи!
— Здравствуй, полковник! А тыгдевообще есть? — раздражённо спросил Антон.
— Что-то случилось?
— Случилось. Твои бойцы не появились на посту. Тебя на базе тоже нет. Это какой-то прикол?
— Я перезвоню!
Я сбросил вызов и набрал Малого трижды. Он не брал трубку. Тогда я позвонил Даше. Её телефон был недоступен.
С базы мне доложили, что они ушли рано утром в назначенное время, одетые по гражданке. Почему тогда ребята не дошли?
Я не знал,чтодумать,чтоговорить Барсову.
— Что случилось, Серёжа? — встревожилась Анна.
— Даша пропала.
— Она жива?
— Не знаю...
ЧтобыНюркане начала ревновать, я привлёк её к себе и обнял. Антон не смог дождаться, пока я его наберу, позвонил снова. Не выпуская девушку из объятий, я принял звонок.
— Когда ты вернёшься на базу,Грэй?
— Не знаю. Я инспектируюблокпосты. Сам знаешь, референдум, все дела...
— Нет, Котов. Знаешь, что я думаю? Ты забрал Дюпон и вместе со своейпиздобратиейгде-то гаситесь. Доронин, конечно, пообещаламнистиютвоейармии, но ты же понимаешь, что тебяонане коснётся? У тебя особые условия.
Я даже не знал об обещании губернатора. Сегодняшниеновости некогда былопросматривать, а лично передо мной мужик не отчитывался. А вот Дашка с Малым могли узнать об амнистии изалечь на дно, чтобы не ехать вБерлессию. Даша же не хотела уезжать? А у Миколы вся семья в Кижах.
Тем не менее, я испытал облегчение. Новость, действительно хорошая.
— Отдай нам Дюпон! –потребовалАнтон. — По-хорошему же договаривались?
Анна всё слышала, поэтому испуганно вцепилась в мой жилет обеими руками.Яустал от угрозберлессов.Яи без Антона знал, что мнепизда, поэтому было неприятно, когда он этим козырял при каждом подходящем случае.
— Дюпон погибла. Прости, Антон.
— Что? Ты меня задолбоёбадержишь?
–Ночьюона сбежала сбазы. Я поехалеёискать. Девчонка подорвалась на минах возле Гордеевки. Еёошмёткипо всему полю валяются. Если мне не веришь,съездисам посмотри.
— Да,блять, Котов! Как ты мог упустить Дюпон? Ты хоть понимаешь, чего мне стоило выпросить помилование для тебя,гондон?
— Знаешь, что, Барсов? В жопу себе засунь своё помилование! Меня не ищи! Я живым не сдамся!
Я выключил телефон и убрал в карман.
— Кто это был, Серёжа? У тебя проблемы из-за меня? — расстроенно спросила Анна, пытливо заглядывая мне в лицо.
— Не из-за тебя, Анна.
Я чмокнул её в губы, чтобы успокоить, и мы продолжили путь к моей машине.
— Этоберлессы? Они обещали тебе помилование в обмен на меня? — не унималась девушка.
— Типа того...
Анна ненадолго задумалась, анализируя расклад.
— Как думаешь, они поверили, что я мертва?
— Весь мир поверил, и они поверят.
— Но, Серёжа, разве ты не национальный герой? Ты же прошёл всю войну? Я думала, вы сберлессамидрузья?
— Друзья? –от душирассмеялся я. — Нет. И я не герой, Аня.
— А кто тогда герой, если не ты?
— Есть война, малыш, а есть политика. Давай закроем тему? У настутвроде как романтическое путешествие? Может, не будемпортитьнастроение посторонними темами?
Серёжа стаскивал продукты и оружие в дом, когда я достала дозиметр. Всё же интересно, какой уровень радиации в городе. Я не умела им пользоваться совершенно, тыкала на кнопки наугад.
— Давай я? — забрал у меня приборчик Серёжа.
Он быстро измерил фон и повернул дозиметр экраном ко мне, чтобы я могла увидеть цифры.
— Это же норма? Я правильно понимаю?
Я хотела доказать мужчине, что здесь не так опасно, как он утверждает.
— Уровень условный.Стоитподняться ветру и принести с собой немного пыли, как фонскаканётдо небес! Помнишь Вано? Он провёл на реакторе всегопару часов.Этого былодостаточно, чтобы получить сильнейшее облучение. Я не хочу стать, как Вано.
–Это былодавно! — продолжала спорить я. — Тогда не было саркофага.
— Чёрт, а знаешь, я ведь тоже писал заявление, чтобы стать ликвидатором. Мы тогда все писали, патриотысраные. Стальной — самое последнее место, где я мечтал оказаться.
— Ну, прости, если наши мечты не совпадают, — обиделась я на Серёжу.
Мы только приехали, а ему не терпится уже свалить отсюда? Я злилась на полковника, но в то же время была рада тому, что он здесь. Вдвоём веселей.
Только поэтому? Нет,ябыла рада, чтоонрасстался сосвоейсисястоймымрой, бросил войну радименяи приехал. Значит, я для него дорога?
Моя самооценка вознеслась на небеса.Япростила Серёже всютуболь, чтоонмнепричинил. Затедни, чтояпровела унегов плену,онменябудто через мясорубку пропустил. Весь мой мир встал с ног на голову.
Грэйвыпотрошил меня, как чучело, а потом начинил особенной начинкой. Ни один человек не был так жесток со мной намеренно.
Я была благодарна Серёже за это. Новая начинка быстро прижилась, потому что настоящая. Она была из моих собственных ощущений, мыслей и убеждений, а не навязанной кем-то. Я обрела целостность. Пусть она мне дорого обошлась, но отказаться от неё уже невозможно.
Мы загнали машины водвори заперливорота, потом унесли трупволкаподальше отдома, чтобыонне завонял, да и привлекать внимание других животных не было надобности. Неизвестно, кто ещётутводится.
Серёжа больше не пытался меня поцеловать, но я втайне надеялась, что, возможно, уже сегодня он займётся со мной любовью. От этой мысли меня накрывало неконтролируемой похотью. К чёрту всю высокопарную хрень! Я хочу этого мужчину! И мне не стыдно за это!
Было только волнительнооттого, что это будет мой первый раз. Каково это, когда впервые впускаешь в себя мужчину? Не слишком ли больно? А как Серёжа отнесётся к моей девственности? Оценит или ему всё равно? Это всё, что меня смущало.
По очереди мы с Серёжей сходили в баню.Япереоделась в свою детскую одежду, найденную вкомоде, аСерёжедала папину майку и штаны. Они былиемувелики, поэтомуонвыглядел забавно.
Одежда и постельное бельё хорошо сохранились.Япостелила Серёже на диване в зале.Яне могла знать наверняка, что мы будем спать вместе, поэтому на всякий случай расправила свою кровать в детской.
Серёжа принёс из бани горячей воды и помог мне протереть в доме пыль. Мы открыли окна, чтобы проветрить комнаты, и стало легче дышать.
В подполе я нашла несколько бутылок самогона. Не очень романтичный напиток, но выбирать было не из чего.
Мы сидели на кухне,так, каккогда-то мама и папа здесь обедали, когда я предложила Серёже выпить. Теперь и я взрослая. Могу и самогона тяпнуть.
— Ань, я не пил почти год. Если сейчас вмажу, меня вырубит махом, — предупредил меня Серёжа. — Не хочу, чтобы мы погибли по глупости. Это моя ответственность.
Я заметила, с какимвожделениемсмотритмужчинана спиртное, и мне сталоегожалко. Пусть бы выпил, душуотвёл? А как же наш секс? Я не хочу спать с пьяным мужчиной. Хочу, чтобы всё былопо правде, по-настоящему.
— Тебе не кажется, что тычересчурответственный? Спи, — пожала плечами я. — Я тогда не буду пить и посторожу тебя.
Серёжу не надо было уговаривать. Он сразу жеухватился за бутыль и налилсебе полстакана самогона.
— У меня были другие планы, — извиняющимсятономпризналсяполковник. Неужелиондумает о том же о чём и я? — Но спасибо,Нюрка! За тебя!
Серёжа залпом опрокинул в себя стакан даже не поморщившись, а потом потянулся к тушёнке. Я смотрела, как он трескаетсухпаёк, вспоминая о том, как выделывалась в лагерекижан, не желая питаться вражескими продуктами. Смешно, ей-богу.
— Знаешь, Ань, что я думаю? Если с удостоверением Рихтер прокатило на нашем посту, то и уберлессовможет прокатить, — сказал изрядно захмелевший Серёжа. — Я сейчас! — он выбежал из дома, а потом вернулся на кухню и положил передо мной настолвизитку какого-то ВиктораОдинцова. — Выучиегономер наизусть. Память никогда не подводит. Перейдёшь через границу и свяжешься с ним. Он обещал помочь.
— Кто это вообще?
–Берлесскиймафиози.Ядоговорюсь с нимнасчёттебя?
— А ты?Ябез тебя никуда не поеду!
— Поедешь! — отрезалГрэй. — Если есть такая возможность, ею надо воспользоваться!
— А если не прокатит? Если меня арестуют, возьмут тест ДНК?
— Журналистов проверяют через раз.Тем более, чтоты девочка, может, повезти. Я что-нибудь придумаю. До завтрашнего вечера есть время.
— Что? Я не хочу уезжать так быстро! Зачем нам вообще куда-то ехать, Серёжа? Разветутплохо?
–Туточень плохо! Хочешь, чтобы у нас дети зелёными родились?
Я задохнулась от возмущения, потому что ни о каких детях не думала. Какие могут быть дети, если мы сами едва живы?
— Я спать! — объявил Серёжа. — Спасибо за обед, дорогая!
Он чмокнул меня в губы и, пошатываясь, ушёл в зал.
Я растерянно проводила мужчину взглядом, а потом вернулась к визитке. РазСерёжасказал выучить номертелефона, значит, так и надо сделать, чтобыонотвязался.
Надеюсь, он нам никогда не пригодится, потому что уезжать из Стального я вообще не собиралась.
Я проснулся оттого, что выспался.
Невероятное чувство! Впервые за долгое время я почувствовал себя хорошо. Мне ничего не снилось. Абсолютно ничего. Даже Игорёк не просил попить, что самое удивительное.
Боялся, что похмелье настигнет меня при пробуждении, но самогон оказался хорошим, даже голова не болела. Мысли были ясными и чистыми, на душе покой. Ни тревог, ни сомнений — истинная благодать.
Пахло женскими духами. Старинный запах, но нежный и запоминающийся. У мамы были такие духи, когда я только пошёл в школу. Однажды я заправил ими высохшие фломастеры, за что получил хороших таких пиздюлей от отца. Эти духи перестали выпускать, и они исчезли из продажи. Мама была так расстроена! Зато, потом мои рисунки и пенал ещё долго пахли мамой.
Солнце, пробивающееся через занавески, было красным. Я поднял руку, чтобы посмотреть который час, и зацепил ею Нюрку.
Она дрыхла у меня под боком без задних ног. Потрясающий караульный! Я не смог сдержать улыбки, взглянув на её конопатое лицо. Вот откуда пахнет духами? Аня была похожа на школьницу, которая тайком таскает мамину косметику, но мне понравился этот запах.
Девушка спала в маечке, а что там ниже, скрывало одеяло. Не удержавшись, я поцеловал обнажённое острое плечико Ани и вдохнул запах её кожи. Она даже не шелохнулась, видимо, недавно уснула, потому такой крепкий сон.
Очень хотелось разбудить рыжика и сделать с ней всё то, о чём я мечтал в своих грязных, пошлых фантазиях, но не мешало бы найти фонарь, пока не стемнело, и почистить зубы. Выхлоп после самогона весьма несексуальный.
Я тихонько поднялся с дивана, укрыл Нюрку одеялом, натянул трофейные штаны и пошёл на улицу.
Боже, до чего же здесь тихо и спокойно! После ада, в котором я жил в последний год, Стальной выглядел раем. Я сел на обочину дороги и долго смотрел, как садится солнце за крыши домов, жалея лишь об одном, что Нюрки нет рядом, и она не может видеть того же, что и я. Засоня проспала такую красоту.
Когда я позволял себе сидеть просто так? Уже и не помню. Война и пережитое мною горе как будто остались далеко позади. Я понимал, что это обманчивое чувство, что ничего ещё не закончено, что самый ответственный, решающий момент у меня впереди, но сейчас были только я и это кровавое солнце, уносящее с собой прошедший день.
Я не жалел, что приехал сюда, и прекрасно понимал Аню, которая не хотела уезжать. Здесь она чувствует себя дома, чувствует себя в безопасности. Это я бездомный. У меня не осталось ничего.
Впервые за долгое время мне захотелось позвонить сестре. Зачем? Сам не знаю. Что мне ей ответить, если она снова спросит, когда я приеду к ней? Конечно же, я снова ей навру, что уже скоро мы встретимся. Встретимся ли?
Моей задачей сейчас было позаботиться об Анне. Увезти её отсюда всеми правдами и неправдами. Она может сопротивляться бесконечно, но если встанет вопрос не только о её собственной жизни, она согласится уехать. И речь сейчас вовсе не обо мне.
Если придётся, я сыграю на её материнском инстинкте. Жестоко и рискованно зачинать детей в этом месте, но если заставить Анну поверить в то, что она беременна, она свалит отсюда, сверкая пятками. Кажется, я понял, о каких медвежатах говорила Зара. То ли я чувствовал свою скорую кончину, что так застремился к размножению, то ли возомнил себя героем войны, у которого непременно должны были остаться наследники, которым их мать будет рассказывать перед сном, о славных подвигах отца. Отчего-то дети воспринимались у меня во множественном числе. Не один ребёнок. Как будто Нюрка зараз способна их несколько родить. Это точно радиация. Это она так давит на мои мозги.
А что по поводу смерти? Анна уже мертва для всего мира, но она живее всех живых. А я? Меня погибшим не объявляли, и у меня нет чужих документов.
Я должен придумать что-то. Обязан. Иначе всё, что было со мной, было зря.
Завтра я позвоню этому Одинцову, узнаю, что он может сделать для меня, и что я ему буду должен за это?
Осталось дело за малым — оттрахать рыжика как следует. Я же за этим её искал? Не только поэтому, конечно, я бы женился, и все дела, но кто знает, вдруг другой возможности переспать с Аней у меня не будет? Я могу сделать ей предложение, как Даше, но что если не смогу выполнить обещание?
Дашку я жестоко наебал. С Аней такой фокус я не могу проделать, пока мы не будем в Берлессии.
Поддавшись нахлынувшим эмоциям, я забрался к соседям в палисадник и нарвал цветов для Нюрки. Потом развёл костёр в саду и вскипятил чайник. Заварил кофе, сунул под мышку букет и пошёл будить мать своих будущих детей. Пусть ей наш первый раз запомнится на всю жизнь.
— Серёжа? — удивлённо протянула девушка, как будто бы надеялась увидеть кого-то другого.
На самом деле ей было приятно получить цветы и кофе в постель. Анна пила кофе, с улыбкой поглядывая на меня. Знала бы рыжая, что у меня на уме. Наконец, она вернула мне пустую кружку. Я поставил её возле дивана на пол, туда же полетели цветочки.
Зелёные глазищи девушки широко распахнулись, когда я стянул с себя штаны вместе с трусами и залез к ней под одеяло.
— Что ты делаешь? — испуганно упёрлась она мне в грудь, когда я схватил её за попку и притянул к себе.
— Собираюсь любить тебя, — ответил я, пытаясь не потерять голову от её запаха, не утонуть в её огромных глазах. — Я люблю тебя, Аня.
Она взяла моё лицо в ладони и поцеловала меня. Сама. Я понял, что могу двигаться дальше. Стаскивая с Нюрки трусики, я даже не подозревал, какой невероятный сюрприз меня ждал.
От Серёжи срывало крышу. Я так спешила, была такой нетерпеливой, что не предупредила его о том, что девственница. Я была похожа на перезревшую черешню. И текло из меня так же, как из переспевшей ягоды.
Мужчина шептал мне ласковые слова, целовал так жадно, что я больше не могла ждать. А что он творил рукой между моих складочек — это просто улёт!
— Серёжа, пожалуйста! — цепляясь за его широкие плечи, стонала я, как в бреду.
И он дал мне то, что я у него просила. Он был нежен и осторожен, толкнулся в меня очень аккуратно, за что я была ему несказанно благодарна, ведь он не мог знать о том, что первый у меня.
— Добрый вечер, мы из Кижей, — хмыкнул он, входя в моё изнывающее лоно. Я тихо всхлипнула от острой, режущей боли и закусила губу. — Вот же чёрт! — изумлённо воскликнул Серёжа и замер, уткнувшись мне в шею лицом. — Придётся потерпеть, малыш, — предупредил он. — Я под страхом смерти с тебя не слезу.
— Заткнись! — простонала я, прислушиваясь к своим ощущениям.
Не так я представляла себе свой первый раз. Всё волшебство рассеялось, как дым. Остался только большой, твёрдый член во мне, принёсший невероятную боль. Я была к ней готова, но всё равно пекло просто невыносимо. Наверняка у меня там всё уже мхом поросло к двадцати пяти годам, поэтому и больно. Нужно было трахнуться с кем-то раньше, ещё в школе, тогда бы не было так ужасно.
Я зашевелилась под тяжестью мужчины, и тогда он продолжил двигаться во мне. Рукой он нащупал горошинку моего клитора и начал неторопливо ласкать его, доставляя мне дополнительное удовольствие. Боль начала утихать, уступая место новым сладостно-приятным ощущениям. Совсем другое дело! Господи, до чего же хорошо! Забираю весь свой гнев обратно!
Полковник определённо хороший любовник. Сравнивать было не с кем, разве что с Марселем, но я давно поняла, что тот жалок, как мужик.
— Ещё, Серёжа, ещё! — уже вовсю подмахивала я бёдрами, чувствуя, что сейчас взорвусь.
Схватив мужчину за задницу, я заорала так громко и протяжно, что Серёже пришлось зажать ладонью мой рот.
— Да тише ты! — шикнул он на меня с усмешкой. — Щас все волки сбегутся!
Мне было плевать, что он там бормочет. Я кончила так сладко, что впала в какую-то эйфорию. Серёжа ещё не слез с меня, а я уже думала о том, будем ли мы заниматься сексом ещё раз? Сегодня. Этой же ночью.
Очнулась я только тогда, когда почувствовала горячее семя мужчины внутри себя. Он что кончил в меня? Серёжа идиот?
У меня снова пропало настроение, сердце оборвалось. Это не секс, а качели какие-то!
— Поздравляю, Нюрка! С почином тебя! — чмокнул меня Серёжа, падая рядом со мной на постель. — Ты была на высоте! Я всегда знал, что рыжие ведьмы в постели огонь! И... Мне приятно, что я удостоен чести быть первым! Даже не знаю, что сказать... У меня ещё не было девственниц, поэтому я не знаю, что говорят в таких случаях.
— Да заткнись ты уже! — не сдержалась я. — Ты зачем в меня кончил? Ты чокнулся?
Серёжа громко рассмеялся, беся меня ещё сильнее. Уже почти стемнело, поэтому я плохо различала выражение его лица, но белоснежные зубы было видно очень хорошо. У меня слёзы на глаза навернулись. Неужели он не понимает, что натворил?
— Я давно уже чокнулся. Что плохого в том, что у нас будут дети? Я люблю тебя и хочу от тебя ребёнка. Может, даже двух.
Он это серьёзно? Господи, какой же он...
— Зелёненьких? — шмыгнула я носом.
— Ну, перестань, Нюрка! — Серёжа придвинулся ближе и заключил меня в объятия. — Почему зелёненьких? Рыженьких, как солнышко. Чем быстрее мы отсюда уедем, тем меньше вреда принесём малышу. — Он положил руку мне на живот и погладил его. — Чувствуешь, как головастики бегут наперегонки, чтобы тебя оплодотворить? — Я не выдержала и рассмеялась сквозь слёзы. Серёжа всё придумывает, потому что ничего подобного я не чувствовала. — Там их целый табун!
— Какой же ты дурак! А ещё полковник! — шутливо стукнула я мужчину по плечу кулаком.
Вскоре я успокоилась. Разве может быть что-то прекраснее, чем ребёнок от любимого мужчины?
Серёжа хитрец, конечно, ловко он решил меня отсюда выманить. Я не против детей. Просто это всё так не вовремя. Мне стало тревожно о том, что с нами будет дальше. Если Серёжа погибнет? Я останусь одна, да ещё и беременная. Зато, у меня останется память о нём. Не какая-то вещица или фотография, а целый человек.
Где-то совсем рядом с домом завыли волки или собаки, и я вздрогнула, прижимаясь сильнее к мужчине.
— Пойду запру дверь и принесу сюда фонарь, — сказал Серёжа, поднимаясь с кровати. — Не вздумай им пользоваться. Свет привлечёт внимание, так что придётся шарахаться в потёмках, — строгим голосом предупредил он.
— Ладно, — вздохнула я. Мне не хотелось, чтобы Серёжа оставлял меня, пусть даже и на минуту. — Принеси еще воды из бани, — попросила я.
Наверняка она уже остыла, но хотя бы не была ледяной, как в колодце. Мне нужно было привести себя в порядок после того, как меня вероломно накачали спермой.
Перекусив в неярком лунном свете, мы вернулись на диван. Сгорел сарай, гори и хата? Серёжа ещё дважды запустил в меня своих головастиков, обучая меня постельным утехам.
Больше всего мне понравилось, когда он лизал меня там языком. Мои щёки и уши полыхали от стыда, когда мужчина вылизывал меня, поэтому я радовалась темноте. Мой рот тоже не остался девственным. Серёжа трахал его с неменьшим удовольствием, приговаривая всякую пошлятину, которая невероятно меня заводила, и от этого было ещё сильнее стыдно.
Как же я завтра смогу смотреть ему в глаза после такого?
Мне было бы проще, если бы я выпила немного, но теперь о самогоне можно было только мечтать.
Вот что значит потерять бдительность. С этим Серёжей всё пошло не по моему плану. Мне тоже хотелось выпить, между прочим!
А теперь я не только трезвая, но ещё и беременная!
— Как поживают наши малыши? — обнимаяАнюсоспины, я накрылладоньюеёживот и слегка погладил его.
Такябудилеёкаждое утро, вселяя внеёуверенность, чтоонауже беременна.Самне знаю, зачемяубеждал вэтомдевчонку, еслимызастряли в Стальном.
Прошло уже несколько дней, какмытуттусовались, а я так и не придумал, как нам перебраться вБерлессию. Часики тикали, но выхода я так и не находил. Я мог сутками смотреть на карту, вспоминая расположение приграничных постов, но слабого места на границе так и не нашёл.
Если я сидел, как на пороховой бочке, то Анна была рада, что до сих пор дома.Тутна самом деле было хорошо, если не вспоминать о радиации.
— Почему ты говоришь о детях во множественном числе? — хихикнула Аня. — У тебя в роду были двойняшки?
— Кстати, да. Были.
Аня положила свою руку поверх моей, и так мы лежали некоторое время. Я вдыхал её неповторимый запах, такой чудесный и родной, пытаясь запечатлеть этот момент в памяти.
Давно я не чувствовал себя таким счастливым и в то же время беспомощным. Моя жизнь,наполнившаяся новым, живым смыслом, стала мне дорога,как никогда. Теперь я нёс ответственность не только за себя, но и заНюркуи наше потомство.Что, еслидевушка и впрямь уже беременна?
А я?Впендюрилей ребёнка, а теперь не понимаю, как быть дальше. Я уже сто раз пожалел о том, что мы не предохранялись. За то время, пока мы здесь, я бы уже мог и так уговорить Аню уехать. А теперь она согласна, только ехать некуда.
Одинцова я пока не стал беспокоить, понимая, что в Кижах он мне не помощник. Вот если пересечём границу, там уже документы новые не помешают. Отчего-тоэтотмужик показалсямненадёжным, поэтому вегоготовности помочьяне сомневался. Понятно, что всё это не бесплатно, и мне придётся промышлять бандитизмом наравне с ним, но после настоящей войны, все эти разборки казались мне детским садом.
На свой страх и риск я включил телефон, чтобы быть в курсе последних новостей. Мне никто не звонил, как будто бы обо мне все забыли. Это настораживало ещё сильнее, чем угрозы Барсова. Как будтоберлессычто-то задумали против меня и скоро придут за мной даже сюда. А может, им сейчас просто не до меня в связи с последними событиями?
Одно радовало, что новости в интернете были и хорошие. Референдум прошёл, войскаберлессоввошли на территориюСеверо-Боровинскауже не стесняясь. Доронин подписал приказ об амнистии моим бойцам.
Андре Дюпонзастрелился, не выдержав давленияоппозиции. Я решил пока не говорить об этомАнне, чтобы не расстраиватьеё.Мнебыло жаль только Анну,самогоАндре — ничуть.Похуй, самоубийство это было или помогли, но я был рад, что Дюпона больше нет.
–Мнестрашно, Серёжа, — тихо проговорила Анна, обрывая моё сердце. Сейчасонаспросит, когдамыотсюда уедем, аяне знаю, чтоейответить,блять!
— Что случилось, родная?
— Если у нас родится мальчик, нам придётся отдать его на войну?
— Глупость какая! — с облегчением выдохнул я, услышав реальную глупость. — Война почти закончилась. Следующей может просто не быть.
— Откуда ты знаешь? Мой отец пришлёт сотни танков и пушек в Кижи! Альянс не успокоится!
— Да хоть тысячи! Это бессмысленно, Анна! Неужели ты не понимаешь, что в войне побеждают не танки, а люди. Чьи люди сильнее духом, та страна и победит. Не забывай, что и в тебе, и во мне течётберлесскаякровь. Знаешь,может быть,мы не сможем защитить наших детей от всего на свете, но можем воспитать их хорошими людьми,патриотами своей родины, чтобы честь, доблесть и отвага не были для них пустыми словами.
— Это называется — идеальными солдатами, Серёжа. Нашей родины больше нет. Ты проиграл свою войну, а это место проклято.
— Родина — это не место на карте. Это мама и папа, первая учительница, друзья, песни и стихи, любимые люди, дети...Явоевал не только за что-то, но и против кого-то.Яборолся за право бытьберлессом, хотя до сих пор считаю себякижанином. Если вБерлессиине будет северян, это уже подходящая родина для наших детей.
— Ты такой умный, Серёжа! — просияла девушка, и я почувствовал себя ужасным обманщиком.
Чего только не скажешь, чтобы успокоитьженщину?Язнал, чтовойнане закончится, пока не кончатся деньги уеёспонсоров. Только они решают, когда свернуть лавочку. Главное, что Анна успокоилась и пошла готовить нам завтрак.
Эта простая женская забота была мне дороже всего на свете. Аня вообще очень женственная. Вся такая девочка-девочка. Рядом снейячувствовалсебяна самом деле умным и сильным, хотяясебя таковым никогда не считал.
Хотелось взятьНюркуна руки и никогда не отпускать. Что это, если не любовь?ЯМашку любил и Дашу тоже. Но их нет, и я не умер, а ведь когда-то думал,чтоумру, потомучтобылопиздецкибольно.Явообще всё потерял, но не умер. Это, наверное, что-то значит?
За время войны я надеялся обрести какую-то мудрость, познать какие-то таинства жизни, идя рука об руку со смертью, но так и остался дураком.
Потомучтовеликий полковникГрэйсидит сейчас всамойчтони на есть жопе мира и мечтает отихой, спокойнойжизни исвоей собственнойсемье. Многие вопросы, которые мне некому было задать, остались без ответов, а сам я не знал,какойответ был бы правильным. Это яНюркемог навешать на уши лапши, а самого себя не обманешь.
— Серёжа! — громко позвала меня Нюрка.
— Я сейчас приду! — отозвался я.
Сто раз говорил Анне не шуметь, но ей, как горох об стенку!
Я лежал в траве под сливовым деревом, разглядывая божью коровку на своём запястье. Звонок сестры так меня растревожил, что я спрятался от Ани, чтобы пореветь. От счастья, конечно же, но всё равно не хотел, чтобы она видела мои слёзы. Как же я был рад за Олэську! Теперь она замужем и ждёт детей. О ней есть кому позаботиться. Чёрт, даже не верится!
Она стала такой взрослой и такой красивой! Как бы я хотел обнять её и племянников!
И своих детей тоже.
Я так растерялся от звонка Лэси, что даже не спросил, где её муж взял мой номер телефона. Если они меня нашли, значит, и другие могут. Долго я ещё буду шарахаться от каждого куста?
Поднявшись из травы, я вытер заплаканное лицо.
Решено. Завтра утром я отвезу Аню к границе. Дюпон мёртв, так что берлессам она больше не нужна.
А я?
Что, я? Теперь в Анне вся моя жизнь. Берлессам я живым не дамся, тут ничего не изменилось, а здесь высиживать нечего.
— Серёжа, ты меня пугаешь! — ругалась на меня Анна, когда я вышел к ней во двор из своего укрытия. — Что-то с сестрой? Да скажи ты мне уже! — требовала она, видя, что я зарёванный.
— Наоборот, всё хорошо, Аня! — улыбнулся я и притянул её к себе. — Завтра мы уезжаем. Давай соберём вещи, пока не стемнело?
— Как? Куда? — испугалась девушка.
— Поедем к границе.
— Вместе? А как же берлессы?
— Конечно, вместе!
— Скажи мне честно, что ты задумал или я никуда не еду! Ты позвонил тому Одинцову?
— Типа того...
— Нет, ты мне правду скажи!
Я не придумал заранее, что врать, поэтому замялся, но этот вопрос следовало решить сегодня, потому что мне не нужны были утренние истерики Нюрки. Завтра будет не до того.
— Ты решил сплавить меня в Берлессию? Как Дашу? — губы девушки задрожали от обиды, глаза заблестели. — Я никуда не поеду без тебя!
— Поедешь! Ради наших детей!
— Какой же ты... — Аня замолчала, захлебнувшись слезами, а потом развернулась и пошла к дому. — Ты самый жестокий человек, которого я знаю! — выкрикнула она мне уже с крыльца.
— Блядство! — выругался я себе под нос, понимая, что ссора неизбежна.
Я присел на капот её легковушки, чтобы успокоиться. Через пару часов стемнеет, нужно, действительно собираться.
Вздохнув, я пошёл в дом, чтобы поговорить с Анной. Когда я вошёл в гостиную, она всё ещё всхлипывала, листая семейный альбом с фотографиями. Я присел на диван рядом с ней и обнял её за плечи.
— Хочешь взять фотографии на память? — догадался я, видя стопочку снимков, сложенных отдельно. — Они наверняка "фонят". Давай перефоткаем на мобильник? Так будет безопаснее.
Анна ничего не ответила, просто кивнула и взяла у меня из рук телефон. Я смотрел, как бережно и аккуратно девушка делает фотографии, и завидовал ей сейчас. У меня не осталось ни одной фотографии родителей. Пользуясь своим положением, я разузнал, где похоронили маму и папу, но так и не навестил их могилки.
— Оставь телефон себе, — сказал я Анне, когда она закончила с семейным архивом. — Пусть будет у тебя. Ты запомнила номер Одинцова? Позвонишь ему, как будешь в Берлессии.
— Ты так говоришь, будто мы прощаемся, — тяжело вздохнула она.
— Это просто мера предосторожности, малыш. Вдруг мы просто потеряемся?
— Нам нужно тоже сфотографироваться, — сказала Аня, вытирая лицо рукавом кофты.
Она присела рядом со мной и сделала несколько селфи. Это её, как ни странно, успокоило. Она со мной не разговаривала, как будто я предатель, и она на меня жутко обижена, но больше она не ревела.
В машине Анны было больше горючего и меньший расход топлива, поэтому было решено ехать на ней. Мы сложили свои пожитки в неё, запас еды и воды. Часть оружия я оставил в доме, остальное можно будет скинуть по пути за ненадобностью.
Я захлопнул дверь в машине и поставил её на сигнашку. Не думал, что скажу это, но я буду скучать по этому месту. Особенно по тишине. Если есть на земле рай, то это он и есть. Без машин и людей мы здесь были с Аней, как Адам и Ева. Если бы я был богом, то спрятался бы именно здесь, потому что даже его наверняка уже задолбали с этой войной.
Сильный удар в плечо опрокинул меня на землю.
Сначала я не понял, что произошло, но потом, через какую-то долю секунды до меня донёсся выстрел и плечо обожгло чем-то горячим. Я схватился за него — кровь. Меня подстрелили?
Меня подстрелили.
Так и знал, что нас найдут.
— Серёжа! — крик Ани вывел меня из оглушительного ступора.
Я не мог видеть её, но судя по голосу, она была где-то рядом.
— Быстро в дом! — крикнул я ей.
Главное — добраться до машины. Главное — не сдаваться живым.
Стоило мне пошевелиться, как над головой прошлась автоматная очередь. Вот же, чёрт! Левая рука шевелилась с трудом, но пока что я был в сознании и в состоянии ползти. И я пополз. Так низко, как никогда в жизни, думал, хуем землю пропашу.
Знать бы ещё кто это? Берлессы или северяне? А может, обычные сталкеры, которые промышляют здесь мародёрством?
Я добрался до машины, достал автомат и пару гранат. Мой "Стечкин" остался в доме. Застрелиться из автомата будет сложновато. Гранатой?
Это звучало смешно, но я не хотел, чтобы моё дерьмо и яйца разлетелись по всему саду. Алексеев мне этого не простит. Скажет, что я за ним повторяю.
Солнце сегодня было снова кроваво-красным на закате. Прекрасный день, чтобы умереть.
Серёжу ранили, господи! Что же делать? Как страшно, мамочки!
Язабилась в самый дальний угол дома и сидела там некоторое время, обняв колени, пытаясь унять дрожь. Меня колотило так,как никогдав жизни.Ядумала,чтострашнеетогоединственного боя, свидетелемкоторогоястала, уже ничего не будет, ното,чтопроисходилосейчас, привеломеня в дичайший ужас.
На улице стало тихо, и это пугало меня сильнее, чем стрельба. Вдруг Серёжу уже убили, потому и не слышно ничего?
Это я виновата. Нахреная сюда приехала?Язаманила Серёжу в ловушку!Берлессыего убьют и меня заодно, и нашего ребёнка!
Яне дышала, прислушиваясь к каждому шороху. Серёжа не может умереть! Он всю войну прошёл! Это вообще несправедливо!
— Нам нужны ваши машины и еда! — донёсся до меня крик с улицы. — Просто уходите, и никто не пострадает!
Говорили на ломаномкижанском. Значит, это неберлессы? Бандиты какие-то? На чём же мы уедем отсюда, если они заберут машины?
–Хуёвтебе телегу! — громко ответил Серёжа, и я с облегчением вздохнула.
Значит, он жив? Спасибо, господи!
Стоило мне обрадоваться, как началась настоящая пальба. В доме зазвенели разбитые стёкла, потом где-то совсем рядом прогремел взрыв. Сработала сигнализация на обеих машинах, и поднялся просто адский вой.
Я зажмурилась и зажала руками уши, чтобы не оглохнуть. Их там целая шайка, должно быть. Такое ощущение, что стреляют со всех сторон. Разве Серёжа справится один? Его, наверное, уже всего изрешетили.
Это было невыносимо!
Серёжасказал мне сидетьдома, но я должнаемучем-то помочь. Только чем?Всёнаше будущее с этим мужчиной пронеслось у меня перед глазами.Всё, о чём ямечтала в последние дни нашей жизни, сейчас оборвётся, так и не начавшись.
Стрелять вроде бы перестали, только машины продолжали завывать на разные голоса. Потом одна из них замолчала, и уши перестало резать от какофонии звуков.
Собравшись с духом, на корточках я начала пробираться к окну, чтобы посмотреть, что происходит на улице. Хрустя стёклами, я добралась до прихожей. На трюмо я нашла ключ от внедорожника. Дрожащей рукой я нажала на брелок и выключила сирену.
Тихо. Как же тихо, господи!
Здесьже Серёжа оставил винтовку, автомат и свою кобуру с пистолетом. Я совсем не умела стрелять, но нужно было вооружиться хоть чем-то.Что, есликто-то из бандитов залезет сейчас в дом или ко мне сюда прилетит граната?
Надев на себя кобуру,Серёжинбронежилет и шлем, я всё же выбрала автомат. Холоднаятяжесть сталиуже сама по себе пугала. Разве я смогу убить человека? Наверное, нет, но могу попытаться.
Короткая автоматная очередь заставила меня вздрогнуть, а моё сердце зайтись в новой истерике.
На улице почти стемнело, и в окно не было виднони хрена. Придётсявыходитьиз дома. Я должна убедиться, что Серёжа жив. Ему нужна моя помощь.
Через парадный вход было опасно выбираться, поэтому я проползла в детскую и открыла окно. В меня ничего не прилетело, слава богу. Неуклюже, из-за тяжести бронежилета, я вылезла в окно, рухнув на землю, как мешок с картошкой.
Хорошо, что трава в саду была высокой, ползти одно удовольствие. Судорожно вспоминая, чему нас учили на курсах военкоров, уткнувшись лицом в землю, я начала пробираться в сторонудвора.Серёжамогбыть, где угодно, но в последний раз я виделаеготам.
Моя спасательная операция быстро захлебнулась, когда я уткнуласьносомв подошву чьих-тоботинок. Господи,онживой? Надеюсь,чтонет, потомучтоя не смогу, не смогу...
Потыкав дуломавтоматав ботинокбандита, убедившись, чтоонне шевелится, я начала обходитьегосправа. Боже, ну и кабан! Сердце стучало где-то в шлеме, пока я преодолела препятствие, стараясь не смотреть натруп. На нём была грязная,изношеннаяфрогийскаяформа и воняло отмужикатак, будтоондавно ужеиздох— это было невозможно игнорировать. Мне казалось, что за час я поседела, как старуха.
Чтотутделаютфрогийцы, чёрт бы их побрал?
Я исползала на брюхе половину сада, но Серёжу не нашла.
— Эй,пидорбородатый!Выходис поднятыми руками, — услышала я его голос, и сердце в который раз зашлось от счастья. –Выходи, мать твою за ногу! Я сейчас гранату к тебехуйну! — перешёл Серёжа накижанский.
— Серёжа! — тихо позвала его я. — Серёжа! — крикнула чуть громче.
— Да не ори ты, мать твою! — раздался снова его голос возле гаража.
Разревевшись от нахлынувших эмоций, я завиляла задницей туда.
— Я же сказал,домасидеть? — рассмеялсяСерёжа, когда я добралась донего. –Брониквподмыхахне жмёт?
Он лежал, привалившись спиной к гаражу. Его бледное лицо покрылось испариной, плечо всё в крови. Сложно было сказать, что там за рана, но он был жив! Это главное!
Я бросилась к нему вобъятия. Целовалав лицо,в голову, в руки... Как будто бы это был подходящий момент, чтобы выразить свою радость.
— Кто это, Серёжа?
–Недобиткисеверян.Дезертиры. Там ещё один, — кивнул он на дровник. — Похоже, у него тоже патроны закончились.
— Значит, я вовремя? — сквозь слёзы рассмеялась я, протягивая Серёже автомат.
Слава богу, это неберлессы!
— Онпо-кижанскине понимает. Ипо-берлесскитоже. Скажи ему на вашем, чтобы сдавался ивыходилс поднятыми руками.
— На нашем? — отчего-то обиделась я.
— Бля, давай не сейчас? — скрипнул зубами Серёжа. — Я по-лягушачьи не балакаю.
— Какой же ты... — осуждающе покачала головой я. Потом Серёжа заржал, как будто бы его шутка про лягушек была очень смешной, а вовсе не националистской. — Выходите с поднятыми руками! — грозно крикнула я нафрогийском. –Иначе,мы кинем гранату!
— Не стреляйте! Я выхожу! — раздалось из сарая.
Дверь заскрипела и из неё, пошатываясь, вышел мужчина. На нём была чёрнаяфрогийскаяформа с нашивкой"Press". Лицо его заросло бородой и было грязным, но я сразу узнала его, как и он меня.
— Анна? — удивился Марсель не меньше моего. — Не стреляйте, умоляю!
Я инстинктивно схватилась задулоСерёжиногоавтомата, опускаяеговниз. Парень упал перед нами на колени и заплакал. Какого чёрта он здесь делает? Наверное, такого же, что и мы с Серёжей?
Марсельвыглядел каким-то больным, измождённым, как бездомныйбродяга. Сколько же временионскитается? Ещё совсем недавно я мечтала о смерти этого парня, а теперь была рада тому, что он жив.
— Ты его знаешь? Чё за хрен? — простонал Серёжа, усаживаясь удобнее.
— Да. Это... Марсель.
— Прости, малыш, но я должен шлёпнуть его.
Он перехватил удобнее автомат и прицелился в парня. Рука Серёжи начала сползать, ствол падать вниз. Было видно, что силы покидают его, что он держится с трудом.
— Серёжа, пожалуйста! — слёзно взмолилась я. — Он же сдался? Зачем нам его убивать?
Марсель упал лицом в землю и тоже принялся просить о пощаде.
— Он северянин, — безразлично глядя на безутешного парня протянул Серёжа. — Да ещё и трус! Пока его кенты пытались отжать у нас транспорт, это чмо сидело в дровнике. И я... — Он закашлялся, потом тяжело отдышался и прицелился снова. — Не беру пленных! Властью данной мне самим собой, я приговариваю тебя...
Серёжа замолчал и начал тяжело заваливаться на бок.
— Серёжа! — затрясла я его, но он только промычал что-то невнятное в ответ. — Серёжа! — пропищала я уже сквозь слёзы.
Нужно везти его в какую-то больницу! Сейчас же! Обыскав карманы папиных штанов, в которых был Серёжа, я нашла ключи от легковой машины.
— Марсель! — окликнула я парня. Он прекратил истерить и поднял голову. — Сможешь вести машину?
— Да! Думаю, да! — с радостью воскликнул он, вскакивая с земли.
С его помощью я погрузила Серёжу на заднее сиденье легковушки. Пока Марсель открывал ворота, я забрала остатки вещей из дома, мобильник и портативную аптечку Серёжи.
— Анна, у тебя не найдётся немного еды для меня? — жадно косясь на сухпайки в багажнике, спросил Марсель.
— Бери, конечно, — протянула я ему одну из коробок.
Руки ходили ходуном от адреналина, но голова соображала чётко. Пока парень уплетал холодные консервы, я, руководствуясь картой, настроила навигатор в машине. Серёжа по всей границе обозначил карандашом посты берлессов, что упростило мне задачу. До ближайшего поста почти 200 километров, если ехать максимально быстро, через пару часов мы будем на месте. Что дальше? Неважно, главное — найти врача.
Марсель сел за руль, а я, вооружившись аптечкой, забралась на заднее сиденье к Серёже. Я ничего не понимала в медицине, но нужно было осмотреть его рану.
— Мы поедем к границе? — удивился Марсель, проверив маршрут.
— Да. Трогай уже! — поторопила я парня. — Гони так быстро, как только сможешь!
От вида окровавленного плеча Серёжи и дорожной тряски меня начало мутить. Я сняла бронежилет и шлем, чтобы дышать стало легче, но всё равно подташнивало.
— Как ты здесь оказался, Марсель? — пыталась отвлечься я от своей паники, обтирая потёки крови на груди Серёжи ватными тампонами.
— После твоего побега берлессы уничтожили наш полк почти полностью. Мы чудом сбежали. Пришлось прятаться по лесам, как партизанам. Большую часть пути мы проделали пешком, потому что повсюду собаки Грэя. Ты не представляешь, что мне пришлось пережить, Анна! Мы жили, как крысы, питались, чем бог пошлёт. Нам приходилось грабить людей, потому что никто не хотел подать нам куска хлеба! — Марсель всхлипнул, как какая-то девчонка, не вызывая у меня ничего, кроме жалости. Он так говорил, будто бы я провела это время на фешенебельном курорте. — Ты знаешь, что здесь водятся волки? Это ужасно!
— Да, — покачала головой я. — Люди, Марсель, страшнее волков. Тебе не кажется?
Я закончила перевязку и с облегчением откинулась на сиденье, вытирая вспотевшее лицо рукавом кофты. Серёжа дышал, но всё ещё был без сознания. Меня беспокоило только это. На страдания Марселя мне было абсолютно плевать. Он — жалкое подобие мужчины в сравнени с Серёжей. Как я вообще имела глупость обратить на него внимания когда-то?
— Почему Андре объявил тебя погибшей, Анна? И где Берта?
— Как будто ты сам не знаешь, Марсель, — горько усмехнулась я. — Очередная политическая уловка.
— Это была хорошая уловка. Даже великий Сталин пожертвовал своим сыном ради победы.
— Ты серьёзно? Не сравнивай моего трусливого папашу с великим человеком!
— А ты изменилась, Анна, — отметил Марсель. — Откуда столько цинизма и жестокости?
— А ты всё такой же! Заткнись и следи за дорогой!
Около часа мы ехали молча, думая каждый о своём. Марсель гнал почти 120 километров в час, выжимая из берлесской легковушки максимум, на что она была способна. Я водила её, знаю не по наслышке, какая она идиотская, и мне всё равно казалось, что мы едем не достаточно быстро.
— А что это за берлесс? — нарушил молчание любопытный Марсель.
Если бы я сказала правду про Серёжу, наверное, Марсель бы обосрался, узнав, что везёт самого полковника Грэя. Да и настроен он против сепаратистов не слишком дружелюбно.
— Это мой друг. Он помог мне бежать из плена сепаратистов. Я должна его спасти!
— Он тоже сепаратист, Анна! Враг! Зачем ты спасаешь его? Давай вернёмся в Северо-Боровинск? Я слышал, что наши готовят новое наступление.
— Нет, Марсель! Хватит с меня! Я не хочу больше воевать.
Я всё ждала, что Масель извинится за то, как поступил со мной в последнюю нашу встречу, но он даже не пытался завести об этом разговор. Наверное, его собственная судьба у него по-прежнему на первом месте, и он ни в чём не раскаивается?
"Маршрут перестроен" — внезапно оповестил нас навигатор.
— Ты что не туда свернул? — забеспокоилась я, подавшись вперёд, к навигатору. Так и есть. Марсель свернул в сторону Северо-Боровинска. — Марсель? Что ты творишь?
— Заткнись, сука! — оскалился парень, демонстрируя мне гранату. — Мы поедем туда, куда нужно мне!
Пока он тёрся без присмотра у машины, успел украсть у нас гранату? Вот же сволочь!
Машина отъезжала всё дальше от поворота, поэтому мне нужно было предпринять что-то немедленно, пока мы не уехали слишком далеко.
Я нащупала пистолет Серёжи в кобуре, которая всё ещё была на мне, но я не могла стрелять в человека, который управляет машиной, в которой мы едем. Мы же разобьёмся насмерть! Да и не смогу я убить его. Это же Марсель?
— Останови машину, Марсель! Выпусти нас, умоляю! Ради всего святого! Ради всего, что между нами было!
— Потащишь этого ублюдка на себе? — истерично рассмеялся предатель. Лучше бы Серёжа его шлёпнул! Какой же он всё-таки гад! — Пятнадцать километров? Ради меня ты никогда не делала ничего подобного! Ты настоящая предательница, Анна! Твой отец перевернулся бы в гробу, узнай, какая ты мерзкая!
— Что? Что ты сказал? — обмерла я. — Папа умер?
Должно быть, Марсель сошел с ума, бредит, специально говорит гадости, чтобы сделать мне больно!
— Андре застрелился на днях! — продолжил убивать меня Марсель, даже не пытаясь снизить скорости. — Ненавижу вашу семейку! Вы мне всю жизнь поломали! Ты знаешь, что кижане меня насиловали? Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу, тварь! Это всё из-за тебя, сука!
Я уже не слушала Марселя. Во мне поднялась такая волна ненависти и отчаяния, что в глазах потемнело. Откуда-то взялось столько сил и решительности, что я перестала быть собой, перестала мыслить адекватно и контролировать себя. Сжав рукоять пистолета, я достала его из кобуры и приставила к голове Марселя, вцепившись в его горло рукой.
— Тормози, сука! — заорала я на него. — Я выстрелю! Клянусь, что выстрелю!
— Тихо, тихо! — заморосил парень. — Сейчас! Не глупи!
Он медленно начал снижать скорость, а потом остановил машину. Что дальше? Я не смогу тащить тяжеленного мужика так далеко. У меня просто физически не хватит сил. И времени нет. На это уйдет вся ночь. Мой любимый мужчина, отец моих детей, великий воин умрёт в поле, пока этот пидорас будет ехать на нашей машине, пытаясь снова спрятаться от правосудия?
— Выходи! — приказал мне Марсель, демонстративно подняв гранату вверх.
Я уткнулась в подголовник сиденья лицом, справляясь с дрожью.
— Спасибо, Марсель! — тихо проговорила я. — Гори в аду!
Сжав его горло изо всех сил, я спустила курок. Выстрел оглушил меня так, будто это мне прилетело в голову. Марсель обмяк, как тряпичный мешок. Я поняла, что он мёртв, но всё продолжала держать его за шею.
Что я почувствовала, убив человека? Ничего, кроме отдачи и брезгливости. В салоне снова запахло кровью, и меня начало подташнивать.
Тяжёлое дыхание Серёжи привело меня в чувство. Последние два часа и так показались мне длиною в целую жизнь, поэтому нужно было торопиться! Взяв себя в руки, я вылезла из машины и упала без сил на колени, жадно хватая ртом свежий ночной воздух. Проблеваться бы, только нечем. Я вспомнила, что ничего не ела с обеда. Может, от этого у меня и кончаются силы?
На водительскую дверь даже смотреть было страшно. Боковое текло вылетело вместе с мозгами Марселя, и теперь вся обшивка в салоне была в сизых тошнотворных потёках. Собравшись с духом, я выволокла тело своего бывшего из машины. Неприятно было смотреть на труп, но я должна была запомнить этого урода!
Куртка мертвеца распахнулась, и из-под полы выглянул его жетон на ярком шнурке. Документы Серёжи остались дома в его кителе, как и мои в моей форменной куртке. Я вообще о них не вспомнила в сумтохе. У меня в рюкзаке было удостоверение Берты. Мне как будто кто-то дал хорошего пинка, чтобы я сняла с Марселя его жетон. Он был ещё тёплым, как будто бы впитал в себя последний вздох хозяина. Я повесила его себе на шею и столкнула Марселя в канаву. Следом покатилась граната, которую я нашла под сиденьем машины, и полетел пистолет Серёжи.
Тхий стон любимого мужчины придал мне сил.
— Потерпи, Серёженька! Потерпи, миленький! — приговаривала я, разворачиваясь на дороге, чтобы вернуться обратно к повороту.
Увидев огни на вышке, я прибавила газу. Ещё немного, господи! Ещё чуть-чуть!
Наше появление на посту вызвало настоящий переполох. Похоже, не часто из Стального приезжает кто-то. Выбежало не меньше дюжины солдат. Они окружили машину, подсвечивая её огромным прожектором.
— Нам нужна помошь! Скорее, пожалуйста! — обратилась я к старшине, судорожно протягивая ему жетоны военкоров.
Я намеренно пыталась говорить с более сильным акцентом, чтобы не вызвать подозрений. Нашу машину быстро обыскали. Серёжу вытащили из салона и положили на походные носилки.
— Это же Серёга Котов! — внезапно воскликнул один из военных, обрывая мне сердце.
Остальные столпились вокруг него, с любопытством рассматривая его безжизненное лицо.
— Вы обознались! — в отчаянии воскликнула я.
— Это вряд ли, — пробасил старшина, выбивая почву у меня из-под ног. — Я лично брал его в плен в поселке Звёздном! Охуеть! — восхищённо воскликнул он. — Наши его обыскались. А он вот где, оказывается, жук!
— Тогда вы должны знать, что это за человек, и что нет смысла спасать ему жизнь? Как военный человек вы считаете, что полковник заслужил трибунала?
— Это не мне решать! — отрезал старшина.
— Сейчас вы решаете! Я прошу вас, помогите! Ради всего святого!
— Да ладно тебе, Влад, — обратился к старшине военный, первым опознавший Серёжу. — Нормальный же мужик! Герой! Пусти по бороде! Мужики, вы видели Котова?
— Никак нет, — нестройным хором протянули остальные солдаты.
Старшина почесал заросший щетиной подбородок и позвал остальных. Они отошли в сторонку и курили, шушукаясь о чём-то, доводя меня уже до очередной истерики. Встав на колени возле любимого мужчины, я погладила его по горячему лбу. Я наивно полагала, что фокус с чужими документами прокатит ещё раз, но он не прокатил. Остаётся надеяться, что Серёжу хотя бы спасут. Я сделала, что смогла. Я попыталась!
— База! — громко крикнул в рацию старшина, заставив меня замереть и молиться с удвоенной силой, разрывая мне сердце. — Это "Ворона". У нас трёхсотый фрогийский журналист. Пулевое в плечо. Запрашиваю санитарный вертолёт! Как поняли, база?
— Принято! Высылаем! Конец связи! — ответила рация.
Сил, чтобы расплакаться уже не было. Чтобы радоваться тоже.
Я просто сухо поблагодарила старшину и забрала свой рюкзак из машины. Это был ещё не конец наших скитаний, но маленькая победа.
Через минут двадцать мы уже были в вертолёте, и над Серёжей колдовали медики.
— Мальчишка крепкий! Жить будет! — перекрикивая рокот вертушки, успокоил меня пожилой бородатый врач, поставивший пациенту капельницу прямо в воздухе.
Мне разрешили держать Серёжу за руку, за что я была благодарна медикам.
Я смотрела на бледное лицо любимого мужчины, моля бога о том, чтобы он наградил меня ребёнком от него. Если Серёжу заберут берлессы, это всё, что останется у меня в этой жизни.
Ещё наше глупое фото, сделанное впопыхах, где мы зарёванные оба, измученные, но такие счастливые. Мальчишеская улыбка Серёжи и его громкий, заливистый смех. Нежное касание горячей, мозолистой ладони, навсегда пропахшей порохом, к моему животу. Запах его кожи, обласканной солнцем и ветром.
"Нюрка".
И главное — сила, которую он мне дал, чтобы жить, бороться, не смотря ни на что.
— Серё-ё-ёжа! — голосНюркивывел меня из глубокого, тяжёлого, будто кома, сна.
Я открыл глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на девушке. Всё поплыло, закружилось, стоило мне повернуть голову. Господи, где мы находимся? Это что, больница? Не может быть. Что происходит?
— Серёжа! — уже сквозь слёзы радости, навзрыд,со всхлипом.
Сфокусировав взгляд на девушке, я вымученно улыбнулся.Ни чертане помню. Только какие-то обрывки фраз, слипшиеся в сознании. Голоса сливались, становясь похожими на бессвязный бред, из которого ничего нельзя было разобрать.
Последним воспоминанием былфрогиецу меня на мушке. Я его казнил или не успел? Бывший Анны, который даже не смог её трахнуть. Жалкое, трусливое убожество. Неудивительно, что на его фоне я просто мачо!М-да...
— Где мы?
Язык заплетался, будто я пьян в дугу, во рту сухость до горечи.
— ВБерлессии. Военный госпиталь. Попить хочешь?
Яслабокивнул, и Аня поднесла мне к губам бутылку с трубочкой.Ясделал пару глотков и попытался пошевелиться. Плечо горело огнём, и было холодно, но хотя бы всё на месте, ничего не отрубили. Почему-то я первым делом спохватился за ноги, хотя вроде бы с ногами ничего худого не случалось. Член был на месте тоже.Яне мог видетьсвоёлицо, но нанегомнебылопоебать. С лица воды не пить, как говорится.
— Как мытутоказались?
— Я привезла. Теперь ты Марсель Жером, а я Берта Рихтер. Ты слышишь меня, Серёжа? Смотри, не спались.
— Слышу. А где он сам?
Наверное, я всё же успел...
Странно, что и здесь с подложными докамипроканало. Не только у меня бардак. Соображал я с трудом. Рад был,чтов госпитале, и не рад,чтовБерлессии. Анна привезла меня в самое логово зла.Японимал, что это была единственная возможность меня спасти, ноблять...
–Яего убила, Серёжа, — почти шёпотом сказала девчонка. — Вышибла ему мозги из твоего пистолета! — кровожадно, с ненавистью добавила она. — Он сам... Он угрожал мне гранатой!
Всё правильно, солнышко! Так и нужно было сделать! Вот жегандон! Жалко, что я его не успел пристрелить! Бедная моя девочка...
А говорила, что пацифистка? Что не сможет человека убить?Вот тебе иплакса! И коня на скаку, и в горящую избу. Настоящаяберлесска.
— Получается, ты мне жизнь спасла? — усмехнулся я, всё ещё не веря в случившееся. — Придётся жениться на тебе!
— Серёжа! — с упрёком воскликнула Анна. –Какойже ты... — она осуждающе покачала головой и снова не уточнилакакойтакой. — Я позвонила Одинцову. Он уже должен был выехать за нами, чтобы забрать нас отсюда. Отдыхай. Мне уже пора идти. Мне дали всего минуту, я и так злоупотребляю.
— Погоди, Аня! Поцелуй меня!
Она засмеялась и чмокнула меня в заросшую щетиной щеку. Потом посмотрела так, будто хотела что-то ещё сказать, но замялась.
— Что? Что-то случилось? — забеспокоился я.
Хотелпогладить девушку по щеке, но не смог поднять руки из-за слабости. И капельница в вену на сгибе руки не позволяла тоже этого сделать.
–Хотелапотом сказать, но ждать нет сил. Я беременна, Серёжа!Двойнятами!
— Ты уверена? — Может, уНюркиот моего внушения крыша того? — А как же радиация? — это всё, что я смог сказать от растерянности.
— Меня врачи обследовали. Конечно, я уверена! Пока только известно, что у нас будет два малыша. А зелёные они или нет, неизвестно.
Вот это"внушение", бляха-муха!Нюркавыглядела такой счастливой! А я?
Радость первоначальным шоком застряла где-то внутри.Такглубоко, что я вздохнуть не мог. Мне нужно было больше времени, чтобы осознать, что я скоро стану отцом.Аняже надеялась на какую-тореакциюот меня прямо сейчас, я не могеёразочаровывать. Подумает ещё, что я совсем не рад таким вестям.
— Чёрт, теперь точно придётся жениться! — рассмеялся я. — Обними меня,Аня. –Онаприжалась кмоейгруди, и уменяполучилось чмокнутьеёв макушку. — Я так счастлив, малыш! Спасибо тебе, родная! — как можно эмоциональнее выдавил я из себя. Каждое слово давалось с трудом. Из-за общей слабости и кома, вставшего в горле. — Даже не верится, боже!
— Я пойду в свою палату. Поспи ещё, любимый!
Аня погладила меня по волосам и сияя вышла из палаты. Тут-то я и разрыдался.
Плакал ябеззвучно, вытереть лицо не было возможности, поэтому подушка вокруг головы вскоре стала мокрой. Остался последний рывок, и мы свободны.
Неужели, это всё? Вот прям всё?
Оплакав своё негаданное счастье, я впал в какое-то забытьё.
— Серёжа! — теперь это был голос Дашки.
Не знаю, что мне вкололиберлессы, но теперь у меня точногаллюцинации.
Тем не менее, я дёрнулся и открыл глаза, по привычке потянулся за автоматом, но резкий, тошнотворный запах лекарств вернул меня в палату.
Возле меня стояла симпатичная медсестричка. Хоть и был я чуть живёхонек, сиськи оценить силы нашлись. Такие буфера невозможно было игнорировать. Один в один, как у Дашки. Её сочную грудь досамойсмерти буду помнить. Я поднял глаза выше, на лицо медички.
— Даша? –охуеля. Не может так глючить от лекарств. Или может? А Анна? Она приходила или мне тоже привиделось? — Это ты?
— Ага.
–Блять! Это реально ты? Я думал, у менягаллюны. Ты как здесь?
— Долго рассказывать. Я за тобой! Сможешь пересесть на каталку?
— Постараюсь. — Она вынула из меня иглу от капельницы, и я спохватился, что голый. На мне была простыняи всё. — Господи, Дашка, я так рад тебя видеть! А Микола? Он тоже здесь? Или в Кижах остался?
— Он погиб, Серёжа. Прости...
— Чёрт... Крыша поехала! Подожди! — простонал я, пытаясь поймать фокус. — Анна? Где она?
— Она ждёт нас. Всё хорошо.
— Поехали! — Даша выкатила меня из палаты, какнемощногоинвалида, а я даже не поинтересовалсякудамы с ней покатили. — Как ты связана с Одинцовым? Я ничего не понимаю.
— Он мой жених, — гордо заявила девушка.
— Чего? Ты серьёзно?
— Ага.
— Даже не знаю, что сказать, Даша... Поздравить?
— Можешь и поздравить, если хочешь. Позвать вас с Анечкой на свадьбу?
В её голосе было столько яда, что меня передёрнуло. Она злится на меня? Мало временипрошлос момента нашего расставания. Это я её за всё простил, а Даша прощать не умеет. Её жизньотпиздилане так сильно, как меня, но она оказалась слабее и ранимее, потому чтосоплюхасовсем. К тому же она девочка, имеет право обижаться.
— Позови, конечно. Я бы сходил.
— Ты хоть немного любил меня, Серёжа? — набросилась она на меня в лифте.
Не поговорили мы в последнюю встречу. Я был на эмоциях, она тоже. Как объяснитьэтойдурочке, чтоявсеэтидни только онейи думал, переживал, мучился в неведении? Не поверит же?
— Ты сегодня особенно красива, Даша, — сказал я и нашёл в себе силы для улыбки. Это было правдой. С причёской, макияжем, в туфельках Даша лишь отдалённо напоминала мне тупацанку-салдофона. — Гражданка тебе только на пользу.Яи сейчас тебя люблю, малыш. И всегда буду любить. Но не так, как ты того заслуживаешь.Ябы сказал, что дело не в тебе, а во мне, но это не так. Дело только в тебе.Яслабак, школота, дух, если так понятнее. Тебе нужен кто-то сильнее, твёрже, авторитетнее. Чтобы у тебя дух захватывало от мужика. Я бы тебя не вывез, Дашка. И никогда не вывозил, ты же знаешь. Я уже не вырасту. Не смотри на меня, как на врага, милая. Разве я враг тебе? Ведь нет?
— Ты меня простил?
Вот ради чего был вопрос? Даше нужно было знать,чтовсё,чтобыло между нами было искренне,чтоеё можно любитьпросто так, потому что она — это она. И она знает, что причинила боль и мне, а не только себе.
— После всего, что мы пережили, мы просто обязаны забыть всё плохое. Наши пути разошлись, только и всего, но ты навсегда в моём сердце, Даша. Разве могу я вспоминать о тебе с обидой или ненавистью? Нет...
Наверное, Дашу устроил мой ответ, потому что она на этом умолкла.
Возле морга нас встретили какие-то мужики в чёрных куртках и забрали меня у Дашки. Очень быстро погрузили нас с Аней в микроавтобус, и япотерялДашу из виду.
— Где Даша? — спросил я у Одинцова, беспокоясь занеё.
— Домой поехала. Мы скоро поженимся, поэтому она у меняживёт. Буду рад, если и вы придёте на нашу свадьбу.
Ониоба так пафосно кичилисьсвоимиотношениями, чтоменяэтонасторожило. Дашка с Виктором сговорились, что ли? Ещё больше меня удивило то, что они вообще знакомы. Даша ещё и наберлесскихбандюгановподрабатывала, а не только с Барсовым дружила.
— А как вы познакомились? — не удержался я от вопроса.
Виктор с готовностью поведал мне душещипательную историю о том, как спас Дашу от северян и отберлесскихпогранцов. Крутой мужик, если непиздит.
Весть о смерти Миколы опечалила меня до глубины души. Ну, как так-то? Пацан всю войну прошёл, чтобы так глупо погибнуть. Со слов Одинцова Малой погиб, как герой, до последнего вздоха защищая Дашку, но всё равно мне былоне по себе. Я так надеялся найти его после войны. Зачем? Да просто...
— СделаюДашунедокументы параллельно с амнистией и можно свадьбу играть, — закончил Виктор свой рассказ.
С его слов ехать нам было долго. Я прилёг, чтобы отдохнуть. Оставшиеся силы быстро покидали меня скорее из-за нервной обстановки, нежели от физической нагрузки.
Что там засюрпризуОдинцова? Кудаонменя везёт? Мнекругоммерещились предатели и заговоры. Толькомысль о том, чтоОдинцов и Даша вместе, не дали мне загнаться окончательно. Хотел бы Виктор меня сдать, не приехал бы за мной, чтобы тайком выкрасть мою тушку из госпиталя. Зачем так морочиться?
Нужно как-то приспосабливаться к гражданской жизни, учиться жить заново, общаться с людьми, верить им. Смогу ли? Слишком много я отдал войне, слишком сильно меня перекосило.
Многие спиваются на гражданке, не понимая, что с ними произошло, а главное –почему и зачем. Я вроде бы всё прекраснопонимал и принималвсё случившееся со мной как испытание, которое я прошёл. Пусть не так благородно и мужественно, как хотелось бы, но всё же...
У меня скоро родятся дети. Ради нихстоитпопытаться приспособиться к совершенно другой жизни, в чужой стране, скрадеными именами.
Аня была рядом, гладила меня по волосам с такой нежностью, что сердце щемило. Кто бы мог подумать, что среди грязи, смерти, горя предательства я найду своюНюрку?
Я вспомнил, как впервые увидел рыжика, и её огромные зелёные глаза. Именно тогда я и провалился в еёконопушки, увяз по самую шею. А дальше всё потеряло смысл вот и полетело к чёрту ровно и красиво!
Вскоре мы подъехали к красивому особняку. Нам открыли ворота, и наш автобус плавно припарковался усамогокрыльца.
К нам вышел худощавый мужчина. Я узнал его — Никита, муж моей сестрёнки. А потом и она выскочила на крыльцо следом.
Я не верил. Нет, господи, этого не может быть! Сегодня какой-топиздецкиудивительный день. Так не бывает!
Но вотОлэськауже рыдает в моё плечо, и я тоже не сдерживаюсь, лишь пытаюсь держать больной рукой простынь, которая норовит сползти с меня на землю, а второй прижимаю сестрёнку к себе.
Язапрещал себе даже мечтать о встрече с ней, поэтому не был готов к такому. Всёговорило о том, чтонам не суждено было увидеться, вот я иприхуелот отказывающегося принимать реальность сознания.
–Япогнал! –понимающепрощается Виктор, оставляя меня с моей семьёй.
Сейчасондействительно лишний, поэтомуязаверяюего, что помню онашихдоговорённостях, ионуезжает.
Сюрприз, так сюрприз! И на сегодня с меня довольно. У меня сердце остановится от ещё одного потрясения. Точно говорю.
И вообще, с меня довольно...
Война длилась ещё долго. Я боролся с собой, пытаясь абстрагироваться от происходящего там, ведь я был теперь здесь, и моя семья требовала от меня максимального внимания. Не получалось. Я как будто застрял в этой войне, даже когда она закончилась, я не мог не переставать думать о ней.
Вопреки нашим опасениям у нас с Нюркой родились два здоровых, крепких сына. Мы назвали их в честь дедов Петром и Владимиром. Аня ещё хочет девочку, но я больше не стал рисковать. Радиация — штука сложная, непредсказуемая и опасная, а мы хорошенько её хапнули в Стальном.
Мирная жизнь не так проста, как я себе её представлял. Аня устроилась на работу в детский сад, чтобы чем-то себя занять и присматривать заодно за нашими пацанами, а я болтался, как говно в проруби. Никита и Виктор взяли меня на работу, теперь я типа бандит. Я и раньше им был, вроде бы не привыкать уже, но на гражданке всё было иначе.
Слава богу, разборок никаких давно не было. Мои шефы платили мне немалые деньги, но я всё время стеснялся их брать. Вроде бы и не за что, раз я ничего не делаю по факту, а с другой стороны, они тоже моя семья. Одинцов муж Даши, Зотов зять.
Аня успокаивала меня тем, что я заслуживаю этого денежного вознаграждения за имя полковника Грэя, которое мне не с неба упало, но я был иного мнения.
Впрочем, это единственная награда, которую я получил за войну. Ни имени, ни почестей. Спасибо, что живой.
Мы с Аней до сих пор живём по чужим документам, и наши дети тоже. Пусть у них берлесские имена, но я бы хотел вернуть и свою фамилию, чтобы хотя бы они были Котовы.
— Ещё не время, полковник, — заверял меня Виктор, помогший сделать нам хоть какие-то паспорта. — Придётся вам побыть Марселем и Бертой. Главное, что ваши близкие знают, кто вы есть на самом деле, а остальное можно перетерпеть. Разве человек, это его имя и фамилия? Человек — это его поступки, и больше ничего.
Я был с ним полностью согласен, но вместе с именем и фамилией я будто потерял часть себя. Да и дети начали задавать вопросы, почему маму с папой на людях зовут иначе, чем дома. Я объяснил им, что это такая игра. Сколько ещё нам играть в неё, господи?
Полковника Грэя объявили сначала погибшим, а потом и героем войны. По легенде его сначала взорвали северяне, а потом он ещё отстреливался от них, прикрывая бойцов до последнего вздоха. Красивая, сука, легенда. До слёз. Каждый солдат мечтает погибнуть именно так.
У меня даже есть могилка в Северо-Боровинске и красивый памятник. Люди носят туда цветы и фотографируются.
Может, и Кудряшов вовсе не погиб, а также, как я, гасится где-то? Это было бы здорово.
Насколько страстно я жаждал вернуть себе имя и фамилию, настолько же сильно боялся, что за мной придут. Ни памятник, ни присвоение звания героя полковнику Грэю, не могли меня успокоить. Это Грэй герой, а за Котовым могут приехать на чёрном воронке. Каждый раз предъявляя свой фальшивый паспорт, я испытывал волнение до трясучки. Что, если меня заберут прямо сейчас? Меня не арестовывали, но и спокойствие не приходило.
В День Победы мы с Аней решились съездить на парад в Северо-Боровинск. Это было волнительное событие, но мне это было нужно, так же, как и навестить могилы родителей.
Мы оставили пацанов Олэське и купили билеты на поезд.
— Волнуешься? — спросила Аня, когда мы подходили к Центральной площади, пробираясь через толпы людей.
Я поймал себя на том, что так яростно мну охапку гвоздик вспотевшими руками, что они почти превратились в ошмётки.
— Да, нет, — стараясь выглядеть равнодушным, пожал плечами я. — С чего мне волноваться?
— А я волнуюсь. Я так долго ждала этого праздника.
Я тоже ждал. Конечно же, ждал. Только никому не говорил об этом, даже жене. Мы пробились в первые ряды зевак, встали за ограждением. Аня вцепилась в мою руку, боясь потеряться в скоплении людей, а может, её так же как и меня, захлестнули эмоции? Я был рад, что она сейчас со мной, что мы вместе присутствуем на этом долгожданном историческом событии.
Берлессы устроили очень зрелищный парад, они это умеют. Я не слушал пафосных патриотичных речей выступающих, я смотрел на лица военных, на тех, кто приложил руку к победе, не жалея себя. Жалел ли я, что не среди них? Ещё как! Я завидовал даже рядовым. Они там, а я здесь, смотрю со стороны и доминаю гвоздики.
У меня мурашки бежали, не останавливаясь, пока я таращился на бесконечную вереницу техники и солдат. Когда поехали танки, у меня захватило дух. Не те грязные, покорёженные в масле и глине, а новенькие, сверкающие на солнце бронёй.
На одном из танков я увидел Барсова. Меня будто кипятком ошпарило, я едва не рассыпал цветы! Это точно Антон, сомнений не было! Сколько же гордости было на его лице, сколько самодовольства! Он заслужил этот парад, чёрт его задери!
Вдруг наши глаза встретились! Мне бы отвернуться или вообще уйти, но я продолжал смотреть на теперь уже генерала, как зачарованный. Танк медленно начал ровняться с нами, а Барсов поворачивать голову ко мне. Теперь он меня заметил и узнал, а я проклял свою беспечность. Надо же так облажаться, блять...
Барсов выскочил из танка прямо на ходу, и бросился ко мне. Я обмер, но продолжал стоять на месте, будто в землю врос. Что он творит? Президент смотрит! И все смотрят!
Подбежав ко мне, Антон повис на мне, крепко обняв, и ограждение было ему не помеха.
— Живой, сука, живой? — приговаривал Барсов, хлопая меня по спине со всей дури, будто мы с ним самые лучшие друзья, сминая мои цветы окончательно. — Благодарю за службу, полковник!
Генерал протянул мне руку, и я рассеянно пожал её.
— Служу Берлессии! — это всё, что я смог ему ответить.
Барсов мазнул взглядом по Анне, и побежал догонять танк. Я смотрел ему вслед, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Это что вообще было? Анон ёбнулся? Он же по шапке получит от командования парадом за этот перформанс?
Мне ждать вечером воронок?
— Это кто, Серёжа? — голос жены вывел меня из ступора, заставив вздрогнуть.
— Да так... Генерал один. Знакомый, — отмахнулся я.
Мне захотелось уйти немедленно, не дожидаясь окончания парада. Знал бы я, что встречу тут Антона, точнее, что он меня узнает, остался бы дома, посмотрел бы парад по телеку.
Дальше пошёл мой полк, поэтому я остался досматривать. Теперь чего уж...
Нарядные, откормленные мужики в новенькой берлесской форме смотрелись замечательно! Большая часть из них и маршировать-то не умела, но я был горд, что им дали возможность поучаствовать в параде наравне с берлессами. Я всех их узнал, всех помнил поимённо, у меня будто бы вся война за эти несколько минут пронеслась. От воя сирены в моей воинской части, до последнего моего выстрела.
В самом конце шли солдаты грязные, потрёпанные, но счастливые. Они были одеты в кижанскую форму и шли не в ногу с остальными, неспешно, переговариваясь друг с другом, будто прогуливались по площади, и до парада им не было никакого дела.
Федорченко, Савушкин, Мирошниченко, Алексеев, Кудряшов...
Значит, всё-таки погиб?
Берта Рихтер, Рэкс, Игорёк...
Что он-то тут делает?
Пацан подбежал ко мне, придерживая мой берет на макушке, чтобы не свалился и протянул ко мне руки. Мёртвого Игорька я испугался похлеще живого Барсова. Что ему нужно? Хочет меня с собой забрать?
— Дядя Серёжа, у вас есть водичка? — звонко спросил пацан. Я только мотнул головой. Как не было, сука, так и нет. — Давайте цветы? Я раздам!
Я отдал ему пожульканный веник, и он умчался раздавать гвоздики мёртвым. Их не хватит на всех. Колонна всё шла и шла, и не было ей конца.
Мёртвых было гораздо больше, чем живых, поэтому шли они мучительно долго.
— Серёжа, ты в порядке? — забеспокоилась Аня.
Я часто заморгал, только сейчас поняв, что парад закончился, и люди расходятся. Долго меня глючило? Цветы валялись возле моих ног. Должно быть, я выронил их. Аня бросилась их подбирать, но я остановил её.
— Ань, оставь! Не нужно!
— Но как же?
— Купим новые.
Я потащил её в сторону парка, к живым. Через несколько минут я пришёл в себя и угостил жену сахарной ватой.
— Покатаемся на троллейбусе, Серёжа? — предложила она. Ей отчего-то нравилось ездить на трамваях и троллейбусах. — Доедем до твоего памятника? Тоже сфоткаемся для семейного архива? Что мы хуже других, что ли?
— Почему бы и нет?