Нет магии.
Нет кланов.
Есть вшивый испанский городишко, Святая Инквизиция, эпидемии чумы и оспы.
Есть корабли и целый неисследованный континент — Америка. А обязательно ли там должны быть Соединенные Штаты Америки?
Команда профессиональных военных, во главе с командиром, попадает в прошлое нашего мира.
Вот только они точно знают, что будет потом. Сколько крови прольется в войнах, сколько дерьма впереди.
Если судьба дает шанс, им стоит воспользоваться.
Шикарную обложку делали вот тут: https://vk.com/drakart.
В этот бар на краю города Разумовский заглянул почти случайно. После плотного ужина хотелось накатить кружечку светлого нефильтрованного пива, тупо посидеть в углу минут двадцать и свалить, наконец, на квартиру, чтобы отоспаться первый раз за последние три недели. Внеплановая комиссия высосала слишком много сил…
Баров было два, расположенные один напротив другого, и он, даже не раздумывая, выбрал тот, где музыка звучала потише: ни хрена не тянуло его на бурное веселье.
Нырнув в прокуренное помещение, Андрей брезгливо поморщился, и четко отследив работающую вытяжку, сел под ней. Курить он бросил лет восемь назад и с тех пор дым переносил плохо.
Замотанная девица выслушав заказ кивнула, и уже через пару минут он с наслаждением глотнул холодный густой напиток. Огляделся. Несколько компаний легкой степени опьянения, но не агрессивные. Вдоль дальней стены пяток одиночек и две средней потрепанности девахи под тридцатник. Пьют они, как ни странно, кофе, очень эмоционально что-то обсуждая. А пухленькая шатенка, размахивая руками, дымит, как не в себя.
Минуты кайфа были редкими, потому особенно дорогими. Однако, допить он успел только до половины, как в бар ввалилась шумная компания, при виде которой Разумовский еле заметно поморщился. Предстояло решить: прикинуться валенком и допить пиво или свалить сразу.
С капитаном Петрищевым, который, перегораживая вход, ржал на весь бар, отношения были так себе. Конечно сейчас они оба в гражданском, да и поддатый капитан его может просто не заметить, но все же…
Любовь к пиву и некоторая расслабленность, которую он позволял себе крайне редко, все же победили. Откинувшись на спинку диванчика, Разумовский выпал из тусклой полосы света и, сделав еще один смачный глоток, понадеялся, что он достаточно хорошо слился с обстановкой. Ему повезло: капитан плюхнулся за столик через ряд от него, спиной к проходу. Значит, не заметит. Рядом осыпались его друзья, среди которых не было знакомых лиц.
Компания заголосила, требуя к себе официантку, внимания, водки и музыку погромче…
Разумовский сделал последний глоток, с сожалением опустил кружку на стол и, секунду поколебавшись, решил сваливать от греха, как говорится…
Официантка рассчитывала девиц, и Андрей поманил ее пальцем. Девушка взяла деньги, благодарно улыбнулась хорошим чаевым и робко спросила:
— Может, хотите пива с собой? Сами видите, — она кивнула на кружку, — Свежее совсем.
Ответить он не успел — визг отвлек их обоих: Петрищев поймал ту самую курящую шатенку и силой усаживал себе на колени. Растерянная подруга что-то выговаривала ему высоким с перепугу голосом, а официантка, нервно взяв кружку со стола, посмотрела в глаза Андрею, и растерянно сказала:
— Ой, а у нас сегодня охранник не вышел…
Уже дома, прикладывая к рассеченной скуле кусок заледеневшей свинины из морозилки и болезненно морщась, Андрей философски рассуждал про себя, стоило ли вмешиваться? Потери, в общем-то были не слишком и велики с обеих сторон.
У Разумовского чуть рассечена скула и стесаны костяшки. У бородатого блондина из компании — один выбитый зуб, и к утру будет роскошный фингал под глазом. У второго, бритого блондина — небольшой вывих плеча. Остальные «члены коллектива» оказались вполне вменяемые и быстренько растащили бойцов.
Меньше всех повезло капитану Петрищеву. Отожравшись на штабной службе, он пропустил прямой в корпус, точнее, в уже оплывшее жирком брюхо. Да и сломанный нос не добавил ему энтузиазма. Зато, козлина, протрезвел…
Размазывая по морде кровавые сопли и все еще слегка задыхаясь, он сказал:
— Ну ничо, Рим, ничо… Я запомнил…
18 июля, 2049 год.
К сожалению, с памятью у Петрищева проблем не был. И сейчас, направляясь на задание, Рим досадливо оглядел подобранную ему команду. Если капитан хотел ему поднасрать, то, надо сказать, ему это вполне удалось.
Ну, Бык еще был к месту. Сейчас он пялился в мобильник, периодически гулко хмыкая. Судя по дебильным звукам, там была какая-то совсем уж детская игрушка, по типу «Три в ряд». Все же боец он не из самых хреновых, и далеко не дурак. Кличку Вася получил сразу, как только перешагнул порог военной академии, за габариты и туповатую морду.
— Ну ты и бычара! — восхищенно присвистнул сержант, принимавший документы.
— Не бычара, а Быков! — обидчиво пробасил здоровяк.
Впрочем, эта почти детская обида ему не помогла. К двухметровому детине кличка «Бык» прилипла намертво. Первое время Василий пытался огрызаться, но сокурсник, мелкий и юркий Андрюшенька, однажды сказал ему:
— Хрен ли ты дуешься? Думаешь «Андрюшенькой» быть лучше?
Чуть поразмыслив, Бык смирился со своей кличкой. Тем более что шибко надсмехаться над ним было чревато. Потому очень скоро слово «Бык» в устах курсантов стало звучать уважительно.
Рим вновь оглянулся.
Остальная компания оставляла желать лучшего.
Два подопечных Быка — Чук и Гек: молодые необкатанные летехи, только-только после выпуска. Толку с них, как с козла молока. Кликухи они получили от наставника. Бык всех, кого ему давали на дрессировку, именовал Чуком и Геком.
Сидят два болванчика, тихонько переговариваются между собой, вспоминая какого-то Кречета. Кто уж знает, какой там этот Кречет боец, но, судя по отголоскам разговора, был лучшим бабником академии. Только на перечень его подруг мальчишки потратили минут пятнадцать. Чем-то они были даже похожи друг на друга.
Оба высокого роста, тощеватые и мосластые. Новенькая не обмятая форма слегка топорщится. В часть они прибыли всего пять дней назад, и что конкретно из себя представляли, не понимал еще никто. Конечно, с таким наставником, как Бык, со временем, толк из мальчишек будет, но пока они еще слишком зеленые.
Андрей усмехнулся, глядя на них, вспоминая, как сам заработал свою кличку. Тогда Железный Занавес был еще достаточно плотным, и ко всему иностранному относились слегка настороженно. Но его кликуха прижилась.
Было это во время второго выезда, когда служил он еще на просторах Родины. Прочесывали они район под Мценском. Последние годы город сильно разросся, но между чистеньких деревушек области еще хватало хреновых дорог. Что уж там случилось с навигатором, выясняли потом техники, а сами они остались без связи и без столь привычной «Яндекс карты».
Матерящийся старший группы вместе с водителем, выйдя из машины, заспорили: налево или направо нужно свернуть на развилке. Продолжался спор так долго, что Андрей, потерявший терпение, буркнул:
— Черт, да уж хоть куда-нибудь бы…
На его беду, окно было приоткрыто и Дед, прервав на полуслове спор с водилой, поманил его пальцем:
— Ну-к, ходи сюда! Что скажешь, умник, налево или направо?
К Деду бойцы относились весьма положительно: был он ветераном не одного сражения, да и мужиком хорошим. Разумовский уже внутренне проклял себя за длинный язык, но нужно было что-то отвечать, потому он, лихо отмахнувшись рукой, сказал:
— Все дороги ведут в Рим!
Дед на полном серьезе уточнил:
— Так налево или направо?
Андрей пожал плечами, и указал налево.
Как ни странно, минут через тридцать тряски по кочкам и тракторным колеям, они увидели, что рощица справа редеет, и обе дороги снова сливаются.
— Да Римлянин, удачливый ты парень! — хмыкнул Дед.
— И не говори! — поддержал его водила.
На этом, в общем-то все и закончилось. Некоторое время Разумовского так и кликали — Римлянин, а потом сократили до простого и короткого Рим.
Андрей протянул руку и чуть-чуть поправил зеркало, зацепив в стекло отражение лингвиста.
Особенно вызывал раздражение своей неуместностью в этой команде Скрип. Ну, вот нахера на таком задании лингвист с чипом в башке?
Про этих «синеглазок» с вживленными модулями говорили много разного. И хотя Разумовский не склонен был верить всем сплетням, все же к парню чувствовал некоторую неприязнь. Сидит, пялится своими ненормальными глазами в одну точку, и хер его знает, что он там видит или читает. В полумраке кузова глаза связиста довольно отчетливо светятся.
Как-то от скуки, удивленный первой встречей с одним из «синеглазок», Разумовский порылся в сети и выяснил, что вот это самое свечение — побочный эффект работы компьютера в башке у таких ребят. Вроде как ученые стараются избавиться от этого жутковатого эффекта, но пока что-то там не получается. А ведь парень, поди-ка, рискнул пойти на такую операцию не просто так. Конечно, никто статистику в сеть не вываливал, но сидящие на сайтах армейской медицины были уверены, что смертность от подобных операций — не меньше десяти процентов.
Это ж какие бонусы нужно было пообещать подходящим кандидатам, чтобы люди добровольно соглашались на замену мозгов, пусть и частичную? Поговаривали, что им позволялось забивать хранилище чипа личной информацией только на двадцать пять-тридцать процентов, чтобы они не теряли индивидуальности.
Рим себе просто представить не мог, что творится в голове Скрипа. Как это: пользоваться компьютерными данными, как собственными мыслями?
Ну и, мать-мать-мать, вишенкой на торте, безусловно, была Фифа. Над историей этой девки ржали все, кто только слышал о ней. И сунуть ее в его, Рима, команду, со стороны Петрищева это, конечно, было «красиво».
Анжелика Матвеевна Дырда — охереть можно от этой конструкции…
Чем думал папаша Дырда, когда давал дочери имя Анжелика? Правду говорят, как вы судно назовете, так оно и поплывет! Вот и выплыла на белый свет… вот это вот самое…
Андрей покосился на выдающийся бюст, чуть даже нависающий над рулем, и неловко сглотнул.
С-с-сука! Конечно, Анжелика! Да никакая Татьяна или Маша не могла бы быть обладательницей подобного богатства!
Вроде в гарнизоне хватало и симпатичных официанточек в офицерской столовой, да и местные жительницы смотрели на вояк более, чем одобрительно. Но вот было в этой Анжелике, кроме сисек, что-то такое, от чего мужики непроизвольно приобретали легкое косоглазие.
Ну, а сама мадама прославилась тем, что, пристроенная на службу любящим папой-прапорщиком, тихо и мирно возила столичного штабного генерала. И все бы было ничего, если бы старый козел не помер прямо в ее кровати. Было бы у нее чуть больше мозгов, такого скандала не вышло бы. Но её визг перебудил всех жильцов элитного дома, где папик-генерал снимал ей уютную двушку.
Первой, как водится, приехала вовсе не армейская спецмашина, а обычная скорая, которую вызвал кто-то из перепуганных гражданских, что и поставило на карьерном росте Фифы жирный крест.
Эту овцу сослали на периферию, дабы она не мозолила глаза столичным журналистам, пока шум не уляжется. Хотя, как подозревал Рим, теперь тянуть ее было просто некому: после скандала папа-прапорщик поспешно ушел в запас, и девке приходится сейчас несладко.
Ничего, такая нигде не пропадет. Мысленно повспоминав состав гарнизонного начальства, Андрей нашел не менее четырех кандидатур на должность нового «папика». Конечно, столичных ресторанов и бутиков здесь нет, да и брильянтами блистать особо негде. Но в целом их городишко не так уж сильно отличался ассортиментом товаров от европейских столиц. А заказать в сети и вообще можно что угодно: хоть те же камушки, хоть платья от самого Мишеля.
Этот самый Мишель сводил баб с ума по всему миру вот уже который год. Хотя в Империи чуть ли не каждый дворник знал, что никакой он не Мишель, а Мишка Протасов из Чертаново.
Мысли Андрея потекли куда-то совсем уж в сторону…
Во время дружественного визита президента Америки и первой леди, он, Разумовский, как раз находился в Москве. Тогда все новости были полны фотографиями какого-то непонятного зеленого платья. Из платья торчала первая леди Соединенных Штатов и счастливо улыбалась. Кой черт ее занес в крошечное полуподвальное ателье за Садовым кольцом, так никто и не узнал. Но с тех пор купить себе платье от Мишеля мечтала каждая тетка, имеющая доход выше среднего.
«Бабы вообще народ непонятный. Мне вон скоро сорокет, а я так и не научился разбираться.» — мрачновато закончил свои размышления Андрей.
Рим искоса глянул на Фифу. Вцепилась в руль, бровки хмурит, серьезная вся такая. Мысленно он сплюнул и отвернулся. Может, водит она и неплохо, но ведь, как ни крути — дура дурой. Правда, хорошенькая.
Мысли вернулись к сиюминутному — само задание нервировало, было оно каким-то странным и мутным.
Во-первых, отправили две дублирующие команды. Причем ему, Риму, дали именно ту, что «сидит» на скамейке запасных.
Во-вторых, после падения Железного Занавеса прошло не так и много времени, и заграничные командировки и выходы за периметр гарнизонных городков, размещенных теперь по всей Европе, перепадали не слишком часто. И уж точно, не такому составу. Это штатским туристам можно теперь мотаться, куда душа пожелает. Встречают их поклонами и реверансами. С армейскими все немного сложнее.
В-третьих — сама цель. Вывести из Испании двух зависших в тюрьме нелегалов, которых недавно удачно обменяли. Это, само по себе, не объясняло наличие «Скрипа». Спецов такого уровня использовали лишь в сложных случаях, а здесь достаточно было обычного переводчика.
В-четвертых, тот, кто прокладывал маршрут, страдал идиотизмом. Если уж так нужна была дублирующая команда, то на кой черт пускать обе машины одной дорогой?!
Все это скверно пахло, и Рим, сидя на переднем сидении рядом с Фифой, чувствовал себя тупицей. Что-то он в этих подковерных играх не понимал, а такое непонимание всегда чревато.
Технику, кстати, выдали очень достойную, да и оружием снабдили от души. Правда, зачем столько? Это, пожалуй, в-пятых. Хотя, даже если поймают с излишками вооружения, максимум, что светит — высылка из страны. Ссориться с Империй не рисковал никто.
После того, как в мае 2045 в Париже был подписан мирный договор с НАТО, хотя все понимали, что это была чистой воды капитуляция, подобные гарнизонные городки, как тот, из которого стартанул Разумовский, были расположены не только на границе со Штатами, в Канаде и Мексике, но и в большинстве европейских стран.
Нельзя сказать, что служба в этих точках была слишком тяжелой. Скорее, скучной. Обессиленная старушка Европа оказалась неспособной на серьезное сопротивление. Пожалуй, назвать этот договор Парижским тоже было не слишком правильно. Все прекрасно знали, что такое дружелюбное название — просто жест любезности со стороны Империи.
И все же что-то с этим заданием было не то…
Дорога шла по холмистой местности. Слева, освещенные закатными лучами солнца, стояли густые рощи. С тех пор, как остановили отток природных ресурсов из Сибири, кедр стал очень важной для Испании статьей торговли. Леса сажали везде, где только можно.
Рим приоткрыл окно и вдохнул чуть терпковатый, свежий запах хвои.
«Красивые места.» — но мысль была какая-то вялая, все в этой поездке было не так.
Он задумался, перебирая про себя детали, и пытаясь выцепить из них хоть что-то, что объяснит странности.
Испуганный голос Фифы выдернул его из размышлений:
— Господин капитан, посмотрите…
За лобовым стеклом происходило что-то странное…
Клубящиеся тучи, взявшиеся из ниоткуда и сливающиеся в одну массу, почти скрыли под собой кедровники и окрестные холмы и, волоча по земле тяжелое брюхо, норовили полностью проглотить волнистую ленту дороги. Там, в этих почти черных клубах, рокотал гром и время от времени вспыхивали не дошедшие до земли молнии.
Первая машина, которую группа Рима по факту просто сопровождала, остановилась метрах в тридцати перед ними. Было ясно, что водитель Цинка опасается въезжать в это непонятное нечто. Машина несколько секунд постояла, на пульте мигнула лампочка, и Рим нажал кнопку связи.
— Рим, прием, ты видишь эту херню?
— Прием, вижу.
Глядя в лобовое, Рим заметил, что машина перед ними начала разворачиваться и спросил:
— Цинк, уходим?
Вместо ответа, послышался шум помех, потом чей-то неразборчивый крик.
Машина первой группы замерла на разделительной полосе, фары погасли, и больше она не двигалась.
— Вперед давай!
— Куда вперед? — дрогнувшим голосом спросила Фифа.
— Вперед, дура! — рявкнул Рим.
Она как-то неуверенно и нервно выжала сцепление и медленно тронулась с места.
Сильно давило на нервы то, что Рим чувствовал почти животный страх: слишком необычной была ситуация. Да и он не сопливый мальчик: прогноз погоды на несколько ближайших дней отследил. Точно не обещали никаких бурь и гроз. То, что происходило снаружи, то, что из стоящей машины никто не попытался выйти, то, что Цинк больше не отвечал, наводило на дурные мысли.
В небольшую щель окна отчетливо и резко тянуло запахом озона.
— Скорость добавь!
Машина еле ползла, несмотря на рычащий от натуги мотор. Стрелка, показывающая обороты двигателя, зашкаливала…
— Дави гашетку! — приказал Рим.
Фифа повернула к нему побледневшее лицо с закушенной губой и истерично огрызнулась:
— Я и так…!
Не тратя слов, Рим чуть нагнулся и впечатал свою ладонь в ее правое колено, привставая и давя всей массой. Автомобиль дернулся и даже проскочил метров десять, когда резко и неожиданно между машин упала первая молния…
Шипя и стреляя искрами, плавился асфальт. Из щели в окне потянуло дымной вонью. И последнее, что четко увидел Рим, это как целая охапка горящих нестерпимым светом сварочных дуг начала методично хлестать в одну и ту же точку…
Вскрикнула Фифа, что-то невнятно сказал или спросил сзади Бык…
Рим заслонился руками, почти ослепнув от вспышек. Сильно слезились глаза. Ему казалось, что тучи сжимают пространство и сейчас раздавят машину, скомкают ее, как великан бумажный лист. Что-то непонятное, черное и густое начало сочиться через окно, и он машинально хлопнул по кнопке, отсекая это.
Тьма мерзко клубилась, и из виду пропали уже и машина Цинка, и все окрестности…
Все длилось какие-то доли секунды, а потом чернота навалилась так плотно, что в его легких разом кончился воздух…
Рим очнулся в полной темноте, задыхаясь от влажного спертого воздуха, неловко шевельнул онемевшим телом, с натугой поднял подрагивавшую руку к лицу и полустер-полуразмазал испарину по морде.
Нельзя сказать, что в глазах прояснилось. Темень по-прежнему была практически непроглядная. Но, пошарив рукой по приборной панели и бессмысленно потыкав во все кнопки, он добился того, что слабо засветился один из бортовых компьютеров. Изображения, правда, экран не давал, но теплым золотистым светом его поприветствовала «Калинка» — самая удобная на текущий момент операционка.
Фифа сидела, положив свои выдающиеся сиськи на руль, и ткнувшись туда же головой. Рим сунул два пальца к шее и нащупал пульс.
«Нормально. По крайней мере, живая… Что там остальные?»
Понимая, что задыхается, Рим попытался открыть окно, но и тут что-то заело. Чертыхнувшись, дернул ручку, и с натугой, плечом, почти выдавил дверь.
Пахло лесом, влагой, и немного гарью. Под ногами проминалась трава, а высоко в небе, за кружевной пеленой туч, слабо светила луна. Оглядываться было особо некогда, Разумовский дернул вторую дверь, и нырнул в тепло кузова, подсвечивая себе мобильником.
Первым ожил Бык, заслонившись мощной лапой от яркого луча света. Что-то пробурчал сквозь стиснутые губы и потряс головой. Все остальные тоже были живы и потихоньку приходили в себя.
«Нихера себе нас занесло. Это что, нас ударной волной чуть не полкилометра до леса откинуло? Или где мы вообще?»
Оставив мужиков приходить в себя, Рим вернулся к Фифе. Вздохнул, глядя на это недоразумение и, пошарив над головой, достал аптечку. Щелкнула капсула «Нашатырь 1.0.02.» и в машине резко завоняло медицинской хренью. Девица слабо застонала и начала приходить в себя.
Оставив её очухиваться, Разумовский попробовал понять, что случилось с машиной. Мотор не заводился, дальний свет не включался, зато тускло замигала аварийная лампочка. Он поставил её в режим постоянного свечения, смахнул изголовье сидения и оглянулся. Мужики шевелились все еще слабо, терли лица, расстегивали форму, оттягивая воротники и дуя туда. Благо, что сквозь открытую дверь поступал свежий прохладный воздух.
— Командир, это мы где? — просипел Бык.
— А хер его знает, Вась… Я еще сам ничо не понял…
За спиной послышались гулкие глотки и только сейчас Рим понял, насколько у него пересохло во рту. Сняв с пояса флягу, он посмотрел на бестолково ощупывающую себя Фифу, вздохнул, и протянул ей:
— На, хлебни.
После энергетика в голове все же немного прояснилось. Рим еще раз выпрыгнул из машины и попинал колеса.
«Если бы нас шваркнуло взрывной волной… От дороги до леса метров пятьсот точно было… Даже если бы машину швырнуло на колеса, мы б ща на голых дисках стояли. Значит, не взрывная волна, но все же, что ж за хрень-то была такая?»
— Бык, подь сюда.
Рим положил руку на машину и почувствовал, как она слегка качнулась, когда выпрыгнул старлей.
«Даже амортизаторы целы.»
Сказать он ничего не успел, Бык недовольно пробурчал:
— Прикинь, у меня телефон навернулся.
— В смысле?
— В прямом! Вообще не включается! Точнее… Игрушки работают, но даже часы и термометр не пашут.
Потыкав в свой аппарат, Рим понял, что кроме фонарика у него тоже ничего не работает. Точнее, работает все, для чего не нужна связь.
— Эй, молодняк, — сунулся он в машину, — всем проверить телефоны!
Единственным рабочим устройством, кроме его собственного, оказался телефон Скрипа. Такая же старая, и надежная модель, как и у Рима. «Маруся 3310» славилась своей надежностью, про нее шутливо говорили, что время боится пирамид и «Маруси».
Бывали случаи, когда в этих легких корпусах застревали пули, не нанося вреда владельцам телефонов. Потому многие из тех, кто прошли горячие точки, навек остались поклонниками этой модели. Вот у Быка, как раз, была гибкая новинка. А телефон Скрипа так же исправно светил фонариком, давал допуск к паре каких-то закачанных игрушек, камере, будильнику и прочему добру, но сеть не ловил.
Странным было то, что оба рабочих телефона показывали одинаковое время — 17:07, а вокруг, совершенно явно, стояла глухая ночь.
Разумеется, полностью сдохли телефоны Фифы, и Чука с Геком. Рим на мгновенье почувствовал какую-то глупую гордость, за то, что его техника оказалась надежнее, чем зарубежные новинки.
«Все же умеют у нас делать, когда хотят!»
Впрочем, дурную мысль он быстро выкинул из головы и сказал Быку:
— Слушай, тут вроде лес, или я не пойму, что? Надо бы осмотреться, куда нас собственно занесло. Или подождем, пока рассветет?
Бык недовольно огляделся, но темень была хоть глаз выколи. Слабые лучи фонарика выхватывали стоящие метрах в пяти-семи мокрые от дождя деревья. И самым непонятным было то, что это вовсе не кедры. Что-то, отдаленно смахивающее на дуб, однозначно лиственное. Никаких лиственных рощ по пути следования не должно было встретиться — Рим хорошо изучил маршрут.
Старлей, в свою очередь, посветив фонариком на мокрые листья, недовольно сморщился и скомандовал:
— Чук, метнись, глянь.
— Господин командир, а где это мы? — подала голос Фифа.
Рим про себя матернулся, сунул морду в машину и, направив ей в глаза фонарик, сказал:
— Отставить вопросы! Сидишь. Молчишь. Ждешь. Понятно?
— Так точно, господин командир! — бодро ответила Фифа.
Снаружи, тем временем, раздавался негромкий голос Быка:
— Ну, чо там видно?
Под дерево он предусмотрительно не вставал, чтобы не залило капающей с листьев водой. Откуда-то из гущи ветвей раздался недовольный голос:
— Ничего…
Дерево затряслось сильнее, и буквально через полминуты почти полностью промокший лейтенантик спрыгнул, брезгливо передергиваясь, как недовольная кошка. Вытирая влажное лицо рукавом, он ответил хоть и не по форме, но по существу:
— Вообще нихера не видно. Кругом темень сплошная. Ни городов, ни сел… Как у негра в жопе.
Происходящее нравилось Риму все меньше и меньше. Тучи эти херовы непонятные, молнии, отсутствие поселений вблизи…
Выбора все равно не было, и он раздраженно скомандовал:
— В машину.
Рассаживались молча, и это молчание было таким тягостным, что Разумовский счел нужным пояснить:
— Чуть рассветет — разберемся.
Оставалось только ждать.
Минут десять в машине царило молчание, прерываемое только легким шуршанием, шелестом и другими незначительными звуками. То кто-то пытался усесться поудобнее, то завозилась Фифа, скрипнув сиденьем, то в глубине кузова кто-то чихнул: то ли Чук, то ли Гек, Разумовский так и не понял.
Первым, как ни странно, в темноте заговорил Бык:
— Слушай, Рим, а ведь непонятно как-то получилось.
Эти слова прорвали некую психологическую плотину, и теперь аккуратненько высказывались со всех сторон:
— Я вообще-то сознание никогда не терял… — подал голос Скрип. — Даже тогда, в госпитале…
— А удара, между прочим, не было! — сказал кто-то из молодых летех.
— Как думаешь, что это за хрень была за окном? — басом накрыл все робкие возгласы Бык.
— Я, между прочим, все время вместе с вами в машине сидел. По-моему, я сказал достаточно ясно: рассветет — разберемся.
Недовольное молчание было ему ответом, потом слабо засветился телефон Быка, и он вновь начал гонять по экрану свои «кубики». Теперь тишина периодически прерывалась мерзким пиликаньем.
В неловком молчании, со всеобщем покряхтыванием, ерзаньем на сиденьях и прочей фигней прошло минут сорок, когда Скрип вдруг сказал:
— Смотрите, светает!
— Бык, телефон погаси.
Одновременно с командой, Разумовский щелкнул по приборной панели, гася экран и несколько мерцающих зеленью индикаторов. Через пару минут, когда глаза привыкли к темноте, действительно стало заметно, что за окном слегка посерело.
Рим отдал приказ:
— Бык, сходи лично. Пройдись тихонько по периметру, глянь что там. Не шуми.
Василий молча щелкнул кнопкой на своей «Юрге», глянул на мелькнувший индикатор заряда и бесшумно вышел.
Рим в который раз поразился умению этой громоздкой туши двигаться тихо и аккуратно. Чем дольше отсутствовал Бык, тем напряженней и тревожней становилось молчание в машине, но открывать рот никто не рисковал. Только Фифа периодически тихонько вздыхала.
На мобильном Андрея мелькали цифры — десять минут… пятнадцать… тридцать…
На тридцать шестой минуте Бык аккуратно стукнул пальцем в стекло дверцы — Разумовский вздрогнул от неожиданности.
Надо сказать, что за окнами изрядно посветлело. И хотя солнце еще не встало, уже отчетливо различалась поляна, на которой стояла машина, и молодые дубы или похожие деревья, окружавшие эту поляну.
Не желая, чтобы остальные слышали доклад Быка, Рим вышел из машины и прикрыл дверь.
— Ну что?
— Ничего хорошего. Лес метрах в тридцати по прямой машина Цинка. Все мертвы…
— Причина смерти?
— Это недалеко… Пойдем, сам глянешь.
Больше вопросов Разумовский не задавал, скомандовав остальным ждать, отправился вслед за Быком.
Тот шел достаточно спокойно, не прячась, и Рим даже слегка расслабился.
Ну, пусть непонятная ситуация, пусть даже там все погибли, но немедленная опасность не угрожает, иначе Бык вел бы себя по-другому.
Машина Цинка поразила его своим видом. Она проржавела так, как будто стояла под дождями и снегом лет пятьдесят. Триплексы в окнах, хоть и покрыты мелкой сетью трещин, все же уцелели. Распахнута, вернее, выломана, была одна единственная дверь. Та, в которую заглядывал Бык.
Неуверенно глянув на спутника, Рим спросил:
— Что за херня?
— Загляни внутрь, там еще интереснее.
Команду Цинка было легко опознать, даже линзы в открытых глазах «синеглазки» сохранили свой безумный цвет. Странным было то, что больше всего они были похожи на высушенных веками египетских мумий. Если на телах и были какие-то повреждения, трогать это без перчаток Рим не рискнул. Оглянулся, подобрал какую-то обломанную ветку. Достаточно, впрочем, ветхую. И только ею потыкал в сидящего за рулем водилу. Абсолютно ничего не произошло.
— Обрати внимание, машина здесь появилась вместе с нашей, на колеса глянь. А следа, колеи просто нет. Такое ощущение, что её по воздуху пронесли и аккуратненько так поставили.
Рим растерянно оглядывал машину со всех сторон, смотрел на колеса, и совершенно не понимал, что это такое.
Надо было возвращаться к своим, надо было что-то командовать, а он продолжал испытывать какую-то почти детскую растерянность. Ситуация просто не укладывалась в башке. Разумовский обошел машину еще несколько раз, зачем-то открыл заднюю дверь и, наконец, додумался спросить у Быка:
— Ладно… А вокруг-то что?
— А ничего. Такой же точно лес, как и здесь. Гораздо интереснее то, что находится от нас километрах в восьми-девяти к югу. Там — то ли город, то ли поселок.
Рим задумался, а потом спросил:
— Слушай, ну раз там город или поселок, то почему твой Чук вчера промолчал? При любом раскладе фонари на улице должны были гореть. Он не мог не увидеть!
Бык вздохнул и сказал:
— Знаешь, Рим, вместо того, чтобы объяснять… Пошли, сам глянешь.
Найдя достаточно удобное дерево, Бык сбросил «Юргу» с плеча, аккуратно прислонил ее к стволу и, нагнувшись, пробурчал:
— Давай, тряхни стариной… на плечо, и вон за ту ветку цепляйся.
Дерево было молодым, с сочно пахнущей листвой, еще влажное от ночной росы. Чувствуя, как намокает форма, Разумовский матюгнулся и двинулся еще выше, к макушке.
Город действительно был там, куда указал Бык, но и в его улицах, и в жителях, которые шли по этим улицам, было столько странного, что Рим затаил дыхание, сдвигая линзу оптического прицела. В отличие от любителя крупных винтовок Быка, он всегда предпочитал маленькие и компактные. Конечно, на его «мухе» оптика была послабже, но и расстояние до цели невелико.
Чувствуя полный вакуум в голове, он рассматривал попадающие в прицел лица людей, странные повозки, живых лошадей, совершенно идиотские чепцы на женщинах и шляпы с перьями на мужчинах.
Почти на всех были грубые коричневые или серые плащ-палатки. Ну, или что-то похожее. Но вот в его поле зрения попала дамочка в невообразимом платье.
Тетку вынимал из кареты какой-то долдон в старинной одежке. Вроде бы такие шмотки назывались камзолами. На мадаме колыхалась юбка необъятных размеров, а её голова покоилась на гигантском стоячем воротнике, как маленькая дынька на огромном блюде. Долдон кланялся, она приседала.
Первая и самая здравая мысль была о том, что это — съемка какого-то старого фильма. В эту стройную версию не укладывались только размеры декораций. Город был протяженностью в несколько километров, и ни одна из улиц не носила даже признаков электрического освещения. На весь город не было ни одного трехмерного билборда, не было привычной светящейся рекламы, вывесок, машин.
Совершенно отчетливо видно, что только часть улиц мощена булыжником. На остальных господствовала первозданная грязь. Прохожие прыгали через лужи, один из них упал, собрав вокруг себя небольшую смеющуюся толпу…
Окраина города — сплошняком крошечные хижины с соломенными крышами. В центре, правда, достаточное количество особняков и каменных строений, крытых черепицей, но ни одного привычного жителю любого мегаполиса человейника, хотя бы в девять-двенадцать этажей не наблюдалось.
Все это настолько выходило за рамки реальности, что единственная мысль, с которой Рим спустился, была:
«Приехали…»
Дождавшись, пока командир спрыгнет с дерева, Бык посмотрел на его охеревшее лицо и даже чуть ухмыльнулся про себя — вряд ли он выглядел лучше, когда смотрел сам. Пауза тянулась долго и, наконец, Рим сказал:
— Как думаешь, что это за место?
Бык неторопливо ответил:
— Знаешь, Рим, я по молодости был знатным задротом. Попадалась мне такая гомосячья игрушка, там герой попадал в прошлое. Ришелье, мушкетеры, все дела… И нужно было зарабатывать на такую же одежду как у местных, на оружие, только потом путешествовать разрешалось и прочее разное. Ну, я-то что: зашел и вышел, но вообще-то у нее было дохрена фанатов. В основном конечно бабы играли, но и мужики встречались. Я когда эту херню увидел, — он мотнул головой в сторону города, — первым делом её и вспомнил.
Разумовский с минуту помолчал, затем яростно потер лицо, и резко тряхнул головой, прогоняя дурь:
— Знаешь, Бык, ты мне это дело брось. Мы и так вляпались по самые гланды, еще ты тут со своими больными фантазиями.
— А у тебя есть вариант лучше?
Рим разозлился:
— Ты хочешь сказать, что мы попали в компьютерную игру?! Ты, мать-мать-мать, думай что говоришь, дубина!
— Угомонись, Рим, — Бык неторопливо вынул из кармана упаковку жевательной резинки, закинул подушечку в рот и молча протянул пачку собеседнику.
Тот также машинально кивнул и с удовольствием взял одну — резкий мятный вкус прогонит мерзость во рту.
— Я также ни хера не понимаю. Язык нужен, — спустя минуту молчания добавил Бык.
Это была весьма здравая мысль, Рим даже немного выдохнул.
— Бери Скрипа, и дуйте за языком. Надо хоть понять, во что мы вляпались…
Бык согласно кивнул головой: то, что они именно вляпались, было уже очевидно.
К машине оба вернулись молча, и Бык, поманив за собой Скрипа, ушел. А Рим, рявкнув на всех остальных, чтобы не отходили дальше десяти метров от машины, залез на свое сиденье, так и проторчал там два часа, барабаня пальцами по приборной панели.
Ситуация настолько не укладывалась в его голове, что он никак не мог определиться. Все еще тлела слабая надежда, что это, может быть, какой-то экспериментальный район, или что-то типа того. Ну есть же всякие идиоты с их эко-поселениями. Может быть, это оно и есть?
— Господин командир… — у распахнутой двери машины топталась Фифа.
Рим недовольно оглянулся на нее, и она суетливо добавила:
— Кушать очень хочется…
Достали сухпайки, и только сейчас Рим понял, как голоден. Дернул клапан на саморазогревающейся банке фасоли с тушенкой и с некоторым сожалением подумал, что мужики ушли голодные. Он видел, что Фифа и оба лейтенанта нервничают, но при этом совершенно не представлял, что и как им объяснить.
Доесть они даже не успели, вернулись Бык и Скрип, гоня перед собой невысокого, перепуганного мужичка в таком же плаще, как у местных. Разумовский осмотрел «добычу».
Метр шестьдесят пять — метр семьдесят, двадцать пять — двадцать семь лет, перепуганный рыхловатый толстяк. Не так, чтобы совсем уж груда жира, но пухляш. Чернявый, бледный, но это он, скорее всего, на нервной почве. Жиденькие усишки с верхней губы переходили в такую же реденькую поросль бородки.
Язык на английский не похож — это всё, что четко уяснил Рим. Сам он английским владел прилично, но это был его единственный подвиг на ниве полиглотства. А говорил мужичок много, почти непрерывно, с испугом оглядываясь на сопровождавших его Быка и Скрипа, и часто крестился.
Рим выдал бойцам еду и, с нетерпением дожидаясь пока они опустошат пластиковые миски и банки, продолжал рассматривать пленника.
Плащ из коричневого сукна с большим капюшоном. И довольно тяжелый. Разумовский даже не поленился пощупать: по ощущениям, да и по запаху — настоящая шерсть. Под этим плащом некое подобие плотной тканевой куртки, простеганной в нескольких местах. Верхняя пуговица расстегнута, и видно белую несвежую рубаху без воротника. Довольно широкие штаны из черного сукна, которое по бокам немного лоснилось.
Интересно выглядели сапоги: тяжеленные даже на вид, на толстой подошве и с тупыми квадратными косами. Они смотрелись так, словно их шили вручную для какого-то спектакля — каждый сапог был украшен блестящей медной пряжкой. На всей одежде чужака не было ни молний, ни липучек, ни кнопок.
Чем больше Рим разглядывал жалобно говорящего пленника, тем больше ему тот не нравился. Слизняк какой-то…
Рим вопросительно глянул на Скрипа:
— Ну чо? Делай с ним что-нибудь уже!
Скрип чуть помялся и сказал:
— Зафиксировать бы мужика…
— В смысле?
— Да в прямом. Будет дергаться, контакты оборвет.
Через пару минут пленник с побелевшим от страха лицом был упакован по полной. Единственная доступная сейчас ему поза — бревно.
Скрип достал из машины небольшой плоский чемоданчик, опустился на колени рядом с «языком», выдвинул из чемоданчика ножки, отрегулировал необходимую высоту и распахнул ноут. Из небольших гнезд вынул мутно-белые липучки контактов, две прилепил пленнику на виски, две присобачил себе.
Сразу же засветился экран и по нему побежали какие-то кривые, мерцающие линии. «Синеглазка» поморщился, глядя на них, и принялся нажимать кнопки на клавиатуре чемоданчика. Через несколько минут он чуть растерянно и недовольно глянул на Рима и сказал:
— Не работает…
— Что не работает? Вообще все отказало?!
— Да нет… Не все, но обезболить я не смогу. Будет не просто больно, а адски больно. В мозгу нервных окончаний, конечно нет… Но тут не только мозг задействуется, так что… В общем, кляп ему воткните.
Бык глянул на Рима, чуть поморщился и, заткнув пленнику рот, дернул ремешок, проверяя. Затем встал рядом. Сюда же собрались и остальные участники. До сих пор никто не видел работу «синеглазок» вживую, всем было любопытно.
— Больно кому будет? Ему? — Рим кивнул на пленника, который пытался что-то мычать с тряпкой во рту.
— Обоим, — мрачно буркнул Скрип, натягивая темно-серые перчатки, с несколькими утолщениями.
От перчаток тянулись тончайшие проводки к липучкам на его висках, проводки с висков пленника он воткнул в гнезда на ноуте.
Рассмотреть работу Скрипа группа так и не смогла. Как только «синеглазка» нажал одну из клавиш, пленника выгнуло дугой, и даже невнятное мычание сквозь кляп, переросло в тонкий ультразвуковой визг…
Фифа шарахнулась, чуть не сев на задницу, и, отвернувшись, ушла за машину, да и Чук с Геком, болезненно скривив морды, последовали за ней через полминуты…
Бык остался рядом с Разумовским. Они внимательно смотрели, как точно так же побелевший Скрип, закрыв глаза, вслепую тычет кнопки на клавиатуре. Пару раз он отдал непонятные голосовые команды, несколько раз открывал глаза, глядя на извивающиеся кривые, то ли понижая уровень чего-то, то ли повышая.
По бледному лицу «синеглазки» стекали крупные капли пота, и за этот пятнадцати-двадцати минутный сеанс на груди формы растеклось темное пятно.
Потом экран вдруг начал мерцать, то теряя яркость, то прибавляя, и пальцы Скрипа забегали по клавиатуре с удвоенной скоростью. Наконец он щелкнул очередной кнопкой, и резко сорвал с виском липучки.
— С-с-сука… Твою ж мать… — дальше было не слишком разборчиво, но в целом достаточно понятно.
Трясущимися руками связист снял липучки с «языка» и прямо рукавом формы стер пот со своего лица.
— Ща, командир… Пять минут… — он рухнул в траву рядом с пленником, закрыл глаза и, подняв трясущиеся руки к голове, начал ритмично нажимать на какие-то точки у себя на висках, над бровями, массировать мочки ушей.
Рим с Быком переглянулись. Они, конечно, не вчера на свет появились, но зрелище было удручающее. По крайней мере у Разумовского больше не возникало вопросов, за что «синеглазкам» армия предоставляет такое количество бонусов.
Если бы Рим мог себе позволить, он бы и вовсе не стал на это смотреть. Остался он только потому, что… Черт, это даже и не сформулируешь сразу…
Теоретически, он остался, чтобы оказать помощь, если она понадобится, а практически — он достаточно быстро понял, что в данной ситуации от него нет толку. Остался он, скорее, по привычке, и был благодарен Быку за то, что тот поддержал его, пусть и просто морально.
Уходить они никуда не стали, усевшись рядом на землю и терпеливо дожидаясь, пока связист придет в себя. Пленник лежал, тихонько постанывая, но, по крайней мере, вырваться больше не пытался. По суконным штанам в районе промежности у него растеклось мокрое пятно.
В себя Скрип приходил минут пятнадцать. Потом, наконец, встал, точнее, уселся по-турецки на траве и сипловатым, очень уставшим голосом сказал:
— Ну что, командир, ничего хорошего я не скажу. Нужно еще несколько сеансов.
— В смысле?! У тебя что, — Рим с опаской кивнул на чемоданчик, — техника сбоит?
— Сбоит, но не настолько, чтобы совсем не разобраться. Проблема в том, что такого языка в памяти устройства просто нет…
Рим почувствовал растерянность: в каком смысле нет такого языка? Этот пленник что, инопланетянин?
Скрип, между тем, глядя на лицо командира, счел нужным пояснить:
— Чувак говорит на каком-то из языков романской группы. Ближе всего к испанскому и португальскому, но какая-то совсем особенная форма…
Рим кивнул головой, сделав вид, что понял, и уточнил:
— Ты спросить-то у него что-нибудь можешь или нет?
— Теоретически могу, а практически — могу понять неправильно.
Неожиданно в разговор вмешался Бык.
— Спроси у него, какой сейчас год!
Разумовский дернулся было, но потом махнул рукой и подтвердил:
— Спроси.
Скрип удивленно перевел взгляд с одного на другого.
Мысли о ненормальности ситуации одолевали Рима уже давно. И смерть экипажа Цинка, более, чем жуткая, и странный город, который он видел собственными глазами, безусловно, наводили на мысль о каком-то временном провале. Но сама идея казалась настолько безумной, настолько нереальной, что эти мысли он просто отгонял.
Скрип еще раз посмотрел по очереди на командира, на Быка, снова раз на командира. Потом пожал плечами и расстегнул на пленном ремешок кляпа.
Фраза, которую произнес Скрип звучала довольно музыкально. Пленник же, услышав слова Скрипова, одновременно удивился и обрадовался. Изо рта его бурным потоком хлынула торопливая речь.
Скрип недовольно поморщился, глядя в глаза пленнику, приложил палец к губам и дождался, пока иссякнет словесный понос. После этого медленно и раздельно повторил ту же самую фразу.
Глаза пленника забегали, он то ли не понимал сути вопроса, то ли просто не знал, что ответить. Скрип, теряя терпение, повторил фразу в третий раз. Даже будучи связанным, пленник ухитрился пожать плечами с каким-то недоумением и бросил фразу в ответ.
Связист задал еще один вопрос, выслушал пленника, а после этого повернулся к командиру и Быку, и совершенно невозмутимо перевел:
— Он утверждает, что сейчас одна тысяча четыреста девяносто первый год от Рождества Христова…
Степень охерения была велика, и все же Рим некоторое время еще лелеял слабую надежду на то, что это ошибка. Ну, просто неверный перевод, в конце концов, связист же сказал, что техника частично сбоит. Понятно было только одно, отпускать мужика нельзя.
— Ты уверен, что правильно понял?
— Процентов на семьдесят.
— А сколько тебе еще сеансов понадобится, чтобы знать точно?
Скрип поморщился и ответил:
— Не меньше двух сеансов. Но больше одного в сутки проводить не рекомендуется. Мозг такая штука… Лучше не рисковать.
Чего-то подобного Рим уже ожидал. Понятно было, что это странное место они не покинут в ближайшие день-два, поэтому он вздохнул, повернулся к Быку и скомандовал:
— Ну что, ставим палатку. Обустраиваемся на несколько дней. Не спать же сидя в машине.
Бык кивнул согласно и спросил:
— А с этим что делать? Он же не пролежит двое суток вот так?
— Одень ему «поводок».
— Радиус какой поставить?
— Метров пятнадцать-двадцать, чтобы поссать мог отойти, а бегать далеко за ним не пришлось.
Бык сунулся в машину, с минуту покопался там и вновь выскочил на полянку. Быстро «расшнуровав» пленника, он нацепил ему на запястье «поводок», чуть почесал себя за ухом, не слишком понимая, как объяснить «языку», что отойти далеко тот не сможет. Пленник с испугом смотрел на собственное запястье, робко пытаясь спихнуть браслет.
Догадавшись, что нужно сделать, Бык чуть приподнял его за шиворот, показывая «языку», что нужно встать, осмотрелся и отвел мужика к краю полянки. Поставив его спиной к дереву, вздернул его же руку с поводком ему под нос и потыкал пальцем в слабо светящийся голубой экран, сопроводив действия словами:
— Сюда смотри, долдон.
После этого, не поворачиваясь спиной, начал медленно отходить.
Рим и так знал, что видит сейчас пленник. Экран из светло-голубого становится чуть сиреневатым, потом розовым, и вот сейчас уже — красным. Пленник взвизгнул, получив слабый электрический разряд, и теперь уже изо всех сил пытался содрать «поводок».
На помощь пришел Скрип, медленно и вдумчиво он повторил несколько слов, тыкая пальцем то в «поводок» на руке пленника, то в Быка, потом вздохнул и доложил:
— Кажется, дошло.
Оставив бедолагу сидеть у открытой машины, Бык развил бурную деятельность. Уже через минуту лейтенанты натягивали армейскую палатку, а изнывающая от скуки Фифа получила задание пересчитать все сухпайки, обследовать все имеющиеся аптечки, и доложить командиру о выполнении.
Следующие полторы недели запомнились участникам группы на всю жизнь. Уже после второго сеанса языковой багаж Скрипа стал достаточен для того, чтобы кроме простых числительных и глаголов, вместить некоторое количество отвлеченных понятий. Потому из пленника потихоньку начали цедить информацию.
На третий день ситуация прояснилась окончательно. Но это знание никому спокойствия не прибавило.
Если исключить возможность того, что им достался конченый идиот, сбежавший из местного дурдома, то они имели честь разговаривать с испанским купцом Хосе Варгасом, действительно проживающем в 1491 году в городе Палос-де-ла-Фронтера. У власти в данный момент находились его величество король Фердинанд II и ее величество королева Изабелла I.
Сам пленник за эти дни освоился и даже слегка осмелел. Обращались с ним аккуратно, без нужды не обижали, и как только Скрип смог ему объяснить, что эту боль причинили не из желания спасти его грешную душу, а для того, чтобы выучить язык, со своим положением почти смирился. Тем более, что после третьего сеанса связист его больше и не трогал.
Во всяком случае, попыток побега со стороны купца было только две. Ну, или мужик весьма искусно притворялся дурачком, когда объяснял, что так далеко отошел случайно…
Оба раза Бык, получив сигнал, находил его по тихому поскуливанию — Хосе сильно пугали слабые удары током. Утешать пленника приходилось внеочередной порцией сухпайка. Как выяснилось, сеньор Хосе очень уважал вкусно пожрать. Именно во время опустошения сеньором очередной каши с тушенкой, он и попытался выведать у Скрипа свою дальнейшую судьбу.
— Жить в любом случае будешь, — пожав плечами ответил Скрип, потом ухмыльнулся и добавил: — А если будешь молчать об этой встрече, то еще и долго жить.
Заметив, как побледнел пленник, растерянно водя ложкой по краям полуопустевшей банки, Рим постарался его успокоить:
— Не ссы. Отпустим, еще и наградим.
Сложно сказать, поверил ли сеньор Хосе, но кашу доел с возросшим аппетитом.
Купец не отличался слишком широким кругозором, но все же и не был безграмотной деревенщиной. Он не только умел считать и писать, но, иногда, даже читал для собственного удовольствия. Пусть книги и попадали в его руки крайне редко, и единственным томом в его домашней библиотеке была старинная Библия, но изредка за скромную денежку, он брал у соседа, торговавшего диковинками и книгами, что-то почитать.
Сеньор Хосе знал и о других странах, и о том, что живущие там нехристи едят на золоте. Что среди них встречаются маги и колдуны. И хотя Святая Мать Церковь говорила, что общение с такими еретиками может погубить бессмертную душу, купец больше не чувствовал от этих людей опасности.
Конечно, сперва он перепугался намертво, когда эти чужестранцы оглушили его, но они даже не полезли обыскивать его карманы. А между тем на груди сеньора Хосе, рядом с крестом висел тяжеленький мешочек золотых реалов. Конечно, жаль было старого Боно — его чужестранцы просто отпустили, но была надежда, что умный конь сам вернётся в свою конюшню при доме.
Хосе тяжело вздохнул, сожалея о том, что не дождался, пока Симон выздоровеет и сможет его сопровождать. «Хотя, — он взглянул на своих похитителей, — что бы смог сделать один Симон против этих здоровяков? Надо помолиться святой деве Марии, чтобы они выполнили своё обещание и отпустили меня.»
Нельзя сказать, что Рим и Бык испытали слишком уж сильный шок, когда услышали про дату. В конце концов, что-то подобное они уже подозревали. Лейтенанты выслушали новые вводные данные, пожалуй, даже с интересом, а вот Фифа еще не знала правды.
На самом деле история была аховая, и в растерянности находились все. Толком никто не понимал, как нужно действовать в этой ситуации, поэтому даже между собой бойцы группы разговаривали мало — каждый обкатывал факты внутри себя, пытаясь с ними смириться.
После небольшого разговора с Быком, Рим решил поберечь барышню. Кто знает, как она отреагирует? Только бабской истерики им здесь не хватало. Узнает позднее, ничего страшного.
Между тем, положение было более чем серьезное. Им надо было на что-то жить. Запас сухпайков уверенно подходил к концу. Мысль о том, чтобы вернуться назад, безусловно, присутствовала, но никто из них даже близко не понимал, что конкретно нужно сделать. Потому Рим тянул время, заставляя всех по очереди проходить эти адские сеансы — язык в этом мире понадобится всем.
Хорошо было уже то, что не приходилось каждый раз мучить купца — Скрип составил нечто вроде упрощенной программы и перегонял знания напрямую со своего «чемоданчика». Хотя, конечно, пациент все равно испытывал адскую боль.
Фифе же уговоры не помогли. Когда она увидела, как трясущимися руками снимает липучки с висков Бык, никакие разговоры и доводы разума не сработали — она подняла визг и рыдала как ребенок, не желая проходить урок.
Психанувший Рим отдал приказ лейтенантам связать дурынду. Так прошло ее первое занятие.
Самым тяжелым даже были не эти сеансы, а то, что все остальное время члены группы не знали, чем заняться, и маялись от безделья. На четвертый день с утра Бык забрал с собой лейтенантов и отправился на охоту. По словам Хосе в этом лесу водились даже кабаны.
Комплект сменной одежды лежал в НЗ их машины, как и положено было по описи, но ни стиральных машин, ни ультразвуковых прачечных поблизости не наблюдалось. Зато был ручей, и раскладной силиконовый то ли таз, то ли большая миска. Свалив туда груду носков, трусов и маек, Рим на голубом глазу вручил это добро Фифе и потребовал постирать.
Он был взрослый мужик, схававший в этой жизни достаточно много, и прекрасно понимал, что в любой момент может рявкнуть и построить девчонку так, как ей и не снилось, когда она жила под крылом папика. Останавливали его, как ни странно, не только жалость, но и опасения за неё.
Пусть этот мир и рухнул им на голову совершенно невероятным способом, но все они мужики, и худо-бедно приспособятся. Смогут добыть себе кусок хлеба и угол под крышей. С дурындой было сложнее: она действительно не блистала умом или характером. И как объяснить ей, во что именно они вляпались всей командой, Рим не слишком представлял.
Разумеется, девица возмущенно пыталась торговаться, но тут почему-то вмешался Скрип. Он как раз отлеживался недалеко от машины после очередного сеанса, и вся эта сцена происходила на его глазах.
Связист, кряхтя, сел на коврике, привычно потер виски и сказал:
— На вашем месте, Анжела, я бы заткнулся и пошел выполнять, что приказано. Иначе командир отдаст тебя под трибунал.
Как ни странно, этот дешевый трюк сработал. Фифа подавилась очередным возражением, подняла с земли таз и отправилась к ручью.
Здраво предположив, что стирать руками ей не приходилось никогда, Рим последовал за ней.
Времени на размышления хватало, и выводы, которые он для себя сделал, звучали весьма неутешительно.
Первое. Домой они, скорее всего, не вернутся. Природный ли катаклизм тому виной, или какие-нибудь приборы сумасшедших ученых — хер его знает. Но повторить те самые условия, что были при «переносе», невозможно. Значит, надо как-то устраиваться здесь.
Второе. Вариантов он видел несколько. Например, разделить оборудование и разбежаться в стороны. Еще по второму-третьему сеансу, и они смогут общаться с местными достаточно свободно. Пусть их язык и не идеален, но уж как-нибудь поймут друг друга. Только проблема в том, что, с точки зрения Рима, в данном случае у всех резко снижались шансы выжить.
Пожалуй, в его жизни наступил тот момент, который вполне можно будет назвать торжеством демократии. Разумовский постановил для себя, что сегодня он сядет и поговорит со всеми. Учитывая их местонахождение — он им больше не командир. Разбегаться или вместе идти дальше, каждый должен решить для себя сам.
Охотники вернулись буквально через пару часов, чрезвычайно довольные, весело переговариваясь. Рим отметил про себя, что от мужиков изрядно пованивает, да и морды у них заросли так, что их, скорее, примут за бомжей, чем за военнослужащих. Потом напомнил себе, где они сейчас находятся, и мысленно заткнул фонтан красноречия. Похоже, армия из их жизни ушла навсегда.
Бык небрежно бросил рядом с прогоревшим костром тушку полосатого кабанчика весом килограмм на пятнадцать-семнадцать и пояснил с некоторым самодовольством:
— Сам на нас выскочил, дурачок, — потом азартно потер руки и добавил: — Эх, щас шашлычка сообразим!
Сеньор Хосе, глядя на добычу, зачастил словами так, что Рим не понял больше половины. Вопросительно глянув на Скрипа, скомандовал:
— Поясни.
— Беспокоится, что отец поросенка прибежит мстить.
Рим пожал плечами.
— Ну прибежит, так прибежит. Разберемся.
Хосе, между тем, продолжал тараторить, и Скрип переводил:
— Говорит, что если поймают королевские лесничие, то нас всех повесят.
Вот это было уже немного серьезнее, потому Рим, секунду подумав, выдернул из машины и вручил Геку десяток маячков, велев раскидать по кругу.
— Расставь со стороны леса, так, чтоб до нас оставалось метров триста-четыреста.
Уходить с этого места им все равно некуда, а лишать людей радости он не собирался. В крайнем случае, если эти самые лесничие припрутся, можно их будет просто усыпить.
Хосе, однако, продолжал бормотать и нервничать и, отойдя от костра, устроился по другую сторону автомобиля, как бы желая себя отделить от всеобщего веселья. Разумовский глянул на браслет, который оставил ему Бык, уходя на охоту.
«До пленника шесть метров, нормально. Пусть себе сидит. Проголодается — придет.»
От ручья вернулась молчаливая Фифа, и принялась развешивать на нижних ветках деревьев носки, труселя и майки. Постирано, как и отжато, было весьма фигово. С тряпок изрядно капало, но придираться Разумовский не стал — пусть хоть так.
Лейтенанты между тем споро накидали дровишек, и костер весело потрескивал, пока Бык потрошил тушку, не слишком заботясь об экономии. Уловив недовольный взгляд Рима, он пояснил:
— Да чего тут жалеть? Сколько сможем, съедим. Остальное все равно долго не продержится. Холодильник же не работает.
В машине, между сиденьем водителя и пассажира, действительно был небольшой холодильник, в который удобно вставали жестянки с квасом и лимонадом. Он перестал работать, как и большая часть оборудования после перемещения. И все равно такое решение Быка показалось Риму расточительным.
Впрочем, спорить он не стал. В последнее время состояние растерянности становилось все плотнее и плотнее. Дело даже не в нештатной ситуации, а в том, что никакие усилия не помогут вернуться домой.
С мясом возились долго. Бык даже наковырял где-то в отсеке с запасами крошечную пачку перца, дрова прогорели и разложенные над углями ветки с кусками сочного молодого мяса издавали потрясающий запах. Сглатывали и нервно облизывались все. Конечно, они не голодали, но армейский рацион поднадоел всем, а тут такая красота.
Первый шашлык Бык по привычке протянул Риму, скомандовав Фифе:
— Там бутылка кетчупа валялась, тащи.
Рим двумя руками держал горячую ветку с шашлыком, подкидывая и чуть покручивая краешки между пальцами — обжигало. Скрип, перестав делать вид, что у него болит голова, принял положение сидя, принюхался с какой-то детской улыбкой и с надеждой глянул на Быка, явно ожидая получить свою порцию следующим.
Лейтенанты, оба одновременно посмотрев на свои черные руки, отправились к ручью. Бык нагнулся над костром, помахивая на угли съемной пластиной бронежилета. Фифа неловко, задом, вылезала из машины, бормоча:
— Я этот кетчуп есть не буду! Он такой острый, что сдохнуть можно!
Она встала спиной к машине, держа в руках бутылку и пытаясь разобрать мелкий шрифт, когда на браслете Рима громко взвизгнул один из маяков. Рим насторожился, и даже успел произнести:
— Бык, если это лесничие, просто усыпи их. Покойников нам не нужно.
Бык кивнул и начал снимать с костра шашлыки со словами:
— Черт, как же их не вовремя принесло-то, все остынет…
Практически сразу после этих слов из леса с какой-то фантастической скоростью вылетел танк…[1]
У Рима всегда была хорошая реакция, но тут даже он не успел сообразить. Бык, впрочем, похоже, тоже не соображал, а действовал на рефлексах. Дальнейшая картина в глазах Разумовского слилась в одно целое.
Вот медленно отодвигает бутылку от лица Фифа, даже не успевшая испугаться…
Вот из какого-то неудобного положения, так и не разогнувшись, торпедой к ней кидается Бык…
Вот Фифа отлетает метра на три, а бутылка кетчупа медленно переворачиваясь в воздухе, падает куда-то в траву…
Танк врезается в броневичок рядом с открытой дверцей, где еще мгновение назад стояла девица… Удар, сотрясший машину, мало не перевернул ее…
Тварь, выскочившая из леса, несколько секунд тупо мотала башкой, и уже через мгновенье Бык, из положения лежа, метнул кинжал…
Блеснув, нож воткнулся точно в глаз папаше-кабану. Разъяренный самец постоял мгновение, покачиваясь, и, наконец, рухнул…
С минуту длилась тишина, потом из-за кузова автомобиля робко выглянул Хосе, глянул на кабана и спрятался назад. Подбежали на шум Чук и Гек, голые по пояс и мокрые. У Чука по слегка волосатой груди стекали мыльные ручейки, Фифа сидела, молча таращась на все это, Бык начал неуклюже подниматься:
— Кажется, локоть расшиб, — недовольно сказал он.
С минуту все неловко топтались, не слишком понимая, что нужно делать дальше. Рим посмотрел на тушу, и, нахмурившись, скомандовал лейтенантам:
— Идите, домывайтесь, надо сесть, пожрать и решить, что с этим делать, — он указал глазами на тушу.
— Точно-точно, — подключился Бык. — Давайте уже поедим, а то сейчас всё остынет!
— Я хочу домой! Сколько мы еще будем выполнять это чертово задание? — в голосе Фифы отчетливо слышалась слезливая истеричность.
— О-о-о, — протянул Бык. — Приехали, короче, — он тоскливо покосился на шашлыки.
Лейтенанты оказались умнее, чем изначально предполагал Рим. Сделав вид, что в возгласе Фифы нет ничего необычного, они синхронно переглянулись и дружно свалили к ручью. Скрип посмотрел на рыдающую деваху, открыл свой чемоданчик, и, добровольно приклеив на виски липучки, пробормотал:
— Надо тут уточнить кое-что…
На голоса из-за машины снова выглянул Хосе, пару секунд наблюдал рыдающую на траве Анжелу, и опять скрылся. Сообразил.
Рим и Бык посмотрели друг на друга, в унисон вздохнули и, шагнув к захлебывающейся плачем девице, присели на корточки.
— Анжела… Анжела, послушай…
Девица рыдала и не обращала внимание на внешние раздражители. Рим чувствовал себя совершенно беспомощным.
— Слушай, может снотворного ей вкатить? А чо? Проспится и успокоится, — предложил Бык.
— Ты, скотина двухметровая, Бычара тупой, себе вкати! — неожиданно подала голос девица.
— Анжела, — снова начал Рим, — Послушай…
Слушать его никто не стал, из положения сидя она, как-то извернувшись, кинулась лицом в траву и продолжила рыдать. Плач набирал обороты, и Бык в какой-то момент потерял терпение.
Он не вздыхал и не кряхтел, как любил делать в мирной обстановке. Плавно распрямившись, скоро и бесшумно, как крепко сжатая раннее пружина, он расставил ноги чуть шире плеч, наклонился и, сгребя красотку за шиворот, рывком поднял ее. Девица вывернулась и, мазнув ему когтистой лапой по лицу, начинала визжать, как разъяренная кошка, захлебываясь собственными словами, слезами, и соплями:
— Ненавижу урода! Ты… Что б ты сдох…
Совершенно флегматично, не испытывая никакой злобы, левой рукой Бык закатил ей оплеуху, да такую, что она аж пошатнулась, хотя он и продолжал придерживать ее за шкирку. Шлепнул он, разумеется, не в полную силу, но Фифе этого хватило.
Обезображенное слезами лицо как-то неуловимо изменилось. Она перестала дергаться и, держась за щеку, только злобно посматривала на Быка.
— Посади её, — скомандовал Рим.
Они вновь присели на корточки, и Разумовский, глядя ей в глаза, твердо произнес:
— Анжела, нас закинуло не просто по расстоянию. Местный говорит, что мы находимся в Испании пятнадцатого века, — он помолчал, давая ей время осознать услышанное. — Это не шутка, это не розыгрыш, твою мать, эта та информация, которая есть у нас на сейчас. Понятно?
Она не среагировала вообще никак, и он продолжил, стараясь достучаться:
— Анжела, повторяю, это не шутка. Если хочешь жить, прими это во внимание. Здесь, милая барышня, с девками в брюках особо не церемонятся. Пройдешь еще сеанс у Скрипа — сможешь сама расспросить Хосе. На меня, например, его рассказ о сожжении трех ведьм, произвел неизгладимое впечатление. Так что, прежде чем истерить, крепко подумай, стоит ли.
Пока он говорил, обратил внимание на то, что дышит она уже менее шумно и, кажется, успокаивается. Потому добавил:
— Утри сопли, найди кетчуп и пошли есть.
Бык с сомнением посмотрел на капитана, на затихшую девицу, встал, чуть потоптался на месте, соображая, и, подойдя к траве, выдернул пластиковую бутылку с соусом.
Когда Чук и Гек вернулись, он уже сидел у костра и, чуть не урча от удовольствия, снимал с самодельных шампуров горячие куски мяса, щедро поливал их из бутылки и работал челюстью, как хорошая молотилка.
Рим в это время, чудовищно коверкая язык, пытался уговорить Хосе сесть за стол. Видно было, что купец слюной захлебывается, но почему-то отказывается. Чук, как более любопытный, прислушался, ломая мозги над полузнакомой речью.
— Нет, нет. За такое повесят.
Потерявший терпение командир, подошел к поглощенному компом Скрипу и слегка шлепнул его по плечу. Тот открыл глаза, аккуратно отклеил липучки, снял перчатки и, только аккуратнейшим образом упаковав все добро, спросил:
— Что, капитан?
— Иди, поговори с ним, я и половины не понимаю, — чуть раздраженно ответил Рим.
С пленником разговаривал Скрип не так и долго, после чего пояснил:
— Это королевские леса, здесь запрещена охота. Если нас поймают лесничие, повесят. Ходят они обычно группой по три-четыре человека, — усмехнулся он.
— Переведи мужику.
Капитан начал говорить, глядя прямо в глаза купцу и оставляя небольшие паузы для Скрипа, который вставлял в них мелодичную местную речь.
— Нас не смогут поймать — мы воины. Ты можешь оставаться голодным, но каши из банок больше не будет.
Хосе взволнованно заговорил, и Скрип перевел:
— Его очень беспокоит вот эта туша, — он кивнул на мертвого кабана. — Предлагает или перейти в другое место, чтобы нас не связали с ней, или… — тут он что-то уточнил, ухмыльнулся, и добавил: — Или продать ее побыстрее. У него есть кому.
Рим знал простую вещь: в данных обстоятельствах он больше не командир людям. Он не имеет права сейчас решать и приказывать. Именно поэтому все их разговоры последнее время обходились практически без команд, как у гражданских. Ему самому казалось, что логичнее остаться группой. Это намного безопаснее. Но этот момент, безусловно, надо было обсудить.
Черт их знает… Тот же Скрип, например. Он ему, Риму, вообще не понятен, может, парень решит отколоться.
— Скажи ему, что вопрос с мясом мы решим во время еды. И давайте уже садиться, действительно жрать хочется.
Первые минуты трапезы проходили в полной тишине. Даже Фифа, севшая с краю, подальше от Быка, молча жевала свой шашлык. Ближе к концу, когда свободных веток-шампуров стало значительно больше, Рим сказал:
— Значит так, господа-товарищи, я думаю, нам следует определиться. Технически я сейчас не командир группы, как и вы — не мои подчиненные. Нравится нам или нет, но, надеюсь, все поняли, как мы вляпались. Я, лично, не вижу ни одного шанса вернуться домой. Есть два варианта. Первый: все остается, как было. Мы группа, я ваш командир, — тут он на секунду задумался. И поправил сам себя: — Ну, или не я командир, а выберем кого-то другого. Второй вариант. Еще пару-тройку дней доучиваем язык и разбегаемся каждый по своим делам. Сразу говорю, держать никого не буду, оборудование из машины разделим по-честному.
Хосе, слушая незнакомую речь, похоже, по помрачневшим лицам, уловил, что момент не самый приятный, и чуть помявшись, что-то извиняющимся тоном пробормотал. Поколебавшись, прихватил еще ветку шашлыка, с тоской посмотрел на соус и ушел к машине. Там он уселся на ступеньку, как бы показывая: «Я тут вообще не при делах, разбирайтесь без меня.»
Пауза была не слишком долгая, и первым, вполне ожидаемо, ее нарушил Бык:
— Рим, остальные как хотят, но я с тобой!
В общем-то, особо никто и не колебался, стандартно переглянувшись, согласно кивнули головами Чук и Гек, Скрип вздохнул, покосился на свой чемоданчик и сказал:
— Я с вами.
И только барышня молчаливо трескала мясо, делая вид, что ничего не слышит. Вестись на эти концерты Рим не собирался.
— Анжела, послушай внимательно. Здесь не тот век, чтобы пять мужиков, рискуя жизнью, галантно ринулись доставать тебя из тюрьмы, или тушить дрова под твоими прелестными ножками, ежели тебя ведьмой объявят. Поверь, девочка, обиды обидами, а выживать легче в группе.
На удивление, ответ ее был спокоен, и весьма здрав:
— Я с вами. Только, командир, машина не на ходу. Что я буду делать?
— Все, что понадобится, — жестко ответил Разумовский. — Стирать, убирать и готовить жрать. Следить за аптечкой и изучать травы. Ну, или чем там местные лечатся. Бойцов и без тебя хватает.
Анжела как-то странно ухмыльнулась одними уголками губ и, фыркнув, спросила:
— И почему это меня ни фига не удивляет?
— Потому что в данный момент с твоими истериками и капризами ты для группы балласт, — жестко поставил ее на место Рим. — Мы тебе не няньки, дорогая. Или ты с нами, и пашешь там, где умеешь, или, как говорится, вот бог, а вот порог.
— С вами, — сухо ответила Фифа.
Кажется, после этого разговора с девицей, всем слегка полегчало. Чтобы там ни говорил ей Разумовский, а бросить в одиночестве бестолковую бабу в новом мире было бы тяжело.
— Значит так, у нас назрела проблема, — командир мотнул головой в сторону кабана, — Хосе предлагал свои услуги по продаже, в общем, можно это считать первой вылазкой. Проблема в том, что в твари весу — килограммов сто пятьдесят. Нести придется на себе. Скрип, уточни у сеньора Помидора, как далеко придется тащить.
Почему Риму на память пришел персонаж детского мультика, он и сам бы не смог объяснить. Пожалуй, его просто чуть раздражало это церемонное обращение — сеньор.
Скрип разговаривал несколько минут, что-то прикидывая и переспрашивая, а потом открыл свой чемодан и пару минут барабанил по клавишам.
— Командир, у них тут мера длины — охренеешь переводить. Если я не путаюсь, и если в километрах, то получается от восьми до десяти. Какое-то поселение тут есть, где у сеньора нашего поставщики живут. Говорит, что если там продать, то все шито-крыто будет.
— Оговори с ним, какой он процент хочет. Убили сами, понесем сами. Больше пятнадцати — не соглашайся.
Переговоры стали несколько более бурными, Хосе размахивал руками и тарахтел так, что даже отдельные слова сливались в гул. Скрип кивал головой, барабанил по клавишам, потом снова что-то спрашивал. Минут через десять они договорились.
Рим задумчиво глянул на тушу и сказал:
— Слушайте, может, кости вырезать? Ну, хрена ли лишний груз тащить? Скрипа я с вами не отпущу, то есть идешь ты, Бык, и эти два голубя, — он мотнул головой в сторону Чука и Гека.
Бык, задумчиво пнув кабана, сказал:
— Я по молодости лет пять служил на крайнем севере. Оленью тушу за сорок пять минут разделывал… У чукчей учился, — пояснил он. — Но вот с костей мясо снимать… — в его голосе послышалась некоторая неуверенность, но потом он сказал: — Ну давай, попробуем.
— Куртки снимите.
Никто не понял сперва, чего хочет Фифа. Она, между тем, подошла к кабану и, глядя Быку в глаза, сказала:
— Сейчас кровищей заляпаете, а мне потом отстирывать? Раздевайтесь до пояса, не так уж холодно.
Смущенно переглядываясь и понимая некоторую справедливость ее слов, мужики начали раздеваться.
— Какой потрясающий стриптиз, — с ехидцей в голосе заявила девица.
Чук, глянув ей в глаза, ухмыльнулся не менее ехидно и медленно-медленно потянул ремень из брюк. Улыбка у нее стала вянуть, и когда лейтенант так же медленно-медленно расстегнул пуговицу на брюках, она объявила:
— Дурак! — и ушла за машину.
Чувствуя некоторую победу, мужики довольно улыбались, переглядывались и похмыкивали.
Сам Рим к туше не подходил — не доводилось ему раньше таким заниматься. Раз есть тот, кто умеет, лучше не вмешиваться. Возможно, про сорок пять минут Бык и свистанул, но по прикидкам командира, за полтора часа они управились.
Хосе, чувствуя предстоящий поход, и некоторое количество халявных денег, приободрился и попытался сунуться с советами. Благо, что понимали его слабо, а Скрип, выслушав трескотню гостя, просто отмахнулся.
Разумовский порылся в запасниках машины и выкинул вещи из трех рюкзаков. Хотя мясо не так уж и кровило, как он ожидал, но все же придется пожертвовать рулоном полиэтиленовой пленки — рюкзаки еще понадобятся, а кровь такая холера, что не факт, что отстирается.
Когда нагруженные от души Бык и лейтенанты ушли, сопровождаемые суетящимся купцом, Рим скомандовал Фифе:
— Сюда иди.
— Зачем?
— Время терять не будем, у тебя сейчас очередной сеанс.
По лицу девицы было видно, что у нее есть что возразить, и сделать ей это очень хотелось, но она только вздохнула, покорно расстелила коврик рядом с чемоданчиком Скрипа, и дала себя связать.
Рим сочувственно глянул на нее, не испытывая никакого удовольствия от зрелища, посмотрел на загаженную возле машины траву, раскиданные берцовые кости, ошметки кожи, вздохнул, взял лопату, и принялся собирать мусор. Им еще здесь несколько дней топтаться, нехрен свинарник разводить.
Вечером разогрели на костре остатки шашлыка, бледная в прозелень после сеанса Фифа понюхала мясо, передернула плечами и забралась в палатку. Скрип спросил:
— Командир, караулить по очереди будем?
Рим немного подумал и сказал:
— Маячков достаточно, гостей услышим. Да и потом, думаю, наши сегодня не придут уже. Бык по такой темени, по незнакомым местам, точно парней не поведет. Где-нибудь перекантуются, не пропадут. Так что ложимся спать, маячки я сам проверю.
— А если…
— Ну, — ухмыльнулся Рим, — это вряд ли. Папу-кабана мы положили, а бомбы, как известно, два раза в одну воронку не падают. Я больше опасаюсь визита лесничих — мало ли, куда их черти занесут.
Маячок сработал часа через полтора после рассвета — вернулись Бык, лейтенанты и Хосе.
Сели кружком, дожидаясь пока закипит вод: всем хотелось кофе. Рим, хотя и понимал, что порошка осталось ничтожно мало, спорить не стал.
Бык бросил себе под ноги пластиковую миску, и гордо высыпал туда жменю кривоватых дисков, разного цвета и размера. Все смотрели с любопытством, но никто трогать не спешил.
— Как с местными разговаривали? — спросил Рим.
— Херово, — честно ответил Бык, — Половины слов не понимали, если бы не Хосе, не договорились бы. А так сдали одному мужику, хоть и дешевле, но зато меньше риска. Вообще, — Бык посмотрел на Скрипа, — нам бы еще по паре сеансов.
«Синеглазка» ухмыльнулся и отрицательно помотал башкой.
— Не, ребята, три сеанса в рыло, и дальше сами зубрите.
— Почему? — встрял в разговор Гек.
— Если бы было все так просто, я бы уже двадцать или тридцать языков знал. Это и для мозгов — вредно, и для нервной системы. Так что, хочется вам или нет, а нам всем нужна разговорная практика.
— Ладно, — прервал пояснения Рим, — Хвастайся добычей, Бык. Хоть понять, что там такое, — кивнул на миску с монетами.
Бык выдернул небольшую, светло-желтую монетку, и пояснил:
— Вот это, самая мелкая, называется грош.
— Грош? — удивленно переспросил Рим.
— Да, именно грош. На такую монетку можно купить, допустим, буханку хлеба, или десяток яиц, или какую-то бытовую мелочь. Вот это, называется мараведи. По ходу, когда арабов выгнали, денежки их здесь остались, — хмыкнул он, — Такие монеты, для более серьезных сделок. Есть еще — золотая добла, но тут ребята, сами понимаете, за мясо таким не платят.
Хосе нервно прислушивался к разговору, а потом, жалобно заглянув в глаза Рима, чудовищно коверкая слово «командир», спросил:
— Ко-мен-гир, — при этом он низко поклонился Риму, — я хотел бы получить обещанное мне.
Рим кивнул Быку и сказал:
— Рассчитайся.
Часть монет перешла довольному купцу, остальные Бык высыпал в нагрудный карман.
Чук устроился отдохнуть, Гека Скрип подключил к своему компу, Фифа, болезненно поморщившись, собрала какие-то тряпки и ушла к ручью. Рим ее вполне понимал, смотреть, как обливается потом и иногда подергивается, как червяк, живой человек, было весьма тяжело.
Хосе, с тоской глянув на браслет, спросил, когда его отпустят. Рим скорее догадался, чем понял фразу, и, приноравливаясь к словам плохо знакомого языка, сказал:
— Через два дня.
Прихватив от костра кружку воды, Хосе двинулся к машине, понимая, что здесь для него ничего интересного не будет. Во всяком случае, сегодня. Чувствуя некоторую неловкость от того, что мужика они откровенно использовали, Рим окликнул его:
— Сеньор, может, налить вам кофе?
Хосе, который до этого уже пробовал напиток, брезгливо передернулся и разразился длинной тирадой, из которой Разумовский понял только одно — нет, он сильно не хочет пить это мерзкое пойло.
— Ну, было бы предложено.
Бык ухмыльнулся, глядя, с каким трудом командир воспринимает быструю речь купца, и сказал:
— Вот-вот, я тоже так мучился. Что планируешь дальше?
— Нам нужно в город. Смотри, и так не жарко, а еще и погода портится. Сидеть в сырости и холоде неохота. Палатка тоже не панацея — рано или поздно на нас наткнутся. Так что, нужно снять жилье, подумать, на чем будем зарабатывать и так далее. Сам понимаешь, мы, конечно, можем еще на кабанов поохотится, но… Во-первых, реакция у этих тварей зверская, во-вторых, рано или поздно вступим в конфликт с местными. Нахера нам такое упало? Надо покумекать, может, придумаем, чем торговать или что-то вроде этого.
— А ты действительно собираешься Помидора отпустить?
Рим поморщился и неопределенно пожал плечами:
— По хорошему, его бы здесь и прикопать надо… Только начинать в новом мире с такого…
— Понимаешь, я так и подозревал, что на этих сеансах, — Бык кивнул в сторону зависшего над компом Скрипа, — сильно много мы не получим. Я уже три прошел, но все равно понимаю с пятого на десятое. Назад-то мы шли не торопясь… В общем, если он говорит не слишком быстро, то большую часть я все-таки понимаю, ну я и тренировался немножко. За иностранцев мы сойдем. Хреново то, что у нас никаких разрешений на торговлю ни от каких местных баронов нет, или какое тут начальство ходит? Зато у этого хиляги — свой дом двухэтажный, он мне хвастался в дороге.
— А сколько народу в доме?
— Кроме него, три человека, кухарка Матильда, охранник Симон и еще мужик на хозяйстве. Так и не понял, то ли лакей, то ли помощник в делах — Пако. А комнат в доме, между прочим, аж пять штук.
— Ну, давай попробуем… Смотря, сколько он с нас запросит.
— Не, — Бык отрицательно потряс головой, — мы с тобой пробовать не будем. Вот Скрип освободиться, пускай общается. Он лучше всех приспособился к языку. И кстати, с такими глазами его точно вести нельзя.
Рим небрежно отмахнулся:
— Да, придумаем что-нибудь. Там вон очки есть, солнцезащитные. Ну, типа слепой будет.
Самой большой глупостью, пожалуй, было бы бросить здесь, прямо в лесу, машину. Рано или поздно её найдут, наверняка кто-то может вспомнить о том, что в город заходила странная компания, и сложить два и два.
В том, что выглядят они странно, Разумовский даже не сомневался. И одежда, и обувь разительно отличались от того, что было на купце, значит, машину нужно маскировать, тут без вариантов.
Двигатель так и не смогли завести. Да и в любом случае все прекрасно понимали, что ездить здесь на ней просто невозможно. Дело не в отсутствии дорог, а в реакции окружающих. Ну, и такие мелочи, как не изобретенный еще бензин и отсутствие электрических зарядный устройств, тоже сильно мешали делу.
Бросить ее просто так в лесу нельзя. Поэтому было принято решение отогнать обе машины с помощью грубой мужской, разумеется, физической силы в овраг и закидать свежими ветками от греха подальше, дабы никто не нашел их. Авось ветки сгниют и прикроют лишнее.
Тела солдат в машине Цинка остались нетронутыми. Несмотря на заявление Фифы: «Захоронить бы тела, все-таки свои», Рим принял решение — отказать. Не трогая трупы, всех, вместе с машиной — в овраг. Лишние могилы или вспаханная земля привлекут никому не нужное внимание.
Овраг нашли не слишком большой, но очень удобный, почти на середине расстояния между двумя машинами.
Свою обдирали чуть ли не со слезами на глазах. Конечно, вытащили и аккумулятор, и даже небольшую лазерную пушку, пусть она и не из самых мощных, но пятьдесят положенных зарядов в ней было. Складывали все в палатку, благо, была она здоровая, десятиместная. Заодно она спасала от мерзкого моросящего дождя.
К удивлению Рима, Фифа потребовала снять кресла:
— Анжела, нахера они нам?!
Фифа посмотрела на него, как на умственно отсталого, почти с сожалением, и очень мягко пояснила:
— Я, конечно, про средние века мало что знаю, но про вшивые матрасы с клопами и прочей пакостью наслышана. А это, между прочим, — она потыкала указательным пальцем в сиденье, — вспененный полиуретан, ему сносу не будет — это раз. Разрезать на куски и сделать нормальные матрасы — это два. Ну, а что нести тяжело, так можно и не одну ходку сделать. А вот если оставить на улице, то за пару лет все сгниет.
Некоторое время Рим обдумывал ее слова, потому что куча вещей получалась уж слишком огромная. Наконец додумался свистнуть Скрипа и попросить переговорить с Хосе. Полученный совет был весьма разумен: в город идут сам купец и кто-то сопровождающий. Нанимают возчика с телегой и возвращаются за остальными путниками и вещами.
— Бык, ты пойдешь. Только купите еще самой дешевой ткани, какую найдете — прикроем груз, чтобы в глаза не бросался.
Скрип что-то спросил у Хосе, и выслушав многословную фразу, пояснил:
— Командир, здесь даже самые дешевые ткани стоят столько, что мы за них все деньги отдадим.
Раздумывал Разумовский недолго:
— Анжела!
Девушка, занятая упаковкой очередного мешка, оторвалась от своего дела неохотно. И то, что она услышала от командира, ей явно не понравилось:
— Руки покажи!
Она недовольно фыркнула и вытянула руки ладонями кверху. Рим чуть не улыбнулся — на нежных женских лапках была видна пара лопнувших мозолей, но интересовало его совсем не это. На безымянном пальце левой руки, поблескивал тонкий золотистый ободок. Он взял ее кисть и перевернул, показывая Хосе кольцо. Сам он в ювелирке нихрена не понимал, но купец-то должен разбираться?
До Фифы не сразу дошло, о чем разговаривают командир и Хосе, а когда поняла, набрала в грудь побольше воздуха, открыла рот, постояла так пару секунд, выдохнула и молча сняла кольцо. Мрачно глянув на старательно сдерживающего улыбку Рима, она сердито буркнула:
— Червонное золото, сапфир почти два карата, и два брюлика по ноль пять. Не продешевите.
Заметив, что ее глаза наливаются слезами, Рим почувствовал себя бессердечной скотиной.
Сеньор Хосе колечко оценил весьма высоко, особенно после того, как искоса наблюдавшая эту демонстрацию Фифа, забрала кольцо, и, поманив купца пальцем за собой, чиркнула им по лобовому стеклу машины.
Худо-бедно говорить она уже могла, хоть и коряво:
— Смотри, сеньор, это не сделать… Не поделать… Не подделка. И огранки такой нигде не сыщешь.
Купец, на удивление, только охнул, когда алмазом провели по стеклу, бережно протер царапину пальцем, брезгливо смахнув капли воды и разразился речью, обращаясь к Риму:
— Ко-мен-тир… — с трудом выговорил он, — Женщина испортила стекло!
Боясь не понять чего-то, Разумовский окликнул Скрипа:
— Коль, иди сюда, а то не поймем друг друга.
Реакция на царапину показалась Риму довольно странной. Скрип бросил откручивать кресло, и подошел к компании.
— Чего?
— Спроси, чо мужик бесится, ну поцарапали стекло и поцарапали. Чем он недоволен? Не его же стекло.
Из пояснений купца Рим понял следующее. Стекло — дорого, такое большое и прозрачное стекло — очень-очень дорого. И больше всего синьора Помидора интересовал вопрос, зачем ломают эту странную карету. Можно привезти лошадей из города и ехать прямо на ней. Конечно, она странная, но ведь она дорогая!
Скрип задумчиво сказал:
— Капитан, а ведь мужик прав. Я, конечно, ни хрена не историк, но, по-моему, стекло здесь еще не изобрели. Скорее всего, даже в замках все еще масляные пленки, бычьи пузыри и прочая херомуть. Да и железо в чистом виде должно стоить очень недешево.
Назревала новая тема для совещания. Впрочем, обдумывали не долго. В таком виде тащить в город машину явно было опасно. Потому договорились так: Бык идет с Хосе, чтобы продать кольцо, а остальные разбирают машину на части, как смогут.
Скрип недовольно морщился:
— Придется использовать лазер. Просто так листы с броневичка не снять.
И если с машиной Цинка, по ходу, не стоило даже возиться: там проржавело все, что только могло, то сами они смогут заявиться в город, как заморские купцы — с грудой железа.
Фифа, довольная результатами, торопливо скирдовала в кучу все, что не пойдет на продажу. Куча получалась очень внушительная. Туда попали и целые кресла, и обивка с внутренних диванчиков, и все оставшиеся сухпайки и НЗ, которые были в машине, и спальники, и палатка, и еще много всего хорошего и полезного.
Бык прихватил Хосе, поправил на руке браслет, как бы напоминая купцу, что дурить не стоит, но вмешался Скрип:
— Капитан, можно я пару слов сеньору нашему скажу? Я тут сколько смог, в памяти компа пошарил, не хочу, чтобы он глупости начал делать.
Рим согласно кивнул:
— Поговори.
То, что купец трусоват, поняли все, но пока их это не касалось лично, на такой недостаток не обращали внимания.
Однако Скрип на собственном опыте знал, что из-за трусости люди иногда делают очень странные вещи. Никто не отходил от купца и Скрипа, даже Чук и Гек подтянулись. Всем было любопытно, что же за напутствие «синеглазка» хочет дать.
— Почтенный сеньор Варгас, конечно, в городе полно стражи, и если вы закричите, что ваш спутник колдун… Ну, вы понимаете, к чему это может привести.
Сеньор смущенно отвел глаза. Похоже, эта мысль уже мелькала в его голове.
— Так вот, почтенный. Даже если Василия вдруг смогут скрутить стражники, то вы почувствуете очень сильную боль, и вряд ли вы ее выдержите. Вы заорете, и, скорее всего, вас также обвинят в колдовстве и посадят в разные комнаты. Ах да, не комнаты, а камеры, и там вы медленно умрете от боли, потому что браслет поможет, — он взял лапищу Быка и внушительно потыкал пальцем в светящийся голубым экран. — Могу обещать вам, что смерть будет очень длительной и мучительной. Да и после… Хоронить нормально вас никто не станет. Колдунов, как известно, не хоронят. Так что вы идёте бок о бок с сеньором Василием и не делаете никаких глупостей. Мы договорились?
Купец заговорил. Сперва медленно, подбирая слова, а затем все быстрее и быстрей. Он с возмущением отвергал подозрения Скрипа, клялся и божился, что никогда и ни за что… На вопросительный взгляд Рима, Коля на русском пояснил:
— Капитан, здесь действительно жгут ведьм, и малейшее обвинение в колдовстве… Нам же не нужна война с целым городом?
Немного подумав, капитан велел Быку накинуть плащ. Армейские плащи по покрою не слишком отличались от накидок местных. Конечно, ткань гидрофобная, и теплоудерживающая, но кто бы об этом догадался. Просто Бык, одетый в камуфляж, не будет резать никому глаза: идет себе путник в плаще и идет, такой же, как все. А вот Юргу придется оставить. Бык немного поморщился, и стребовал себе парочку свето-шумовых гранат, туманно пояснив:
— Мало ли что… Ну, не убивать же их…Вечером у костра Бык задумчиво спросил:
— А что, вот припремся мы такие красивые в город, и нас впустят просто так?
— Вась, — чуть укоризненно ответил ему Рим, — ну, тут времена совсем темные. Уж точно отпечатки пальцев снимать не будут, да и био паспорта, здесь, навряд ли в ходу, — усмехнулся он.
— А зачем био? — спросил Бык. — Ты вспомни, мы с тобой пацанами были — в четырнадцать лет бумажные получали.
— Ну, ты тоже скажешь… — уже несколько задумчивей проговорил Рим. — Что, они в каждый паспорт портрет от руки рисуют?
— Да чо спорить то, давай вон расспросим, — старлей кивнул на купца.
Информацию с помощью Скрипа они получили, и довольно забавную. Конечно, никто не рисовал в местных документах лица анфас и профиль, зато существовала такая вещь, как словесный портрет. И пускаться в дорогу без такой бумажки — значило нарваться на неприятности.
Долго спорили и возмущались, как это сделать лучше, наконец, раздраженный Рим заявил:
— Да написать на русском, и дело с концом.
Идея, хоть и выглядела изначально безумной, в конце концов, оказалась достаточно здравой. Разумеется, подорожный документ выдавался на языке той страны, откуда был путешественник, и раз уж они пришли из России, то, соответственно, документ должен быть на русском.
Требовалась хорошая, солидная печать, придающая бумаге достоверность, но Скрип, активно учувствовавший в спорах, усмехнулся и сказал:
— Двуглавый орел устроит? По идее, самое то. Только это, капитан, бумаги у нас маловато.
Рим поинтересовался:
— А на сколько листов хватит твоего устройства?
Скрип пожал плечами и сказал:
— Шестьсот, может быть, семьсот, в зависимости от плотности текста. Потом линза помутнеет, и заменить её будет нечем. Если что, учти — быстрее всего выгорает от фотографий.
Документ Быку составляли всей толпой, даже Фифа не удержалась, и с ехидной улыбкой добавила:
— Характер дерьмовый укажите!
Василий мрачно посмотрел на нее, и почему-то промолчал.
— Значит так, Скрип, слушай т.з., — Рим что-то прикинул про себя, и продолжил: — Текст печатаешь не шире пятнадцати сантиметров, поля — сверху, снизу, с боков по паре сантиметров, печать посолидней нарисуй, ну и какую-нибудь подпись изобрази внизу. Чук, — капитан поманил к себе пальцем лейтенанта, — Подь сюды…
Он подвел Чука к машине, открыл, впотьмах порылся в бардачке, чертыхаясь и пытаясь что-то нащупать, а потом вынул матово-серберистый, небольшой футлярчик, сантиметров двадцати в длину, и с тоской сказал:
— Вот, приберег… Хотел после задания себя побаловать. Ну, видать не судьба.
Из футляра он извлек добротную гавану, с тоской нюхнул ее, и подал футляр Чуку:
— Смотри, найди какую-нибудь тонкую палочку. Ну, спицу, или корпус от ручки, накрутим на нее документ, и спрячем в футляр. А то докопаются, что бумажка новенькая.
Плотный лист бумаги, на котором распечатали словесный портрет Быка, добавив солидный заголовок — «Верховная Канцелярия Российской Империи», выглядел весьма внушительно.
Чук бережно наклеил край бумаги на прозрачный корпус авторучки, предварительно вынув стержень — пригодится еще, тугой свиток поместили в футляр, и Бык, с удивлением разглядывая на своих лапищах серебристый футлярчик, сказал:
— А чо, нормально выглядит.
Бык и Хосе ушли ранним утром следующего дня, а Рим, глянув на неизменяющееся, низкое, затянутое тучами небо, тяжко вздохнул и скомандовал проснувшимся членам группы:
— Пошли, мужики, нам еще машину Цинка убирать.
Может, конечно, за это проржавевшее барахло можно было выручить какие-то деньги. Скорее всего, можно, но все дружно решили, что негоже тревожить покойников, и пусть так и останется этот броневичок их братской могилой.
Машина скрипела, потому что ее практически волокли на голых дисках, в земле оставались глубокие рытвины, с нее сыпалась ржавчина. Перепачкались все, как свиньи. До оврага ее толкали часа два, не меньше. Потом, вспотевшие и измотанные, тупо сидели на прихваченной Скрипом пенке коврика и выдыхали, глядя на оставленную колею. Ее придется как-то маскировать и утаптывать. Была надежда, что ночью все-таки ливанет, и хотя бы часть следов смоет.
Скрип отправился маскировать колею, а Рим с лейтенантами, прихватив топорики, рубили большие ветви. Свежие срубы и на дереве, и на самой ветке сразу же замазывали глинистой землей — чтобы не светили белизной и не бросались в глаза.
Маскировка была, конечно же, так себе, утешало Рима только одно: это окраина леса, и слишком часто здесь лесничие вряд ли появляются.
Следующей проблемой было распиливание второй машины на куски. О каком либо лазерном резаке и речи не шло, его, как бы ни хотелось Риму, попросту не было. И самым умным вариантом было использовать лазерную пушку, на чем, как ни странно, настаивала Фифа.
После шестичасовой разборки машины на части, с учетом снятия всех стекол, пластиковых вставок, предметов интерьера, дверей, крыльев, крышки капота и багажника, голый кузов автомобиля был передан девице, которая, как оказалось, не только хорошо водила машину, и мастерски трясла из папика-генерала деньги, но и неплохо обращалась с «крупным» оружием.
— Проверка была… Ну, меня на учебу отправляли, там и… — смущенно пояснила она.
На снятие крыши ушло два заряда лазерной пушки. Фифа, точечными выстрелами, стоя на безопасном расстояние, «отрубила» опоры. Чук и Гек подождали, пока металл остынет.
С помощью такой-то матери и богатого лексикона оттащили кусок металла в общую кучу на «переработку» и, подойдя к девице, продолжили наблюдать за зрелищем распила.
Следующим этапом было отделение моторного отсека. Здесь, к сожалению, потребовалось целых три драгоценных заряда. Тут Фифа слегка накосячила: вместо относительно ровного среза, влепила заряд в мотор. Кусок сплавленного металла шипел под моросящим дождем, плевался кубами пара. Было понятно, что пока не остынет, лезть и смотреть, как его отковыривать, не получится.
Ждать пришлось больше часа. Второй заряд прошел по обшивке броневичка и, не дорезав линию, затух. И только третий отделил отсек от общего корпуса.
— Капитан — окликнула Анжела Разумовского, разминая свои тонкие пальцы, — Как дальше-то резать?
Рим оценивающе посмотрел «огрызок» кузова, деловито обошел машину со всех сторон, и скомандовал:
— Скрип, Чук, Гек, машину нужно поставить на бок, чтобы мадам резанула правильно и не тратила заряды.
Судя по недовольным лицам парней, им эта идея не очень понравилась, но ослушаться они не осмелились. Сколько машина весила, они не знали, но тактичный хруст в позвоночнике Рима тонко намекнул, что спина не вечная. Все же дело было сделано, и заключительный лазерный импульс, отделил от остатка кузова отдел багажника.
Скрипом было предложено временно приостановить сию деятельность, так как пушка хоть и не новая, но раньше ни одному из них не приходилось на такой работать. Только начали делать диагностику, на наличие возможных дефектов и возможность последующей эксплуатации, как из леса показались Бык с купцом.
Синьор Помидор выглядел уставшим, а глянув на невозмутимую морду Быка, Рим понял, что что-то пошло не так. Рим поманил старлея в сторону.
— Бык, как все прошло?
Тот нахмурил брови, потянулся рукой в карман и достал кольцо:
— Никак. У торгаша, к которому меня привел Хосе, не было столько денег.
— В каком смысле?
— Тут такое дело… — Бык почесал затылок. — Кольцо оценили в целых двести пятьдесят золотых доба. Очень уж ювелиру камушки глянулись. Можно купить пять коров, а это, прошу заметить, немаленькая сумма выходит. Но… Меня терзает смутное сомнение. Думаю, придется ждать гостей.
— С чего ты так решил?
— Охранник… Который был в этой лавке. Он сам по себе типичный обрыган какого-нибудь нашего бара. Весь помятый, с запашком, с затуманенным взглядом. Когда торговец озвучил сумму выкупа, мужик будто бы вмиг отрезвел.
— И дальше что? Что торговец? Договорились о чем-то?
— Да. Завтра к полудню будет готова сумма, но насчет того охранника… Я бы чуть увеличил радиус нашей сигналки и реально ждал гостей. Я заметил что за нами, метрах в ста, плелся какой-то оборванец, — Бык поморщился и добавил: — Был бы я один, я бы просто дождался его и свернул шею, но при Хосе не рискнул. Нам с ним еще жить рядом, ни к чему пугать мужика.
Рим согласно кивнул и свистнул общий сбор. Команда собралась быстро, Разумовский порадовался, что армейские привычки у них достаточно сильны.
— Сегодня ночью у нас, похоже, будут гости. Бык привел хвост, так что, скорее всего, наведается команда. Поэтому сейчас вы, — он кивнул лейтенантам, — пойдете переставлять маячки, и радиус нужно увеличить хотя бы до полукилометра. Будем дежурить по очереди.
Фифа неуверенно спросила:
— А я что?
— А ты берешь Хосе, и тихо, как мышь, сидишь в палатке, никуда не высовываясь.
Она с облегчением покивала головой, но Рим заметил забавную деталь. Закончив получать указания и отойдя в сторону, Фифа порылась в куче барахла, вытащила положенную по форме кобуру, достала лазерник, проверила заряд и, затянув ремень на поясе, похоже, решила с ним не расставаться.
Поправлять Рим не стал: пусть привыкает. Вряд ли в этом мире их ждет уж слишком легкая жизнь.
Себе Разумовский оставил дежурство ближе к рассвету, так называемый — «час Быка». И не прогадал. Как только небо начало чуть светлеть, браслет на руке с отключенным звуком, несколько раз сжался и завибрировал, показывая, что периметр нарушен не в одном месте.
Рим нажал на кнопку и посмотрел на возникшую голографическую модель.
Нормально так за них взялись. В сторону их палатки кучкой двигались девять человек, огоньки на изображении периодически сливались в один большой и яркий, и Рим пересчитал дважды. Да, точно, девять.
Конечно, он не мог сказать, как они вооружены, и насколько они сильны, но тянуть не стал, схлопнул модель и тихонько скомандовал тревогу. В палатке громко заверещало чье-то приемное, Рим чертыхнулся. Выскочивший Чук торопливо объяснял:
— Простите товарищ командир, я вроде вчера отключил его, оставил беззвучку… Не знаю, как так получилось…
Сигнал звучал всего долю секунды, и Рим понадеялся, что этот звук чужаки примут за крик ночной птицы. За это время он изрядно озяб и промок, потому что затухший костер уже не давал тепла.
Он снова включил голограмму, и показал изображение всем остальным. К сожалению, только у командирского браслета, самого массивного и неудобного, была такая функция, остальные — не более чем средства связи. Рим мельком успел подумать, как хорошо, что материнский блок связи из машины они смогли вынуть почти без потерь.
— Смотрите сюда, девять человек. Я думаю, нам стоит выдвинуться вперед, а не устраивать побоище здесь. Пройдем ближе к оврагу, они так и так мимо пройдут. Трупы потом все равно куда-то девать нужно будет. Старайтесь не пользоваться оружием: останутся ожоги на телах. Мало ли что, мы и так внимания привлекать будем больше, чем нужно.
— Пленных берем, командир? — неразборчиво зевнул Бык.
— Нафига нам пленные, что мы потом с ними делать будем?
— Как скажешь.
— Двинули, — скомандовал Рим.
Группа двинулась легкой трусцой, прихватив с собой парочку светошумовых гранат, штык-ножи и, на всякий случай, пару лазерок — безопасность превыше всего. У оврага они были через несколько минут.
Рассредоточившись по низине, они растянулись по всему контуру лесной проплешины, лицом к врагу, который вот-вот должен был подойти.
Шум мелких дождевых капель по листве, где-то недалеко тенькает пичуга — пробует голос перед рассветом…
Ожидание тянулось…
По расчетам Быка, противник должен был быть уже у кромки оврага, но поглядывающий через кусты Скрип не видел никого на расстоянии десяти-пятнадцати метров. Это настораживало. Дальше даже для «синеглазки» все сливалось в сплошную серую массу, значит, и чужаки их видеть не могут.
Минуты, казалось, растянулись в вечность… Наконец, Скрип сделал жест, показывая что противник рядом. Голосом пользоваться не стал.
— Он один, командир.
— Разведчик, скорее всего. Еще кого-нибудь видишь?
— Нет. Он точно один.
— Бык, разберись.
Скрип скорректировал Быка, чтобы тот перебрался чуть левее от лейтенантов, и поднял ладонь на уровень груди, показывая остальным членам группы — притаиться, а затем…
Бык резко встал, схватив темный силуэт за грудки, затянув к себе в «тайник». Тихий булькающий звук подсказал, что это был последний вздох возможного разбойника.
— Готов.
— Скрип? — тихонько шепнул Рим «синеглазке».
— Вижу еще двоих. Стоят, ждут этого, — ответил Скрип, указывая на труп около ног Быка.
— Точно?
— Да, капитан. Я хорошо вижу в темноте.
Следующие жертвы не заставили себя ждать долго, кивок головы Скрипа, и после короткого жеста Рима, Бык и лейтенанты выскочили из оврага, притягивая за одежду к себе противников, втыкая ножи в глотки, дабы те и пискнуть не успели. Но только в этот раз совсем тихо не получилось.
Жертва Чука заверещала. То ли сам лейтенант замешкался, как-никак — первый боевой опыт, то ли силы не хватило…
«Осталось пять» — только и успел подумать Рим, как перед силуэтами его армейцев, зажглись факелы.
По глазам «ударило» всем, но проморгался командир быстро — не так и ярок был этот свет.
Через несколько секунд раздался странный свистящий звука…
— С-сука! — возглас Быка. Он еще раз от души матернулся, держась за бок.
Рим и Скрип рванули вперед, не давая противнику преимущества и возможности сориентироваться. Кто ожидает, что при свете факелов перед тобой будут лежать тела твоих же собратьев, а рядом воины в странных одеяниях?! Вот и мародеры не сразу сообразили, что делать…
Чук все-таки добил разбойника, изрядно перемазавшись его кровью и, одновременно, с каким-то странным ревом, бросился вслед за Геком на ближайшего противника. Опоздал — Гек ударил только один раз, но очень удачно — в лицо.
Бык точным броском метательного ножа пробил грудь одного из «факельщиков», достал из-за пояса стандартный армейский и, одним плавным движением развернулся к следующему, с несколько кровожадной ухмылкой на лице.
«Осталось четверо» — подумал Рим, когда приблизился к своей жертве. «Трое» — продолжилась его мысль, под душераздирающее сипение павшего.
— Чук, обойди утырка с лампочкой! — крик Скрипа. — Я не вижу нихрена! — он отскочил за границу освещенного факелами круга, опустил руки и мигал, старательно смаргивая слезы.
В ответ от того самого «утырка» раздался весьма понятный всем крик, хоть и не на русском:
— Демон! Демон!
Его слова заставили оставшихся разбойников оторопеть, словно реального демона увидели. Пусть Скрип и был обычным человеком с офтальмологической модификацией тела, но в этом мире увидеть ярко светящиеся в темноте синие глаза…
Один из нападавших отбросил факел и упал на колени, осеняя себя крестным знамением…
Спустя пару секунд бандит сдох — «синеглазка» неловким, рваным движением вспорол горло молящегося. Все же резкие переходы со света в тень выбивали Скрипа из колеи.
Последним остался арбалетчик, за ним пришлось даже немного пробежаться по лесу, потому что мужик, похоже, оказался самым сообразительным и, при первом же сопротивлении, лихо рванул в сторону города.
Лейтенантам пришлось гнать его чуть ли не два километра.
Труп бросили там же.
В это время на месте боя Скрип и командир стаскивали трупы в овраг, понимая, что придется рубить еще несколько веток. Небольшая кучка оружия потихоньку росла. Арбалет, тяжелые длинные ножи, болты в маленьком колчане, даже солидных размеров меч, который так и остался в ножнах.
Бык, морщась, держался за бок — арбалетный болт изрядно рассадил кожу. Рана обильно кровоточила, но Бык пока и не думал прижигать ее — пусть очиститься естественным путем. Первый раз за все время он задумался о том, что количество антибиотиков в их аптечке не так уж и велико, да и срок годности у них…
Ну, на ближайшие два-три года им должно хватить, а потом… Потом будет видно.
Он встал и, придерживая локтем рассеченный камуфляж на боку, двинулся ближе к трупам. В отличие от Скрипа так хорошо в темноте он не видел, но сейчас предрассветная мгла была уже достаточной для того, чтобы он опознать одно из тел.
— Рим, глянь, вот этот и есть тот охранник, — Бык ткнул пальцем в здорового молодого мужика, — Так что правильно я все заметил — от ювелира следок идет. Весь вопрос в том, замешан ли ювелир сам.
— Нам-то какая разница?
— А такая, — недовольно фыркнул Бык, — Что если ювелир замешан, я ему сам башку сверну. Заодно и поживимся чем. — практично добавил он.
Рим промолчал, и они со Скрипом, кряхтя, потащили очередной труп к оврагу. Это был последний.
Пока шли к лагерю, Рим отправил Скрипа вперед и как-то очень устало сказал Быку:
— Вась, я понимаю, что с нашей сноровкой мы можем весь город этот разнести, но, может, не будем так сильно вмешиваться? Даже если замазан ювелир — пускай с ним разбираются местные власти. Нам бы самим решить, чем заняться. Я как подумаю, что в купцов оформимся, начнем торговать и всю жизнь этой херней заниматься… — он помолчал и уж совсем как-то тихо добавил, — Что-то мне как-то совсем хреново, Вась.
Фифа, на удивление, в обморок падать не стала. Самым поразительным было то, что к их приходу на костре уже закипела вода, в которой варились какие-то тряпки.
Подхватив одну из них, девица обмыла рану чуть трясущимися руками, поглядывая на Быка с жалостью. После этого разбила капсулу с белым порошком, припудрила разрез. Глядя, как шипит и морщится Бык, ласково погладила его по плечу и сказала извечную фразу всех медсестер:
— Потерпи миленький, потерпи. Сейчас пройдет.
Бык чуть насмешливо глянул на ее дрожащие руки и добродушно ответил:
— Не переживай… Потерплю.
Сверху рану она залила клеем и выдала Быку чистую нателку.
Завтрак был спешный, напуганный ранами и непонятным отсутствием мужчин Хосе, которому никто и ничего не стал объяснять, нервничал и подозревал что-то. Для страховки Бык взял с собой в город Гека.
— Пойдешь следом, не отсвечивай особо. В лавку не входить, мало ли что. Дальше смотри по обстоятельствам. Если мы с Помидором выйдем — двигаешься за нами и смотришь, нет ли слежки. Ну, а если не выйдем через десять минут, идешь и смотришь что и как, но уже понимаешь при этом, что мы вляпались в дерьмо. С собой берешь светошумовую… Пару штук возьми. «Макара», ну и ножей метательных пяток. Думаю, достаточно.
Дальше Бык быстро пояснил сеньору Хосе, почему хочет выйти раньше:
— Просто осмотреться и последить за лавкой. Поймите, сеньор, у меня нет дурных мыслей о вас, но вчера, когда мы возвращались, я видел за нами слежку. Мне это не понравилось.
Судя по бледной морде Хосе, купец уже жалел, что ввязался в эту сделку. Эти странные люди, особенно тот, с демонскими глазами, как-то сумели усыпить его бдительность, но сейчас все тревоги вернулись.
Купец мучительно пытался понять, куда они уходили ночью. Может быть, охотились на людей и пили их кровь? Надо, обязательно надо будет сходить на исповедь, и вымолить себе прощение за общение с нечистыми. Не один из них даже святой крест не носит!
Конечно, сеньор Варгас знал, что существуют не только иноверцы, но еще и всякие еретики, однако для себя вообще не мог решить, во что верят эти люди. Немного подумав, он решил аккуратно выспросить это по дороге у спутника.
Этот здоровяк, хоть и выглядит устрашающе, но общается довольно вежливо. Правда речь у него заторможенная, он часто запинается, но все же понять можно.
Конечно, это совершенно богопротивный способ, вот так вот учить язык. Хосе передернулся, вспоминая пыточные боли, когда «синеглазый демон» клеил ему на виски эти чудовищные белые штуки.
«Но ведь деньги они разделили по-честному… И были достаточно щедры, а могли ведь просто убить и забрать все себе, — он перекрестился при мысли о собственной смерти, и с сомнением покосившись на Быка, подумал: — В бою этот воин будет страшен. Может быть, предложить чужеземцам сдать им две пустующие комнаты? Пожалуй, они за это хорошо заплатят. Дела в последнее время и так идут не слишком удачно… Да еще и Симон, скотина ленивая, требует добавку к зарплате, а сам только и норовит вина нахлебаться. А если с этими договориться, то и денежка будет капать, и Симона можно будет выгнать. Понять бы только, куда они уходили ночью, что за переполох был. Вдруг святой отец прав, и такие как они, питаются человечиной?»
В целом, мысли купца метались от плюса к минусам, и неизвестно, чем бы закончились эти размышления, если бы Бык не сказал:
— Выдвигаемся. Вы, сеньор Хосе, получите награду, если сделка пройдет без конфликтов и, выходя из города, я сниму с вас браслет.
Рим с остальными торопливо дорезали машину, и складывали самые подозрительные вещи в палатку. Конечно, ее защитная пятнистая ткань не слишком привычна для этого мира, но все же это просто ткань. А показывать местным всевозможные аптечки, «Мухи» и могущую в любой момент мигнуть сигналку — явно не стоит.
Уходя, Бык сказал командиру:
— Если все ок, то жди нас с телегами. Да не забудь, пусть «синеглазка» глаза завяжет, — потом с сомнением глянул на молодого, здорового парня, и посоветовал: — Слышь, Скрип, ты себе хоть трость какую из палки сооруди, а то такого слепого только дурак не заподозрит.
До города дошли без помех, обгоняя неторопливо ползущие телеги и группки крестьян, несущих в корзинах то ли овощи, то ли что-то другое на продажу.
Гек, как и было велено, отставал от них метров на десять, но из виду не терял. В город прошли беспроблемно, сеньор Хосе даже поздоровался с одним из «воротчиков», и тот, принимавший плату от небольшого каравана, довольно дружелюбно кивнул в ответ.
Город был изрядно засран. Гек, попавший сюда в первый раз, внимательно рассматривал низенькие домишки окраины, настороженно вглядывался в идущих сзади и перед ним людей, стараясь не слишком вертеть башкой, чтобы не привлекать внимание.
Странным и незнакомым было все, начиная от загаженных камней не слишком широкой мостовой, заканчивая запахами и звуками. Даже люди сильно отличались от привычных Геку современников: лица многих были изуродованы странными вмятинами и рытвинами.
«И рыла-то у них какие-то бандитские. Такого в темном переулке встретишь, невольно за оружие схватишься.»
Гек исподтишка рассматривал идущего почти параллельно с ним здорового мужика в монашеской рясе тускло-коричневого цвета. Длинный, почти до щиколотки, плащ-палатка из грубой серой шерсти по покрою почти не отличался от плаща самого Гека. Ну конечно, ткань-то другая, но в целом выглядит Гек похоже. Он даже слегка расслабился, понимая, что не слишком отличается от местных.
Самым интересным Геку показались две вещи в обличии этого мужика. Лысая макушка и сандалии на босу ногу. Сандалии состояли из нескольких переплетенных крест-накрест ремешков, уходящих под рясу. Похоже, это некоторое подобие той обуви, что носили греки-римляне. А вот лысина на маковке явно была искусственной, потому что ниже бритой части, уже даже слегка зарастающей «ежиком», спускались нормальные густые волосы, стриженные под горшок.
Гек поморщился, ковыряясь в собственной памяти, мелькнул какой-то старый кадр из фильма о «Робин Гуде», и наконец, он с облегчением вспомнил — тонзура.
«Эта штука на башке называется тонзура!»
Вместо нормального кожаного ремня монах опоясан был довольно грубой витой веревкой, а поверх рясы тускло поблескивал чуть тронутый зеленой патиной медный крест. Размером эта хрень была поболее ладони самого Гека.
«Вообще, под такого маскироваться — никаких проблем. Вон как его почтительно обходят, некоторые даже кланяются. Но, конечно, такую прическу носить — нахер надо. Хотя, выжить захотим, и не такое носить будем.» — завершил он философские размышления.
Между тем Бык и сеньор Хосе достаточно быстро двигались куда-то ближе к центру. Минут через двадцать дома вокруг стали выглядеть поприличнее: меньше напоминать хижины, и больше — человеческое жилье. Впечатление это, однако, очень быстро было смазано небольшим табуном овец, который три пастуха гнали в том же направлении, куда двигалась основная масса людей.
Лавка ювелира, на пороге которой Бык замедлился, давая возможность сопровождающему догнать их, выглядела, с точки зрения Гека — весьма странно.
Единственное окно было застеклено какими-то толстыми мутноватыми кусками, вставленными в железную раму. Квадратов в раме было восемь, и пробраться сквозь такой проем, даже если выбить стекло, мог бы только ребенок. Но даже этого хозяину лавки показалось мало. Поверх стекла была вделанная в стену металлическая решетка с острыми шипами, шипы были такой длины, что дотянуться сквозь них и разбить стекло, вряд ли бы кто-то смог.
Гек остановился метрах в десяти на противоположной стороне и, немного подумав, встал на невысокое крыльцо какого-то дома, чтобы прохожие не застилали ему вид. Пусть людей было не так и много, но все же…
Кроме этого странного окна, над распахнутым входом в лавку мерзко поскрипывала свисающая на цепях вывеска. Фигурно вырезанный кусок жести, изображал собой, похоже, граненый драгоценный камень. Судя по зеленому цвету — изумруд.
Взял его с собой Бык не случайно, возможно, чего-то опасался. Потому глаз с единственного видимого выхода Гек не спускал. Волновался он зря, через несколько минут из лавки выдвинулся какой-то дохляк с мечом наголо, и пожилой пухленький дядечка, который при дневном свете внимательно осмотрел кольцо Фифы.
Бык в это время стоял за его спиной с совершенно равнодушной мордой. Затем все вернулись в лавку, и минут через десять, заставив Гека уже слегка заволноваться, из лавки вышли Бык и бурно жестикулирующий сеньор Хосе.
Поскольку никаких знаков командир не подавал, то Гек, бдительно следя, чтобы к ним никто не подходил близко, не завязал драку или не попытался дотронулся, молча плелся следом.
— Сеньор Басилио, одна большая телега есть у меня, вторую можно нанять в доме напротив. Там живет мой добрый сосед, он много не запросит. Но ваше богатство потребует еще минимум три телеги, а то и четыре!
— Сеньор Хосе, — недовольно перебил его Бык. — Сколько раз повторять?! Не Басилио, а Василий, Ва-си-лий!
Сеньор Варгас весьма старательно произнес:
— Ба-си-лий, — и снизу вверх вопросительно глянул на Быка, как бы проверяя, доволен ли его грозный сопровождающий.
Бык раздраженно махнул рукой:
— Скажите, а зачем вы пробовали некоторые монеты на зуб?
Купец даже остановился от возмущения, всплеснул руками и каким-то менторским тоном, как неразумному ребенку, пояснил:
— Сеньор Басилио, а как же фальшивые монеты?! Конечно, сеньор Хуан — ювелир известный, и слово его под сомнение не ставят, но мало ли что…
— Ага… Понятно. Ну что же, как я вам и обещал, вы получите свою награду. Кстати, сеньор Хосе, вы заметили, что в лавке новый охранник? Скажите, а они часто меняются?
Хосе равнодушно пожал плечами и ответил:
— Мало ли, может, запил, а может, застрял в квартале у веселых девок.
— И что? Такое часто бывает с охраной?
— Всякое бывает… — несколько туманно пояснил сеньор и раздраженным тоном добавил: — Мой Симон тоже пару раз устраивал мне неприятности. Сейчас, сеньор Басилио, преданных слуг уже и не найти.
Алонсо был королевским лесничим уже двенадцать лет, и очень держался за свое место, которое досталось ему по наследству от отца. В его обязанности входило патрулирование лесных массивов во владениях местного герцога и ведение торговли. Он единолично решал вопросы о продаже древесины, и здесь все было не так-то просто.
Самыми сложными обязанностями были: пресечение незаконной охоты и поиски нарушителей. «Охота» на браконьеров была его весьма опасной задачей, ибо от него требовалось не только обнаружить «врага короны», но и организовать отряды для поимки преступников.
Его отец носил статус лесничего почти всю свою жизнь, и очень гордился этим, а щедрые вознаграждения от герцога за работу отбивали всякое желание «уйти» после очередной «охоты». Но все же нашла коса на камень и двенадцать лет назад сеньор Андрее погиб на службе.
Напав на след арабов, которые уничтожали богатства короны, опрометчиво пустился в погоню. К сожалению, преследуемых было значительно больше, чем спутников у старшего лесничего и эта встреча закончилась трагически.
Тот случай запомнился жителям города на долгие годы, а Алонсо в свои пятнадцать лет остался круглым сиротой. Мать умерла уже давно. Кроме отца у него никого не было.
Тогда разбойники разбили временный лагерь у Красной реки, построили частокол и занимались браконьерством, уничтожая и распугивая живность в окрестностях. Когда один из младших лесничих обнаружил лагерь, сеньор Андрее понял, что своими силами не справится. Он вернулся за помощью в Палос-де-ла-Фронтера.
Правитель города не отказал ему, и спустя пару дней два десятка воинов подчистую разбили временное укрепление браконьеров, которые наотрез отказались сдаться и предстать перед судом. Синьора Андрее уже не было среди победителей.
Лесничий погиб днем раньше, когда отправился на переговоры с арабами. Только эти нехристи могли нарушить законы чести и казнить парламентера.
Герцог оставил мальчишку на службе и за двенадцать лет Алонсо добился многого. Уже три года он занимал почетную и доходную должность старшего лесничего, но до сих пор сам часто ездил в обходы, проверяя и контролируя все лично.
Это утро было самым обычным. В обход Алонсо взял с собой Эмилио — обход обещал быть не слишком сложным и долгим, а молодому нужно учиться. Вчера один из егерей доложил, что кабанье семейство, кажется, потеряло отца. Вот и стоит посмотреть, не пора ли устроить облаву на волков. Кажется, хищников развелось многовато.
С рассвета до полудня успели пройти немало и уже собирались присесть на перекус, когда короткий странный звук спугнул стаю птиц.
— Это что же за зверь такой, сеньор Алонсо?!
— Не знаю, Эмилио, — Лесничий колебался. Ему хотелось есть, да и ноги уже гудели. Но привычка проверять все лично взяла своё: — Пошли, посмотрим. Это недалеко.
К тому месту, где недавно кружили испуганные странным звуком птицы они подошли тихо, боясь упустить неведомого зверя.
— Эмилио, что это? — спросил Алонсо младшего лесника, указывая на странный серо-зеленый колышек в земле, основание которого венчал почти невидимый в траве шарик. — Кусок стрелы? Да нет, не похоже совсем…
— Сам не понимаю… — негромко ответил парень, почесывая затылок.
— Наконечник болта от баллисты?
— Может быть и так… Не знаю. Ни на что оно не похоже, сеньор Алонсо, — с сомнением ответил младший.
Парочка лесничих внимательно разглядывала непонятный объект, присев на корточки, пока младший лесничий не решился робко коснуться его. Бедного парня дернула неизвестная сила, заставив все мышцы в теле резко сократиться. От испуга он вскрикнул, хотя и не слишком громко…
— Что ты сделал? В чем дело? — удивленно спросил Алонсо. — Что ты почувствовал? Оно что, горячее?
— Я… — Эмилио болезненно поморщился, растирая место «касания» ладони со «страшным» наконечником, — Я не знаю… Оно обжигает, но не горячее… Оно… — он мучительно пытался подобрать слова. — Оно как бы жалит… Но укус от него не болит, — растерянно добавил он.
— Чертовщина… — Алонсо перекрестился. — Спаси, матерь божия и сохрани…
Алонсо только решил попробовать коснуться объекта сам, как неподалеку снова возник тот странный и громкий звук. Правда, сейчас он был существенно тише. Лесники присели, переглянулись, думая, что им почудилось, но звук повторился снова, еще тише и короче.
Им хватило несколько мгновений на раздумья, чтобы медленно, но верно двинуться в сторону звука.
«А вдруг браконьеры? Если я поймаю своих первых нарушителей, меня прилично наградят!» — эта мысль подталкивала Эмилио, хотя он все же немного трусил и старался держаться чуть позади сеньора Алонсо.
Шли совсем не долго. За очередной полосой кустарника они увидели нечто… Карету? Пожалуй, это единственное, что пришло на ум обоим одновременно.
Карета была огромной, роскошной, но странной. Непривычно толстые колеса из черного дерева, невообразимо большое стекло удивительной чистоты. Таких даже в замке не было! А спереди под стеклом для красоты были вставлены зеркально отблескивающие драгоценные камни. Такие могли сделать только в Венеции, но цена их была бы не по карману даже герцогу!
«Иноземный владыка? Никогда не видел похожих карет…» — мысли Алонсо чуть путались, но страх пропал: браконьеры не катаются в каретах по лесу. Взгляд лесничего переместился дальше.
Молодой парень сидел прямо на траве боком к ним и читал огромную книгу. Самым страшным было то, что страницы книги мерцали голубым дьявольским светом, отлично заметным даже днем. Вот он протянул руку, коснулся книги и она вновь издала тот самый звук, что привлек их в это проклятое место…
— Боже мой… Алонсо… — раздался тихий полушепот младшего лесничего, — Некромант! Чернокнижник!
Услышав шепот, парень повернулся в их сторону и оба, с ужасом заметили, что его глаза мерцают даже ярче, чем страницы книги.
Эмилио в ужасе упал на колени шепча:
— Господь всемогущий, спаси и защити сына своего…
Алонсо стоял в ступоре, в горле тугим комком завяз крик, позволяя просочиться только тихому сипению…
— Его глаза… Сатана… Это — Сатана! — только и успел сказать Алонсо, не отрывая взгляда от чужака. Его голос, уже набиравший силу, прервался бульком и хрипом…
Эмилио же успел повернуться и увидел, как другой чужак, лысый, страшный и безумный, в пятнистом одеянии, ухмыляется над трупом сеньора лесничего. В руках безумца был большой нож покрытый маслянисто-алой кровяной пленкой. Чужак поднес к губам палец, показывая, что нужно молчать, и ослабевший от ужаса Эмилио покорно закивал головой.
Плавным, кошачьим движением чужак шагнул за спину стоящего на коленях младшего лесничего и крепко взяв его за волосы перерезал горло.
Бык мрачновато глянул на сеньора и попросил:
— Говорите медленнее.
— О, простите, сеньор Басилио.
Василий замолчал, размышляя о том, как легко и быстро учится новый язык: «Похоже, не зря „синеглазка“ нас пытал, как садюга какой. Этот Помидор когда трещит, у меня такое ощущение, что я некоторые слова просто вспоминаю. Как будто я их раньше знал… Но ведь это нихера не так, у меня-то и английский хромает», — он поправил рюкзак на плече, и продолжил свои мысли: «Только ведь без своего чемоданчика, „синеглазка“, считай, пустышка, а заряд то там, не вечный… Даже хороший ноут больше недели не держит, а у него ведь техника посложнее. Конечно, пару солнечных батарей мы сняли, только еще неизвестно, рабочие ли они… Остальные-то четыре все с трещинами… Приду, надо будет напомнить Риму. Хотя, если бы что, „синеглазка“ бы уже засуетился. Или у него аккумулятор помощнее стандартного армейского, или там еще какая-то хрень хитрая спрятана. Зря я, кстати, опасался за него, когда бандитов резали, нормально держался.»
Из размышлений Быка буквально выдернул вскрик идущего навстречу старика. Мальчишка, который запустил в деда камнем, стоял от Быка буквально в паре шагов. Совершенно машинально старлей схватил поганца за ухо и спросил:
— Ты что, зараза, делаешь?!
Старик, между тем, прибавил шагу, стараясь затеряться между прохожих. Почему-то он не старался поймать обидчиков или хотя бы обругать их.
Мальчишка, которого Бык держал за ухо, с удивлением глянул на незнакомца, и довольно небрежно ответил:
— Сеньор, это же худьио!
Секунду Бык таращил глаза, потом сообразил: «худьио» это значит еврей. Чтобы понять, что именно не так, ему понадобилась еще пара секунд и толчок в раненый бок от сеньора Хосе. Тот торопливо заговорил:
— Сеньор Басилио, отпустите мальчика! Это действительно был просто старый худьио.
Бык отпустил засранца и брезгливо вытер руку об штаны. Так уж случилось, что в нем самом было кровей намешано, как в хорошем коктейле. В том числе среди родни присутствовал прапрадед, чистокровный еврей. Несмотря на совершенно русские имя и фамилию, Василий Евгеньевич Быков, славянской крови в нем было дай бог, если половина. И даже эта половина не была чистой русской. Пять поколений Быковых, которых он знал, изрядно разбавили в свое время не только поляки и украинцы, но и татары, армяне и даже затесавшаяся в боковую линию цыганка.
Нацизм — это то, из-за чего схлестнулись Империя и НАТО. Нацизм — это то, из-за чего гибли в последних войнах не только военные, но еще и женщины, старики и дети. Нацизм — это то, из-за чего сгорел в танке в штурме Берлина его прапрадед, в честь которого его и назвали, старший лейтенант Советской армии Быков Василий Игоревич.
Между тем сеньор Варгос продолжал говорить:
— Ничего-ничего, говорят, в наш город собирается приехать сам Торквемада, они еще узнают… — Хосе сплюнул себе под ноги.
— Торквемада? Кто это?
— О, сеньор Басилио, это очень, очень большой человек, — Хосе даже значительно поднял к небу пухлый короткий палец, показывая, какой это большой человек. — Томас Торквемада — это сам Великий Инквизитор! Он борется со скверной. И очистит наш город от еретиков! — сеньор благочестиво перекрестился.
После этого, под внимательным взглядом сеньора Басилио, Хосе почувствовал некоторую неловкость ситуации. Этот непонятный Басилио молчал, а купец с ужасом подумал, что ни разу не видел, как они крестятся, ни у кого из этих странных воинов он не видел крестов, и сейчас, возможно, сказал нечто ужасное? Может быть, они и есть еретики? А он ляпнул, не подумав…
Под пристальным взглядом спутника, купец чувствовал нарастающую панику, он начал нервно поправлять на себе одежду, не зная, что сказать и как исправить эту ситуацию.
— Сеньор Варгас, вам не стоит беспокоиться. И я, и мои спутники веруем в Христа и Деву Марию. Но в нашей стране не принято носить кресты, хотя в церковь мы ходим регулярно, — Василий, продолжая давить купца взглядом, перекрестился так же, как и он, слева направо, про себя подумав: «С волками жить — по-волчьи выть.»
Хосе утер мелкую испарину с лица и радостно закивал головой, подтверждая то, что он тоже верует в Христа и Марию, что он свой и ничего против сеньора Басилио не имеет. Бык продолжал:
— Сеньор Хосе, мы бы не хотели слишком сильно выделяться. Раз в вашей прекрасной стране принято носить кресты на шее, то подскажите, где можно приобрести?
— О, не переживайте, сеньор Басилио, в воскресенье я пойду в храм. Если вы пожелаете, при храме есть лавочка, и вы сможете купить себе освещенный крест.
Гек, к сожалению, не слышал, о чем разговаривали купец и Бык, и просто молча тащился за ними, скучливо думая: «Жрать хочется… Только вряд ли я рискну здесь съесть что-то… Интересно, долго мы еще бродить будем?»
От лавки ювелира на дорогу они потратили минут пятнадцать, но, к сожалению, до места так и не дошли. Узкую улочку перегородили два мужика, которые к удивлению Гека, на полном серьезе старались зарезать друг друга. Никто из зрителей, случайно набредших на это развлечение, не пытался остановить дерущихся.
Напротив, что с одной, что с другой стороны улицы доносились подбадривающие крики. Толпа на глазах становилась все гуще. Одни, похоже, «болели» за худощавого и гибкого, в серой полотняной рубахе, а вторые — за того, чья черная бородища длиной доходила почти до пупка.
К такому жизнь Гека не готовила, а вот Бык, почувствовав интерес, и желая посмотреть, на что способны местные вояки и драчуны, чуть раздвинул плечами толпу, и машинально пропустив перед собой мелкого сеньора Хосе, протиснулся в первый ряд.
Гек, скучая, наблюдал спины зрителей. Больше всего ему не понравилось то, что здесь не на что было встать, и отследить сопровождаемого. Немного подумав, он так же раздвинул толпу, выслушав пару проклятий, и получив несколько тычков в ребро, но упрямо пробился через слои зрителей, и встал ровно за спиной Быка — Геку не понравились двое тощих, чумазых подростков, которые протискивались между ног зрителей. Может просто дети любопытничают, а может местное ворье, лучше не рисковать.
Разумеется, драчунов Гек не видел, спина Быка и стоящего рядом очередного монаха надежно перегораживала ему все зрелище. Он только слышал натужное хеканье и хаканье дерущихся. От плаща монаха, в который его почти впечатали носом, исходил довольно мерзкий запах сырой собачей шерсти. Да, похоже, эту собаку еще и не мыли никогда. Гек поморщился и сдвинулся чуть в сторону. На монаха ему наплевать, ему нужно, чтобы никто не подобрался к Быку.
Сеньор Хосе чувствовал себя довольно неуютно. Нет, безусловно, он был любителем ярких зрелищ, но зачем же переть в первый ряд? Это, в конце концов, опасно! Бывали случаи, когда разгоряченные противники, доставали оружием не друг друга, а зрителей.
Сеньор нервничал, и оглядывался, но зрители стояли сплошной стеной, и спрятаться, пожалуй, лучше всего будет за того монаха, который воздвигся по левую сторону от сеньора Басилио.
Примеряясь, как сделать это лучше, чтобы не разгневать своего сопровождающего, и не дай Бог, не отойти от него далеко, сеньор Хосе заметил очень странную вещь.
Сапоги… На святом отце были точно такие же сапоги, как на стоящем рядом с ним сеньором Басилио. Купец чуть наклонил голову от любопытства, даже перестав наблюдать за дракой. Отметил про себя совершенно одинаковую позу монаха и сеньора Басилио, и, помня об обещанной награде, робко подергал Быка за рукав.
— Сеньор Басилио… Сеньор…
— Ну? — досадливо спросил Бык, не отрывая взгляд от дерущихся. — Чего надо?
Пусть сеньор и говорил с тяжелым акцентом, но недовольство в его голосе Хосе уловил отчетливо. Тем не менее, он еще раз потянул Быка за рукав, и когда тот, недовольно дернув рукой, уставился прямо купцу в лицо, Хосе аккуратно указал ему пальцем на те самые иноземные сапоги.
— Сеньор Басилио, это ваш соотечественник?
Бык несколько мгновений разглядывал форменные армейские говнодавы, соображая. Нет, конечно, говнодавами их называли исключительно по древней, еще советской привычке. В эту обувку было вбито столько всевозможных разработок, что помимо прочности и непромокаемости, помимо того, что в них одинаково удобно было ходить по льду, по горам и, возможно, даже по раскаленной лаве, они еще были очень легкими и удобными. Но, всё равно все и всегда называли обувку именно так. Традиции, что поделать.
Старлей никогда не был тупым. Напротив, в бою он отличался скоростью бешеной гадюки, а вот мыслил в быту всегда очень основательно, хоть и немного медленно. Потому ненормальность ситуации дошла до него только через несколько секунд. Дальше он, разумеется, медлить не стал.
Подняв руку, он сдернул с монаха капюшон, из глубины которого до этого виднелся только кончик носа.
Увиденное потрясло его настолько, что он, почти шепотом, растерянно спросил:
— Цинк? Ты? А какого х…
Что-то Гек, похоже, все-таки проворонил. Спина Быка перед его носом несколько раз шевельнулась, потом старлей сделал резкое движение и зачем-то содрал капюшон со стоящего рядом монаха. Дальнейшие действия Гек пропустил — колыхнувшаяся толпа впечатала его носом между лопаток этого самого монаха.
Затем произошло непонятное: перекинувшись парой тихих слов и Бык, и этот самый монах, и боящийся оторваться от сопровождения купец, начали пробиваться через недовольных зрителей, пытаясь уйти от места драки.
Секунду подумав, лейтенант встал в кильватер троицы и двинулся след в след…
Улочка была узкая, грязноватая, но Бык то ли знал, куда идти, то ли просто искал место уединиться и, крепко держа монаха за предплечье, волок за собой. Впрочем, тот и не сопротивлялся, только придерживал на ходу капюшон.
Гек на секунду заметался, не понимая, идти рядом или отстать, но потом решил, что раз основная миссия выполнена: деньги получены без проблем, то можно больше не играть в шпионские игры.
Найдя небольшой свободный закуток между двумя домами, Бык втянул туда монаха, а Хосе и Гек последовали за ними.
— Ну… Как ты здесь оказался?!
Командира основной группы Гек видел еще дома, несколько раз — мельком, и сейчас, вытаращив глаза, смотрел на «монаха», с которого Бык снова содрал капюшон.
Бритая башка, длинный, кривоватый нос, чуть лопоухие уши. Цинк?! Между тем на вопрос Быка «монах» отвечать не торопился. Он внимательно разглядывал собеседника, и наконец, задумчиво сказал:
— А ведь я тебя, Бык, собственными руками закапывал…
Бык помотал головой, как будто стараясь прийти в себя, все еще не веря своим глазам. Общее состояние растерянности было велико, но Цинк первым взял себя в руки:
— Кто еще, кроме тебя…?
— Наши все живы… А вот вас мы похоронили всей группой… И машина ваша насквозь проржавела.
Цинк как-то странно хмыкнул и ответил:
— Ну, охереть…
Через секунду он скомандовал:
— Значит так, сейчас я отправлю бойца на стоянку, а мы идем к Риму. Там и поговорим.
Бык отрицательно помотал головой:
— Не, Цинк… Погодь. У нас тут, вообще-то, дела.
— Какие дела?
— Нам нужно телеги нанять, ткань купить, чтобы закрыть… — Бык перечислял заботы вслух, и голос его понемногу затихал. Он сам чувствовал, как глупо звучат его слова на фоне невероятности ситуации.
Он сделал несколько глубоких вздохов, сильно потер лицо, мотнул головой и повторил звучавшие минутой раньше слова Цинка:
— Ну, охереть… Погодь минуту, Цинк, я чет даже сообразить не могу, что сейчас делать нужно.
Хосе наблюдал за этими разговорами спокойно. Он все равно ничего не понимал, просто чувствовал отсутствие конфликта. Ну, встретили эти странные купцы своих соплеменников, ну и что?
А вот у Гека по спине ползли мерзкие мурашки и никак не собирались униматься. Не, он, конечно, читал изредка какую-нибудь муйню про попаданцев. И первое время ему даже было прикольно, что теперь и он — такой же попаданец. Но вот оживший Цинк, чью высохшую мумию он достаточно отчетливо видел в проржавевшей машине…
Это событие как-то слишком сильно рвало реальность…
В конце концов, договорились так: все телеги и прочие мелочи вполне могут и подождать. Сперва нужно вернуться к команде и попытаться объединить все факты и мысли о событиях.
— Кстати, Бык, а этот господинчик кто? — Цинк кивнул на скучающего Хосе.
— Язык. Весьма удачный оказался. А вы как?
— А мы, — пояснил капитан, — своих языков рядом с вами похоронили.
Спрашивать Бык ничего не стал. Раз похоронили, значит, так нужно было.
Цинка, капитана Константина Лугова, он знал давно. Нельзя сказать, что они сильно обожали друг друга. Язык у Костяна был подвешен получше, и пару раз случалось такое, что этот поганец уводил девиц прямо у Быка из-под носа. Но все же особых терок или вражды между ними не было.
Последний год, правда, Цинк чуть обогнал его по служебной лестнице и капитана получил раньше, но Василий особо и не расстраивался: за чинами он никогда и не гнался. «А здесь, в этом мире, чины вообще нахрен не важны.» — усмехнулся про себя Бык.
Константин похлопал Быка по предплечью, предлагая сдвинуться, вышел из прохода и заливисто свистнул. Через несколько минут рядом с ним появился еще один монах более хрупкого телосложения.
— Кот, глянь, — Цинк сдвинулся в сторону, открывая бойцу Быка и Гека.
Тот вздохнул и ответил:
— А я уж думал, кукушечка у меня поехала… Командир, а кого ж тогда мы хоронили?
— А хер его знает. Отменяются все задания, сам видишь. Идем таким образом: Бык вот с этим, — он кивнул на купца. — Следом я, а вы отстаньте метров на пять-десять, мало ли что.
Из города вышли без проблем. Точно так же, ровно и спокойно, дошли до места.
Кота Цинк отправил за своей командой. Бык внимательно наблюдал и слушал, как тот отдает приказ. Судя по всему, их раскинуло ровно по обе стороны от этой вот самой дороги, где они сейчас стояли. Кот свернул налево, остальные направо.
Охеревший Рим, увидев Цинка, далеко не сразу сообразил, какие именно вопросы нужно задать. Он только согласно кивнул головой и повел гостей смотреть место захоронения. Цинк даже не поленился спуститься в овраг и выбить лобовуху, чтобы полюбоваться на собственный труп.
Никогда бы Рим не подумал, что Цинк обладает трепетной душевной конституцией, но и осуждать его за то, что вылетев из оврага, тот выметнул у ствола ближайшего дерева содержимое желудка, Разумовский не стал.
Зато сам себе капитан пообещал, что на свое тело смотреть не полезет: «Ну-ка его нахер… Любопытство, говорят, сгубило кошку…»
До прихода второй команды все бестолково болтались, не понимая, что и как нужно делать. Одна Фифа, которую к ржавой машине близко так и не подпустили, спокойно погнала Чука за водой, распалила костерок и гостеприимно вынула банку с остатками кофе. Мужики сидели вокруг огня и тяжело молчали.
Первым тишину нарушил Бык:
— Рим… Мы это… Телег так и не наняли.
— Да я понимаю… Я и сам, признаться…
Цинк только непонятно хмыкнул.
Вторая команда заявилась полным составом достаточно быстро. Орк — здоровенный мужик, помассивнее и пожирнее Быка забасил:
— Ничо се встреча! А мы уж думали, Кот трындит.
Подошла Фифа и сунула ему в руки пластиковый стаканчик с кофе. Гости рассаживались вокруг костра, и Рим с неудовольствием заметил, что сейчас они сидят ровно команда на команду.
Понять это было можно: свои всегда ближе. А приключения последней недели, сделали отношения внутри групп достаточно тесными. Но и ломать такое лучше сразу. Выживать группой в двенадцать человек, однозначно, будет легче. Цинк, похоже, тоже понимал это. Чуть усмехнувшись, он встал со своего места, пихнул Рима в плечо и сказал:
— Ну-ка, подвинься…
Рим улыбнулся, и сдвинулся так, что сейчас Костя сел между ним и Быком.
— Ну, что, господа-товарищи… «Выпьем, закусим, о делахнаших скорбных покалякаем.»[2]
Рим машинально отметил, что узнали цитату далеко не все, но и Цинк, и Бык, и Марат — водила из другой группы, с улыбкой переглянулись. Фраза немного разрядила обстановку.
Похоже, мысли его и Цинка по поводу будущего команд совпадали, потому что Константин, вопросительно глянув на него и дождавшись кивка, заговорил:
— Знаю я мало, но думаю, Рим, что тебе и того не сказали, — он снова вопросительно глянул на Разумовского. — Так что давай я выговорюсь, а потом решать будем.
Поднялся легкий гул, который тут же стих, и Рим ответил:
— Давай, слушаем.
— Мужики, которых мы должны были вывезти, не совсем шпионы. Я подробностей-то и сам не знаю… Работали они над какой-то волновой ионной установкой. Вроде как, с помощью этой штуки можно погодой рулить. Уж как они вляпались и как их вообще выпустили, мне никто не докладывал. Но привезти их мы должны были, даже если все сдохнем.
Слушали внимательно, и только когда Цинк сделал паузу, Рим спросил:
— Думаешь, эти тучи… Они какой-нибудь прибор врубили?
Цинк хмыкнул и ответил:
— Андрей, я находился в тридцати метрах от тебя, что знал, я сказал.
Как ни странно, это объяснение немного успокоило Рима. Если они попали сюда с помощью какой-нибудь научной херни, это все же лучше, чем думать о происках нечистой силы. Легче да и спокойнее.
Похоже, в своих мыслях он был не одинок.
Выслушали, как в качестве языков команда Цинка взяла двух монахов. Как тот, что моложе, свихнулся и начал выть: пришлось зачистить. А второй оказался орешком покрепче. Во время последнего сеанса ухитрился вывернуться из веревок и чуть не выколол Задроту глаз наперсным крестом. Орк не рассчитал силу и сломал ему шею.
Потом их выследили два мужика и Орк приговорил еще и их. Так что рядом с проржавевшей машиной трупов навалено достаточно. Оврага там нет, потому просто ветками закидали.
Самое поганое, что хотя группа Цинка и спешила с языком, три сеанса прошли только сам Задрот, «синеглазка» второй команды и командир. А вот записи языка у них не осталось. Техника связистов в той группе сбоила как-то по-другому. Задрот принялся было объяснять, что именно не так, а Скрип согласно кивал, но их грубо прервал Дзю:
— Потом трындеть будете. Сейчас надо решать, что дальше делать.
Рим вздохнул и начал излагать свои планы:
— … и это все продать. А поселиться мы решили вон у него, — Разумовский кивнул на притихшего Хосе.
— У него… — задумчиво повторил Цинк, похлопывая себя ладонью по коленке. — Ну, надо тогда спросить у него, возьмет ли такую толпу на постой. Вряд ли нам имеет смысл разделяться, Рим, — вопросительно уставился он на Разумовского.
После небольшого совещания Разумовский чертыхнулся, прихватил Фифу, и они с одним из бойцов Цинка отправились резать вторую машину. Хосе с Быком, Чуком и новеньким — Котом, отправились в город за телегами.
— Все равно одним рейсом перевезти не получится, — пояснял Бык Хосе, — Так что наймем телеги и перевезем за два-три раза.
— А ваши земляки, сеньор Басилио… У них хватит денег расплатиться? В отличие от вас, — он почтительно поклонился, — они не выглядят слишком уж богатыми, — купец покосился на монашеский наряд Цинка, но благоразумно не стал уточнять, где чужеземец раздобыл себе одежду.
— Хватит, — хмыкнул Бык. — У нас довольно близкие отношения, и вы должны понимать, что встретить на чужбине земляков — слишком большая удача, чтобы отказываться от нее.
В городе успели не только заказать телеги на следующее утро, но и зайти домой к сеньору Варгасу.
Как-то не так Бык представлял себе жилище купца. Визгливым голосом их встретила пожилая неряшливая тетка, которую купец называл Матильдой:
— Вы, сеньор, шляетесь где попало! А этот, — она негодующе потыкала пальцем куда-то вглубь дома, — пьет который день! Да еще и замахивается!
— Заткнись, Матильда! — недовольно буркнул сеньор Хосе. — Боно домой пришел? Где Пако?
— Старый Боно всяко умнее некоторых. — фыркнула тетка. — Он-то, сердешный, давно уже дома, только стоит нечищенный.
— Где Пако? — недовольно повторил купец.
— А как Боно домой пришел, стало понятно, что вы, сеньор, загуляли, так он к девкам и ушел. И с тех пор дома и нету. А сказывают, что прибили его в драке, и вроде как стража тело подобрала.
Несколько охреневший Бык молча стоял за спиной пухленького сеньора Помидора, ощущая на себе любопытные, даже какие-то едкие взгляды кухарки.
«Ох, и нихера ж себе… Это, типа, прибили мужика, и все? Никто даже не почешется? Оно, конечно, понятно, что времена дикие, но чтоб так…» — лицо Быка, конечно, ничего не выражало, но эти новые неожиданные сведения о мире энтузиазма ему не добавили.
— А это, — кухарка кивнула на столпившихся за купцом бойцов, — Что ли, гости ваши? А ничего не готовлено! Потому как неизвестно было, когда вы домой пожалуете, да еще и не один! Да еще и с собутыльниками! Да добрые-то люди, в эдакое время…
Доведенный ехидными словами Матильды купец замахнулся на противную бабу, и отскочила она довольно проворно, освобождая вход в дом. Похоже, привыкла получать за длинный язык.
Быку пришлось нагнуться, чтобы не задеть макушкой дверную перемычку. Хосе немедленно двинулся куда-то вглубь дома и скрылся за одной из дверей. Бык и сопровождающие, не зная, проходить или остаться, неловко топтались у входа. Кухарка не собиралась покидать их, придирчиво рассматривая незваных гостей. Прямо так и стояла напротив, карикатурно уперев руки в бока.
Полы первого этажа были из каменных серо-черных шероховатых плит. Сразу налево находилась еще одна дверь, открытая нараспашку, там, похоже, была кухня, куда Бык с любопытством заглянул.
Глиняные горшки, деревянные ложки с длинными ручками, довольно крупный тесак, воткнутый прямо в стол рядом с дурно ощипанной крошечной птичьей тушкой. В корзине на полу какие-то непонятные овощи. Точно не картошка, но тоже выкопана из земли. Плиты Бык, к своему удивлению, не обнаружил. Только в камине горел огонь, и из висящего на цепи котелка вырывался плотный столб пара. Что-то у тетки там варилось.
Комнаты, которые купец был готов предоставить под съем, произвели на Быка весьма странное впечатление. Та, что находилась на втором этаже, была чуть поменьше размером, чем пустая комната на первом. В ней даже была деревянная кровать, не слишком широкая и с высоким бортиком. Так что сидеть на ней было невозможно. Под кроватью Бык разглядел предмет, который даже не сразу опознал — глиняный ночной горшок, судя по размерам, для взрослого. Зато в комнате не было камина.
Кот, с любопытством выглядывающий из-за спины Быка, оглядывал «апартаменты» с каким-то почти детским недоумением.
— Стралей, а как же в этой комнате зимой живут?
— Понятия не имею, — буркнул Бык, прикидывая, сколько народу и как разместить. — «Ну, кровать, ясно дело, мамзельке достанется… Трое здесь на полу, пожалуй, втиснутся, а остальные, соответственно, на первом разместятся… С удобствами, конечно, хреновато. Ладно, не век в чужом доме будем. Разберемся.»
Купец, счастливый тем, что добрался до дома, потребовал у кухарки еды и вина для себя и гостей. Ворча и недовольно морщась, тетка, тем не менее, взялась накрывать на стол. Стол, кстати, стоял в той самой комнате, куда они попали с улицы. Эта часть дома была меблирована лучше остальных.
Кроме стола на грузных пузатых ножках было еще четыре стула с прямыми неудобными спинками. Некое подобие буфета с небольшими стеклянными вставками в верхней части. Мебелина была украшена довольно сложной резьбой.
Из этого шкафа Матильда достала завернутый в тряпку полуобглоданный окорок. Большую часть его уже съели, но на кости оставалось некоторое количество мяса. Кубки для вина были медными, и выставила их тетка с немалой гордостью, поглядывая на гостей, как бы говоря: «Видали, обормоты?! В приличный дом попали, а не как-нибудь…»
Серый, слегка зачерствевший хлеб, щедрый пучок зеленого лука, головка очищенного чеснока и довольно жалкий кусочек подсохшего сыра. Завершением натюрморта оказалась миска только что сваренных, еще теплых яиц, которую Матильда с некоторой даже злостью поставила посередь стола.
— Присаживайтесь, сеньоры, присаживайтесь, — суетливо выговаривал Хосе, ставя на стол пахнущий алкоголем кувшин. — Вы же понимаете, ключ от подвала никому доверить нельзя: сейчас же все вино вылакают, — пояснил он свое отсутствие.
Матильда, между тем, разливала мутноватое пойло по начищенным кубкам. Вилок и ложек — не полагалось.
Кот и Чук с подозрением косились в кубки и пить не рисковали, поглядывая на Быка. А вот сеньор Хосе залпом выхлебал почти половину, и было заметно, как он счастлив оказаться дома. Мгновенно чуть захмелевший, он чистил грязноватыми пальцами яйцо, оставляя на ярком белке сероватые разводы, и рассуждал:
— Конечно, работать с вами весьма выгодно, но все же, я рад, что, наконец, вернулся домой. Кушайте, кушайте, сеньоры, угощайтесь!
Бык взял кубок, с подозрением нюхнул кисловатый запах, и аккуратно обмакнул губы в питье. Со стороны, наверное, он выглядел как дегустатор дорогого коньяка, но на самом деле, просто боялся хлебнуть и помереть. Слишком замызганным казался ему этот дом.
— Сеньор Басилио… — Хосе прервал мысли Быка, просительно заглядывая ему в глаза и протягивая руку с браслетом. — Вы обещали…
Утро началось с похода за телегами. Шли тем же составом: Бык, Чук и Кот. Молодые тихонько обсуждали ситуацию и новый мир, а Бык был задумчив. Он получил неприятное задание.
— Да где хочешь, там и найди! — несколько раздраженно заявил ему Рим. — Ты же понимаешь, нельзя ее в таком виде везти. Ладно, у нас в компании два слепых мужика будет: мало ли вокруг инвалидов. Но если бабу в штанах притащим, нас рядом с ней на костре спалят.
Три телеги с возчиками, включая похмельного охранника сеньора Хосе Симона, Бык отправил вместе с лейтенантами, а сам остался выполнять задание. Судя по виду купца, вчера, после ухода гостей, он не ограничился одним кувшином, так что сегодня, благоухая мощным выхлопом и периодически болезненно морщась, сеньор Варго сидел за своим столом, слушая гостя.
— Конечно, морозы у нас посильнее, потому и женщины штаны носят. А здесь, в вашей прекрасной стране нам не хотелось бы нарушать правила приличия.
— Как вы говорите, сеньор Басилио, называется ваша страна?
— Россия.
Сеньор Хосе задумчиво покивал головой, делая вид, что понимает, о чем идет речь, но Бык заподозрил, что вряд ли купец раньше слышал это название.
Лавки, по которым сеньор Варгас тащил Быка, были просто ужасны. Как понял старлей из рассказов купца, никаких магазинов готовых изделий здесь не было в принципе. Единственно место, где можно было купить одежду уже готовую, лавки старьевщиков.
Туда сдавали не только совсем уж негожее тряпье, которое впоследствии использовалось для производства бумаги, но и просто бэушные вещи. Это был такой местный секонд хенд. Проблема была в том, что ничего более-менее чистого и приличного эти грязные лавчонки предложить не могли.
Бык с содроганием рассматривал засаленные платья, которые, собственно, платьями и не были. Отдельно была верхняя часть, что-то типа жесткой, облегающей тело жилетки. Отдельно рукава, которые привязывались на шнурках, отдельно юбки.
Старлей понимал, что Фифа не наденет это даже под угрозой расстрела. Мало того, что одежда изрядно поношена и воняет не только потом, но, похоже, еще и мочой, так и выглядит она при этом хуже некуда. То какие-то размытые пятна от вина или жира, то подол, прожженный в нескольких местах.
— Сеньор Варгас, а что-либо поприличнее здесь можно купить? Наша сеньора такое носить не будет.
— Неужели, сеньора Анджелита, предпочтет войти в штанах? — взволнованно заговорил Хосе, — Это большой грех, сеньор Басилио! Это вызовет гнев святой инквизиции! Обязательно нужно платье!
— Да я не спорю, — страдальчески морщась, ответил старлей. — Нужно, значит, будет. Только нельзя ли, что-нибудь получше?
Купец задумчиво посмотрел на своего спутника и совершено неожиданно спросил:
— Скажите, сеньор Басилио, а кто муж сеньоры Анджелиты?
Вопрос купца, вполне закономерно, ввел Быка в ступор.
«Муж? Какой, к чертям, муж? Черт… Если баба путешествует с мужиками, то должен быть или муж, или брат. А то еще решат, что она гулящая… — Бык внутренне усмехнулся, понимая, что решат-то в общем правильно. — Но нельзя даже повод давать для сомнений в ее порядочности! Разгребать, случись что, самим же и придется…»
— Ее муж — это я, — со вздохом «признался» он.
Почему-то этот вопрос показался купцу очень важным и он тут же уточнил:
— Вы венчались в церкви, сеньор Басилио?
«Снявши голову, по волосам не плачут…» — мрачно подумал синьор Басилио:
— Венчались. Нам в храме и бумагу выписали.
«Один хер, по-русски никто читать не умеет. Но если что, можно попросить Скрипа на ноуте распечатать. Хотя им хоть инструкцию от аптечки в руки сунь, все равно ничего не поймут.»
Сеньор Хосе, между тем, поразмышляв, сказал:
— Возможно, стоит обратиться к донне Кэридэд… — однако в его голосе слышалось такое сомнение, что Бык счел нужным уточнить:
— Что за донна?
— О, очень богатая женщина! Но в ее дом нас могут и не впустить, — неуверенно добавил купец. — Там лучшие девки в городе, они только для знатных людей. Или очень богатых.
Боясь, что неправильно понял, Бык спросил:
— Она что, бордель держит?
— Да-да, очень богатая донна! Ее девицы часто выходят в новых туалетах. Возможно, что-то можно будет купить.
Вспомнив, о сифилисе и ограниченном количестве антибиотиков, Бык отрицательно помотал головой. Казалось, их бессмысленное хождение по лавкам так ничем и не кончится. Но в одном из этих затхлых помещений старлей, брезгливо перебиравший двумя пальцами тряпки, увидел довольно приличную синюю юбку, не слишком даже и заношенную.
«Все. Дальше никуда не пойдем. Возьму ей юбку, а уж курткой она прикроется так, чтобы сиськи не торчали. И наплевать, что не похоже на местные платья. Главное, что все прикрыто будет.»
Он расплатился, скомкал юбку и закинул к себе в рюкзак, испытывая все же некоторое чувство неловкости. Потому, возвращаясь к дому купца, выспросил адрес портнихи и белошвейки.
«Обойдется без бархата, но хоть нательную рубаху и простое платье все равно придется шить.»
Купец, чувствуя некоторое недовольство гостя, всю дорогу развлекал его разговорами о публичном доме донны Кэридэд.
— … и когда ей выбили зубы, она прославилась как лучшая девица в заведении!
— Что выбили?! — Бык решил, что ослышался.
— Зубы! — чуть удивленно ответил сеньор Варгас. — Ну вы же понимаете, что без зубов гораздо приятнее!
— Женщине специально выбили зубы, чтобы она лучше…? — Бык все еще не мог поверить в то, что услышал.
Он не был голубоглазым наивным мальчиком, но все же это, по его меркам, был сильный перебор.
— Да-да, именно так. После этого она прославилась чуть не на всю Испанию! Говорят, что иногда она за ночь зарабатывала столько, что можно было купить дом на окраине столицы! Представляете?
Бык покивал головой, обозначая что, да, вполне представляет, и пообещал сам себе купить Фифе одежду поприличнее. Так, чтоб не только сиськи было не видно, а чтоб кроме глаз вообще ничего не торчало. От греха, как говорится…
Часть металла была уже продана в кузни, большая половина объединенной группы обустраивалась в доме сеньора Варгаса. Обоих «синеглазок» по очереди ввезли в город с завязанными тряпками лицами. Никто, собственно, даже внимания не обратил: калек и уродов хватало среди всех слоев населения.
Скорее, это бойцы отличались сытыми лицами, здоровой кожей и крепкими фигурами. Так что наличие пары «калек» было даже кстати. Фифу решили забрать только вместе с последним барахлом.
Дзю, спокойный молчаливый мужик, негласный заместитель Цинка, только брови поднял, слушая, как она со слезами на глазах матерится на купленную Быком юбку. Поэтому, отведя в город первую пару повозок, он вернулся в лес и помогал с погрузкой.
Сейчас в сопровождении последних трех телег он отправился сам, лично, вместе с Василием и молодым летехой из группы Рима.
Уходя из дома купца, Орку он велел сидеть в комнате безвылазно. Во избежание, так сказать… Пока шагали к воротам города, рядом с нагруженными барахлом телегами и гордо восседающей там на куске пенки Фифой, Дзю размышлял на тему: «В семье не без урода.»
«Так, если разобраться, то все поровну получилось. У них эта деваха, у нас Орк. Что с этим идиотом делать? Вроде взрослый мужик, а как чо в башку втемяшит… Ишь ты, свободу он почуял! Тебя, дебила, отпусти на свободу, ты ж вляпаешься так, что всю команду перевешают!» — мысли Дзю текли неторопливо, и по лицу нельзя было сказать, что он чем-то расстроен.
Однако, вспоминая разговоры, которые вел этот самый Орк в отсутствии Цинка, старлей каждый раз раздражался. Разговоры у костра сильно настораживали.
— … ни тебе начальства, ни тебе суда! Делай, что хочешь! Тут все нашим может стать! И власть, и бабы, и ваще все! Ты посмотри на этих местных чмошников, да я любого мужика пополам поломаю и не поморщусь! Да мы по сравнению с ними…! — Орк даже захлебнулся, не сумев подобрать должный эпитет, характеризующий его собственную крутость.
Кот лениво потянулся и фыркнул, глядя на крепкую, но какую-то узловатую фигуру собеседника. Сам-то он, Кот, тоже был неплохим ходоком по бабам, да и подраться не дурак. За что и получил в своё время кликуху, но некоторая примитивность Орка его раздражала. Хотя на операции они и раньше попадали вместе.
— Ты бы, Ден, не суетился…
— Это еще почему? — от неожиданного возражения Орк даже встал.
— Да потому, что про этот мир мы нихера не знаем. Полезешь не на ту бабу — запросто и яиц лишишься.
— Да что они мне сделают?! — он оглянулся на стоящую недалеко «Юргу» и хмыкнул. — Я несколькими выстрелами дворец могу разнести ихний. Ну или где тут они живут?
— Ну, во-первых не ихний, а их. А во-вторых. Ну разрушишь ты пару дворцов, а потом что? Голой жопой на амбразуру?
— Да если всей командой взяться…! — Орка явно перло от неведомых возможностей, которые ему мерещились в этом времени.
Такие и подобные разговоры, Денис заводил не раз, и Дзю прекрасно знал, что за этим придурком нужен глаз да глаз. Боец он, конечно, отменный, но с дисциплиной у него всегда была беда. А здесь, если ухитрится вляпаться во что-то, может всех подставить.
Самого Дзю этот мир немного пугал. С историей у него и в школе было слабовато. Но на лицах местных он видел уродливые оспенные шрамы, помнил об эпидемиях чумы и всяческих болезней. И уж точно не хотел никаких лишних приключений на жопу. Честно говоря, он очень радовался сейчас, что в этот раз их команду вел Цинк. Тот всегда отличался умом, осторожностью и некой даже изворотливостью.
В армию Дзю когда-то попал исключительно по призванию. Ему нравилась четкая организация системы, понимание: вот есть задание, его нужно выполнить. А за это у тебя приличная зарплата, бонусы и, условно говоря, обед по расписанию. Теперешняя ситуация его нервировала непонятностью и непредсказуемостью. Хорошо, что есть команда и Цинк. Вместе будет проще решить, чем заняться в этом времени, и как жить.
У самого Дзю фантазия буксовала полностью: отсюда и некоторая растерянность, и желание выполнить приказ максимально точно.
Вот сказали им сопровождать эту телегу и доставить девицу в целости. Вот этим он и займется.
В город группа въехала без каких либо препятствий. «Воротчики» лениво посмотрели документы «иностранного происхождения», которые для армейцев сделал Скрип из команды Рима, и коротким жестом указал, мол, проезжайте.
Возле двухэтажного дома торговца их встретили все оставшиеся члены объединенной команды. На разгрузку телег с личными вещами ушло не так уж и много времени. Фифу сразу же отправили на второй этаж, где, как сказал Рим, была ее комната, а остальные бойцы начали заносить спальники на первый этаж.
— Тесновато, — пробормотал Чук, глядя на размеры комнаты. — Нам здесь ни вздохнуть, ни пернуть будет…
— А мадам вы куда отправили? — раздался недовольный голос Орка. — Если чо, я готов с ней разделить свой спальник, вдвоем будет теплее! — и загоготал.
На смеющегося «умника» посмотрели все и, как заметил Дзю, не только он один не одобрил поведение Дениса.
— Анжела будет спать на втором этаже, — коротко сказал Рим. — К ней подселим еще двоих-троих…
И не успел он договорить, как его перебил все тот же Орк:
— О, гы, чур я!
— Эй, любвеобильный, успокойся, не тебе решать, — оборвал его Скрип.
— Это еще, почему же, глазастик? Ты мне что-то можешь запретить? А силенок хватит? — Орк демонстративно расправил плечи и хрустнул шеей.
— Заткнулись! — рявкнул Рим, которому не хотелось слушать эту словесную перепалку. — Значит так, слушаем меня внимательно. Скрип, Кот располагают свои спальники под окном. Марат, Задрот, Чук и Гек, в центре комнаты, а Орк и Дзю, по обе стороны двери.
— Да с хрена ли? — взвыл Денис. — С какого хера ты это решил? Мой командир Цинк, а не ты!
— Молчать. — сухо оборвал его Рим. — Я, Цинк и Бык ночуем на втором этаже, и это, — продолжил он, глядя на Орка, — не обсуждается. Не по чину рот открыл, лейтенант.
Больше никто ничего не сказал, а Дзю посетила мысль: «Почему Цинк ничего не сказал? Здесь же два капитана… Они уже о чем-то с Разумовским договорились? Я что-то пропустил?»
Цинк в это время стоял на верхних ступеньках лестницы и молча слушал свару, понимая, что этот вопрос надо решать и решать максимально быстро. Не хватало еще конфликтов внутри.
Вообще-то Константин собирался спуститься, чтобы заглянуть на кухню и попросить нагреть воды, но, глянув на Рима, сжавшего скулы, поймал его взгляд глазами и мотнул головой, указывая на комнату Фифы.
Разумовский кивнул в ответ и начал подниматься. Бык затопал за ним следом, и тогда Цинк скомандовал:
— Дзю, за мной.
В тесной комнатушке на кровати, поджав под себя ноги, сидела Фифа. Три рулона спальников уже валялись на полу, Цинк пинком развернул один из них, уселся сам, и, хлопнув ладонью рядом с собой, сказал:
— Дзю, садись давай.
Рим отзеркалил его действия, и сейчас они сидели друг напротив друга. Ни один не решался начать разговор. В комнате повисло тяжелое молчание, которое совершенно неожиданно для всех, нарушила Фифа. Она привстала на кровати, оглядела мужиков и спросила:
— Что-то случилось?
— Нет! — голоса Цинка и Рима слились, они переглянулись, но фразу закончил Разумовский: — Выйди за дверь и постой на площадке.
Спорить Фифа не стала, хотя и умудрилась изобразить на смазливой мордашке легкое презрение. Неловко перевалив через бортик кровати, она встала, оглядела сидящую на спальниках компанию, вздохнула и заявила:
— Понятно. Письками решили помериться!
После этого, гордо задрав нос, шагнула за дверь. Только грязная юбка мотнулась.
У Рима от бешенства раздулись крылья носа: «З-зараза! На кухню отправлю, навечно…»
— Рим, надо бы решить… — первым заговорил Цинк.
— А тебе не кажется, что все решилось само собой? Мы разжились местными деньгами, у нас лучше уровень языка, мы быстрее адаптировались и даже сняли этот дом.
Пауза была глубокой. Возразить Цинку в общем-то было нечем. Хотя про себя он помнил, что у Рима было только четыре бойца, а у него пять. Фифу, разумеется, считать как бойца просто невозможно. В словах Разумовского был определенный резон, и пускай Константину это не нравилось, но и отрицать это было глупо.
Цинк еще минуту поразмышлял. Получается, Рим оказался более удачливым, чем он сам. И вот вроде особых заслуг его нет, скорее, некоторая доза везения, но и переть против фактов… Как и многие военные, в чем-то Цинк был фаталистом. Потому он нехотя кивнул и ответил:
— Черт с тобой, господин капитан. Спорить не стану, а жизнь все по своим местам расставит.
О решении объявили бойцам, и раздраженный Цинк рявкнул на недовольно сморщившегося и провывшего «да ну-у-у…» Орка:
— Наряд вне очереди!
— За чтооо?! — взвыл тот.
— За отсутствие энтузиазма, твою мать… Спроси, откуда воду таскают, и вперед. Помыться нужно и в божий вид себя привести. Вопросы?
Когда Цинк злился, даже Орк не решался выделываться. Он прекрасно знал, что командир и в морду сунет, не обломается. На опыте знал.
Так что первый день в доме купца прошел довольно спокойно. Фифа в своей кошмарной юбке отправилась с Быком и Котом на местный рынок купить продукты. Попутно выяснили, что дрова для команды придется покупать самостоятельно:
— Сеньор Ко-ман-тир, — похоже, Хосе считал слово «командир» собственным именем Рима, — вы же понимаете, что кормить я вас не могу: моя кухарка не справится. Конечно, я посчитал арендную плату за комнаты с тем, что готовить себе вы будете сами.
Пришлось согласиться, что в словах купца был резон. Потому, разделив деньги на три части, Рим одну выдал Цинку, одну оставил себе, а последнюю вручил Быку.
— Вась, ты там присмотри, чтобы не шиковала она. Кто знает, на сколько нам хватит, когда следующие будут и… Да ладно, что я тебя поучаю? Сам все понимаешь.
Василий, Кот и Фифа двинулись к двери, и тут Рим щелкнул пальцами и сказал:
— Стоп!
— Что, командир? — удивился Бык.
— До ухода сдайте на общак все свои личные вещи. Надо посмотреть, что у нас вообще на толпу есть, чем владеем, и с чего можно хоть какую-то пользу извлечь. Лишнее вернем.
Фифа недовольно фыркнула, чуть помялась, а потом, дерзко глядя командиру в глаза, спросила:
— Тампоны тоже сдавать?
Бык посмотрел на нее, как на дурочку, с сожалением и очень мягко, пояснил:
— Анжела, тампоны — стерильные, когда пулевые раны как раз ими очень удобно в теле дырки затыкать, чтобы кровь остановить. Понимаешь? Конечно, как командир решит, но мне кажется, стоит сдать.
Обозленная Фифа потопала наверх. Осмотр вещей Рим решил проводить в большой комнате, на глазах у всех, чтобы дурных мыслей не возникало. Потому, подхватив небольшие личные рюкзаки ушедшей на рынок троицы на плечо, двинулся было туда, но потом сообразил.
— Слушай, Цинк, нам срочно нужны крестики. У тебя шмотка монашеская есть, может, прогуляешься, купишь на всю компанию? Да, только сперва рюкзак свой личный отдай.
Цинк небрежно махнул рукой и ответил:
— Да не вопрос, командир. А рюкзак ты и сам распотрошишь, чай не маленький, справишься. Лучше, давай порешаем, кого мне взять-то с собой? — похоже, Цинк даже обрадовался возможности побродить по городу и лишний раз осмотреться. — Только знаешь, Рим, мне кажется, что монашескую шмотку-то и не стоит светить. Схожу в обычном комуфле. Если эта шальная тетка с кухни увидит и поймет, что я не настоящий монах… Ну, ты сам понимаешь…
Рим тяжело вздохнул. Эта, и еще сотня мелочей, из-за которых они будут прокалываться, тревожили его. Слишком уж они отличаются от местных. И пока не пройдет время, надо, чтобы все следили за всеми, поправляя косяки и отмечая несовпадения. Он благодарно кивнул Цинку, соглашаясь:
— Да кого хочешь бери.
— Ну, я думаю, Дзю. Только, кэп, может попросить купца с нами сходить? Все же он местный.
Хосе немного удивился и попытался объяснить, что лучше идти в субботу: больше народу будет, будет торжественная литургия.
— Это праздник? Или чо?
— В этот день отмечают Взятие Пресвятой Девы Марии в небесную славу! — торжественно пояснил сеньор Помидор.
— Нет, почтенный… — Цинк морщился, и слова подбирал медленно и старательно. — Лучше мы сходим сейчас. Будет возможность, мы обязательно посетим этот чудный праздник. Но я чувствую себя беззащитным, не имея этого священного амулета. Я даже завидую вам, сеньор Варгас, что ваши святые отцы так пекутся о своей пастве. Наши, к сожалению, не додумались.
Если сеньор Хосе и испытывал какие-то сомнения по поводу вероисповедания чужаков, то все эти сомнения он оставил при себе. Тянутся люди под руки святой матери церкви? Ну и прекрасно! Он охотно поможет им такой мелочью. А ему, глядишь, это богоугодное дело, зачтется впоследствии.
Рим зашел в общую спальню и внимательно осмотрел бойцов. Скрип и Задрот, что-то ковыряли в одном из ноутов. Солнечные очки обоих лежали на спальнике рядом. Рим заметил, что подключены к машинке они вместе, и потому сидят молча, с закрытыми глазами. Остальные четверо дремали, Чук даже похрапывал.
Разумовский подумал о том, что когда здесь соберутся восемь человек и начнут храпеть на разные лады… Короче, надо думать о том, чтобы устроить пристойные условия проживания хотя бы для начала. Андрей бросил рюкзаки на небольшом свободном пятачке посреди комнаты, садиться не стал, но скомандовал:
— Мужики, сдаем личные вещи.
Скрип и Задрот даже не шевельнулись, похоже, просто не слышали. Зато остальные подскочили. Разумовский пояснил:
— Личные вещи достаем. Смотрим, что-то заберем в общак, что-то разделим, остальное отдадим.
Не дожидаясь, пока они сообразят окончательно, он начал по очереди расстегивать рюкзаки, и вываливать все шмотки полностью прямо себе под ноги. Закончив, подбодрил бойцов:
— Я сейчас вернусь, а вы потрошите пока свои закрома. Чук, толкни этих, — он кивнул в сторону «синеглазок» и вышел.
Спускаясь со второго этажа по лестнице и неся в комнату рюкзак со своим барахлом, Рим думал: «Знал бы, что так вляпаюсь, хоть бы зеркал, что ли, купил». Мысленно он потрошил свое барахло, и с сожалением признавал, что кроме зеркальца, вделанного в коробку с одноразовыми бритвами, больше, пожалуй, ничего путного там нет. Ну, не считать же трусы и носки?
Куча барахла посередине комнаты выросла весьма основательно. Рим вытряс свое добро, добавил содержимое сумок Цинка и Дзю и, вздохнув, сказал:
— Ну что, приступим.
Для начала, вернулись всякие личные штучки типа запасных носков и труселей. Чук и Гек помогали упаковывать барахло отсутствующих по их рюкзакам, в то время как Орк, вытащив из общей кучи здоровенный кружевной бюстгальтер, напялил его себе на башку, раскинул руки в стороны, и принялся жужжать, с мерзким хихиканием приговаривая:
— Ж-ж-ж-ж-ж-ж… Я муха! Ж-ж-ж-ж-ж…
— Хорош, — раздраженно оборвал его Рим, отбирая лифчик и откладывая в сторону две пары чулок.
Чук, потянувшийся к упаковкам, получил шлепок по руке, и с удивлением сказал:
— Командир, чего ты? Я просто убрать хотел.
— Не трогай, это общак.
— Чулки?! — Чук вытаращил глаза.
— Если таким чулком тебя связать, ты сдохнешь, а не развяжешься, да и перегрызать его зубов не хватит.
Гек хмыкнул и с удивлением в голосе сказал:
— Вообще-то, да, пожалуй, многие наши вещи можно использовать по-другому. Например, шнурки из ботинок: они хоть и тонкие, но как веревка, достаточно прочные будут.
— Точно, — подтвердил Рим. — Значит, после этого «шмона», шнуровать ботинки будем местными веревками, а шнурки все сдадите.
Он был рад, что до бойцов стало доходить, как именно нужно рассматривать вещи.
Молчаливый Марат, чуть помявшись, расстегнул клапан на своем рюкзаке, и протянул небольшую флягу удобной формы, чуть вогнутую. Рим вопросительно поднял брови и глянул на него.
— Спирт, — и нехотя пояснил. — Ну, не люблю я водку, всегда сам бодяжу.
— Сколько? — капитан прикинул флягу на руке.
— Триста. Она полная, — и добавил: — Если что, она в карман нагрудный хорошо ложится.
Та кучка вещей, которую Рим отбирал в «общак», постепенно росла. Почти у каждого нашлось зеркальце. Среди вещей Дзю оказалась электронная книга. Андрей полистал библиотеку — разделы назывались довольно интересно: «Македонский», «Чингисхан», «Кутузов», «Сталин», «Гитлер»… Похоже, парень увлекался историческими лидерами. Может, что-то и подскажет.
В любом случае, штука очень полезная. Рим аккуратно положил ее в рюкзак, обернув футболкой. Хозяин библиотеки лучше сможет ориентироваться, где и что посмотреть.
А вот электронка Фифы поражала взгляд красотой и изяществом. Выложенная по периметру узорами из цветных стразиков, она и книгу-то не напоминала, скорее — какое-то диковинное украшение. А самое удивительное было то, что она работала, и заряда оставалось больше семидесяти процентов. Рим хмыкнул, и нажал кнопку «вкл». Засветилась надпись «Оглавление» в обрамлении вычурных узоров. Разумовский перелистнул страницу, и начал смотреть разделы. «Современный любовный роман» двести тридцать семь книг, «Исторический любовный роман» сто пятьдесят две книги, «Бессмертная классика» тридцать две книги. Рим ткнул в «бессмертную классику» и охренел. Некая Полина Ром, «Два лика Ирэн». На обложке улыбалась блондинистая девка в голубом платье.
«Твою мать… А я уж было, понадеялся… Надо же, любовные романы обозвать „Бессмертная классика“! Фифа, что с нее взять…»
Рим выключил читалку и, обернув для сохранности какой-то майкой, засунул в рюкзак Фифы: этого добра и даром не надо.
У парней почти во всех рюкзаках нашлось по хорошему перочинному ножу с различными прибамбасами типа: штопора, кусачек и прочего. Немного подумав, Рим решил пока не забирать их. И игрушки вернулись к хозяевам.
У Чука обнаружилось две запечатанные колоды игральных карт. Покрутив их в руках, Рим вернул игрушку их смущенному лейтенанту. А вот в рюкзаке Дзю нашлась маленькая, но очень элегантно выполненная шахматная доска с магнитными фигурками. Её Разумовский отложил в общак — это явно можно продать. Пусть фигурки и штампованные, но работа довольно аккуратная и детальная. Пластик плотный и качественный, и прослужит очень долго.
В общак ушло несколько упаковок таблеток из косметички Фифы, едва початый флакон духов и золотистая заколка для хвоста. Массивная, с яркими стекляшками.
«Конечно, не золото, бижутерия, но выглядит вполне дорохо-бохато.»
Кроме того, с большого косметического набора можно будет снять зеркало, потому набор тоже лег в общую кучу.
Еще у Фифы в той же косметичке нашлась очень изящная серебряная фляжечка, грамм на сто. Рим понюхал — коньяк. Фляжечка легла в кучу общака.
От мужиков досталось в общей сложности семь зажигалок, хотя среди них не было курящих. После того, как почти двадцать лет назад в армии ввели ощутимую доплату для некурящих, среди профессиональных военных их почти не осталось. А вот у Фифы, как ни странно, нашлась пачка ментоловых дамских сигарет, правда запечатанных. Ее, немного подумав, Рим тоже забрал в общак.
Разумовский посмотрел на общую кучу и поморщился. Получалось, что больше половины вещей, включая целую упаковку пресловутых тампонов, добыто из рюкзака Анжелики. Закончив дележку и упаковав по рюкзакам отсутствующих все, что осталось в их личном пользовании, Рим сказал:
— А теперь, потрошим карманы, господа хорошие.
— Зачем? — влез Орк, который все время гыгыкал над вещами Фифы, говоря различные глупости, типа: «Это она пить собралась или в глаза закапывать?!» — по поводу крошечной фляжки коньяка. Достал он, кажется, всех присутствующих.
— Затем, что в карманах у нас есть мелочь и еще что-нибудь. Металлические деньги, возможно, здесь удастся продать — на них чеканка хорошая.
— У меня никакой налички нет, я только картой пользуюсь, — недовольно буркнул Орк, но приказу подчинился и выгреб из карманов несколько пластиковых карт, маленький моток какой-то проволоки, пару болтов без гаек и запаянную в прозрачный пластик нежно розовую ленту из двенадцати презервативов.
Бойцы заулыбались и полезли по карманам.
Всю мелочь Рим велел ссыпать на ближайший спальник. Впрочем, в этой тесноте все спальники были ближайшие. Горка монет оказалась не слишком велика. Лежащая рядом кучка презервативов выглядела значительно внушительнее. Хмыкнув, Разумовский выложил из своего кармана свой личный стратегический запас — упаковку на три штуки.
Чуть подумав, Андрей сгреб к себе «резиновые изделия номер два» и, отрывая от ленты Орка, начал вкидывать по одному в открытые рюкзаки.
— Эй, командир! Ты чо, шутишь что ли? С одним я что буду делать?! А девке зачем положил?!
«По сути, презерватив Фифе вряд ли понадобится… Но во-первых, и так большую часть добра забрали именно у нее. Обделить ее сейчас — это дать повод кое-кому думать, что она не член команды и стоит на ступеньку ниже. Кроме того, этого судака давно пора оттянуть: слишком хамоват, берегов не видит.»
— Слушай сюда, боец, сейчас ты находишься под крышей, а не в лесу, только потому, что Анжела отдала нам кольцо. Кроме того, жратва, которую сегодня принесут, тоже будет куплена на её же деньги. Так что если выдаем по гандону всем, значит, и ей тоже. Она такой же член группы, как и ты, ясно?
Орк молчал с полминуты, явно продумывая ответ, а потом все-таки разразился речью, не забыв сопроводить ее гнусной усмешкой:
— Гы! Какой же она член, ежели она баба?! Эту курицу все равно одну никуда отпускать нельзя — трахнут за первым углом! Да сама она только на это и годится! А резины и так мало, мне одной штуки так точно не хватит.
Бить табло мудаку не хотелось, Разумовский еще раз попробовал спокойно объяснить:
— Орк, мы сейчас в подвешенном состоянии. И куда нас закинет дальше, совершенно непонятно. Сейчас не до гребли. Резина, чтоб ты знал, стерильна. В нее, случись что, можно пару литров воды набрать и сохранить. Понимаешь? Поэтому положи в карман, и откроешь, только если понадобится.
— Я чо вам, пацан сопливый? Мне, может, сегодня прямо понадобится, и не для воды…
— Орк, не нарывайся, — одернул его молчаливый Марат. — Чо ты бучу на пустом месте устраиваешь?
— А то, что мне эта детская дележка нахер не нужна. Я не собираюсь тут как крыса отсиживаться!
— А что ты собираешься делать? — скучливо спросил Марат.
— Да все, чо захочу! Захочу — бабу, власть, любой дворец! Все наше! Захочу — царем стану! Можно на золоте жрать, а вы тут гандоны делите. Уйди с дороги! — набычившись, рявкнул он Риму.
— Эй, боец, не зарывайся, — одернул его Чук.
Рим напрягся, собираясь встать и «вручную» объяснить недоумку его ошибки. Но тот опередил, поднявшись резко, как пружина. Нагнулся, сгреб со спальника горсть российских монет, сунул себе в карман и, прихватив из общей кучу пару коробок с презиками, заявил:
— Да идите вы нахер все! — со злости Орк пнул лежащий рядом с ним рюкзак так, что тот впечатался в стену, и часть вещей высыпалась.
Разумовский хмыкнул и отодвинулся, освобождая идиоту путь, даже вежливо распахнул дверь комнаты. «Пожалуй, этого долбака не переубедить. Морду-то я ему набью, но будет ли смысл? Чистой воды балласт, а не боец. Так что пусть топает куда хочет.»
С ухмылкой, слегка склонив голову, командир сказал Орку:
— Валите, ваше высочество. Но если ты ухитришься подставить остальных…
После ухода Орка установилась неприятная тишина. Разумовский осмотрел бойцов и спросил:
— Есть еще желающие покорить мир в одиночку?
— Да не, командир, — буркнул Задрот. — Орк набарагозил, это понятно. Впрочем, с мозгами у него всегда не очень было.
Больше эта тема не поднималась. Оставив бойцов, Рим понес собраное добро, про себя думая: «Надо бы уточнить у Фифы, что за таблетки мы у нее выгребли. Ну, по логике вещей, это противозачаточные и обезбол, но мало ли… Вообще, конечно, забавно получилось: в общак перешла большая часть ее имущества. Нам, мужикам, по большому счету, даже продать нечего.»
Первыми домой вернулись Цинк с Дзю и сеньором Варгасом. Кресты, которые он принес, были довольно грубо отлиты из меди. Кроме того, Костя озаботился купить к каждому крестику жесткий кожаный шнурок.
— Отлично, — сказал Рим, оценивая добычу. — Значит, теперь ботинки тоже будем шнуровать такими, надо будет докупить на всех.
— Это еще зачем? — удивился Цинк.
— Кость, на наших шнурках можно человека повесить, случись надобность. Ты ж понимаешь, что здесь такой крепости веревок пока не делают, да еще и таких тонких. Так что, не серчай, а шнурки всем придется сдать.
Цинк кивнул, соглашаясь, и Рим продолжил:
— Есть и похуже новость.
Цинк заметно насторожился.
— Орк ушел.
Цинк и Дзю переглянулись, Дзю молча пожал плечами. И Костя ответил:
— Ну, так-то ожидаемо, мы с ним не в первый раз на задании, дисциплина у него всю жизнь через жопу была. Не устроил бы нам неприятностей…
— Так если у него дисциплина вечно через жопу, на кой хрен вы его взяли на задание?
— А кто нас спрашивал-то? Тебе вон Фифу сосватали, сильно ты обрадовался?
— Ты на Фифу не гони, — улыбнулся Рим. — Эта запасливая мадама на первое время деньгами нас нормально снабдила. Да и сейчас среди ее барахла много чего путевого оказалось.
— Да я и не гоню, — вздохнул Цинк. — Больно уж у нас ситуация фантастическая. Тут каждый, кто оттуда, — он мотнул стороной куда-то в сторону, очевидно намекая на их прошлый мир, — он свой. Хреново, что Орк этого так и не понял.
Следом вернулась Фифа с сопровождающими. Морды у мужиков были какие-то задумчивые. Кот тащил две довольно увесистые корзины, в одной из которых среди кучи яиц, репчатого лука и толстенного пучка зелени, торчала здоровая ляжка неведомого зверя. Во второй корзине лежали округлые румяные буханки хлеба с золотистой корочкой.
— А что черного не взяли? — спросил Дзю, все еще топтавшийся на первом этаже.
Фифа посмотрела на него, вздохнула и, как мама несмышленому малышу, объяснила:
— Здесь, в средних веках, черный хлеб есть нельзя.
— Это еще почему? — искренне удивился Дзю.
— Потому что в средние века не умели правильно хранить рожь, на ней развивался какой-то грибок, не помню, как он называется. Хлеб из такой ржи, вызывал рвоту, понос и галлюцинации. Есть можно только пшеничный. Понятно?
Судя по флегматичным лицам сопровождающих Фифы, за время прогулки по рынку, они успели узнать не только это. Рим, стоящий на лестнице между вторым и первым этажом, чуть не присвистнул от удивления.
«Однако!»
На кухню в помощники Анжела забрала Кота. Тот пытался было отмазаться, но она, удивленно подняв брови, глянула на Рима и спросила:
— Командир, нас двенадцать ртов. Вы что, серьезно считаете, что я одна буду кормить всех, мыть посуду и стирать? Я все-таки не лошадь ломовая.
Рим вздохнул, посмотрел в печальные глаза Кота и подтвердил:
— Сегодня ты в наряде, боец.
Пока Анжела готовила, вяло переругиваясь с Матильдой, Кот безропотно под её командованием чистил овощи, таскался за водой и колол дрова. Наконец, Фифа оглядела рабочее место, и сказала:
— Все, Дим, можешь идти. После ужина придешь поможешь мне посуду помыть. А, забыла, притащи-ка мне пока наши тарелки. Где-то они там, в куче вещей.
Когда Кот выходил из кухни, Матильда тихо сидела в углу и чистила непонятные желтые овощи, больше всего похожие на маленькие репки. Отсутствовал он минут десять: барахло было свалено за домом, в небольшой сарайке около конюшни. А когда вернулся, застал возле кухни Рима, держащего взбешенную Фифу, Цинка, загораживающего командира и Фифу от нападающей на них с огромной деревянной ложкой в руках Матильды. Все остальные бойцы с любопытством толпились у дверей комнаты, вытягивая шеи. Всем было любопытно, что же не поделили женщины.
Трескотню Матильды толком понять никто не мог — слишком быстро она говорила, часто упоминая Деву Марию, Христовы раны и странно знакомое всем выражение: «ла проститута».
Со второго этажа торопливо спускался сеньор Хосе…
Только-только было замолчавшая кухарка, увидев хозяина, набрала в грудь воздуха и затараторила с новой силой, в этот раз упирая именно на слово «ла проститута». Фифа, воспользовавшись тем, что Рим ослабил хватку, высунулась из-за плеча Цинка и, показав вредной старухе средний палец, с некоторой запинкой ответила:
— Еще раз к моей кастрюле сунешься, я тебе все патлы выдеру, дрянь старая! — и, повернувшись к Хосе, подбирая слова, пояснила: — Ваша служанка, сеньор, пыталась высыпать соль в мой суп.
Тетка начала визжать, что эта проститутка врет, и теперь уже никто не сомневался, что значит «ла проститута». Похоже, Хосе прекрасно знал о сволочном нраве своей служанки, потому что Фифу он выслушал молча. И даже спорить не стал, а как только Матильда открыла рот, ухитрился отвесить ей такую оплеуху, что она чуть не упала. Благо Цинк успел подхватить.
Тишина установилась гробовая. С одной стороны, тетка явно хотела напакостить, а с другой — бить пожилую женщину…
Хосе же, прижимая руки к груди, извинялся перед гостями, обещая, что такого больше не повторится. Как ни странно, нехилый шок был у всех, в том числе и у Анжелы. Победителями себя не чувствовал никто. Этот удар очень мощно напомнил им, в каком мире они находятся. Впрочем, Матильде, похоже, было не привыкать к побоям. Что-то жалобно поскуливая, она вышла из дома. Растерянная Фифа попросила Кота:
— Слышь, посиди со мной, а то мало ли… Ну, не бить же ее, в самом деле…
Есть хотелось уже всем, но ужин основательно задерживался. Никаких ультразвуковых скороварок, мультиварок и микроволновок здесь не было, а Фифа на вопрос Быка только огрызнулась:
— Я последний раз на открытом огне еще в школе готовила! Ты чо от меня хочешь?!
Наконец, сели ужинать в той самой трапезной. Стол был маловат, и для некоторых пришлось притащить с заднего двора пеньки. Густая душистая похлебка из крупы, тонко резаной моркови и какой-то водянистой овощины голодным мужикам показалась пищей богов. Тем более, что костный бульон был достаточно наваристым.
Отбивные, как оказалось, из баранины получились жестковаты, но в целом ужин прошел весьма бодро.
— Командир, на завтрак яичницу сделаю. Там у меня еще кусочек сала лежит. А к обеду надо снова на рынок.
— Понял, — коротко ответил Рим. — Надо, значит сходишь.
После продажи железа с двух автомобилей, денежный вопрос не стоял слишком уж остро. Хватит им и на еду, и на крышу над головой, минимум на полгода. Но Рим отчетливо понимал, что время пролетит быстро и пока есть хоть немного свободных денег, нужно что-то решать. Тем более, что Анжела, не давая ему отвлечься, заявила:
— Командир, нам бы еще посуду купить.
Разумовский посмотрел на пластиковые тарелки, и понимающе кивнул головой. Через полтора-два месяца, они начнут разлагаться. Это, конечно, очень хорошо в плане экологии, но даже тарелки им придется покупать.
После ужина к Андрею подошел расстроенный Дзю и сказал:
— Рим, глянь.
В руках он держал ту самую электронную книжку, которую Разумовский лично обернул майкой и вернул ему в рюкзак. Поперек экрана из угла в угол змеилась трещина.
— Вот же… Сучонок… — раздраженный Андрей пояснил Дзю: — Орк, скотина, когда выходил из комнаты, пнул рюкзак так, что он в стену вписался. Значит, это был твой рюкзак…
Поднявшись на второй этаж, Рим обратился к Быку и развалившемуся на спальнике Цинку:
— Ну чо, мужики, надо что-то решать. Выбор у нас, как вы понимаете, не сильно богатый. Оружие свое мы показывать не можем, боевые навыки здесь — это когда ты мечом с детства владеешь. Вряд ли кто-то из наших окажется хорошим мечником. Ну, из арбалета-то научимся стрелять, но тоже не за один день. Я это к тому, что если идти в армию местную, всем с низов придется начинать. Ну, или продать то барахло, что сегодня насобирали — там зеркала, и еще какая-то ерунда, — и попробовать себя в торговле. Что скажете?
Тихонько вернулась Фифа и, забравшись с ногами на кровать, внимательно слушала беседу, не вмешиваясь. Цинк поморщился и резко сел, скрестив ноги по-турецки.
— Рим, а у нас не хватит денег купить хоть какой-нибудь вшивый домишко? Как представлю, что эта тетка могла не соль сыпануть в котелок, а просто плюнуть туда…
Бык согласно закивал головой. Его тоже сегодняшняя сцена впечатлила. Рим вздохнул и ответил:
— Мужики, думаете, мне это нравится? Но мы даже не представляем, сколько здесь может стоить хижина на окраине. Предлагаю сделать так, разбиваемся на тройки и начинаем выходить в город. Смотрим, знакомимся, прикидываем. Как говорится: одна голова хорошо, а полторы лучше. Чем быстрее решим, как себя обеспечивать будем, тем легче всем дышать. Ну, а за этот месяц деньги уже заплачены и лишних у нас нет. Просто будем к Фифе человека приставлять, чтобы с котелка глаз не сводил. Мало ли, что еще эта старая ведьма удумает.
— Посуда — это не самая большая проблема, — неожиданно вмешалась Анжела. — Вы, мальчики, привыкли каждый день душ принимать и с горячей водичкой бриться. Ну, еще месяц-два-три хватит вам запасов пены для бритья и мыла, а потом что будем делать? Да и сейчас, — она вздохнула и добавила: — как вы думаете, чем здесь стирают белье?
Бык равнодушно ответил:
— Чем можно стирать? Мылом, разумеется. Ну, может, душистого и нет, но какое-то ведь есть?
Анжела посмотрела на него с ехидной улыбкой, и сказала:
— Мыло здесь, дорогой мой, доступно только герцогам каким-нибудь, а стирают все, даже дворяне, мочой!
— В смысле?
Вася даже сел, услышав такую новость.
— В прямом. Для сбора мочи есть специальные люди, которые ходят по домам, а потом продают это прачкам.
— Ты-то откуда это знаешь? — поразился Рим. — Ты так говоришь, как будто полжизни здесь провела.
Фифа глянула на него снисходительно, и ответила:
— Читать надо. Это вы, кроме армейского устава больше ничего в жизни не видели.
— А ты, типа, читаешь? — вмешался Цинк.
— А я, типа, да! — Анжела вздернула нос и повернулась к ним в профиль, показывая, что оскорблена недоверием.
— Да ну, нахер, бред какой-то… Тоже мне, стирка мочой… — Цинк потряс головой и снова улегся.
— Ничего и не бред, — возмущенно возразила Фифа. — В моче содержится аммиак и он прекрасно отбеливает. Во всех книгах об этом написано!
— Да в каких книгах? — психанул Цинк, и снова вскочил. — Ты что, исторические труды каждый день читала?
Анжела внезапно успокоилась, с улыбкой глянула на Костю и сказала:
— Костенька, солнышко, а ты сможешь мыло сварить?
Судя по растерянной морде Цинка, такие вопросы решать ему еще не приходилось никогда в жизни. Он прекрасно знал, как устроить засаду, как проводить поиск на местности, как быстро допросить в полевых условиях, но мыло варить ему явно не приходилось.
Неожиданно заинтересовался Бык:
— Анжел, а если серьезно. Откуда ты такие штуки знаешь?
Фифа вполне миролюбиво ответила:
— Вась, я правду говорю: в книгах читала.
Повисла неловкая пауза, мужики переглядывались и не понимали. На розыгрыш вроде бы не похоже, но сведения какие-то странные. У их современницы быть таких просто не может. Заметив их переглядывания, Фифа хмыкнула, порылась в своем мешке, и вытащила электронную читалку:
— Вот! Здесь про всё-про всё есть!
— Про все, это про что конкретно? — осторожно уточнил Рим.
— Про все, Андрей. Как сварить мыло и чем покрасить ткани, как стирали в средние века, и как делали вариоляцию. Как…
— Подожди, — перебил ее Разумовский, — Вот эта самая вариоляция, это что такое?
— Прививка от оспы. Нам-то всем еще в детстве делают, а у местных видел какие морды? Вот эти вот рытвины на лицах, дырки, ямки и шрамы — это они оспой переболели. А еще здесь есть чума.
Рим даже головой потряс, на секунду заподозрив, что Фифа — вовсе и не Фифа, а какой-нибудь двойной агент или…
«Да ну нахрен, бред какой-то в голову лезет! Проще взять у нее эту самую книжку и посмотреть, где и в каком месте она это вычитала.»
— Анжела, а ты можешь мне дать почитать эту книгу?
— Да, пожалуйста, очень даже прекрасный роман. Я вообще этого автора люблю. А «Два лика…» — самая-самая у нее.
Экран книги светился, она торопливо листала свою библиотеку, выискивая необходимое.
— Вот на, читай. Полина Ром. «Два лика Ирэн» называется.
— Я думал у тебя здесь любовный роман… Подожди, Анжел, ты хочешь сказать, что все сведения в любовном романе почерпнула?
— Да он и не очень-то любовный, — с каким то сожалением в голосе ответила Фифа. — Вот интересно пишет, но про любовь совсем мало…
Мужики переглядывались, не понимая, как к этому относиться. Настолько бредовой им казалась мысль, что в бабском романе может быть что-то кроме розовых соплей. Впрочем, особо дел на вечер и не было, потому, как только Рим взял книгу в руки, Цинк достаточно требовательно сказал:
— Знаешь что, командир… Читай-ка ты в слух.
Фифа завозилась на кровати, устраиваясь поудобнее, и сообщила:
— Точно, читай вслух! Я с удовольствием еще раз послушаю!
Рим читал вслух минут пятнадцать, потихоньку тупея. Лица Цинка и Быка становились все более постными. Какая-то жалостливая история про какую-то бабку… Ну померла она, ну вселилась в дочку лорда и с похмелья мужика бульоном отпаивает — нормальная бабская лабуда, но где же здесь нужная информация?!
Наконец Рим потерял терпение:
— Слушай, Анжел, книга, конечно, шикарная. Я потом обязательно все прочитаю. Но ты не могла бы найти для нас… Ну, хотя бы, где про прививку от оспы говорится?
Фыркнув, Фифа забрала у него книгу и несколько минут быстро листала, что-то бормоча себе под нос. Поставила в книге несколько «закладок» и вернула электронку Риму:
— Смотри вот тут и вот тут. Прямо все очень подробно.
Довольно информативной оказалась сноска под главой книги.
В этот раз Рим читал в полной тишине — слушали внимательно. Когда он закончил, Анжела добавила:
— Вообще-то, в книгах много полезного, зря вы читать не любите. В другой у меня есть как косметику делать, как мыло варить, как глицерин изготовить.
При слове «глицерин» мужики снова, в который уже раз за вечер, переглянулись. И в этот раз всем явно стало полегче.
Выброс адреналина был силен — Орк чудом удержался, чтобы не врезать от души в табло этому додику…
Выскочив из дома, он раздраженно зашагал по улочкам этого сраного городишки, не слишком даже задумываясь, куда именно идет.
«С-сука! Капитан, называется! Додик и есть… Такие возможности открываются, а этот чертила только и нудит, чтобы не высовывались. Ссыкло!»
Орк чувствовал и понимал, что с такими мыслями, как у этого капитанишки, ничего путного они здесь не добьются. А ведь это их шанс! Да еще какой шанс!
Больше всего в детстве, маленький Дениска любил, когда дед, чуть подвыпив, рассказывал ему о шальных девяностых:
— Ты, малец, не понимаешь… — дед пыхтел вонючей сигаретой возле форточки, аккуратно выпуская дымную струйку в морозный воздух. — Идем, бывало, с Бычарой по рынку, а торгаши все ненавидят! Аж их, сук, плющит! А сделать ничо не могут… Мы же с Быком не сами по себе, за нами вся бригада стоит. Другие еще, бывало, и лебезить начинали.
Дед делал пару торопливых затяжек и продолжал:
— «Архип, шаверму свежую хочешь?! Архипушка, я тебе кофеек заварила. Натуральный!» — нарочито писклявым голосом дед передразнивал прогибающихся торговцев.
Денис слушал воспоминания старика с каким-то замиранием в душе, у самого у него отношения в классе складывались более, чем хреново. Иногда, перед сном, он представлял себе сладостные картины собственного могущества: как он заходит в свой второй, а теперь уже и третий класс, и все вокруг начинают лебезить. А Димон Соболев, кивнув ему, как равному, сдвигает ноут на парте и говорит:
— Садись.
Увы, реальность сильно отличалась от романтических грез…
Дед работал автомехаником в гараже и пользовался уважительной кликухой Петрович. Так же точно его звала и бабушка. Вот с ней отношения у Дениса не срослись. Она частенько ворчала на него за лень, за невыученные уроки. За банку, привязанную к хвосту кошки, он и вообще получил оплеуху.
Дед бабушку побаивался. Не то чтобы она как-то обижала его, но верховодила в семье, совершенно очевидно для всех, именно Марья Ивановна. И подрастающий Денис не понимал, как дед, такой крутой мужик, мог прогнуться перед этой занудой?!
Выпив, дед становился словоохотлив, и Дениска ловил эти моменты, чтобы приобщиться к чему-то сильному, свободному, мощному, не слишком понятному для него самого, но такому увлекательному.
Смерть деда была одним из самых сильных впечатлений детства Дениса.
Каникулы всегда прекрасны сами по себе.
Бабушка уехала на три дня к какой-то своей подруге в другой город. Родители, спихнув сына деду, умотали на выходные в санаторий. Пользуясь отсутствием жены, Петрович не на шутку разошелся, и на второй день гостевания вместо нормального обеда, оставленного в холодильнике бабушкой, Денис получил огромную коробку мороженого. А пьяненький, расхрабрившийся дед курил прямо на кухне за столом, не утруждая себя даже открытием форточки.
— Эх, Денис-Денис… Малек ты еще! Ничего-то ты еще не понимаешь… А ведь какие времена были! Какие возможности у всех!
Дед как-то странно поперхнулся, закашлялся, заперхал, неглубоко дыша и держась за сердце, а потом медленно-медленно сполз на пол с кухонной табуретки. В пепельнице дымилась сигарета, приторный вкус шоколадного мороженого растекался во рту, и Денис не сразу осознал, что деда больше нет…
Потом были слезы в подол пожилой соседки тети Вали, бесконечные звонки бабушке и родителям, какие-то разговоры по телефону, из которых рыдающий Денис не понимал большую часть.
После был морозный день и открытый гроб возле крематория, молчаливо дышащие паром незнакомые люди, сильно постаревшая и осунувшаяся бабушка, плачущий отец…
Сейчас, вот именно сейчас, в эту самую минуту, Орк чувствовал, как, невероятно выгнувшись, судьба подкинула им огроменный шанс!
«Эти суки все просрут! Такая удача раз в жизни бывает, а они просрут…»
Эмоции зашкаливали так, что Орк, оглядевшись и поняв, что отошел от дома далеко, схватил за плечо ближайшего прохожего, и попытался выяснить, где найти проститутку — так выплеснуться легче всего. Требовалось сбить нервный напряг и обдумать, как лучше взять за дело. Оставаться рядовым бойцов и ходить под Цинком, а теперь еще и под этим додиком Римом, Орк не собирался.
Перепуганный мужик пытался спихнуть руку Дениса с предплечья, чем вызвал дикое раздражение:
— С-с-сука! Нормально, давай, говори! Чо ты мне тут лепечешь — «не понимать»?
Язык самого Орка был далек от совершенства, но страх, очевидно, заставил мужика соображать быстрее. Оставив попытки вырваться, он робко уточнил:
— Пута?
— Точно! Пута, пута, они самые!
Бордель, прямо скажем, роскошью не поражал. Да и девки, все, были какие-то мятые и сонные. Но раздраженному Орку сейчас было все равно. Хозяйка, пожилая жирная баба с раскрашенной мордой, видя раздраженного клиента, суетилась и покрикивала, обращаясь к девкам.
Поворачиваясь к Орку, выдавала приторные улыбки и любезно лепетала:
— Сеньор… Сеньор, вот Мари… — дальше шел какой-то стрекот на местном, в котором Денис не уловил ни одного знакомого слова.
— Заткнись, — раздраженно рявкнул он на хозяйку.
Та испуганно вслушалась в незнакомую речь, а потом, похлопав девку по щеке, заставила ее широко открыть рот, и, тыча туда пальцем, что-то тихонько прошептала.
До Орка дошло.
— Ну, нихера себе, — присвистнул он, внимательно разглядывая молоденькую девицу, у которой были полностью удалены зубы. — А ничего так, свеженькая еще…
Он даже улыбнулся, поманив пальцем ее и еще одну, с роскошными сиськами.
— Терсьопельом!
— Чо? — Орк даже развернулся, пытаясь уловить смысл.
— Терсьопельом! — ласково повторила «мамка».
Несколько секунд Денис соображал, и наконец, до него дошло — это слово обозначает «бархатный». Получается — бархатный минет?! Ну, что ж, попробуем!
Первый конфликт произошел, когда Орк попытался рассчитаться незнакомыми тетке монетами. Впрочем, покрутив ее в пальцах, она оценила и четкость чеканки, и золотистый цвет, и согласилась принять в качестве оплаты, пусть и не сразу. Судя по довольной улыбке, мелькнувшей на жирном рыле в конце торгов, явно не прогадала. Впрочем, девки оказались достаточно заводные, и умиротворенный Орк не стал вязаться.
После оплаты в комнату подали какое-то вино в высоком узкогорлом кувшине и большую медную вазу-чашу с яблоками и виноградом. Черт их знает, что они там подмешивали в вино, но Орк взбодрился и, смачно хрупая яблочком, вышел в общую комнату еще раз. Он помнил, что там оставалось очень даже ничего себе пышная брюнеточка…
Очнулся он от холода, цокая зубами. Кусок плаща лежал в какой-то вонючей луже, а сам он сидел прямо на земле, опираясь спиной на беленую стену дома. Первое, за что схватился Орк, была кобура. Нащупав привычный макар, выдохнул…
Посидел еще пару минут, приходя в себя, сильно растирая лицо. Голова болела не так уж сильно, но сушняк донимал. На удивление, в карманах звякали остатки мелочи. Похоже, что он, просто устав от девок и шума, сам свалил на улицу.
«Мздец… Схера ли меня понесло в ночь… Щас бы спал с бабой под боком в тепле… Но, конечно, этот самый „бархатный“ — шикарная штучка. Пить-то как хочется…»
С трудом подняв с земли затекшее тело, Денис сладко потянулся, и, как ни странно, настроение поползло вверх. Он молод, абсолютно здоров, даже похмелья вон почти нет.
«Сходить что ли к своим, посмотреть, чо как? Да ну их нахер! Сами виноваты, что отказались. Однако пить хочется, да и пожрать бы не мешало… Интересно, где тут у них, в этом мухосранске, трактир или столовая, или хоть что-нибудь?..»
Утром Фифа, как и обещала, выставила на завтрак яичницу. Чук, объявленный сегодня дневальным, помог ей убрать со стола и перемыть посуду. Минут через пятнадцать после еды порешили: всем, кроме Скрипа, нужно идти в город смотреть, узнавать, знакомиться.
— Командир, я её вчера пас, сегодня твоя очередь, — с ухмылкой заявил Бык.
Разумовский кивнул — это честно. Да и по большому счету, разницы нет, куда идти. Конечно, Фифа не самый спокойный спутник. «Но, уж как-нибудь, с божьей помощью, управлюсь» — подумал Разумовский.
— Сорян, Скрип, но вы с Задротом ходить будете по очереди, кто-то один всегда при шмотках должен быть. Не слишком мне Матильда эта глянулась, да и сам Хосе — мутный какой-то.
Скрип недовольно поморщился, но согласно кивнул. Спорить тут было, в общем, и не о чем.
— Бык, я с тобой, не возражаешь? — спросил Дзю.
Бык согласился, и третьим к ним присоединился Гек.
Цинк осмотрелся и сказал:
— Пойдемте-ка вчетвером, ребята. Если что, мы и в городе на две двойки разобьемся.
Фифа, вооружив Чука двумя корзинами, терпеливо дожидалась Разумовского.
Рынок Риму решительно не понравился — тесно, грязно, шумно. Особенно грязно. Изрядно пованивало лошадиным навозом, дымом костра и горящего масла, тухловатым запахом мяса и гниющей рыбы. Люди толкались, торговались, орали, ссорились. Под ногами шныряли мальчишки, и Андрей пару раз машинально проверил нагрудный карман: карманники — они везде специалисты.
Фифа, как ни странно, чувствовала себя в этой толчее достаточно свободно. Не морщила носик, не жаловалась на вонь и шум, а внимательно обходила прилавки, выбирая продукты. Помня о том, что она рассказала про черный хлеб, Разумовский в процесс даже не пробовал вмешиваться.
В его глазах девица явно набирала очки. Кто уж там знает, насколько точные сведения содержатся в этих ее бабских книжках, но если они сварят глицерин…
«Нитроглицерин получить — задача нехитрая, знать бы еще, где какие ископаемые добывать можно. Все же, наверное, это получше, чем местным перекупом стать. Интересно, у „синеглазок“ в ноутах часом карты какой путевой нет? По идее, должна быть, базу-то всяко в комп вкладывают стандартную. Конечно, политическая, например, нам без надобности, но ведь даже просто обычная — уже хорошо. А если еще и масштабировать можно…»
Фифа покупала какие-то невнятные маленькие корнеплоды странного бордово-фиолетового цвета, и Рим опасливо поинтересовался:
— Это чо за херня?
Закончив торговаться и укладывая товар в корзину к Чуку, Анжела спокойно пояснила:
— Морковка это.
— Что, опять в дамских романах написано? — скептически спросил Рим.
— Знаешь, командир, это у вас, мужиков, главная цель — письками помериться да определить, чья атомная дубинка больше и толще. В женских романах, на которые ты все кривишься, о быте средневековья столько написано, сколько не каждый профессор знает. Ну, не без того, что автор может пригладить для красоты, — признала она. — Но в целом, вам бы всем это почитать надо было. И не отрывками, как вчера. Там есть сведенья про быт, а это именно то, в чем мужики и у нас-то дома хреново разбираются.
Разумовский промолчал — крыть было нечем.
В дом купца возвращались нагруженные, как лошади. Даже Рим пер на себе мешок риса. Неудобный и здоровый, килограмм на восемь.
— Если вас одним мясом кормить, мы без денег останемся через месяц, — практично заявила Фифа. — Так что, мальчики, плов и супы — это наше все.
Сама она, прикупив на рынке средних размеров корзиночку, элегантно закинула туда пару головок молодого чеснока и пяток лимонов, повесила её на сгиб локтя и, чуть повиливая задом, подгоняла:
— Пошли, пошли, скоро обед, а у меня еще и конь не валялся.
Бык решил посмотреть море. Кто знает, что именно он хотел там увидеть, но стоящие в порту парусники впечатлили всех троих.
В глубине души в каждом из нас живет ребенок. Вот и бойцы, увидев новую, неизведанную игрушку, тратили время не жалея. Рассматривали сложные конструкции, пытаясь понять, что и как работает, немного спорили, но в целом, получили море кайфа.
Это было не просто интересно, а еще и красиво. Да, пованивало в порту изрядно, на йодистый запах гниющих водорослей накладывался отчетливый душок тухлятины. Но все же это было море!
В маленькой припортовой таверне, грязной и зачуханной, Бык с сомнением купил кружку какого-то невразумительного пойла, которое трактирщик назвал пивом. Напиток был странно густой, с каким-то постоянно попадающимися на язык крошками то ли зерна, то ли чего-то другого, и довольно слабоградусный.
Попробовали все втроем, чем вызвали презрительный взгляд трактирщика. Мужик явно решил, что они нищие. Тем сильнее дядька удивился и даже почувствовал себя оскорбленным, когда третий из них, передернув плечами и вытерев губы рукавом, поставил на стол едва ополовиненную кружку.
— Не, мужики, это говно пить невозможно.
— Да уж, — тоскливо вздохнул Дзю. — Холодненького пивка мы попьем теперь нескоро.
— Ладно, — чуть сварливо ответил расстроенный Бык. — Мы тут уже часа три мотыляемся, пора к дому грести…
Задрот злился: мужики требовали, чтобы он при ходьбе постукивал тростью. Палка была неудобная, и, в конце концов, он психанул:
— Цинк, вашу мать! Ну у тебя же есть деньги. Давай купим нам хоть одну нормальную палку на двоих. Завтра Скрип пойдет — точно так же будет мучаться. У меня уже мозоль на ладони и занозы.
Марат хмыкнул и пустил пошлячую шуточку — насчет палки, одной на двоих. Кот улыбнулся и добавил, от чего на ладонях бывают мозоли, особенно, у компьютерных гениев. Видя, что Задрот злится уже не на шутку, Цинк, улыбаясь, сказал:
— Так, заткнулись. Чо, как дети, беситесь. Лучше давайте решим, куда пойдем. На рынок отправился Рим. Бык своих вроде как хотел к морю сводить.
— А что тогда предлагаешь? — спросил Марат.
— Ну, не знаю, может, вокруг храма побродим? — предложил Цинк. — Там у дверей куча всяких слепых и калек сидит, на Задрота меньше внимания обращать будут.
— Откуда знаешь? — спросил Марат.
— Крестики с Дзю покупали.
— А, точно… — Марат звонко хлопнул себя по лбу.
Храм располагался на небольшой площади, и возле дверей действительно сидели побирушки. При виде группы, многие из них зачастили жалостливыми голосами, но Цинк не обратил внимания.
В храме пробыли недолго. Поглазели на достаточно яркую роспись, и Марат начал чихать и кашлять, у него заслезились глаза.
— Не братва, я на выход. Больно здесь воняет…
Пахло действительно сильно каким-то незнакомым и резким ароматом, приторным и не слишком приятным. На улице Марат отдышался, хотя продолжал раздраженно вытирать слезящиеся глаза, бурча себе под нос:
— Вот же зараза…
— Ну, куда пойдем? — полюбопытствовал Кот.
Задрот, тем временем, всматривался в какой-то переулок между двумя большими домами. Там почти бесконечной лентой двигался поток людей.
— Слышь, мужики, а вот там что за народ гулеванит?
Цинк на минуту задумался, и ответил:
— Если не ошибаюсь, в той стороне рынок большой.
— Ну, пошли туда заглянем, — предложил Марат, — Хоть посмотрим, чем народ торгует.
— Да что смотреть, — досадливо отмахнулся Цинк. — Самый примитив. Жрачка и живность.
— Не скажи, — возразил ему Задрот. — Не знаю, как здесь, а вполне может на рынке и оружейный ряд быть. Все же интересно глянуть, на что местные умельцы способны.
— Ну, ок, — согласился Цинк, — идем.
Через ряд от входа встречная толпа разделила их на две части. Впрочем, длинный Цинк, который был, пожалуй, выше всех здесь, прекрасно видел, что Марат, которому он сунул в руки мелкую монетку, подхватив под локоть недовольного Задрота, поволок его к прилавку с медом. Цинк усмехнулся про себя: «Ну, чисто, дети малые!», сам он был к сладкому совершенно равнодушен.
Именно благодаря своему высокому росту, Константин и увидел Орка первым.
«Слав те хоспаде, живой, скотина эдакая.»
Правда, присмотревшись, Цинк подумал, что, может быть, и зря так обрадовался. Этот придурок собачился с каким-то крупногабаритным мужиком-торговцем, посылая его на русском матерном туда, куда обычно принято посылать. Костя дернулся было подойти и утихомирить идиота, но опоздал.
К скандалящему Орку приблизились три мужика, которых Цинк оценил как местную полицию. Ну, или если смотреть на реалии этого мира, городскую стражу.
Один из вояк был снаряжен по-полной. Поблескивала на солнце кираса, на голову вздет был своеобразной формы шлем, и тащил мужик при себе довольно серьезных размеров копье. Двое сопровождающих были одеты чуть проще. Во всяком случае, обошлись без железных панцирей и копья. Но шлемы на головах и кольчужная сетка по плечам подтверждали их воинский статус.
Цинк решил выждать некоторое время и посмотреть, не надо ли пойти идиоту на выручку.
Дальнейшее произошло настолько молниеносно, что Константин только и успел сказать:
— Твою ж мать…!
Раздраженный вмешательством посторонних в скандал, Орк выдернул из-за пояса штык-нож. Вряд ли он хотел действительно кого-то пырнуть, скорее, привычно, попугать, но местные вояки, похоже, шуток не понимали от слова совсем. Денис успел только раз перекинуть нож с руки на руку, как сбоку в башке у него вырос арбалетный болт.
Цинк даже не заметил, как выстрелил четвертый стражник, теперь подходящий к своим товарищам.
Орк валялся на земле, совершенно точно мертвый, как и любой человек со стрелой в голове. Толпа, гудя, почтительно расступилась, давая возможность одному из вояк встать на колени, и начать обшаривать труп.
Вот из карманов Орка выгребли какие-то монеты. Тот, что стоял на коленях, ссыпал содержимое своей ладони тому, который был в кирасе. Судя по всему, мужик в панцире и был главным среди стражников. Начальник с любопытством разглядывал полученное добро.
Но особый интерес вызвала кобура. Вояки наклонились, что-то обсуждая, дергали ремешки и пытались открыть. Наконец, один из них додумался дернуть посильнее, и магнитный замок открылся.
«Макар» крутили в руках все по очереди…
Нет, Цинк не боялся случайного выстрела. Разумеется, пистолет настроен на отпечаток пальца владельца, и перепрошить его местные точно не смогут. Не тот век. Но сама мысль потерять столь ценную вещь…
Мало того, что этот долбак угробился, так еще и…
— Цинк, слышь, глянь суда!
— Нет, Дзю, лучше ты глянь… — Цинк махнул башкой в сторону происшествия.
Дзю, который был ростом прилично ниже, попытавшись встать на цыпочки, и так ничего не увидев, спросил:
— Че там?
Костя вздохнул, подбирая слова, и ответил:
— А там, Миша… Дохлый Орк там, со стрелой в башке…
— В смысле, дохлый?!
— В прямом, Миш. Этот придурок на городскую стражу с ножом сунулся. Ему, разумеется, стрелу в висок всадили, и все бы ничего, но в данный момент, стражники с любопытством разглядывают его пистолет.
— Ох ты ж… Твою-то мать! Пошли…
Цинк поймал дернувшегося было Дзю за плечо, и спокойно сказал:
— Покойнику ты не поможешь. А сунуться сейчас туда — верный вариант по такой же стреле в лоб заработать. Собирай группу, мы уходим.
Поторапливая ничего не понимающих Задрота и Марата к выходу с рынка, Цинк думал: «С одной стороны, собаке собачья смерть. С другой стороны, этот мудила нас всех подставил. Запросто могут заинтересоваться, что за странный мужик и откуда у него такая непонятная штука…»
Что греха таить, Орка Цинк сильно недолюбливал. Его бы воля, никогда бы в свою группу не взял. Слишком памятны были ему события одного из боевых рейдов, когда по вине Дениса погибли трое из пяти гражданских. Одна из этих троих — шестилетняя девочка.
Тогда Орка от трибунала спасло только то, что именно этот ублюдок не дал тому мулату задействовать пояс шахида. Начальство во избежание скандала «героя» отмазало, правда и никаких орденов-медалей-повышений Денис за это не получил. Как решили наверху — плюс на минус дает ноль.
Цинк, который тогда был таким же молодым летехой, как и Орк, историю эту помнил более чем хорошо. Был это всего навсего третий в его жизни реальный боевой выход, и это он пытался удержать Орка, не давая ему выстрелить. Это он, Цинк, открыв глаза после взрыва, увидел рядом с собой оторванную голову девочки. Это он, Цинк, выйдя из госпиталя после контузии, нашел этого урода и набил ему морду.
Впрочем, боец Орк был не из худших, и морды были набиты взаимно. Это если уж совсем честно.
В общем, говна на покойничке было столько, что, пожалуй, Цинк, скорее, чувствовал облегчение.
Свалив с рынка, Костя тормознулся у церкви, потому что Задрот и Марат слишком донимали вопросами.
Цинк кратко изложил события и нарвался на вполне ожидаемую реакцию Задрота:
— Командир, ты чо, охерел?! Он же наш! Он свой!
Пояснять «синеглазке» тонкости отношений с покойным Орком Цинк не собирался. Они, эти «синеглазки» и так все слегка на голову ушибленные. Вроде как у Задрота в документах есть отметка о том, что принимал участие в боевых действиях. Только ведь по нему видно, что от компа своего он не отходил, так что бойцом его можно считать только условно.
Вот и сейчас, совершенно не понимая, что именно произошло, балбес пытается вывернуться из-под крепкой руки Марата и вернуться назад, на рынок. Между тем, Марат, удерживая его, спокойно пояснял:
— Юра, ты не сепетись сильно. Цинк на операциях столько раз бывал, что раз увел нас оттуда, значит так надо. Тем более, — хладнокровно добавил он, — Орк все равно мертв. Болт в голову — тут без вариантов. Это тебе не пальчик порезать.
— Да вы что все! Вы уже совсем… Надо хотя бы тело забрать…
Цинк, глядя в черные узкие очки «синеглазки», полосой пересекающее побагровевшее лицо, очень спокойно сказал:
— Заткнись. Свою судьбу Орк выбрал сам. Не посчитался с опасностью для нас, насрал на группу. И даже сдохнуть, как порядочный, не смог.
Возникла пауза, Задрот бурно дышал, пытаясь найти хоть какие-то доводы, а Константин продолжил:
— Подумай о том, что сейчас в руках местных стражников находится Макаров, с практически полным магазином. Подумай о том, что этот ублюдок убил двух лесничих, которых можно было просто усыпить. Этого мало? Вспомни о том, что он пытался утаить эти убийства от группы, и ты, между прочим, его еще и покрывал!
— Да он мне жизнь спас! — Задрот еще ерепенился, но уже как-то вяло.
— Он мог их просто усыпить. Понимаешь? Или ты думаешь, что они жить не хотели? Если бы мы не свалили до момента, как начались поиски этих двух мужиков… Как ты думаешь, чем могло закончиться? Ты понимаешь, что вы вдвоем тогда подставили всю группу?!
Все же для Задрота эти известия оказались слишком сильными и неожиданными. Кроме того, Орк, убивший не только двух лесничих, но и кинувшегося на него Юрия, монаха с крестом, представлялся ему скорее героем.
Были в Денисе те самые, недостижимые для Задрота, лихость и беспечность, какая-то первобытная сила, вызывавшая у «синеглазки» и почтение, и легкую зависть. Пожалуй, так малолетки относятся к кумирам, легко прощая им всевозможные грехи и косяки.
«Синеглазка» плакал, старательно отворачивая лицо, как будто боялся насмешек. Но насмехаться никто не стал. Только Марат, перестав сжимать плечо, дружески похлопал по спине, и сказал:
— Орк сам выбрал свой путь. Пошли, надо домой и сообщить остальным.
К смерти Дениса, в целом, отнеслись достаточно спокойно, только Рим, раздраженно сплюнув, сказал:
— Допрыгался, идиот.
Пусть Разумовский и знал историю с гибелью гражданских только понаслышке, но любви к Орку тоже не испытывал. Нет, в бою, конечно, бесстрашие и сила — вещи ценные. Но такой как Орк, презирающий дисциплину, может подставить, даже не задумываясь о последствиях своих поступков. Так что мысли Рима текли в сторону знаменитой пословицы: «Баба с возу — кобыле легче.»
А вот новость о том, что «Макар» покойничка попал в руки местных властей, вызывала у Разумовского сильное раздражение. На минуту он даже задумался о том, чтобы потребовать от бойцов при выходе из дома, оставлять табельное здесь под охраной. Должны же люди понимать, что это — невосполнимый ресурс?
Впрочем, от своей мысли он быстро отказался. Больше «орков» в группе не было, а остальные казались вполне вменяемые. Кто знает, какие ситуации могут возникнуть, и лишать бойцов последнего шанса на спасение — это глупость. Люди в группе все же значительно важнее оружия.
Рим посмотрел на притихших бойцов и сказал:
— Мужики, — потом покосился на перепуганную Анжелу, и неуклюже добавил: — и леди. Убедительная просьба, из дома выходить только группами. Ни в какие конфликты не лезть! Ни во что не встревать! Поймите одну важную вещь, людей роднее и ближе, чем мы все, ни у кого из вас в этом мире больше не будет. Мы сейчас друг для друга самые-самые близкие родственники.
Андрей видел, что история с Орком, в целом, сильно попортила людям настрой. Притихли даже бодрые всегда Чук и Гек.
Алехандро в этот раз достались сапоги. Очень необычные и, похоже, не слишком удобные. Пока затянешь все эти странные завязки, это ж сколько времени пройдет? Впрочем, он не слишком и возражал. С его точки зрения, сапоги — это лучшее, что можно было взять с трупа полоумного мужика. Деньги, капитан, конечно, забрал себе. Алехандро мрачно подумал: «И понесла ж его нелегкая сила с проверкой, именно сегодня!»
Монет у трупа в кармане нашлось много. Правда, не честные испанские добы, а какие-то невиданные, но ведь ростовщики принимают все, и их можно обменять.
Теперь-то, конечно, стражникам уже ничего не достанется, кроме того, капитан пожелал забрать ту странную штуку, в коробке из крепкой кожи, что крепилась на портупее трупа.
Стражник последний раз окинул оголенного мертвеца, внимательным взглядом: «Здоровый, конечно, парень. А вот этот рисунок у него на груди… Больше всего на орла похоже, только с двумя головами и целыми тремя коронами. Не дворянин ли какой, часом? Впрочем, пусть капитан и разбирается…»
Капитан городской стражи Педро Монтеро был третьим сыном небогатого дворянина, и место свое считал большой удачей. Конечно, служба не из легких, но здесь к положенной оплате частенько перепадали весьма приятные добавки. Вот и сегодня капитан с утра, как чувствовал, решил проверить патрулирующих улицы стражников.
Горсть непонятных монет перекочевала в карман сеньора Монтеро, и он с удовольствием подумал о том, что если обратиться к старому Шаалю, то курс может оказаться достаточно приятный. Еврейский меняла всегда слегка лебезил перед капитаном, понимая разницу в их положении.
Одежду покойного поделили между собой стражники. Хотя капитан и посматривал на нее с интересом, но в то же время понимал, что некое чувство справедливости по отношению к подчиненным просто необходимо.
Да, одежка была крепкая, прочная и почти новая, так же как и сапоги на толстенной подошве, но такая непривычная, что жадничать капитан все же не стал.
— Все, пошли дальше. Назад пойдем, надо будет божедомам сказать, чтобы труп прибрали.
Солдаты, довольные добычей и бурно обсуждающие плотность ткани, пусть и непривычной, пятнистой, но очень крепкой, почти новой, согласно закивали головами. Сегодня добычей были довольны все.
А вот легкая ременная портупея, с непонятной штукой в коробке, досталась капитану. Эту диковинку он никому не отдаст.
Уже дома, переодевшись и получив от служанки добротный ужин с куском баранины, сеньор Монтеро размышлял, что же за странную вещь нашли на том парне.
Ремни на теле — дело понятное, к такому крепятся меч или сабля, но что же за непонятная и тяжелая железка лежала в этой коробке… Да и сама коробка была очень уж необычна.
Больше всего капитана смущал замок на ней. Его не было видно, совсем, но какая-то неведомая сила прижимала крышку коробки так, что оторвать ее можно было только с усилием. Мысли сеньора Монтеро все время возвращались к странной добыче.
Закончив ужин, он лично налил себе кружку вина и, затребовав вторую свечу, отправил старую служанку спать. Ему хотелось рассмотреть диковинку.
Открываясь, чуть щелкнула крышка. На крепкий дубовый стол лег стандартный армейский «Макаров» ЛТ, две тысячи тридцать четвертого года выпуска.
Эта штука настораживала капитана не только искусной работой кузнеца, но и какой-то своей чуждостью. Масляно поблескивало воронение, тонкая серебристая полоска пересекала странный предмет и казалась сделанной из стекла. Такая работа должна стоить очень-очень дорого!
Пару минут сеньор Монтеро даже поразмышлял о собственном домике, деньги на который, усердно копил, но потом он все же вернулся к насущным проблемам. Возможно, эта штука как-то открывается, и внутри есть еще что-то более ценное?
Сеньор понажимал пальцами на рукоятку, попытался разъединить предмет на части, потыкал пальцем возле крошечного отверстия в дуле — все было бесполезно. Потом, как-то сама собой, эта вещь удобно легла в ладонь капитану, и он вдруг понял, как ее держат в руках!
«Значит, вот так оно берется… Палец, наверное, вот сюда, и нужно нажать на эту штуку…»
К сожалению, штука эта не нажималась. Разумеется, спусковой крючок был заблокирован, но капитан не знал этого и испытал некое раздражение.
«Чертова штуковина! Что же тобой делают?»
Сеньор еще покрутил в руках предмет и крошечный блестящий прямоугольник на том месте, где раньше на «Макарове» располагался курок, привлек его внимание.
Капитан попытался отколупнуть эту блестящую штучку, и вдруг испытал дикий шок: прямоугольничек загорелся! Но загорелся не так, как, допустим, горели нормальные свечи на столе сеньора.
Тонкая, ярко-голубая линия вспыхнула каким-то потусторонним, дьявольским, ярко-голубым светом. Капитан вскочил со стула и отбросил от себя эту жуткую вещь…
«Господи, спаси и помилуй… Спаси и помилуй… Дева Мария и святые заступники… Что же это такое?!» — сердце сеньора Монтеро частило так, что он был вынужден распахнуть ворот и немного отдышаться.
Штука лежала на полу, и больше ничего не происходило. Даже дьявольский огонек погас. Немного посомневавшись, капитан снова взял предмет и повторно, испытывая одновременно азарт и страх, ткнул пальцем. Голубой огонек вспыхнул вновь, показывая, что процент заряда близок к ста.
Самым пугающим для Педро Монтеро было то, что этот огонек не грел. Свет бывает только от огня. Это знают все христиане! От этой штучки ощутимо попахивало чем-то еретическим, колдовским…
Убрав дьявольскую игрушку назад, в ту коробку, из которой он извлек ее на свет, капитан с сожалением подумал, что мечта о домике снова отодвинулась надолго. Как бы ни желал он заполучить тот самый домик, спасение души было значительно важнее. Пожалуй, у него просто не было выбора.
С раннего утра, побывав в казарме, капитан отправился не проверять стражу, а прямиком в храм божий. Отец Луис был его давним знакомцем и духовным наставником. Пусть святой отец часто пенял сыну своему за небрежное посещение церкви, но сейчас, пожалуй, он был единственным человеком, кому Педро решил довериться.
Дожидаясь, пока священник освободится, капитан истово молился о защите от скверны.
Святой отче Луис подходил уже к пятидесяти годам своего жизненного пути. Подходил без особых чинов и заслуг. Он был всего лишь вторым священником не самого богатого храма. И хотя искренне переживал о чадах своих, полностью изгнать честолюбивые мысли о собственном повышении так и не смог.
Взволнованную речь духовного сына выслушал он со вниманием и, отпустив чаду грехи, назначил покаяние.
Странный предмет в непонятной коробке остался у святого отца.
Конечно, правильнее было бы передать непонятную штуку отцу Мигелю. А уж тот бы, как старший, пусть и решал бы судьбу предмета.
Но соблазн повышения был велик, а отец Луис знал, что вскоре ожидается визит в Палос-де-ла-Фронтера самого Томаса Торквемады…
Несколько дней вылазки группы на ознакомление с миром проходили скучновато. Да, у всех улучшился язык, понемногу пропадал подсознательный страх перед незнакомой обстановкой, но больше никаких интересных результатов не было. Во всяком случае, идей по организации будущей жизни никто не выдавал.
Рим немного беспокоился, что большая часть группы ощущает сейчас себя просто экскурсантами. Но торопить не собирался — пусть освоятся. Сам он по очереди с Быком водил Фифу на рынок, всегда прихватывая кого-нибудь третьего для страховки. Понемногу учился торговаться и смягчать слишком уж яркий акцент, который был, по словам сеньора Хосе, у всех в группе.
Самая большая проблема, которая неумолимо приближалась — подходили к концу запасы мыла. А цена на небольшой кусочек в одной из лавочек, торгующей местными предметами роскоши, оказалась такой, что Разумовский присвистнул и подумал: «Ох ты ж, мля…! Таким мылом стирать просто преступление!»
Дома было относительно тихо — у Матильды и Фифы установилось что-то типа графика пользования помещением. Старуха вставала совсем рано, затемно, кашеварила на кухне, подавая купцу горячий завтрак и собирая ему с собой увесистый «тормозок». Днем она, как правило, куда-то убиралась из дома. Рим даже не знал, всегда ли она делала так раньше, или это теперь появилась у бабки такая привычка: просто, чтобы не видеть неприятных ей людей.
И хотя старая служанка была недовольна, постоянно бурчала себе что-то под нос, случайно встречая утром или поздно вечером любого из них, осеняла себя крестным знамением и, кажется, потихоньку проклинала жильцов, все же открытых выступлений больше себе не позволяла.
Сеньор Хосе почти каждое утро запрягал коня в телегу, и вместе со своим вечно поддатым помощником, типа, охранником Симоном, уезжал по соседним деревушкам. Возвращался поздно, и не всегда довольный. Матильда, ворча, ставила ему ужин. Он бурчал и выговаривал ей за расточительное ведение хозяйства, выпивал кубок-другой вина и мирно отправлялся спать.
Новость, всколыхнувшая Рима, появилась на пятый день.
Сегодня была его очередь «выгуливать» Фифу, потому дома он оказался достаточно рано. Замочил в глиняной плошке три пары носков, с сожалением думая о том, что одна из пар вот-вот пойдет дырами: на большом пальце ткань уже просвечивала. Прополоскал, развесил и устроился на заднем дворе, ловя лицом неожиданно теплое полуденное солнце.
День и в самом деле был чудесный. Без дождя, без серости — настоящее бабье лето. Краем уха отметил голоса возвращающихся из города групп, но навстречу спешить не стал. Судя по интонациям, ничего особенного сегодня не случилось, а все, что нужно, расскажут во время обеда. Посидеть спокойно ему не дали.
Дзю устроился рядом на выгоревшей траве, также оперся о прогретую солнцем стену дома и сказал:
— Знаешь, капитан, я сегодня такое увидел… До сих пор сижу, и думаю — я чокнулся или мир с ума сошел?
— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Рим, — рассказывай!
— Понимаешь, кэп, мы еще когда с Быком к морю ходили, ну… До этого…
Рим понял, что Михаил не хочет упоминать смерть Орка, и отметил про себя, еще одну деталь — никто не вспоминал о покойнике. Ни хорошо, ни плохо.
«Может, это и правильно, доброго слова этот мудила явно не стоит, а плохого говорить не хотят.»
— Короче, был там один кораблик, называется, если я не ошибаюсь, «Пинта».
— Ну?!
— Один из трех кораблей Колумба, назывался «Пинта».
— Ну, забавно… — Рим равнодушно пожал плечами. — Если еще не открыли Америку, то значит скоро откроют. А может, это и не тот корабль…
— Да вот я тоже подумал, что это не тот корабль, уж больно совпадение какое-то, — Дзю повертел в воздухе кистью, как бы показывая, насколько странным ему показалось это совпадение. — Я потому и говорить ничего не стал. Кроме того, — с досадой добавил он, — книжка же не работает, так что я даже проверить не смог, прав я или нет.
— Ну? А сегодня-то что изменилось?
— А сегодня, Рим, я встретил живого Христофора Колумба. Прикинь?! Мы с Чуком уже из кузницы возвращались, а навстречу нам топает среднего роста господинчик. Ну, такой, обычный совсем, одет поприличней, чем купцы, но тоже ничего особенного. Я бы и внимания не обратил, но его какой-то лавочник окликнул. Он, как только завопил: «Сеньор Колумб! Прошу ко мне…», так я даже обалдел малость.
— То есть, ты думаешь, это действительно тот самый Колумб?
— Кэп, если нас вкинуло в прошлое нашего мира, то может быть — да.
— Заманчиво… — протянул Разумовский.
Еще немного подумал и вновь протянул:
— Заманчиво…
— Ты тоже подумал, что имеет смысл в Америку свалить?
— В общем, да. Там, конечно, нихера не сахар, зато и церкви нет, и святая инквизиция отсутствует, и стража городская не шляется. Не знаю, есть ли смысл вязаться… Ты вообще что-нибудь помнишь про эту экспедицию?
— Мало и смутно, — честно признался Дзю. — Кто бы знал то… Но вроде как, этих экспедиций была не одна, а несколько. Первый раз он до континента даже не доплыл, нашел пару островов. И по-моему, одно из трех судов затопил.
— Надо бы с ребятами обсудить. Может, и правда…
Новость вызвала довольно бурные дебаты. Как выяснилось, толком никто и ничего про эти самые экспедиции не знает. Все держалось на базовых школьных уроках: что в конце пятнадцатого века Христофор Колумб сплавал несколько раз к Америке, но так и не узнал, что открыл новый континент. Везли оттуда, из Америки много хорошего и разного. В том числе и такую дрянь, как табак. Зато Фифа, вспомнила, что оттуда пришла картошка, и очень оживилась.
— Вы, мальчики, просто не понимаете, насколько здесь со жрачкой плохо. Есть такая фигня, как пищевое однообразие, вот скоро у нас деньги на мясо кончатся, тогда и взвоете.
— Анжела, успокойся ты со своим мясом, — Бык небрежно отмахнулся. — У нас десяток мужиков, ну неужели мы тебе мамонта не принесем?
— А в Америке, между прочим, на Аляске золото мыли, и его там до хренища! — влез в беседу Задрот.
Рим только вздохнул, слушая эти реплики, и вышел из комнаты — пусть перекипят. Объяснять Задроту, что до Аляски им будет более чем сложно добраться, и никакой Колумб их туда не подкинет, бесполезно. Сейчас еще вспомнят про пряности, потом заговорят про индейцев, обязательно всплывет тема фортов и пионеров. Такое ощущение, что им приключений на жопу мало.
Андрей снова вздохнул и подумал: «Пусть потрындят от души. Все равно решать придется нам с Быком и Цинком. Думаю, в эту авантюру мы не полезем. Нам бы здесь-то выжить.»
На следующий день в порт решились сходить все. Поскольку большой разницы, куда тащить людей на экскурсию не было, то Рим не возражал.
Поручив надзор за Фифой Цинку, Разумовский попросил только не ходить большой толпой. Не привлекать внимание. У них с Быком на сегодня были другие планы.
Сейчас их испанский находился примерно на одном уровне и был достаточно разборчив. Конечно, в идеале стоило бы взять с собой Задрота или Скрипа: те, оба, умели трещать с такой скоростью, что, пожалуй, могли бы переговорить и Матильду. Однако вести с собой «слепого» для торговли, Риму показалось не лучшей идеей. Он тщательно упаковал в сумку десяток зеркал разного размера, те самые, что выгреб из рюкзаков бойцов. Потом, секунду поколебавшись, одно зеркало, самое большое, все же отложил. И Анжеле радость, да и сами на собственные морды полюбоваться смогут.
Туда же, к зеркалам попала заколка Фифы и флакон духов. Насчет духов, правда, Андрей сомневался: это придется бегать, искать другое место, из тех, где продают всевозможные бабские радости. Ну, эти их пудры-помады.
Серебряную фляжку Фифы присоединил к зеркалам, посудину со спиртом отложил для общака. Вполне может пригодиться.
Двинулись ближе к центру, выбирая дом побогаче. Дворы аристократии отличались некой избыточной роскошью, но им нужен был добротный купеческий дом. Не такой, как у сеньора Помидора, получше.
Наконец, в районе церкви Святого Георгия Мученика, недалеко от фонтана, Рим заметил жилище, которое ему приглянулось. Прямо в дверях на стуле привычно сидел охранник. Второй этаж, скорее всего, жилой. А на первом, значит, чем-то торгуют. И, судя по наличию разжиревшего вояки-охранника, не репой.
Охранник, оценив габариты и чистую одежду, посторонился и пропустил их. Пахло от него потом и чесноком. В лавку зашел следом.
Внутри помещение было не так уж и велико. Сквозь распахнутую дверь попадало достаточно много уличного света, и Рим с интересом рассматривал выложенные на массивном прилавке куски тканей. Купец средних лет, плотно сбитый, с жиденькой козлиной бороденкой, которую непрерывно трогал руками, завидев покупателей, оживился:
— Проходите, проходите, сеньоры! У меня есть все, что только пожелает ваша душа! Здесь вы можете купить ткань для любой одежды, украшения в подарок прекрасной донне и даже книгу!
— Любезный сеньор, я бы хотел подарить своей жене зеркало.
— Лучшее зеркало, из самой Венеции! Нигде больше не найдете таких удивительных мастеров, — залебезил торговец.
Он нагнулся и выдернул из-под прилавка здоровую шкатулку. Именно в ней и лежало зеркало в богатой то ли бронзовой, то ли еще какой раме. Ручка была сделана в виде поющей птицы, на рамке цвели розы и виноградные грозди, но само зеркало было сантиметров десять на восемь, не больше.
Рим аккуратно повертел в руках симпатичную тяжелую штучку под льстивые уговоры торговца, и спросил:
— Сколько вы хотите за это?
Купец еще с минуту не мог остановиться, расхваливая своё зеркало, а потом назвал цену, от которой даже Бык, стоящий за плечом Рима, удивленно присвистнул.
Запросил он, ни много ни мало, две трети стоимости Фифиного кольца.
Разумовский недовольно глянул на Быка и укоризненно качнул головой:
— Ты чо, как пацан?
Скинув рюкзак, он выложил рядком три зеркала. Одно вообще без рамки, второе чуть побольше размером — крышка от чьей то коробки с бритвами и третье от Фифиного набора. Отламывал он ее сам и сделал это весьма успешно — на золоченом металле не осталось ни одной царапины. Благо, в одном из перочинных ножей у бойцов нашлась микро-отверточка. Но, в целом, эта фиговая побрякушка, украшенная блестящими стразиками, смотрелась ярче и богаче, чем то зеркало, которое предлагал купить торгаш.
— Почтенный сеньор, мы хотим не купить, а продать.
Напускная любезность с мужичка мигом слетела. Он прибрал свое зеркало в шкатулку и аккуратно убрал товар вниз под прилавок. И только после этого взял в руки одно из зеркал.
Охранник, все время сопевший за спиной Быка, притиснулся так близко, разглядывая, что же выложили чужеземцы, что Василий, вспомнив урода, который служил у ювелира, повернулся, и недобро ухмыляясь, зыркнул на любителя чеснока. Тот чуть подался назад, но совсем оставить хозяина с покупателями не рискнул.
Рим видел, что больше всего купца заинтересовало зеркальце Фифы. Ну и не удивительно. Стекляшки поблескивают, позолота отполирована до зеркального блеска, так что свое отражение дядька может видеть не только в стекле, но и чуть искаженное в металле.
Зеркало Анжелы купец оставил сразу. Выплатив за него, после длительного торга, ту сумму, на которой настаивал Рим. Оказался он побогаче ювелира, но, к сожалению, дядька хоть и распахнул хлебало на все зеркала, денег столько не имел.
Ситуация повторялась та же, как у ювелира. И Бык хмурился все больше и больше.
На улице он заговорил:
— Ты понимаешь, что мы опять лезем на те же грабли?
— Понимаю. Но у нас еще чуть не десяток зеркал, и их все нужно где-то распихать. Поэтому сейчас идем искать другие лавки. Что смогут выкупить сразу, то и продадим. А потом уже будем решать, возвращаться или нет. Обещать-то мы могли что угодно, — улыбнулся Рим некоторому простодушию Василия.
С товаром бродили почти до вечера, по итогу, оценив денежную добычу, Разумовский сказал:
— Все, Вася, завтра ищем дом и съезжаем.
В группе эта новость вызвала энтузиазм. Сразу же нашлось куча помощников, желающих этот самый дом выбрать. Цинк переждал взрывы восторга спокойно, а потом глазами показал Андрею на дверь. Вышли.
— Слушай, кэп, тебе не кажется, что мы слишком выделяемся? Не только акцентом, Рим.
— Что предлагаешь?
— Я бы сшил костюмы из той ткани, что у местных. Все же малость поменьше в глаза бросаться будем.
— Дорого очень, — с сомнением протянул Рим.
— Андрей, мы щас переедем, и там даже такого вшивенького прикрытия, как местный купец, у нас не будет. Как думаешь, здесь есть какие-нибудь спецслужбы или что-то типа? Мы ведь даже в церковь не ходим. Хочешь, чтобы на нас вышла святая инквизиция?
Рим молчал, и Цинк продолжил:
— Ты думаешь, мне хочется в эту дерюгу одеваться? Но чем меньше мы будем бросаться в глаза, тем лучше. Давай хотя бы на трех-четырех человек барахло сделаем. Ну, и Фифе нужно приличную рубаху. Видел, как местные тетки ходят? А она — пусть и в юбке, но сверху китель форменный напяливает.
— Добро, — сказал Рим, — тем более, что денег за эту фиготень мы принесли прилично. Если не шиковать, на несколько лет хватит. Конечно, тупо прожрать их тоже можно, но надо чо то думать. Как зарабатывать будем? У тебя, часом, мыслей по этому поводу не появились?
Цинк неопределенно пожал плечами и сказал:
— Да фиг его знает. В принципе, можем торговать чем угодно. С охраной, как ты понимаешь, у нас проблем особо не будет.
— Будут, Костян, будут…
— В смысле?
— Да в прямом. Ты на конях, милый друг, когда в последний раз ездил?
— Твою ж мать…
Цинк даже сплюнул себе под ноги от раздражения:
— С-с-сука… За что ни возьмись, нихера не можем! Я и коней-то живых два раза в жизни видел.
— Вот-вот. Поэтому, как ни смешно, для торговли нам нужно что-то маленькое, легкое, но ценное.
— Например? — заинтересовался Цинк.
— Ну, это пока еще просто мысли в слух, — чуть смущенно сказал Рим. — Но, например, драгоценные камни. Я, конечно, во всяких там горных разработках полный лох, но есть у меня такая мыслишка… В базу компа, по любому, внесены какие-то карты. Если среди них окажется карта полезных ископаемых? Что скажешь?
— Так ведь века другие.
— А какая разница? Ты думаешь, что сто лет назад эти камешки, которые там, у нас, сейчас добывают, в земле не лежали?
Цинк совершенно детским жестом почесал себя за ухом, и ответил:
— Я, Рим, до сих пор думать толком не могу, если честно, но… Вообще, тема хорошая, надо бы обсудить по путю. Может, «синеглазки» что-то подскажут.
Фифа, узнав, что ей сошьют одежду у местной портнихи, заметно оживилась. Выклянчила лист бумаги, и принялась что-то вырисовывать на нем.
— Анжел, это чо у тебя? — Кот с любопытством заглядывал ей через плечо. — Это чо у тебя такое?
Она, прервавшись, недовольным голосом ответила:
— Чо-чо, через плечо… Не могу же я одну и ту же рубаху неделями носить?! А форменная, от такой стирки, скоро совсем крякнет.
— И что? — не понял Кот.
— Ну ты и балбес, — покачала она головой. — Мне нужно сшить такую одежду, чтобы выглядела как у местных, но что бы можно было рубахи часто стирать, и менять. Понятно?
По глазам Кота было видно, что понял он очень слабо, но, видя раздражения в глазах Фифы, предпочел отстать.
Цинк с Римом выносили мозги «синеглазкам».
— Скрип, а масштаб побольше можешь сделать?
— Раза в два больше могу. Только ты, Рим, учти, что бумаги у меня при себе не так и много. Листов, может, триста всего. Линза-то выдержит и больше, но вот на чем печатать будем?
Весь вечер под тихий гул «чемоданчика» мужики выдергивали друг у друга листы с распечатанными картами, что-то обсуждали, спорили.
Анжела, глядя на это, совсем затосковала:
«Щас займутся какой-нибудь херней, потом денег на рубашки не допросишься… А я и так хожу, как эта самая…»
С утра Рим с Цинком отправились обходить окраину города, выбирая дом под себя. Увы, и сам-то городок был крошечный, хоть и раскидан широко благодаря огородам почти при каждом доме, так еще и выбора особого не было.
Самое дешевое жилье было ближе к морю, но там стояли совсем уж убогие хижины, слепленные, что называется, из говна и палок. Да и таких под сдачу не предлагали. В центре же, том, что был обнесен неким подобием крепостной стены, на них смотрели с недоумением и только пожимали плечами:
— Нет, сеньоры, не знаю. Нет, никто не сдает…
Рим злился на потерю времени, но, наконец, сообразил:
— Бык, идем на рынок.
— Нафига, Андрей? Чо мы там забыли?
— Рыбы купим. Заодно новости узнаем. Мужики, ты сам видишь, не больно-то торопятся нам помочь.
Торговку, у которой он собирался совершить покупку, Рим выбирал тщательно. Несколько раз прошелся мимо рыбного ряда, разглядывая выложенную на соломе морскую живность. Этим он вызвал необычайное оживление среди торговок. Некоторые зазывали покупателя так, что в ушах звенело:
— Сеньор, сеньор, а вот прекрасный окунь! Подходите…
— Благородный дон, у меня лучшая рыба здесь! Самая крупная! Только вы достойны такого огромного тунца!
— Сеньоры, гляньте-ка на этого родобайо!
Рыба Разумовскому была без разницы, ну, почти. Он собирался заплатить за информацию. Тетка, не слишком молодая, но вполне еще бодрая, глянулась ему и громким голосом, и каким-то задорным нахальством. Раз уж не получилось снять жилье тихо-мирно, тогда придется делать это с помпой — ясно же, что она разнесет новость по всему рынку.
— А что, почтенная… Муж ловит?
— Сыновья, сеньор, сыновья! — с немалой гордостью заявила тетка.
— Счастлив муж, чья жена приносит ему наследников, — вежливо добавил Бык.
Оба, не сговариваясь, перекрестились так, как здесь было принято — всеми пальцами сразу. Торговался Андрей только для виду и, расплачиваясь, «случайно» показал, что отдает не последние монеты. Женщина, довольная продажей, завязывала монеты в ткань юбки. Такого способа вояки еще не видели, но оба отвели глаза: не стоит пугать или смущать возможного информатора. Уже подхватив за жабры неудобную рыбину и отходя от торговки, Рим внезапно повернулся и спросил:
— Сеньора, а не подскажете приезжим, где можно снять дом на долгий срок?
— Дом? Целый дом?! Да зачем же вам, сеньоры, целый дом на двоих?! У меня есть прекрасная комната, как раз вам и будет! — женщина прямо обрадовалась удаче, но Риму пришлось разочаровать ее:
— Нас, почтенная сеньора, много. Аж десять человек. Сейчас мы живем в доме уважаемого Хосе Варгаса, но там тесно и кроме того…
Сеньора нахмурилась, очевидно, ее комната не вместит десять человек даже если те научатся спать стоя. А Бык тихонько поправил:
— Рим, ты чего? Нас же одиннадцать.
— Не, Вася. Нас десять! И один из нас женат, если ты еще помнишь! — с ехидной улыбочкой ответил командир. — Кто же здесь женщину считать целым человеком будет?
После этого он повернулся к торговке и, ласково улыбнувшись, «подбодрил»:
— Разумеется, мы и дальше станем покупать у вас рыбу, почтенная, если вы нам поможете.
— Целых десять человек? — с сомнением переспросила торговка.
— Десять, сеньора. И еще вот он, — Рим кивнул на Быка, — взял с собой в путешествие молодую жену. Так что хорошо бы, чтобы в доме была не одна комната. Кроме того, служанка сеньора Хосе надерзила его жене, — снова кивок в сторону Быка, — и та заставила мужа бегать в поисках нового жилища!
— Мадонна! Сейчас видно, что вы чужаки! Тащить женщину в дорогу, — тетка укоризненно покачала головой. — Вам, сеньоры, придется отдать кругленькую сумму, — почти с сожалением добавила она. — Такой большой дом можно только за стеной найти.
— Нам, почтенная сеньора, за стеной даже лучше будет. Все же тут безопаснее, а времена нынче неспокойные, сами знаете. У нас с собой еще и товары на продажу, — добил он ее своей «значимостью».
Рим ничем не рисковал, говоря так. Спокойных времен в истории человечества было не так и много. Подтверждая его правоту, тетка яростно закивала, соглашаясь:
— Как же вы правы, сеньор, как правы…
Договорились, что мадам порасспрашивает людей о доме для иноземных купцов с товаром, а они, разумеется, оплатят ей услуги. Ну, и останутся ее клиентами-рыбоедами.
— Зря только время с утра потратили, — резюмировал старлей. — Надо было сразу пару торговок «зарядить», а потом сидеть и ждать результата.
— Ладно, не бухти. Завтра сходим за рыбой еще разок.
Дом, который повела их смотреть на следующий день сеньора Пэскуэла, располагался в достаточно бедном городском районе, почти возле самой стены. Одноэтажный. Как обычно, толстые беленые стены, почти полное отсутствие нормальной мебели, камин на кухне и в одной из комнат.
Зато самих комнат аж четыре. Рим с Быком оглядывались. Влажность тут высокая, так что полы из толстенного дерева — это отлично. У Хосе, например, на кухне земляные. Зимой никакой камин не спасет. В доме одна большая кровать и одна узкая встроенная койка на кухне. Стол, четыре стула, три табурета (один совсем низкий) и два пустых сундука. Чуть посуды — Рим поморщился и понял, что Фифа опять затребует покупки.
Показывал и расхваливал дом сравнительно молодой парень, одетый, как большинство горожан. Заподозрив, что перед ним не просто купцы, как они назвались, а еще и воины, был он почтителен и многословен, но цену задрал немалую. И арендную плату хотел минимум за три месяца.
— Сам я — сеньор Римус, виноградник держу и рощу оливковую: от тестя наследство. А отца хочу к себе забрать. Совсем старик стал — уже пятьдесят восемь лет! Но и ходить в город мне недосуг: этак весь день на дорогу уйдет!
— Да-да, очень почтенный возраст… Скажите, сеньор, а кто сможет подтвердить, что мы выплатили вам всю сумму?
— Фуэрос дозволяет при такой сделке обратится за помощью к матери-церкви.
Рим застыл. Он понятия не имел, кто такой этот самый сеньор Фуэрос, но слово «церковь» настораживало его.
Спросил осторожно, готовый в любой момент согласно кивать головой. Оказалось, что фуэрос — всего-навсего свод законов и существует как общий фуэрос для всего государства, так и местный, привычный и позволенный в городе. Этакий негласный свод правил и обычаев.
— Надо брать, Андрей. Я там глянул задний двор. Он в тени от стены, потому огорода нет, зато по стене, случись что, легко выберемся наружу. Будочку туалетную укрепим незаметно, к стене можно липучкой пару камешков приклеить. Мало ли что, а отходной путь нужен.
Разумовский даже не думал спорить: тут однозначно будет спокойнее:
— Надо будет до заселения попа пригласить.
Бык с подозрением покосился на капитана, но тот был совершенно серьезен:
— На кой?
— Ну, типа, освятить жилище. Вась, ты подумай, если мы не пойдем к церкви, она может сама прийти к нам. А нам это нужно?
— А если здесь не освящают жилье?
— А вот пойдем на сделку и поинтересуемся. Начнем с малого. Вряд ли такими вопросами занимается кто-то из больших величин. А кто пониже статусом — самое оно для нас. Еще и пожалуемся, что опасаемся сделать что-то не то. Типа, мы не то, чтобы неофиты, но у нас в стране все по-другому. И хотя в Христа верим, но за учебу будем благодарны. Ну и «на лапу» сунем пожертвование. Смазка, знаешь ли, никогда не помешает.
— Деньги тебе девать некуда, — ухмыльнулся Бык. — Решит Анжела, что ты на ней экономишь, узнаешь, почем фунт лиха!
— Ты муж, тебе её и окорачивать! — не остался в долгу Рим.
В целом, дело сладилось, и через день был назначен переезд.
Хосе Рим выловил перед ужином, пока тот был еще трезвым:
— Сеньор Варгас, — с тех пор, как жить стали в его доме, обращались к нему только так — почтительно и уважительно. Ни к чему обижать человека, если хоть в чем-то зависишь от него. Да и вообще ни к чему обижать. — Сеньор Варгас, месяц идет к концу, через день мы съедем от вас.
Сеньор очень явно был недоволен такой новостью. Обещал даже освободить место на чердаке:
— Там, конечно, нельзя встать в полный рост, но спать вполне можно!
— Сеньор Варгас, мы уже сходили в храм святого Георгия и внесли задаток. Там гораздо больше места для нас, а дела задерживают нас в вашем благословенном городке. Возможно, нам придется здесь еще и зимовать. Жить в такой тесноте долго нам будет слишком неудобно.
Деньги терять никто не любит, вот и Хосе не был исключением. Однако дерзить постояльцам он не рискнул. Зато вспомнил, как пугал его первое время тот, что с синими глазами, и крепко задумался: «Не бывает у людей таких глаз… Но и на демонов они все же не похожи. Конечно, сперва, казалось, что еретики они с колдовскими штучками. Но ведь кресты купили и носят. И даже в церковь ходили несколько раз…»
Приправленные денежным вливанием мысли эти не слишком беспокоили его. Но сейчас, когда вливание прекратится? Не стоит ли все же сходить к исповеди и уточнить, может ли истинный сын церкви иметь такие глаза? Ведь Диавол, как всем известно, прямой отец лжи…
Телег решили не брать. Самым тяжелым из багажа сейчас остались две лазерные пушки. Обе, к счастью, вполне исправные. Стандартный вес всего по пять с половиной килограмм. Проблема была не в весе, а в форме. Такую фиговину в рюкзак не засунешь. Потому пришлось сколотить носилки, и пушки перетащили по очереди, предварительно закутав в ткань палатки.
Так же понесли и скрученные кресла: слишком уж они необычно выглядели на фоне принятых здесь стульев с высокой прямой спинкой.
Вообще, больше всего в машинах пострадала именно электроника, лазерные устройства работали все. Возможно, ученый и смог бы сделать на основании этих данных какие-либо выводы. Например, что природа переноса групп в прошлое связана с электричеством. Только эти знания все равно невозможно было бы применить.
Больше всех радовалась переезду Фифа:
— Наконец-то можно будет нормально кухню обустроить! И еще, командир… Посуду все равно придется купить: тут готовить вообще не в чем.
— Купим, — буркнул Рим. — Сходим завтра и купим.
— Слушай, Андрей… А давай рукомойник еще закажем? Ну, такой, обычный, как на дачах вешают.
Рим в который раз поразился умению женщин обустраивать места обитания: «Есть в них все же что-то от кошек. Кошка всегда выберет себе самое теплое и удобное местечко. Так и Фифа… Казалось бы, обычная хитрожопая девка, что через постель наверх лезет, а поди ж ты! Попала в дерьмо вместе со всеми, но не рыдает, не истерит, зато весьма бодро гребет лапками. И даже одеяло на себя тянуть не пытается.»
Слегка покряхтывая, Томас Торквемада встал с колен. Семьдесят лет — не шутка. Даже подушечка для коленопреклонения уже не спасала от боли в суставах. Все также кряхтя, он дошел до стола, сел в кресло и позвонил в колокольчик.
Дверь немедленно распахнулась.
— Звали, Ваше Святейшество?
Педро Видалеса Торквемада приблизил к себе лет семь назад, в его глазах юный Видалес обладал очень серьезным достоинством — личной, совершенно сумасшедшей преданностью Великому Инквизитору.
Когда-то давно, семью Видалеса разорили евреи. Мать скончалась от болезни, потому что отец не мог оплатить доктора, юная сестра, на которую в одночасье свалились больной отец и малолетний брат, продалась в публичный дом. И некоторое время поддерживала семью, пока не погибла к какой-то пьяной драке.
Отец ненадолго пережил дочь и умер, проклиная и ее, навлекшую позор на род, и ненавистного старого Исаака, выселившего за долги семью Видалес из маленького уютного особнячка.
Первая встреча Великого Инквизитора и голодного оборванца по имени Педро Видалес произошла больше пятнадцати лет назад. Выходя из небольшого придорожного храма, куда завернул совершенно случайно, просто потому, что один из спутников его заболел, и страждущего надо было пристроить в удобное место, ибо он вовсе не был обычным смердом, Томас наткнулся на стайку дерущихся мальчишек.
Сопровождающие его всполошились, ибо не пристало Великому Инквизитору задерживаться из-за того, что дорогу перекрыл яростно визжащий клубок грязных полуголых тел. Мальчишек разогнали пинками, но один из них, изрядно избитый, только сверкнул глазами и не двинулся с места: его нога кровоточила. Один из офицеров охраны хотел было стегнуть мальчишку плетью, но Томас остановил его.
«Лет восемь-девять, породистое лицо, может быть, даже грамотен.»
— Подойди ко мне…
Беседа была короткой, и один из сопровождающих Торквемаду вояк вскоре уехал, увозя с собой грязного вшивого мальчишку и короткую записку, написанную тогдашним секретарем Великого Инквизитора. Записка была адресована настоятелю находящегося всего в двух днях пути монастыря де Монсеррат.
Томас уже тогда был немолод, изрядно убелен сединами и достаточно мудр для того, чтобы понимать: каждый поступок совершенный публично, подобен камню, брошенному на гладь озера. Круги, расходящиеся по воде — это людские мнения и разговоры. Если применять это знание с умом, они могут принести великую пользу.
Видалес был не первым и не последним мальчишкой, подобранный Великим Инквизитором на улицах испанских городов и пристроенный в разные места. Кто-то служил при королевских конюшнях. Да, просто убирая навоз, а заодно слушая и запоминая. Кто-то обучался в монастыре грамоте и потом шел служить писцом или секретарем в знатный дом. Некоторые принимали постриг.
Вторая встреча с Педро Видалесом произошла семь лет назад в монастыре Санта Мария де Монсеррат, куда Великий Инквизитор прибыл по делам. Какой бы изумительной памятью Томас не обладал, но запомнить всех мальчишек, которым когда-либо оказывал протекцию, даже он был не в состоянии.
Юношу, следившего за ним жадными горящими глазами, он отметил сразу же. Но узнал только тогда, когда тот кинулся перед ним на колени и, целуя край парадного облачения, живо и ярко заговорил:
— Я каждый день молюсь за вас, Ваше Святейшество!
Сам не будучи фанатиком, Великий Инквизитор чрезвычайно ценил таких людей, выделял их и приближал к себе, но тот случай был особый. Вернувшись назад, Великий Инквизитор имел длительную беседу с настоятелем монастыря, но уже не о делах и событиях в мире.
В данном случае его интересовал характер и привычки Педро Видалеса. Вот по результатам этого самого собеседования, к удивлению близких к Торквемаде людей, юноша и получил недавно опустевшее место личного секретаря Великого Инквизитора.
С точки зрения Торквемады, мальчишка был в некотором роде совершенством. В нем в идеальных пропорциях сочетались: фанатичная вера в Господа, и такая же фанатичная ненависть к евреям, довольно приличное образование и преданность лично ему, Великому Инквизитору.
Сейчас, Педро Видалес стоял на пороге, поедая глазами своего кумира:
— Звали, Ваше Святейшество?
— Принеси мне воды, Педро.
— Может быть, горячего бульона, Ваше Святейшество? Вы поститесь уже третий день…
— Ах, Педро-Педро, сколько раз тебе говорить, наше тело — лишь временное пристанище для духа. Неважно, в каком оно состоянии, главное, чтобы душа твоя была обращена к Богу.
Секретарь вышел, и Торквемада услышал, как он звонит в колокольчик, вызывая лакея. Слабая улыбка скользнула по тонким губам. Это и другие маленькие представления, играли в жизни Великого Инквизитора огромную роль. Каждый раз, независимо от числа зрителей, он наслаждался моментом.
Протянуть руку и благословить грязного мальчишку на улице — это все равно, что каждому дворянину и каждому смерду Испании шепнуть на ухо: «Великий Инквизитор добр и милостив. Душа его болит только о своем народе.»
Даже сцена для одного зрителя, как вот для этого самого Педро, имела свой потаенный смысл. Мальчишку можно резать на куски, но он никогда не сдаст своего благодетеля, не откроет ни одной самой крошечной тайны. Пойдет на преступление, ради простого «спасибо» из уст Торквемады.
Но, при этом он так же фанатично будет рассказывать всем, кто согласится слушать, сколь скромен Великий в быту, сколь часто умерщвляет плоть и как стоит ночами на коленях, моля Господа простить грехи и ниспослать милость своей пастве.
Как уже говорилось выше, Торквемада очень высоко ценил фанатиков, прекрасно умел ими пользоваться, но иногда, в мгновения каких-то неудач и слабости духа, даже жалел, что самому ему такая слепая вера не досталась.
«Сколь благостна и легка доля малых сих» — размышлял, сидя в кресле, Великий Инквизитор, — «И господь не зря ставит пастырями подобных мне, а не подобных этому мальчику. Ибо кто чист душой, тот почти так же чист и разумом, и не способны они вести за собой стадо.»
В Палос-де-ла-Фронтера Торквемада счел нужным прибыть лично: в последнее время донесения отсюда казались ему слишком уж спокойными. Нельзя позволять людям забывать страх перед живым воплощением воли Господа на земле — святой Матерью церковью. Когда враги веры спокойно живут и благоденствуют, самое время вразумить паству.
Сегодня днем, Торквемада присутствовал в подвале на допросе лично и… нет, он вовсе не был садистом, наслаждающимся муками еретиков. Никакого удовольствия разорванная, покалеченная на дыбе плоть ему не доставляла.
Напротив, ему всегда приходилось затыкать нос и прикрывать лицо платком, политым душистой водой, привезенной аж из самой Франции: подгоревшее мясо воняло так, что ему становилось плохо. Зато этот визит изрядно обогатит и церковь, и корону. Изабелла Кастильская будет благодарна своему духовному наставнику.
Великий даже улыбнулся, вспоминая её молодой и неопытной девочкой. Как ненасытен оказался ее разум! Как жадно она впитывала науку управления и как благодарна была учителю. Ее муж, к сожалению, был слишком мягкосердечный и недалекий.
«А может быть, и не к сожалению, а к счастью? Если бы Господь вложил в тело Фердинанда Арагонского душу настоящего владыки, кто знает, может, с ересью в стране уже было бы покончено. Но и Великий Инквизитор стал бы не так уж нужен.»
Даже сам себе он никогда не сознавался, что гораздо больше любой ереси его пугало то, что деньги давали евреям и маврам — власть. Именно её сам Торквемада ценил превыше всего в этом мире.
Разумеется, Великий Инквизитор прекрасно знал, что не все мараны истинно следуют по пути веры. Так же было ему ведомо, что многие втихаря справляют обряды своей старой веры и чтут субботу. И отречение их ложно. Он понимал, что, скорее всего, при жизни не успеет насладиться победой. Но он точно знает, что оставит своим преемникам — сильную и мощную Церковь, стоящую всего в шаге от триумфа.
А может быть, Господь смилуется и продлит дни своего сына? Ведь он почти склонил королеву к тому, чтобы час решительной битвы настал! Давно пора изгнать с благословенных земель Испании всю грязь и нечисть! Разумеется, нельзя позволить евреям вывозить с собой все, что нажили они своим непотребным ростовщичеством и коварством. Золото это должно пойти на усиление власти церкви и короны!
Лакея в кабинет, предоставленный Великому Инквизитору в одном из домов графа де Альтамира, Педро не пустил. Воду, чуть разбавленную вином, принес сам. Поставил поднос на стол и заботливо налил в тяжелый венецианский кубок розоватое питье.
Торквемада сделал несколько глотков — горло пересохло, а вода с каплей вина взбодрит его. На сегодня остались еще дела.
— Много народу ждет в приемной, Педро?
Тот сокрушенно вздохнул и кивнул головой:
— Да, Ваше Святейшество.
— Ну что же, зови.
В кабинет, кланяясь, вошел среднего роста полноватый священник. Тонзура тщательно выбрита, на облачении две свежих, аккуратных заплатки.
Великий Инквизитор протянул руку и благословил стоящего на коленях отца Луиса.
— Присаживайся, сын мой. Расскажи мне, в чем скорби твои и заботы.
— Ваше Святейшество, мой прихожанин, капитан городской стражи принес мне странный предмет, который сняли с тела какого-то сумасшедшего, напавшего на патруль.
Торквемада оживился.
— На нем есть загадочные письмена, или иные дьявольские метки?
— Нет-нет, Ваше Святейшество, ничего такого на нем нет. Но эта штука светится сама по себе! И свет этот совсем не от огня — он не дает тепла! Я думал сперва отдать эту вещь падре Мигелю, но потом вспомнил, что скоро прибудете вы, и сохранил ее.
Пожалуй, Великому стало и в самом деле интересно. Свет, не дающий тепла? Что бы это такое могло быть?
— Покажи мне этот предмет, сын мой.
Священнику чуть смутился, и забормотал:
— Сейчас-сейчас, Ваше святейшество… Я не был уверен, что вы захотите взглянуть… А сам нести непонятную вещь побоялся, чтобы не вызвать ваш гнев.
Он подскочил со стула, нелепо переваливаясь, добежал до двери и, высунувшись, громким шепотом позвал:
— Хорхе, поди сюда!
Через несколько секунд он вернулся, неся в руках странной формы коробку с крепящимися к ней ремнями.
Коробка казалась кожаной, но падре Луис, раскладывая ее на столе, пояснил:
— Я пробовал резать ее ножом, Ваше Святейшество, но нож не берет эту странную кожу…
Вещь на столе, среди бумаг и документов, смотрелась очень чужеродно. С первого взгляда Великий Инквизитор даже не смог определить, в какой бы стране она могла быть сделана. Однако заметив, что падре Луис держит ее без страха, Торквемада протянул сухую старческую руку и провел по прохладной кожаной поверхности.
— Говоришь, ее не берет нож?
— Я пробовал ее даже поджечь, но она не горит, Ваше Святейшество! А открывается она вот так…
То, что вывалилось из коробки прямо поверх одного из писем, вызвало у инквизитора недоумение.
Черный, как будто бы вороненый, предмет поражал своей странной формой. Такого цвета могли быть доспехи, сделанные лучшими оружейниками Толедо. Но если бы это изготовили в Толедо, то обязательно была бы богатая чеканка, а этот предмет был…
Единственное слово, которое пытливый ум инквизитора подобрал, было — «лаконичный».
С недоумением дотронувшись до прохладного металла, Торквемада пытался понять, как вделана туда такая тонкая стеклянная полоска? И что тут может светиться?
Он перевел глаза на нервничающего падре, и спросил:
— Ты утверждаешь, сын мой, что она может светиться?
Падре суетливо закивал и ткнул в диковинку пальцем. Даже при пяти горящих свечах, было заметно яркое голубое свечение. Торквемада невольно дернулся и перекрестился.
— Расскажи поподробнее, сын мой, все, что ты еще знаешь о предмете. А главное, о человеке, который передал тебе… это.
Винт, матерясь и боясь ошибиться, Фифа вырезала из листа брони. Пользоваться пушкой в этот раз было невозможно. Делали так: пистолет поставили на средний уровень мощности, она раскаляла кусок металла по контуру, а Бык, с помощью зубила, и молота наносил удары, выбивая нужный рисунок.
В воздухе воняло гарью, духом калёного металла и еще чем-то странным, неуловимо напоминающим специфический запах озона.
Заряд пистолета расходовался довольно быстро. Рим и пара наблюдавших за действием Фифы бойцов испытывали неприятное нервное напряжение: все прекрасно понимали, что этот расход невосполним. Конечно, пока оружие у них было, и даже несколько избыточно, но ведь жизнь — штука долгая и непредсказуемая.
Рим про себя отметил, что кроме обучения верховой езде, нужно приобрести на всю группу арбалеты. И вполне уже можно начинать тренировки. До коней когда еще время дойдет, да и к ним нужен хотя бы один толковый конюх, чтобы объяснил, чем кормить, как ухаживать. Арбалеты же жрать не просят, а тренировки можно проводить и здесь во дворе.
— Я же говорил, нельзя продавать бронелисты, — удовлетворенно заявил Цинк.
— Да я особо-то и не спорил, — Рим равнодушно пожал плечами добавил: — Их еще выгнуть нормально нужно будет.
— Ничего, пока металл горячий, выгнем, — успокаивающе сказал Бык.
Шум они подняли такой, что казалось, сбежится весь город. Но соседи ответили странным равнодушием и отсутствием любопытства. Инструменты, которые Бык выклянчил в аренду у знакомого кузнеца, одного из тех, кому сдавали металл с обшивки машины, выкатили в очень приличную сумму.
— Фифа, ты уверена, что дизель на местном масле работать будет?
Фифа презрительно фыркнула и ответила:
— Этот последнего поколения. Он на соплях будет работать, не то что на масле. Там такая система очистки и охлаждения — закачаешься!
Рима больше волновало, хватит ли им денег на все необходимое и раскрутку.
В общем-то, договорились почти обо всем. Коллективный выбор их пал на итальянский остров Эльба. Именно там находилось роскошное месторождение турмалинов, за редкую расцветку отмеченных собственным именем — «эльбаиты». Если судить по карте и кратким заметкам к ней, то разрабатывать это месторождение начнут только в двадцатых веках. Но к двадцать первому оно уже точно было выработано полностью.
Дружно решили, что потомки переживут без нескольких центнеров или тонн драгоценных камней. Все же по общему мнению, добыча камней — это было гораздо лучше, чем торговля зерном или тканями. А главное, это было надежнее.
Общие планы были таковы: начать разработку самим, аккуратненько продать пару десятков первых, необработанных камней. На эти деньги купить мастеров-гранильщиков, набрать учеников и прямо там, на месте, устроить мастерские. С тем, чтобы потом продавать максимально дорого уже ограненные камни. Желательно, чтобы не обрушить рынок, продавать камни в разных местах.
Тут вопрос упирался в мобильность — в этом времени такси не вызвать и билеты на самолет не купить. Потому, после долгих споров пришли к выводу: нужен свой корабль. Максимально маневренный и скоростной.
Все бы ничего, судов в порту стоит достаточно, постоянно приходят и уходят новые, кто-нибудь да и согласился бы продать. Но для той переделки, которую они хотели, им нужно было судно, стоящее на стапелях. Потому после долгих споров, так как Рим не хотел разделять команду, пришли к выводу: все же надо ехать в Севилью.
На самом деле находились верфи не так и далеко. По картам получалось километров восемьдесят. Два, максимум три дня пути — от погоды зависит. Только придется опять нанимать телеги и коней, не тащиться же пешком. А верхом никто из них ездить так и не умел.
— Кстати, у меня для вас хорошая новость, — Рим смотрел на бойцов с такой ухмылкой, что все дружно засомневались в «хорошести» этой новости.
— Ну-к? — вопросительно глянул на него Бык.
— Когда приедем на место, придется купить лошадей, и всем обучаться верховой езде.
Нельзя сказать, что это сообщение вызывало энтузиазм, но и особых возражений не последовало. Все понимали, что это неизбежно.
Выезжали из города через два дня после вселения в новый дом. Хосе, довольный внезапной подработкой, отправился в качестве возчика лично. По его меркам, сумму обещали немалую. На телеге, прикрытый палаткой, лежал автомобильный мотор с машины Цинка и некоторые необходимые детали. На второй телеге, взятой напрокат у соседа сеньора Варгаса, ехали Цинк, Бык и взятые для подстраховки Дзю и Чук.
Деньги, опасаясь неприятностей, разделили на четверых. Да и одному везти на себе столь увесистый мешок, было бы неудобно. По итогу получилось, что каждый вез на себе чуть ли не килограмм золота*.
По факту, Рим, оставив на всю компанию пятьдесят золотых, отдал парням все: деньги за кольцо Фифы, за все проданные зеркала, которые, в сумме, стоили сильно дороже кольца, за серебряную флягу, за стекла из машин и за все то барахло, которое смогли наковырять.
Ожидать возвращение бойцов следовало не слишком скоро. Все зависело от того, есть ли на верфи сейчас более-менее готовый корабль, и смогут ли они перекупить его у владельца. Насколько Рим успел выяснить, корабли строились исключительно и строго под заказ. Так, чтобы владелец судоверфи решил построить свое судно и продать готовое, бывало чрезвычайно редко. А поскольку на постройку судна требовались долгие месяцы, то от удачи зависело очень и очень многое.
Рим тряхнул головой, отгоняя дурные мысли, и отправился на задний дворик дома. Предстояло еще обработать края моторного винта, и довести их до более-менее приличного состояния.
С напильником сидели по очереди. Работа была не слишком тяжелая, но нудная и омерзительно звучащая.
Фифа вела хозяйство, бойцы понемногу помогали ей, и все терпеливо ждали.
На пятый день вернулся Хосе, и сообщил, что всех довез, и сеньор Басилио с друзьями остался там, в Севилье.
Сеньор Хосе Варгас возвращался домой в отвратительном настроении. С одной стороны, он получил очень недурственную плату за довольно легкую работу. Чужаки, как и обычно, расплачивались точно и достаточно щедро. С другой стороны, теперь он точно знал их намерения. Они собираются купить в Севилье корабль. И плыть дальше по своим делам. Для сеньора Варгаса это были весьма неприятные новости.
В связи с хорошим жарким летом, достаточным количеством дождей и буквально пролитой на Испанию в этом году благодатью божьей, урожаи были необычайно богаты. Дела купца, как ни странно, из-за этого шли все хуже и хуже. Маленькие оптовые партии, которые он мог себе позволить скупить, сейчас, при таком изобилии всего на свете, давали слишком низкий процент дохода.
Он подумывал было вложиться еще в покупку двух коней и телеги, но поселившиеся в его доме чужаки, вносящие более, чем, щедрую аренду, сбили его с толку. Решив, что так будет продолжаться достаточно долго, купец пропустил момент, когда покупка второй телеги и упряжки могли принести выгоду.
Сейчас, когда прошло значительно более месяца с их приезда, брать новую упряжку не имело смысла. Все, кто хотел, скупили урожай, перепродали или заложили в хранилище, а вот он, сеньор Варгас, изрядно опоздал. И виноваты в этом чужаки, державшие его в плену в самое горячее время.
Кроме того, его старое хранилище почти пришло в негодность. Конечно, на следующий год, если он подсуетится, можно все будет восстановить. Но стоит ли ждать следующего года?
Дома Хосе привычно встретило ворчание Матильды, прекрасно осведомленной о финансовых делах хозяина:
— … кто с безбожниками связывается, тот и сам не лучше! Видано ли дело, чтобы девка с мужиками путешествовала? А вы эдакую блудницу в дом привели, душу осквернили, а никакой вам с этой выгоды! А вот сходили бы в церковь, да святой водичкой бы побрызгали после них…
Привычно кинув в злобную старуху сапогом и промахнувшись, сеньор Варгас продолжал травить себе душу: «А ведь денег то у них на целый корабль… А я, как дурак, за жалкие копейки работал! А стоило бы подсуетится — неплохой бы куш можно было сорвать.»
В рассуждениях сеньора был определенный резон. Пусть официально закон о получение доносчиком четверти имущества еретика еще не был принят, но практика эта давно существовала повсеместно. На данный момент, сеньор Варгас просто не знал, как поступить лучше.
Были два возможных варианта доноса, но если один был совершенно безопасен, то и награды, как таковой, не обещал. Можно было поделиться сомнениями о благочестивости чужаков, не выдвигая при этом обвинения прямо и не давая оценку. Проще говоря, вести себя как слабоумному. Типа, не уверен, но подозреваю. В этом случае награды могло никакой и не быть. Все зависело от того, к кому конкретно попадет информация и сколько церковь приобретет на этом деле.
Во втором же варианте, если обвинить иноземных купцов напрямую, то в случае удачного для сеньора Хосе решения дела, ему перейдет четверть имущества еретиков. То, что они собирались покупать корабль, говорило купцу, что колечко, которое он помог продать, было далеко не единственным. А какие роскошные там были камни! А эти огромные стекла удивительной чистоты… Страшно подумать, сколько чужаки на них заработали.
За те деньги, что сеньор Хосе уже получил от чужих, он даже не держал обиды на причиненные мучения. Мучения были где-то там давно, а вот золотые доблы[5], вполне реальные и осязаемые — сейчас. Но ведь их осталось еще очень-очень много. Нищие торговцы суда не покупают!
В общем-то в глубине души, сеньор Варгас давным-давно все для себя решил. Его теперешние колебания были вызваны исключительно страхом воспоминаний: все же эти чужестранцы не совсем обычные. И некоторые их способности вызывали у сеньора подсознательный страх.
Достаточно вспомнить браслет, кусающий за руку…
С другой стороны, мощь святой инквизиции известна всем. И донеся, он избавиться от внутреннего страха перед чужаками навсегда…
Еще раз обдумав все за и против, сеньор терпеливо остался ждать приезда в город главы «Супрема»[6] Томаса Торквемады. Мощь Великого Инквизитора, обещала ему и надежную защиту, и честный расчет со стороны святых братьев.
Ждать пришлось больше двух недель, и последнее время подбадривали решимость сеньора Варгаса только все чаще встречаемые теперь на рынке и в городе люди, с головой укрытые одеяниями из мешковины. На месте глаз у фигур в тряпках были узкие прорези и взгляды сквозь них вызывали жуть.
Солидные купцы и рыночные торговцы, крестьяне и горожане вздрагивали, видя эти молчаливые фигуры в обязательном сопровождении инквизиторов, торопливо отводили глаза, и пытались убраться с дороги как можно дальше.
Все знали, что там, внутри, находится кто-то из доносчиков. Пастыри свято блюли тайну, для того и прятали лица своих добровольных помощников. Чтобы никто не мог опознать их и отомстить.
Пусть сеньор Хосе и не чувствовал себя виноватым хоть в чем-то, но он точно так же, как и все, ежился под взглядом пугающе молчащих фигур и радовался про себя, что ему не придется бродить по улицам в таком виде. Где живут чужаки, он прекрасно знал.
Предвкушение будущего богатства будоражило кровь. Ожидание казалось долгим и невыносимым, но все рано или поздно кончается.
В день, когда по городу понеслись слухи о приезде самого Великого Инквизитора, сеньор Хосе с утра, надев лучший костюм, отправился в храм на исповедь. Перед доносом не мешало бы получить отпущение грехов. Конечно, за донос он, кроме денежного вознаграждения, получит еще и индульгенцию[7] на три года, но все же…
Народу в храме было больше, чем обычно: в честь приезда Томаса Торквемады местные служители старались изо всех сил. Да и паства, очевидно, ощущая некоторое напряжение, стремилась облегчить душу. К исповедальне стояла очередь.
Хосе чуть поколебался, не прийти ли в другой день, но, боясь пропустить удобный момент, все же решил дождаться. Привычно тесное комнатенка встретила его спертым воздухом и тяжелым запахом горячего воска.
Поелозив на неудобной деревянной скамье, сеньор Варгас уставился в решетку и дождался стандартной фразы:
— Слушаю тебя, сын мой…
Разговор был долог, и иногда исповедник задавал очень неудобные вопросы.
— Что значит глаза светятся синим?!
— Видел ли ты, сын мой, как они оскверняли образ Иисуса?
— А кому они молились до того, как ты сводил их в храм божий, желая приобщить к истинной вере?
В конце исповеди сеньор Хосе Варгас получил и отпущение грехов, и предложение задержаться после, с тем, чтобы святой отец помог ему составить бумагу правильно.
— Сын мой, чужаки эти столь явные еретики, прикрывающиеся символом нашей веры — крестом, — святой отец осенил себя крестным знамением, — что только чистосердечно изложив о них все тебе известное, ты окажешь неоценимую помощь матери нашей Церкви.
Самым неприятным для сеньора Варгаса было то, что даже вечером, когда опросный лист доноса разросся до огромных размеров, домой его не отпустили.
Два крепких инквизитора, вызванные святым отцом, взялись сопровождать его.
— Куда мы пойдем, святые братья? — нервно спрашивал сеньор Варгас, уже проклиная в уме момент, когда решил подзаработать. Ему банально было страшно.
Оба инквизитора оказались достаточно молоды и крепки телом, да и мысли попробовать сбежать у сеньора Хосе даже не появилось.
Он устал за день, живот подводило от голода, потому что за весь день его никто так и не удосужился покормить, и ничего, кроме чистой воды, выпить не предложили. Но, понимая, что в дело вмешались силы гораздо более могущественные, чем один из рядовых служителей храма, он покорно плелся между так и не ответившими ему инквизиторов.
Новость принес Кот, который сегодня сопровождал Фифу на рынок, и была она не самой хорошей:
— Кэп, а ты знаешь, что за нами следят?
— Подробнее.
— Сперва, думал, показалось. Потом на рынке срисовал двух чуваков. А к дому возвращались, еще пару заметил.
— Где?
Кот объяснил подробно, но на всякий случай Рим решил проверить сам.
— Анжела, давненько ничего вкусного не готовили. Может, придумаешь какой пирог послаще?
Фифа удивленно вскинула брови, и спросила:
— Командир, ты ж вроде к сладкому равнодушен?
— Какая разница. Накинь плащ, сходим еще на рынок, медку прикупим.
На Палос-де-ла-Фронтера ложились тяжелые осенние сумерки. Небо заволакивало тучами, и ночь обещала быть длинной-длинной…
Энрике зябко поежился и плотнее завернулся в плащ. В этот раз епитимья, которую наложил святой отец, была более чем странной. Нет, конечно, частью ее была и обычная молитва, которую следовало читать не менее трех раз в день, но вот вторая половина наказания…
— Святой отец, я буду рад оказать услугу Матери Церкви и лично вам, только…
— Пусть не смущает тебя столь необычная просьба, сын мой, — святой отец, кряхтя, встал со скамьи и, благословив Энрике, добавил: — Выполни все, что я прошу, сын мой, и индульгенция на три года станет тебе благодарностью и благословением церкви.
Нельзя сказать, чтобы Энрике был таким уж страшным грешником, но вот то, что изнасилованная им Каталина, младшая дочь старой вдовы, живущей в рыбацкой хижине, предпочла повеситься… Конечно, этим она сгубила свою бессмертную душу, а заодно и душу нерожденного младенца, но ведь Энрике никак не мог быть точно уверен, что это именно его ребенок.
Эти бабы… Ну все ведь знают, что нельзя верить ни одному их слову! Тем не менее, соседи сплетничали и косились на него, и лучшее, что он смог придумать, обратиться в церковь. На такие грехи святая церковь смотрела не слишком сурово, легко прощая детям своим телесную слабость.
Просьба святого отца была не так уж и обременительна, как показалось сначала. Ночью следовало проследить за группой каких-то иноземных купцов, живущих прямо у крепостной стены. А утром рассказать всё отцу Адану, служащему в канцелярии инквизиции. Святой отец, невзирая на молодость, был въедлив и задавал множество вопросов, но за три проведенных у подозрительного дома ночи Энрике не заметил ничего подозрительного.
Мысль о получении индульгенции на целых три года весьма грела его. Все же это удовольствие дорогое, а тут можно заработать её всего за несколько бессонных ночей. Дело, безусловно, того стоило!
Тем более что купцы иноземные — самые обычные люди. Что-то готовят, пахнет у дома вкусно. Иногда разговаривают на странном языке. Не скандалят, живут вполне мирно. Огонь тушат рано и, судя по всему, ложатся спать. Потому что дальше, до самого рассвета, никаких движений во дворе у них не происходит.
Энрике встал с крыльца и немного размялся — все же задание было довольно скучным, а главное, он так и не понимал его сути. Чем могли заинтересовать инквизицию эти чужеземцы?
Даже если они еретики, то как приехали, так и уедут. Однако обещанная индульгенция была слишком заманчивым призом, и, слегка хлебнув из висящей на поясе фляжки, охотник снова уселся на крыльцо дома напротив.
Боковым зрением сторож заметил, что откуда-то слева мелькнула совсем уж черная тень и раздался странный щелчок…
— Ну что, скоро в себя придет?
— Кэп, да я ему минимальную дозу вкатил. По идее, уже должен очухаться, — Кот небрежно пожал плечами и похлопал связанного мужчину по щекам. — Эй, болезный…
Тот застонал, открыл глаза и задергался…
— Ну вот, любезный, сейчас я выну у тебя кляп изо рта, и ты не будешь кричать. Договорились? — человек, произнесший это, был главным среди купцов — это Энрике уже знал. Но сейчас он слабо и безнадежно дернулся: пугал яркий, режущий глаза свет. Да и взгляд у чужака был очень тяжелый, неприятный, страшный…
— Ну что, прогуляемся до Хосе? Может, он что-то знает, — Кот вопросительно смотрел на Рима.
— Да, думаю, оттуда «потекло».
— А с этим что делать? — спросил Кот, брезгливо глядя на обмочившегося Энрике.
— А что с насильниками делают, Кот? — вопросом на вопрос ответил Рим. — Иди, собирайся, я сам…
Уже выходя, Кот спросил:
— А тело куда денем?
— К утру разберемся, — мрачновато буркнул Разумовский.
Глядя в штуковину, испускающую запредельно яркий свет, Хосе моргал и чуть подергивался, не имея возможности вытереть слезящиеся глаза. Его руки были связаны так же, как тогда, когда синеглазый демон мучил его.
— Сеньор Хосе, не стоит пугаться, это мы.
Голос там, за этой яркой светящейся точкой, был ему знаком, и купец даже немного успокоился:
«Все же они — демоны! Откуда, ну откуда они могли узнать?.. Главное, ни в чем не признаваться! Или как вынут кляп, стоит заорать? Или…»
Покидая дом так и не рискнувшего заорать сеньора Хосе Варгаса, теперь уже покойного сеньора Хосе Варгаса, Кот раздраженно сплюнул, и сказал:
— Сразу надо было мочить слизняка!
Рим, ощущая его правоту, ничего и не возразил, просто недовольно скомандовал:
— Булками шевели. Дел еще дохера.
Фифа нетерпеливо расхаживала по крошечной комнатке. Мужчины упаковывали вещи в холле. В отличие от остальных, она сильно нервничала: история со слежкой вызывала страх. Этот мир вообще не был гостеприимным, а теперь еще и это…
Конечно, в обожаемых романах инквизиторы иногда оказывались очень даже приличными людьми и потом влюблялись в героиню, но уж что-что, а отличать сказку от реальности Анжела умела всегда. Это там, где существовали драконы и магия, такие мужики встречались на каждом шагу.
Здесь — иное. Поэтому, мысль о том, что именно конкретно в нее влюбится Великий Инквизитор и изо всех сил кинется помогать и спасать, ее даже не посещала. А вот внезапный интерес Святой Церкви к их компании пугал женщину до дрожи в коленях. Про сожженных на кострах ведьм ей тоже читать приходилось.
Самым сложным оказалось даже не выбрать время между двумя патрулями, проходящими по стене, и не переброска пушек. Самым сложным оказалось перетащить на ту сторону Фифу. В конце концов, когда эта бестолковка чуть не сорвалась второй раз, Рим плюнул, девицу обвязали веревками, как колбасу, и просто втянули на стену, тихо матерясь из-за отсутствия даже примитивного блока.
Отойти далеко от крепостной стены до рассвета не успели. Но к лесу все же добрались.
— Смысла нет тащиться дальше. Здесь из города нас уже не видно, а охотничьи территории все же будут глубже. Так что шансов нарваться на лесничих тоже немного.
Вымотавшиеся за ночь мужики только согласно кивнули, и Разумовский продолжил:
— Значит так, Кот. Ты сейчас идешь в Севилью и ищешь там наших.
— А если вдруг что, то где вас искать?
Рим порылся в своем рюкзаке, и вынул плотный и аккуратно связанный цилиндр — карты. Это, на его взгляд, было самым ценным их имуществом, потому сверток он берег как зеницу ока. Пока они с Котом обсуждали, куда группе лучше перескочить «в случае чего», Скрип, Задрот и Гек ставили палатку. Фифа рылась в остатках продуктов, ворчливо сообщая:
— Ну… Значит так… Пару дней мы протянем. Тебе, Кот, я только кусок хлеба с сыром могу предложить. Если чуть подождешь, яиц сварю.
Лейтенант отмахнулся от предложения и ответил:
— Обойдусь. Хавчик я и по дороге куплю. Вам нужнее.
— Ты сильно не экономь. В ту сторону наверняка идут телеги, приплати, и сможешь отоспаться, — Рим высыпал ему в руку горсть монет. — Но не медли. За нашими там уже следят. Они, конечно, заметят. Так что нужно согласовать все побыстрее. Не хватало еще здесь разминуться.
Педро Видалес, личный секретарь Великого Инквизитора, не стал даже раздумывать, выслушав утренний доклад. Его Святейшество сам лично просил сообщать все новости немедленно. Потому, вернувшись в приемную, где смиренно ожидали просители и посетители, Педро прошел в кабинет.
— Ваше Святейшество…
Торквемада оторвался от лежащего перед ним письма, отложил перо и вопросительно глянул на секретаря:
— Говори, сын мой.
Педро с сожалением отметил, как плохо выглядит патрон. Под глазами набрякли мешки, да и сами глаза тусклые и нездоровые. Похоже, Великий Инквизитор опять провел большую часть ночи в молитвах. Про бессонницу, которая мучила Торквемаду, знал только ближний круг. Его Святейшество всегда старался скрыть малейшую физическую слабость. Но все же силы патрона не беспредельны…
Жалея, что не может отдать этому великому человеку часть своей молодости и здоровья, Педро вздохнул и заговорил:
— У меня дурные новости, ваше Святейшество.
— Говори, — уже несколько нетерпеливо велел Торквемада.
— Сегодня ночью купцы исчезли из своего дома.
— Ночью?! Куда же они делись?
Секретарь поморщился и продолжил:
— Это неизвестно, ваше Святейшество. Один из прихожан, что наблюдал за ними, клянется, что просидел всю ночь, но так ничего и не видел.
— Один из прихожан… — задумчиво повторил Великий Инквизитор, — Но он же следил не один?
— Восхищен вашей проницательностью, патрон. Днем за ними следили четверо. А ночью… Вы же знаете, на ночь городские ворота закрывают, поэтому сочли возможным оставить только двоих.
— И что случилось со вторым?
— Нашли утром в доме у чужаков. Привязанным к стулу нашли. Он мертв…
— Нож? Веревка?
— Ему перерезали горло.
Торквемада задумчиво побарабанил по столу, недовольно и встревожено морщась, а Педро Видалес после паузы добавил:
— Это не все…
Инквизитор поднял бровь, уставившись на Педро тяжелым взглядом.
— Утром найдем мертвым купец Хосе Варгас.
— Тоже зарезан?
— Нет, крови не было… Ножевых ран — тоже. Может быть, господь прибрал его… — несколько неуверенно продолжил секретарь.
Его Святейшество легко встал со стула, подошел к Педро Видалесу, и, ткнув ему в грудь сухоньким пальцем правой руки, горячо заговорил:
— Педро, кто распорядился отпустить домой этого самого Хосе Варгаса?! Разве не понятно было с самого начала, что здесь не просто еретики? Это не евреи или мараны, сын мой! Здесь, прослеживается прямая связь с дьяволом!
Педро молчал, не рискуя напомнить, что отпускать свидетелей — это обычная практика. Хотя, конечно, в этом случае, можно было, и нарушить ее. Это ему не пришла в голову мысль о том, что чужаки могут обладать такими странными способностями. Все же большая часть еретиков была способна только на побег. И обычно эти побеги вполне можно было предотвратить.
Больше всего секретаря беспокоила мысль о том, как теперь организовать поиски. Ворота на ночь были заперты, значит, чужаки в городе. Но здесь, в Палос-де-ла-Фронтера, у них не так много своих людей. Пожалуй, надо бы подтолкнуть патрона к мысли о том, что стоит попросить помощи властей. И еще…
— Ваше Святейшество, надо бы отправить людей в Севилью. Конечно, там за тремя чужаками следят. Но раз уж они обладают способностью исчезать так незаметно, то надо бы усилить надзор.
Великий Инквизитор на секунду замолчал, принимая решение, а потом ответил:
— Никакого надзора, Педро. Их нужно немедленно брать под стражу! Заодно у них мы и сможем выяснить, куда делись остальные.
Томас Торквемада вернулся на свое место, уселся, задумчиво потирая подбородок, обдумывая детали, и, наконец, скомандовал:
— Сейчас ты, сын мой, напишешь письмо властям Севильи и подберешь хорошего гонца.
Секретарь торопливо закивал головой, соглашаясь, а его патрон продолжал:
— А здесь нужно испросить помощи у военных и пообещать награду за их головы, — он секунду поколебался и добавил: — Пусть, глашатаи прокричат на площади, что за каждого из этих людей, мы готовы заплатить по золотому доблу.
— Думаю, ваше Святейшество, такая сумма взбудоражит людей, — осторожно сказал Педро.
— Вот и пусть взбудоражит! Пусть помнят, что слуги дьявола ходят среди нас!
До Севильи Кот добрался достаточно быстро и удачно.
Идет себе обычный человек или едет в попутной телеге — никто и внимания не обратил на него. Чуть сложнее было найти там своих, но и с этим Кот вполне справился: рабочие на верфях любили трепаться и сплетничать не меньше, чем все остальные люди.
Проблема обрисовалась сразу же, как только Кот нашел место их проживания — за мужиками тоже следили. Все ровно так же. Неумелые соглядатаи, неуклюже прячущиеся и маскирующиеся под обычных людей.
Остановились мужики в доме какого-то купца. Несколько минут Кот размышлял, стоит ли ему объявляться, потом, решив, что особо нет смысла прятаться и передавать весточки на бумаге, просто постучался в дом.
Встреча была достаточно деловой.
— Видел?
— Да уж видел, — Кот хмыкнул. — Я поэтому собственно и пришел. Из города мы выбрались, барахло вынесли, пока обосновались в лесу. Так что я за вами.
Бык кивнул и спросил:
— Есть хочешь?
— Да уж не отказался бы. Горяченькое есть что-нибудь? Почти двое суток нормально не ел.
— Пошли в дом.
Пока Кот торопливо хлебал обжигающую похлебку, Цинк рассказывал:
— Ну, должно же было нам когда-нибудь повезти. Заказчику пришлось сверху накинуть прилично. Владелец верфей честным оказался, уперся, мол, под заказ делали, аванс брали, так что договаривайтесь сами. Благо, что заказчик как раз и прибыл за судном. Ну и за установку приплатили. Правда, пришлось сказать, что для того, чтобы винт крутить, рабов купим.
Кот фыркнул, и чуть не подавился супом:
— Рабов?!
— Точно! — улыбнувшись, подтвердил Константин. — Рабов. Здесь, кстати, это вовсе не проблема. Но мотор придется устанавливать самим.
— Дорого отдали?
— Дохрена. Местные торгуются, как сволочи, — недовольно буркнул Бык.
Чук в это время аккуратно подрезал хлеб, подтолкнул ломоть Коту и вскользь заметил:
— Мы тут уже даже капитана присмотрели. Сами-то мы, как ты понимаешь, моряки те еще…
— Что за капитан? — ради такой новости Кот даже от миски оторвался, с любопытством глянув на улыбающихся мужчин.
— Пьяница конченный.
— В смысле?
— Да в прямом — алкаш.
Кот положил ложку в недоеденный суп, и с недоумением спросил:
— Ну, и нахера нам такой?
— Можно подумать, — раздраженно ответил Бык, — у нас прямо выбор такой огромный был.
— Ну, все же здесь портовый город: должны какие-то варианты быть, — Кот переводил глаза с одного лица на другое, все еще надеясь, что его просто разыгрывают.
— Да не подкидывайся ты так, — дружелюбно сказал Дзю, — Пить мы ему не дадим, а вот младший брат его — штурман, так что мы прям комплектом их взяли.
Секунду подумав, Кот кивнул и сказал:
— Тут уже не до выбора, уходить сегодня надо. Хосе нас по полной слил. Так что если я гонцов от инквизиции и опередил, то очень уж ненадолго.
Цинк согласно кивнул и ответил:
— Ты суп-то доедай. Следующий раз неизвестно, когда кормежка будет. В целом ничего страшного: мотор поставлен, судно на воде. Мы даже уже продукты частично закинули. Но, конечно, до Италии нам точно не хватит. Потому сейчас делаем так: ты и Дзю валите на рынок и покупаете скотину.
— Какую скотину? — несколько удивленно спросил Кот.
— Да, в общем, любую, но лучше овец. Зерно на судне есть, дрова уже есть, так что эта живность вроде живых консервов будет. Ну и по мелочи: если прикупите сыра-хлеба то уже хорошо. А мы с Быком идем за капитаном. Договаривались-то отплыть дня через три. Думаю, пьет сейчас, говнюк.
Десяток овец взяли, почти не торгуясь и поставив условие: хозяин сам загонит их на корабль. Пробовать себя в роли пастухов не рискнули. Мешки за спиной тяжелели от буханок, головок сыра и крепких осенних яблок.
— Слушай, Дзю, а ты вообще что-нибудь в парусных судах понимаешь?
— Ну, не так чтобы очень. На боте несколько раз барышень на пикники вывозили с приятелями. Правда, это было еще во времена беззаботной юности, — хмыкнув, добавил он. — Да и один из нас к тому времени уже мореходку окончил. Так что командовал Витек, а мы вроде как матросы при господине капитане были, но девицы пищали от восторга, — с улыбкой закончил он.
Кот только вздохнул. Плавать он, конечно, умел, даже имел второй разряд. Но происходило это самое плавание в цивилизованном бассейне. Впрочем, понимая, что выбора все равно нет, Кот, вспомнив о пресловутой морской болезни, прикупил еще два десятка крупных лимонов. Мало ли что.
История семьи Кардосо началась не так уж и давно. За братьями Кардосо не стояли поколения благородных предков. Да и надо сказать, что их, людей практичных и приземленных, не так уж и волновало благородство.
Первым счастливчиком в семье был Прошперу Кардосо, родившийся в семье нищих крестьян. Господь наградил его высоким ростом и крепким сложением, а также щедро отсыпал удачи. В голодный год у мальчишки хватило ума сбежать из родной деревни, где его, скорее всего, ожидала только смерть от недоедания, и хватило везения напроситься юнгой на маленькое торговое судно.
Больших чинов Прошперу не достиг, но к концу жизни скопил достаточно, чтобы купить небольшой домишко на окраине Севильи, и за оставшиеся семнадцать лет жизни, наплодив троих сыновей, даже сделать пристройку к строению.
Своего старшего сына, пошедшего в него и фигурой, и упертым нравом, Прошперу лично пристроил юнгой на корабль к одному из старых знакомых.
— Не подведи, сын. Море тебя прокормит, но и сам не плошай!
Судно не возвращалось в Севилью больше четырех лет. И когда возмужавший Гонсалес Кардосо сошел на берег в родном городе: уже не дохлым юнгой, а умелым матросом с достойной репутацией и зарплатой, то он как раз успел на похороны матери.
Эпидемия чумы, закончившаяся всего пару месяцев назад, забрала с собой и старого Прошперу, и двух его младших сыновей, так что от них даже могилок не осталось. Мать же, как вздыхали соседки, померла от сердечной боли.
Вечером, сидя в опустевшем родительском гнезде, Гонсалес оплакивал семью, больше всего жалея, что не удалось повидаться с отцом. Это он, старый Прошперу, вывел его на надежную дорогу в жизни. Да и сам он своим примером научил, что нельзя останавливаться на достигнутом. Кем бы мог быть сейчас сын нищего крестьянина? Таким же нищим и голодным селянином. А он Гонсалес: хороший матрос. Он сыт и получает добрую зарплату, у него есть дом…
Похоронив мать, Гонсалес щедро оплатил в церкви все положенные поминальные службы и молитвы, сдал в длительную аренду добротный наследственный домик и вновь отправился в плавание.
Жену он привез с исторической родины, из Португалии, лет через пятнадцать, и осел на окраине Севильи, занимаясь мелкой торговлей. Жизнь была сытная, но скучная. И когда в течение первых трех лет брака он обзавелся двумя сыновьями, его посетила нахальная мысль о том, что больше всех денег на судне получает даже не капитан, а его владелец.
Гонсалес Кардосо оказался мужиком упертым.
Медленно, с воловьей неторопливостью он начал наращивать торговые обороты, стараясь сильно не рисковать, но все же урвать по максимуму, ища золотую серединку и частенько находя.
Мальчишки росли крепкими и здоровыми, даже эпидемия оспы не сгубила семью. Ну, остались на морде шкрябины, но разве это важно? Зато не калеки, зато все выжили. И последующие оспенные поветрия были семье уже не страшны.
Сыновья Лаго и Бранко радовали душу Гонсалеса. С самого детства они напоминали ему характером покойного отца. Такие же неторопливые и упертые. Во всех детских шалостях крепко держались друг друга и, даже получая заслуженную трепку, не ябедничали и не плакали.
Оба пошли в деда еще и любовью к морю, с юных лет частенько сбегая в порт. Когда старший Ларго заявил родителю, что хочет пойти на судно юнгой, Гонсалес не возражал. Невзирая на слезы и крики жены, лично благословил сына, а после его отплытия, сел и задумался.
С тех пор жизнь семьи немного изменилась. Гонсалес с еще большим упорством увеличивал торговые обороты, но вот денег на семью давал скупо. Жене приходилось хитрить и выворачиваться, чтобы жить не хуже соседей. В сердцах она частенько обзывала мужа старым скрягой. Но только за спиной: характером муженек был крут, и такое неповиновение могло выйти боком.
Через три года следом за старшим ушел юнгой и Бранко. Братья возвращались в родительский дом не чаще раза в год-полтора, жена старела и злилась, а Гонсалес Кардосо медленно и терпеливо шел к своей мечте.
Первый разговор с наследником у Гонсалеса состоялся, когда Ларго, могучему и уже хорошо зарабатывающему парню, исполнилось восемнадцать лет. В честь его приезда заплаканная и счастливая мать хлопотала на кухне, собирая на стол все лучшее, что могла предложить сыну. А папаша Кардосо, уже несколько огрузневший к тому времени, щедро плеснул в кружку наследника вина и, наконец, произнес заветное:
— Я верю, что ты станешь капитаном, сынок!
Молодости свойственна некоторая доля безрассудства, но братья Кардосо были очень практичными ребятами. Пусть последние годы они встречались на суше крайне редко, но волшебные слова, произнесенные отцом, заставляли их учиться и упорно карабкаться по служебной лестнице.
Больше они не устраивали роскошных гульбищ, возвращаясь из поездок, не посещали публичные дома и не сорили деньгами, проматывая многомесячный заработок за несколько недель. Все монетки до самого мелкого мараведи пересыпались в грубые отцовские руки и вкладывались в торговый оборот.
Это мать, бестолковая, как и все бабы, могла вздыхать, штопая рубашку сыну и сожалея о том, что нет денег на новую. Отец же только ухмылялся, ласково приговаривая:
— В деда пошли, мерзавцы, в деда!
Лаго Кардосо успел отработать штурманом уже больше трех лет, когда однажды, вернувшись из очередного рейса, получил от отца приказ:
— Все! Увольняйся!
Через четыре месяца, дождавшись на берегу прибытия младшего, мужчины семьи Кардосо стали совладельцами небольшой карраки, гордо названной «Прошперу». Смаргивая слезы, чуть пьяненький от счастья, Гонсалес Кардосо все повторял:
— Мудрым человеком был ваш дед! Великим! Если бы не он…!
Теперь Гонсалесу Кардосо принадлежала половина стоимости судна, тридцать процентов было записано за старшим братом, и двадцать досталось младшему.
Через две недели, загрузив карраку частично собственными товарами, частично купеческими, под привычные причитания матери, капитан Лаго Кардосо вышел в свой первый рейс. Помощником капитана, квартирмейстером и штурманом шел рядом с ним младший, Бранко Кардосо.
Первые годы фортуна была благосклонна к семье и «Прошперу», и, даже умирая от какой-то зимней простуды, старик Гонсалес испытывал гордость. Он не просто какой-то там торгаш, он совладелец судна! Его сын — капитан!
Мать не слишком долго прожила без отца. Хотя дети были достаточно щедры, и голодать ей не приходилось, но через два года и она покинула этот мир. Как ни странно, осиротевшими себя почувствовали братье не тогда, когда умер отец. Боль вечной разлуки тогда им существенно смягчила большое наследство. Теперь у Лаго было семьдесят процентов стоимости судна и тридцать у младшего. Зато без матери дом вдруг осиротел.
Эта имущественная разница не вызвала разногласий между братьями. Смерть матери сплотила их, они были семьей. Да и сам Бранко никогда не был завистлив, всегда знал, что есть старший брат — наследник рода и фамилии. Так что перепавшая ему, младшему, доля его вполне устраивала.
Даже жить они продолжали в том самом родительском доме, который покупал еще их дед. Правда, существенно обновив обстановку и пристроив следующую, уже четвертую комнату. Капитан даже купил в дом дорогущую диковинку, которую позволить себе могли только высокородные: буфет с настоящим стеклом. Младший только головой покачал на такое безрассудство.
Братья ни разу не поссорились, деля прибыль, вкладываясь в необходимый ремонт судна и в припасы, но удача не бывает вечной…
Первый же рейс после женитьбы старшего обернулся серьезной трепкой в шторме и дорогим ремонтом. Почти все, что удалось выручить за эту поездку, ушло на латание дыры в обшивке, замену паруса.
Да еще и Оливия, молодая жена капитана, вместо наследника родила девочку. Тогда капитан Лаго ушел в запой первый раз в жизни. Бранко, злящийся и на пьющего братца, и на то, что никак не может поладить с ремонтной бригадой и сойтись в цене, первый раз повысил на Лаго голос. Нельзя сказать, что между братьями пробежала черная кошка, нет… Но все же пьяный Лаго ухитрился наговорить лишнего, называя брата захребетником.
Следующие годы были разными, братья по прежнему ходили в рейсы только вместе, но каждая неудача, которая нет-нет да и случалась в таком неверном деле, как морская торговля, приводила к тому, что капитан «Прошперу» все чаще хватался за кружку с вином.
Особенно подкосило его рождение второй девчонки.
— Господь отвернулся от нас, Бранко, — слезливо повествовал он однажды младшему.
Тот, посмотрев на красное оплывшее лицо брата, только злобно сплюнул. Следующий рейс, в который братья привычно вышли вместе, закончился фатально. У берегов Лас-Пальмас-де-Гран-Канария они потеряли судно.
До берега добралась только одна из двух шлюпок. Братья выжили оба, в отличие от большей части экипажа. Но иногда Бранко, глядя на заливающего горе старшего, думал: «Лучше бы ты сдох там, зараза.»
Прахом пошло все. Умерла Оливия, и соседи месяц присматривали за дочками капитана, дожидаясь его с моря. Глядя на двух перепуганных девчонок, которые боялись неласкового отца, пожалуй, даже больше, чем соседской цепной собаки, капитан чувствовал растерянность и недовольство судьбой. Девочки плакали, что еще больше взбесило Лаго. Через три недели он отвез их в монастырь Санта-Паула.
В следующий раз братья вновь вышли в рейс вместе, но уже не владельцами собственного корабля, а обычными наемными работниками. Впрочем, репутация у них была неплохая, и они даже сумели, кроме зарплаты, договориться о небольшом проценте с прибыли. Кроме того, каждому разрешили погрузить на судно по паре бочек вина в качестве личного груза.
— Продадим, добавим к тому, что отложено. Лет через пять наберем на свое судно, — не очень понятно было, уговаривает ли капитан себя или пытается успокоить своего брата.
Возможно, так бы все и случилось, если бы не осенняя буря и шторм, которые размололи корабль в щепу. Из всего экипажа не иначе как чудом, выжило только четверо. И братья даже были в числе счастливчиков. Только вот возвращение на родину радости им не принесло. Две большие неудачи подряд — совсем не то, что могут простить люди. Нанимать их двоих никто больше не спешил.
В следующий рейс Бранко ушел уже один, и, вернувшись, застал безрадостную картину: старший пил. Братья поругались:
— … ты, скотина такая, можешь хотя бы штурманом пойти.
Старший раздраженно и слезливо отбрехивался:
— Я — капитан! И капитаном сдохну!
— Ну и сдыхай!
Глядя на Лаго, Бранко только сплюнул и ушел в следующий рейс. Когда через год с небольшим он вернулся домой, родительский дом было уже не узнать. Отсутствовала большая часть мебели, в загаженном зале стоял неистребимый запах перегара, а братец, захлебываясь пьяными слезами, оплакивал продажу буфета. Того самого, которым так гордился.
Предложение на следующий рейс у Бранко Кардосо уже было. Но сейчас, между двумя рейсами, вынужденный делить дом с пьяной скотиной, он предпочитал проводить там поменьше времени.
Даже в таверне казалась ему уютнее, чем в родных стенах. Именно там, в таверне, когда он неторопливо попивал густое сытное пиво, к нему и подсел за стол тот странный иноземец.
Здоровущий мужик, с бритой налысо башкой и неподвижным лицом убийцы. Звали мужика сеньор Басилио. Плыть они собирались в Италию, и рейс обещал быть очень прибыльным. Тем более, что купец не возражал против нескольких бочек вина для штурмана.
— Я слышал, сеньор Кардосо, что ваш брат — капитан?
Говорить о брате штурману было неприятно. Тем более, что судя по легкой улыбке на лице этого самого сеньора, слышал он о капитане Кардосо не самое лучшее, но отвечать что-то было необходимо, и Бранко нехотя буркнул:
— Да, сеньор. Мой брат капитан.
— Я так же слышал, что у него сейчас некоторые проблемы.
Искренне не понимая, зачем чужак ковыряется в его «ране», Бранко только пожал плечами и промолчал.
— Если вы, сеньор Кардосо, сможете рекомендовать нам хотя бы пяток работящих матросов, мы готовы взять вас в рейс капитаном, а вашего брата, если вы пожелаете, штурманом.
Купец назвал, наконец, сумму, и штурман удивленно глянул на него, не шутит ли? Однако, выдержав его взгляд, чужак подтверждающе кивнул головой и пробасил:
— Да, именно столько.
Это предложение было таким соблазнительным, что Бранко даже заколебался, но потом, поняв, что бухающий братец не даст ему возможности хоть сколько-то отдыхать в рейсе, он честно ответил:
— Боюсь, сеньор Басилио, что мой брат будет пить и на судне.
— А вы не бойтесь, — странно ухмыльнулся бандитской рожей сеньор Басилио. — Пить он не будет, это я могу вам гарантировать.
Наступила длительная пауза. Бранко был настолько растерян, что даже не понимал, что нужно отвечать.
«Как это он пить не будет?! Он за последние два года ни дня трезвым не был… С другой стороны, штурман-то он прекрасный, и вины нашей в этих крушений не было: все под богом ходим… Но как это он не будет пить?»
Заметив его колебания, сеньор Басилио продолжил уговоры:
— Мы не стали бы связываться с вашим братом, если бы было кем заменить его. Но сейчас на берегу больше нет ни одного приличного штурмана. Если вы можете поручиться, что ваш брат, будучи трезвым, справится с работой… Просто мы очень торопимся.
Договоренности были достигнуты, и Бранко, понимая, что ему нужно хоть как-то привести наследника рода в чувства, немедленно отправился домой. Надо сказать, что его усилия особым успехом не увенчались.
Рано утром, пока он еще спал, братец успел отловить соседнего мальчишку, который привычно дежурил у дверей дома в надежде на мелкую монетку, и сгонять его на рынок за вином. К тому времени, как утомленный беспокойным сном и общением с алкашом Бранко проснулся, его братец находился в той стадии подпития, когда море ему было по колено:
— Ничего удивительного, что мне снова предлагают капитанское место! Все знают, что я один из лучших капитанов Севильи!
Идиот так треснул кружкой по столу, что вино плеснуло через край. Бранко с сожалением смотрел на руины любимого когда-то брата и не представлял, что именно собирается сделать тот самый сеньор Басилио, дабы прекратить возлияния.
«В любом случае, часть груза будет вином, так что эта скотина просто вскроет чужую бочку… Боюсь, потом еще и за это будут спрашивать с меня.»
Днем у штурмана была назначена встреча, и на нее он пришел в отвратительном настроении. Решив не скрывать от возможного работодателя правды, он честно поведал ему о том, что застал дома.
Чуть ухмыльнувшись, сеньор Басилио сказал:
— Это не ваша забота, капитан.
Первый раз за всю жизнь к Бранко Кардосо обращались именно так: капитан. Слово прозвучало неожиданно и весомо, и в душе у него что-то дрогнуло. Он может, может быть капитаном! Ничуть не хуже, чем старший! Это он, старший, сломался и сейчас позорит память отца и деда. Именно на нем, на Бранко, сейчас и держится честь семьи.
У капитана Бранко Кардосо были свои представления о чести и, пожалуй, он бы достаточно легко попрощался с ними, если бы не та безумная сумма, которую обещал ему чужеземец. Тем более, что половину должны выплатить авансом, а рейс… Да ничего особенного в этом рейсе и не было! Если, конечно, чужеземцы не врут. Все же платить такую сумму за простую перевозку — это странно…
Как будто почувствовав его колебания, сеньор Басилио брякнул на стол, тяжело звякнувший мешочек, и, глядя в глаза штурману, сказал:
— Здесь ровно половина обещанного, сеньор Кардосо. А чтобы вас не мучили дурные мысли, вторую половину мы, вопреки традициям, заплатим вам не после поездки, а до. У вас будет несколько часов на то, чтобы оставить эти деньги вашему доверенному лицу. У вас же есть доверенное лицо? — уточнил купец.
Эта новость окончательно сбила штурмана с толку. Он прекрасно понимал, что взяв сейчас со стола монеты, он примет на себя все обязательства. В памяти мелькнуло пьяное лицо брата, запущенный дом, небольшая сумма, уже отложенная на новый корабль — эта поездка может существенно увеличить запасы…
Последняя фраза, которая заставила его смахнуть мешочек со стола, звучала так:
— Ваше дело только доставить брата на корабль. В дальнейшем вы за него не отвечаете.
Больше штурман не колебался. Взяв аванс, он аккуратно, отвернувшись к стене, высыпал на ладонь монеты, пересчитал, и сказал:
— Согласен. Когда мы отплываем?
— Через три-четыре дня, но, — сеньор Басилио швырнул на стол еще один мешочек, существенно меньше размерами, и добавил: — Не забывайте о второй части договоренности. Нам желательно, чтобы матросы прибыли на судно сегодня же и ночевали там. Не меньше пяти человек. Это, — он кивнул на мешочек, — аванс для них. Надеюсь, вы выберете хороших работников.
Палатку разбили, маячки выставили. Больше дел не было. Разжигать огонь днем Рим запретил.
— Капитан, а как же… — Фифа недоуменно взглянула на Разумовского.
— Никак. Хлебом обойдемся.
Потом, видя ее расстроенное лицо, добавил:
— Ночью сделаем маленький костерок, сваришь горячего. Не переживай, не отощаем за день.
Фифа послушно и как-то печально кивнула головой и отошла, а Андрей с жалостью подумал, что девчонке такие приключения переносить тяжеловато. Надо бы с ней поговорить, подбодрить как-то.
Через два дня доели все, что оставалось. Теоретически, можно было сходить на охоту. Практически, этого лучше было не делать: не хватало им еще одной встречи с кабаном. Да и углубляясь в чащу, легко было нарваться на лесничих.
Выбирая между Геком и Маратом, Разумовский поколебался, но все же выбрал Марата. Тот, пусть и не из лучших бойцов, но гораздо старше и опытнее. Гек пойдет в сопровождение.
Придирчиво осмотрел одежду Марата: плащ, суконные брюки, достаточно потрепанные, отросшая за два дня щетина — нормальный местный житель. Выдать Марата может только акцент, поэтому Рим напомнил:
— Разговаривай поменьше. Больше пальцами показывай.
— Да понял я, капитан, понял. Не переживай.
Чуть поколебавшись, Разумовский навесил на Гека вторую кобуру.
— Близко к Марату не подходи, но и глаз с него не спускай. Если ситуация внештатная, положи хоть пол города, но его вытяни, понял?
— Капитан, — вмешался Марат, — как-то мне без оружия под рукой не очень.
— Ты будешь расплачиваться, еду упаковывать, разойдутся полы плаща, какая-нибудь зараза увидит. Так что пусть лежит в голенище — так безопаснее для тебя же.
Скрип и Задрот, пользуясь временным затишьем, выставили солнечные батареи и заряжали аккумуляторы. В работе у них был только один ноут, и они что-то довольно бурно обсуждали. Рим подошел поближе, но услышав слова «…сингулярность процесса…» отодвинулся подальше — ну их, все равно не поймет ничего, только помешает.
Фифа зябко куталась в плащ, но в палатку не уходила.
Рим поколебался и сел рядом с ней. Какое-то время молчали, девушка бездумно ощипывала кусочки большого багряно-желтого листа, и, нащипав приличную кучку, дунула на нее. Клочки на секунду взмывали в воздух и осыпались к ее ногам грустным конфетти. Некоторое время Андрей тихо наблюдал, а потом заговорил:
— Есть сильно хочешь?
Анжела возмущенно вздернула подбородок, но потом как-то устало махнула рукой, и ответила:
— Да разве в еде дело? — помолчала и спросила: — Рим, как оно все будет?
— Нормально будет, Анжел. Первое время чуть сложновато, потом привыкнем к реалиям. Решим, где и как жить. Соорудим дом удобный. Может, и не один. Будем добывать камни, наладим торговые связи. Деньги, Анжела, как ты понимаешь, во все времена уважают.
Потом, прекрасно понимая, почему она хандрит, и желая подбодрить ее, Разумовский улыбнулся и сказал:
— Заделаешься знатной дамой, горничную тебе наймем, будешь гулять по саду в платье с этим самым… — он нелепо махнул руками, изображая в воздухе то ли кринолин, то ли огромное пузо. — Обмахиваться такой штучкой… — вспоминая слово, он нетерпеливо щелкнул пальцами, — Как же его? А, вспомнил, веер! Вот веером и будешь обмахиваться.
— Что ты со мной как с ребенком малолетним? — в голосе Фифы отчетливо слышалось раздражение. — Заниматься чем буду? Всю жизнь ваши носки стирать?!
— Анжел, а чем бы ты дома занималась? Ну, выслужила бы армейскую пенсию к тридцати пяти. И что? Выскочила бы замуж, нарожала бы детей, домик бы прикупила где-нибудь, ну или квартиру. Понятное дело, — хмыкнул Рим, — что здесь ни парикмахерских, ни спа салонов, ни платьев от этого вашего Мишеля. Ну, нет здесь микроволновок — так и без них же как-то люди жили. Стирать и дрова колоть тебе всяко не придется.
— Рим, что ты хрень несешь? — она как-то безнадежно отвела глаза в сторону и тихо пояснила, — Я ведь человек, Андрей, мне не только еда и новые шмотки нужны.
Рим тяжело вздохнул. Он прекрасно понимал, что самая большая потеря — это как раз вовсе не бытовые удобства. Заработав на камнях, они вполне смогут обеспечить максимально высокий уровень жизни. Если все пучком срастется, хоть на золоте есть можно будет.
«Как там историк в школе рассказывал? „Толпа требовала хлеба и зрелищ“. Да, точно, вот так вот: хлеба и зрелищ. И если с хлебом здесь все нормально, то со зрелищами — хуже некуда. Максимум, что возможно, это начать собирать книги. Но какой интерес для нас будут представлять сведенья, которые устарели на несколько сот лет?» — ответа на заданный самому себе вопрос Разумовский не знал.
Были у него какие-то смутные мысли о том, что еще развлечением служила музыка. И еще у людей хобби всякие есть. Ну, там, коллекционирование, например. Можно будет собрать роскошную кучу средневекового оружия. Подумав, что вопросы надо решать по мере их поступления, Разумовский попробовал еще раз достучаться до девушки:
— Все не так плохо, как тебе кажется. В конце концов, человечество как-то себя развлекало все эти сотни лет, не имея телевизоров и мобил. Чем захочешь, тем и будешь заниматься. Может быть, школу для местных детишек откроешь, а может, какой-нибудь ковровый цех заведешь. Представляешь, — улыбнулся он, — через сотни лет какой-нибудь твой ковер будет валяться в музее…
— Знаешь, я никогда вот эту вот всю ерунду дамскую не любила. Скорее уж займусь бумагами и бухгалтерией. Ну, надо же будет как-то учет вести? Но опять же, Рим, это — работа. А вот чем мы свободное время будем занимать…
— Иди-ка ты лучше в палатку, а то замерзла, уже вон губы синие. Что толку сейчас гадать?
Новенькая двухмачтовая каравелла, с гордой надписью «Россия» на борту, мягко покачивалась на волнах. Самой большой проблемой при погрузке оказались кони. Если овец Бык просто вскидывал на плечо и, кряхтя, перетаскивал по сходням, то коней, предварительно завязав им глаза, грузить пришлось с помощью специальных блоков. В трюме, где по просьбе Цинка корабелы соорудили стойла, кони беспокоились. Особенно свирепствовал крупный черный жеребец, один из двух мальчиков в небольшом табуне.
Следить за ними вызвался один из матросов, когда Бык пообещал хорошую доплату.
В выгородке, защищенной толстенными дубовыми досками, прятался мотор. Именно его запах, резкий и непривычный, заставлял жеребца беситься еще больше.
— Этак нам красавец все стойло разнесет, — озабоченно сказал Цинк.
Бык пожал плечами и спросил:
— Как думаешь, если ему снотворного дозу вкатить? Ну, люди с копыт падают, но он-то размерами побольше, да и дозу можно половинную.
— А не сдохнет? — спросил Дзю.
— Да не должен.
Еще немного поколебавшись, все-таки успокоили буяна уколом. В трюме стало существенно тише. Молодые кобылки, которые тоже беспокоились, глядя на предводителя, присмирели.
Погрузка заняла почти целый день.
Лаго Кардосо храпел пьяный в крошечной каюте, а Бранко руководил работами. Матросы, которых привел с собой бывший штурман, выглядели несколько потрепанными, но тут Бык решил не вязаться: новому капитану виднее.
— Ну вот, сеньор Басилио, погрузка окончена, завтра с утра можно отплывать.
— Нет, — сказал Василий, и капитан Бранко вопросительно уставился на Быка, напоминая ему о данном раннее обещание.
Мешочек с монетами был готов, и Бык без колебаний вручил его капитану:
— К закату солнца я жду вас здесь, сеньор Кардосо.
— Сеньор Басилио, я бы хотел переночевать дома. Вы не волнуйтесь, к рассвету я буду здесь.
— Нет, капитан, я настаиваю, чтобы вы вернулись вечером.
Недоуменно пожав плечами, Бранко решил не спорить:
— Как скажете, сеньор Басилио.
Соглядатаи, очевидно, до сих пор не получили никакой команды, поэтому продолжали просто наблюдать, ничего не предпринимая, но Бык все равно нервничал. При нужде они, конечно, смогут положить полгорода, но делать этого все же не хотелось.
Вернувшийся примерно за час до захода солнца капитан Лаго Кардосо, был удивлен приказам:
— Капитан, мы отплываем.
— Но сеньор Басилио, разумнее подождать утра!
— Вы же умеет ходить по звездам?
— Разумеется, но…
— Значит, отплываем немедленно.
Капитан покорно кивнул головой, вышел на мостик и отдал команду.
Ветер был попутный, не слишком слабый, парус поставили только один.
Бык с Дзю внимательно наблюдали за работой матросов, пытаясь разобраться в не слишком понятной терминологии и запомнить все эти фок-мачты, грот-мачты и прочие гики.
— Ладно, не боги горшки обжигают. Научимся, — буркнул наконец Бык и продолжил: — Слушай, Дзю, а как ты этого алкаша собираешься лечить? Ты прям так уверенно говорил, что можно и его взять…
Немного помолчав, он посмотрел на улыбающегося Дзю и спросил:
— Ну, так чо?
— У меня мама учительница русского языка и литературы была.
— И?
— А отец алкоголик.
Бык недоуменно покосился на Дзю, подозревая какую-то непонятную ему шутку, но тот усмехнулся и сказал:
— Знаешь, Вась. Я всю жизнь мечтал попробовать этот способ! Так что, позволь, бывшего капитана я сам лечить буду?
— Да я ведь не возражаю. Ты просто объясни, интересно же.
Дзю мечтательно уставился на багряный диск уже почти севшего в воду солнца и заговорил:
— Понимаешь, мать разное пробовала. И кодировала его, и даже к какой-то экстрасенсше в деревню возила… А потом, ну, когда они развелись уже… Она мне вечно всякие книги подсовывала. Может, боялась, что я тоже по стопам отца пойду, может, еще чего. До сих пор помню, назывался тот рассказ «Буйный характер Алоизия Пенкберна». Это, Вася, Джек Лондон. Слышал про такого?
— Я в детстве «Белый Клык» очень уважал, — буркнул Бык.
— Ну, вот. В этом рассказе, Вась, был один мужик — алкоголик конченый. Настолько конченый, что его объявили недееспособным и приставили к нему бабу-сиделку и типа секретаря — парня одного. Все деньги были у них, ну и парочка развлекалась на славу. А этому Алоизию, чтоб молчал, просто наливали выпить. А еще был такой персонаж — Дэвид Гриф. Однажды, они столкнулись в баре, и Алоизий по пьяни растрепался, что знает, где зарыт клад, но у него нет денег, чтобы отправиться за ним. А Гриф был хорошим капитаном и крутым мужиком. Он согласился взять этого пьянчугу на борт, только условие поставил, чтобы тот бухать бросил. Какое-то время алкаш, конечно, продержался, — усмехнулся Дзю. — Но, как ты понимаешь, не слишком долго.
Теряющий терпение Бык спросил:
— Лечил-то он ханыгу чем?
— А он его, Васенька, отметелил. Хорошо так отметелил, качественно!
Бык с недоумением смотрел на Дзю, поражаясь его наивности:
— Дружище, ты хочешь сказать, что остальным алкашам никто морду бить не пробовал? Если бы все было так просто, то у нас бы и клиник не было. Зачем больнички, если можно просто рыло начистить и вылечить?
— Бить можно по-разному, Вась. Метелил он этого Алоизия столько раз, сколько было нужно, это первое. А второе: купил он хренову тучу старой и ржавой корабельной цепи. И заставил этого самого алкаша ручками снимать ржавчину, а потом красить в несколько слоев.
Бык пожал плечами и сказал:
— Бессмысленная какая-то работа.
— А у нее не должно быть смысла. Ну, то есть если мы сможем придумать ему тяжелую физическую работу, у которой будет смысл, то хорошо, а если нет, то можно дать кусок толстенного бревна и заставить, например, перочинным ножиком его соскоблить в труху полностью. Тут главное, чтобы была мощная физическая нагрузка. Ну, и качественный мордобой, — ласково добавил Дзю.
Бык почесал массивный подборок, ухмыльнулся и сказал:
— Ну, фиг знает, но вообще рецепт интересный. Нам главное, к бочкам его не подпускать. Там в трюме две здоровенных дубовых бадьи с местным пойлом. Гадость, конечно, страшная, но если вода стухнет… В общем, про запас взяли, не помешает.
Ветер чуть усилился, и продрогшие бойцы спустились в каюту. Там уже устраивались на ночлег замотанные Чук и Цинк.
Чук, в отличие от остальных, в Севилью отправлялся налегке, и его легкий удобный спальник остался со всем барахлом у команды. Поэтому сейчас, недовольно ворча и ерзая, он пытался устроиться на грубом соломенном тюфяке:
— Колется, зараза такая.
— Ничего, — равнодушно сказал Цинк, — потерпишь. Завтра днем уже на месте будем.
Потушили свечу и уже в темноте Цинк спросил:
— Вась, а мотор когда опробуем?
— Сам рассуди, Костя, если сейчас врубим, перепугаем и матросов, и капитана до усмерти. Они тут все от попов наслушались херни всякой. Еще объявят нас слугами дьявола, да и сбегут в порту, как пристанем. Вот ребят заберем, отплывем, там и попробуем. В море этим красавцам деваться некуда будет, попсихуют и успокоятся. А если не совсем дураки, то к концу плавания вполне себе оценят. Хватило бы только масла, — озабоченно добавил он.
— Да вроде с запасом брали.
Проваливаясь в сон, Бык даже и не понял, кто именно ему ответил.
Новости, которые вместе с продуктами, принес из города Марат, вызвали у Рима некоторое раздражение.
— Кэп, там глашатай орал, что через три дня на центральной площади аутодафе состоится. Ну, как бы это у местных развлечение такое, сам знаешь. А жечь будут двух еретиков, книжки каббалистические и прочие дьявольские предметы.
— Ты хочешь сказать…?
— Откуда я знаю? — Марат пожал плечами. — Но только если они реально решат кинуть орковский Макар в костерок… Ну, ты помнишь, что бывает — про пасту Туманова, которая в заряднике, все знаем. Тут не то, что народ на площади положит, тут город целиком на воздух взлетит. Как бы еще и нас не достало.
Несколько минут Рим думал, а потом начал отдавать команды. Собрались они быстро и ушли так же споро. Фифа испуганно глянула на Задрота и спросила:
— И что? Что теперь будет?
— Без нас разберутся, — отмахнулся Задрот.
Скрип сочувственно вздохнул и ответил Анжеле:
— Ты не переживай сильно. Парни — спецы. Действительно без нас разберутся.
Наблюдение за домом, где поселился Великий Инквизитор, вели до вечера, успев выяснить достаточно важные детали. И в какой комнате принимает старик, и где его личные апартаменты, и даже как зовут помощника.
Ночью, когда стали гаснуть свечи в окнах, внутрь Рим отправился сам.
Был он уставший, голодный, и оттого слегка раздраженный. Внутрь проник без проблем и даже до спальни Великого Инквизитора добрался тихо и спокойно. Охрана для него препятствием не являлась, а слуги все давным-давно спали.
Томас Торквемада ворочался на пуховой перине и никак не мог успокоиться: одолевали мирские мысли, и даже некоторое раздражение. Мирские мысли касались очень богатой еврейской семьи, глава которой, вместе с наследником сыном сейчас сидел в темнице.
«Праведными трудами, такими деньгами не наживаются. А женщин и детей надобно выслать: тут, пожалуй, лучше милосердие проявить.»
Дело было очень привычным, так же как и мысли. Не первая семья евреев расставалась с нажитыми богатствами волею Великого Инквизитора. А две человеческие жизни… Что они такое, по сравнению с возрастающим могуществом Матери Церкви?
А некоторое внутреннее раздражение Томас испытывал, как ни странно, на Господа.
«Нет у церкви сына преданнее и полезнее меня. Неужели Господь в своем всемогуществе не может дать мне чуть больше сил и здоровья…»
Впрочем, такие мысли инквизитор старался гнать из головы. Как ни странно, он был искренне верующим, и часть молитв, когда он просил Господа простить его несовершенство, действительно шли от сердца.
Скрипнула половица, и когда старик неуклюже повернулся посмотреть, кто осмелился нарушить его покой, на рот его легла тяжелая рука, и тихий голос спокойно сказал:
— Сеньор Торквемада, прошу вас, не пугайтесь. Я хочу только поговорить с вами.
Старик слабо трепыхался и Разумовский уже испугался, что тот помрет от испуга. Выждав с полминуты, пока дед успокоится, он продолжил:
— Сейчас я уберу руку. Очень прошу вас не кричать. Я действительно хочу просто поговорить.
Свеча, горящая на столе, слабо озаряла силуэт крупного мужчины в непонятной черной одежде. Тот действительно убрал руку с лица инквизитора, совершенно бесшумно прошел к столу и, легко подняв тяжелый дубовый стул, перенес его к кровати. На стуле он и устроился, глядя на то, как старик неловко пытается сесть на кровати.
— Кто вы? — как ни странно, особого страха Торквемада не испытывал.
Скорее всего, пришелец будет предлагать взятку. И очень может быть, совсем не малую. Были уже, были в жизни Великого Инквизитора такие истории. «Ну что ж, поторговаться никогда не стоит отказываться. Но что же мы такого ценного пропустили в описи имущества? Это же сколько он сейчас собирается предложить?! А сколько он заплатил охране, чтобы пройти так тихо? Ай-яй-яй… Охрану точно пора менять.»
Пожалуй, в этот момент, старик даже чувствовал некое превосходство над гостем.
— Вы можете называть меня сеньор Андреас.
— Какой у вас интересный акцент… Откуда вы?
Ответ был столь неожиданный, резкий и в чем-то даже пугающий, что его Святейшество чуть растерялся.
— Меньше знаете — крепче спите. Я хотел бы получить у вас некий предмет, который сняли с трупа иноземца на рынке.
Несколько мгновений Торквемада приходил в себя. Сейчас, гость уже не казался ему таким безопасным.
— Для чего вам этот предмет?
Мужчина странно хмыкнул, и также странно ответил:
— Это — оружие. Очень мощное. Гораздо мощнее, чем ваши пушки. Но воспользоваться им вы не сможете. Оно мое.
Легкая улыбка тронула губы Великого Инквизитора:
— Сеньор Андреас, зачем бы мне своими руками, отдавать это чудесное оружие в руки незнакомца?!
— Затем, что вы не сможете воспользоваться им по назначению, зато при определенных условиях сможете уничтожить не только себя, а еще и этот город.
Звучало достаточно бредово, но Торквемаде приходилось видеть, какие разрушения способен нанести маленький бочонок с порохом. Он насторожился. Тот взрыв, который он наблюдал, своей чудовищной мощью напоминал проявление Божьего гнева. Потому к словам незнакомца инквизитор отнесся хоть и с некоторой долей скепсиса, но все же достаточно серьезно. Старика одолевали сомнения.
— Что вы сделаете, если я откажусь? Как вы докажете, что это ваше?
Мужчина пожал плечами, хмыкнул и, пошарив в складках плаща, вынул странный предмет — тонкий и плоский прямоугольник черного цвета. Он ткнул в него пальцем, и оттуда выстрелил узкий луч света. Да, не такого голубого и дьявольского, как на том странном оружии, но зато совершенно точно холодного: мужчина держал этот предмет голыми руками. Да и не даст такого яркого пламени обычная свеча или даже масляная лампа.
— Как видите, сеньор Торквемада, эти предметы изготовлены в одной мастерской. Согласитесь, что они очень необычны. И других таких вы нигде не найдете.
Сердце Торквемады зачастило. Этот носитель демонских игрушек, этот слуга нечистого просто не понимает, с кем связался. Азарт настоящего охотника, заставил Торквемаду поднять руку, слабо охнуть и потереть сердце:
— Простите, сеньор Андреас. Что поделаешь, проклятый возраст. Вы говорите, что тот предмет — оружие огромной силы, как же я могу отдать его вам? Ведь вы, я думаю, сможете натворить им немало бед.
Странный сеньор снова хмыкнул и ответил довольно резко:
— Сеньор Торквемада, я хочу получить свое оружие. Кроме того, воспользовавшись им неправильно, вы может натворить гораздо больше бед, чем я. А получив его, я исчезну из вашего города.
— Ну что ж, я слишком слаб, чтобы спорить с вами, — старик снова потер грудь. — Сейчас я позову секретаря, оружие хранится у него.
— Я сам позову. Куда идти?
— Нет-нет, вы зря мне не доверяете, сеньор Андреас. Там, на столе, стоит колокольчик, достаточно позвонить в него.
Незнакомец резко и бесшумно поднялся со стула и через мгновенье затряс звучную игрушку.
Ждать пришлось недолго. Уже через полминуты по полу зашлепали босые ноги, и заспанный Педро Видалес с горящей свечей в руках отворил дверь со словами:
— Вам плохо, Ваше Святейшество?
Он замер на пороге, нелепо взлохмаченный со сна, и растерянно, с трудом сдерживая зевок, уставился на чужака в комнате.
Великий Инквизитор слегка покашлял, привлекая внимание секретаря, и слабым голосом сказал:
— Педро, будь добр, принеси ту странную штуку, которую отдал мне отец Луис.
— Ах, да…
— Еще захвати мои сердечные капли.
Педро Видалес, который двинулся было исполнять распоряжение, застыл на мгновение на пороге, повернулся и уточнил:
— Ваше сердечные капли, Ваше Святейшество?
— Да-да, мои сердечные капли.
Инквизитор снова потер сорочку на груди.
Разумовский наблюдал за этой беседой с каким-то даже удивлением. Этот старик что, считает его конченным идиотом? Жаль, что не получилось решить дело миром…
Педро Видалес практически не заметил движения, только какую-то мелькнувшую тень…
Поза, в которой он оказался, была неловкой, неудобной, и очень болезненной: правая рука до упора завернута за спину, немеющие пальцы касаются лопатки, боль в суставах такая, что ему даже пришлось привстать на цыпочки и слегка наклониться вперед, чтобы не застонать и хоть чуть ослабить напряжение.
Голова наклонена в пол, и единственное, что он может видеть, валяющийся под ногами подсвечник с погасшей свечой. Мелькнула дурацкая мысль: «А хорошо придумали — накручиваешь свечу на винт, и она никогда не валится из подсвечника. Вон, даже на пол уронили, потухла, но все еще держится.»
— Сеньор Торквемада, вы что действительно решили, что я ничего не пойму и позволю вашему секретарю позвать сюда охрану? — потом голос его чуть изменился и стал не просто жестким, а каким-то даже шершавым. — Слушай внимательно, старик. Сейчас мы пойдем, и я заберу свою вещь. Крикнешь, я этому щенку горло перережу. Понял?
Патрона Педро не видел, но голос его, который произнес слово «да», слышал отчетливо.
Резким рывком, заставив секретаря взвизгнуть, чужак развернул его в сторону коридора, и скомандовал:
— Веди.
Захлопнулась дверь, отсекая слабо освещенную спальню патрона, и в полной темноте внезапно вспыхнул довольно яркий свет. Ложился он лучом, освещая перед босыми ногами Педро Видалеса огромный овал. Голос за спиной спросил:
— Куда? — и поскольку ошарашенный Педро все еще молчал, уточнил. — Прямо? Влево? Вправо?
Идти нужно было не так и далеко. И несколько шагов на цыпочках Педро прошел совершенно машинально, не представляя, как сказать чужаку, что он не знает, где хранится нужный ему предмет. Сказать он ничего не успел, потому что чужак заговорил сам:
— Эта старая тварь, — Педро с ужасом понял, что так чужак обозвал Его Святейшество, — видел, что ты в моих руках. Как ты думаешь, он промолчит или поднимет тревогу? Помнится, у вас, у инквизиторов, был «прекрасный» девиз: «Цель оправдывает средства». Скажи мне, каково себя чувствовать средством? Знать, что ты просто инструмент, которым можно пожертвовать. Нравится тебе это?
Они почти дошли до приемной, когда у них за спиной распахнулась дверь и какой-то дребезжащий, визгливый голос Великого Инквизитора прокричал на весь коридор:
— На помощь! На меня напали! Охрана, на помощь!
После этого дверь захлопнулась, и Педро понял, что Его Святейшество заложил засов, оставив его умирать в руках чужака…
Зная, что его, Педро Видалеса, столь преданного лично Торквемаде, просто убьют, патрон все равно поднял тревогу…
В доме захлопали двери, по лестнице кто-то торопливо поднимался, и мужик за спиной, резко втолкнув Педро в дверь приемной, так же резко захлопнул дверь. Там он отпустил его и спросил не особенно торопливо:
— Ну? Где моя вещь?
Педро Видалес поднял на него глаза, которые даже заслезились от яркого света, льющегося из непонятной штуки в руках мужчины. Лицо незнакомца скрывал сумрак приемной.
Секретарь вздохнул раз, второй. Незнакомец терпеливо ждал. За дверью послышался топот бегущих людей. Бежали к спальне Торквемады. Но, кажется, его это совсем не волновало.
— Я не знаю… — испугавшись, что чужак ему не поверит и сделает что-то ужасное, Педро перекрестился, продолжая смотреть в этот дьявольский источник света, и дрожащим голосом зачастил: — Господом нашим клянусь, я не знаю… Я только видел в руках у Его Святейшества, но даже не держал… Клянусь, я не знаю!
Мужчина молчал несколько секунд, которые показались Педро бесконечными, а потом сказал странную фразу:
— Ну, я должен был попытаться.
То, что он сделал после этого, произвело на секретаря неизгладимое впечатление. Пришлый наконец-то отпустил руку со светящейся штукой так, что сейчас лучше всего было видно босые ноги Педро. После этого сделал какое-то неуловимое движение другой рукой, и на лицо его упала черная ткань, полностью скрывающая и рот, и глаза.
Погасив и убрав свою чудовищную штуку, он, больше совершенно не обращая внимания на испуганного секретаря, оборвал плотную шерстяную штору на одном из окон.
Спокойный свет луны, хлынувший в решетчатую раму свинцового переплета, немного успокоил раздраженные глаза Педро. Смаргивая остатки слез и вытирая лицо ноющей рукой, секретарь увидел, что мужчина бросил быстрый взгляд во двор, после этого отошел к противоположной стене и, коротко разбежавшись, вылетел во двор вместе с рамой.
Во дворе послышался крик: его явно увидела наружная охрана. Педро, всё ещё туго соображая, но желая посмотреть, как чужака схватят, подбежал к окну, не обращая внимания на леденящий сквозняк и льющийся в окно морозный воздух. И в это время там, во дворе, что-то вспыхнуло столь чудовищно ярко, что, схватившись за глаза, Педро потерял ориентацию и невольно опустился на колени.
В дверь приемной забарабанили, оттуда слышались голоса солдат, которые, рявкнув, перекрыл бас капитана:
— Открывайте! Открывайте немедленно! Я прикажу ломать дверь!
Все время, пока выбивали крепкую дверь приемной, секретарь так и сидел под льющимся из окна ледяным потоком, держась за голову и раскачиваясь. Ему казалось, что вместе с ним шатается весь дом. И что он ослеп навсегда.
Ко дню аутодафе город был слегка возбужден. К площади, где недалеко от помоста для инквизиции рабочие складывали поленницу хороших дубовых дров, окружая ее большими вязанками хвороста, народ начал стекаться с утра, норовя занять местечко получше. Слегка дымил разведенный в сторонке небольшой костерок. Возле него рабочие грелись, протягивая к огню натруженные руки.
— Что-то вы рано сегодня, сеньор Селестино.
— Так ведь, кум Ансельмо, ежели не подсуетиться, ничего и не увидишь. Не часто у нас этакое развлечение бывает. А за толпой стоять — только дыму нанюхаешься. Мне старая синьора Констеза сказывала, что ежели раздобыть прядь волос с головы еретика сожженного, да потом в святую воду окунуть и носить при себе, прямо на теле, то болезней никаких и не будет.
Толстяк Ансельмо неодобрительно покачал головой и, пугливо оглянувшись, шепотом спросил:
— Кум Селестино, что-то это как-то колдовством попахивает. Как бы чего не вышло…
— И нет тут никакого колдовства, не придумывайте! Даже святой отец мне говорил, что заказывал себе мазь от ревматизма на пепле из костра. Да и так, ежели рассудить, должно же честным христианам от еретиков что-то полезное доставаться?
— Ну, раз святой отец говорил, то, пожалуй, и нет в этом греха, — с некоторым сомнением в голосе согласился толстяк.
Чуть в стороне от беседующих торговцев стояли два купца посолиднее. И морды потолще, и одежда получше.
— Вы, почтенный Фаустино, заметили, что стражи сегодня нагнали со всего города?
— Заметил, соседушка. Видать, опасаются чего-то святые отцы.
Одного из купцов за рукав подергала жена, такая же дородная, как и он, и что-то зашептала на ухо.
— Помню, помню, — недовольно буркнул тот. — Сказал же: куплю. Значит, куплю.
Народ все прибывал и прибывал, толпа уплотнялась, женщины судачили все громче и громче, где-то уже возникла ссора из-за места и, наконец, под крики вооруженной охраны, людское море начал прорезать клин.
Во главе с мечами наголо шли трое мужчин из городской стражи. Повозку с еретиками окружало еще десяток солдат городской охраны, вооруженных до зубов. Рядом, монотонно читая молитвы о спасении грешных душ, шагал инквизитор. В телеге, на соломе, везли двоих: похоже, отца и сына. Оба бриты наголо, оба в серых рубищах и оба дрожат от холода.
Гул в толпе становился все насыщеннее. И, наконец, его прорезал истеричный женский крик:
— Они это! Они виноваты! У соседей ихних дочка тадысь померла — кровь детскую ироды эти пили по ночам! А как их забрали святые отцы, так Осподь и смилостивился — младшенькая на поправку пошла!
Толпа забурлила, раздались отрывистые крики: «В огонь их! В огонь!». В пленников полетели запасенные тухлые яйца, комки раскисшей грязи с мостовой и даже ледышки. Кто-то попал старику в лицо, и тот, и так едва сидящий, завалился на гнилую солому.
— Молодой-то, хорошенький какой! Черноглазый… Жалко ведь…
Толпа слегка притихла, и чувствовалось, что многие рассматривают сейчас приговоренных не только с любопытством, но и с какой-то жалостью.
На помост для высокородных тем временем выходили высокие церковные чины. В толпе бурно обсуждали, кто есть кто. Торговцы оценивали стоимость облачения, женщины восхищались красотой серебряных и золотых крестов. Невысокий сухонький старик, вокруг которого суетились все эти люди, единогласно был признан Томасом Торквемадой.
Как только старец встал к краю помоста и благословил толпу, один из его помощников начал громогласно зачитывать длинный перечень грехов смертников.
Толпа притихла, стараясь запомнить побольше, чтобы потом было что обсудить.
С телеги принесли три толстых книжных тома в богатых обложках и выложили поверх дров, развернув, чтобы плотный пергамент быстрее схватился огнем, а один из инквизиторов добавил сверху непонятный предмет. В толпе заговорили о том, что это у евреев для ритуалов богомерзких используется.
Идти сам старик не мог. То ли ноги отказали, то ли были сломаны, но он, постанывая, болтался между двух дюжих святых отцов, которые и доволокли его до поленницы. Старик громко стонал и молил о пощаде. Между тем помощники привычно и ловко привязали его с сыном к толстенным столбам, торчащим из сложенной поленницы. Седой приговоренный плакал. По морщинистому лицу, смешиваясь с кровью и грязью, сбегали мутные капли старческих слез, в то время как более молодой еврей что-то торопливо бормотал себе под нос.
— Смотрите! Смотрите! Не иначе, дьявола призывает! — настроение в толпе снова поменялось.
Впрочем, от толпы уже ничего не зависело.
Закончив читать перечень грехов приговором, инквизитор оглянулся на Торквемаду и, получив подтверждающий кивок, махнул рукой подручным. Трое в плащах с капюшонами почти синхронно сунули приготовленные факелы в горящий костерок и начали поджигать поленницу с разных сторон.
То, что произошло дальше, все очевидцы описывали совершенно по-разному.
Откуда-то из-за толпы в сторону окруживших помост и костер солдат полетели камни. Тут показания очевидцев сходились. Но дальше…
Камни взорвались одновременно, как при стрельбе из пушек. Гром был так страшен, что пригибал зрителей к земле, многие не могли встать, часть наблюдателей была смята разбегающимися, а еще одна часть людей утверждало, что кроме грома, они собственными глазами видели еще и ослепляющие молнии.
Больше всего досталось охране: многие солдаты обмочились… Выстрелить в сторону откуда летели камни, успели только двое. Одной из стрел ранило того самого толстяка Ансельмо, вторую потом нашли торчащей из двери дома на краю площади.
Только двое человек из присутствующих на площади, кто при первом взрыве с испугу закрыл глаза, смогли рассказать следующее: «Кто смог, сбежал. А большая-то часть народу покатом валялась. Кто за глаза держался да плакал, а кто за уши. А они вышли непонятно откуда, вроде как прямо с крыши спрыгнули. И шагали так… Понятно было, что ничего не боятся. Один, самый здоровый, сразу к костру кинулся с какой-то штукой. Непонятное что-то, вроде как ваза красная. Из этой самой вазы как начала пена морская хлестать! Прям сама так и брызгала в разные стороны! Костер тут же потух, а книги еретические брать он не стал. Взял только штуку эту непонятную.»
Разумеется, допросов было проведено множество, но на стол Торквемаде попали только те, в которых содержалась хоть какая-то полезная информация.
Вот допрос рыбака, который сообразил встать на колени рядом с соседями, но не ослеп потому, что в момент взрыва раскашлялся до слез и протирал глаза, оказался самым подробным.
Больше всего Великого Инквизитора расстраивало, что хотя он и присутствовал там лично, но был ослеплен, как и все. А что мог рассказать неграмотный рыбак?!
«О чем-то они еще поговорили, может даже и поспорили. Нет, язык незнакомый, никогда такого не слышал. Потом тот, что поменьше ростом, прямо на поленницу вспрыгнул, старика за шею схватил и задушил. А второму, который моложе, что-то сказал, и тот головой закивал. Веревки он ножом разрезал, и пленник этот сам с ними добровольно побежал. А было их всего трое, и одежа на них была совсем чужая, вся в пятнах каких-то, но добротная. А больше я ничего и усмотреть не успел.»
Великий Инквизитор не занимал бы свой пост, если бы после нападения не смог сложить два и два. Вместо того, чтобы отправить людей в погоню за демонами, он приказал готовить суда для перехвата.
— Стреляйте не раздумывая! Их каравелла называется «Россия». Кто знает, что значат эти дьявольские буквы, но пишется это вот так, — он передал капитану городской стражи пергамент с надписью и добавил: — Перекройте выход к морю и стреляйте сразу, как увидите их. Капитанам скажите: церковь щедро оплатит все расходы!
Сплетни и разговоры об этом событии сделали зиму в Палос-де-ла-Фронтера незабываемой. Легенда обрастала подробностями и деталями от одного разговора к другому и разносилась по миру, пусть и медленно, с помощью торговых судов и любящих приврать моряков.
В порту стояла достаточно судов, но не все могли немедленно отплыть. Где-то была распущена команда, где-то шел ремонт. Однако обещание Великого Инквизитора сделало свое дело, и два капитана, которые сочли возможность безнаказанно попалить в беглецов достаточно соблазнительной, вышли навстречу приключению.
Бой был короток и смертоносен: с каравеллы вырвался луч дьявольского света, от которого, мгновенно вскипев, начала парить вода в реке. Как только чудовищный луч коснулся одного судна, оно вспыхнуло так, что моряки еле успели спрыгнуть в холодную воду. Второе судно, не успевшее подойти так близко, резко сменило курс. Кто знает, что это была за дьявольщина…
Из воды выловили практически всех, но слишком много народу наблюдало с берега. Да и сами моряки, пережившие потрясение, не собирались держать язык за зубами.
Церкви эта охота вышла достаточно дорого. Пришлось оплатить не только стоимость судна, но и часть груза, который не успели снять. Среди высших церковных чинов пошли разговоры о том, что Томас Торквемада потерял хватку…
Педро Видалес с холодным равнодушием наблюдал, как после этой чудовищной истории затухает интерес к жизни в Великом Инквизиторе. Два эти события, последовавшие одно за другим, подорвали в Торквемаде что-то существенное, глубинное. Может быть, веру во всемогущество инквизиции? Или же веру в собственные силы?
Вероятно, ситуацию возможно было переломить, но Педро не желал такого поворота. Предательство кумира что-то сломало и в нем. Проводив через пять месяцев скончавшегося от простуды Томаса Торквемаду в последний путь, он просто вздохнул с облегчением.
Его, как личного секретаря покойного Великого Инквизитора, ждала неплохая церковная карьера.
«На дело» ходили втроем. Сам Рим, очень вовремя вернувшийся Бык и Чук, взятый просто для страховки. В общем-то все прошло гладко, как и ожидалось. Кроме одной забавой детали: перепуганного молодого еврея, которого Бык снял с костра.
— Ну, не оставлять же его там было?! Старик к этому времени уже помер. Я пульс поискал, но там глухо. Губы синие. Думаю, сердце не выдержало. А парня бросать жалко стало.
Босой «парень» в это время торопливо перебирал ногами, стараясь не отстать от спасителей. Тащить его через стену не решились: он чуть прихрамывал, да и похоже, был изрядно избит. Во всяком случае, ногтей на ногах у него осталось меньше половины.
Рим с содроганием подумал, что они, молодые здоровые мужики, тепло одеты. А этот бежит вслед за ними босой по заледеневшей мостовой. Коротко переговорив с Василием, свернули к воротам.
Там несколькими выстрелами уложили спать даже не успевшую ничего понять охрану и прихватили коня. На него и взгромоздили совсем уже обессилевшего парня. Тот не ныл и не жаловался, но без конца бормотал что-то на языке, который никто из них не понимал.
К загруженному судну вышли ближе к полудню. Разумеется, швартоваться в порту было бы глупо, поэтому, хоть капитан и был не слишком доволен, место нашли в сторонке. Посигналив с берега, ждали, пока за ними пришлют шлюпку. Бык, чертыхаясь и матерясь, разбирался в конской упряжи.
— Нахреначили тут пряжек и крепежей… Да стой же ты спокойно, скотина! Был бы ты мордой получше, взяли бы с собой. А так всю жизнь свою и будешь солдат возить.
Сбрую бросили прямо на берегу, а коня просто хлопнули по заднице и отпустили — сам найдет дорогу.
Бывший пленник, наконец-то отдышавшись и немного очухавшись, с опаской смотрел на своих спасителей: и светошумовые гранаты, и мгновенно упавшие от выстрелов охранники на воротах произвели на него неизгладимое впечатление. Кажется, он уже начал раскаиваться, что увязался за спасителями.
Рим хмуро спросил:
— Может, останешься в городе? Есть где укрыться?
— Нет, никто не захочет рисковать…
— Как тебя зовут?
— Давид, сеньор.
На испанском он говорил с заметным акцентом, но понять его было можно. Глядя на подгребающую к берегу лодку, Разумовский сказал:
— Мы уплываем отсюда достаточно далеко. Можешь отправиться с нами, но потом не жалуйся.
Давид промолчал. То ли совсем некуда было идти, то ли настолько вымотался, что плохо соображал.
На корабле, попросив Анжелу обработать парню раны, Андрей вышел на капитанский мостик.
— Куда мы плывем? — спросил Бланко Кардосо.
— Выйдем в море, капитан, вы получите карту. Не волнуйтесь, она будет достаточно подробной.
У города наперерез им двинулись два судна. Было прекрасно видно, как на палубе суетятся возле пушек матросы. Рим не стал дожидаться пальбы.
— Василий, скинь их с хвоста.
— Это я с удовольствием. Надоели, хуже горькой редьки.
Лазерная пушка в руках здоровяка казалась всего навсего крупной игрушкой, однако сработала так, что стоящий на капитанском мостике Бланко Кардосо перекрестился и забормотал молитву. Рим вздохнул. Придется теперь еще и капитану врать что-то утешительное.
Почти все члены команды собрались на палубе и смотрели, как догорает и уходит под воду один из кораблей, как второй, опасливо приближаясь к месту крушения, вылавливает из ледяной воды ошалевших матросов.
— Рим, а они ведь от нас не отвяжутся, — Цинк говорил почти равнодушно, но смотрел на командира очень внимательно.
— Да. Это мы не учли. Эльба слишком близко, найдут и будут мотать нервы. Что скажете насчет Мексики?
Команда, плотно стоявшая вокруг, растерянно пожимала плечами.
— А что сейчас в Мексике? — спросил Дзю.
— А в Мексике сейчас, ребята, империя Ацтеков. Имена у них, конечно, не произносимые, но ребята они очень воинственные. Если мы им чуть поможем, все Колумбы и Кортесы кровавыми слезами умоются. Там уже нормальное государство есть. Не придется, как, например, в северной Америке, бегать между вождями племен и уговаривать. Драгоценные камни это, конечно, хорошо… Но вы не находите, что мы способны на большее?
Пауза была долгой. Наконец Бык решительно сказал:
— Ну а что? Только знаешь, командир… На кой хрен нам та Америка? Пусть будут Соединенные Штаты России! Лучше ведь звучит, правда?!
Судя по улыбкам, идея понравилась всем, но пока еще было время подумать, и Рим продолжил говорить:
— Я, конечно, не спец, но в детстве кое-что почитывал про ацтеков. Могу сказать одно: мы, в этом мире уже столько наворотили, что какие-то изменения в истории так или иначе будут. А за семь бед — один ответ, сами знаете. Так у нас хоть какой-то шанс будет не просто напакостить в Истории, а оставить за собой приличный след, — тут он ухмыльнулся и добавил: — Ну, и опять же, святой инквизиции до нас сложно добраться будет.
Из каюты вышла Фифа и на вопросительный взгляд ответила:
— Кости вроде целы, но я ведь не доктор. Раны я обработала, он спит. Вырубился, еще пока я бинтовала. Я ему на всякий случай антибиотик вкатила, половинную дозу. Они ведь к такому не привычные.
— Не удивительно, что уснул, — заметил Бык. — Поуродовали его на совесть, да и отец у парня только что умер прямо на глазах. Ума не приложу, что с ним дальше делать.
— Разберемся по ходу пьесы, — небрежно ответил Цинк. — Что переживать раньше времени?
Анжела в это время, даже не вслушиваясь в споры, облокотилась на широкий лакированный край борта и, глядя на удаляющийся берег и уже еле видимый городок, тихонько пропела фальшивым голоском: Надоело говорить и спорить, И любить усталые глаза. В флибустьерском дальнем синем мореБригантина подымает паруса…
Бык, стоявший ближе всех остальных, с добродушной усмешкой глянул на нее и спросил:
— Что, страшно?
Фифа не стала даже спорить и просто молча кивнула головой.