John Marrs

WHEN YOU DISAPPEARED

Text copyright © 2014, 2017 by John Marrs. All rights reserved.

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

Нортхэмптон, наши дни

8:20

«Мерседес» на толстых шинах подкатил к тротуару почти бесшумно.

На заднем сиденье нервно ерзал пассажир, постукивая по губе пальцем и искоса глядя на коттедж.

— С вас двадцать два фунта, — буркнул водитель на одном из местных диалектов.

Понять бы, на каком… Пассажиру уже порядочное время не доводилось слышать британскую речь — разве что от комментаторов на спортивном канале, который ловила у него дома спутниковая антенна.

Фунты лежали в бумажнике из оленьей кожи вперемешку с евро.

— Сдачу оставьте себе, — сказал пассажир, протянув водителю две купюры: в десять фунтов и в двадцать.

Тот что-то ответил, но пассажир не слушал. Он открыл дверцу, аккуратно поставил обе ноги на тротуар. Встал, осторожно держась за край рамы, закрыл за собой дверцу и отошел, разглаживая складки сшитого на заказ костюма. Автомобиль тем временем бесшумно исчез вдали.

Шли минуты, но мужчина стоял на месте. Зачарованный видом белого коттеджа, он тонул в давно забытых воспоминаниях.

Их первый, их единственный общий дом. Семейное гнездо. Дом, где жила семья, от которой он отказался двадцать пять лет назад.

Розовых кустов, высаженных под кухонным окном, больше не было, но в воздухе на мгновение пахнуло их сладким ароматом. Там, где когда-то стояла песочница, которую он сделал для детей своими руками, теперь возвышался сарай, увитый бело-зеленым плющом.

Дверь коттеджа вдруг распахнулась, и на крыльцо вышла молодая женщина. Мужчина вздрогнул. Он не ожидал, что в доме живут другие люди.

— До вечера! — крикнула женщина кому-то внутри и закрыла за собой дверь.

Она перекинула ремешок сумочки через плечо и зашагала. Проходя мимо незнакомца, приветливо улыбнулась.

Нет, это не хозяйка — на вид ей не больше тридцати… Может, дочь?

Мужчина ответил женщине вежливой улыбкой и проводил ее взглядом, пока та не скрылась из виду.

По спине у него побежали мурашки.

Джеймс говорил, Кэтрин живет в том же доме, что и прежде, но с тех пор прошло уже больше года; возможно, все переменилось… Впрочем, узнать наверняка можно только одним способом.

Чтобы унять в груди дрожь, мужчина сделал глубокий вдох и, не выпуская воздух, дошел до крыльца. Там он поднял голову и посмотрел на окно их бывшей спальни.

«Вот здесь ты меня и убила», — подумал он, закрыл глаза и постучал.

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать пять лет назад

4 июня, 6:00

— Саймон, скажи своей собаке, пусть меня не трогает, — буркнула я, отмахиваясь от слюнявого языка, норовившего залезть мне в ухо.

Если б только меня кто послушал… Я отпихнула шерстяную башку Оскара. Пес демонстративно шлепнулся задом на пол и принялся скулить, пока я не сдалась. Саймон всегда спал как убитый: его не разбудил бы, наверное, даже ядерный взрыв, не говоря уж о такой мелочи, как дети, шумно скачущие по кровати и требующие завтрак. Мне бы его таланты… Когда в доме трое карапузов и прожорливая псина, о том, чтобы поваляться в постели, приходится только мечтать.

В желудке у Оскара словно тикал будильник, который поднимал его каждый день ровно в шесть утра. Саймон выгуливал пса, играл с ним в мячик, но кормежка, по мнению собаки, была сугубо моей обязанностью.

Я хотела перекатиться под бочок мужу, однако его половина постели оказалась пуста.

— Ой, ну да, конечно, все сама, — буркнула я, проклиная Саймона, которому опять вздумалось отправиться на пробежку в несусветную рань.

Я выбралась из постели, накинула халат и прошаркала в коридор, украдкой приоткрыв двери соседних комнат, проверить, спят ли дети.

К последней спальне, впрочем, подойти опять не отважилась.

«Потом, — пообещала я себе. — В следующий раз».

Спустилась на кухню, вывалила в миску Оскара вонючие консервы, которые тот всегда проглатывал одним махом. Поставила миску на пол, но пес куда-то запропастился.

— Оскар? — шепотом позвала я, чтобы не разбудить детей раньше времени. — Оскар!

Пес нашелся в прихожей; он нетерпеливо топтался у входной двери. Я открыла ее — пусть сбегает пописать, — но Оскар даже не шелохнулся, только взволнованно уставился в сторону леса у дороги.

— Как хочешь, — вздохнула я.

Разозлившись, что меня разбудили понапрасну, я вернулась в постель, надеясь урвать еще часик драгоценного сна.

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать пять лет назад

5 июня, 04:45

Глаза нещадно жгло, будто от уксуса. Я не спала больше суток. Не давали покоя мысли о Саймоне.

В постель я легла ближе к полуночи, переодеваться не стала: казалось, что надеть пижаму — все равно что признать, будто Саймон уже не вернется. Когда это закончится? Было тошно от одной мысли, что завтра все начнется по новой.

Дверь в спальню я оставила открытой, чтобы не пропустить звонок или стук в дверь. Всю ночь пролежала неподвижно поверх одеяла, потому что лечь как полагается — значит, потерять драгоценные секунды, пока в спешке буду выпутываться из постели, чтобы схватить внизу трубку. Ужасно хотелось спать, но на душе было тревожно, и я подскакивала от малейшего шороха или скрипа — вдруг это Саймон крадется по коридору; зайдет сейчас и скажет: мол, прости, я не хотел… Потом обнимет меня крепче обычного, и эти ужасные двадцать четыре часа растают без следа.

Мы уже давно не спали в обнимку. Я скучала по тем временам, когда Саймон насвистывал «Отель Калифорния», подстригая лужайку, или собирал вместе с Робби божьих коровок в банку из-под мармелада. Мне не хватало его теплого дыхания на шее. Где же он, тот мужчина, который баюкал меня на руках, пока я истошно рыдала, умоляя Господа вернуть моего мальчика?

Я лежала, не смыкая глаз, до самого рассвета. Приближался новый день — а я еще не отошла от предыдущего.

САЙМОН

Лондон, двадцать пять лет назад

6 июня, 5:20

Дворники собирали с лондонских тротуаров жестяные банки от газировки и картонные коробки из-под еды и складывали их в черные полиэтиленовые мешки для мусора. Вчерашний ливень смыл затхлую духоту и принес в город утреннюю прохладу. Я натянул на озябшие ладони рукава рубашки и облокотился на перила возле Британской библиотеки, надеясь, что внутри, когда она откроется, будет теплее.

Ночь я провел в приюте для бездомных и проснулся чуть свет. Теперь слонялся по городу, вглядываясь в пустые лица спешащих на заводы работяг. Любой из них, кто постарше, мог оказаться Кеннетом Джаггером.

Первое, что я помнил о чудовище, живущем с моей матерью, — это его тяжелые шаги, под которыми тряслись ступени. Спустившись по лестнице, Кеннет окинул меня взглядом с головы до ног и, не сказав ни слова, свернул в гостиную.

Я с удивлением посмотрел на мать. Та вымученно улыбнулась.

Кеннета я невзлюбил с первого взгляда — и, совершенно очевидно, взаимно. На вид он был довольно жутким, таких людей я прежде не встречал. Он носил густые черные усы и прикрывал залысину обвислой прядью. По широким плечам кустились волосы, паучьими лапами торча из дыр на грязной белой майке.

По угловатому лицу можно было прочитать всю его биографию. На предплечьях и тыльной стороне ладоней змеились татуировки с ножами и пистолетами — видимо, Джаггер любил запугивать людей. На левом бицепсе, немного сбоку, красовалось алое сердце с черным кинжалом, пронзающим имя «Дорин». Судя по тому, как выцвели краски, Кеннет знал мою мать гораздо дольше меня.

Дорин поволокла Кеннета в крошечный дворик, залитый бетоном. Я заметил на столе альбом для вырезок. Кеннет, перехватив мой взгляд, кивнул по дороге: мол, «открывай», не разрешая даже, а приказывая.

В альбоме оказалась его биография, запечатленная в газетных вырезках.

Кеннет Джаггер, или «Джаггер-кинжал[4]», как его окрестила пресса, был кем-то вроде гангстера, то есть преступником достаточно известным, чтобы удостоиться упоминания в новостях всякий раз, когда попадался полиции. Из оружия он предпочитал ножи. Жизнь тратил впустую, изредка отправляясь в места не столь отдаленные по воле Ее Величества, но наказание ни разу не заставило его усомниться в верности избранного пути.

В середине шестидесятых он был мелкой сошкой. Считался профессиональным преступником, нигде не работал, за душой имел кое-какое награбленное добро и Дорин. Судя по заметке, в которой рассказывалось о том, как его посадили за грабеж и избиение почтальона, Кеннет вышел на свободу как раз перед очередным побегом матери. Видимо, из-за него мои родители и ссорились за закрытыми дверями.

Вернувшись, Кеннет и Дорин застали меня за изучением его криминального досье. Если он думал произвести впечатление, то просчитался.

Дорин заметно насторожилась — почуяла, что пахнет жареным.

— Ну что ж, давайте выпьем чаю? — защебетала она, словно Барбара Виндзор из «Так держать»[5]. Нервно постучала пальцем по нижней губе. — Саймон, ты мне не поможешь?

— Откуда ты с ним знакома? — прошипел я, когда она утащила меня на кухню.

— Мы с Кенни давние приятели, — ответила Дорин, не глядя мне в глаза и делая вид, будто занята чисткой картофеля.

— Но почему он здесь? С нами?

— Саймон, это его дом.

Я уставился на нее, желая услышать подробности, однако объяснений не дождался. В мрачной тишине мы принялись готовить наш первый и единственный совместный обед.

САЙМОН

Кале, Франция, двадцать пять лет назад

10 июня

Вчера вечером в кузове грузовика я впервые узнал, что меня укачивает. Тошнило без устали. Желудок буквально выворачивало наизнанку.

Водитель предупреждал, что переправа займет около двух часов, но шторм внес в расписание свои коррективы. Равнодушный Ла-Манш швырял наш паром, как тряпку. Нащупав в кромешной тьме путь, я забился между двумя ящиками, привязанными к бортам грузовика.

Прошлое я похоронил с костями матери, но сбросить кожу по-настоящему, стать свободным и раскрепощенным я сумею только вдали от привычных мест. Франция казалась самой очевидной отправной точкой. Однако встал вопрос, как добраться до нее без паспорта и денег. На выручку пришел один усталый водитель с прокуренными усами, не любивший бюрократию. Он предложил неплохое решение.

Днем водитель подобрал меня возле Мейдстоуна. По дороге мы обсудили британский футбол и коррупционную политику консерваторов. Я объяснил, куда направляюсь, а он ни разу не спросил, зачем мне в другую страну и как я намерен пересечь границу без денег.

Как выяснилось, водитель сделал вполне очевидный вывод.

— Я тоже в свое время отсидел, — сказал он, сворачивая сигарету. — Если ты никого не убивал и не трогал детей, отвезу тебя во Францию.

Перед таможенным контролем водитель запер меня в кузове, велев спрятаться за деревянными ящиками. С собой дал фонарик, банку пива из супермаркета, кусок домашнего сыра и бутерброд с чатни[6]. Правда, мне стало не до еды, когда разыгралась буря.

Наконец паром зашел в порт.

— Нет, вы только гляньте на него, — хохотал водитель, выпуская меня на стоянке возле французского гипермаркета.

Он подержал меня за руку, пока я нащупывал нетвердыми ногами почву. Испачканную рвотой одежду я снял и бросил в мусорный бак, залез в одних трусах в кабину и там переоделся в новые вещи, которые прихватил из чужой сумки, когда ночевал в лондонском приюте для бездомных.

— Ну, чем мог — тем помог, — сказал водитель. — Удачи тебе, сынок.

— Спасибо. Кстати, не расслышал: как тебя зовут?

— Да просто — Мозес, — усмехнулся тот в усы и неторопливо отошел.

Когда грузовик скрылся из виду, я достал из кармана и принялся пересчитывать стопку французских франков, вытащенных из бумажника на приборной панели.

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать пять лет назад

17 июля

На рассвете меня разбудил грохот — кто-то размашисто колотил в дверь. Испугавшись до чертиков, я вскочила с кровати, выглянула в окно и увидела служебную машину Роджера, а еще — полицейский фургон. Во рту пересохло.

Я накинула халат и на трясущихся ногах выбежала в коридор, пока не проснулись дети.

Тело нашли. Значит, Саймона и впрямь больше нет.

Роджер стоял, неловко опустив голову и стараясь не смотреть мне в глаза.

— Я знаю, что ты сейчас скажешь… — начала я.

— Можно войти?

— Вы нашли его, да? Просто скажи.

— Нет, Кэтрин, не нашли. Но мне надо с тобой поговорить.

Роджер вошел. Возле садовой калитки осталась толпа полицейских с фонариками, в комбинезонах и синих бахилах. На меня они не смотрели.

— Прости, это не моя инициатива, — смущенно начал Роджер. — Нам предложили новую версию, и старший следователь велел ее проверить.

— Ничего не понимаю.

Он помолчал.

— Мы получили наводку, что нужно обыскать ваш сад на предмет… недавних работ.

— Недавних работ? — переспросила я. — В смысле?

— Не знаю, как тебе объяснить, но есть предположение, что здесь могут быть захоронены останки.

— Это что, шутка такая?

— Хотелось бы. Но у меня ордер.

Роджер вытащил из кармана бумагу и протянул мне. Я швырнула ее обратно, даже не читая. От абсурдности происходящего голова шла кругом.

— Ты всерьез полагаешь, будто я убила мужа и закопала его в саду?

— Нет, конечно. Но мы обязаны проверить все наводки, даже от психов.

— Роджер, скажи мне, кто звонил? — резко спросила я.

— Не могу.

— Скажи. Я имею право знать.

— Прости, Кэтрин. Нельзя. Я не могу их выдать.

Я замолчала.

— Постой-ка. Ты сказал «их», то есть звонили как минимум дважды… Кто же это мог быть?..

Тут меня осенило, и я зажмурилась, осознав, кому обязана визитом полиции.

— Артур и Ширли, да? Вот я им устрою, будут знать!

После нашей стычки я обещала себе, что не скажу им больше ни слова; сейчас же, в пылу ярости, была готова сделать исключение.

— Нет, не устроишь, — решительно перебил меня Роджер. — Ты останешься дома и дашь нам заняться своим делом. Разумеется, мы ничего не найдем. Но чем быстрее начнем, тем скорей закончим, пока не проснулись дети и не видят соседи вокруг.

Я посмотрела на него с ужасом и отвращением — вдруг он в глубине души тоже готов поверить лживым обвинениям моей так называемой родни? Однако в глазах у Роджера было одно лишь смущение.

— Начинайте! А как закончите, чтобы я вас здесь больше не видела! — выпалила я и ушла.

Измотанная и униженная, я спряталась за шторами в столовой, пока полицейские молча обыскивали сад с гаражом и поднимали наугад плитки в беседке возле пруда.

Они сложили в пакетики образцы пепла из кострища, перетрясли багажник машины, с помощью специальной ленты собрав там волоски, просеяли землю на лужайке перед домом. Но когда они обратили внимание на розовые кусты, которые Саймон посадил для меня в дни самой глубокой депрессии, я уже не вытерпела.

— Вы какого черта творите? — заорала я, выбегая из дома. — Вы хоть представляете, что они для меня значат?

— Землю недавно вскапывали, надо проверить, — ответил безликий человек в униформе.

Я выхватила у него лопату и швырнула на другой конец лужайки.

— Потому что этим в саду и занимаются: вскапывают землю и сажают цветы, ясно вам, дебилам?!

Залетев обратно в кухню, я выхватила из холодильника початую бутылку вина, выпила ее почти залпом и швырнула в стену. Оскар испуганно метнулся в коридор.

Детей будить я не стала. Через два с половиной часа полицейские сложили инструменты в багажник, а в дверь снова робко постучал Роджер.

— Мы закончили. Как я и говорил, ничего не нашли. Жаль, что тебе пришлось это вытерпеть.

— Мне тоже жаль, — ответила я и захлопнула перед ним дверь.

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать пять лет назад

14 октября

— Какой же ты идиот, — пробормотала я.

С упавшим сердцем я перечитала письмо. Восемь недель — и банк отберет у нас дом.

Пухлые коричневые конверты на имя Саймона приходили уже не в первый раз, но я старалась их игнорировать, запихивая в ящик кухонного стола подальше с глаз. Даже не подумала проверить остаток на счете.

Прежде мне не доводилось решать вопросы, связанные с деньгами. Финансами занимался Саймон. Я с радостью спихнула на него эту обязанность, совершенно искренне полагая, что он привел счета в порядок и обеспечил нам крышу над головой. Какая же я дура…

Неладное я заметила, только когда мне вернули первый чек. Тот лежал у нас под дверью на коврике через два дня после того, как я выписала его кассиру на заправке. Вскоре в почтовый ящик упали еще два письма от поставщиков газа и электричества.

Однако истинный масштаб проблем я осознала, когда в супермаркете не приняли мою карту. До меня наконец дошло, что пора вытаскивать голову из песка. Я увязла глубже некуда. Холодильник был практически пуст, а продукты для ужина пришлось оставить в тележке.

Я набралась смелости, взглянула на банковскую выписку — и тут же об этом пожалела. Оказалось, я влезла в безумный перерасход; даже не думала, что такие цифры вообще существуют.

Зарплата Саймона покрывала наши обычные расходы, но откладывать на черный день нам удавалось редко. Когда-то они со Стивеном договорились, что, пока фирма не выйдет на определенный порог прибыли, они будут выплачивать себе из доходов чисто символическую сумму. Теперь, когда Стивен остался у руля один, ему с трудом удавалось держать компанию на плаву. Лишних денег практически не было, и их в любом случае не хватило бы пережить засуху. А после трех месяцев бесконтрольных трат краник и вовсе перекрыли…

Несмотря на бардак, наш дом был такой же частью семьи, как и жившие в нем люди. Теперь, если не объявится фея-крестная, мы вот-вот его потеряем.

Я вовсе не была идиоткой и, как и все, любила посплетничать, поэтому знала, что говорят обо мне в городе. Я видела, как отворачиваются люди, не зная, что сказать. Слышала шепотки в школьном дворе, когда меня обсуждали другие мамаши.

Все думали, что Саймон меня бросил. Я бы и сама так думала на их месте.

Поэтому я решила обратить ситуацию себе на пользу и на встрече с менеджером банка притворилась «брошенкой», уповая на то, что не знала о своих долгах. Не без угрызений совести я разрыдалась прямо у него в кабинете. И это сработало!

Менеджер предложил еще восемь недель отсрочки, дав в общей сложности четыре месяца на то, чтобы расплатиться с долгами — иначе потом дом все-таки отберут. На радостях я была готова его расцеловать.

Я поспешила домой, ругая себя за то, что упустила ситуацию из рук. Уселась в столовой, завалив весь стол старыми письмами с большими красными буквами, неумолимо подтверждавшими наличие финансовых проблем. Подбодрившись немного вином, стала перебирать бумаги. Буквы кружились в бешеном танце, заставляя осознать глубину ямы, вырытой, пока я была занята другими делами. В конце концов я подсчитала, что мои расходы превышают доход втрое. Как бы я ни старалась экономить, долги будут только расти.

Тот факт, что Саймон в глазах властей не умер, а пропал без вести, не позволял мне оформить социальную поддержку. Я угодила в серую зону, которая не регламентировалась черно-белыми законами. Я не могла получать пенсию как вдова, поскольку не было зримых доказательств его смерти, и не состояла на бирже труда, поэтому не имела права претендовать на пособие по безработице. Мне полагалась лишь какая-то мизерная выплата на детей, и этих денег все равно не хватило бы надолго. Я очутилась между молотом и наковальней.

В мареве разочарования я хлебнула еще немного вина, хотя лишняя жидкость и без того сочилась из глаз. Я злилась на Саймона за то, что он бросил меня в нищете, и на себя — что ничего не замечала.

Надо было срочно что-то менять. Хватит себя жалеть, пора примерять роль кормилицы семьи.

Первым делом я продала машину — все равно мы на ней почти не ездили; потом неохотно заложила свои украшения, включая дорогие кольца — обручальное и помолвочное. Я не снимала их ни разу за все годы, что мы с Саймоном прожили вместе: даже во время уборки или ремонта, когда мы драили двери, красили половицы или таскали бетонную плитку. Стоило потереть подушечкой пальца гладкий ободок, и все беды теряли смысл. Я носила их даже при беременности, когда у меня опухали пальцы. С пропажей Саймона кольца стали самым грустным напоминанием о муже. Единственное, что удерживало меня от слез в ломбарде, — это надежда выкупить их обратно, когда я встану на ноги.

Остатки по ипотечному кредиту помогла выплатить фирма барахольщиков, которую я нашла в телефонном справочнике. Я упросила их приехать поздно вечером — чтобы соседи не видели, как чужие люди увозят наше имущество.

Я продала буфет, диван и телевизор из гостиной — мы туда почти не заходили, — письменный стол Саймона, две книжные полки, три шкафа, посудомоечную машину, тумбу, туалетный столик и сервант, лампы и посуду, подаренные нам на свадьбу. И даже — как ни мучила меня совесть — детские велосипеды. Когда грузчики уехали, в доме практически не осталось мебели.

Я сидела с разбитым сердцем, глядя на голые полы и стены. Потягивая вино и поглаживая пустой палец, чувствовала себя безнадежной неудачницей — плохой женой и отвратительной матерью.

Видимо, избавиться от жалости к себе будет труднее, чем я думала.

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать пять лет назад

Канун Нового года

— Мамочка, ты опять пьяная, — заныл Джеймс.

— Не говори глупостей! — рявкнула я, еще сильнее дергая за край костюма. — И ради всего святого, хватит ерзать!

— Ай! Больно!

Я спешила доделать костюм Бэтмена на новогодний маскарад в ратуше и случайно воткнула сыну в ногу булавку. Впрочем, его слезы меня совершенно не тронули.

Неделя выдалась до ужаса трудной. Пришлось вне очереди шить детям костюмы для дурацкого праздника, притом что последние два дня я работала в магазине в две смены, а список заказов рос с каждым часом. Кроме того, я еще даже не начинала разбирать корзины с грязной одеждой, которые валялись в коридоре. Времени ни на что не хватало. Поэтому да, я выпила пару бокалов вина, чтобы немного прийти в себя, и не видела в этом ровным счетом ничего особенного.

А Джеймсу, понимаете ли, не нравится!

Обычно первый бокал я выпивала за завтраком, а к вечеру выкидывала пустую бутылку. Но я была совершенно не пьяна, и меня дико разозлило, что сын смеет мне указывать.

— Ну укололся, и что тут такого? Хватит ныть!

Глаза у Джеймса заполнились слезами, что взбесило меня еще сильнее — придется тратить время на его истерики. Я вцепилась ногтями ему в руку, не давая вырваться, и прикрикнула:

— Либо ты немедленно прекращаешь шмыгать носом и даешь мне закончить костюм, либо идешь на вечеринку в пижаме, и все твои друзья будут над тобой смеяться. Ну, что выбираешь?!

Я вдруг осознала, что говорю совсем как моя мать. Последнее время я часто слышала в голосе ее интонации. Чем строже я становилась, тем чаще она поднимала во мне голову.

Джеймс не виноват в моем дурном настроении. Просто на праздники я скучала по Саймону сильнее обычного.

Портил настроение и тот факт, что нынче был мой день рождения — и впервые с одиннадцати лет его предстояло отмечать без Саймона. Хотелось одного — забиться под одеяло в алкогольной коме, проснуться на семь месяцев раньше и никогда, ни за что не упускать Саймона из виду до конца моих дней. А вместо этого предстояло идти на унылую вечеринку и глядеть, как там милуются парочки…

Мне не хотелось праздника, но на детей я все равно обиделась — они забыли меня поздравить. На кухонном столе лежали четыре нераспечатанные открытки от друзей, а самые близкие мои люди не удосужились меня даже обнять. Только твердили каждый день без остановки «дай, дай, дай»: дай одежду, дай еду, дай внимание… А мне так хотелось любви и заботы!

— Ну вот, готово. Теперь снимай, а то помнется, — буркнула я.

После примерки Джеймс убежал к себе в комнату. Я уселась на полу гостиной, глядя на остатки вина в бокале. Чертовы дети — из-за них я не успела сходить в магазин за новой бутылкой. Когда все шло наперекосяк, меня спасала только выпивка, и если в нужный момент вина не оказывалось под рукой, я начинала беситься.

Сидеть теперь трезвой до самого вечера. Выпить удастся только на вечеринке…

Громкие голоса со стороны кухни стали последней каплей. Мы с матерью во мне взвыли в один голос.

— А ну живо угомонились! Иначе никакой вам вечеринки, пойдете спать! — закричала я в надежде, что дети уймутся и подарят мне хоть пару часов покоя.

Голоса сменились шепотом, потом сорвались в хихиканье и визг.

— Ну все! — вскипела я и встала, хватаясь непослушными руками за подлокотник дивана.

Дети стояли ко мне спиной, Робби торопливо прятал ножницы с клеем, а по столешнице и по полу были разбросаны обрезки газеты.

— Вы какого черта тут устроили? Что за бардак?! Ножницы вам не игрушка! А ну живо наверх, все трое!

Язык слушался плохо, и мой рев изрядно напугал детей. Они съежились и обернулись. На столе лежала самодельная поздравительная открытка, на которой был изображен наш дом с семьей. Дети украсили ее трубочками макарон и золотыми рождественскими блестками.

— С днем рождения, мамочка… — пробормотали они, и Эмили протянула мне открытку.

Внутри было написано: «Самой лучшей мамуле на свете. Мы тебя очень любим» — и подписи цветными карандашами. Еще они завернули мне в подарок свои лучшие игрушки: ракушку, динозаврика и Флопси[11].

— Они наши любимые, поэтому тебе, наверное, тоже понравятся, — добавил Джеймс, стараясь не глядеть мне в глаза.

Еще никогда мне не было так стыдно. Я свернула открытку, заметив, что Саймона на картинке нет. Дети понимали, что теперь нас четверо. Одна я отказывалась верить.

Из меня словно выпустили воздух. Тело обмякло, рот открылся сам собой, и я впервые расплакалась на глазах у детей. От тяжелых слез голова повисла, и меня всю затрясло. Дети сгрудились вокруг, крепко обхватывая меня короткими ручонками.

— Мамочка, не плачь, — зашептал Робби. — Прости, мы не хотели тебя обидеть.

— Я не обиделась, — всхлипнула я. — Я плачу от радости.

И это было правдой. Не всей — но отчасти. В одно мгновение я осознала свои ошибки.

В глубине души я понимала, что берусь за бутылку, стараясь сохранить рассудок. Джеймс прав — я редко бывала трезвой; не могу припомнить ни одного дня с тех пор, как ушел Саймон, чтобы я не опрокинула пару бокалов.

Вином я пыталась залить свою потерю. Понемногу оно стало моим костылем, слабым проблеском света в темном тоннеле. Оно единственное сглаживало острые углы и делало жизнь относительно терпимой. Не давало мне метаться по ночам, позволяло уснуть. Утешало, когда я представляла себе те ужасы, которые довелось вытерпеть моему мужу. Дарило награду за то, что я пережила еще один день после выкидыша, не развалившись на куски.

Однако оно текло сквозь меня в таких количествах, что отравляло. Я ненавидела себя за тягу к спиртному — но винила в ней только Саймона, который устроил мне такую жизнь. А самое страшное, что под парами алкоголя я вымещала свою злость на детях. Хотя ни они, ни Саймон не были ни в чем виноваты — виновата была я одна.

В тот вечер мы решили не ходить на праздник в городской ратуше. Положили маскарадные костюмы в пакет и убрали в чулан под лестницей. А потом не спали допоздна, встречая Новый год и смотря телевизор.

И три пары рук, что все это время меня обнимали, дарили мне больше сил и поддержки, чем любая бутылка вина.

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать четыре года назад

4 января

Так странно я не чувствовала бы себя даже в костюме клоуна с накладными кроличьими ушами.

Колокольчик над дверью звякнул; я вошла в бутик «Фабьен» — и словно угодила на страницы журнала «Вог». Стены внутри были оклеены ржаво-рыжими обоями с золотом, на вешалках из красного дерева висели наряды. С потолка свисала хрустальная люстра. Магазин больше походил на гардеробную Джоан Коллинз[13].

Я украдкой взглянула на этикетку — цены не было. Здешние покупательницы о деньгах не думают. В шкафу обычной женщины одежда из «Фабьен» не будет висеть никогда — как материны платья.

— Сногсшибательные вещи, правда? — раздался за спиной прокуренный голос.

Я испуганно отдернула руку, словно меня поймали на краже.

Селена попросила заглянуть на выходных к ее матери. Я сперва подумала, что та хочет заказать пару платьев, но когда услышала, что речь идет о владелице бутика «Фабьен», то опешила. Это был один из редких в нашем городе магазинов, где продавались брендовые вещи из Италии и Франции. Я никогда не бывала внутри — не хватало смелости зайти, — только любовалась нарядами, выставленными в витрине.

— Я мать Селены, Маргарет. А ты, должно быть, Кэтрин, — начала та, протягивая мне ухоженную руку с идеальным маникюром.

Рубиново-красные длинные ногти притягивали внимание к россыпи бриллиантов в золотых кольцах.

— Да. Приятно познакомиться, — сказала я, стыдясь собственных рук, исколотых булавками.

Маргарет полностью соответствовала духу своего бутика — именно поэтому я никогда не осмеливалась перешагнуть его порог. В свои пятьдесят с хвостиком она воплощала собой гламур старой школы — полу-Джоан Кроуфорд[14], полу-Рита Хейворт[15]. Каштановые волосы были скручены в идеальный пучок. Морщинки, бегущие вниз по щекам и над губами, выдавали любовь к солнцу и сигаретам. Интересно, почему у такой дамочки родная дочь едва сводит концы с концами?

— Что, совсем не похожа на Селену? — спросила та. — Кстати, я предлагала ей помочь. Давала деньги, но она упрямая, как ослица, вся в меня, и наотрез отказалась брать хоть пенни. Как бы там ни было, прошу: осматривайся, не стесняйся.

Я почувствовала себя еще более неловко.

Маргарет впилась в меня взглядом, в один миг оценивая, что я собой представляю, по тем нарядам, к которым я приглядывалась.

Наконец она заговорила снова:

— Давай сразу к делу, дорогуша. Я хочу, чтобы ты на меня работала.

— Я не уверена, что буду здесь… к месту, — заикаясь, пробормотала я.

— Нет, что ты, — расхохоталась та. — В лавке ты мне не нужна. Таких девчонок, как ты, за порогом целая очередь. Мне нужно, чтобы ты шила для меня одежду.

Я, видимо, ослышалась. Для первоапрельских шуток вроде было еще рановато.

Маргарет объяснила, что видела наряды, которые я сшила Селене и ее приятельницам. Современная мода для молодежи была ей совершенно не по вкусу; ее впечатлило мое внимание к деталям и качество шитья.

— Я просто копирую вещи из журналов, — смущенно пробормотала я.

Похвала мне крайне польстила.

— Это уже само по себе выдает талант, — перебила Маргарет. — Дорогуша, я никого не хвалю просто так. Я внимательно изучила твою работу, практически на части разобрала. Слышала бы ты, как возмущалась моя дочка… Твои умения исключительны. Разве что выбор тканей, уж не сочти за обиду, слегка сомнителен. Но ты явно чуешь, что надо женщинам. В мой магазин ты зашла, как ребенок в кондитерскую, значит, у тебя есть амбиции. Ты не готова всю жизнь строчить школьную форму и модные платьишки для юных Мадонн.

— Не знаю, — тихо призналась я, не привычная к комплиментам и вообще к такой манере общения.

Маргарет вихрем пронеслась по магазину, сняла с вешалок несколько платьев и сунула мне в руки.

— Ты не идеальна, дорогуша, но кто из нас без греха… — пробормотала она. — Кое-что из твоих изделий, конечно, не помешало бы улучшить… Впрочем, над этим мы еще поработаем. А теперь возьми эти вещи и глянь, как они сшиты. Что у них общего: аппликации, рубчик, гофр… Дьявол кроется в деталях. Именно такие мелочи отличают платья, которые висят у меня, от тех, что продаются по каталогам «Литтлвудз»[16]. Жду тебя обратно… скажем, через месяц с тремя твоими собственными разработками. И учти: моим покупательницам нужны только идеальные вещи.

Основной доход Маргарет получала от продажи люксовой одежды, однако ее популярность понемногу затмевали небольшие и более доступные по цене лейблы, выпускавшие лимитированные коллекции. Видимо, клиентура Маргарет старела, и она решила обратиться к более перспективной и платежеспособной аудитории.

— Если докажешь, что у тебя и впрямь растут руки из нужного места, значит, сработаемся.

Очередное нервное рукопожатие — и вот я сижу на верхнем этаже автобуса номер пять, судорожно сжимая в руках платья стоимостью в тысячу фунтов.

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать четыре года назад

15 апреля

Моя ошибка заключалась в том, что я не просчитала все последствия. Первые трещины пошли вскоре после того, как я призналась детям, что Саймон, скорее всего, мертв.

Несмотря на открытку к моему дню рождения, где дети изобразили семью лишь из четырех человек, они все еще ждали его возвращения. Я же разбила их надежды вдребезги… Естественно, им надо было как-то пережить это горе и выплеснуть свою обиду. Поскольку рядом была я одна, мне досталось по полной.

Быть матерью-одиночкой — само по себе нелегко, потому что не с кем делить ответственность. Мне предстояло самой принимать решения, играть за обе стороны: быть и хорошей, и плохой, воспитателем и кормильцем, другом, родителем и врагом. Меня не отпускало чувство вины: за то, что пью, что ругаю детей за проделки, что не играю с ними, поскольку вечно занята, что позволила их папочке сбежать… в общем, за все на свете.

В свои юные годы дети, разумеется, не могли понять, что у моего терпения тоже есть предел и что на некоторые больные места давить не стоит. Своего они добивались самым естественным для себя путем — извергаясь, как маленькие вулканы. Я, в свою очередь, тоже пользовалась случаем выплеснуть обиду на Саймона. Не передать словами, как я мечтала о том благословенном дне, когда он наконец сотрется из детской памяти. Эгоистично? Да, зато жизнь стала бы намного проще.

Джеймс бунтовал и устраивал драки. Меня несколько раз вызывали в школу. Его на неделю отстранили от занятий, потому что он выбил какому-то мальчишке зуб. Я пыталась достучаться до сына, уговаривала, сочувствовала, наказывала… Думала, он успокоился — но однажды вечером Роджер привез Джеймса на полицейской машине, потому что тот возле церкви швырял камни в припаркованные автомобили. Все вернулось на круги своя.

Джеймс злился на отца, и я не знала, что с ним делать. Он потерял интерес к друзьям, с которыми не успел подраться, и теперь выплескивал ярость на игрушечных солдатиках и черепашках-ниндзя, устраивая им кровавые бои. Даже перестал читать книжки о братьях Харди[19], которые покупал ему Саймон, или смотреть по телевизору шоу, где борются здоровяки в ярких трико.

Успокоить его могла только громкая музыка. Джеймс спускал на диски все карманные деньги. Тут меня осенило. Я вытащила из-под кровати старую акустическую гитару, которую Саймон купил ему на пятый день рождения. Стряхнула с нее пыль, отдала мастеру в настройку и однажды протянула сыну, предсказуемо ожидая, что тот не обрадуется подарку.

— А еще у меня есть вот что, — добавила я, доставая книгу «Самоучитель игры на гитаре» вместе с нотами его новой любимой группы, «U2». — Ты же не думаешь, что эти парни прославились только потому, что в юности дрались с кем попало и вылетели из школы? — спросила я, в глубине души предполагая, что так оно и было: все рок-звезды по натуре — бунтари и анархисты.

Джеймс молча пожал плечами.

— Так вот, ничего подобного! Они играли каждый день, пока не научились через музыку выражать свои чувства. Если хочешь стать таким же, как они, играй. Если понравится и будешь заниматься каждый день, я найму тебе педагога. Когда-нибудь и ты запишешь свой собственный диск.

Разумеется, я лукавила, но от маленькой невинной лжи хуже не стало бы. В глазах Джеймса мелькнул интерес, хоть он и постарался его скрыть. Заперевшись в спальне и думая, что я не слышу, он начал потихоньку перебирать струны.

Вскоре появилась новая проблема — Джеймс так увлекся музыкой, что днями напролет крутил на весь дом одну и ту же песню, неумело бренча ей в такт. Зато ему стало не до драк.

За спокойствие мне пришлось заплатить собственным душевным здоровьем — но оно того стоило.

Жаль, что с Робби оказалось не так просто.

САЙМОН

Ки-Уэст, США, двадцать три года назад

1 февраля, 18:15

Полторы тысячи гектаров. Двадцать пять тысяч человек. Пятьдесят отелей. Двадцать гостевых домов. Три хостела. Семь с лишним тысяч километров до родного Нортхэмптона.

Каковы шансы наткнуться на знакомого? Практически нулевые.

Мне повезло. Я встретил сразу двоих призраков из прошлого.

Ки-Уэст, расположенный в самой южной точке США, был излюбленным местом для рыбаков и аквалангистов. Я, немного научившись нырять вместе с Брэдли во Франции, обещал себе, что при первой возможности обязательно поплаваю в океане.

Первую неделю я плескался рядом с берегом в компании таких же новичков. Буйство коралловых красок и кристально чистая вода вызывали у меня неимоверный восторг. Я плыл за косяком рифовых рыб и дико завидовал тому, что для них эта красота — обыденное зрелище.

Первое настоящее погружение я назначил на выходные — хотел исследовать останки «Бенвуда», старого грузового судна длиной более сотни метров, которое затонуло у берегов Ки-Ларго. На пятый день ныряния мышцы нещадно ныли, поэтому вечер я решил скоротать один в баре на берегу океана.

Я столько времени провел среди рыб, что ужинать ими казалось кощунством. Поэтому я заказал салат «Цезарь», сел за ярко освещенный столик на улице и закурил сигарету, готовясь насладиться видом заходящего солнца над лодками, качавшимися у горизонта.

Взгляд отчего-то тянуло к парочке, шагавшей по ту сторону дороги. Они остановились возле отеля и начали целоваться. В них не было ничего странного или примечательного, но издалека они выглядели будто знакомыми. Может, мы пересекались где-нибудь недавно, в хостеле например?

Фары проезжавшей мимо машины выхватили из темноты лица, и сердце у меня екнуло.

Там стояли Роджер и Пола.

Уронив челюсть, я глядел, как Роджер снимает с шеи фотоаппарат и по ступенькам поднимается в отель. Пола осталась на улице, вертя в пальцах серьгу.

Она лениво огляделась вокруг, посмотрела на меня и отвернулась. Затем повернула голову, наши глаза встретились, и я понял, что мне конец.

САЙМОН

Колорадо, США, двадцать три года назад

2 мая

Другие мои жертвы меня не преследовали, а вот Пола — да.

Постоянно вспоминались ее теплые щеки под моими руками и как легко она упала на дорогу. В ушах слышался треск костей и разрываемой колесами фургона кожи. Кровь гудела от адреналина, совсем как в ту ночь, когда я вбежал в отель за рюкзаком, а потом затерялся в ночи.

Я вжимал педаль газа в пол, и Ки-Уэст давно остался позади, но в зеркале заднего вида все равно отражалась воображаемая Пола, сидевшая у меня за спиной.

Следующие три месяца в глазах мелькали штаты: Теннесси, Кентукки, Миссури, Небраска, Канзас и Колорадо сменяли друг друга, как картинки в детском пластиковом стереоскопе. Бо́льшую часть времени я проводил в дороге. Подбирал других скитальцев, чтобы заполнить ими пустоту: парней-приятелей на день или подружек на ночь. Если девушки не попадались, я шел к профессионалкам.

Костлявые или пухлые, темнокожие или бледные, как смерть, — на внешность мне было плевать; я ставил девиц на четвереньки и орудовал сзади. Если же у них удавалось раздобыть какой-нибудь химический стимулятор вроде того, которым меня угощали в Майами, было вообще здорово.

Я предлагал подвезти каждого, кто попадался по пути, даже если мне было совсем в другую сторону. В общем, делал что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. Потому что тогда я начинал анализировать свои поступки.

Я ни секунды не сомневался, что убить Полу было делом правильным. Она загнала меня в угол. У Полы был выбор, у меня — нет. Побежав вслед за мной, она допустила ошибку. Мне пришлось ее исправлять.

Я всячески старался отделить прошлое от настоящего. Когда Пола потребовала объяснений, было легко предположить, чем все обернется, если б я ее отпустил. Она побежала бы в отель за Роджером и сообщила, что его покойный приятель на самом деле загорает под местным солнышком. Тот, вернувшись в Англию, разумеется, сей же час доложил бы Кэтрин, что та вовсе не вдова, а брошенка. В данный момент я считался покойником. Если бы появился свидетель, моей конспирации конец. А я не хотел, чтобы обо мне думали в плохом ключе. Как, впрочем, и в хорошем.

Пола сама виновата, что вмешалась в естественный ход событий. Я за ее смерть ответственности не нес.

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать два года назад

7 января

Признаюсь честно, положа руку на сердце: за два с половиной года после пропажи Саймона я ни разу не глянула на другого мужчину.

Порой я представляла в мечтах, как это будет — влюбиться снова, но рослый красавчик из моих грез так и не обрел конкретного облика. Я боялась новых отношений, боялась опять потерять близкого человека. Трясло от одной мысли, что придется заново переживать недавний кошмар. Поэтому я пообещала себе, что всех потенциальных ухажеров буду держать на расстоянии вытянутой руки.

Я с головой ушла в работу и, самое главное, — в поиски денег, чтобы выкупить бутик Маргарет. Стараниями Стивена их с Саймоном компания окрепла, теперь там работали пятеро сотрудников. Половина Саймона до сих пор принадлежала мне, и когда я рассказала Стивену о предложении Маргарет, тот решил, что отказываться глупо. Если б он выкупил мою часть компании, мне хватило бы средств на магазин.

Теоретически решение было идеальным, но, прежде чем озвучивать его вслух, я постаралась все просчитать. Саймон потратил на компанию немало сил, он буквально взрастил ее с нуля, и продать ее — значит оборвать очередную ниточку. Тем не менее мне следовало думать о себе. Прощаясь с его мечтами, я реализовывала свои собственные амбиции. С деньгами Стивена и небольшой ссудой из банка я могла стать бизнес-леди.

Однако стоило распланировать жизнь на год вперед, как судьба опять решила устроить мне сюрприз.

Тома я приметила в первый же вечер, когда по совету Маргарет пришла на занятия в колледж. Он единственный улыбнулся мне, когда я нервно вошла в аудиторию. Мужчиной он был весьма привлекательным: с темными кудрявыми волосами, сединой на висках и морщинками от смеха вокруг карих глаз.

Я приволокла целую гору учебников, увенчав ее пеналом в стиле Барби, который утащила у Эмили. Тот, разумеется, упал, но Том ловко поймал его на лету и, с усмешкой глянув на картинку, протянул мне.

Я залилась краской.

— Вряд ли все это сегодня пригодится, — заговорил он, когда мы в ожидании первого урока стояли в очереди у кофейного автомата.

— Что?

— Твои учебники. Они рассчитаны на полный курс. — Он махнул в сторону моей парты. — Если, конечно, ты не планируешь освоить полугодичную программу за один вечер.

У меня вырвался нервный смешок — точь-в-точь как поросячье фырканье. Мысленно я сникла.

Том представился и объяснил, что намерен открыть собственное дело: выреза́ть деревянные скульптуры и мастерить мебель. Недавно он отказался от успешной карьеры адвоката, чтобы исполнить юношескую мечту. Отважное решение для мужчины под сорок. Как и я, Том ничего не смыслил в бухгалтерии. Поэтому у нас было кое-что общее.

— Ты вечером занята? — спросил он, когда мы вернулись за парты. — Может, выпьем после уроков?

— Я?.. Кхм… — опешила я, застигнутая врасплох. — Ну… это… мне надо домой.

— Тогда, может, на выходных? В субботу вечером? Давай поужинаем? Если ты не занята, конечно. И если не против.

— Мы ведь совсем незнакомы, — промямлила я, словно пугливая девственница из романов сестер Бронте.

Том усмехнулся.

— Поэтому я и приглашаю тебя на ужин.

Я глупо захлопала ресницами. А потом, сама не понимая зачем, выпалила:

— У меня трое детей, а еще пропал муж, и он, скорее всего, погиб, но я не знаю наверняка, потому что тело так и не нашли, и вообще я не ходила на свидание с тех пор, как «АББА» выиграла «Евровидение»[22].

Том молча улыбался, ожидая, когда поток откровений иссякнет.

— Прости, не знаю, что на меня нашло… — выдавила я.

— Ну, а я развелся с женой, которая обобрала меня до нитки и которая, увы, до сих пор жива. И с удовольствием схожу с тобой на свидание, — он широко улыбнулся. — Так что скажешь?

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать один год назад

16 февраля

Я жадно разглядывала фасад «Фабьен», любуясь каждой трещинкой и кирпичиком. Даже подписав с Маргарет документы, я по-прежнему не верила, что магазин теперь мой. Вот так, неожиданно, я стала владелицей модного бутика, в который прежде боялась зайти.

— Молодец, дорогуша, — прозвучал за спиной голос Маргарет. — Словами не передать, как я тобой горжусь.

На самом деле я хорошо понимала, что она чувствует, потому что и сама была в диком восторге. Впрочем, лишних иллюзий я не питала. Конечно, здо́рово получить в собственность магазин с готовой клиентурой, но чтобы удержать его на плаву, придется приложить всю свою смекалку и работать до седьмого пота.

Я по-прежнему шила наряды для продажи у себя дома или в мастерской в задней части магазина, а моя бывшая коллега по супермаркету, Селена, работала с покупательницами в зале.

Эмили, как и я в ее возрасте, начала проявлять интерес к моей работе. Даже если она путалась под ногами и всячески мешала, я старалась не вести себя, как в свое время мать. Я учила ее пришивать пуговицы и подметывать подол. Еще просила поискать в модных журналах красивые картинки для вдохновения, чтобы шагать в ногу со временем.

Робби крепко подсел на компьютерные игры, Джеймс разучивал с Томом новые песни под гитару, а я старалась проводить как можно больше времени с дочерью.

И порой тосковала по Саймону — сколько он все-таки потерял…

САЙМОН

Лос-Теларос, Мексика, двадцать лет назад

13 мая

Где бы я ни находился, меня повсюду подстерегала смерть.

Для борделя вопли были делом обычным — мужчины частенько орали в экстазе. Но в тот день кричала женщина, причем не от удовольствия, а от боли.

Более того, крики неслись из комнаты Лючианы.

Я отбросил в сторону ведро с краской, взлетел по лестнице и забарабанил в ее дверь.

— Эй, что происходит? — крикнул я. — Лючиана!

Внутри отозвался мужчина; он что-то неразборчиво буркнул поверх сдавленных женских стонов. Я схватился за ручку, но та не подалась. Я в панике поднял ногу и принялся пинать по двери. Изнутри тем временем слышались удары.

Наконец дверь сорвалась с петель, и я влетел внутрь, однако не успел ничего разглядеть — что-то тяжелое огрело меня по голове. Я мешком упал на пол. Растерянно моргнул и хотел было встать, когда прилетел второй удар.

Двигаясь на инстинктах, я схватил нападавшего за голую лодыжку и дернул. Тот упал, как поваленное дерево, но тут же навалился на меня сверху и обрушил мне на голову шквал ударов.

Извернувшись, я пнул противника по гениталиям; тот выдержал и кулаком сломал мне нос.

Ошалев от боли, я неуклюже стукнул его пару раз по уху, лишь сильнее разозлив.

Дебошира удалось разглядеть только сейчас: он был под два метра ростом, весил не меньше сотни кило и состоял из одних мышц. Голый и волосатый: то ли человек, то ли обезьяна… От такого всего можно ждать.

Он поднял кусок дверной рамы над головой, сплюнул и хохотнул. Наверное, эти черные расширенные зрачки и слюнявый рот должны были стать последним, что я увидел бы в этой жизни. Я уже смирился с неизбежным, как вдруг о макушку противника разбилась взявшаяся из ниоткуда настольная лампа. Громила упал на колени, изумленно вытаращив глаза. Его снова саданули лампой по черепу — для верности несколько раз. И он, корчась в конвульсиях, рухнул мордой вниз на мокрый ковер.

Я наконец заметил Лючиану. Ее лицо — все в красных пятнах — спряталось за спутанными волосами. Белье было изодрано в клочья; лампа дрожала в трясущихся руках.

Я подполз к поверженному титану и перевернул его на спину, чтобы унять судороги.

Первые слова, которые Лючиана произнесла в мой адрес, были лишены всяческих эмоций:

— Не трогай его.

— Надо вызвать «скорую».

— Не надо. Он хотел засовывать в меня всякие предметы. Я отказала. А он заявил, что его дочка всегда соглашается — закусывает губы и терпит. Пусть эта тварь сдохнет. Заслужил.

Возразить было нечего. Я промолчал, сосредоточенно глядя, как груда мяса давится собственным языком. Во рту у него забулькали розовые пузыри. Судороги понемногу стихали. Мы наблюдали за агонией вместе. Наконец мозг устал бороться, и душа отлетела, откуда пришла — прямиком в лапы к дьяволу.

Хромая, я спустился и сообщил мадам Лоле о драке в комнате Лючианы, и та с хирургической точностью принялась уничтожать все следы пребывания буйного клиента. Похоже, прибираться подобным образом ей было не впервой.

В режиме автопилота мадам Лола раздала приказы стайке перепуганных девчонок, столпившихся возле двери, и те искрами фейерверка сыпанули в разные стороны.

— Мигель, в грузовике хватит бензина, чтобы добраться до лощины?

— Хватит.

— Bueno[30]. Оттащи его вниз. А вы, остальные, — живо занялись гостями!

Потом мадам Лола посмотрела на Лючиану.

— Кто его так? — спросила она.

Я взял вину на себя, и мадам Лола одобрительно кивнула.

— Хорошо. Теперь избавьтесь от тела.

Прошел час, как мы выехали. Лючиана большую часть дороги молчала, изредка нарушая тишину указаниями и глядя из окна на проплывавшие мимо поля. Мне ужасно хотелось завести разговор, но обстоятельства к тому не располагали — в конце концов, у нас в кузове валялся замотанный в полиэтилен покойник.

Я ехал по проселочным дорогам, подальше от автострад, поражаясь тому, сколько в Лючиане скопилось ярости, чтобы безжалостно забить человека до смерти и смотреть на его агонию. Впрочем, я прекрасно ее понимал. Когда-то со мной творилось то же самое.

— Вон туда, — ткнула Лючиана обломанным ногтем.

Я остановил грузовик на обочине между рядами выжженной кукурузы и достал две лопаты. Земля была сухой и твердой; мы провозились целую вечность, прежде чем выкопали достаточно глубокую яму, чтобы после весенних паводков труп не поплыл по долине полиэтиленовым плотом.

Я из последних сил дернул неподатливое тело за лодыжки и вытащил его из кузова, кое-как доволок по ухабам и спихнул в яму.

Лючиана встала на колени и зачем-то размотала у него на голове пакет. Потом вынула из-за пояса джинсов маленький серебристый пистолет. Я ошалело застыл. Она дважды пальнула покойнику в голову: сперва в левый глаз, потом в правый.

Я отшатнулся, в ушах зазвенело.

— Это визитная карточка здешних банд, — пояснила она. — Пуля в каждом глазу означает, что он видел такое, чего не должен был, — и его наказали. Если тело найдут, полицейские решат, что его прикончили свои же.

Я взволнованно закивал. Лючиана прикрыла лицо пакетом, мы забросали труп землей и кинули лопаты обратно в кузов. Я обернулся. Лючиана почему-то стояла совсем рядом. Она навалилась на меня, придавив ноющие плечи к дверце грузовика, и поцеловала с невиданным прежде жаром. Боль от сломанного носа эхом прострелила все тело, но оно того стоило.

Потом она расстегнула мне пряжку ремня, я стянул с нее футболку. Оба поморщились, задевая ушибы и порезы на опухшей коже в синих, желтых и багровых разводах.

Когда все закончилось, мы так же молча, как приехали, сели в грузовик и отправились обратно в бордель.

КЭТРИН

Нортхэмптон, десять лет назад

14 августа

Мы сидели бок о бок, уставившись в телевизор на стене «Лисы и гончей». Я барабанила пальцами по столешнице, то и дело нетерпеливо поправляя влажную салфетку под стаканом пива.

Десять минут растянулись на целую вечность. Наконец молодой жизнерадостный ведущий объявил выступление, ради которого мы собрались. Хозяин паба прибавил громкость, и в переполненном зале воцарилась тишина.

— А теперь — наши дебютанты в мире поп-музыки. На четвертой строке в недельном хит-параде — «Драйвер», «Найди дорогу домой»!

В пабе захлопали, заулюлюкали, и на экране крупным планом появился гитарист, исполняющий первые такты мелодии.

— Это он! Это он! — завопила я, не сумев сдержать волнения.

Там, в телевизоре, выступал со своей группой мой сын Джеймс.

Он не пошел в университет. В старших классах школы с тремя другими парнями сколотил музыкальную группу и каждый вечер репетировал в мастерской Саймона, которую пришлось оклеить ячейками из-под яиц, чтобы соседи не жаловались на шум.

В шестнадцать Джеймс счел себя достаточно взрослым, чтобы бросить школу и последовать зову сердца. Я, разумеется, хотела для сына другого будущего. Я столько прочитала о мире шоу-бизнеса, что давно поняла, какая это непредсказуемая и неумолимая индустрия. Но, как в свое время с магазином, я решила, что сын обязательно должен рискнуть и исполнить мечту — пусть даже затея закончится провалом и его ждет биржа труда.

Шесть долгих лет парни играли на второсортных площадках, прежде чем их наконец заметили. На каком-то крохотном рок-фестивале в Корнуолле появился менеджер из звукозаписывающей студии и разглядел в ребятах потенциал.

Так их третий сингл, «Найди дорогу домой», попал в эфир федеральных радиостанций, а юные смазливые мордашки стали улыбаться со страниц глянцевых журналов. Сегодня состоялся их дебют на телевидении, в хит-параде «Вершины популярности»[32].

Робби протянул Эмили и бабушке Ширли салфетки. Рыдали не только они двое. Том, хоть мы с ним и расстались, по-прежнему общался с детьми и тоже сидел в баре вместе с нами и своей невестой Амандой. Он часто бывал на концертах «Драйвера», и к концу трехминутной песни мы с ним оба заливались слезами. Джеймса в пабе знали все — и все, как и я, безмерно им гордились.

Впрочем, я гордилась не только им. Робби, даже повзрослев, так и не стал душой компании, однако преодолел свою замкнутость и, к всеобщему удивлению, уехал учиться за тридевять земель, в Сандерленд, чтобы изучать какие-то сложные науки, в которых я совершенно ничего не смыслила, — что-то про жесткие диски и какие-то облака. Не успев закончить учебу, он получил приглашение на работу в Южном Лондоне и разрабатывал теперь графику для игр.

Последовав по стопам матери с бабушкой, Эмили проявила интерес к шитью и дизайну. Осенью ей предстояла учеба в Лондонском институте моды. Вокруг нее давно вились мальчики, клюнувшие на то, что она сестра того самого парня из хит-парада, но Эмили замечала одного только Дэниела, сына Селены. Они были влюблены друг в друга с детства, вечно переглядывались и хихикали, напоминая нас с Саймоном в том же возрасте. Оставалось лишь молиться Господу, чтобы Дэниел не обидел ее так, как Саймон в свое время обидел меня.

Я обвела взглядом родных и близких, испытывая невероятное счастье. Не то чтобы я добилась в жизни чего-то особенного, но у меня было трое замечательных детей и собственное дело, которое росло и крепло. Недавно я открыла пятый магазин, и в планах было еще три; один — в самом центре Лондона. Жизнь как никогда казалась идеальной.

Увы, триумф не бывает вечным. Так уж заведено, что рано или поздно все хорошее заканчивается.

КЭТРИН

Нортхэмптон, три года назад

2 февраля

— Бесполезно, с ними только хуже, — проворчала я, сняла с носа очки и запихнула обратно в футляр.

Потом захлопнула бухгалтерскую книгу, в которой копалась все утро, приводя дела в порядок, потерла усталые глаза и полезла в ящик стола за болеутоляющим.

Лодыжку опять скрутило артритом. Мне не хватало сил работать в прежнем ритме.

Несмотря на годы, на зрение я никогда не жаловалась, и это немало радовало — казалось, что тем самым я поборола возраст. Однако по работе мне требовалось обращать внимание на мельчайшие детали. Поэтому войну с очками я все-таки проиграла.

Когда цифры поплыли перед глазами и меня каждый день начала мучить головная боль, я сдалась и записалась на прием к окулисту. В награду получила чек на двести фунтов и проклятые очки. В них я стала до ужаса похожей на мать. Причем толку от очков было мало: проблемы со зрением ушли, но головные боли никуда не делись.

Я выпила две таблетки и отложила бухгалтерские сводки до более удобного случая.

Над самым домом что-то взревело. Я вышла в сад и подняла голову к небу. Там летели три желтых старинных биплана…

В голове будто взорвалась бомба.

Хлынула боль, какой я еще не испытывала. Перед глазами потемнело, в черноте вспыхнули яркие белые звезды. В висках взвыло, как воет гитарный усилитель Джеймса, когда его врубают на полную мощь. Я упала на колени и ногтями зарылась в траву.

Боль исчезла почти сразу, зато меня накрыло тошнотой. Я медленно встала и на ощупь поплелась в дом, хватаясь за стены и подоконники, чтобы не упасть. Рухнув на диван, принялась шумно дышать.

Наконец перед глазами прояснилось.

Я зажмурилась и проспала остаток дня и всю ночь до самого утра.

САЙМОН

Монтефалько, Италия, год назад

26 января

Я сидел в тени широкого лимонно-желтого зонта и смотрел, как по мощеной городской площади снуют местные жители.

После похорон Лючианы прошло несколько месяцев. Винодельня, где трудились опытные сотрудники, работала без сбоев; управленцы в компании, которых Лючиана успела назначить перед смертью, тоже себя оправдывали. Все было продумало, спланировано, отлажено. Все, кроме меня. Я искал черты Лючианы в сыне и дочери, но этого было мало. Я ужасно по ней тосковал.

Без нее моя жизнь и мой дом стали пусты. Я перебрался в другую спальню — в прежней невыносимо пахло ее любимыми цитрусовыми духами. Видеть ее хотелось так сильно, что срывало крышу. Я твердил себе, что это лишь дурной сон: проснусь сейчас, а она будет в саду читать книгу или болтать со сборщиком винограда. Но, конечно же, кошмар не заканчивался, и я словно падал в глубокую яму.

Я не мог сосредоточиться на делах, приходилось составлять для себя списки и вешать повсюду стикеры с напоминаниями, иначе предстоящие хлопоты уже через час вылетали из головы. Затянувшийся траур вытягивал из меня все силы.

Когда Луки и Софии не было дома, я коротал время тем, что шел в город, садился за столик в кафе «Сенатори» и заказывал латте с корицей. Разглядывал толпы людей и немного забывал о своем одиночестве. Среди туристов я пытался угадать выходцев из Британии — по молочно-белой или, напротив, неосторожно сожженной загаром коже, а также надеваемым по любому случаю кедам.

Время от времени я задумывался, сумею ли узнать кого-нибудь из своих отпрысков, если вдруг доведется встретить на улице. Помнились какие-то мелочи: разрез глаз, цвет волос, форма подбородка… Эти кусочки не удавалось сложить воедино и создать цельный образ.

Лука напоминал мне Джеймса — у того тоже проступали ямочки, когда он заливисто хохотал, и во сне он так же сплетал ноги.

София унаследовала лучшие черты от матери, а худшие — от бабки, тем самым изрядно меня пугая. С годами она становилась все более отвязной. Я восхищался силой духа ее матери, но про себя молился, чтобы София не вздумала пойти по стопам Дорин. Пусть у нее будет время понюхать цветы, растущие под ногами, прежде чем безжалостно их топтать. Я любил Софию, как любой отец любит родную дочь, но постепенно отдалялся от нее, зная, что ее истинной природы мне не обуздать.

Лука был полной ее противоположностью, и, как ни стыдно признавать, в наши с ним отношения я вкладывался гораздо больше. Возможно, пытался повторить то, что было у меня с первенцем в моей прежней жизни. Я даже купил ему на день рождения гитару, как в свое время Джеймсу, только Лука, в отличие от брата, ее не бросил. Я улыбнулся, вспоминая, до чего нелегко было учить Джеймса трем аккордам из «Малл-оф-Кинтайр»[35].

С возрастом Лука открыл для себя прелести рока, особенно полюбив британскую группу «Драйвер», имевшую мировой успех. Он стал буквально одержим их музыкой, и если песни не орали у него в спальне, значит, они звучали из динамиков моей машины.

В прошлом месяце Луку настигло страшное разочарование — он проспал будильник, заведенный на то время, когда в продажу поступили билеты на их итальянское турне. С тех пор он не переставал хандрить — целыми днями слонялся по вилле и проклинал все на свете.

Мои утренние размышления оборвал рев мотора: к кафе, где я сидел, подкатил мотоциклист. Курьер, сняв черный шлем, обратился ко мне:

— Синьор Марканьо?

Я кивнул, и он протянул коричневый мягкий конверт. Поблагодарив курьера, я поднялся со стула и неспешно побрел на виллу.

Может, кто-нибудь из детей будет дома и они вдохнут немного жизни в его иссохшие стены?..

САЙМОН

Нортхэмптон, двадцать восемь лет назад

14 марта, 23:15

Игла проигрывателя, поболтавшись немного, как шарик в колесе рулетки, наконец попала в нужный желобок.

Байшали с Полой уже второй раз заводили песню заново и становились спиной к спине, изображая женскую часть «АББА». «Зная меня, зная тебя», — неслось из динамиков на стене. Гости вокруг весело кривлялись, тоже подражая культовым музыкантам.

Все это я отмечал краем сознания, потому что смотрел только на жену и на Дуги, танцующих в углу гостиной.

К вечеру праздник, который Кэтрин устроила в честь моего тридцатилетия, был в самом разгаре. Гости сновали взад-вперед, точь-в-точь как муравьи, и хватали стаканчики с дешевым французским вином и завернутые в пленку бутерброды.

Ни Кэтрин, ни Дуги никого не замечали. Они смотрели только друг на друга; он держал руки у нее на бедрах, она обнимала его за шею, и они пьяно покачивались в такт музыке.

Последнее время Дуги проводил с моей женой много времени. Однако до сегодняшнего вечера я не замечал, как эти двое стали близки. Несмотря на суматоху вокруг, они не отводили друг от друга взгляда: ни когда затихла музыка, ни когда гости шумно рассыпались по сторонам, ни когда взбудораженный Оскар принялся лопать воздушные шарики.

«Ты себя накручиваешь, — рассудил я, нервно теребя новые запонки — подарок Кэтрин. — Они просто друзья».

Поэтому я выкинул лишние мысли из головы и вышел в сад покурить.

— С днем рождения, дружище! — крикнул Стивен, обнимая меня за плечи.

— Твое здоровье, — я отсалютовал ему бокалом.

— Байшали мне таких пирушек не устраивает… — Стивен покачал головой. — Ее трясет от одной мысли, что потом придется отмывать весь дом. Славная все-таки тебе досталась жена.

— Знаю, — я улыбнулся. — Еще какая славная.

Он прав. А я дурак, раз усомнился в ней хоть на секунду… Решил вернуться в дом: найти жену, обнять ее, поблагодарить за старания. Извиниться за то, что в последнее время слишком много внимания уделяю работе. Я перестал веселиться и радоваться, ушел в себя, отдалился и в приступе эгоизма не замечал, что мы охладели друг к другу.

Я затушил сигарету и направился в дом. Оглядел гостиную. Кэтрин словно сквозь землю провалилась. Я заглянул в столовую, в кухню, вернулся в сад и нашел там Роджера.

— Ты Китти не видел? — спросил я.

— Не-а, дружище, — пробормотал тот. — Может, еще по пивку?

Я покачал головой, повернулся к дому, и тут мой взгляд словно магнитом притянуло к окну спальни. Я поднял глаза и увидел за шторами две тени.

И застыл, будто парализованный.

САЙМОН

Нортхэмптон, двадцать восемь лет назад

14 марта, 23:25

Я бежал, перепрыгивая по две ступеньки, — но все равно опоздал. Чем выше я поднимался, тем жарче разыгрывались страсти в спальне. Когда я добрался до двери, меня уже тошнило. Может, я ошибся, и там чужие люди, которые решили пощекотать себе нервы и заняться сексом в доме у соседей?

Я взялся за ручку и начал открывать дверь. Изнутри слышались шлепки по голой плоти. И тихие стоны Кэтрин.

Их я узнал безошибочно в тот же миг, как услышал.

Я замер, отпустил дверную ручку, и вокруг воцарилась тишина. Живот скрутило, меня словно с размаху огрели кулаком. Дверь можно не открывать — и без того понятно, что там происходит. Что толку — я лишь навсегда выжгу в голове это мерзкое зрелище. Не буду им мешать — пусть развлекаются, вдребезги разбивая мне сердце.

Глотая слезы, я сполз по лестнице и выскользнул через парадную дверь, по темной дорожке направился в лес. Продирался напролом сквозь кусты, пока не вышел к поляне, залитой лунным светом. Там упал на поваленный ствол дерева, стиснул голову руками и зарыдал в голос.

Кэтрин единственная, кто знала обо мне все. Она понимала, откуда моя неуверенность в себе, как важна для меня верность, что значит искренность в отношениях. Именно Кэтрин внушила мне, что она не такая, как моя мать.

Получается, она врала. Все это было ложью. Она подлейшим образом предала меня — причем не с кем-то, а с Дуги!

Я ломал голову, пытаясь понять, как умудрился проглядеть их ядовитую близость. Сколько они уже вместе: неделю, месяц, год? Сколько раз я возвращался затемно домой, а он сидел на диване в окружении моей семьи… Моей семьи. Не его. А сегодня эти двое решили добить меня окончательно: в моей же спальне, под моей же крышей…

Как я мог так в нем ошибиться? Все, что я знал о Дуги, оказалось сказками. Видимо, тот давний детский поцелуй — не более чем случайный глупый порыв. Взгляды, полные затаенного чувства, адресовались вовсе не мне: они были предназначены моей супруге.

До чего легко он покусился на святое… Дуги хотел получить все, что у меня есть, — именно поэтому он положил глаз на Кэтрин. Мы с ней оба пали жертвами в битве, которую даже не замечали.

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать восемь лет назад

18 марта

Я притворилась спящей. Саймон встал, сходил в ванную, а потом тихонько вышел из дома.

Я знала, что последние дни ему не спится. Наверное, решил провести время в мастерской у себя в гараже. Он часто туда уходил, и я, надо признать, втайне этому радовалась. В том, что сделал Дуги, не было моей вины, но все равно никак не удавалось избавиться от пакостного чувства в душе, и я ощущала себя последней дрянью.

Все эти дни я была на взводе. Боялась, что, если хоть на секунду дам слабину, тут же разлечусь вдребезги. Поэтому я занимала себя делами, чтобы не оставалось ни единой свободной минуты. Ходила по магазинам, покупая ненужные вещи, играла с детьми, которые предпочли бы это время провести с друзьями, вскапывала грядки, пока в саду не осталось ни единого клочка нетронутой земли…

И ужасно боялась лечь в постель: неважно, одна или с Саймоном. Там на меня накидывались кошмары. Я подумывала, не рассказать ли обо всем мужу, но в конце концов решила, что только сделаю хуже. Для Саймона не было ничего важнее доверия — и такие новости о лучшем друге его убьют. Я же, увидев, как он мучается, и вовсе окончательно расклеюсь.

Еще он наверняка заставит меня подать заявление в полицию. Я в тот вечер была пьяна; могут подумать, что я сама согласилась, а потом в приступе раскаяния решила оклеветать любовника. Свидетелей не было, а я столько раз помылась, пытаясь убрать с кожи его запах, что давно уничтожила любые улики. Оставалось только верить на слово: мои показания против его.

Даже если полиция найдет какие-то доказательства и предъявит обвинения, то начнется суд. О случившемся узнает весь город. Мне придется переживать тот вечер снова и снова: в окружении чужих людей, которые будут меня осуждать, и перед адвокатом, который постарается разбить мои обвинения в пух и прах. Где взять столько сил, чтобы вытерпеть подобное унижение?

А самое главное, я не знала, что будет с моим браком. Я боялась, что Саймон после такого не посмотрит на меня как на женщину. Боялась, он увидит во мне порченый товар. Если же вдруг поддержит меня, поймет, как мерзко мне на душе, я тем более не смогу вынести его сочувствие.

Поэтому я глотала слезы и, когда оставалась одна, уходила в гараж, закрывала дверь и откупоривала бутылку вина. Когда та пустела, я вновь брала себя в руки и делала вид, будто вовсе не нахожусь на грани нервного срыва.

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать шесть лет назад

3 января

Маленький Билли хохотал от восторга, бросая любимую игрушку на другой конец ванны и ползя вслед за ней на четвереньках.

— Не спеши так! — предупредила я.

Когда-то бело-синий пластиковый кораблик с рожицей на борту принадлежал Джеймсу, потом Робби; теперь он достался их младшему брату, которому недавно исполнилось четырнадцать месяцев. Они в свое время тоже любили гонять кораблик по воде.

Билли взрослел на глазах, давно ползал по дому и даже пытался сам стоять на ногах, подражая старшим братьям и сестре.

— Билли, не надо, — осадила я, когда тот вновь привстал, ухватившись за бортик ванны.

Он уселся и плеснул в меня водой.

Робби недавно потерял интерес к гигиене — он был в том самом возрасте, когда лучше до полного изнеможения играть с динозавриками, чем принимать вечернюю ванну. Эмили предпочитала, чтобы ее купал папа, Джеймс давно мылся сам, так что Билли был единственным, кто позволял мамочке разделить с ним эти драгоценные минуты.

Я смывала шампунь с пушка у него на макушке, как вдруг зазвонил телефон. Должна была позвонить Шэрон, моя подруга, — она хотела рассказать, как прошла накануне ее свадьба. У меня был свой интерес: Шэрон просила сшить подружкам невесты три платья, самый крупный мой заказ за все время. Нас с Саймоном тоже пригласили на торжество, но в последний момент пришлось отказаться: нянька заболела ветрянкой, и смотреть за детьми было некому.

Шэрон обещала выкроить минутку и позвонить, прежде чем они с новоиспеченным мужем улетят в медовый месяц на Тенерифе.

— Саймон! — крикнула я во весь голос, когда затрезвонил телефон. — Пожалуйста, присмотри за Билли.

Он что-то буркнул в ответ из соседней комнаты, а я бросилась по коридору в нашу спальню и схватила трубку. Судя по рассказам, торжество прошло идеально, а самое главное, мои платья не расползлись по швам. На мгновение я отвлеклась от разговора: за дверью что-то бухнуло. Впрочем, по опыту я знала, что, если за грохотом не раздается детский плач, значит, ничего страшного не произошло.

Шэрон болтала еще несколько минут, потом наконец распрощалась. Я была необычайно горда собою и с широкой улыбкой направилась в ванную, чтобы сообщить об успехе мужу.

— Шэрон сказала, что от платьев все были в восторге, — начала я еще в коридоре. — Жаль, что мы не смогли…

Саймона не было. А Билли лежал в ванне лицом вниз, редкие детские волосенки развевались по воде. Кораблик бултыхался рядом.

Я окаменела, не в силах осознать увиденное, и заорала во весь голос. Одним махом преодолела последние метры, схватила малыша на руки и уложила его на пушистый коврик.

Из ниоткуда выползли остальные дети, в замешательстве уставились на нас. Робби крикнул: «Папа!» — и в коридоре наконец раздались тяжелые шаги.

— Боже, боже, боже! — причитала я, прижимая к себе Билли и баюкая его у груди.

Голова у него бессильно завалилась назад.

Саймон оттолкнул меня, уложил Билли на пол, запрокинул ему голову, зажал нос и вдохнул живительный воздух. Я стояла рядом на коленях, совсем беспомощная; с рук капала вода и из глаз тоже. Тихо всхлипывая, я глядела, как муж с силой давит Билли на грудь, пытаясь запустить ему сердце. Под нажимом хрустнули ребра — и внутри меня, кажется, тоже…

— Звони в «скорую»! — велел Саймон, но я осталась сидеть, умирая от надежды и отчаяния.

Хорошо, что Джеймс оказался сообразительнее меня и убежал в спальню. Я слышала тихое дыхание Саймона, когда тот вдувал воздух в рот нашему сыну, видела, как его ладони скользят по влажному телу. Снова захрустело очередное ребро. Позвоночник с каждым нажимом вдавливался в коврик.

Я схватила Билли за все еще теплую руку, умоляя Господа дать ему сил пошевелить хотя бы пальчиком. Но Господь в тот момент отвернулся от моего сына — совсем как я. Робби с Эмили тихонько плакали за спиной; Джеймс, вернувшись, увел их в комнату.

Саймон не сдавался, даже когда прибыли медики и хотели приступить к своим процедурам. Его пришлось оттащить в сторону. Врачи все равно не смогли ничего сделать — только то, что он уже пытался.

В конце концов они развели руками и виновато покачали головой.

В приливе отчаяния я сползла на пол и схватилась за грудь, чтобы снять с сердца тяжесть. Потянулась к коврику, пытаясь обрести опору. Хотела подползти к своему ребенку, но словно прилипла к месту. Саймон прижал мою голову к бедру, и я заорала так громко, что горло обожгло огнем.

— Это я виновата, прости, — застонала я. — Это я виновата…

— Нет, неправда, — повторял Саймон, гладя меня по волосам.

Но оба мы знали, что я права.

— Я думала, ты с ним, — всхлипнула я. — Попросила тебя.

— Я был внизу.

Я умоляла врачей не забирать у нас Билли, однако Саймон спокойно объяснил, что настала пора его отпустить. Я бережно вытерла тельце и облачила его в пижаму с рисунками. Потом нашего сына отнесли вниз. Этого я уже не видела — не могла смотреть, как он в последний раз покидает наш дом.

Я лежала в ванной, прижимаясь щекой к холодному кафелю и сжимая в руке пластиковый кораблик. Хотелось одного: чтобы тот увез меня в прошлое и дал шанс спасти своего ребенка.

Нортхэмптон, наши дни

20:40

Опираясь о церковную ограду, Саймон брел по улице. Его шатало: тело было изувечено не меньше души.

Он не заметил школу, где когда-то учился, паб, где впервые попробовал пиво, и парк, где он с Роджером, Стивеном и Дуги провел большую часть детства.

Вздохнуть он сумел, лишь добравшись до кладбища. Еле передвигая трясущиеся ноги, ковылял от могилы к могиле, выискивая место, где покоилась потерянная душа, которую никто толком не знал. Люди не видели, что та покинула тело задолго до фальшивой смерти.

Глаза щипало от слез. Сколько жизней оказалось потрачено впустую или отнято зря? Что толку искать прощения, если он его не получит?

Кэтрин должна была узнать правду. Саймон хотел, чтобы она извинилась за содеянное, чтобы осознала, почему он позволил Билли умереть. Перед отъездом из Италии Саймон убедил себя, что когда она узнает о своей вине, то все поймет. Он вернется к детям, к Луке и Софии, и будет ждать дня, когда сумеет воссоединиться с Лючианой.

Но теперь стало ясно: то были не более чем бредни глупого старика. За все время, что они с Кэтрин прожили в разлуке, он ни разу не допустил мысли о своей ошибке. В конце концов правда обрушилась на него, растоптав не меньше, чем Кэтрин.

Наконец Саймон нашел угольно-серое гранитное надгробие. Эпитафия, выбитая песком, была короткой, почти такой же лаконичной, как на могиле матери.

«Саймон Николсон — любящий отец.

Ушел, но по-прежнему с нами».

Надпись получилась крайне двусмысленной, и только они с Кэтрин могли оценить всю ее иронию. Ах да, еще Ширли, потому что Кэтрин ей доверилась. Впрочем, мачеха, несмотря на свои недостатки, сплетницей никогда не была.

Саймон медленно опустил ноющее тело на землю и встал на колени. Кладбищу было больше трехсот лет, мест для захоронения оставалось мало, так что, возможно, под могильным камнем уже лежит какой-нибудь давний труп. Впрочем, Саймона, куда бы он ни направился, всегда окружали покойники.

Он вытащил из кармана серебряную фляжку, которую Лючиана подарила ему на пятидесятилетие. Бурбон помогал заглушить горечь лекарств, позволял расслабиться в те дни, когда Саймон чувствовал себя особенно зажатым.

Из кармана же появились на свет две пачки с таблетками. Одни — замедлять поступь Альцгеймера, вторые — антидепрессанты, которые лучше не принимать без крайней нужды. Сейчас они были кстати, потому что могли избавить от боли.

Одну за другой Саймон принялся выковыривать кругляши из блистера на окровавленную ладонь и закидывать их в рот. После каждых четырех-пяти штук он прихлебывал из фляжки и с трудом сглатывал.

Затем сел неподвижно, оцепенело чувствуя, как таблетки ползут по пищеводу и падают в пустой желудок.

Никто в этом мире не понимал его лучше Лючианы, и, если Господь смилуется, скоро Саймон ее увидит. Правда, наверное, надежды его останутся без ответа, учитывая, сколько горя он незаслуженно причинил людям, обвиняя во всех грехах Бога.

В конце концов Саймон признал, что не Господь, не Дорин, не Кеннет, не Билли, не Дуги и даже не Кэтрин виноваты в его ошибках. Он обвинял окружающих в том, что они недотягивают до желаемого идеала, в то время как сам был отнюдь не совершенством. Кирпичик за кирпичиком он сам выстроил свои беды.

Саймон задумался о смерти, о тех сложностях, которые она принесет его близким. Лука и София финансово обеспечены до конца дней, но когда они узнают о гибели отца, у них возникнет немало вопросов. Ответить им сумеет только Кэтрин. Оставалось лишь молиться, чтобы она проявила милосердие.

Что же до прочих его детей… Удержать появление бывшего мужа в тайне Кэтрин, скорее всего, не сумеет. Особенно после того, как труп обнаружат фактически у самых дверей ее дома. Все секреты выплывут наружу. Дети наверняка обидятся, что она им всю жизнь врала. Могут даже ее возненавидеть.

Осознав, что деваться ему некуда, Саймон пожалел, что не повесился в лесу много лет назад, пока была такая возможность.

«Ты знаешь, что делать, — заявил голос, просыпавшийся лишь в те минуты, когда выбора не оставалось. — Место самое подходящее. Прямо здесь и прямо сейчас».

— Да, — сказал Саймон вслух.

Так будет лучше для всех. Он похоронит себя там, где никто не вздумает его искать — в готовой могиле. Однажды он уже исчезал без следа. Сумеет исчезнуть и во второй раз.

Саймон поднял тяжелую голову и принялся копать. Он раскидывал острые осколки гравия, не замечая крови, текущей с разодранных пальцев. Земля становилась вязкой. Сломанная рука немела и почти не слушалась.

Надо еще немного разрыть землю и засыпаться ею сверху. Тогда никто ничего не узнает.

— Давай, давай, давай, — твердил себе Саймон, не слушая протестов дряхлого старческого тела.

«Отдохну минутку и продолжу», — решил он. Собрав последние силы, перевернулся на спину и лег на одеяло из травы.

Оранжевый закат постепенно затягивало сумерками.

На последнем тревожном вздохе Саймон закрыл глаза и подумал о том, примет ли его извинения Господь.

Выражаю искреннюю благодарность друзьям, которые нашли время прочитать мои черновики, а заодно ответить на бесконечные вопросы.

Спасибо моей матери Памеле Маррс, самой увлеченной читательнице, которую видел свет. Именно она пробудила во мне любовь к книгам. Спасибо Трейси Фентон из «Книжного клуба» в «Фейсбуке» за то, что она вдохнула жизнь в эту историю и помогла ей появиться на свет. И моим первым читателям в алфавитном порядке: Кэти Бегли, Дженни Гудман, Стюарту Гудману, Фионе Гудман, Сэму Келли, Кэт Миддлтон, Джулзу Османи, Шейле Стивенс, Кэрол Уотсон и Лорне Фитч. Отдельная благодарность Джону Расселу — за крепкую поддержку. И моему лохматому приятелю Оскару, который из-за книги не раз лишался прогулок в парке.

Также выражаю признательность Джейн Снелгроув, которая откопала эту книгу среди миллионов других и повернула мою жизнь в совершенно новое русло, и моему редактору Дэвиду Даунингу — за орлиный глаз, ценные инструкции и меткий совет научиться вовремя затыкать фонтан красноречия.

И, наконец, спасибо женщине, которая вдохновила меня написать эту книгу. Я не знаю вашего имени и откуда вы родом, не знаю, узнаете ли вы когда-нибудь, что этот роман появился на свет благодаря тому, что вам пришлось пройти тяжкие испытания. Спасибо за то, что мне довелось прочитать вашу историю. Вы оставили неизгладимый след в моей памяти.

Двое из целого ряда «веселых человечков», созданных знаменитым британским детским писателем и художником Р. Харгривзом в рамках серии «Mr. Men».

Лендс-Энд — Джон-о’Гротс — туристический маршрут, пролегающий между двумя крайними точками острова Великобритания, на юго-западе и северо-востоке соответственно. Для пеших туристов протяженность маршрута — 1900 км. Для его прохождения в среднем требуется 2–3 месяца.

Джон Денвер (наст. Генри Джон Дойчендорф-мл., 1943–1997) — один из самых популярных американских исполнителей кантри.

По-английски фамилия Jagger и слово «dagger» («кинжал») рифмуются.

«Так держать» — масштабная британская комедийная франшиза 1950–90-х гг., состоящая из нескольких десятков фильмов, а также телевыпусков и театральных постановок.

Вид соусов индийского происхождения, также использующихся как намазки.

«У берега», «Прибрежный» (фр.).

Ар-деко — стиль на стыке модерна, неокласски и аванграда, популярный между мировыми войнами.

Алан Дональд Викер (1921–2013) — британский журналист и телеведущий, автор документального сериала «Мир Викера» (1958–1994), включавшего острые репортажи со всего света и интервью со многими знаменитостями — от звезд музыки и кино до осужденных преступников и диктаторов.

Гибрид окна и двери, застекленный выход с проемом от пола до потолка.

Флопси — крольчиха, одна из сестер главного персонажа произведения британской детской писательницы Беатрис Поттер «Повесть о Питере Кролике».

Канун Нового года, бурно отмечаемый во многих странах Европы. (Прим. пер.)

Джоан Генриетта Коллинз (р. 1933) — популярная в 1980-е гг. британская актриса, известная вычурными дорогими нарядами на экране и в жизни.

Джоан Кроуфорд (наст. Люсиль Фэй Лесюр, 1904 (?) –1977) — американская кинозвезда, в 1930-е гг. по популярности соперничавшая с Марлен Дитрих и Гретой Гарбо.

Рита Хейворт (наст. Маргарита Кармен Кансино, 1918–1987) — американская кинозвезда, один из секс-символов «золотого века Голливуда».

«Литтлвудз» — британский онлайн-гипермаркет.

Исторический район Манхэттена, известный сначала как крупный центр мясопереработки, а затем — клубной культуры.

Озерный край — ландшафтный заповедник на северо-западе Англии, включенный в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

«Братья Харди» — серия детских детективов, написанных различными авторами под общим псевдонимом Франклин У. Диксон.

Псевдоним ирландского музыканта Пола Дэвида Хьюсона (р. 1960), под которым он известен как лидер группы «U2».

Олд-Фейтфул, или Старый Служака — один из самых знаменитых гейзеров; расположен в той части Йеллоустонского национального парка, что находится на территории штата Вайоминг.

1974 г.

Намек на роман Айры Левина «Степфордские жены» (1972), его экранизации, а также несколько кинопродолжений, одно из которых носит название «Дети Степфорда»; сюжетообразующая идея этой франшизы — создание мужчинами-отцами семейств идеальных домочадцев с помощью замены живых людей на дубликатов-роботов.

Штаты Аризона, Колорадо, Айдахо, Монтана, Невада, Нью-Мексико, Юта и Вайоминг; названы так из-за Скалистых гор, проходящих по их территории.

Рафтинг — экстремальное плавание на рафтах (надувных лодках, являющихся спортивными модификациями спасательных плотов).

Эй (исп.).

Что такое, Мигель? (исп.).

Мужик (исп.).

Дасти Спрингфилд (наст. Мэри Изобел Кэтрин Бернадетт О’Брайен, 1939–1999) — британская певица, крайне популярная в 1960-е, а затем и в 1980-е гг.

Хорошо (исп.).

Кингс-роуд — одна из самых дорогих и модных улиц Лондона.

Top of the Pops (англ.) — музыкальная телепередача в Великобритании, регулярно выходившая в 1964–2006 гг. и эпизодически выходящая поныне; телеверсия национального хит-парада.

«Крысиная стая» — круг деятелей американского шоу-бизнеса 1950–1960-х гг., собиравшийся у семейной пары актеров Хамфри Богарта и супруги Лорен Бэколл. В него входили такие известные певцы, как Фрэнк Синатра, Дин Мартин, Сэмми Дэвис-младший, Нэт Кинг Коул, Джуди Гарленд.

Джазовая песня И. Берлина (1936), исполнявшаяся многими певцами, включая упоминавшихся выше Ф. Синатру и Н. Кинга Коула.

«Малл-оф-Кинтайр» — песня группы «Уингз» Пола Маккартни, в 1977 г. ставшая песней года в Великобритании; названа по мысу в Шотландии.

Спасибо, спасибо (ит.).

Рождественский гимн.

Итальянское игристое вино.

Популярное в 1970–1980-х гг. шоу комиков Ронни Баркера и Ронни Корбетта.