Стояла середина солнечного июня — пятнадцатое число. Утро выдалось теплое, розовое, с легким ветерком, едва приметно накатывавшим из глубины залива на горбатый, плотно застроенный жилыми домами городской мыс. Москалев вышел из подъезда, остановился на несколько секунд, чтобы полюбоваться солнцем, а заодно хватить немного ветра, воздуха здешнего, соленого, — именно хватить, хлебнуть, никак иначе это желание не назовешь.

Солнце переливалось игриво, вспыхивало жарко, сеяло вокруг себя золотые искры, меняло оттенки от желтого до оранжевого, было таким родным и близким, что уходить отсюда, с мыса Чуркина, не хотелось.

Дом материнский стоял высоко на скалистом откосе, обдувался всеми существующими на Дальнем Востоке ветрами, верхние этажи дома первыми в городе встречали рассветы и последними провожали закаты — удачное место было выбрано архитектором, дом поставлен хорошо, с чувством и толком…

Москалев торопливо побежал по тропке вниз, к серой, плохо заасфальтированной улочке, проброшенной по урезу берега к бухте, носившей древнее греческое или римское название Диомид.

У причалов бухты стоял большой, с сыто пофыркивающими двигателями рефрижератор, на палубе которого находилась целая флотилия небольших судов; с флотилией этой капитану дальнего плавания Москалеву Геннадию Александровичу надлежало переместиться в далекое далеко, в Латинскую Америку, к берегам Чили.

А в далях тех совместно с чилийцами ловить "морисков", как там называли здоровых, с трудом вмещающихся в ванну омаров, лангустов, морских раков, королевских креветок, размерами своими больше раков: было создано модное в ту пору "джойнт венче" — совместное предприятие. На паях с чилийцами, естественно; техника на предприятии была наша, омары — чилийские. Такое вот было разделение, и Москалеву предстояло возглавить эту непростую работу.

Тут надо быть и дипломатом, и психологом, и экономистом, и мореходом на уровне Синдбада, и механиком — знатоком судовых машин, и еще бог знает кем…

Нагрузка, как минимум, по тридцати — сорока пунктам. Если же не будешь соответствовать им, то в море вряд ли долго продержишься, море — не суша, тут вряд ли кто поможет. Кроме, естественно, человека, находящегося рядом.

Планы, конечно, грандиозные, но в душе теснилась тяжесть, мешала дышать, солнце хоть и вливало в нее радостные краски, а слезное ощущение, оставшееся после прощания с матерью, не проходило. С отцом попрощались проще, скупее, по-мужски.

А мать еще пять минут назад, на макушке мыса Чуркина, около подъезда, горько всплакнула, вытерла слезы платком и проговорила скорбным, каким-то угасающим шепотом:

— Сдается мне, Гена, вижу я тебя в последний раз.

Москалев подивился этой фразе совершенно искренне, с улыбкой во весь рот:

— Да ты чего, мам? Через год прибуду в отпуск, разных нарядов тебе привезу, ты только жди, ладно? Если дело пойдет на лад, то денег привезу, чтобы ты здесь с отцом в магазинах копейки не считала. Жди меня, мама!

Мать в ответ горестно покачала головой. В глазах ее и тоска была, и горечь, и неверие, и обида, и что-то еще, сложное, заставляющее печально сжиматься сердце.

— Ну ты чего, мама? — Москалев протянул руку к ее щеке, погладил, смахнул пальцем пристрявшие слезы. — Не плачь, прошу.

Мать вновь горестно и неверяще покачала головой, у нее пропал голос, говорить она не могла. Отец сгорбился, нагнул лобастое темя, словно бы во что-то уперся головой, и тоже молчал. Хотя обычно был говорлив, иногда даже очень говорлив, особенно после стопки водки, много знал, всем интересовался. Образование у него было небольшое — техникум, но он много читал, жадно хватался за всякую новую книгу, любил спорить, обсуждать что-нибудь, внимательно следил за новостями, приходящими из Москвы, очень неодобрительно относился к разгулу ельцинской команды, а когда речь заходила о воровстве и том, как разные Гайдары, Чубайсы, кохи треплют беспомощное тело страны, которое до этого никогда беспомощным не было, заваливают, как на охоте, предприятия, большие заводы, имеющие военное значение, превращают в танцплощадки либо в артели по производству детских песочниц, слюнявчиков и пластмассовых игрушек, списывают "за ненадобностью" мастеров, которые раньше делали грозные подлодки, артиллерийские орудия крупного калибра, самолеты, по боевым качествам своим схожие с космическими аппаратами, отец вытирал мокрые глаза, глядя, как вместе с заводами уничтожаются жизни людей, биографии, судьбы…

На дворе царило безжалостное время — тысяча девятьсот девяносто третий год, оставивший потом после себя недобрую славу. И слава та долго не могла отмыться от запаха крови…

Перескочив через влажную, темную от мокрети низину, Москалев почувствовал, как в спину его толкнуло что-то мягкое, хотя и грузное, словно бы далеко в море на палубу въехала волна и дотянулась до человека, он глянул в одну сторону, в другую и остановился. Оглянулся.

Мать стояла на краю каменного взгорбка и продолжала смотреть ему вслед. Геннадий неожиданно ощутил, как в глотке у него возник твердый соленый комок и тут же застрял — ни туда ни сюда, — то ли слезы это были, то ли еще что-то, не понять; он сморщился неожиданно горько, словно бы хлебнул крутой океанской воды, поднял руку, будто давал отмашку со своего застрявшего в гигантском водном пространстве судна…

Мать немедленно ответила — тоже подняла руку и, будто бы обрадовавшись чему-то, замахала ответно. Может, подумала о том, что сын решил не плыть к латиносам в Чили, а вернуться домой, но плыть ему надо было обязательно.

Ни во Владивостоке, ни в Находке, где у Геннадия остались жена Оля и сын Валерка, которому лет было всего ничего, — два года, — заработка не было никакого, в какую контору, особенно морскую, ни зайди, везде показывают фигу, везде перебор плавсостава.

Большое количество судов, — даже военных, с пушками на борту, списано, разломано, пущено в утиль, продано на иголки в Китай, в Индию, даже, как слышал Москалев, в Японию, а команды высажены на сушу.

Сидят теперь моряки на берегу с удочками, ловят камбалешку и бычков — рыбу, которую они раньше даже брезговали брать в руки, особенно когда находились на судах. А сейчас ситуация изменилась, и матрос, к сожалению, бывший, иногда даже мелочи не может наскрести у себя в кармане, чтобы купить буханку хлеба.

Единственное, что спасает, — пенсии стариков, да и те выдают нерегулярно и часто стараются урезать — инфляция скачет, как полоумная лошадь, со скоростью курьерского поезда, и даже язык от усталости не вываливает наружу, а пенсионные организации делают вид, что вообще не знают, есть в России инфляция или нет. Что такое совесть, эти люди забыли.

Поэтому у Москалева выбора не было: раз наклюнулась работа — значит, за нее надо браться, чем бы она ни пахла: рыбой, морисками или ржавыми гайками. Насчет гаек — это не шутка, Москалев был не только опытным капитаном дальнего плавания, но и толковым механиком, мог перебрать любую корабельную машину, очистить каждую деталь от копоти, грязи, масляных напластований и собрать вновь.

А тут подоспела удача: предложили работу и обещали неплохо заплатить.

Правда, место работы оказалось расположено далековато от дома, на другом краю света — в Чили…

Москалев снова поднял руку, помахал матери. Та так же мгновенно, как и раньше, ответила ему. Отец стоял рядом с ней, какой-то убитый, не похожий на себя, болезненно перекошенный на один бок. Геннадий сделал несколько шагов задом, спиной вперед и, задев каблуком ботинка за дырявый, вылезший из травяной плоти камень, чуть не упал.

Лучше бы он не спотыкался…

Хочу признаться: главный герой этого повествования Москалев Геннадий Александрович — мой брат. Я его считаю родным, хотя по существующему родовому разделению он — брат сводный.

У нас одна мать — Клавдия Федоровна Москалева, и разные отцы. Мой отец — лейтенант, слушатель Академии химзащиты РККА, погиб в декабре сорок первого года, в самую тяжелую пору для Москвы, когда немцы буквально висели на городских воротах, обкладывали советскую столицу со всех сторон и уже покрикивали азартно в предвкушении победы; через два года мать вышла замуж за товарища моего отца, старшего лейтенанта Москалева Александра Кирилловича.

Геннадий — его сын. Как и второй мой брат, меньший — Владимир, и сестры мои — Галина и Наталия. Сестры вышли замуж за хороших парней Владимира Радько и Василия Воронько, и родительская фамилия у них отпала, они стали Радько и Воронько. Кстати, звучит очень неплохо, звонко, нисколько не хуже старинной русской фамилии Москалевы.

Вот в основном и вся моя дальневосточная родня…

Чувствуя, что земля уходит из-под ног, Геннадий ловко, будто гимнаст на нетвердом помосте, развернулся, махнул рукой матери — ему показалось, что мать ничего не заметила, приложила платок ко рту, потом промокнула глаза. Фигура сына двоилась, троилась, растекалась в радужном ореоле, плыла, как в воде…

И сын мать уже почти не видел. Вот она стала совсем маленькой, пройдет еще несколько минут, и она скроется совсем.

Дышать сделалось нечем. Клавдия Федоровна оглянулась: присесть бы на что-нибудь… Но присесть было не на что: рядом только пыльная рыжеватая тропка, да истоптанная трава по обочинам ее. Ни камней, ни пней от вырубленных когда-то деревьев, ни скамеек, которые ныне можно часто встретить в парке.

Во дворе дома на Лесной улице, — можно сказать, главной на мысе Чуркина, — мать чаще всего звали просто Федоровной, а отца Кириллычем, так теплее и, если хотите, человечнее, в таком обращении присутствуют доверительные соседские нотки… Отец стоял за матерью, понурый, скорбный, сгорбленный, он ощущал то же, что и мать, только не плакал, губы сжал в одну твердую линию и думал о чем-то своем, скорее всего, очень далеком от здешних мест…

Геннадий легко перемахнул через мелкую, но широкую ложбину, проделанную дождевой водой среди камней во время последнего, очень сильного тайфуна, поддел голыш, попавшийся под носок полуботинка, загнал его в островок сухого бурьяна, оглянулся и у него больно сдавило сердце — ни матери, ни отца уже не было видно, он не заметил, как тропка сделала петлю, на петле раздвоилась, одна половина дорожки направилась к урезу залива, прямо, а Москалев ушел вправо, к причалам, где стояло громоздкое, со следами морской ржавчины судно — рефрижератор, размерами не уступающий китобойной матке.

А всякая матка, находящаяся в море, бывает похожа на линкор, вокруг нее раньше, на промыслах, обязательно, как подле острова, толпились суда-бойцы, вооруженные пушками с гарпунами…

Прощание с родной землей, даже малое, рождает у человека внутри горечь и ощущение потери. Геннадий не был исключением из правил, — слеплен он был из того же материала, что и все остальные люди, также имел запас слез и радостей, печали и восторга, и этот запас не очень велик, — словом, Москалев почти ничем не отличался от своих собратьев по земле…

Бухта Диомид была белым-бела от чаек, моряки, ждущие очереди на погрузку или разгрузку, от нечего делать прямо со своих судов ловили небольших, плоских, похожих на чайные блюдца камбал и рыбешек, к которым обращались только с матерными выражениями — щекастых, с мутными заспанными глазами и жидким хвостовым оперением бычков.

Сами моряки есть портовую рыбу брезговали, — она могла пахнуть нефтью, еще чем-нибудь несъедоб-ным, противным и поэтому уловы свои скармливали чайкам.

А вообще-то бывали случаи, когда улов пускали в жарево, так в желудках рыб находили и керосиновую ветошь, и гайки со следами тавота, и детали от старых приемников, а одна дуреха умудрилась проглотить целый набор пластмассовых верньеров. Интересно, где, в каком порту, у какого радиопередатчика рыба пооткусывала, словно собака, невкусные рубчатые ручки, захватанные масляными пальцами радистов?

Когда чайки сидят на воде — это добрый признак: в ближайшие дни будет держаться хорошая погода. И солнце будет играть, как сегодня, пробивая лучами зеленую воду бухты до самого дна, высвечивать на глубине неторопливых сытых рыб, и шторм вряд ли подступится.

А вот когда чайки начинают деловито расхаживать по берегу с видом удачливых кладоискателей и горласто покрикивать на своих товарок, тогда дело может оказаться дохлым: непогода способна будет навалиться в любую минуту, оказаться затяжной и от нее, от мелкой холодной мороси начнут болеть зубы…

Рефрижератор был виден издали и скорее походил на тяжелый комкастый клок скалистого берега, присыпанный землей, чем на живое судно.

На палубе рефрижератора рядком расположились водолазные катера, целых три единицы; катера были крупные, по ходу судна они не смогли вместиться, поэтому решено было поставить их поперек палубы, рефрижератор принял диковинный вид, смахивал теперь на огромную древнюю посудину, этакий корабль Ноя, предназначенный для спасения животных…

Грузили катера стотонным краном, расположили очень аккуратно и очень равномерно, с опаской — носы у них свешивались над водой на полтора метра, и зады на полтора, из рабочего коняги-рефрижератора получилась гигантская гребенка, этакая плавающая коробка, начиненная неведомо чем: ведь кроме палубы имелось еще и огромное трюмное пространство, и чем его начинили, никому не было ведомо.

Впрочем, Геннадий знал, что там находится: губернское начальство создало совместно с чилийцами не только компанию по ловле омаров и ракушек, но и предприятие по разведке различных месторождений — металлов, камней, нефти и вообще всего приятного, что способно ласкать слух и наполнять карманы золотым звоном.

Камни в Чили водились, например, очень знатные, таких Геннадий, изрядно помотавшись по миру, не встречал больше нигде. Это были очень дорогие камни…

У трапа его встретил Баша — водолаз-инструктор, как всегда веселый, словно после двух бокалов шампанского, с искрящимся взглядом и накачанными до железной твердости мышцами — не человек, а машина. Впрочем, машина одушевленная, что было очень важно.

— Ну, Толя, как наши пирожки ведут себя на широкой железной сковородке?

— Греются. Принимают солнечные ванны. — Баша сделал рукой замысловатое движение, словно бы что-то нарисовал в воздухе. — Мы с Толканевым только что крепеж проверили, все тип-топ, Алексаныч. Можно плыть не только в Чили, но и дальше.

А дальше что было? Только Антарктида, и плыть туда им совсем не нужно, вот ведь как.

Тут нарисовался и Толканев, капитан одного из трех катеров, находящихся на штормовом крепеже, — даже если рефрижератор перевернется вверх килем и покажет солнцу обросшую ракушками задницу (не дай бог, конечно), то катера с палубы не сорвутся: крепеж держит их крепко.

Лица и у Баши, и у Толканева были довольные, и это понятно: им надоело жить в нищете ельцинского времени и ругать Гайдара с Чубайсом, надоело оправдываться перед собственными семьями, — в безденежье виноват ведь бывает только один человек в доме: глава семейства, отец, но вот сейчас, когда наклюнулась нормальная работа и зарплата должна быть нормальная, все должно сложиться по-другому… Все переменится…

Хоть и доверял Геннадий своим товарищам, но имел привычку все осматривать сам, лично, крепеж проверил целиком до последнего узла и самой завалящей гайки, и остался доволен. Сказал своим помощникам:

— Проверять придется каждый день. — Следом добавил с неожиданным смехом: — Очень уж кучеряво мы поплывем в этот раз: верхом на спине рефрижератора… Я так никогда не плавал — не доводилось. А вам?

Баша отрицательно покачал головой:

— И мне не доводилось.

Толканев сделал отрицательный жест — развел руки в стороны:

— Такое случается раз в жизни. Так что считай — случилось! — Потом усмехнулся и добавил: — Это фиг-катание какое-то! На что только не пойдешь, чтобы заработать немного денег и хоть что-то принести в дом — ну хотя бы горбушку свежего хлеба…

Да-а, положение у всего Владивостока было такое, что гордиться можно было только одним — длиною очередей за хлебом и селедкой в магазинах, да за бензином на заправочных колонках.

— Ладно, не будем засорять своим внешним видом здешнюю природу — пора отплывать… Сколько там осталось до стартового момента? — Геннадий глянул на потрепанную, побывавшую в водах разных морей "сейку" — наручные часы.

До прощального гудка оставалось два часа тридцать минут.

У водолазных ботов были только капитаны и один механик, общий на все катера, команды Геннадий планировал набрать на месте, в Чили, — везти из Владивостока ребят, которым надлежало протирать мокрой тряпкой палубу или подкрашивать ободранную волнами рубку, кормить голодного кота, который обязательно появится в их маленькой флотилии, и штопать носки боцману, было бы слишком жирно, поэтому "чилийский вариант" был признан единственно возможным.

С Толканевым в просторной гостевой каюте разместился еще один капитан — Иван Охапкин, неунывающий мастер весело жить и радовать людей, большой умелец по части разных поделок: из куска свежего хлеба мог слепить статую Петра Первого, обычную банку из-под кока-колы превратить в громкоговоритель, из пары пивных пробок смастерить роскошные запонки с вставленными в них красными стекляшками, не отличающимися от рубинов, а из деревянной ложки — балалайку. Умел хорошо петь.

— Скажи-ка, дядя, ведь недаром, страна, спаленная Гайдаром, французам отдана, — лихо пропел он, едва ступив на палубу рефрижератора, потом отбил чечетку, прошелся ладонями по коленям, икрам и ступням…

Веселый человек, капитан дальнего плавания Охап-кин, с таким скучно не будет… Впрочем, скучно не будет, если они заработают нормальные деньги, а вот коли не удастся заработать, тогда все-таки будет скучно…

Сочетание слов "капитан дальнего плавания" звучит гордо и романтично, каждый, кто слышит его, видит перед собою (в мыслях, естественно) белый пароход с высокой надстройкой, похожей на многоэтажный дом, большую трубу с цветной полосой, украшенные яркими искрами морские барханы, загорелого капитана в кипенно-снежной форме с золотым шитьем, залитую солнцем палубу, красивых женщин, с вожделением посматривающих на него. Ведь перед ними сам бог — капитан дальнего плавания…

На самом же деле это не так. Все три командира водолазных катеров имели дипломы капитанов дальнего плавания, но в далеких южных водах им придется вкалывать, как кочегарам на самоходных баржах времен Великой Отечественной войны; не будут они видеть ни сна, ни отдыха, в работе забудут даже, как их зовут.

Ельцинское время обратило их в обычных поденщиков, в работяг, готовых променять рукоятки штурвала на совковую лопату или кайло добытчика горного хрусталя, лишь бы заработать немного денег на хлеб, ведь семьи-то их голодают… А дипломы с торжественными и очень звучными словами "капитан дальнего плавания" — это обычный пшик, профанация, не стоящая ныне даже конфетной обертки. Лишь запах теплый, романтичный висит от диплома в воздухе. Запах южный, никому не нужный. И весельчак Иван Охапкин это хорошо знал.

Как знал и то, что люди, загнавшие страну в навозную кучу, когда-нибудь ответят за это. Если не перед другими людьми, то перед Богом. Геннадий Москалев это тоже знал и в то, что справедливое правосудие свершится, верил. Он вообще считал, что ельцинская пора, как и время предыдущего правителя страны Горбачева, будет предано проклятию. Люди это сделают обязательно…

— Ну как, Алексаныч, — прищурив один глаз, спросил Охапкин, — что говорит внутренний голос? Как дела? Где находится большая часовая стрелка, что показывает? Это? — Он вздернул вверх большой палец. — Приплясывает от избытка сил на цифре двенадцать? Или вот тут находится, на троечке? — Охапкин развернул палец параллельно земле. — А? Владивостокское время — пятнадцать ноль-ноль? Либо… — Иван смешно шмыгнул носом, подкрутил свои пшеничные усы и скорчил "великосветскую" физиономию, только с физиономией этой стал походить на старичка с вялым взглядом жареной наваги, ткнул пальцем вниз, себе в ноги. — Либо завис на шестерке? А?

Хорошо иметь легкую натуру, какую имеет Иван Охапкин, темных дней в жизни таких людей бывает много меньше, чем у других, и вообще меньше, чем нарисовано на календаре. Геннадий вздохнул — до сих пор перед глазами стоит горестное лицо матери, а в ушах звучит ее тихий печальный голос… Он еще долго будет звучать:

— Сдается мне, Гена, вижу я тебя в последний раз…

За бортом возбужденно закричали чайки, — кок вывалил им в воду остатки вчерашней картошки, умудрившейся за ночь закиснуть, — картошка, конечно, не рыба, но тоже еда, вот чайки теперь и матерились громко, чтобы ухватить какой-нибудь кусок побольше и послаще. Крикливые пустые птицы, хотя и красивые. Геннадий их недолюбливал: рыбы они съедают столько, сколько вытаскивает ее из воды весь траловый флот Дальнего Востока. А может, и больше.

— Чего молчишь, Алексаныч? Размышляешь про себя, что жизнь — не только борьба, но и другие виды спорта?

Геннадий нашел в себе силы улыбнуться.

— Насчет дел… Ну что тебе сказать? На двенадцать вряд ли потяну, на шесть — грешно, на небесах не поймут, решат, что поддаюсь унынию… Так что считай, Иван, дела мои соответствуют владивостокскому времени — пятнадцати ноль-ноль.

— А здоровье как?

— Не дождутся.

Чайки за бортом стали кричать громче. У одной из них был скрипучий железный голос, способный вызвать под лопатками сыпь, влияющий на работу сердца, от ведьминского скрипа этого делалось холодно.

— Вот матрешки с дырявыми глотками. — Охапкин выругался. — Они чего, стекло жрут, раз голоса у них с таким визгом?

— Может, и стекло. Ты видел, на берегу грязные бутылки валяются? Это их продукция.

— А может, не продукция, а еда…

Тут Охапкин увидел, что из мусорного ящика торчит хвост промасленной веревки, выдернул его и, спешно переместившись на другой борт, к галдящим чайкам, громко хлопнул в ладони.

На мгновение, как по команде, установилась тишина, после паузы чайки также будто по команде, стадом, брызгаясь водой, взвились вверх. Охапкин выждал несколько секунд и швырнул промасленный обрывок вверх. Чайки разом среагировали на него, четыре или пять чаек в тот же миг сбились в клубок, но победила только одна, вывалилась из клубка с победным криком, очень похожим на собачье гавканье и, судорожно заглатывая на лету добычу, понеслась в сторону, подальше от своих настырных товарок.

— Вот она, формула сегодняшнего времени, — глубокомысленно произнес Охапкин, поднял указательный палец правой руки, — главное — заглотить. А чего ты заглотил, какой кусок, — золота или, может быть, не золота, а слюды, пластмассы, либо обломок сортирной швабры, — неважно. Главное, ты стал собственником.

Прав был Охапкин, очень даже прав, и от этой простой мысли, от осознания того, что происходит вокруг, делалось грустно. Неужели вся эта недобрая, дурно пахнущая муть не уплывет вместе с отбросами и в воздухе не сделается чище?

Чайка, дергая на лету лапами и этим помогая себе, наконец-то проглотила пеньковую закуску и вновь издала победный крик, смахивающий на собачий лай.

— Это она тебе, Иван, спасибо говорит за вкусное блюдо, — на лице Геннадия возникла и тут же исчезла улыбка.

Еще раз увидел Геннадий материнскую восьмиэтажку, когда рефрижератор, сыто постукивая машиной, покидал бухту Диомид и проплывал мимо мыса Чуркина, расталкивая носом разный мусор, плавающий в зеленой игривой воде. Москалев отер ладонью глаза и долго вглядывался в ярко освещенный солнцем высокий взгорбок — не появится ли там мать? Нет, мать не появилась, дом ее, показавшийся Геннадию каким-то пустым, незаселенным, медленно уплыл назад.

Впереди их ждала долгая дорога, болтаться в морях-океанах предстояло дней сорок, а может, и пятьдесят, к этому законному, рассчитанному по картам времени надо было добавить время дополнительное… Это время специально отводилось в расчетах для непогоды, штормы и бури, которые обязательно встретятся им в пути, и рефрижератору придется пережидать океанскую хмарь где-нибудь в тихой островной бухте.

После того как они пересекут экватор, штормов будет много больше — ведь на той стороне земли стоит уже не лето, а зима, июль вообще считается суровым зимним месяцем. Где-нибудь на юге Чили сейчас идет снег. А лезть напролом в шторм с громоздким грузом — это все равно, что собственную голову-бестолковку подставлять под висящий на непрочном гвозде топор…

Только тут Геннадий заметил, что на мысе Чуркина много зелени, как на каком-нибудь африканском островке, и жарко сегодня очень: на открытом солнце стоять непросто, пропарить может так, что пища в желудке скиснет очень быстро, хотя вареный картон, из которого делается современная колбаса, скисать не должен…

Интересно, как он выглядел, неведомый флотский офицер с простой фамилией Чуркин, чьим именем назван центральный городской мыс?

Москалев даже не засек, как рядом с ним оказался Баша — ну будто дух бестелесный вытаял из ничего, из воздуха, из туманных клубов пространства, стукнул кулаком по боку одного из катеров, прислушался к отзвуку удара.

— Ты чего? — спросил Геннадий.

— Да так, колдую понемножку, монетку в воду бросил, чтобы мы вернулись целыми, — серьезно ответил Баша, губы у него дрогнули. — Хотел еще монетку бросить, да жалко стало — денег и так нету.

— На огороде денежку под картофельный куст не зарыл?

— Зарыл. Но на Чили у меня надежды все-таки больше, чем на картофельные клубни.

— Даже если ты посадишь картошку на легендарной Миллионке, где щетина превращается в золото?

— Даже если так, Алексаныч.

Баша хотел сказать что-то еще, но не успел — рефрижератор догнала крупная чайка с оттопыренным зобом, проорала что-то. Голос был знакомый — очень походил на собачье гавканье.

— Ба-ба-ба, да это та же самая чайка, которую Иван веревкой накормил.

— Я ее узнал. Прилетела добавки просить.

— Толя, как бы не так, — предостерегающе проговорил Геннадий, но сделать что-либо не успел: чайка стремительно снизилась и выплеснула на людей содержимое своего брюха.

Промазала. Москалев оттолкнул Башу в одну сторону, сам отпрыгнул в другую, — оказался проворнее чайки, вонькая жидкая начинка звучно шлепнулась на палубу, рассыпалась брызгами по нагретому солнцем железу.

— Я тебе сейчас хвост откручу, — Баша погрозил чайке кулаком, — и лапы из задницы вырву! Подожгу из ракетницы, стервятница ты гитлеровская, — будешь знать! На всю оставшуюся жизнь…

Чайка в ответ что-то зло пролаяла, сделала круг над рефрижератором, но бомбить ей было уже нечем, боезапас израсходован вчистую, и отправилась домой, в бухту Диомид.

— Как бы она где-нибудь не заправилась и не вернулась с новой крылатой ракетой…

— Поленится лететь. Мы уйдем далеко.

— К этой поре она как раз веревку переварит… Ты представляешь, что за заряд у нее будет, а? Тайфун!

Баша лишь покачал головой.

— Раньше я считал, что чайка — обычная бесполезная птица, а она еще и злопамятная… Тьфу!

В море было тихо, рефрижератор шел быстро, было даже слышно, как с прощальным усыпляющим звоном струится за бортом вода, рождает непростые мысли. Геннадий почувствовал себя усталым, вот ведь какая штука: не работал совсем, вообще ничего сегодня не делал, а уже устал. Что же будет в таком разе там, в далекой южной стране, протянувшейся по западному окоему едва ли не вдоль всей Латинской Америки?

Наверное, что будет, то и будет, судьбу не изменить, жизнь не переделать…

Ночью снилось прошлое, оно всегда снилось Москалеву, когда он находился в плавании. Сюжет этот был много раз им проверен, тема с годами не менялась.

Полновесную моряцкую жизнь он начал молодым, еще до призыва в армию, после окончания мореходной школы, его тогда закинули на Север, определив по распределению на серьезную посудину — танкер "Полярник". Название у танкера было под стать красотам, проплывавшим мимо него: облизанным водой и ветром скалам, к крутым боками которых прилипли крупные куски иссосанного, но еще очень прочного льда, торосам, напоминающим своими очертаниями таинственных "снежных людей", промоинам яркого синего цвета, из которых высовывались любопытные усатые морды тюленей и лахтаков — морских зайцев, лежбищам белых медведей, самых опасных зверей на свете, неведомо за что ненавидящих людей, птичьим базарам, полным больших горластых чаек… То, что можно было увидеть на Севере, не увидишь больше нигде, и уж тем более — на юге, куда сейчас он плыл.

Танкер "Полярник" был приписан к военной экспедиции, возглавляемой старым, очень опытным адмиралом с фамилией почти детской, вызывавшей невольную улыбку, — Осколок. Хотя был танкер единицей сугубо гражданской, к богу Марсу никакого отношения не имеющей, как, собственно, и ледокол "Пересвет" — тоже единица штатская, завязанная на сугубо мирные дела, но руководил ими контр-адмирал…

Без ледокола на Севере не обойтись никак — завязнешь в просторах "белого безмолвия" и хрен когда из стальных оков выберешься, вот ведь как. Паковые поля льда могут раздавить любую, даже очень прочную посудину, будто гнилую ореховую скорлупу: за пару-тройку силовых нажимов любой прочный пароход пойдет на дно.

Танкер, на который попал плавать девятнадцатилетний Москалев, выполнял задачу, без успешного решения которой никакой, даже самый победоносный флот в мире не будет плавать — доставлял на морские базы топливо, самое разное: мазут, солярку, керосин, бензин, ракетное горючее — словом, все, что может гореть в котлах, топках, форсунках, двигателях, дизелях, и так далее и крутить колеса военной машины… Чтобы нас не сожрали ни американцы, ни японцы, ни британцы, ни китайцы — никакие "цы", словом…

Танкер был объемистый, длинный, много чего мог перевозить в своем бездонном чреве — на палубных баках его можно было даже самолетную дорожку расстелить, и воздушные машины без помех взлетали бы и садились на судно прямо в открытом море.

Впрочем, у военного народа судов не бывает, к этому слову разные старшины второй статьи, мичманы и капитан-лейтенанты относятся презрительно, у людей в погонах бывают только корабли…

Экспедиция под руководством контр-адмирала Осколка занималась тем, что расставляла в море ориентиры — буи для выхода атомных подводных лодок из наших вод в открытый океан.

Рельеф на севере запутанный, много островов, подводных скал, полно мелей, впадин и невидимых хребтов, голову можно свернуть запросто, поэтому длинным пузатым громадинам-подлодкам выйти из этого сложного лабиринта без подсказок трудно. Буйную голову можно легко оставить на дне какой-нибудь коварной бухты. Выходить на "большую воду" следовало лишь по буям. А ставить буи можно (и нужно) только под руководством очень опытного человека. Ошибки в постановке буев не допускаются совсем, даже ничтожные.

Места северные, такие, как бухта Провидения, мыс Шелагский и Сердце-Камень, остров Врангеля и остров Геральда облюбованы военными моряками давно, еще с царской поры, и хотя не все углы здешние обжиты, присутствие человека ощущается всюду… Над головой с пронзительным воем носятся самолеты морской авиации — новейшие, способные взлетать едва ли не с любого клочка земли, — вертикально уходят вверх и растворяются в голубой выси. Впрочем, это было в пору, когда Москалев плавал на танкере, сейчас же, в эпоху послеперестроечную, когда Геннадий плывет верхом на огромной посудине в Чили, на месте тех баз стоят разрушенные постройки, дома пахнут кладбищем, бывшее жилье стороной обходят даже белые медведи — жизни никакой там нет… Все разрушено.

У Москалева от осознания всего этого внутри часто возникал холод, он не понимал ничего происходящего, потому и страдал… А прошлое возникало часто, оно не отпускало его…

На острове Геральда располагались большие моржовые лежбища, однажды их послали туда на охоту.

Вообще-то к лежбищу невозможно подойти на полкилометра, вонь там стоит такая, что бравых мореходов легко сшибает с ног, они были готовы отступить заранее и отступили бы, если не приказ высокого начальства — взять моржа. Для чего, спрашивается, нужен морж? А непонятно, вот ведь как… То ли собак ездовых, пограничных кормить (но они на ряду с мясом очень аппетитно расправляются с рыбой, едят юколу — вяленую горбушу, которой здесь много; на юколу идет и кета); то ли для нужд какого-нибудь полярного зверосовхоза; то ли в научных целях, — в общем, со временем это просто-напросто забылось.

С другой стороны, жалко ведь — без этих морских увальней, очень добродушных, без моржей, любой клок северной земли, любая льдина становятся угрюмыми, враждебными, без соседей этих человек вряд ли бы выжил в трудных здешних условиях.

Как казалось тогда Геннадию, остров Геральда — это нейтральная территория, никому не принадлежащая — ни России, ни Штатам, ни Канаде, следов человека на нем не было, поэтому моржи, не зная, что собой представляет двуногий "гомо сапи-енс", особенно если он с ружьем, приняли делегацию с винтовками дружелюбно, хрюкали, кашляли, шлепали ластами по камням, вздыхали озабоченно, чесались, на всякий случай прикрывали своих детей и совсем не думали, не предполагали даже, что люди будут в них стрелять.

Не знали моржи, как больно умеет плеваться горячим свинцом винтовка, не ведали совсем, иначе бы вели себя, как белые медведи. А белые мишки, как известно, человека не переносят на дух, едва завидя, норовят содрать с него скальп. И за что только их любят детишки, с какой стати сочиняют про них стихи?

Белый медведь нападает на человека, не задумываясь совершенно, не медля ни секунды. Специалисты пробовали докопаться, понять, отчего же северный мишка так ненавидит человека, за какие такие грехи, в чем он провинился перед властителем Арктики, но раскрутить этот ребус, разгадать загадку так и не сумели. Не по зубам разгадка оказалась.

Когда белый медведь нападает на человека, то взять этого зверя пулей бывает трудно, почти невозможно, любая пуля, даже разрывная, застревает в богатых наслоениях сала.

Мясо белого медведя невкусное, в еду почти не годится. Как-то во Владивостоке Геннадия угостили куском медвежьего мяса — привезли аж из самого Певека — порта, на котором заканчивается Северный морской путь.

Хоть и занесен белый медведь в Красную книгу природы, и трогать его нельзя, — впрочем, не совсем: если он напал на человека и, не дай бог, отведал его крови, то этого медведя нужно убирать обязательно, скорее всего, отстреливать, поскольку иного общения с ним уже не получится…

Потому и перепадало медвежье мясо едокам даже во Владивостоке, в Находке, в приграничных с Китаем поселках.

Поставил Геннадий варить мясо на плиту, заправил варево, как и положено, крупным серым перцем, способным выровнять любой вкус, лавровым листом, приготовил корешки нескольких поварских трав, способных превратить в толковое блюдо даже вареную бумагу или тушеную сосновую стружку, стал ждать… Варил полтора часа, как было ему велено.

Через полтора часа ткнул в медвежье мясо вилкой — все равно что в дубовый пень тыкал, вилка чуть из руки не вывалилась, — ну словно бы полутора часов, когда кастрюля с варевом послушно булькала на газовой горелке, и не было. Все бульканье оказалось пустым.

То же самое, как понимал Геннадий, должно было произойти и с моржовым мясом — это все равно, что попытаться приготовить кусок железнодорожной шпалы, пахнущий рыбой и имеющей вкус головастиков, живущих где-нибудь в районе островов Де-Лонга или пролива Вилькицкого, но сделать это вряд ли удастся даже очень опытному коку… Хотя чукчи умеют готовить моржатину довольно сносно и охотно пускают этот северный продукт в дело. Едят и с удовольствием хлопают себя ладонями по животам: вкусный, однако, был морж.

Но одно дело — понюхать, чем пахнет печенный в тундре, на костре у чукчей морж и совсем другое — стрелять в него. Вторгнувшись на каменном берегу в вонючее пространство и загнав патрон в ствол винтовки, выстрелить прямо в усатую добродушную морду — это… м-м-м!

Геннадий никогда ни в кого не стрелял — только в воробьев из рогатки в городе Свободном, да и то мимо.

Нет, рука у него на это не поднимется. Он глянул на своего приятеля, матроса Борьку Нозика, который замерзшими руками также сжимал винтовку, увидел его глаза и понял — Борька тоже стрелять не будет…

Тогда кто же будет?

Вот если моржи нападут на них… Если нападут, тогда другое дело, тогда совсем другой коленкор…

С ними находился второй помощник капитана с "Полярника" — высокий неразговорчивый человек с мрачным лицом, украшенным шрамом, — это был след какой-то операции, в которой он участвовал, когда служил в армии, в бригаде пограничных катеров… Он тоже не смог стрелять. Москалев уже забыл его фамилию, и это было досадно. Во сне он попробовал вспомнить фамилию, заворочался неловко, ощутил боль в руке — отлежал, пока смотрел картинки из своего прошлого, — не вспомнил, и ему сделалось стыдно перед тем мужиком, которого уже, наверное, и нет на белом свете…

С острова Геральда они тогда уплыли ни с чем — так и не стали стрелять в моржей, и это был поступок, которым Москалев гордился потом года полтора: они не навредили ни себе, ни природе.

Хотя, поскольку территорию ту он считал канадской, то, может быть, и надо было навредить… Когда Москалев находился уже на танкере, то пошел к самому образованному человеку на судне — радисту. Или, говоря другим языком, — маркони, который прочитал несколько сотен книг только в море… Каюта у маркони была плотно заставлена книгами. У него Геннадий и спросил:

— Чья земля — остров Геральда, наша или канадская?

Радист в ответ насмешливо хмыкнул:

— Если бы была канадская, вряд ли бы вам дали высадиться на острове… Да еще с винтовками. Повязали бы за милую душу и гурьбой загнали в каталажку.

— Значит, земля эта наша?

— Даже более, чем наша, можешь в этом не сомневаться. И моржи также наши, с советскими паспортами. Понятно, мареман?

— Так точно!

— Тогда все вы — молодцы, не опозорили себя меткими выстрелами.

Наклонил Геннадий голову согласно, — так оно и есть, — и покинул владения радиста…

Прошло немного времени, экспедиция двинулась дальше на север, в ледяные поля Арктики, но перед походом моряки неожиданно получили от небесной канцелярии роскошный подарок — южный денек. Южный день на севере… Очень ясный, даже небо было голубым, как на юге, Москалев совсем не предполагал, что небо здешнее может иметь такой невинный цвет, но что было, то было.

Экспедиция направилась в Берингов пролив. Из пролива была видна крохотная полоска далекого берега, мелкие домики, окрашенные в яркий цвет красные крыши…

— Что это за поселок? — спросил Боря Нозик у боцмана.

Тот фыркнул — не сдержался мужик.

— Этот поселок называется Америка. Темнота декабрьская!

Нозик не поверил:

— Аляска?

— О, уже малость светлее, — боцман снова фыркнул. Ну словно бы морж, к которому в гости пришли люди с винтовками. — На ходу режешь подметки. Ученье свет, а неученых тьма.

Было холодно. У специалистов, которые изучают моря и страны, зондируют климат, есть одно обобщенное понятие, довольно угрюмое, но — официальное. Понятие называется "Индекс суровости климата". В Москве, например, это понятие имеет цифру 1,7. На Диксоне — 7,0. Берингов пролив будет, наверное, посуровее Диксона. Само определение "Индекс суровости климата" вызывало у Москалева невольное уважение — перед индексом, представьте себе, хотелось снять шляпу.

Едва экспедиция оказалась на территории Северного Ледовитого океана, как в зоне видимости обозначился небольшой айсберг, метров двадцать высотой, не больше, айсберг облюбовали три белых медведя, резвились около него.

Айсберг был уже старенький, обсосанный ветрами и водой, весь в дырках, словно гигантская головка сыра — выдержанного, твердого, древнего желтоватого цвета.

Вот один медведь ловко забрался на его макушку, нигде не оскользнулся, не завалился набок, на верхотуре примерился, уселся задницей на скользкую поверхность, вытянул ноги, передними лапами оттолкнулся, как руками, и быстро покатил вниз. По пути азартно повизгивал от удовольствия. На приличной скорости он въехал в воду, только брызги полетели в разные стороны, словно в океан шлепнулся снаряд.

За первым медведем приятную поездку совершил второй медведь, а потом и третий. Занятное было зрелище. Ни в одном зоопарке не увидишь ничего подобного, и прежде всего потому, что в водах зоопарков не плавают двадцатиметровые айсберги.

Так Москалев начинал девятнадцатилетним юнцом обживать океаны… Прошлая жизнь снилась ему всегда, когда он находился в плавании.

Через неделю рефрижератор встал на якорь — впереди буйствовал циклон с пятиметровыми волнами, идти на сближение с ним было опасно, надо ждать, когда циклон выдохнется. Хорошо, подвернулся рыбацкий остров со спокойной бухтой, вода в которой имела диковинный сиреневый цвет.

Говорят, такая вода встречается только в бухтах Мадагаскара, да и то лишь весной. Мадагаскар — остров колдовской, набит драгоценными каменьями, как личный сундук знаменитого пирата Кидда, камни и подкрашивают воду в неестественные цвета не только в бухтах и заливах, но и преображают целые течения, делают их цветными, придают им оттенки, которые даже опытный художник не сможет составить и намешать из своего запаса красок…

Небо было безмятежно-голубым, спокойным, но в спокойствие это был вплавлен металл, он ощущался и вызывал тревогу, иногда в голубизне неожиданно возникало серое пятно, похожее на пороховое, и быстро растекалось по пространству — возникало оно невесть откуда и пропадало неведомо куда. Было понятно: пока этот "порох" висит в небе, надо стоять на якоре и ждать.

Но "порохом" дело не закончилось, вскоре мирную ангельскую голубизну начали рассекать яркие ветвистые молнии. Ни грома не было, ни грохота волн, ни воя ветра, только слабый, похожий на шелест плеск воды в бухте, чей берег зарос высокими деревьями, под которыми теснились рыбацкие дома с высокими коптильными трубами, еще слышалось сытое бормотание чаек, пресытившихся обильной едой. Здешние чайки не были четой чайкам бухты Диомид.

Геннадий пошел к капитану рефрижератора, просоленному морскому волку, не выпускавшему изо рта трубки. Усы у волка были желтыми от табака "Кэп-тен" и ароматного дыма, который густо валил из пенковой чаши трубки, будто из пароходной топки. И где только капитан берет деньги на дорогой табак? Если только из тумбочки? На этот вопрос он вряд ли захочет ответить, поэтому Геннадий задал другой:

— Сколько будем стоять?

— Пока циклон не пройдет.

— А точнее?

— По прогнозам, к ночи циклон должен сдвинуться, плюс несколько часов потребуется, чтобы утих шторм… Утром, думаю, двинемся дальше.

— Ночевать будем здесь, значит?

Просоленный волк не замедлил ухмыльнуться в свои протабаченные усы.

— Приятно иметь дело с сообразительным человеком, однако.

— И мне, однако, приятно, — в унисон проговорил Геннадий, на прощание подивился размерам ходовой рубки — здесь можно было устраивать танцы либо кататься на велосипеде, — прихлопнув к темени левую ладонь, правой козырнул: — Честь имею!

— Скоро у нас только одно и останется — честь наша. — Капитан вскинул к виску два пальца и окутался клубом дыма.

Слепяще-ярких, рогатых молний на небе стало больше, в безмятежной голубизне они выглядели чужеродными, — ну будто кто-то, сидящий наверху, на полке среди облаков, оберегая их, предупреждал: погодите, люди, пусть нечистая сила утихомирится, не торопитесь.

Собственно, просоленный морской волк и не торопился, он принадлежал к той невозмутимой категории людей, которые хорошо ведают, что происходит: даже если капитан спит в своей каюте или, размышляя о судьбах мира, сидит на ночном горшке, он знает, что деньги на его личный счет в банке капают, и эта струйка не прерывается ни на минуту.

На палубе у катеров стояла в сборе вся команда, плывшая с Геннадием.

— Что за новгородское вече? — спросил он, заглядывая за борт.

— Кино, Алексаныч, — пояснил Охапкин, — стоим, любуемся. То ли мультяшку нам показывают, то ли кукольный фильм… Пока не разобрались.

За бортом резвилась двухметровая акула, в сиреневой плоти воды она была похожа на ведьминское, может быть, даже инопланетное видение: размеренно, как машина чертила зигзаги, неторопливо распахивала зубастую пасть и глотала очередную, таинственно посвечивавшую брусничными боками рыбину: хап — и рыбины нету. Акула снова распахивала рот.

— Автоматическая мясорубка, — констатировал Охапкин.

— Фильм-ужастик, — добавил Баша, — из тех, что не всегда увидишь.

Акула лениво развернулась, засекла в сиреневом пространстве неуклюжую рыбу, похожую на большое полено, и поплыла к ней. Рыба то ли не почувствовала опасности — наивная была, вместо мозгов в черепушке у нее были прелые водоросли, — то ли поняла, что спасаться от акулы было бесполезно и безропотно приготовилась нырнуть в акулий желудок — жизнь в океане она продолжит в виде отходов, — налетчица распахнула пасть и в следующий миг закрыла ее.

Удивлению акулы не было предела: рыбы в пасти не оказалось, закуска в последний миг стремительно метнулась в сторону и тут же ушла вниз, под брюхо хищницы.

Неглупая оказалась добыча, обманула плавающий желудок, нырнула в невидимую зону. Свинцовые глазки налетчицы сделались по-поросячьи красными от изумления и негодования, но удивление ее сильно увеличилось, когда хозяйка неожиданно обнаружила, что рыбы вообще больше нет, испарилась вся — бухта пуста. Даже ежи, просвечивающие сквозь чистую сиреневую воду чернильно-черными телами, и те куда-то подевались, вот ведь что интересно. И загадочно одновременно. Геннадий покачал головой: стихия моря гораздо таинственнее стихии земли.

— Ну что, усложним кино-концертную программу, а? — предложил Охапкин по-молодому звонкоголосо, словно бы вспомнив времена детства, когда приключения Мойдодыра были ему интереснее приключений Робинзона Крузо.

— Дерзай, — поддержал его Баша, — все равно делать нечего.

— Кок жаловался — ему подсунули ящик гнилого мяса… Это мясо мы и используем.

О гнилом мясе Геннадий слышал, как слышал и хриплую ругань кока, но деталей не знал… Конечно, того, кто подсунул это мясо, надо бы наказать, — что и будет сделано, когда рефрижератор вернется во Владивосток, но и кок тоже лопух калиброванный, мимо носа какую-то вонь пропустил…

А с другой стороны, гнилое мясо — это признак разложения не только нечестной приморской конторы, поставляющей продукты на суда, это признак разложения целой системы, если не всей страны, огромной, как мир, до слез, до стона родной, в которой возникло столько непорядочных контор, что хоть волком вой. Пострадало от них так много народу, что число почти не поддается счету, — купились не только кок и не только команда рефрижератора.

Имена виновных известны, хорошо знакомы России, лица их каждый день появляются на экранах телевизоров, заглядывают в каждый дом, пытаются проникнуть даже в спальни и ванные…

— Сей момент! — Охапкин ткнул в воздух указательным пальцем и исчез.

Вернулся он с большим полиэтиленовым пакетом, от которого резко попахивало свалкой, гнилью, тухлятиной перележавшего продукта. Кусок, запечатанный в полиэтилен, совсем не был похож на мясо — черная, покрытая слизью плоть, сизые дырявые жилы, белый, сваренный тленом отонок, скатавшийся в липкий комок, плотно приклеившийся к вонючему шматку говядины.

— Зажимай носы, публика! — скомандовал Охапкин, разворачивая полиэтиленовый пакет. — Душок тут образовался такой, что иной неподготовленный гражданин может свалиться в воду.

Сам Охапкин дурного духа не боялся — то ли привыкший был по прошлым годам жизни, когда плавал на Севере и в открытых трюмах возил огненный, источающий вредные газы конгломерат, то ли не чувствовал запахов вообще. Он спокойно вытащил зловонный осклизлый кусок из пакета и насадил на крюк внушительных размеров, украшенный хорошо откованной бородкой, проверил шнур, привязанный к крюку; свободный конец закрепил на стойке лебедки и швырнул гниль, как обыкновенный булыжник, в воду.

Акула, лениво пластавшая пространство бухты в поисках пропавших рыб, быстро учуяла лакомое блюдо, свилась в дугу, попыталась вообще свернуться в кольцо, но спинной хребет у нее был уже одеревяневший, гнулся плохо, с натугой и болью, и акула поспешно выпрямилась.

Сделала два круга по безмятежной сиреневой воде, нащупала тупо скошенной мордой место, откуда сочился желанный дух, — а в воде запах распространяется лучше, чем в воздухе, — и, решительно развернувшись, направилась к наживке.

Отонки на шматке мяса расправились, нервно зашевелили своими краями, будто оборки-платьица у живой медузы, и акула, словно бы боясь, что кто-то перехватит у нее добычу, прибавила скорость.

— Сцена не для слабонервных, — проговорил Охапкин, глядя сверху на акульи телодвижения, от которых вода в бухте начала рябить, — даже закурить захотелось.

Он достал из кармана полупустую пачку дешевых болгарских сигарет, которые в России уже пропали совсем, но у Охапкина имелся свой табачный склад, в нем можно было найти разные сигареты, выбил из пачки один сухой цилиндрик. Сигареты были без фильтра, Охапкин ценил их выше, чем те, что были украшены желтовато-бежевой головкой, скатанной из пористой бумаги. Он вообще любил болгарские "Джебел", "Солнце", "Шипку", все они были без фильтра, с хорошим табаком, толково просушенные… Жаль, что болгары перестали поставлять их нам. За деньги же поставляли, почему отказались? Непонятно…

Акула подплыла к куску мяса и внезапно затормозила, что-то насторожило ее, она издали, как-то по-звериному обнюхала аппетитную гниль, а потом, словно бы чувствуя опасность, боясь решиться, сделала около мяса плавный круг.

— Ну, давай, давай, михрютка, — подбодрил ее Охапкин, — чего задумалась?

Наконец акула решилась: слишком уж вкусный дух исходил от гнилого гастрономического чуда, привязанного к какой-то странной веревке. Акула разинула пасть, словно бы проверяла сжим и распах своих страшных челюстей, затем закрыла вход в собственный пищевод и сделала резвый рывок.

— Молодец! — похвалил ее Охапкин.

В воде, за хвостом акулы нарисовался мощный бурун, похожий на султан с парадного гвардейского кивера, — "мотор" у акулы был мощный, как у подводной лодки, а может быть, даже и мощнее.

На гнилое мясо она налетела со скоростью хорошо разогнавшейся торпеды — наживка вместе с двумя метрами капронового шнура мигом оказалась у нее в глотке. Москалеву даже показалось, что переваренный, превращенный в отходы кусок мяса сейчас выскочит у акулы из задницы…

Но нет, не выскочил, а приятной тяжестью вместе со шнуром, лёг на дно желудка. Акула неторопливо развернулась в сиреневой воде и поплыла в обратном направлении.

Шнур натянулся, задержал акулу на несколько мгновений, она изумленно продержала в воде свое парение. А потом вновь сделала резкий рывок.

Рывок был такой, что железная конструкция, — стойка, к которой была привязана бечевка, чуть не поползла к борту вместе с лебедкой.

— Мать моя, да она сейчас разрушит весь пароход. — Взгляд у Баши сделался испуганным. — В щепки разнесет, перевернет! Вот гада! — Он замахал руками на Охапкина. — Режь шнур, пока пароход целый… Ведь она его по дощечкам разложит!

Охапкин среагировал на этот вопль спокойно, — мог извлечь из кармана складной нож и секануть по бечевке лезвием, но не сделал этого.

— Сейчас лебедку в воду сбросит — не достанем ведь! — проговорил Баша уже тише: спокойствие Охапкина подействовало на него.

— Если понадобится — достанем, — сказал Охапкин, речь его сделалась медлительной, тяжелой, будто каждое свое слово он теперь отливал в свинец.

Акула отплыла чуть назад, ослабила натяг шнура, потом сильно хлопнула хвостом, будто отталкивалась от чего-то литого, чугунного — от скалы или бетонного пирса, от звука громкого даже солнце в небе задрожало, а потом, как и акула, всколыхнулось, сделало рывок, но уйти куда-нибудь не смогло, только чуть сдвинулось с места.

Любительница лежалого мяса тоже далеко не ушла — рванулась что было силы, железная стойка затрещала, по литому корпусу лебедки пошел звон…

— Режь шнур! — снова выкрикнул Баша, он словно бы чувствовал что-то нехорошее и вообще сам бы перерезал шнур, но ножа у него не было. — Режь!

Охапкин и на этот крик не среагировал, решил выждать — не верил, что акула может свернуть прочную железную стойку и уволочь в бухту тяжелую лебедку. Борт рефрижератора зазвенел — акула разозлилась окончательно и с третьего рывка вообще обрубила прочную синтетическую бечевку.

Обрубив, мигом успокоилась и неторопливо направилась к горловине бухты, чтобы выйти в открытый океан. Мясо полоскалось у нее в брюхе, а длинный обрывок шнура волокся в воде следом, будто тощий, сплетенный из водорослей хвост. Охапкин с усмешкой покачал головой:

— Собака с поводком. Надеть бы ей еще намордник и того… Можно выгуливать.

— Где, в сквере на Первой речке? — Баша засмеялся. — Будешь как та дама с собачкой.

— Зацепится шнур за какой-нибудь камень, и акула застрянет, как коза на веревке.

— Акула — животное, которое вряд ли где застрянет. А камень, ежели что, зубами разгрызет.

— Не факт. А вот то, что она обязательно застрянет, — факт.

Геннадий стоял вместе со всеми, в одной компании, незряче рассматривал акулу и думал о Владивостоке, о матери, о неведомом ему подпоручике Корпуса флотских штурманов, который сто тридцать лет назад на корвете "Гридень" вошел в бухту Золотой Рог, подивился красоте, необжитости, дикой тихости берегов, душистой дымке, пахнущей цветами, выползающей из недалекой сизой чащи к самому урезу воды, и тут с берега ныряющей в бухту и исчезающей в ее глуби. Бухта проглатывала дым, и он исчезал бесследно, его растворяли мелкие волны кривого, как турецкая сабля, залива.

Почти бесследно исчезли штурман Чуркин и его время, осталась лишь память — внесенные в журналы промеры нескольких бухт, карта Золотого Рога, сухое описание астрономических наблюдений да рисунки постов, поставленных на берегу реки Сунгачи для поддержания связи между Владивостоком и Хабаровском.

Все это Геннадий прочитал когда-то в разных материалах — в основном географических текстах, стараясь узнать, кто такой Чуркин — человек с грубоватой русской фамилией? Раньше мыс Чуркина был голый, угрюмый, а сейчас повеселел, его обжили люди — среди домов на Лесной улице стоит и материнская девятиэтажка…

Высокая безмятежная голубизна неба над головой вновь начала сереть, быстро покрылась пороховым налетом, середина небесного купола прогнулась под невидимой тяжестью, навалившейся сверху, в воздух натекла багряная сукровица, вода в бухте сделалась еще более сиреневой.

Наступал вечер, тянулся он недолго, как недолго тревожил взгляд оранжевыми вспышками, рождающимися на горизонте, потом вспышки эти сделались красными, воздух загустел, и за вечером, оказавшимся на удивление непродолжительным, на землю, на океан стремительно, одним разбойничьим махом опустилась ночь.

Бухту покидали утром, когда солнце уже поднялось над океаном, заиграло золотистыми красками, будто расплавленный металлический шар — глазам делалось больно… Но что там глаза!

В полдень солнце будет жарить так, что от рубки до носа корабля невозможно будет добежать без потерь — по дороге обязательно облезет физиономия, нос очистится, как перезрелый банан, кожа скрутится подобно древесной стружке, — солнце сжигает все живое беспощадно и в первую очередь человека: видать, светило считает двуногого виновным во многих грехах.

Если вечером вода в бухте, давшей им приют на время шторма, была сиреневой, полной нездоровых тропических красок, то сейчас она сияла яркими изумрудными оттенками, — где-то живой изумруд светился сильнее, где-то слабее, раз на раз не приходилось…

Берег с низкими, придавленными жарой домами был прозрачен, неровно подрагивал в струящихся парах воздуха, жил своей скрытной жизнью, — не было видно ни одного человека, все попрятались в тень, сидели под крышами, да в тени деревьев.

Громоздкий рефрижератор неуклюже развернулся, — бухта для него была маловата, опасно узка, но старый капитан, спокойно попыхивая трубкой, стоял рядом с рулевым матросом и подавал негромкие уверенные команды, он эту бухту знал — приходилось и раньше пережидать здесь штормы…

Рефрижератор, почти не совершая прохода по бухте, развернулся практически на месте, вокруг своей оси, в этом ему помог катерок-буксир, окрашенный в желтушный одуванчиковый цвет, — встал носом к выходу из гавани. Геннадий, закончив проверку штормового крепежа на катерах, пристроился к группе "командированных", столпившихся около борта, обнял за плечи сразу несколько человек:

— Ну что, единомышленники?

Охапкин неожиданно вскинулся и, не выдержав, засмеялся.

— Ты чего это?

— Да есть, Алексаныч, довольно толковое современное определение, что такое единомышленник…

— Ну?

— Единомышленник — это тот, кто готов вместе с тобою менять не только взгляды, но и носовые платки с галошами…

На лице Геннадия, будто отсвет, отброшенный водой вверх, возникла улыбка, — возникнув, тут же исчезла, не продержалась и мгновения.

— Тускло как-то, сухо и, прости, друг Охапкин, без выдумки.

— Ну-да, Алексаныч, нет таких препятствий, которые помешали бы нам свернуть себе шею…

Все засмеялись, а Москалев качнул головой и сказал:

— Грустно!

Глухо загудела машина в глубоком нутре рефрижератора, одуванчиковый буксир отлепился от большого, как скала, судна, и капитан, невозмутимо попыхивая трубкой, на малом ходу повел "скалу" к выходу из бухты.

По обе стороны рефрижератора, под самыми бортами, словно бы выплывая из-под днища, вспыхивали яркие изумрудные пятна, резвились весело. Из рубки выглянул дежурный штурман, ловко, будто циркач, съехал вниз по крутой лесенке, глянул за борт, — глубина справа была маловата, в дополнение к ней еще могла наползти из океана короста из мелких ракушек и мертвых, слипшихся в увесистые комки рачков, приклеиться к дну, и это надо было увидеть своими глазами… Вот штурман и покинул рубку.

— Каков прогноз? — выкрикнул Геннадий.

— Пока чисто, — ответил штурман.

— А впереди?

— И впереди чисто.

— Ба-6а-ба! — неожиданно воскликнул Охапкин. — Вы посмотрите, что справа по борту красуется!

А красовался там объеденный до самых хордочек и пленок, гладкий, будто приготовленный на выставку скелет акулы с грозно раззявленными челюстями и обсосанным по самую репку хвостом. Специалистами по акульим хвостам, как разумел Москалев, были крабы.

Видать, лакомая штука эта — хвосты акульи, плавники, мясистый верхний гребень, весь "ливер" этот любят не только не только люди, увлекающиеся похлебками из акульих плавников, но и крабы, грызуны-ракушки, медузы и разные зубастые рыбешки.

Из развезнутой пасти акулы торчал длинный синтетический хвост, опускающийся на дно… Внутри челюстей, застряв среди зубов, темнел кованый крюк с лихо откляченной бородкой, — именно на этот крюк Охапкин насадил кусок вонючего мяса, Иван узнал снасть, ткнул в нее указательным пальцем и произнес знакомо:

— Ба-ба-ба!

— Вот именно — ба-ба-ба! Это наша акула, — Баша похмыкал, — из которой нам не удалось приготовить плов.

— Лихо обглодали ее соотечественники!

— И соотечественницы тож… У них профессия такая — объедать все начисто. Как у современных банкиров и владельцев охранных предприятий и казино.

— Половину банкиров можно смело закопать в огороде — подкормить картошку, брюкву… чего еще бабы сажают? Все равно пользы от них никакой нету.

— Чего еще сажают бабы? Огурцы.

— Огурцы больше воду любят, чем подкормку.

Из-под носа рефрижератора выползла длинная волна, отбила полузатопленный акулий костяк в сторону.

Через полчаса рефрижератор уже находился в океане, на "маршруте", и капитан, скомандовав "Полный вперед!", дал максимальную нагрузку на главный судовой двигатель. Впрочем, вскоре сбросил обороты — слишком уж неувертливый и неудобный груз был прикручен к горбу его посудины, рисковать не стоило.

А с другой стороны, пока нет волн, пока океан ровный, как стол, можно идти на полном ходу (да и океан недаром зовется Тихим), но если попадется какая-нибудь длинная, плоская, похожая на доску волна, и такая же, как доска, твердая, — беды не оберешься.

Вкрадчивое шуршание под днищем судна оборвалось, был слышен лишь стук двигателя, доносившийся из распаренного чрева рефрижератора.

Скорее всего, на усередненном ходу придется топать до самого Чили. Интересно, слово "Чили" какого будет рода, мужского, женского или может, среднего?

Этого не знал никто в команде Москалева, да и в команде рефрижератора тоже. Впрочем, так ли уж это важно, какого рода далекая страна? Важно другое: она даст работу.

Вот это важно, это главное, а все остальное — ерунда, пустота, воздух, зажаренный на постном масле. Впрочем, стоп, постное масло — штука ценная. Если взять немного хлеба, в блюдце налить подсолнечного масла и посыпать его солью, можно очень недурно позавтракать, окуная кусочки хлеба в блюдце. И пообедать можно.

Ведь время "царя Бориса" какое? Под него очень точно подходит шутовская формула: "Дал бы кто взаймы до следующей зимы и позабыл об этом…"

Вот они и плыли в Чили, чтобы не брать взаймы, от радости, что будет работа, были готовы отбивать на палубе, прямо подле своих катеров, чечетку, петь песни, мечтать о сытой жизни, без революционного дурачества и встрясок, о тихом быте рядом со своими женами и детьми.

А ведь такое время стояло когда-то и у них на дворе, они очень неплохо жили, хотя и спотыкались иногда, и не всего было вдоволь, и на джинсы смотрели, как на желанную диковинку, — во Владивостоке джинсов, правда, было больше, чем в Москве (привозили моряки, которых здесь можно было встретить на каждом углу, а в Москву могли привезти только дипломаты и бортпроводницы, но их было мало), и эта досадная мелочь вызывала острое недовольство у юнцов, очень похожих на козлов, готовых натянуть на свои чресла любые штаны, даже женские, лишь бы они были заморскими и украшены цветными лейблами.

Сейчас этих штанов полно, лейблов еще больше — понаделали про запас, чтобы пришивать к старой одежде и изделиям, изготовленным в подвале соседнего ЖЭКа, а хлеба нет. И денег нет. И того тепла, желания помочь соседу, что существовало раньше, тоже нет. Не стало.

Было над чем задуматься…

Шел четырнадцатый день плавания. Впереди были Гавайи — американские острова, территория, где даже в береговой песок были воткнуты полосатые, со звездами, сгребенными в верхний угол, флаги: не замай, мол, нашу землю!

Море было спокойным, из мелких волн деловито выпархивали резвые летучие рыбы, обгоняли по воздуху рефрижератор и звонко шлепались в прозрачную синюю воду. Было жарко.

Свободный от вахты народ решил устроить себе купание на ходу, не останавливая корабля. За борт бросили шланг, подключенный к насосу, чтобы подать воду прямо на палубу, под катера, разогретые так, что на них можно было жарить яичницу, одну на весь пароход.

Протереть палубу одного из катеров, чтобы чистая была и чтобы мухи на зубах не хрустели, потом полить ее подсолнечным маслом — желательно первой выжимки, душистым, — а потом расколотить штук двести "куриных фруктов"… Через пять минут может обедать весь рефрижератор, даже те ребята, которые парятся в машинном отделении… В том числе, по ломтю яичницы достанется и сотрудникам компании "Юниверсал фишинг", которой принадлежали водолазные катера, а также работникам горного предприятия, чьи железные манатки лежали в трюме, громоздились терриконами, похожими на караульные вышки, и при всякой волне, даже малой, гремели, будто немытые алюминиевые кастрюли и по ночам мешали спать…

Отправленный за борт шланг тут же оседлал чернявый ловкий матросик, очень похожий на лилипута, с быстрыми движениями, ткнул пяткой в резиновую шайбу, прилаженную к насосу, в то же мгновение захлюпал воздухом, сыто зачавкал мотор, шланг напрягся и едва не выпрыгнул из-под лилипута, но тот хорошо знал, с кем и с чем имел дело, ухватился за шланг двумя руками и неожиданно прокричал гулким низким басом, явно доставшимся ему по недоразумению, бас этот должен был принадлежать другому человеку, головою упирающемуся в облака:

— Подгребай, народ, под шланг — пора освежиться перед обедом!

Освежились все, кто хотел — и капитан с дорогой пенковой трубкой, и Москалев, и даже перемазанный маслом механик, выскочивший на волю из тесной железной табакерки, набитой машинами и механизмами. А уж о простом люде, свободном от вахты, речи вообще не было.

Обливались прямо в одежде, в тельняшках с длинными рукавами и в брюках, но пока иной бравый мореход, стартуя от кормы, добегал до носа, одежда на нем не только высыхала, но и делалась вроде бы как выглаженной: на штанах с тельняшкой ни одной мятой складочки, одежда на теле сидела ровно, словно бы ее только что искусно отутюжил опытный портной.

Рефрижератор шел по самой середине Тихого океана. Если бы выдалась остановка, то они бы обязательно порыбачили. Голубого марлина, конечно, вряд ли бы поймали, но пару чушек весом килограммов в двадцать — двадцать пять каждая, точно бы изловили.

Хорошо стоять под тугой морской струей, вырывающейся из шланга, глотать приятную соленую горечь, растворенную в воде, отцикивать ее за борт, ахать, взвизгивать, мычать, охать, блеять, кукарекать, ворковать, крякать, каркать, вскрикивать, рычать от восторга, петь, смеяться, кашлять, фыркать, — под шлангом раздавались все звуки, памятные с детства, с отчего дома…

Как мало, оказывается, надо, чтобы человек почувствовал себя счастливым.

В самый разгар обливания из рубки по громкой связи пришел неожиданный приказ капитана:

— Выбрать шланг из-за борта!

И сразу радость смолкла, на смену ей пришел сдавленный скулеж мелких волн, раздавленных тяжелым телом рефрижератора.

— Он чего, дыма там своего, сигарного, объелся или в трубке прогорела дырка, а? — не выдержал Охапкин. — А?

— Погоди, Иван, тут дело не в дыме, — придержал его Москалев, — тут что-то другое…

Прошло минуты полторы. Охапкин в этот малый промельк времени успел только причесать голову и гребешком разровнять свои роскошные великосветские усики, и все — на большее не хватило, он мигом высох под яростным солнцем.

А солнце, кажется, расплылось по всему небу, ни одного голубого кусочка не осталось, даже малого, все было залито жидким золотом.

Перед тем как взбежать по трапу вверх, в рубку, Геннадий остановился — что-то насторожило его. Кажется, это была длинная серая линия, возникшая по курсу, в которой, словно новогодние сверкушки, вспыхивали блестящие электрические точки.

Ну будто бы гигантская подводная лодка решила всплыть по курсу, и чем-то чужеродным, инопланетным, колдовским повеяло от увиденного, и очень недобрым был дух этот… Вселенский, либо даже более, чем просто вселенский.

— Не понял, — проговорил Геннадий неожиданно смятенно, — что за явление Ходынского поля народу?..

Рефрижератор шел прямо на мерцающую гряду, не сворачивал. Ход свой не сбавлял.

— Остров какой-то неведомый? — пробормотал Москалев про себя, почти неслышно. — Но идем без промеров глубины… Так не бывает!

По узкому трапу взбежал наверх. Двери рубки были распахнуты настежь с обеих сторон, чтобы был хотя бы какой-нибудь продув, приток воздуха, сквозняк… Капитан от несносной жары даже трубку изо рта выдернул.

— Вот, соображаю… не испечь ли мне на гидрокомпасе пару лепешек к чаю, — увидев Геннадия, сказал он.

— А кок чего делать будет? Мух ловить?

— Коку мы тоже найдем занятие, — капитан хмыкнул, — ведрами пот механиков из машинного отделения откачивать.

— Тоже дело! — Москалев с высокой судовой пристройки вгляделся в непонятную серую линию, до которой было не так уж и далеко — миль восемь, ну, может быть, девять.

— Что, любуешься новоиспеченным островом, который не нанесен ни на одну морскую карту мира? — Капитан хитро прищурил один глаз, сдул с носа несколько капель пота.

— Что за остров? Как зовут?

— Никак!

Капитан глянул в одну сторону, в другую и неожиданно беспомощно помял пальцами воздух; Геннадию стало ясно: когда у того во рту нет трубки, он ощущает себя очень неуверенно.

— То есть как это никак?

— А вот так, молодой человек! Это остров, образовавшийся из мусора, сброшенного в воду с кораблей.

Москалев приложил ко лбу ладонь, чтобы не мешало солнце, вгляделся в безмятежную даль пространства, рассеченную серой плоской полосой; ему показалось, что он даже увидел небольшую белую птичку, обосновавшуюся на этом странном острове, хотя ее здесь не могло быть по определению, по всем существующим законам природы ее просто не могло тут быть, — ближайшая земля, остров с надежной твердью находится слишком далеко отсюда…

Неверяще покачав головой, Геннадий взял тяжелый старый бинокль, стоявший на бортике недалеко от штурвала, приложил его к глазам.

Остров готовно подъехал к рефрижератору, предметы сделались крупными, выпуклыми, на некоторых можно было даже прочитать уцелевшие, не вытравленные ни солью, ни жарой надписи, хотя большая часть острова имела серый безжизненный цвет, делала все в пространстве таким унылым, что перед этим безрадостным колером пасовала даже торжественная дневная голубизна.

Цветные, выжаренные солнцем картонки, спекшиеся пакеты, бутылки, канистры, бидоны, сумки с проволочными ручками и лямками, сплетенные из шелковых нитей, снова пакеты с превратившимся в фанеру, спрессовавшимся мусором, в поле зрения попала даже большая тумбочка со ржавой рыжей скобой, смытая с палубы какой-то посудины, не побоявшейся залезть в шторм… Тумбочка была похожа на важного военачальника, решившего сделать смотр своим войсками.

И дальше — пакеты, пакеты, пакеты, пластмассовые бутыли и коробки, разовые обеденные тарелки, старавшиеся держаться кучкой, а около них, словно бы собравшись специально, предметы покрупнее, похожие на кастрюли, суповницы и лотки для выдерживания холодца.

Видимо, слишком долго Москалев рассматривал диковинный остров, раз предметы увеличились настолько, что уже не влезали в бинокль, — рефрижератор подошел к многокилометровой пластмассовой свалке довольно близко. Геннадий поискал окулярами белую хрупкую птичку, хотя знал, что ее здесь нет, — не нашел и, понимающе улыбнувшись про себя, опустил бинокль.

Как всякому капитану дальнего плавания, ему приходилось забираться в места очень далекие и неведомые, которые даже на карте не отмечены, и видеть многое из того, что ни в Советском Союзе, ни в России нельзя было увидеть, но огромные острова из мусора он еще не видел. Никогда не видел.

Не было их и раньше, не водились они, но вот до чего дожили люди: искусственно вырастили их на теле океана. Будто новую породу вредных насекомых. От осознания только факта этого на душе становилось холодно.

Шланг из-за борта убрали, вытянули на палубу, возбужденно галдящий, брызгающийся водой народ стих.

Было в этой стихшести что-то подавленное, похожее на предчувствие беды. А ведь верно — когда-нибудь из-за этих полиэтиленовых, слипшихся в сплошную массу пакетов случится большая беда: вода в океане будет отравлена или же придет несчастье локальное — в глубину земную, в расплавленную магму нырнет с головой какой-нибудь развитый континент или несколько промышленных стран. Вместе с людьми, заводами и самолетами. Расступятся недра, — или вода, — природа заберет свое, из разлома только горячий парок брызнет, и все. Вот так исчезла куда-то таинственная Гиперборея, располагавшаяся, как считалось, на очень теплом (в ту пору) Северном полюсе. Вот так утонула в воде легендарная Атлантида, так исчезла во мгле времени и земля Санникова… Править бал будут отходы человеческой деятельности, засунутые в миллионы грязных пакетов.

Геннадий хотел что-то сказать капитану, но не смог — не получилось, в горло словно бы земли кто-то сыпанул, либо чего-то еще, застрял там ком — ни туда ни сюда… Он снова поднес к глазам бинокль, ощутил подавленно, как в висках бьются тревожные звуки-молотки.

Хотя и казался издали мусорный остров плоским, как блин, а плоским он не был, скорее неровным, со своими возвышениями и впадинами, горными пиками и провалами внутрь… Москалев помял себе пальцами горло: куда же подевалась у него речь? И капитан куда-то подевался, — скорее всего, отбыл к себе в каюту за трубкой: без трубки он ведь и командиром громадины-рефрижератора, и даже человеком переставал себя чувствовать. Геннадий покосился на рулевого — крупного волосатого детину с широким акульим ртом, способным откусить колесо у автомобиля, который стоял у небольшого электронного штурвала и одним мизинцем мог повернуть громоздкий корабль куда угодно, — даже заставить крутиться вокруг своей оси…

— Что, плавучую свалку обходить не будем?

Детина отрицательно качнул головой:

— Не-а!

— А если внутри этой свалки плавает какой-нибудь неразобранный экскаватор? Наткнемся на него — тогда как?

— Никак! — Москалев для этого верзилы начальником не являлся, поэтому рулевой и вел себя вольно, что было у него на языке, то и выкладывал.

Рефрижератор подошел к краю мусорного поля и, не сбавляя скорости, врезался носом в серую, недобро зашевелившуюся массу, — вошел, как в масло, осадка у судна была большая, поэтому остров распластывался целиком, отваленные ломти за кормой переворачивались вверх брюхом, — правда, не все, — и за кормой смыкались вновь.

Более того, детина-рулевой даже прибавил скорость, — видать, в назидание всяким маломерным капитанам, невесть зачем оказавшимся в океане, каковым он считал Москалева. Удел маломерщиков — плавать по владивостокским лужам и не соваться в стихию, именуемую морем, и уж тем более избегать океанов.

Породу таких людей, как этот рулевой, Геннадий знал хорошо: попадались и раньше, и не один раз, это самый ненадежный народ в любой беде, даже малой, обязательно подведет, покинет свое место, сбежит, либо спрячется.

С другой стороны, надо почаще встряхивать себя, и тогда разная ерунда не будет лезть в голову, в том числе и такая, почему этот откормленный, сонный от жирной еды дурень без разрешения капитана увеличил скорость… Это может делать капитан, и только он, а тюлень на судне — это тюлень, и больше никто, ботинок из Находки, валяющийся у входа на центральный рынок…

Честно говоря, надо бы уйти, скатиться вниз к своим ребятам, послушать, о чем они там гуторят, какими словами отгоняют от себя странный остров и что думают о дне завтрашнем, но Геннадий продолжал оставаться в рубке… А вдруг действительно под островом плавает брошенный экскаватор или железнодорожный вагон с щебнем? Что тогда будет делать этот дурень?

А дурень крутил маленькое штурвальное колесо одним мизинцем, он словно бы насадил прочно сбитое, украшенное бронзовыми заклепками колесо на палец, как обручальное кольцо, и тешился тем, что делал. Внимание его было рассеяно по воздуху, словно одуванчиковый пух в пору весеннего цветения.

Покинул Москалев рубку молча — что-то совсем не хотелось с кем-либо общаться. Путешествие надоело, уже две недели в пути, а остановок, за редкими исключениями — по метеоусловиям, нет, пейзажи за бортом — что слева, что справа, что впереди, что сзади — одуряюще одинаковы. Развлечений никаких — если только с собственной тенью играть в шашки или устроить охоту на муху, которая постоянно сидит на стекле иллюминатора и неотрывно глазеет в пространство. Муха эта случайно, по дурости залетевшая в бухте Диомид в каюту, мечтает о земле, о том, как она когда-нибудь сможет погреться на куске навоза под лучами приморского солнца… Господи, отчего же всякая муть лезет в голову?

Не об этом надо думать, не об этом.

Одуреть можно!

Рефрижератор кромсал своим корпусом мусорный остров долго — минут двадцать. Люди, стоявшие на палубе, все это время молчали, никто и слова не проронил, будто чувствовали беду. Это был ее посыл, ее знак, ее предупреждение.

Потом, когда мусорный остров остался за кормой, назад старались не смотреть…

Прошлое, прошлое… Как глубоко сидит оно во всех нас и как часто вспоминается, рождает внутри самые разные ощущения: и тревогу, и радость, и спокойствие, и гнев, возвращает заботы, которые вроде бы остались позади, но много позже они ни с того ни с сего возникают вновь и заставляют человека крутиться вокруг самого себя и иногда оказываются той самой меркой, по которой люди оценивают свои поступки.

Вспомнились масштабные учения в Тихом океане, о которых много писали в газетах. Едва эти учения начались, как рядом с нашими кораблями оказался целый флот США во главе с "Интерпрайзом" — скандальным, самоуверенно ведущим себя авианосцем. А поскольку этот плавающий под американским флагом стальной остров постоянно задирался и пытался совершить что-нибудь непотребное, его серьезно охраняли. Вместе с авианосцем ходил добрый десяток кораблей самого разного объема и назначения… В Тихом океане эскадра эта появилась с одним желанием — помешать русским. В чем угодно помешать, но лишь бы это было, состоялось: помешать в приготовлении утренней каши для матросов и булочек для офицеров, в ловле рыбы с кормы на удочку, в попытках бросить за борт защитную сеть, чтобы искупаться в океане, не боясь акул, либо от тоски по родине завыть в полный голос… Американцы в этом деле подражали англичанам и постоянно проявляли свой собачий характер.

Москалев тогда служил главным боцманом на "Выдержанном" — эскадренном миноносце, был в почете, имел авторитет — команда эсминца слушалась его, как и самого командира корабля, и вообще он с гордостью ощущал, что за спиной его стоит великая страна. Когда оказывался на командном мостике, грудь его невольно начинала распирать гордость и на американцев, пытающихся помешать учениям, хотелось просто-напросто наплевать.

На эсминце была сгруппирована сильная акустическая служба, которая могла не только дно океана прослушивать и обнаруживать там что-нибудь очень нужное, но и подойдя к какому-нибудь иностранному кораблю, узнать, о чем там болтает команда, что обсуждает капитан со своим старпомом, по стуку поршней понять, чем болеет двигатель и так далее… Так вот, акустики эсминца получили с "верхнего мостика" задание разведать, что же происходит на американском авианосце и о чем там говорят… Командир эсминца взял под козырек, и корабль немедленно развернулся носом к "Интерпрайзу"

Ан не тут-то было — на пути мигом возник фрегат из группы охраны авианосца, грозный, с длинными темными стволами дальнобойных орудий, один вид которых рождал острекающий холодок, ползущий по хребту, с расчехленными ракетными установками, и одновременно… какой-то суетливый.

Эсминец сделал разворот и нацелился на новый заход, но и тут вышла осечка: американец также развернулся и возник впереди по курсу — он не подпускал советский корабль к авианосцу и делал это довольно нагло.

Надо было понимать, как в те минуты злились "мохнатые уши", — так в общении моряки насмешливо величали специалистов, занимающихся контролем звуков в океане.

После второй неудачной попытки на "Выдержанном" неожиданно сыграли боевую тревогу. Москалев находился в это время с несколькими матросами на полубаке, у него как у главного боцмана в таких ситуациях штатное место могло быть где угодно… Как и у командира корабля.

После тревоги прошло несколько секунд, в воздухе словно бы что-то натянулось, родило в висках, в затылке звон, стальная палуба под ногами тоже зазвенела — главный двигатель эсминца неожиданно получил полную нагрузку, корабль носом врубился в крупную волну, совершил короткий прыжок и пошел в лобовую атаку на американский фрегат.

Надо полагать, американцы опешили: эсминец почти мгновенно набрал максимальную скорость — тридцать два узла. В переводе с морского языка на сухопутный — это без малого шестьдесят километров в час, скорость для воды, для океана, извините, граждане штатские, оглушительная.

Океан мигом сделался твердым, как бетон, из-под "Выдержанного" разве что только снопы искр не вылетали, но и это, судя по всему, было впереди. Волны, которые поднял своим лихим движением эсминец, поднялись выше вертолетной площадки, они серебрились на солнце, ломались от собственной тяжести, с грохотом устремлялись вниз.

"Выдержанный" шел точно на американца, металл на металл, если произойдет соприкосновение, то грохотать будет весь Тихий океан от Филиппин до Перу и Антарктиды, тишины не будет нигде.

На фрегате этот маневр засекли, с эсминца хорошо было видно, как там встревоженно забегали люди. Холодная война холодной войной, грызня до победы, но умирать никому не хотелось, да и не готовы были американцы умирать в отличие от русских. Москалев подумал — не улететь бы при такой скорости за борт… Главное — удержаться на ногах. Вот забава будет — и нашим и американцам — русского боцмана с полубака ветром сдуло…

А американцы засуетились на своем фрегате не на шутку — русский эсминец был уже близко, шел на таран, сейчас ведь на дно пустит, не остановится… Америкосы на этих учениях чужие, они незваные гости, их сюда никто не приглашал. Ни "Интерпрайз" не приглашали, ни охранные фрегаты, которые старались делать все поперек и поперек пути становились у наших кораблей; вроде бы не боялись они ничего, а на самом деле очень даже боялись, у тех, кто находился на фрегате, от страха все сжалось и окаменело — сейчас железо врубится в железо… Конец света наступит!

А "Выдержанный" продолжал идти прямым курсом на американца и сворачивать в сторону не собирался. Лишь вода грохотала за бортом, будто совсем рядом шел тяжелый перегруженный состав, перевозил из одного города в другой хозяйственное добро, много добра, от звука этого неподъемного, от нагрузки могла запросто лопнуть черепная коробка.

За кормой фрегата тем временем вспух пенный бугор, американец начал поспешно разворачиваться, — сейчас побежит, точнее, попытается убежать, только из попытки этой ничего, кроме пустого пука, не получится. Да и сам фрегат был сейчас едва ли не обычной детской игрушкой. Именно ею и не более того. Москалев ощутил, как у него что-то защемило в груди, сделалось жарко, а в висках внезапно защелкали какие-то веселые пузыри.

Никто из американской эскадры даже не подумал, чтобы поспешить фрегату на помощь, всем была дорога собственная задница, именно это находилось на первом месте, а все остальное потом, потом…

На родном эсминце тем временем завыл ревун — тревожная сирена, способная спину любого смельчака осыпать колючими прыщами, — ревун напугал американцев еще больше. Вот что значит быть непрошеными гостями на чужом балу…

Фрегат все ближе, ближе, видно уже, как два гребных винта бешено крутятся в плотной зеленой воде, взбивают под кормой пену, пузыри, рубят рыбу, затянутую под лопасти винтов, а за посудиной и сам "Интерпрайз" сереет, громадина гигантская, на корабль совсем не похожая… Больше смахивает на какой-нибудь аэровокзал с пришитым к техническим сооружениям летным полем, чем на корабль.

А барахла-то на палубе фрегата, барахла! Несколько шлюпок выставлены для осмотра, может быть, даже для ремонта, скатки брезента, ящики с яркими обозначающими надписями, распакованные приборы, предназначенные для промеров океанских глубин — на глазок, велением электронного луча, вон до чего дошла у них техника, не надо лезть в воду, — громоздкие фанерные коробки с теплой одеждой, и это-то в краях, где никогда не бывает холодно, до экватора вообще рукой подать, расправленные пожарные рукава, палубная мебель, пластмассовые емкости, три корабельные машиненки с мелкими колесами, похожие на роботов, предназначенных для передвижения по бескрайним просторам больших посудин и так далее.

Все это богатство одном взором не окинуть, чтобы разобраться в нем, нужно время. На наших кораблях такого барахла не было — не нужно оно. И тем более не нужно в таком количестве, вот так. Москалев вцепился пальцами в леер, предупредил моряков, находившихся с ним, — голос его был сиплым, напряженным:

— Мужики, держитесь крепче!

Эсминец на полной скорости, ревя громко, хотя ревун командир корабля Исаков уже вырубил, прошел рядом с фрегатом, прошел так близко, что кулаком можно было ткнуть в борт американца, следом на фрегат навалился высокий вал воды.

Вал был сокрушительный, если бы его подкорректировать немного, он перевернул бы американца, заставил его сушить киль и счищать с днища прилипших ракушек, а если потребуют обстоятельства, то такой же вал можно направить и на "Интерпрайз", посбрасывать с его плоской взлетной крыши в воду самолеты, а самого положить набок. С фрегата смахнуло все, что на нем было, послетали и булькнули в океан, наверное, даже гайки, которые были плохо завернуты и слабо держались на палубе. Все ушло в воду, начиная со шлюпок, выставленных напоказ, кончая пакетами с хрустящим картофелем, которые жевали обалдевшие от остроты ощущений матросы.

Чье-то голубое бельишко, — бабий цвет, — постиранное и выставленное на солнце сохнуть, потоком воздуха подняло в высоту метров на сто пятьдесят, а то и больше… Оттуда белье спикировало к акулам, прямо в пасть. Акулы, естественно, хозяину белье не вернули, — натура у них не та, — проглотили с большим удовольствием.

Служивый народ, находившийся на палубе фрегата, и не только там, попадал ниц, физиономиями в разогретый металл, в горячие заклепки, к которым может прилипнуть нос, — ни один человек на ногах не удержался… Эсминец спокойно прошел к авианосцу, проплыл вдоль его борта, — в общем, "мохнатые уши" получили удовлетворение… Что и требовалось доказать. Красиво было сделано. Так красиво, что Москалеву вспоминается до сих пор.

А тогда, на учениях, главный боцман эсминца Москалев даже загрустил, — уже заканчивался срок его службы, приближался дембель — демобилизация, вот и сделалось грустно: не хотелось оставлять такой боевой коллектив. У него была договоренность с одной конторой о работе на гражданке, контора называлась У АМР (сокращенно, как в двадцатые годы, когда в несколько букв люди были готовы вместить все достижения революции, сокращали всё и вся, особенно те структуры, которые были связаны с морем); УАМР — это управление активного морского рыболовства.

Геннадию предложили работать на базе, которая ловила одну из самых вкусных и ценных рыб южных морей — тунца; зарплата, которую пообещали ему выдавать каждый месяц, была в два десятка раз больше боцманского жалованья.

База имела два тунцелова — "Ленинский путь" и "Светлый путь", тунцеловы были огромны, как американские авианосцы, раз в месяц обязательно заходили в Сингапур, где и рыбу сдавали торговцам, и отоваривались, если надо было, и свежей водой заправлялись — в общем, это была завидная работа, поэтому Москалев и нацелился в УАМР.

Командир "Выдержанного" капитан второго ранга Исаков после учений ушел на повышение, в штаб, так что человека, который начал бы уговаривать его остаться, на корабле, считай, не было.

В общем, Москалев все рассчитал, взвесил и, когда эсминец вернулся домой, купил в гарнизонной лавке симпатичный чемоданишко, чтобы было куда засунуть манатки, и сумку через плечо — для прогулок по Сингапуру, но планам его не дано было свершиться — в каюту к нему пришел новый командир корабля, свой же, из тех, кто давно служил на "Выдержанном", которого Геннадий хорошо знал, — капитан второго ранга Матвеев.

— Что, Геннадий, собрался списываться на берег? — тихим, каким-то печальным и одновременно озабоченным голосом спросил он.

— Да вот, товарищ капитан второго ранга, дембель подоспел. Жду отмашки.

— Кем же будешь на берегу?

— Да не на берегу, а в море — буду ходить на тунцелове, корабль называется "Светлый путь".

Матвеев неожиданно вздохнул, вздох был затяжной, наполненный простуженным сипением.

— Останься на "Выдержанном", прошу тебя, — проговорил Матвеев, — не уходи! Здесь ты каждую заклепку, каждую царапину на борту, каждую вмятину в переборках знаешь — тут все для тебя родное… А на тунцелове что? К тунцелову еще привыкать надо, в коллектив входить, проставляться и не раз, чтобы стать своим, каждого члена команды понять, подстроиться под него, изучить, кто он, что он… А у нас каждая шлюпка, каждая деревяшка знает тебя лично, а в бухтах веревок — каждый виток и место обрыва, если оно есть, и… Да чего я говорю? Кто тебя ждет на тунцелове, кому ты нужен? А тут ты свой, родной… На тех марлиново-тунцовых коробках тебе все высоты в коллективе придется брать снова.

Матвеев был вдвое старше его, а может быть, даже и больше, чем вдвое, потому и разговаривал с Москалевым, как с сыном, доброжелательно и встревоженно, он хотел, чтобы боцман понял то, что понимает и знает он, но в силу своей молодости недооценивает.

Разговор длился минут сорок, не меньше, и Москалев в конце концов попятился, сказал, что переговорит с боцманской командой, узнает, чего скажут ребята, а вдруг они заявят: "Мотай-ка ты, боцман, на гражданку, нечего тебе портить воздух на боевом корабле". Такие разговоры тоже случались…

Боцманская команда на "Выдержанном" насчитывала двенадцать человек, Москалев был тринадцатым, два отделения было в команде — отделение строевых боцманов и отделение марсовых… В общем, команда серьезная. Москалев призвал всех к себе в каюту, — как главный боцман он наряду с офицерами имел свою каюту, — и сообщил:

— На горизонте у меня маячит дембель, уже ждут на гражданке — ловить тунца в Южно-Китайском море. Я уже провел переговоры и получил "добро", тут, в общем, все складывается нормально. Но командир наш, капитан второго ранга Матвеев, уговаривает остаться. Вот я и начал колебаться — оставаться или нет? Что скажете на этот счет, а?

Высказались все двенадцать боцманов, и все заявили в один голос: "Эсминец без боцмана Москалева осиротеет, уходить нельзя…"

Выслушал все это Москалев, вздохнул и взялся за трубку внутрикорабельной связи, — с одной стороны, приятно было, что команда верит ему, а с другой — жаль хоронить обозначившуюся перспективу и с нею — новую жизнь. Когда еще такой шанс выдастся, кто знает? И выдастся ли?

Он позвонил старпому, попросил, чтобы тот сообщил командиру корабля: "Москалев остается".

Командир, услышав об этом, немедленно распорядился:

— Москалеву — новенькую офицерскую форму, белую рубашку, галстук и лаковые штиблеты! — Те, кто оставался на кораблях на сверхсрочную службу, были приравнены к офицерам и пользовались всеми офицерскими привилегиями. — А кортик мы вручим Москалеву на День военно-морского флота, — добавил командир.

Так Москалев остался на "Выдержанном" и ни разу об этом не пожалел. Главное — есть, что вспомнить, и есть, за что выпить. Жизнь свою под военно-морским флагом он потом перебирал по косточкам, мелким мышцам и сочленениям и приходил к выводу, что стыдиться ему нечего, все было так, как должно быть…

Об этом он размышлял и сейчас, когда плыл в далекую незнакомую страну, в Чили.

Штормовой крепеж на водолазных катерах продолжали проверять каждое утро, но после того, как прошли свалку, внезапно возникшую по курсу в океане, стали проверять и по вечерам: береженого бог бережет.

Океан в районе Гавайских островов был тих необычайно. Серых, пасмурных дней почти не было. Но оговорка "почти" все-таки предполагала, что обязательно где-нибудь в пути под нос, киль и корму рефрижератора подвернутся штормовые волны и надо будет заботиться о том, чтобы под волны эти не были подставлены борта.

На тридцатый день пути "маркони" — радист рефрижератора — поймал в эфире сообщение о том, что надвигается шторм, идет широкой полосой и, если есть возможность укрыться, — обязательно совершить такой маневр.

У капитана рефрижератора была счастливая звезда, прирученная, своя собственная — прошлый раз они переждали непогоду в сказочной сиреневой бухте, подвернулось укрытие и сейчас — невысокая, серпом изогнувшаяся каменная горбушка — остров. Укрыть целиком большой рефрижератор она не могла, но волны за "горбушкой" были в три раза меньше, чем на открытом пространстве, и из материала отлиты не железного, а того, что к воде имел прямое отношение.

И глубина была приличная… Единственное, что плохо: штормовой ветер коснулся всех — и команды, и пассажиров. Несколько часов стояния вымотали народ, — промокли люди до нитки, но выстояли, шторм вместе с убийственными, украшенными тяжелыми пенными шапками волнами унесся на север, и океан опять поспокойнел. А в ушах у всех надолго застряли пьяные вопли ветра, похожие на ругательства, да недоброе шипение волн, подкатывавшихся под незащищенный бок рефрижератора.

Но и это через некоторое время прошло.

Москалев часто вспоминал мать, она возникала перед глазами неожиданно, — стояла на высоком взгорбке растерянная, не сумевшая собрать себя в комок, совсем не готовая к отъезду сына, обреченно принявшая поворот судьбы, который ей не был до конца понятен, потому и не могла сопротивляться и сдерживать в себе слезы. Слезы не подчинялись ей, все текли и текли, а сейчас начали появляться и на глазах Геннадия. Видимо, мать в эти дни болела, и он чувствовал это.

Он смотрел с высокого борта вниз, в воду, — зеленая южная вода расплывалась в пространстве, покрывалась радужной пленкой, уползала куда-то в сторону, Москалев морщился, зажимал зубами дыхание… Только кадык на шее дергался, гирька, схожая с окаменевшей костяшкой, подскакивала вверх, потом опускалась и поднималась снова. Муторно что-то было ему.

Но главное — неизвестность, чистый лист, ожидающий его команду впереди, без всяких обозначений, — непонятно было, что день грядущий им готовит… Он сжал глаза, оставил только малую щель, словно бы смотрел в прицел, вгляделся в пространство: что там?

Ничего там не было. Только бездумная безмятежная голубизна, та самая глубокая праздничная голубизна, которая раньше вызывала восторг, но сейчас почему-то не вызывает.

Рядом, у борта, возник кто-то, придвинулся к Москалеву, словно бы ему было страшно, шумно засопел и тоже, судя по всему, — расстроенно. Геннадий скосил взгляд — Охапкин.

— Чего, Иван?

— Нехорошая мысль приходит в голову — человек ведь окончательно погубит землю, в этом уже не приходится сомневаться…

— Говорят, если бы тунгусский метеорит упал на четыре часа позже, у нас не было бы Санкт-Петербурга…

— Как ты относишься к тому, что Ленинград вновь переименовали в Санкт-Петербург?

— Отрицательно.

— Завелся там какой-то жучок, вот и правит бал… Хочет — переименовывает проспекты, не хочет — соленую селедку заедает сладкими сливочными пирожными и запивает ликером… Что хочет, то и делает…

— За все в жизни, Иван, надо платить. Заплатит и он.

— Не верю я что-то… К власти пришли такие люди, которые не знают, что такое совесть, стыд, и считают — по улицам городским им вообще можно ходить без штанов.

Неожиданно щелкнул рупор громкоговорителя и с мачты донеслось хриплое, сдобренное пороховым треском:

— Геннадий Александрович, зайдите в каюту капитана!

Москалев поднял голову, выпрямился.

— Это что, меня зовет любитель душистого дыма? Не пойму, зачем? — Он пожал плечами, извинился перед Охапкиным и неожиданно пропел негромко, голосом Высоцкого: — "Делать нечего, портвейн он отспорил, чуду-юду победил и убег…" Я пошел.

Охапкин перекрестил его вслед:

— С Богом!

Капитан сидел у себя в каюте, нахохлившись, будто большая задумчивая птица, зажав погасшую трубку зубами, перед ним стояла изящная фарфоровая тарелка советской поры с надписью "Морфлот", отпечатанной четкой ультрамариновой вязью, на тарелке солнечным рядком были выложены ломтики тонко нарезанного лимона, на другой тарелке, также украшенной вязью "Морфлот", только карминного цвета, лежали бутерброды с сырокопченой колбасой и консервированной ветчиной, — все из капитанского резерва.

Боевую экспозицию стола завершали два стакана с широкими донышками, серебряное ведерко со льдом, накрытое сверху щипцами, будто оружием для оживления каминов и выдирания зубов у неприятеля, а также литровая бутылка виски "Балантайз".

Натюрморт был вкусный. И аромат в капитанской каюте также плавал вкусный, от него веяло праздником и еще, как показалось Геннадию, — стихами, которые были памятны ему с детства: "День Седьмого ноября, красный день календаря…"

Но до ноября было далеко, "красный день календаря" демократы постарались зачернить, заменить днем независимости…

Да, народ ныне стал независимым. От чего только он не зависел! От денег, которых у него теперь не было, — очень часто не хватало не только на колбасу, но и на хлеб, от зарплаты, поскольку кассы предприятий были пусты и ее не выплачивали, хотя многие работники еще не были уволены, что-то делали, производили, отправляли товар потребителям… И слово подменное, нехорошее появилось в языке, нерусское — бартер. В обмен работяги получали сапожные щетки, детские пластмассовые ванночки, моторное масло, утюги, гвозди, полотенца, мерзлую прессованную треску…

Треску хоть можно было разморозить и поджарить, скормить детишкам, а вафельные полотенца не поджаришь, и пластмассу не поджаришь, вот и продавали работяги "бартер" на городских улицах, да на обочинах трассы Владивосток — Находка: вдруг кто-то купит?

Капитан запоздало приподнялся и, приложив руку к груди, вежливым жестом предложил Москалеву сесть, потом неторопливо извлек трубку изо рта и проговорил густым торжественным басом:

— Поздравляю с днем рождения!

Господи, Геннадий совсем забыл, что он сегодня родился, лицо у него сделалось виноватым, как у вахтенного моряка, пропустившего с берега по причальному канату портовую крысу — большую любительницу путешествовать по морям и океанам.

— Капитаны должны друг друга поддерживать и помнить, кто когда родился, — пустив очередной клуб дыма, хозяин каюты разлил виски по стаканам, аккуратно подцепил щипцами кубик льда, со стеклянным стуком опустил в посудину Москалева, потом опустил лед в свой стакан. — Поздравляю с сорокадевятилетием!

И про то, что ему исполнилось не тридцать шесть и не шестьдесят три, Геннадий тоже забыл — наваждение какое-то! Когда находился во Владивостоке, об этом помнил хорошо, ни одного дня рождения не пропускал…

Он поднял свой стакан, ощутил холод, который мерзлый кубик нагнал на хрустальное дно, поднес посудину к лицу. Горьковатый дух виски приятно щекотал ноздри.

Прочувствовать, пропустить сквозь себя дух виски, конечно, приятно, но он уже бросил пить… Вернее, постарался бросить пить — одним махом, раз и навсегда (надо полагать), отделив прошлое от настоящего, разрезав непрочную, но такую нервную, болезненно реагирующую на всякое изменение ткань времени.

— Прекрасный возраст — сорок девять лет, — молвил хозяин самой просторной каюты на рефрижераторе, обдуваемой несколькими вентиляторами, — за то, чтобы мы встретились и выпили и на пятидесятилетии, и на шестидесятилетии, и на всех последующих пятерочных юбилеях… Не говоря уже о семидесятилетии и восьмидесятилетии… Когда же чокнемся стаканами на столетии, тогда и подумаем, стоит ли продолжать счет юбилеям дальше. Договорились?

— Договорились. — Москалев чуть приметно усмехнулся. — Только я не пью, бросил…

Брови на лице хозяина каюты удивленно дернулись, потом сомкнулись на переносице и закрыли глаза.

— Как так? — не поверил он. — Завязал?

— Не только завязал, но и затянул.

Хозяин каюты неверяще покачал головой — не мог поверить, что человек может добровольно отказаться от алкоголя, потом со вздохом всосал в себя ароматный дым, в горле у него что-то засвиристело по-синичьи… Щелкнул пальцем по бокастой бутылке виски:

— В конце концов, в этом есть один положительный момент: мне достанется больше этого пойла.

С этим психологическим выводом Геннадий был согласен полностью, хотя много пойла бывает также плохо, как и мало, — всего должно быть в меру.

Напитков у капитана рефрижератора было более, чем в избытке: представительский сундук пахнул не только виски, но и шведской водкой "Абсолют", и коньяком грузинским, и английским джином, и самыми разными винами, в холодильнике даже мерзнул опечатанный ящик шампанского; плюс ко всему алкоголь имелся и в судовой лавке, — всегда можно было дотянуться и до тех закромов.

Был капитан рефрижератора старше Геннадия лет на пятнадцать, выпил, наверное, столько, что выпитое и в танкер не вместится, выбьет пару задвижек в стремлении вырваться на свободу, нос его был украшен густой красной сеткой…

Он снова налил себе золотистого "балантайза", чокнулся с Геннадием, поинтересовался, приподняв одну бровь, — под бровью острым блеском сверкнул зрачок:

— Чокнуться-то хоть можно?

— Можно.

— За твое здоровье, за твое долголетие, — торжественно, на "ты" провозгласил капитан.

— Ваше здоровье, ваше долголетие, — не замедлил откликнуться Москалев.

— Со мной можешь на "ты", мы же оба — капитаны.

— Спасибо, — таким разрешением Геннадий был тронут. Так оно и должно быть, оба они, несмотря на разницу в возрасте, носят по четыре шеврона на рукавах, — значит, равные… Но, с другой стороны, водолазный катер по сравнению с рефрижератором — это все равно, что цыпленок рядом с гиппопотамом, целая флотилия водолазных судов может скрыться в чреве коробки, которой командует хозяин этой каюты. Впрочем, у Москалева плавединиц больше, чем у рефрижераторщика, плюс ко всему, два плашкоута, находившихся, как он узнал, в трюме, также наверняка подчинят ему, как старшему морскому начальнику.

Но "ты" этому человеку он вряд ли сумеет говорить до конца плавания — просто не успеет перестроиться.

Для перестройки нужна притирка, совместные завтраки и обеды, поглощение из одной тарелки не только соли, но и манной каши. Перемахнуть через этот забор очень сложно, нужно привыкание… Привыкание и время. А к чему привыкать? К забору, что ли?

Хозяин каюты, смакуя, мелкими звучными глотками осушил стакан до дна, затянулся трубкой и воскликнул с радостным, каком-то детским выражением в голосе:

— Хар-рашо! — Вновь приподнял одну бровь. — Отмечать день рождения со своими будешь?

— Меня просто не поймут, если этого не сделаю.

Капитан рефрижератора потянулся к рабочему столу, взял целый брикет нарядных розовых бумажек, приклеенных друг к дружке, оторвал верхнюю, поставил на ней цифру 3 и расписался.

— Это — цидулька в судовую лавку на три бутылки водки. Больше отпустить не могу. Хватит?

— Больше не надо.

— С закуской разберешься сам. — Хозяин каюты вновь взялся за бутылку "балантайза" и неожиданно замер на несколько мгновений, лицо его напряглось: что-то он услышал в плеске воды за бортом — то ли железный скрип акульих зубов, пытающихся откусить у парохода кусок рулевого управления, то ли встревоженное мяуканье какого-нибудь морского кота-котофеича, идущего встречным курсом, Москалев тоже напрягся было, потом, освобождаясь от этого напряжения, спокойно махнул рукой: глюки все это, обычные океанские глюки!

— Поговори еще немного со мною, — попросил его капитан. — О жизни. А?

Геннадий хорошо понимал пропахшего трубочным табаком хозяина каюты — ему хотелось выпить, душа того требовала, только вот с напарником было туго: старпом не пил, стармех тоже, а опускаться до уровня боцмана, готового составить компанию, он не мог — шевроны на рукавах не позволяли.

В общем, кричали дедушки "ура!" и в воздух челюсти бросали…

На следующий день, когда солнце уже вольно болталось посреди неба, высматривая, что там происходит среди волн, вновь зашипел громкий динамик общесудовой связи:

— Геннадий Александрович, зайдите в каюту капитана!

А Геннадий Александрович был занят другим делом, очень аппетитным. Едва ли не каждый день рефрижератор пытались сопровождать летучие рыбы, стремительно вымахивая из воды, они с тихим шорохом, будто бабочки, взметывались вверх и почти невесомо парили над синей океанской рябью, потом, израсходовав запас скорости, шлепались в воду.

Глазастые, с синеватой чешуей, будто бы отлитые из металла, они были похожи на посланцев иных миров, словно бы не в этом океане и родились.

Некоторое время рефрижератор сопровождали рыбки маленькие, будто речные пескари, потом летуньи эти пропали, а сейчас на смену им появились крупные, как промысловая селедка, мясистые, с тугими боками и широкой спиной.

Стоянок ведь почти не было, — только штормовые, но во время шторма удочку за борт не закинешь, не до этого, а свежей рыбки попробовать хотелось…

Складывалась парадоксальная ситуация: они находились посреди рыбного океана, облизывались жадно, думали о том, что неплохо отведать свежей рыбки, нажарить хотя бы сковородку, но не будешь же ради этого останавливать судно… И когда на палубу начали шлепаться крупные рыбехи с широкими плавниками, расправленными по-птичьи, команда Москалева обрадованно потерла руки: наконец-то! А вот команда рефрижератора отнеслась к этому факту равнодушно, она не только рыбьего вкуса, но и духа рыбного уже не терпела, — надоело все это.

Геннадий пробовал летучую рыбу, до хруста прожаренную в кипящем масле — очень неплохая оказалась рыбка, отдаленно смахивала на навагу. Мясо, как принято говорить в таких случаях, таяло во рту.

После хриплого вызова, прозвучавшего из колокола общесудового динамика, на палубу шлепнулись сразу штук двадцать летучих рыб, заскакали по горячему железу — солнце припекало так, что если добровольно прискакавшую по воздуху добычу присолить, немного посыпать мукой, то здесь же, прямо на палубе, можно довести до готовой кондиции и пустить на закуску.

— Не к месту вызов… — Геннадий подцепил с палубы пару рыб, потом еще одну, чуть не ускакавшую за борт, кинул в ведро. — Но делать нечего.

Капитан на судне — и президент, и губернатор, и начальник милиции, и министр иностранных дел, все вместе, на вызов его следует являться неукоснительно. Чем быстрее — тем лучше. Это касалось любого человека, плывущего сейчас на рефрижераторе, даже если он являлся долларовым миллионером и имел свои газеты, заводы, пароходы и жил на самой Светланской улице — главной во Владивостоке…

Под ноги Геннадию приземлилась еще одна летучая рыба, с жалобным скрипом расправила плавники — металл палубы обжег нежное тело. Геннадий подхватил и эту добычу, лишней не будет, тем более, она была самой крупной из всей стаи, приземлившейся на рефрижераторе, бросил ее в общее ведро. Обед из такого улова будет знатный.

— Геннадий Александрович, зайдите в каюту капитана, — вновь проскрипел динамик.

Геннадий вытер руки тряпкой и отправился в знакомую каюту.

Капитан рефрижератора сидел на своем прежнем месте и невозмутимо попыхивал трубкой, распространяя вокруг себя сухой, с примесью солнца аромат. Перед ним стояла вчерашняя бутылка "балантайза", недопитая, — впрочем, допить ее было уже несложно, на это хватит всего двух тостов.

— С первым сентября тебя, Геннадий Александрович, — неторопливо, отработанным движением вытащив трубку изо рта, провозгласил хозяин каюты. — Наливать тебе не буду, а себе налью. У тебя детишки в школу ходят?

— Да нет, мой мал еще… Сын у меня Валерка, он в детсадовском возрасте. С матерью в Находке сейчас.

— Морем дышит?

— Морем дышит, пузыри пускает…

— Значит, по отцовскому пути последует, моряком будет. — Капитан налил себе виски, разделив оставшийся в бутылке напиток ровно пополам, просто ювелирно, практику на этот счет он имел богатую, поднял стакан: — С первым сентября тебя, Геннадий Александрович!

— И вас тоже.

— Мы же договорились быть на "ты".

Геннадий замешкался — он же вчера сообщил капитану, что не умеет стремительно, сразу, переходить на "ты", для этого нужно время и вообще процесс привыкания — сложный и долгий…

— И тебя тоже, — наконец произнес он.

— Вот это — другой коленкор, — одобрил его хозяин каюты и медленными вкусными глотками выпил виски, стакан осушил до дна, даже заглянул внутрь — не осталось ли там чего? Не осталось. Ни одной капли. Капитан удовлетворенно сунул в рот трубку, привычно окутался дымом.

Через минуту в том же направлении и с той же неторопливостью была отправлена и оставшаяся доля виски. Бутылка разом сделалась какой-то убогой… Пустые бутылки всегда так выглядят, рождают печальные мысли, и капитан, поняв это, отправил ее вниз, к ножке стола, ввинченной в пол.

Ну а без бутылки, даже пустой, стол выглядит совсем захудало. Хозяин каюты крякнул:

— М-да, нет таких препятствий, Геннадий Александрович, которые помешали бы нам свернуть себе шеи. — Капитан неторопливо развернулся — всем корпусом, основательно развернулся, так, что у каюты заскрипели стенки, открыл дверцу висячего шкафчика.

Служебный шкафчик этот, предназначенный для хранения капитанских бумаг, оказался господином богатым: бумаг в нем не было, зато хранилось другое — очень приличный набор виски, целых шесть бутылок.

Капитан пощелкал пальцами, соображая, какую же бутылку осчастливить, выбрал одну (хорошую, как разумел Геннадий, сам в прошлом занимавшийся подобным коллекционированием), "Чивас Ригал", стукнул по ней ногтем.

— Ну что, привлечем эту даму к ответственности?

— Это не дама, а скорее джентльмен, мужик.

Голову бутылке капитан свернул в одно мгновение, он даже пальцем не дотронулся до бутылочного горла, просто дунул на него, и все, — пробка слетела сама по себе, словно бы ей не было, за что держаться, — с дождевым жестяным стуком шлепнулась на стол.

— Раз бутылку виски "Чивас Регал" Геннадий Александрович считает джентльменом, значит, так оно и есть. — Капитан плеснул в стакан немного напитка (впрочем, уровень у этого "немного" был прежний, много лет назад определенный человеком, с которым бутылка сейчас имела дело, он даже на десятую долю миллиметра не поднимал и не опускал уровень, саму риску), добавил льда.

Геннадий отметил, что деловой шкафчик в капитанской каюте непростой и вряд ли он вообще годится для протоколов швартовок и прогнозов погоды; шкафчик был довольно ладно, с мастерством и изяществом изготовлен, имел компактную, размером с настольные часы холодильную установку, а если в нем покопаться немного, то, наверное, можно будет обнаружить и небольшой холодильничек.

— У меня сегодня в школу два внука побегут, — неожиданно сообщил капитан, — один во второй класс, а другой… — он наморщился, собрав на лбу несколько вертикальных морщин, сгреб их в одну кучку, как лапшу, — другой тоже во второй, — наконец произнес он.

— Вместе, что ли?

— Никак нет. Один во Владивостоке, другой в Уссурийске. В Уссурийске у меня дочь живет — вышла замуж и отбилась от дома, оказалась на стороне, а сын — во Владивостоке.

Приподнявшись на мягком, обитом натуральной кожей стуле, хозяин каюты заглянул в иллюминатор, знающе прищурил один глаз.

— Та-ак, мы находимся в точке "Кю"… Это — сто шестьдесят градусов долготы и пятнадцать градусов широты…

Геннадий не поверил ему: не может быть, чтобы вот так, на глазок, с помощью мутного зрачка и пахнущего туалетным мылом пальца можно было определить, где давит океанскую воду своим днищем огромный рефрижератор…

Но внутреннее сомнение на лицо Москалева не перекочевало, раз хозяин каюты, взглянув на лицо гостя, ничего не сказал. Если бы возникла хотя бы крохотная морщинка сомнения, складка, скобка в уголке рта, он это бы засек и сообщил бы Геннадию, не смолчал, но капитан ничего не сказал, потянулся к широкому стакану, в котором плескался золотистый, словно бы разбавленный солнцем напиток.

— За наших детей, внуков, за тех, кто будет продолжать дела наши и род, — торжественно провозгласил капитан и медленными вкусными глотками осушил стакан…

Вышел Москалев от капитана через тридцать минут. Первым делом забежал в рубку к дежурному штурману.

— Скажи, где мы находились полчаса назад?

Штурман, молодой мужик, лишь недавно окончивший мореходное училище, белобрысый, с розовой кожей и светлыми, будто бы выцветшими ресницами, неохотно выплыл из раздумья, в котором находился.

— Чего-чего? — Он потряс головой, словно бы не понимал, что от него хочет Москалев.

— Сообщи координаты, где мы находились полчаса назад.

Штурман осоловело глянул на транспортир, поднял со стола линейку, словно бы хотел откусить у нее кусок либо кого-то обнаружить под ней — таракана, сбежавшего с камбуза, или муху, нечаянно очутившуюся на корабле, — перелетела с земли, когда они, прикрываясь берегом, пережидали шторм у какого-нибудь острова и теперь искала его: где родная земля? — поднял глаза и недоуменно переспросил:

— Чего-чего?

Геннадий снова повторил вопрос.

На этот раз до штурмана что-то дошло, он опять поднял линейку и сообщил:

— Широта по северу пятнадцать градусов, меридиан — сто шестьдесят.

Ну, по долготе сто шестьдесят градусов, протянувшейся по всему глобусу сверху вниз вплоть до самой репки, они могут разгребать носом воду и шлепать аж до Антарктиды, которая им и на фиг не нужна, а вот широта…

Цирк какой-то, сценическая площадка, манеж с попугаями и дрессированными котами. Штурман протер глаза, от жары потерявшими свой цвет и сделавшимися оловянными, помял пальцами виски:

— А зачем понадобились координаты, товарищ капитан?

— Да думаю со своим экипажем бражку в бочонке поставить и прикидываю: успеет она до прихода в порт Сан-Антонио созреть или нет?

Глаза у дежурного штурмана от таких речей пассажира с капитанскими полномочиями вообще скатились на кончик носа и застыли там. Прочно застыли, приклеились, можно сказать, — хоть ложкой с носа соскребай.

В просторной гостевой каюте Москалев жил не один. Еще во Владивостоке, в бухте Диомид, перед самым отходом в море рефрижератора, появилась черная европейская машина, — именно европейская, с левым рулем, поскольку город Владивосток был до отказа забит легковушками с японскими рулевыми колонками — правыми, и по этому поводу приморскую столицу трясли разные сердитые споры. Из машины вышел шофер, держа в руках что-то лохматое, завернутое в цветастую китайскую занавеску.

— Где Москалев? — прокричал он так зычно, что в бухте с воды разом поднялись все чайки: перетрухнули настолько, что выплюнули даже рыбьи внутренности, брошенные им коком одного из пароходов. Это надо же, чего умудрила природа: наградила невзрачного шофера с тощими казачьими ногами, напоминающими крендель, густым шаляпинским басом.

Геннадий видел его несколько раз, хотя и не знал лично, — знал хозяина этого человека, миллионера с хмурым лицом и свежим глянцевым шрамом на лбу, явно оставленным кирпичом, — хозяин крикливого водителя входил в число учредителей совместной российско-чилийской фирмы "Юниверсал фишинг"… Другими словами, был работодателем и от благосклонного отношения этого помеченного кирпичом человека зависела судьба людей Геннадия и его самого.

— Здесь Москалев! — Геннадий поднял руку, чтобы этот несостоявшийся Шаляпин увидел его.

Шофер передал ему сверток, довольно увесистый, из раскрывшейся китайской занавески выглянула симпатичная лохматая морда. Это был щенок собаки-водолаза.

— В Чили вручишь кабысдоха господину… — начальственно, на "ты" произнес шофер, являя прямолинейностью те качества, которые Шаляпин никогда не демонстрировал, — господину, которого зовут… — шофер достал из кармана лист бумаги, — зовут Эмиль Бурхес.

Эмиль Бурхес — это что-то румынское, а не чилийское.

— Значит, вручишь щенка Эмилю Бурхесу. Вот, — добавил он ни к селу ни к городу, простудно пошмыгал носом и с озабоченным видом похлопал себя по карманам, — вот… — Наконец он нашел, что искал — стодолларовую бумажку, протянул Геннадию. — Это чтоб щену ни в чем не было отказа. Покупай ему все самое свежее. Понял, капитан?

Москалев не выдержал, усмехнулся: очень уж суетлив и услужлив был шофер, перед большим лобастым щенком готов был встать навытяжку.

— Раз все понял, тогда — выполняй! — начальственно произнес шофер и, будто большой человек, наделенный полномочиями едва ли не кремлевскими, хлопнул Геннадия по плечу. — Вперед!

— Имя у щенка какое? — спросил Геннадий. — Зовут его как?

— Никак. И пока будешь плыть, имя ему не давай. В Чили ему свое имя дадут, чилийское… Понял?

Этим пресловутым "понял" командир рулевой колонки, рукоятки скоростей с железной розой вместо стершейся пластмассовой бобышки и дыма, вылетающего из выхлопной трубы, совсем достал, даже печенкам сделалось больно. Если будет приказывать дальше, то Москалев вряд ли сможет сдержаться, ухватит его за волосатое ухо и отведет к машине. Напоследок даст пинка под зад… Но Геннадий все-таки сдержался и был благодарен себе за это. Лишние разборки, они ведь ни к чему…

А теперь безымянный щенок этот, росший не по дням, а по часам, доставлял ему радость. Когда щенок выходил на палубу прогуляться, в восхищении замирал весь рефрижератор. Матросы умилялись его большим лапам, смышленым глазам, умению ловко двигаться, не обжигаясь о раскаленное солнцем палубное железо. И вообще им казалось, что щенок этот умеет не только ходить и бегать, но и летать.

Взгляд у юного водолаза был такой, что обращаться к нему хотелось только по имени, а постоянное имя давать было нельзя. И Геннадий мучился: звал его то Кутей, то Подводником, то Бравым, то Серым, то Диомидом, то Пушистым, то еще как-нибудь, стараясь при этом, чтобы повторы были редкими.

Безымянный водолаз в плавании в основном спал, уютно располагаясь в большом кресле, застеленном мягким пледом; кресло было одним из немногих украшений гостевой каюты.

Геннадий открыл дверь каюты, увидел, что водолаз не спит: готовно поднял голову и обрадованно заулыбался, — когда щенок улыбался, у него обнажались нижние зубы, морда преображалась, делалась необыкновенно дружелюбной, такой, что хотелось достать из холодильника кусок колбасы и дать ему… А потом вместе выпить за дружбу.

Жаль, Геннадий перестал выпивать.

— Ну что, дружочек, проснулся? — поинтересовался он на всякий случай и подмигнул водолазу. — Сегодня мы будем есть консервированные голландские сосиски, — распахнул дверь холодильника.

Каюта у Москалева была такая, что тут можно было кататься на карете, запряженной тройкой лошадей (хотя и меньше, чем у капитана), и холодильник здесь стоял соответственный, — при надобности в него запросто помещалась половина коровьей туши.

Большой банкой голландских сосисок, если к ним добавить макароны или картошку, можно было легко накормить целую вахту, человек восемь, но водолаз без натуги расправлялся с банкой один, от картошки с макаронами, естественно, отказывался (да их ему и не предлагали), — и Геннадий хвалил его:

— Молодец!

Водолаз в ответ только облизывался. Он понимал, что Геннадий не его хозяин, хозяин будет другой, но тем не менее к Москалеву относился с уважением. Как всякий четвероногий, он умел видеть в "венцах природы" нечто такое, чего не видели они сами, и лучше, чем кто бы то ни было, умел отличать сильного от слабого, умного от дурака, родовитого от безродного и вообще своего человека от чужого.

Геннадий еще раз подмигнул водолазу. Водолаз в долгу не остался, взял да подмигнул Москалеву в ответ. Тот, малость опешив, почесал пальцем затылок: а щенок-то непростой. Его наверняка можно обучить не только ответному подмигиванию, но и игре на фортепьяно, и работе на компьютере, и кулинарным тонкостям — будет тогда на кухне жарить бифштексы своему владельцу.

После того как водолаз одолел тарелку консервированных сосисок, Геннадий поинтересовался:

— Ну чего — наелся?

Пес опустился на задницу и приложил лапу к туго набитому брюху. Тут Геннадий чуть сам не опустился в кресло. Удивленно покачал головой: такого пса жаль оставлять на чужбине, его неплохо бы вернуть во Владивосток и там пристроить на службу в Дальневосточное отделение Российской академии наук… Вернуть? Но как? Да и кто позволит?

В Чили этот водолаз станет национальным достоянием и будет вместе с Пиночетом принимать парады, стоя на трибуне.

Геннадий погладил щенка по голове: вот такие-то дела печальные… Деньги, которые ему выдали, чтобы водолаз был сыт, пьян и доволен жизнью, заканчивались, придется тратить свои.

А своих денег у Геннадия Москалева еще не было — не заработал.

Утром следующего дня на палубу приземлилось целое стадо летучих рыб — крупных, с плотными сытыми телами, пучеглазых, с раскидистыми плавниками, очень похожих на откормленных селедок — хоть сейчас отправляй в бочку с рассолом…

Естественно, все стадо пошло на жарево — команда Москалева потом долго пальчики облизывала: вкусное получилось блюдо. Сам Геннадий тоже отведал с удовольствием и тоже пальчики облизал, после чего подумал — а не угостить ли рыбным жаревом младшего брата, будущего национального героя Чили?

Мысль была хорошая.

В следующий раз он снял со сковороды двух рыбин посолиднее, поувесистее, кинул на тарелку — пусть остынут. Горячую еду собакам давать нельзя, от горячего у них слабеет нюх, портится не только обоняние, но и осязание, деревенеют нервные окончания и что-то еще, они обжигаются, в результате превращаются в поросят, либо в каких-нибудь енотов, старых котов — любителей поспать на печке или обычных захребетников, не отличающих мышей от ворон.

Остывшую рыбу Геннадий отнес своему постояльцу. Тот проглотил ее мгновенно и, облизнувшись, просяще глянул в глаза кормильцу: а еще?

— Это дело! — одобрительно наклонил голову Москалев. — Мы не пропадем и без долларов. Летучей рыбы нам хватит до самого Сантьяго. Так что "еще", которое ты просишь, будет позже.

Помимо команды Москалева на рефрижераторе плыла еще одна команда — горняков, но обе команды почти не видели друг друга. И не потому, что между ними пробежали кошка или заяц, удирающий от охотника, а просто условия и ритмы жизни были разные… И заботы разные.

Геннадий как-то спустился в трюм проверить свое имущество — не промокло ли? Конечно, вряд ли промокло, потому что все штормы они обходили стороной, либо пережидали в тихих местах, трепать их не трепало, но тем не менее за вверенным имуществом надо было смотреть: ведь за него он расписался в хозяйственной ведомости…

У горняков добра было в полтора десятка раз больше: буровые установки, трубы, приборы для поиска воды, золота, нефти, сильные самосвалы белорусского производства, обычные машины, на которых можно было возить картошку и дрова… И команда у горняков была больше, чем в москалевском "Юниверсал фишинге". Геннадий даже позавидовал горнякам: с такой техникой можно не только золото найти, но и дорогие, очень дорогие металлы, которые вообще не указаны в таблице Менделеева: великий ученый не успел докопаться до них. А вообще на такие открытия одной жизни, как правило, не хватает, по законам неба нужно несколько жизней, как минимум, три-четыре…

Гора имущества и вообще всякого добра, сваленная в трюме, стоила денег огромных, и деньги эти уезжали из России. Хоть и не было до них дела Москалеву, а становилось жалко, очень жалко — ведь все это могло пригодиться и дома, в Приморском крае.

Но сильные мира сего рассуждали иначе, в том числе и их губернатор, которому все это принадлежало.

Внутри возникло что-то щемящее, горькое, готовое мгновенно вызвать обиду, либо что-то еще, способное размягчить и организм, и душу. Дай бог, чтобы богатство это, отработав в Чили, вернулось домой, хотя бы частично, в любом виде, и поработало дома… Не то ведь там, в Приморье, осталась дыра. А дыры надо обязательно латать. Хотя бы ради дальнейшего существования.

Столько груза, сколько везли горняки, не было ни у кого, такое впечатление, что по пути его стало больше, чего-то добавилось… Интересно.

На место прибыли солнечным днем, когда с редких полупрозрачных облаков на землю начали спускаться радужно переливающиеся лучи, — по ним, говорят, путешествуют ангелы, — само же небо окаймила нежная розовая опушка… Тут все было другое — и краски, и воздух, и вода, и облака.

Капитан рефрижератора привычно сунул в зубы трубку и сам встал к штурвалу. К берегу он причалил так лихо, что все, кто оказался свидетелем этой редкой по скорости и умению швартовки, ахнули от восхищения, а темпераментные южные дамочки даже посдирали с себя шляпки и начали азартно подбрасывать вверх.

Капитан работал машинами, как виртуозный эквилибрист гимнастическими предметами, из-под кормы только выхлестывали высокие буруны, взметывались едва ли не до флага, украшавшего зад парохода.

Многим бравым капитанам требовалось на такую работу минут сорок пять — пятьдесят, а то и весь час, нашему же судоводителю понадобилось всего двенадцать минут.

Когда швартовка была закончена, капитан вышел из рубки и, не вынимая изо рта трубки, поклонился берегу. На берегу раздались аплодисменты.

Причалил он, конечно, блестяще, не допустил ни одной ошибки, не промахнулся ни на сантиметр, Геннадий, случалось, сам, когда на него наваливалась волна лихого восторга, причаливал так же, хотя было это штукой опасной. Можно было легко промахнуться на пару сантиметров, — всего на пару, и все, — половина берега оказывалась снесенной, разрушено несколько построек, срезаны два дерева, а с ними исчезла половина железной посудины, вздумавшей совершить героический поступок. Для лихого капитана это заканчивалось плохо — судебным преследованием, чтобы товарищ вел себя впредь потише, и тюремным сроком.

Но аплодисменты, способные сладко потешить душу, капитан все-таки сорвал. Аплодисменты звучали долго.

Народа с порту Сан-Антонио собралось много, криков и беготни тоже было много… Но на что Геннадий сразу обратил внимание, так это на военных — невозмутимые, схожие с шагающими скульптурами, они, кажется, даже ростом были выше остальных, преисполненные какой-то особой важности, чувства собственного достоинства, степенности, осознания своей значимости, — все это бросалось в глаза.

Было понятно, что главные здесь не господа в черных пиджаках, с букетиками цветов встречающие прибывший из далекой России рефрижератор, не восторженно прыгающие дамочки, не докеры в желтых комбинезонах и нарядные, все в белом, моряки из свиты портового начальства, а военные.

— Все понятно, брат Иван, — сказал Геннадий Охапкину, — жди военных на борту. Пока они не проверят, прячем мы запрещенные к провозу в Чили гвозди у себя в ботинках или нет, не почистят камбуз на предмет запрещенной эмалированной посуды и не выяснят, какое количество подтирочной бумаги висит на гвозде в гальюне, нас с судна на берег не выпустят.

Охапкин сморщился с напряженным видом.

— А при чем тут гвозди и туалетная бумага, Алек-саныч? Что-то очень сложно.

Геннадий махнул рукой:

— Это я так, для красного словца.

Он все правильно понял — как в воду глядел. Едва на причал был сброшен длинный металлический трап, как, оттеснив в сторону публику, первыми на рефрижератор взошли военные и перекрыли за собой вход, поставив двух неприступного вида солдат с автоматами. Солдаты расположились один за другим, направили автоматы в разные стороны, словно бы собирались проводить операцию по зачистке…

Деревьев на причалах Сан-Антонио вроде бы не было — не положено, хотя за строениями густо кустилась разная зелень, в том числе виднелись и макушки деревьев, но птичий грай был сильным, — надо было открывать рот, чтобы, как при артиллерийской стрельбе, не лопнули барабанные перепонки… Хотя самих птиц не было видно — прятались под навесами пакгаузов и иных складских помещений, под крышами контор, ллойдовских лавок, сторожек, возведенных разными компаниями типа "Юниверсал фишинг" и компашками поменьше, где в одном скворечнике размером меньше нужника могло размещаться около десятка "вывесок", в трубах и расщелинах, — птичьи голоса звучали на каждом метре пространства. Понятно было, что здесь располагалось царство пароходов и певчих южных птиц…

Первым делом военные полезли в вахтенный журнал: кто едет на корабле и что собой представляет, не является ли личным врагом господина Пиночета; параллельно они сгребли в кучу судовые бумаги: где были, как плыли, в каких местах останавливались, сколько раз выходили в эфир и так далее — военным было интересно буквально все.

Руководил ими чернявый горбоносый абрек с огненными, как у голубя, глазами и синими погончиками, расположенными поперек плеча.

Капитан рефрижератора, невозмутимо попыхивая трубкой, разместился в углу рубки, у самого входа, на гостевой табуретке.

Вдруг огненноглазый предводитель военных, сидевший в противоположном углу рубки, на почтительном расстоянии от капитана, словно бы боялся заразиться от него коммунистическими идеями, настороженно вскинул голову и принюхался к пространству.

Вид у него сделался таким, будто его призвали охранять Пиночета, а он опоздал на службу — проспал, либо просидел в туалете, освобождаясь от поноса. Голова его совершила плавный разворот, носом своим он, как циркулем, прочертил дугу по воздуху, потом дуга была проложена в обратном направлении: абрек чего-то почувствовал…

Капитан, привычно распространяя вкусный табачный аромат, продолжал невозмутимо попыхивать трубкой, словно бы все происходившее в рубке его никак не касалось.

Военный предводитель еще раз прошелся циркулем по пространству рубки, поджал губы, будто строгая классная наставница, — он и впрямь стал походить на классную руководительницу из плохого фильма и, неожиданно дернувшись, словно пружина, сброшенная с предохранителя, подскочил к капитану. Вгляделся в его невозмутимые глаза и внезапно щелкнул себя пальцем по кадыку.

Капитан, в глазах которого мелькнуло презрительное выражение, приподнял и опустил одну бровь, — его всегда удивляли непьющие воротнички, пусть и в военной форме, — потом согласно наклонил голову.

— Ай-ай-ай! — пронзительно заверещал предводитель военных, будто на причинное место ему наступил бегемот, замотал головой и выдал целую очередь собранных в одну неразрывную цепь английских слов, из которых понятно было только одно: "Нельзя!"

Самозабвенно затянувшись трубкой, капитан выпустил очередной клуб дыма, погрузился в него с головой, будто колдун в бессмертной сказке Александра Сергеевича Пушкина, и сделался невидимым.

Предводитель-абрек тоже сделался невидимым, начал судорожно загребать руками воздух, словно выплывал с глубины на поверхность, очистился от дыма, как от мыльной пены, и вновь выдал на-гора длинную веревку склеившихся друг с другом английских слов.

Знатоки английского языка, имевшиеся на рефрижераторе, разобрали только одно выражение, которое военный предводитель словно бы специально очистил от шелухи — "Денежное наказание". Капитан также отодвинул от себя в сторону дым, будто пласт душистой ваты, приподнял правую бровь и согласно наклонил голову… Денежное наказание — так денежное наказание. Можно даже рыбой отдать или какими-нибудь железками, которые у него в трюме также найдутся… А вообще-то ему было все равно, будет наказание или не будет.

Зато как лихо он пришвартовался к берегу! Это же песня, баллада, гимн! Порт Сан-Антонио запомнит эту швартовку надолго, дамы даже через год будут аплодировать капитану в своих постелях.

А горбоносый все не мог успокоиться, с английского перешел на испанский, выплевывал из себя слова, будто подсолнуховый мусор, вскидывал над собой руки и тряс лохматой черной головой… Потом, когда выдохся, передвинул тяжелую черную кобуру с пистолетом, которая болталась у него едва ли не между ног, на задницу, а на место кобуры поместил полевую сумку.

Достал большую тетрадь, скрепленную двумя медными скобами. Это была тетрадь штрафных квитанций. Абрек уселся за штурманский стол, стоявший в глубине рубки, и нарисовал в тетради устрашающее число 16 000.

Шестнадцать тысяч долларов капитану предстояло заплатить за швартовку в пьяном виде, чтобы в будущем было неповадно…

Капитан привычно окутался дымом, исчез в нем, как в окопе, затем открыл дверь окопа и по коридору двинулся в каюту, где стоял сейф с деньгами. Через полминуты вернулся (дым как прилип к капитану, так и не мог отлипнуть от него, было в этом что-то таинственное, колдовское, может быть, даже неведомое, еще не изученное наукой), из кудрявых струящихся хвостов высунулась рука с зажатыми в ней деньгами.

— Считайте, — произнес из кокона по-английски глухой голос, — тут шестнадцать тысяч долларов.

Чернявый абрек вылупил на дымный кокон свои угольные глаза, — такого он еще не видел.

И Москалев, который был свидетелем этой сцены, тоже никогда такого не видел.

Сразу после того, как капитан рефрижератора уплатил штраф, автоматчики освободили трап, и команде, а также пассажирам, каковым считался и Геннадий, позволили сойти на берег.

Встреча была теплая — и цветы на ней были, и зажигательные испанские речи, и объятия, и слезы восторга, и шампанское. Откуда-то, словно из-под земли, возникли черноволосые зеленоглазые девушки (у всех до единой были роскошные зеленые глаза, блестящие и очень яркие), на подносах они вынесли розовое чилийское шампанское в высоких фужерах, щебетали громко, красотой своих голосов соревнуясь с ангельскими голосами птиц. На причале появилось довольно много важных господ с лоснящимися, тщательно уложенными прическами, и что интересно — ни одного военного. Хотя на берегу, как определил Геннадий, когда находился еще на борту рефрижератора, их было напихано во все причальные углы и щели не менее двух полков.

Воздух был влажный, какой-то горячий, и к такому воздуху надо было привыкать.

— Ну как тебе здесь? — спросил Геннадий у Охапкина.

Тот озадаченно покрутил головой:

— Такое впечатление, что посадили тебя, любимого, на газовую горелку, включили газ на полную мощность, и теперь публика ждет, когда ты будешь готов, чтобы приступить к трапезе… Скоро народ будет обсасывать наши косточки… Бр-р-р!

В толпе, собравшейся около рефрижератора, Геннадий засек несколько недобрых лиц — выражение у них было такое, будто не капитана оштрафовали на шестнадцать тысяч долларов, а этих людей, вытрясли у них из кошельков последнее и заставили питаться не лепешками, а дохлыми ракушками. Москалев покачал головой: отчего эти люди такие кислые, будто объелись гнилого угощения?

Радоваться ведь надо: им на русском судне привезли работу, себе русские тоже ее привезли, как и им, — но вместо радостных улыбок вытянутые, скошенные набок физиономии, черные колючие глаза… Непонятно только, кто они — рыбаки, докеры, моряки или обычные искатели приключений?

Тут Москалева за рукав форменной капитанской рубашки с погончиками потянул здоровенный мужик с угрюмым лицом и руками-лопатами. С такими руками хорошо работать где-нибудь на золотом прииске — никакой драги не надо, загребай песок с галькой и промывай в быстрой водичке ручья.

Хотя и был мужик наряжен в обычный гражданский костюм, а был он явно военным, и выправку имел строевую, и сила в нем чувствовалась.

— Эмиль Бурхес, — густым низким голосом произнес он.

Геннадий удивился: Бурхеса он представлял себе не таким, — скорее маленьким, пухлым, с лоснящимися щеками и тонкими усиками-ниточками над верхней губой.

— Ты Эмиль Бурхес? — на всякий случай он ткнул пальцем в грудь мужика.

Тот отрицательно мотнул головой.

— Но! Эмиль Бурхес… — Мужик приложил к голове свои большие ладони, изобразил уши, пошевелил ими, потом опустил вниз, поднял… В заключение помахал рукой.

Геннадий понял: пришла пора прощаться со щенком водолаза, вздохнул с грустной усмешкой. Прощаться было жаль: за сорок пять дней плавания он привык к псу, щенок стал частью его быта, а может быть, даже и жизни. Но делать было нечего. Он бросил взгляд в морскую даль, в синюю вспененность волн, украшенных белыми шапками: здесь работа водолазу найдется обязательно. Удовольствие будет, а не работа.

Он неохотно стал подниматься по трапу на рефрижератор, к вахтенному матросу, наряженному в праздничную белую рубаху и белые штаны. Белый цвет — это хорошо.

Несколько дней ушли на разгрузку катеров, дело это было хлопотное, тонкое, муторное, требовало чутья и осторожности, иначе можно было и катеров лишиться, и дырку в корпусе рефрижератора оставить — на недобрую память.

Геннадий не вылезал из кабины мощного плавучего крана (как оказалось, советского производства) и, мешая русские, испанские, английские, немецкие, а также ругательные слова, занимался разгрузкой, — за это время успел подружиться с главным механиком крана Мигелем и за толковую ударную работу выдал ему поллитровку кедровой водки владивостокского производства.

Мигель подарок принял с восхищением, орал что-то по-испански, восторженно хлопал кулачищами себя по необъятному пузу и обещал, в свою очередь, угостить Геннадия текилой, сработанной из какого-то очень редкого кустарника, растущего только на острове Робинзона Крузо, но Москалев остановил его:

— Не надо!

— Тогда я тебе подарю ботинки из кожи попугая, — сказал Мигель, — с цветными шнурками. В одном ботинке шнурок зеленого цвета, в другом — красного.

— И это не надо! — сказал Геннадий.

Еле-еле он уговорил Мигеля, чтобы тот не делал ему никаких подарков. Не то у Мигеля была еще в запасе стокилограммовая штанга, доставшаяся в наследство от двоюродного дяди-спортсмена, кожаная шляпа с дыркой, оставленной американской пулей во время Второй мировой войны, — шляпа эта украшала голову его родного дедушки, когда тот служил рейнджером на границе, и набедренная повязка вождя индейского племени вижу чей, выигранная механиком в карты на острове Чилоэ.

Поняв, что русский капитан уйдет от него без подарка, Мигель заревел, как оскопленный буйвол, которого укусил крокодил, на глазах у него даже слезы показались.

Но главное было не это, главный подарок Мигель уже сделал: катера без единой царапины и вдавлины на корпусе были сняты с палубы рефрижератора и опущены вниз, они уже тихо покачивались на воде. Единственное, что было плохо, — местные военные власти (а всем здесь управляли только военные) велели отогнать все три катера на внутренний рейд и бросить якоря там.

Это был плохой признак. Недаром Геннадий в день прибытия засек в порту так много недобрых лиц.

Что день грядущий им готовит, узнать можно было лишь в конторе, у которой стены трещали от переизбытка военных, канцелярские столы для людей в сапогах были установлены даже на крыше пакгауза. Прямо под открытым небом, на палящем солнце — совсем не боялись люди, что под фуражками могут легко вскипеть мозги… Смелые, однако, ребята. Умеют действовать и без мозгов.

Раньше, в советскую пору, отношения с чилийскими вояками были натянутыми (за что, спрашивается, они убили большого друга Советского Союза Сальвадора Альенде?), сейчас отношения с чилийцами, надо полагать, стали лучше… Но намного ли?

Первыми про прибывших добытчиков морисков узнали члены профсоюза водолазов. Это были небритые ребята, которые придерживались традиционных примет: когда надо нырять под воду — не бриться… А вот если они отправляются на отдых, то можно ездить стареньким "жилетом" по собственной физиономии, очищая ее от грязного черного волоса, сколько угодно.

На лов крабов, лангустов, омаров и ракушек надо было получить два документа; первый — разрешение на промысел, второй — квоту.

С бумагами подобного рода в Чили было строго, сапоги следили за этим в несколько десятков глаз и, если кто-то не подчинялся им, хватались за автоматы, так что вместо щук здесь нельзя было ловить окуней, а вместо лягушек — тритонов или головастиков. Все было разложено по полкам и расписано: сколько можно брать лягушек, сколько пескарей или, допустим, рыбы бакалавы.

Бакалава — очень вкусный и мясистый продукт, рыба, похожая на треску, только много крупнее трески — отдельные экземпляры попадаются весом в два центнера, когда кусок бакалавы — стейк — едоки снимают со сковороды, то исходят слюной… В этой слюне стейки и растворяются — тают во рту.

Но надо и днем и ночью помнить, что бакалава — опасная рыба, в жабрах у нее расположено несколько рядов крупных пятисантиметровых иголок, действуют они, как бензиновая пила с хорошо наточенной цепью. Если в эти зубы попадет палец — пальца не будет, пила тут же отрежет его, и палец окажется во рту какого-нибудь пучеглазого гурмана с цветными плавниками, любителя по выходным дням лакомиться человечиной. А если повезет, то не только по выходным…

Эмиля Бурхеса Геннадий так и не увидел; по рассказам он действительно был похож на старого, плохо вымытого румына с нечесаной головой и туго набитым едой животом; получив в руки щенка-водолаза, он куда-то исчез — то ли уехал на Гаити погостить к тестю, то ли отправился в Бразилию лакомиться копчеными змеями — никто этого не знал…

В общем, не было ни видно его, ни слышно. Такое поведение одного из руководителей фирмы "Юниверсал фишинг", мягко говоря, удивляло.

Чили — страна морская, океанская, длинным тощим чулком тянется с севера на юг на несколько тысяч километров, и везде один бок чулка жадно облизывает океан, пытается подвинуть твердь в глубину континента, но это у него не получается. Все, что есть хорошего у здешнего народа, так или иначе связано с океаном, поэтому вряд ли найдешь семью, где бы не было людей, так или иначе связанных с рыбным промыслом, с водолазными работами, с добычей на дне разных моллюсков, омаров и раков, с плаванием на судах вокруг южной оконечности континента или обслуживанием богатых буратино, устраивая для них гонки на яхтах и катания с водяных гор на пластмассовых досках.

Океан для чилийцев — такой же источник заработка, как и земля, поэтому они берегут его и, если кто-то пытается присоединиться к здешним промыслам, дают отпор. Потому Геннадий и засек так много колючих глаз.

Хотя ему было ведомо и другое: владивостокские власти проводили переговоры с властями чилийскими и достигли консенсуса, как любил говорить один пятнистый вождь недавней поры, заседавший на Старой площади. И где он только откопал это не очень приличное слово — непонятно. Но откопал же где-то…

А раз переговоры те прошли успешно, то и надежда на успех была — и лицензию на лов дадут, и квоту насчет креветок с ракушками определят.

Мысль о том, что дорогие водолазные катера были вывезены из Приморья лишь затем, чтобы продать их здесь, а деньги, — очень приличную сумму, — положить в чей-то карман, в голову Геннадия тогда еще не приходила…

А пока шли день за днем. Катера без дела стояли на внутреннем рейде порта Сан-Антонио, болтались, словно пробки на якорях, горючего не было ни капли, его нужно было покупать за американскую зелень, — денег на это тоже не дали… Денег не было даже на еду.

Чилийские водолазы объединились против прибывших из России людей, хорошо еще, что горластые сборища и манифестации не устраивали… Не то ведь здешний народ запальчивый, начинен порохом по самые ноздри, стоит только к заднице поднести спичку, как тут же громыхнет взрыв.

Геннадий встречался с руководителем водолазного профсоюза, человеком выдающейся внешности, — самой примечательной частью его тела был нос. Длинный, горбатый, с бульбой на кончике. Бульба, похоже, была специально создана природой, как особое приспособление для сморкания и выражения неудовольствия.

Голос у профсоюзного лидера был резким, словно бы морская глубь продырявила в нем, как в духовом инструменте, несколько дырок разного калибра.

— Запасов морских у нас немного, — пел хорошо заученную песню профсоюзный предводитель, — может быть, даже очень немного — не хватит нам самим. А вы, приезжие, выгребете все до последней ракушки и поплывете дальше… Куда-нибудь в Атлантику. Или наоборот — на север. На Кубу, например, или в это самое, — он споткнулся, вспоминая сложное для себя название, лицо его напряглось, сделалось красным, нос еще более удлинился, — на Мадагаскар.

И почему он вспомнил Мадагаскар, — непонятно. Может, бывал там когда-то?

Часа полтора Геннадий пробовал сломать профсоюзного деятеля, склонить на свою сторону, поколебать его ложную убежденность, что русские водолазы способны разорить океан у берегов Чили, предводитель лишь наливался краской, которая имела у него не только бурый оттенок, бурый тон сменялся лиловым цветочным, цветочный — синим, синий — серым, серый переходил в чахоточную желтизну…

Этот тощий мужик в своих предках явно имел осьминогов — только эти бурдюки с щупальцами способны много раз менять окраску за несколько минут. В его жилах кровь головоногих смешалась с кровью людей. Вот и получился человек-осьминог. Если снять с водолаза штаны, то вполне возможно, на ногах, на пятках можно обнаружить присоски.

Расстались Москалев и предводитель водолазов недовольные друг другом.

Денег у Геннадия, чтобы подкормить свою команду, не было, повторюсь, совсем. Ни на хлеб, ни на пресную воду, ни на керосин, чтобы купить заправку для ламп и осветить помещения в глухую ночную пору, ни на простые таблетки от головной боли…

Ночью светили звезды, особенно яркими были огни Южного Креста, который здесь еще называли Латинским, светилась, переливаясь холодными светляками, и океанская вода, мелкими волнами-валами неторопливо вползающая в залив и так же неторопливо покидающая тишь портовой бухты.

Спасала рыба. Ловили ее прямо с катеров. Главное было зацепить на голый крючок хотя бы одну любопытную рыбеху, дальше дело шло проще: цопавшуюся рыбешку резали на кусочки, каждую дольку, сочащуюся сукровицей, которая привлекала добычу не только вкусом, но и запахом, также насаживали на крючок и отправляли за борт. На рыбные дольки насаживалась добыча покрупнее. А дальше было совсем просто… К вечеру была готова уха и две-три сковороды жареной рыбы.

Не хватало хлеба. С хлебом вообще было туго. Если бы можно было достать муки, то они могли бы сами печь хлеб, опыт по этой части имелся, но на муку опять-таки были нужны деньги. А денег не было.

И лицензии на лов не было. А раз не было лицензии, то о квоте они в основном только слышали, да еще видели в чужих руках бумажки с крупной синей печатью и размашистой подписью какого-нибудь большого военного чина, который имел возможность открывать ногой дверь в кабинет Пиночета.

Вполне возможно, что в свою пору этот чин вместе с Пиночетом после очень обильного ужина решили (на двоих) свергнуть Сальвадора Альенде, потом проспались и, дыша перегаром, успешно сделали это.

Российского Ельцина они, надо полагать, считали своей ровней, хотя пить так, как пил "царь Борис", эти ребята не умели: Борис Николаевич мог высосать, не отрываясь от горлышка, бутылку водки объемом ноль семьдесят пять, закусить рукавом и при этом пытаться еще что-то соображать. Правда, результаты этих соображений были непредсказуемы…

Кстати, жизнь у наших героев тоже становилась все более непредсказуемой. Хорошо, что хоть рыба за бортом водилась — мелкая, припахивающая корабельной соляркой, неказистая, но есть ее можно было, — на этом и продолжали держаться.

Лето было жарким, спасали только океанские бризы, обдували ласково, шептали что-то на ухо, будто вести с родной земли приносили, хотя акцент у этого шепота был непонятно каким, — скорее всего, испанским. А в испанском языке и Москалев, и Баша, и Охапкин с Толканевым были, простите великодушно, ни бе ни ме ни кукареку; испанский язык надо было изучать.

Но поскольку работы не предвиделось, то и учить его было вроде бы незачем.

— С кем я буду по-испански шпрехать во Владивостоке? — недоуменно вопрошал Охапкин. — С памятником Крузенштерну? С кобелями, охраняющими яхт-клуб на Змеевке? А?

Итак, чилийские водолазы относились к русским морякам отрицательно, свои же собратья-моряки, появляющиеся в порту Сан-Антонио, независимо от языка, цвета кожи и флаговой принадлежности понимающе, портовые женщины, занимающиеся променадом вдоль причалов — сочувственно, военные — безразлично, а вот шеф-кэп, главный мореход порта — гражданский человек, которому подчинялись практически все посудины, приписанные к Сан-Антонио, — дружелюбно. Он понимал, что русские попали в беду, только не знал, не понимал, как они из нее выкрутятся. Когда видел кого-нибудь из "русо", кивал дружелюбно, улыбался, что-то пытался втолковать, но поскольку говорил он по-испански, толкования его до адресатов не доходили.

Первым испанский начал изучать Геннадий, он понял, что без языка никакого общения с Чили, никаких объяснений с людьми и вообще жизни не будет. Вначале дело шло туго, испанские слова сваривались во рту, прилипали к нёбу, соскоблить их было почти невозможно, поэтому их приходилось повторять несколько десятков раз подряд и так до тех пор, пока они не становились своими…

Так прошел один месяц, за ним второй, потом третий. Ловцы морисков Сан-Антонио, они же члены профсоюза водолазов, продолжали выступать против русских коллег, готовы были скормить их акулам и осьминогам, уморить голодом, но разрешения на лов не давали.

Когда находишься далеко от дома, все, что осталось в родном дворе, в бухте, где любил купаться и ловить больших пучеглазых бычков, способных проглотить таз с бельем — такие у них широкие рты, — магазин на соседней улице, в котором продавали удивительно вкусную докторскую колбасу, кинотеатр, где регулярно идут старые советские фильмы, вызывающие в душе теплое щемление, — так вот, все это воспринимается очень обостренно, увеличенно, будто на прошлое навели большую линзу, способную комара превратить в бегемота; заметны, хорошо видны бывают все оттенки, которые раньше просто не замечал, не видел… Таковы, увы, особенности зрения нашего и вообще бытия.

Так было и у Москалева — находясь здесь, на краю земли, он вспоминал прошлое и сочувствовал самому себе, видя разные ловушки и неприятные ямы, приготовленные ему сегодня, а ведь можно было бы легко обойти все это, совершить маневр, оперевшись на чье-то плечо, но ничего этого не было, ни плеча не было, ни помощи… Да и молод он все-таки еще был.

Впрочем, молодость — недостаток, который быстро проходит, так говорят люди и при этом хитро посмеиваются. Может, в выражении этом скрыт ещё какой-нибудь смысл, невидимый и неслышимый?

Это уже потом он стал мудрее, набрался опыта, познал, как вести себя в сложных и острых ситуациях, как ведал и то, что мир, в котором он живет, состоит не только из мира людей, но и кое из чего другого, также живого… Знает, что голубой кит, например, может достигать длины в триста метров и веса в двести тонн, а колибри умеет летать задом наперед и делает это так же ловко, как и вперед передом. И что самые многочисленные птицы на земле — ярко-желтые, с черным крапом ткачи, которых Геннадий видал-перевидал в своих заморских плаваниях столько, что уже не считает, как многие "дарагие рассияне", подопечные господина Ельцина, что больше всего в мире серых горластых птах, именуемых воробьями. Иногда ткачи собираются в стаи по тридцать миллионов особей и вольно носятся над землей… Тридцать миллионов — это цифра!

И так далее.

После танкера Москалев служил на эсминце, в БЧ-2 — ракетно-артиллерийской боевой части, в зенитной батарее. В океане, в плавании, часто бывало так холодно, что матросы ломали себе челюсти, когда, пытаясь согреться, отчаянно стучали зубами… Особенно студено было в ноябре, в декабре, в январе — это самые неуютные, пронзительные месяцы. Лица у бравых мореходов делались синими, полуголые шеи покрывались колючими пупырышками, будто к коже прилипли ледяные иголки.

Но голь на выдумку хитра, особенно на кораблях, где железный холод может легко залезть в организм, в кости и остаться там навсегда, и это знал каждый морячок, даже тот, который впервые в жизни ступил на трап военной посудины. По территории зенитчиков (если можно так выразиться) проходила вентиляционная труба, через которую "продувалось" машинное отделение и теплый, а часто и горячий воздух выкачивался наружу.

Главное — воздух был теплый, грел. Зенитчики нашли способ, как не мерзнуть в океане. На выходное отверстие набрасывали брезент, снятый со шлюпки, и сидели под ним, как в шалаше, грелись. В общем, хороший был способ.

Про это узнал Феликс Громов — шеф БЧ-2, командир сообразительный и ловкий. Поскреб пальцами затылок, прикидывая, как лучше проучить подчиненных, произнес удовлетворенное "О!" и поспешил на камбуз к коку.

Там взял полведра муки и спустился в машинное отделение. Муку высыпал прямо в вентиляционную трубу, вентилятор мигом всосал белую пшеничную пыль и поволок дальше, на выход.

Поднявшись на мостик, Громов прокашлялся, освобождая голос от хрипа и объявил по громкой связи:

— Зенитная батарея — срочно построиться!

Зенитчики тут же вылетели из брезентовой схоронки и с большим недоумением начали разглядывать друг друга. У них были белые мучные лица, бушлаты были белыми и то, что под бушлатом, — также белым. Все было в муке. Тельняшка, синие полосы ее, например, совсем не просматривались, погоны тоже… Хохот волной покатился по всему кораблю. Зенитчики тоже смеялись, не отставали от других, смеялись над собой, над холодом, заставившим их заниматься изобретательством, над громко грохочущими железными волнами.

Сейчас, спустя годы, Москалев вряд ли бы подставился под выпад находчивого командира, придумал бы что-нибудь свое — ныне у него и седые волосы есть, и мудрость в котелке, и… хотя силы уже не те. Да все, честно говоря, не то, даже цвет воды во владивостокских бухтах и цвет неба над городскими заливами.

Миновало время, — очень немного времени, между прочим, — и Феликс Громов стал командиром "Выдержанного", а потом пошел дальше и, когда автор этих строк общался с ним осенью 1992 года, Громов был уже четырехзвездным адмиралом, командовал всем Военно-морским флотом Российской Федерации и о "Выдержанном", эскадренном тихоокеанском миноносце, наверное, уже совсем не помнил. А может, и помнил, не знаю.

Москалев этого тоже не знал.

Господи, какое было беззаботное и чистое то время, полное тепла, дружеских тостов, рукопожатий, подначек! Громову можно было, конечно, ответить своим ведром муки, несмотря на то что он командир, но зенитчики этого делать не стали. Наверное, потому не стали, что у них была совесть и, кроме совести, кое-что еще…

Но об этом — разговор особый. А вообще-то, с позиций Москалева, отсюда, издали, из жаркой чилийской печки, все видно очень хорошо, потому так часто и вспоминается прошлое.

Впрочем, если разобраться, печка здешняя не такая уж и жаркая. Днем печет так, что человек плавится, делается дурным, кожа с него слезает, как шкура с вареной колбасы, а вечером температура опускается до плюс шести-семи, и люди ознобно стучат зубами… Плюс шесть после плюса сорока пяти — это очень холодно.

У "Юниверсал фишинг" в порту имелся свой сотрудник, который, как и большие начальники, назывался так же выспренно, едва ли не по-королевски — "шеф флота" и был принят на работу, когда Геннадий еще только готовился со своей "армадой" отплывать из Владивостока. Звали его Серхио Васкес.

Происходил Серхио из богатой семьи, был общительным, в его обязанности входило решение вопросов, связанных с деятельностью катеров и вообще со всякими морскими делами. Помочь Геннадию он не мог, но, как и шеф-кэп, относился к бедам его сочувственно.

Как-то он прибыл на внутренний рейд на легком катере — сам сидел за рулем, щурился доброжелательно, иногда приподнимал защитные очки, чтобы поймать глазами яркий лучик солнца, а если удастся, то и уцепить его зубами. Около москалевских ботов, выстроившихся в одну линию, дал реверс, — резко затормозил, из-под днища его катерка вылетел большой вспененный вал, похожий на снежный… Серхио съехал с этого вала чуть ли не на заднице и поинтересовался, где находится Маскаилёфф?

Геннадий вышел на палубу, сбросил шефу флота веревочный трап. Тот по-обезьяньи ловко взлетел на водолазный катер.

Разговор шел на морском воляпюке — смеси русских, испанских, английских слов, жестов, мычания, закатывания глаз под лоб, улыбок, хрюканья и еще десятка других вспомогательных способов, которые описать, а значит, и передать невозможно.

Все дело в том, что на каждом катере у Геннадия имелось по два вспомогательных плота, а по штатному расписанию положен был один. Вот Серхио и предложил продать плоты, положенные сверх нормы, а вырученные деньги пустить на жизнь.

Мысль была хорошая, Геннадий о плотах уже думал. Если не продать хотя бы что-то, то очень скоро его славный коллектив поволокут ногами вперед на местный погост. Ждать этого торжественного момента осталось недолго. И тем не менее Геннадий отрицательно покачал головой.

— Но, Серхио! — сказал он.

Брови на лице шефа флота удивленно подскочили и заползли под волосы.

— Вдруг нам не сегодня завтра дадут лицензию, а? А у нас плотов нет…

Брови, запутавшиеся в густой шевелюре Серхио, выпутались и встали на свое место: это надо же, какой наивный тип этот русский капитан! Пока он не сунет паре-тройке волосатых лап по толстой пачке денег с изображением американского дядьки, чье лицо украшено приторной улыбкой, дело не сдвинется ни на миллиметр, да и потом, когда сдвинется, также придется добавлять "зелень" в те же самые волосатые лапы. Наивный Геннадий верит в то, во что ни один чилиец уже лет двадцать не верит…

— Хэ! — огорченно махнул рукой Серхио и прыгнул в свой легкий, как пушинка катерок. Прежде чем отплыть, достал из рундучка, находящегося под водительским сиденьем, три буханки хлеба и перекинул Геннадию на борт, тот ловко поймал хлеб, буханку за буханкой, прижал руку к груди — спасибо, мол. Серхио в ответ только головой покачал:

— Хэ, русо-русо!

Опасения насчет плотов у Геннадия имелись веские: все прибывшее из Владивостока имущество висело на нем (кроме горняцкого, естественно), за все с него спросят, за каждую гайку и обрывок каната… И если чего-то не будет хватать, голову открутят. Открутят не Баше, не Толканеву с Охапкиным, а ему, Геннадию Александровичу Москалеву. И, естественно, постараются прицепить какой-нибудь хлесткий ярлык.

А ярлыков Геннадий опасался.

Жаренная в большинстве случаев на воде и собственном жире рыба надоела до тошноты, все попытки добыть разрешение на промысел морисков ничего не дали и перспектив не было никаких, умирать на чужой земле, где даже солнце утром, обычно сияющее, радостное, часто казалось черным, тоже не хотелось. Да и во имя чего умирать, спрашивается? И ради чего?

Ради трех катеров, которые в полутропической жаре и едкой соленой мокрети уже начали гнить и, если их не ремонтировать регулярно, не подкрашивать и не убирать ржавь, через год от них останется лишь одно воспоминание, — ради этих катеров умирать?

Связи с Владивостоком не было. Чилийские компаньоны, которые должны были помогать Москалеву, исчезли.

Что делать?

…Геннадий проснулся рано утром, когда на небе тусклыми стеклянными осколками еще светили звезды, в родных краях неведомые совсем, чужие, разбросанные густо, беспорядочно.

Голову и во сне, и в яви сверлила одна болезненная мысль: как быть, что делать? Они находятся в беде. Наверное, шеф флота был прав, когда предложил продать пару запасных плотов, а на вырученные деньги купить вволю хлеба, несколько батонов колбасы, сыра, бутылки три-четыре местной вонючей водки, которая русскому люду не нравилась очень, поэтому будет лучше, если им удастся купить бутылку спирта. Спирт крепче, чище, да и понадобиться может не только для того, чтобы промывать им желудок…

В рыжеватом утреннем сумраке было плохо видно, он вытянул перед собой руки, пошевелил пальцами и шевеления не засек. Это что, здешний сумрак по утрам стоит такой или чего-то еще? Неужели он начал слепнуть? От рыбной диеты, что ли?

Он послушал, что там за бортом, что происходит?

В бухте было спокойно, тихо плескалась вода, слышалось недовольное хрюканье проплывающего недалеко морского льва — видимо, по курсу ему попалась стая чаек, бултыхавшихся в ряби, и лев согнал их с дороги, следом раздался гудок сухогруза, который двигался на север и прошел мимо ворот в бухту, без захода в Сан-Антонио… Неожиданно он отчетливо услышал стук — что-то твердое толкнулось в борт катера.

Мгновенно, не теряя ни секунды, Геннадий вылетел на палубу: кто тут?

Оказывается, к нему подплыл невесомый катерок Васкеса, и Серхио уже накинул на причальный крюк, вваренный в железо палубы, именуемый уткой, веревочную петлю, чтобы его пушинку не утащило в океан, Москалев не сразу узнал шефа флота и чуть было не огрел его кулаком, но через мгновение протер глаза:

— Это ты?

— Нет, шеф канцелярии господина Пиночета привез господину Москалиёфф личный пакет от прези-дента Чили. — Серхио засмеялся, от души засмеялся: показал все свои тридцать два роскошных зуба.

— Тьфу, я мог же сейчас тебя искалечить. — Геннадий махнул рукой: морской народ везде одинаков, что в России, что в Чили, что еще где-нибудь: любит розыгрыши — то юнгу пошлет к электрикам за ведром тока, то велит выстирать любимый кусок ветоши старшего механика, то заставит поцеловать в задницу только что добытого осьминога, а на рындбуле завязать морской узел, хотя рындбуль — самый короткий конец на судне, не больше среднего пальца, а другой салага получит от боцмана указание пришить к рындбулю три пуговицы, а на выстиранных белых штанах капитана зашить черными нитками мотню. Можно себе представить крик, который родит самый главный человек на судне…

Серхио малость пригасил улыбку.

— Ты думаешь, я шучу, а я не шучу. — Он выдернул из бардачка конверт, украшенный цветным, прямо-таки королевским вензелем, небрежно помахал им. — Вот оно, приглашение!

Шеф флота не обманывал: Пиночет решил посетить Сан-Антонио вместе с супругой и созывал на эту топтучку, сдобренную шампанским и черным вином, разный именитый народ. В число приметных людей, которым Пиночет захотел пожать руку, включили и Геннадия Москалева.

Поверив в это, Геннадий озадаченно и одновременно довольно поскреб пальцами затылок: хорошо, что он свои последние штаны и куртку с золотыми капитанскими шевронами сохранил, не обменял на хлеб. На встречу с Пиночетом конечно же надо сходить — вдруг на этом высоком пикнике можно будет решить что-нибудь дельное?

И еще. Явно там вместе с вином будут разносить и сигареты… С сигаретами была полная беда, они сидели в заднице и не знали, как из нее выбраться, купить сигареты было не на что… Поэтому каждый день один из них, — скажем так, исполняющий обязанности "дежурного", — плыл на лодке к берегу, там в порту, на набережной, где-нибудь около обвешанного огнями кафетерия или у магазина собирал брошенные на землю чинарики. Из чинариков вытряхивали остатки табака и городили "козьи ноги" — самокрутки, дымили со сладким выражением на физиономиях…

В общем, дошли они до ручки. Охапкин вспоминал благословенные времена, когда во Владивостоке мог курить сколько угодно, в каждую дырку мог засунуть по сигарете: в зубы, в уши, в ноздри, куда хочешь, — словом, все сигареты запалить и дымить, дымить, дымить… Ах, какие были возможности! Сигареты существовали всякие — и дорогие, например, "Джебел" в картонных коробках, были сигареты среднего достатка — "Опал" с фильтром, а также дешевые, которые он любил, вообще без фильтра — "Шипка", "Солнце"… Охапкин здесь, в Сан-Антонио, даже за голову хватался:

— Это надо же, мы бычков заставляли докуривать за нас "Шипку" — какие дураки были!

Геннадий знал этот фокус: на рыбалке на крючок часто насаживались мясистые, с разработанными челюстями, пучеглазые бычки. Очутившись на берегу, такой бычок немедленно распахивал рот и ему тут же в зубы вставляли окурок. Бычок от удовольствия даже трепыхаться переставал, самозабвенно затягивался дымом и хлопал большими твердыми губами.

Опытные любители побродить по миру, да поротозейничать, очень радовались, когда курящий бычок попадал им в глазок видеокамеры, хохотали так, что от пиджаков отлетали пуговицы. Правда, бычкам так смешно не было…

Прием проходил в большом, с мрачными темными стенами зале, очень похожем на танцевальный. Тут, кажется, еще даже сохранился запах пота от вчерашних танцулек и дешевого молодежного одеколона.

Собралось, по прикидкам Геннадия, примерно сто человек, может, чуть больше, — народ в основном подтянутый, с торжественным выражением в глазах и печатью многозначительности, прочно наложенной на лица…

Говорят, что точность — вежливость королей, Пиночет повел себя, как король, появился секунда в секунду. Плотный, в черном, аккуратно сшитом штатском костюме, скрывающем лишний вес, с тяжелым лицом, он прошел вдоль длинной шеренги гостей, с каждым поздоровался за руку. Около некоторых задержался, видимо, знал этих людей лично, задержался и около Геннадия, которого видел первый раз в жизни:

— Русо?

— Русо.

Пожал руку и пошел дальше. Единственное, что отметил Геннадий, — очень властный взгляд малоподвижных темных глаз. А вот жена Пиночета Люсия вела себя иначе, в ней было что-то девчоночье, молодое, легкое, она шла позади мужа и улыбалась, источала что-то домашнее, лицо ее было добрым.

Как понял Геннадий, встреча эта была у Пиночета обычной, без далеко идущих целей — он часто совершал такие поездки, принимал участие в обедах, не против был и поужинать где-нибудь в забегаловке, поглядеть на жизнь обычную, простую, что-нибудь намотать на ус, а потом издать нужное распоряжение…

С покойным Сальвадоре Альенде он когда-то был близок, дружили они семьями и, видать, случались у них душевные беседы, и не одна; но правительство у Альенде было вороватым, как, к слову, и у Ельцина (за примерами далеко ходить не надо), больше заботилось о своих карманах, чем о государственной казне… Так говорили, во всяком случае. Это вызывало в обществе раздражение, недовольство перекинулось в самую опасную для правительства среду — в армию, — в результате Чили взорвало. Альенде был убит сторонниками Пиночета, сам же Пиночет пришел к власти. Для наиболее громкоголосых своих противников на городском стадионе Сантьяго он устроил лагерь, очень далекий от оздоровительного, тех, кто не захотел понять, что происходит, поставил к стенке. Даже раздумывать не стал, хорошо это или плохо.

Вначале имя Пиночета произносили с ненавистью, потом, как понял Геннадий, многие чилийцы стали произносить его с уважением. Любви не было, но уважение было. Уважали за то, что убрал из общества воровство, расправился с бандитами, заставил забыть такое понятие, как голод.

В общем, он выдворил из Чили то самое заплесневелое, худое, темное, что в Россию приволок Ельцин со своей полуграмотной теннисной командой.

Что оказалось интересно: на посту алкалде — мэра Сан-Антонио сидел русский, вполне представительный господин с седой щеточкой усов, очень похожий на актера Джигарханяна. Происходил мэр, надо полагать, из потомков первой волны эмигрантов-белогвардейцев…

В голове невольно возникла мысль: а ведь все дела скорбные с лицензией и квотой можно решить через мэра, но через минуту эта мысль непотребная угасла… В России, особенно ельцинской, это можно провернуть очень легко, а в Чили, на этом диком латиноамериканском западе — вряд ли, Чили — не Россия, и тут страну не хавают большими кусками, как у нас, вместе с заводами, землями, электростанциями, городами и реками, с месторождениями ископаемых и несметной тайгой. У тех, кто раньше в Чили имел серьезные воровские желания и инстинкты, ныне этого нет — Пиночет истребил.

Едва Пиночет поздоровался с приглашенными, — с каждым лично, более того, он поздоровался за руку даже с уборщицами, — как появились официанты с серебристо позвякивающими бокалами на подносах, в ту же минуту были внесены в зал и большие столы с едой. Еды было много, вся еда свежая, ароматная.

Геннадий невольно вздохнул: эх, один бы такой стол закинуть на катера к мужикам — вот был бы праздник!

Алкалде-мэр оказался не единственным русским, живущим в Сан-Антонио, были и другие. К Геннадию подошел невысокий человек с коротким седым бобриком на голове, в очках, поинтересовался тихим спокойным голосом:

— Вы русский?

— Русский.

— И я русский. Зовут меня Рони. — Он пожал Геннадию руку, сосредоточенное лицо его разгладилось, глаза под стеклами очков потеплели. — Занесло же вас сюда…

— Занесло, — согласился Геннадий.

Рони снял с подноса два бокала с красным, на вид почти черным искристым вином, один себе, второй Геннадию, чокнулся.

— Меня нечистая сила тоже когда-то занесла сюда… — сказал он, отпил несколько глотков, одобрительно наклонил голову: — Хорошее вино. — Потом помял языком что-то во рту, похвалил: — В меру густое, вкус выдержанный… Люблю такое вино. — Рони выпрямился и произнес, глядя куда-то вдаль, в угол, в полумрак большого зала: — Хотя родился я в Саратове…

Геннадий с интересом глянул на него: на военного преступника, полицая, расстреливавшего в годы войны своих земляков, Рони не был похож, на примака, уехавшего за границу к жене, тоже не походил, тогда кто же он?

Рони угадал, о чем думает собеседник, усмехнулся невесело, — кажется, на него накатило былое, и было оно непростым.

— В сорок первом году, когда началась война, нам с соседом Андрюхой было по семнадцать лет, и мы стали рваться на фронт — защищать Родину. — Рони вновь чокнулся с Геннадием. — За нас, юных дураков!.. Мы были чисты в наших порывах. — Отпил немного вина, со вкусом почмокал. — И совершенно искренны. Прибавили себе годов и оказались в действующей армии. Без всякой подготовки. Винтовок не было, вместо них нам выдали деревяшки.

— Какие деревяшки? — не понял Геннадий.

— Обычные деревяшки, которыми играют дети, довольно грубо выструганные, примитивные. Стрелять из них можно только во сне. С этими деревяшками мы и пошли на пулеметы, — по-русски Рони говорил довольно прилично — язык сохранил, удалось ему это. — Нас и положили… Мы с Андрюхой бросили деревяшки и прыгнули в кусты. Думали там отсидеться. Отсидеться не удалось, немцы обнаружили нас и загнали в лагерь. Лагерь был, судя по всему, сборный, полевой, охраняли его слабо. Ночью мы с Андрюхой убежали и — к своим. Свои встретили нас нормально, накормили кашей, напоили чаем и отправили к особисту — так было положено. А тот даже разговаривать с нами не стал, окинул взглядом и приказал: "Расстрелять!" Нас с Андрюхой повели на расстрел. Вели такие же молодые лопухи, как и мы, единственное что — винтовки у них были настоящие, не деревянные. Как бы там ни было, мы их скрутили, винтовки забросили в кусты и убежали. А бежать-то особо некуда было — только через линию фронта. Думали — попадем к партизанам. А попали снова к немцам. В лагере пробыли до конца войны, в сорок четвертом нас отправили на сельхозработы, к бауэру, мы ему понравились, он и оставил нас у себя. Познакомились с двумя полячками, женились на них, а когда все кончилось и Гитлера застрелил адъютант в его же яме, мы уехали в Латинскую Америку. Осели здесь, в Чили. — Рони снял с подноса у очередного пробегающего мимо официанта два бокала с вином, один отдал Геннадию. — За то, чтобы жизнь ваша была лучше нашей.

— А что напарник ваш? — осторожно полюбопытствовал Геннадий, ему показалось, что Рони в своей горькой истории не все рассказал, кое-что опустил… Вот только что? Впрочем, Геннадию до этого не было никакого дела. — Жив он?

— Андрюха-то? Чего ему сделается? Жи-ив. — На лице Рони неожиданно появилась грустная улыбка. — Живет в Сантьяго, внуков нянчит, в кино с ними ходит. Прихварывает… Но тут ничего не сделаешь — годы. Старость пришла — отворяй ворота.

Рони провел бокалом у себя перед лицом, задержал на несколько мгновений, ловя аромат вина, довольно кивнул. Предложил:

— Выпьем за Россию!

Выпили. Вино на этот раз вообще оказалось отменным. В России такие вина водятся, наверное, только на Кавказе, в персональных подвалах, о них Геннадий только слышал, но никогда не пробовал.

Но главное не это, главное, было много свежей еды, надо было хотя бы малость поесть.

— Скажите, Рони, а если я попробую сейчас пробиться к мэру, чтобы переговорить с ним, удастся это мне? — спросил Геннадий.

Тот отрицательно покачал головой.

— Вряд ли. Мэр находится рядом с Пиночетом, а у Пиночета очень сильная охрана.

В общем, пробиться к мэру Москалеву не удалось. Вопрос о лицензии и квоте на вылов морисков продолжал висеть в воздухе…

В конце концов стало окончательно ясно, что желанное разрешение и бумажку с квотами фирма "Юниверсал фишинг" не получит никогда. Геннадий минут двадцать сидел, неподвижно глядя в одну точку, у себя в тесной каютке, — о чем-то думал. О чем именно думал, понять было невозможно и одновременно это было понятно без всяких слов.

На душе ничего не было — ни боли, ни нервного озноба, даже озабоченности, и той не было, а была какая-то странная пустота, которую породить могла только беда, еще, может быть, болезнь, не поддающаяся лечению.

Геннадий встряхнулся, словно бы пробитый током, перевел взгляд на иллюминатор. За окном синело безмятежное искрящееся море, был виден белый, ярко освещенный солнцем мол, чуть дальше — длинное складское помещение, примыкающее к бетонной косе, опутанной колючей проволокой, еще были видны чайки, много чаек, чертящих плавные светлые линии по пространству.

Безмятежности океана можно было только позавидовать.

Что делать с имуществом, висевшим на нем, за которое он расписался в бумагах, коих насчитывалось не менее полусотни, Геннадий не знал. Назад, домой, катера он вряд ли сумеет доставить — для этого нужен как минимум рефрижератор, но рефрижератора нет и не будет… Тем не менее, за каждую железку, за каждую гайку с болтом с него спросят. И не просто спросят, а сделают это строго, с пристрастием. Что он ответит придирчивым ревизорам или как их там зовут?

Насколько ему стало известно, у горняков, которые прибыли в Чили на одном с ним рефрижераторе, дело тоже не пошло, поэтому от всех довесков, которые у них имелись, славные золото- и нефтедобытчики благополучно избавились.

Свои плашкоуты они продали втихую, никого не ставя в известность, из-под полы, Геннадий никогда не видел эти плавсредства и мало что слышал о них, а если и заводился случайно разговор об этих мелких, но очень нужных суденышках, то потом он лишь удивлялся тому, как ловко, с чертенячьим искусством разговор уходил в песок, будто плашкоутов никогда не было, они просто померещились уставшему от жизни в Чили господину Москалеву.

В голове невольно возникала мысль: а что, если и водолазные катера были привезены сюда на горбу рефрижератора для такой же продажи? Продадут их, деньги распределят по карманам, — таких карманов будет немного, три, максимум четыре, — а Москалева вежливо попросят сойти вместе с командой на берег? Геннадий допускал такой вариант — может быть и это. Хотя водолазные катера, да еще с начинкой, среди которой были и барокамеры для приведения подводного ловца, заболевшего кессонной болезнью, в чувство, — очень серьезная техника.

Но для того, чтобы продать катера, Эмиль Бурхес должен был появляться здесь каждый день, — ведь надо почистить, отдраить все железки едва ли не до зеркального сверка, отладить машины и оборудование, а Бурхес вел себя лениво, сидел где-то в норе, много спал и воспитывал щенка-водолаза, совсем не думая о том, что катера просто-напросто гниют на внутреннем рейде Сан-Антонио.

Владивосток молчал, оттуда также не приходило ничего — ни распоряжений-указивок, ни советов, ни сочувственного бормотания, — ни одного словечка, в общем. Геннадий был забыт в Чили, брошен со своими капитанами на произвол судьбы.

Надо было добывать деньги и отправляться домой, пока они не сгинули здесь, в далеком-далеке, на чужбине, уже здорово им опостылевшей.

Но чтобы у них в кошельках завелись хотя бы какие-то деньги, надо было что-нибудь продать, в первую очередь то, что меньше всего нужно в их хозяйстве.

А меньше всего на этот момент нужны были дубли спасательных плотов, шеф флота был прав… На каждом катере должно быть по одному спасательному плоту, второй — это уже перебор, двадцать два, как в игре в "очко"…

Но ведь Москалев головой отвечал за эти плоты, достатком своим, жизнью, совестью, которую он всегда старался держать в чистоте, не давал ее запятнать… А с другой стороны, жизнь человеческая дороже всякого имущества, злата и серебра, этому его учили в советскую пору… Но пора на дворе сейчас совсем не советская.

Что делать?

Хорошо еще, что мужики не ропщут, молчат, хотя иногда поглядывают на него осуждающе, как на проштрафившегося командира… Но рн-то в чем проштрафился, скажите?..

Вечером Геннадий собрал свою команду. Заварил чай — заварка еще имелась, взяли ее из дома с запасом. Помял пальцами лицо — ему предстояло принять непростое решение.

— Ну что, господа мореманы, проведем совет, как Кутузов когда-то проводил в Филях, — предложил он.

— Как правильно будет — "мореманы" или "мареманы"? — прищурив один глаз, поинтересовался Охапкин.

— Правильно будет водоходы. Или морепуки. Или океанобежцы. Как хочешь, так и произноси. В словаре я как-то глядел, указано — мареманы… Но мореманы — будет более по-русски. А поскольку катер наш — это русская территория, то давайте и талдычить по-русски, — Геннадий подтянул к себе кружку с чаем, заправил ее сахарином и взял с тарелки сухарь. Черный сухарь, с родины, ржаной, чилийцы с такими сухарями не знакомы.

— Ну что, Алексаныч, сдаем Москву супостату или нет? — спросил Баша.

— Москву сдавать не будем, но отступить придется. — Геннадий отхлебнул из кружки чая, попробовал его на вкус, чай был неплохой, индийский, из пачки, украшенной знаменитым нарядным слоном.

— В каком смысле отступить? — не понял Баша.

— В прямом. Нас здесь, на рейде этом, постараются сгноить. Ничего из затеи с нашим "джойнт венче" не получилось. И не должно было получиться, судя по поведению дорогого владивостокского начальства… Теперь у нас цель другая — добраться живыми до дома.

— А имущество как?

— С имуществом пока останусь я. А вы, когда доберетесь до Владивостока, постарайтесь выяснить, в чем дело и вызволить меня отсюда.

— Деньги на билеты где возьмем?

— Продадим дубли спасательных плотов — вот и деньги.

Баша — он сегодня был наиболее активным, озадаченно поцокал языком.

— Так с тебя, Алексаныч, могут за это спросить…

— Могут, но оставаться здесь нельзя. Если останемся, нас тут, под горой, на кладбище, и зароют.

— Значит, шансов на лицензию никаких?

— Ни одного из сотни. Профсоюзы здешние объединились окончательно и выступили против нас. Все вместе, не только профсоюз водолазов.

— Тьфу! — отплюнулся Баша.

— В общем, Толя, отсюда надо выбираться. Для начала хотя бы одному. Кто первый?

— Может, тебе лучше первым, Алексаныч?

— Я же ответственный за имущество… А если что-то случится, если стычка с местными властями, когда надо будет предъявлять документы и это должен делать старший, тогда как? — Геннадий с сомнением покачал головой. — К сожалению, я могу уехать из Чили только последним, когда над всеми "i" будут поставлены точки. Итак, кто полетит первым домой, выбирайте. Здесь оставаться нельзя — подохнем от голода.

— Алексаныч, мы все готовы улететь первыми. — Охапкин вздохнул. — Поэтому, чтобы между нами не было драки, реши сам, кто полетит первым и у кого хватит решимости и ума прийти во Владивостоке к начальству и стукнуть кулаком по столу.

— Понятно, — Геннадий согласно наклонил голову, — из Чили во Владивосток самолеты не летают, только во Франкфурт-на-Майне, а оттуда уже можно добраться до Москвы… Причем во Франкфурт летают всего две компании — немецкая "Люфтганза" и французская "Эр франс".

— Билет дорогой?

— Недешевый. Полторы тысячи долларов.

— Це-це-це! — не удержался Баша. — Кусается… Других рейсов нет?

— Я же сказал — только два.

— Кстати, мы же забыли о нашем посольстве… Надо бы там побывать, вдруг помогут?

— Не помогут, — Москалев покачал головой, в глазах у него возникло сомневающееся и одновременно виноватое выражение, — но попробовать можно.

— Давай решим так: черту подведем только после того, как побываем в посольстве. Они все-таки власть, знают, что к чему, народ там опытный…

— Опытный-то опытный. — Москалев не выдержал, усмехнулся грустно, и собравшимся неожиданно стало понятно, что он наверняка знает нечто такое, чего нее знают они. — Да только опытные посылают на три буквы много чаще и хлеще, чем неопытные.

Разговор в посольстве был короткий. К Геннадию вышел грузный, с мешками, набухшими под глазами, мужик в рубашке, сильно пахнущей потом, с темными пятнами под мышками. В зубах — сигарета.

Перекинув сигарету из одного угла рта в другой, мужик сощурил глаза, словно хотел расстрелять Геннадий из пистолета.

Собственно, потный человек этот не был посольским работником, он трудился в консульстве и, видать, здорово там переутомлялся, раз так сильно потел.

— Ну чего, что за вопрос? — поинтересовался он сиплым, как у боцмана, никогда не покидавшего палубу родного судна, голосом.

Геннадий объяснил.

— А вы когда приехали, у нас отмечались?

"Вообще-то не приехали, а приплыли", — мысленно поправил "боцмана" Москалев.

— Нет, не отмечались. По положению, тем, кто имеет паспорт моряка, отмечаться необязательно.

— Тогда чего сюда пришел? Чаю с послом попить? Вряд ли посол захочет. А я… я тем более не захочу, — видать, этот мужик с прохудившимся, наполненным мокротой голосом по рангу был выше посла. Или считал себя выше…

Геннадий понял, что делать ему здесь нечего, такой консул может и обматерить, и парой подзатыльников наградить, и ногой вытолкать из посольского помещения. Настоящий российский дипломат, словом. Современной формации, так сказать.

Вздохнув сдавленно, будто получил удар кулаком в живот, Геннадий молча повернулся и двинулся к двери. Даже если от такого дипломата и будет помощь, то брать ее зазорно. И противно, вот ведь как…

Пока ехал на автобусе назад, из головы не выходил консульский работник с его борцовской шеей, источающий целые струи запашистой соленой влаги. Какая же мать его родила, а? И кто у этого мужика отец? Не отец, а бракодел — не мог слепить нормального человека, у которого и совесть есть, и чувство сострадания, и запас тепла в душе, и уважение к другому, извините, "двуногому" заложено — все, как у всех, но нет, недотянул папаша, недоработал, не выполнил своего долга, вместо человека слепил получеловека…

От Сантьяго до Сан-Антонио — примерно сто восемьдесят километров, и все сто восемьдесят километров потный консул с мокрой сигареткой, которую он перекидывал из одного угла рта в другой, не выходил из головы. За окнами автобуса под усыпляющее гудение мотора проплывала жгучая красная земля, мелькали деревья, густо обвешанные птицами, как яблони плодами в урожайный год, домики с цветными крышами, но Москалев не обращал на пейзажи внимания — его одолевала душная обида. Было так обидно, что казалось — внутри его раздается слезный скулеж. Сидит кто-то около сердца и плачет.

Наверное, это страдала и плакала его душа… Хотя глаза Геннадия были сухи, неподвижны, словно бы он смотрел в одну точку, лицо тоже было сухим, каким-то замершим. Вообще-то на посольство у ребят была надежда, — малая, но была; в случае, если ничего не сложится, провиснет, лопнет, посольство поможет, подстрахует, вмешается, выручит граждан России, а оказалось — нет, не выручит…

Одна мысль, не самая добрая, наползала на другую, такую же темную, пышущую холодом, вторая — на третью, третья на четвертую, и круговорот их был, кажется, бесконечен. Ничего светлого в этом круговороте не виделось.

Пришел в себя Москалев, когда автобус подъезжал к Сан-Антонио. День клонился к концу, но все равно солнце жарило так, что яичницу можно было приготовить если не в собственных ладонях, то на длинном пластмассовом козырьке бейсболки. Или на разогретых солнечными лучами придорожных камнях. Проселочная пыль потрескивала остро, словно бы обработанная электричеством; если в пыль эту попадала рука или нога, то на коже мгновенно вспухал волдырь.

Город Сан-Антонио нравился Москалеву — кирпично-красная плодородная земля, где в любом углу из простой зубочистки может легко вырасти баобаб или кактус, высокие деревья с вечнозеленой листвой и большим количеством голосистых птиц (хотя не у всех птиц были приятные, ласкающие слух голоса, — например, у попугаев их душевное бормотание напоминало скрип несмазанных колес), воздух, пахнущий морем и душистыми плодами манго, тяжелый плеск океана, слышный даже на центральной улице.

Кстати, о голосах. У русских ворон голоса, например, много краше и протяжнее, чем у чилийских крючконосых попугаев, способных клювом своим перекусить не только ветку железного дерева, но и человеческий палец. Лапу у курицы, неосторожно приблизившейся к дереву, попугай перерубает в одно касание, — в результате курице приходится ходить на костыле…

Водолазные катера, стоявшие на внутреннем рейде, были видны издалека, — Москалев постарался обновить корпуса, сам лазил по посудинам, зачищая ржавые облезлости, соскребая отвердевшие соляные пятна, закрашивая неровности и ободранные до грунта, неряшливо выглядевшие места.

В глотке у него возникло что-то жесткое, горькое, — было жаль и ребят своих, поверивших организаторам "экспедиции за морисками", и самого себя — ведь у него дома сын остался, совсем еще маленький, Валерка, и как там жена справляется с ним?

Коли уж посольские на помощь не придут, то Эмиль Бурхес тем более не придет… вывод из этой истории один: из беды придется выбираться самим, собственными силами.

В портовом управлении он зашел к шефу флота, — кабинет у того, несмотря на пышное название должности, был не больше каптерки уборщицы, — Геннадий постучал в дверь и, войдя в кабинет, улыбнулся печально и произнес одну-единственную фразу:

— Я согласен.

Не думал он, что так закончится дорога его группы и его самого в далекую, очень романтичную Южную Америку…

Продать плоты оказалось делом непростым, проще было продать собственную руку, почку или… что там еще в человеке продается? — желудок, набитый, как у чайки, рыбой? Только кому он нужен, желудок этот? Вонючий орган, который все время ноет, ноет, ноет, требует мяса, но, кроме рыбы, ему нечего предложить.

Все выходы из порта охраняли военные, они находились везде, во всех помещениях, даже там, где прислуга обычно хранит мусорные ведра, в бухгалтерии и складе сигнальных флажков; на воротах вообще стоял целый взвод сторожей, вооруженный американскими автоматическими винтовками… Все наземные службы были подчинены людям в форме и заняты ими.

Геннадий помялся, — неудобно было спрашивать, — но поскольку доведение сделки до ума было поручено Серхио Васкесу, все-таки спросил:

— Серхио, а как вывезешь плоты с портовой территории? Военные ведь не дадут…

Серхио озадаченно поскреб пальцами затылок: ну совсем как замороченный, забитый жизнью русский мужичок, красноречиво приподнял плечи и проговорил:

— Поломаем голову, а там видно будет…

Все-таки он был большим человеком. Серхио Васкес на грузовиках вывез три запасных плота в Вальпараисо, там плоты были проданы богатому человеку, у которого во владении находился целый флот… Кроме флота — большое имущество на земле.

Богач, брюзжа что-то про себя, поплевал на пальцы и от большой кучи денег, хранившейся у него в сейфе, отложил в сторону три пачки. Это было примерно в три, а то и в четыре раза меньше того, чего на деле стоили плоты.

Серхио дернулся, выпрямился напряженно, но хозяин, недовольно шевельнув большим животом, — живот у него был действительно большим, просто выдающимся, настоящий портовый пакгауз, — предостерегающе поднял правую руку:

— Больше не дам ни одного песо… У меня их нету.

— А это? — Серхио показал пальцем на гору пачек, находившихся в сейфе.

— Здесь каждая кредитка расписана… Все деньги находятся в обороте. — Богач угрюмо и одновременно угрожающе поглядел на Серхио.

Серхио примирительно вскинул обе руки: раз богатый человек не может заплатить то, что положено, — не надо, пусть хозяину от этого будет лучше, пусть каждый день он ест европейские анчоусы, намазывает на них повидло из гуаявы и запивает шотландским виски… И вообще пусть у его жены будет хороший любовник, чтобы сварливая женщина не доставляла ему лишних беспокойств, особенно по ночам.

"Ну и хряк, — невольно подумал Геннадий, — ни стыда, ни совести, ни бумажки под хвостом, чтобы не воняло". Вслух же ничего не сказал, для этого не хватало запаса испанских слов, — лишь отвернул голову в сторону.

Хряк все понял и повернул голову в обратном направлении.

— Вах! — на грузинский лад, темпераментно и гневно воскликнул Серхио, когда они вышли на улицу, и вскинул руки в огорченном движении. — Как бы он нас с тобою военным не заложил.

— Не должен вроде бы, — неуверенно пробормотал Геннадий. А с другой стороны, в Чили на этот счет, возможно, существуют другие правила, не те, что в России.

— Это в России предавать нельзя, а здесь… здесь все можно.

Другое сейчас беспокоило его: сколько человек он сумеет отправить домой на вырученные деньги? Сумму надо собирать немалую. Для начала ведь надо добраться до Сантьяго, оттуда до Москвы, и от Москвы — хорошо, если без пересадок, — до Владивостока… Итого три, а то даже четыре крутых плеча.

— Я понял, о чем ты думаешь, — сказал ему Серхио.

— Тут догадаться нетрудно. — Геннадий невольно вздохнул, с силой потер пальцами виски: чувствовал он себя не в своей тарелке. — Задачка для школьника.

Эту фразу Серхио не понял, но на всякий случай согласно кивнул, да и расстроенное лицо Геннадия говорило очень о многом. А Москалеву горло сжало что-то жесткое, он подумал, что очень скоро может остаться один, совсем один в чужой стране, никого не будет рядом — ни Толи Баши, ни Ивана Охапкина, ни Сергея Толканева — ни-ко-го. Только он и три катера с российскими флажками, которые сейчас выглядят, будто только что сошли со стапелей…

А ведь катера могут выйти в океан, и тот начнет усиленно глодать их, грызть железо и ляпать на корпусах ржавые пятна, — против ядовитой морской соли средств нет, если только покрыть корпуса золотом, но соль и под золотой слой заберется.

— Если, Геннадий, не хватит денег на билеты, то можно будет воспользоваться президентской программой — там дают деньги морякам, отставшим от своих кораблей.

— Никогда не слышал о такой программе…

— Есть такая, лично Пиночет придумал. Правда, действовать начала совсем недавно.

Машина у Серхио, хоть и происходил он из богатой семьи, была старая, потрепанная, в моторе что-то непотребно громыхало, в салоне громыхало еще больше, по полу катались какие-то гайки, сорвавшиеся с резьбы, два мятых теннисных мяча, хотя Серхио в теннис не играл, кувыркались пластмассовые детали неведомого назначения — в общем, это не лимузин был, а телега для перевозки древнего хлама, какой в канун всякого Нового года люди выбрасывают из домов.

Деньги приятно похрустывали в кармане. Немного надо отложить на продукты и расходовать их крайне экономно — купить хлеба, свежего мяса, колбасы, сахара и… И, пожалуй, все. Каждое песо придется считать, не тратиться ни на хот-доги, ни на пенистую кока-колу, ни на американские пастилки, оставляющие во рту мятный след. А вообще все деньги разделить на три части. Одну, которая будет побольше, пустить на билеты, другую, что поменьше, — на еду, и третью отдать Серхио. Это будет плата за его работу.

Серхио хоть и относился к русским с симпатией, от своей доли не отказался, с расслабленной улыбкой положил ее в карман…

Геннадий купил то, что наметил купить, добавил еще бутылку сиропа, — из спирта они сделают вкусный ликер, отметят предстоящие перемены в их жизни.

На катерах его ждали.

Едва он ткнулся носом лодки в железный бок бота, недавно окрашенного в светло-серый, схожий со свежим металлом цвет, — командирский катер стоял посреди "русского кильватера", как на двух других судах появились люди. Геннадий встал в лодке в полный рост и, совсем не боясь, что она накренится, зачерпнет бортом воды и вообще перевернется, поднял пакеты с едой, показывая, что приехал не пустой.

— Свистать всех наверх! — громко прокричал Охапкин. — Сегодня будем есть жареные антрекоты с артишоками и пить настоящий кофе по-арабски!

— Точно, — подтвердил Геннадий, — так оно и будет!

Расположились на палубе командирского катера, — прямо в ночи, под яркими здешними звездами, чутко прислушиваясь к звукам, приходящим из затихающего порта, — с одной стороны, с другой — с океана. Давно они так не сидели — все вместе, рядом друг с другом, в обстановке тепла, когда приятно посмотреть на соседа, а еще приятнее — чокнуться с ним.

— Ну что, господа евразийцы, — Геннадий поднял кружку с "ликером", — за то, чтобы все мы вернулись домой, никто не пропал, не потерялся на обратной дороге… Живые чтоб были, без переломов и ссадин, даже без царапин и ломоты в пояснице. Плохо только, как мне сказали в посольстве, что родину свою мы уже не узнаем…

Сделалось тихо. Даже в небе, где только что пролетал рейсовый самолет, стало тихо, было лишь слышно, как внизу, под бортом катера, пьяно бормочет тускло светящаяся в ночи океанская вода, — бормочет и бормочет, никак не может успокоиться.

— Евразийцы — это когда в Азии нас считают европейцами, а в Европе азиатами, — запоздало, шепотом пояснил Охапкин, и шепот этот услышали все собравшиеся.

Всем интересно было, что происходит дома, почему Россия изменилась, но никто не задал Геннадию этого вопроса — было боязно. А Геннадий обвел кружкой с "ликером" палубу, товарищей своих и выпил. После приема, устроенного Пиночетом, он решил ослабить незатянутый узелок и совершать то, от чего совсем недавно отказывался наотрез — справляться с усталостью и плохим настроением с помощью спиртного. Без этого сейчас, пожалуй, нельзя.

"Ликер" оказался крепким. Неплохо было бы как-нибудь его назвать. Моряки всегда любили давать напиткам имена. В Мурманске, например, есть ликер "Северное сияние". Приготовить его просто. Надо взять сто граммов водки, налить в стакан, потом дать три минуты водке отстояться и добавить еще сто граммов того же напитка, затем сунуть в руку пьющему кусочек черного хлеба, желательно корочку, чтобы занюхать фирменный напиток. Все, коктейль готов, его можно употреблять.

Так как же назвать "ликер" с чилийским сиропом, который они пьют сейчас? "Ликер южный, никому не нужный"? "Полуанкерный"? "Ржавая стоп-машина" или "Баба-яга в Тихом океане"? Нет, надо еще поискать. "Хочу домой"? "Здесь, под небом чужим"?

Москалев поставил кружку на стол, кончиком ножа подцепил кусок мяса. Мясо было сочное, свежее, с розовой сукровицей. Разжевав кусок и проглотив его, спросил:

— Кого отправляем домой первым?

— Тех, у кого дома плачут дети, — мгновенно отозвался Баша.

Дети плакали дома у самого Геннадия, но отбыть из Чили первым он не мог — не дано просто. Права не имел…

— Вы не поверите — в наших газетах ныне печатают политические и полу политические анекдоты. Сам в посольстве читал…

— Расскажи один, — попросил Охапкин.

— Встречаются овчарка и пудель. "Как живешь?" — спросил пудель. "От хозяина ушла". — "Чего не поделили?" — "Пока он меня не кормил, я терпела, когда не выгуливал — тоже терпела, но когда на Седьмое ноября надел мои медали…" — Москалев красноречиво поцокал языком.

— Чего-то тут не то, — сказал Охапкин. — Анекдот сомнительного качества.

— Не я автор, — Геннадий усмехнулся. — Что прочитал, то и выдал. Рекламы всякой полно. Тоже сомнительного качества.

— Это и во Владивостоке есть. Типа: "Купите стиральный порошок по цене трех и вторую пачку получите бесплатно".

Что-то невесело развивалось их веселье, словно бы где-то рядом, в темноте, за катерами прятался и наблюдал за русскими людьми злобный таинственный дух, следил за каждым движением собравшихся и выжидал удобного момента…

— Ну и кого посылаем на родину первым? — взялся за старое Геннадий. — Это должен быть самый подвижной, самый контактный и самый несгибаемый из нас.

Охапкин не сдержался, нагнулся к Геннадию:

— Я, Алексаныч, буду с тобой до конца. Поеду одним из последних. Лады?

— Лады, — согласился Москалев.

— Давайте кинем монету, — предложил Баша.

— Хорошо. — Геннадий помял пальцами виски: а чего, собственно, спешить-то? Пусть мужики очухаются, оглядятся, поймут, что происходит, а потом уж швыряют в воздух монету. — Хорошо, — повторил он. — Кидать будем не сейчас, а завтра утром, на свежую голову. Сейчас давайте поедим.

Предложение было достойное: мясо команда Москалева не пробовала уже давно. Геннадий снова наполнил кружки "ликером".

— Во Владивостоке сейчас мороз, Золотой Рог в дыму испарений, Амурский залив тоже. Кругом лед, рыбаки тягают из лунок корюшку, — расслабленно проговорил Охапкин, по лицу его расползлась тихая неуверенная улыбка, словно бы он не верил тому, что говорил: неужели где-то есть такое?

Во Владивостоке стояла зима, а в Сан-Антонио было лето.

При мысли о зиме, о ветрах, приносящихся с тихоокеанских пространств, по телу начали бегать стылые мурашики, схожие с крохотными льдинками… Это ощутили и Охапкин, и Москалев, и Баша…

— Значит, Алексаныч, дела в России обстоят как всегда — без царя в голове, но зато с демократами в заднице? — неожиданно сменил тему разговора Баша, и мурашики-льдинки сразу исчезли, словно бы их и не было.

После этих слов в воздухе возникло что-то очень тревожное.

— Судя по тому, что я слышал и что читал, пока толкался в посольстве, да, — с запозданием ответил Генадий. — И судя по тому, как там отнеслись ко мне, мы теперь для России никто — чужие люди.

Вновь сделалось тихо. Но вот за бортом катера кто-то шевельнулся грузно, вода расползлась широкими кругами и на поверхности ее показалась крупная глазастая голова с седыми проволочными усами. Это был морской лев. Оглядев сидящих на палубе людей, лев фыркнул, отплюнулся струей воды и скрылся в черной пузырчатой глуби. Люди были ему неинтересны.

— Выпьем за Родину, — сказал Москалев и поднял свою кружку. Это был тот самый тост, за который можно было пить сколько угодно, до бесконечности. — За нее…

— Ты прав, Алексаныч. За Родину и то, чтобы она не считала нас пасынками. Без Родины человек не может считать себя человеком…

Через неделю команда Москалева стала меньше ровно наполовину: в Россию отбыли три человека. Теперь каждый из оставшихся получил под свое начало катер: Москалев, Охапкин и главный механик их группы Рябов, молчаливый пожилой человек с седой головой и изрезанным морщинами темным лицом.

Когда прощались, Геннадий сказал Баше:

— Толя, надежда только на то, что во Владивостоке ты достучишься до начальства.

— Надо бы, чтоб все трое поучаствовали в этом бою, Алексаныч.

— Надо, но у всякой боевой дружины есть предводитель. Тебе и надлежит быть им. — Москалев обнялся с Башой, почувствовал, как что-то остро и сильно сдавило ему сердце. Ну будто неведомый лиходей положил на сердце руку в железной перчатке и стиснул.

Геннадий втянул сквозь зубы воздух, откинулся от Баши.

— Ну все, — произнес он тихо, — долгие проводы — лишние слезы.

Слова эти известные прозвучали как-то мертво, тупо, словно были вырублены из дерева, Москалев поймал себя на том, что хотел бы оказаться на месте Баши, но чего нельзя было сделать, того нельзя, и покинет он это совсем неблагословенное, уже здорово обрыдшее место последним.

А боль в сердце не отпускала, более того — продолжала усиливаться, расширяться и вскоре заняла все пространство в груди. Он проводил отъезжающих до рейсового автобуса — старого рыдвана, склепанного, наверное, из нескольких чудом уцелевших карет времен Кортеса и португальских пиратов, обнялся с каждым, не позволяя себе поддаваться боли, улыбался, а когда автобус, подняв облако пыли, покинул крохотную городскую площадь, посерел лицом и согнулся, будто в живот ему всадили отвертку.

Неужели он так остро среагировал на отъезд своих товарищей? Не должно. Ведь такие прощания еще предстоят, — до самой последней точки и, если всякий раз его будет так сильно допекать сердце, он долго не продержится.

В лодку Геннадий забрался с трудом, Охапкин сел за весла и, видя, что шеф скис почти совсем, двумя сильными взмахами оторвал лодку от причала и вылетел едва ли не на середину бухты.

На катере Геннадий вытряхнул аптечку с владивостокскими лекарствами, нашел пузырек с валерьянкой, опорожнил его едва ли не на четверть, затем сунул под язык сразу три таблетки валидола и, рассчитывая, что снадобья помогут, упал на узкую жесткую койку.

Лекарства не помогли.

Недаром у Москалева болело сердце, сильно болело, Геннадий даже думал, что все, надо творить последнюю молитву. Плохо было, что молитв он не знал, пробовал вспомнить хотя бы те, простые и сердечные, которым его учила бабушка Мария Васильевна Сараева, но так и не вспомнил, в голове у него все смешалось, перепуталось, в мозгу болезненными толчками билась только одна мысль — мысль-вопрос: когда же перестанет болеть сердце?

Отпустило где-то к утру следующего дня, когда над бухтой, шевелясь, будто ленты северного сияния, поползли длинные змеиные полосы мандаринового цвета — был близок рассвет. Геннадий вздохнул глубоко, вытянул свободно ноги, — пока в сердце сидела боль, он опасался это делать, боялся, что сердце разорвется, но вот пришло послабление… Он уснул.

Никогда раньше сердце у него так сильно и затяжно не болело — не было такого. Но когда-нибудь все обязательно начинается, происходит в первый раз…

Проснулся он от внезапного толчка. Толчок был сильным. Вскинулся: кто здесь? В маленькой узкой каюте он находился один. Тогда кто же его так бесцеремонно растолкал?

В поднятый круг иллюминатора вольно запрыгивали яркие солнечные блики, расплющивались на стенке, потихоньку смещались в сторону, будто недоеденные остатки яичницы, пахло сыростью, рыбой и какими-то незнакомыми сладкими фруктами.

Он помял пальцами сердце, словно бы пытался нащупать источник недавней боли или хотя бы след, корень ее, и неожиданно услышал далекий, очень знакомый чистый голос. Это был голос матери.

Потянулся к наручным часам, лежавшим на столике, часы были японские, такие во Владивостоке достать легко, — вообще техники с клеймом "Мейд ин Джапан" в Приморский край привозили много.

На календаре часов были четко отпечатаны число и день недели… Октябрь 1994 года. Позже Геннадий Москалев вспоминал это число и день этот часто. Много раз…

Вопрос о разрешении на лов и квотах застрял мертво, он уже вообще врос в землю без всякой надежды, что когда-нибудь сдвинется с места… Не сдвинется он, не дано. Эмиль Бурхес, который должен был крутиться и долбить всякое начальство вплоть до Пиночета, вообще залег у себя в поместье, — имелся у него километрах в тридцати от Сан-Антонио дом с ухоженной землей, — и носа со своей фазенды не казал.

Похоже, ждал, когда упрямые русские, наголодавшись и намучавшись на катерах, отвалят, а бесхозное имущество отойдет к нему. Он-то уж знает, как расправиться с дорогими железными коробками.

Надежда была на Серхио Васкеса, тот дал Геннадию точную наводку — Пиночет выделил деньги для застрявших в Чили иностранцев, чтобы те не путались здесь под ногами и не клянчили подачки на жареную картошку, а могли отбыть домой, где небось и детишки рты разевают, пищат, требуя еду, — в зависимости от возраста если не молоко с манной кашей, то колбасу… Жест Пиночета был, в общем-то, милосердным.

Проблемы русских беспокоили и Серхио, размышляя об этом, он делался рассеянным, совал в зубы какую-нибудь прутинку, либо спичку, соображал что-то… Понятно было без всяких слов, что в один совсем не прекрасный момент водолазные катера прикажут из бухты убрать. И тогда неуловимый Бурхес продаст их людям с липкими руками. Если не он, то это сделает кто-то другой. Или произойдет что-то еще. Тогда русским придется перебраться с катеров на берег, жить в картонных коробках, выброшенных из магазинов.

В один из ярких солнечных дней, когда у всех деревьев исчезли тени — съела жара, Серхио "высвистел" Геннадия на берег.

— Давай-ка мы с тобою сходим к коменданту, — сказал он.

Геннадий невольно поежился: комендантом в порту был мрачный военный с литыми плечами гладиатора и железным взглядом, способный одной рукой остановить танк, на полной скорости пластающийся по пространству, а второй сделать жест "але гоп!"

Сходить, конечно, можно, попытка — не пытка, только даст ли это что-нибудь? Да и в каком настроении будет находиться комендант, как он позавтракал и вообще, с какой ноги встал, что сказала ему жена, выпроваживая за дверь… Тут много чего может повлиять на результат похода. Но сходить надо, поскольку комендант — самый главный человек на здешнем участке земли.

Геннадий натянул на плечи форменную капитанскую куртку с золотыми шевронами, ощупал пальцами щеки, проверяя их на предмет растительности — не слишком ли пампасы заросли травой, глянул на жгучее солнце, словно бы хотел найти там изъян или на худой случай что-нибудь съедобное, и решительно махнул рукой:

— Пошли! — С борта ловко, как цирковой гимнаст, перебрался в катерок Васкеса. — Вперед!

Серхио подмигнул ему:

— Как говорите вы, русские, с Богом?

— С Богом, Серхио!

— Кстати, предупреждение поступило, Геннадий, — к нам в гости идет тягун.

Этого еще не хватало! Тягун — одно из самых опасных морских явлений, нечистая сила, живущая в океане… Ни Серхио, ни Москалеву не было понятно, что это — волна, течение, прилив с отливом или что-то еще.

Случалось, что тягун вообще бывал невидим и неслышим — ни глаз его не засекал, ни приборы, — приходила вода из океанских далей, наползала на берег и, помедлив немного, уходила назад — всего-то… Но сила у нее была такая, что канаты, на которых можно было подвешивать грузовики, и даже железнодорожные вагоны, она рвала, как гнилые нитки.

Если тягун вцепится в какой-нибудь пароход, даже в большой или в очень большой, то пока не разломает его, не отпустит. Ни за что не отпустит, вот ведь как.

Позже Москалев оказался свидетелем, как тягун вцепился в кубинское судно водоизмещением в восемнадцать тысяч тонн и начал трепать его, как собака старую куклу. Кубинцы вначале пытались сопротивляться, пробовали отбить свой пароход, но потом поняли — бесполезно, только сами погибнут: стихия была сильнее их.

Тягун переломил их большое судно пополам, потом изуродовал и половинки, отдирая от них огромные куски и разбивая о камни. Команду, конечно, удалось спасти, — портовые спасатели находились рядом и ушами не хлопали, а вот пароход превратился в обычную груду ни на что не годного железа.

От тягуна надо было беречь и водолазные боты — хотя они и были судами военными и имели повышенный запас прочности, но нечистая сила могла поднять руку и на военную технику. Препятствий в этом плане не существовало: подберется втихую к какому-нибудь катеру, залезет под днище, найдет там пару вмятин, быстро превратит их в дырки и все — дальше до путешествия на дно останется совсем немного.

Предупреждение о тягуне было таким же грозным и вышибало у моряков на спине нехорошую холодную сыпь, как во Владивостоке сводка, сообщающая о цунами, — там после недоброй вести иной капитан дальнего плавания начинал заранее выбирать на мысе Чуркина, либо на макушке Морского кладбища дерево потолще, к которому можно было привязать свой пароход. Но если цунами все-таки грохнет, то никакое дерево, даже если оно будет обхватом с главную площадь Сан-Антонио, не спасет — бесполезно…

Комендант сидел у себя в зашторенном легкой тканью кабинете и, мрачно сопя, обрабатывал длинной китайской пилкой ногти. Пилку он явно стащил у жены. Операция эта была настолько увлекательная, что комендант даже не поднял головы, когда посетители вошли в его душный кабинет. Но приход их отметил где-то у себя в мозжечке или в затылке, либо в четвертом позвонке хребта, поскольку с губ его слетели шелестящие, будто подсолнуховая шелуха, слова:

— Чего надо? — примерно так перевел Геннадий его фразу на русский язык.

Серхио выпрямился, словно опытный оратор, знающий, как выступать на митингах, и на одном дыхании, четким певучим голосом выдал все, что знал о русских моряках, застрявших в Сан-Антонио, и их бедах. Комендант и сам об этом знал не меньше Васкеса, водолазные боты русских здорово намозолили ему глаза, и он уже подумывал о том, не вывести ли их за пределы гавани в океан — пусть болтаются там. Да-а, речь Серхио была песней, а не речью в обычном понимании этого слова, но комендант на нее даже головы не поднял — полировка ногтей была делом куда более важным.

Но, несмотря на это, польза от коменданта все же была: он сказал, что деньги на отправку русских моряков домой правительство суверенного государства Чили выделит. Прошение об этом надо оставить в его прихожей на столе.

Когда вышли из кабинета, Серхио остановился на скрипучих досках коридора и громко хлопнул ладонью о ладонь:

— Хэ!

Сделал он это, как сделал бы всякий русский мужик, — так же азартно и с таким же удовлетворением. Увлеченный был человек.

Геннадий тоже хлопнул ладонью о ладонь, но "Хэ!" не произнес, совсем с другой интонацией, внутри у него возник сиротливый холодок от горы плавающего железа, висящего на нем, — ведь он же за это дорогое имущество расписался в бумагах, а раз расписался, то и хранить катера должен, пока они не сопреют в здешней соленой жаре. Был возможен и другой, как разумел Геннадий, ход: доставить катера назад, во Владивосток.

Только вот как их вернуть на родину, каким мака-ром? Волочь на себе через все моря-океаны? На плечах? Или шлепать веслами по воде?

А домой хотелось очень, хотелось подержать на руках сына Валерку, посидеть с женой Ольгой у окна на кухне, — в Находке они жили в высоком доме на Нахимовской улице, из которого было видно далекодалеко, едва ли не до Владивостока. Москалев ощутил, как у него сама по себе дернулась щека, прижал к ней ладонь.

— Ну что, Геннадий, давай оформлять билеты на твоих бравых мареманов, — сказал Серхио, лицо его было довольным, он снова с пистолетным звуком хлопнул ладонью о ладонь. — Хэ! И на себя оформляй. Ты ведь тоже полетишь?

— Полечу. — Геннадий хмыкнул. — В кастрюлю с супом. Вместо лаврового листа.

Серхио перестал улыбаться, сожалеюще покачал головой.

— Хэ! — только и сказал он.

Тягун в Сан-Антонио не наведался, что-то изменилось в его расписании, — хотя бухта изрядно очистилась, несколько больших судов ушли дрейфовать в океан. Было душно, подушка под головой Геннадия промокла от пота.

Ночью снился родительский дом, мыс Чуркина, чайки, по-собачьи рыскающие над заливом Золотой Рог в поисках еды, угрюмые пароходы, сопки, украшенные белыми частными домиками, мать с заплаканными глазами.

Геннадий все силился спросить у нее во сне: "Мама, ты чего плачешь?", но что-то перекрывало ему дыхание, и он не слышал собственного голоса. И мать не слышала его. От того, что слова не доходили до матери, повисали в пространстве, словно некая невесомая материя, Геннадию становилось не по себе. Он понимал: дома что-то происходит, может быть, к порогу уже подобралась беда, но он этого не знает, только чувствует, а знать и чувствовать — это разные вещи.

— Мама, ты чего плачешь? — наконец задал он вопрос и, в очередной раз поняв, что слова не дошли до нее, протянул к ней руки и сделал несколько шагов вперед.

Мать посмотрела на него укоризненно, печально, чуть отступила назад, самую малость, но, видать, по этой малости была прочерчена пограничная черта, край, и мать, так и не стерев слезы с глаз, исчезла. Растворилась в пространстве.

Геннадий крикнул ей вслед: "Мама!", но крик до матери не дошел, сломался по пути, угас, и Москалев остался один в легком, заполненном невесомыми кудрявыми взболтками рассвете, совсем один.

В следующее мгновение он проснулся. Под днищем катера негромко плескалась вода, с океана приползло несколько шапок липкого тумана, — редкая штука в этих краях, — через несколько минут туман сбился кудрявыми шапками в сплошное облако, которое солнце никак не могло пробить, и диспетчер порта предупредил, чтобы на воде все, что плавало, бегало, бултыхалось, шевелило лапами, ластами, хвостом, лопастями, вело себя поосторожнее. Не то ведь и шишку на лоб себе можно посадить — этакий фонарь, который может очень даже неплохо светить в ночи. Солнце по-прежнему никак не могло протиснуться к земле и разогнать спекшееся облако, и диспетчер на всякий случай включил тревожную сирену. Тяжелый горький звук ее поплыл над водой бухты.

Интересно, что там сейчас, во Владивостоке? Мать приходила к нему во сне — наверное, хотела что-то сообщить… А может, просто проведать. Знает это только мама, спрашивать надо у нее. А как спрашивать, по какой связи соединяться с домом? Можно, конечно, по обычной международной, но где деньги на это? А по внутрисудовой туда не доберешься.

Новое время, порядки ельцинские подняли над людьми волну мути, в которой даже дышать было тяжело — выворачивало наизнанку, нувориши споили страну дешевым спиртом, рабочих лишили возможности честно зарабатывать деньги — ну какой работяга подойдет к токарному станку с трясущимися после спирта руками? Станок мигом поменяет его местами с обтачиваемой деталью и выточит что-нибудь не то.

У заводов в подмену государству появились владельцы, хозяева, как начали их величать, а сами заводы стали называться… неудобно даже произносить: ОАО! АО! АОЗТ! Крик ишака какой-то… Хозяева перестали платить рабочим зарплату, при этом требовали, чтобы их звали господами. Дал бы этим господам кто-нибудь хорошего пинка…

Ан нет, не было такого человека, — Ленины и Сталины в девяностые годы двадцатого века перевелись. Единственное, что оставалось народу, — держаться. И посмеиваться над самим собою.

Однажды некий хозяин, грозно сведя брови в единую линию, сказал кассиру:

— Мне донесли, что ты воруешь деньги у меня из кассы. Это так?

В ответ кассир удивленно приподнялся на своем стуле:

— А вы как хотели? Чтобы я работал у вас, а деньги воровал у другого?

Появилось великое множество разных газет и газеток, бульварных листков, прокламаций по три рубля десяток, бумажных распашонок и раскладушек, листовок с корявыми изображениями, наклеек, где были пропечатаны разные скабрезные штуки, которые раньше не имели шансов на жизнь — их просто-напросто стеснялись. Все эти скабрезности бросали тень на русского человека… Ну что за тексты!

"Только наши женщины любят ушами, а ненавидят сковородками". Тупо! И нет, к сожалению, человека, который врезал бы новым хозяевам жизни по окорокам и малость остудил их мозги, вскипяченные фейковым величием. А заодно и мозги владельцев разных газеток и листовок, печатаемых на некачественной бумаге.

"Это только у нас единица измерения пива — ящик".

"Только у нас лифты одновременно являются туалетами".

"Это мы приходим на дни рождения голодными, но уже выпившими".

"Это мы придумали пить водку до девяти утра, но в восемь уже быть на работе".

"Это у нас даже лежачие полицейские берут взятки".

"Это мы едим грязные билеты в автобусе на счастье и хотим, чтобы нам везло".

Это все мы — Россия ельцинской и горбачевской поры. Это сегодня наши дети узнают Деда Мороза по стойкому запаху перегара, который нельзя ничем перешибить, даже ацетоном, а взрослые мужики закусывают самогонку детским кремом и хвалят:

"Вкусно!" Ну где еще можно найти такое, в какой стране?..

Лезут же в голову всякие несуразные мысли и глупости… Видимо, есть в этой дребедени что-то отвлекающее, защитное, не дающее организму сноситься до конца.

Как бы там ни было, а билеты на Рябова и Охап-кина надо оформлять, пока не передумал угрюмый комендант…

И на самого себя надо оформлять, нечего здесь делать, — не погибать же вместе с катерами в бухте Сан-Антонио.

На завтрак Геннадий доел рыбу, пойманную вчера перед походом к коменданту, — мерлусу, которая насаживалась на крючок так жадно, что ее можно было ловить без всякой наживки, — попадались экземпляры крупные, по полтора килограмма весом. Свежая, только что со сковородки мерлуса была очень недурна, напоминала любимого русскими хозяйками хека, а вот остывшая, да еще успевшая и завянуть, была не очень, но другой еды не было. Пришлось довольствоваться тем, что имелось.

Выглянув из рубки, Москалев притиснул на индейский лад ладони ко рту и выкрикнул:

— Ива-ан!

Из соседнего катера выглянул Охапкин:

— Й-йесть, шеф!

— Поплыли к коменданту порта, приоденься! Не то он, как старый вояка, не любит, когда боец вместо сапог со шпорами носит матерчатые дамские тапочки, а кивер поменял на носовой платок, завязанный узлами на башке.

— Й-йесть, шеф! — Охапкин четким движением приложил ладонь к виску.

На берегу их встретил Серхио, глянув на Москалева, вздохнул:

— Беда, Геннадий.

— Что за беда?

Серхио отвел взгляд в сторону, снова вздохнул. Второй вздох был затяжной, с хрипом, возникшим в груди.

— У тебя умерла мать.

Геннадий почувствовал, что ноги почему-то не держат его, перестали держать, надо бы присесть на причальную тумбу, если не присядет, — упадет. Хорошо, тумб этих на пирсе было много: суда причаливали к берегу Сан-Антонио часто.

Он почувствовал, как в глотке возникло что-то твердое — ни проглотить, ни выплюнуть, — и речь пропала. Следом пропадет дыхание и тогда — все.

Но дыхание не пропало, Геннадий втянул в себя воздух, отдышался немного.

— Как же так, Серхио? — пробормотал он тихо. — Ведь она провожала меня во Владивостоке… Живая!

— Это жизнь, Геннадий, а жизнь и смерть всегда ходят рядом, в одной упряжке. Что я тебе могу сказать? Только одно — держись!

Серхио знал, что слова ничего не значат, это обычный набор звуков, сотрясание воздуха и не более того, а потеря матери — горе. Большое горе, которое никакими словами не объяснишь…

Наконец Геннадий понял, что он обрел способность говорить, голос к нему пока не вернулся, но кое-какие всхлипы, шипение, шепот он уже может извлекать из себя.

— Когда это произошло? — Он не поверил ни вопросу своему, ни смятому влажному звуку, соскользнувшему с губ: не может быть, чтобы матери не стало, она жива, жива, жива!

Заговорил он, и комок, возникший в горле, сделался жгуче-жестким, способным разодрать глотку, он помотал головой, не веря тому, что услышал от Серхио, — не может этого быть! Ему показалось, что он впал в некую одурь, потерял сознание и теперь никак не может прийти в себя, он даже не слышит, что тот говорит.

Сидя на тумбе, повесив голову, Геннадий слепо глядел себе под ноги: понимал и одновременно не понимал, где он и что он, что с ним происходит. Горло ему сковал острекающий обжим.

— Эх, мама!

Пришел он в себя не сразу, поднял голову, сморгнул с ресниц слезы. Охапкин, увидев, что Геннадий наконец очнулся, стал вменяемым, крепко сжал ему пальцами плечо.

— Прими мои соболезнования, Алексаныч. Я себя вел точно также, когда умерла моя мать. Это больно. — Охапкин часто поморгал глазами, словно бы сдерживал слезы, готовые пролиться и у него, повиснуть тяжело на ресницах, оборвать их.

— Почему же мне не сообщили об этом раньше? — спросил Геннадий тихо, сипло, словно бы глотку ему обметала простуда.

— Об этом надо поинтересоваться у Эмиля Бурхе-са. — Голос Серхио сделался высоким, кипящим. — Он должен был сообщить и оправить тебя в Россию за счет конторы. Самолетом. Можешь подать на него в суд, и ты этот суд выиграешь.

— Сукин сын… — Геннадий тоже попытался повысить голос, чтобы его было лучше слышно, но не получилось, голос сделался еще более сиплым, более дырявым, словно бы его, как ненужный старый башмак, кто-то истыкал гвоздем.

— Бурхес — великий жмот. Прежде чем он одарит кого-нибудь одним песо, кстати, честно заработанным, он вылезет из шкуры и проклянет человека, которому должен эти деньги.

Теперь стало понятно, почему Москалеву не сообщили о смерти матери: Бурхесу сделалось жаль денег, которые его контора должна была выделить на полет во Владивосток и обратно. Геннадию вновь что-то сильно сжало горло, он засипел сдавленно, помотал головой. Тьфу!

— Прими еще раз мои соболезнования, — сказал Серхио.

— Я набью этому Бурхесу морду, — едва одолевая колючее сипение, пробормотал Геннадий. — Как только увижу, так и набью.

— А толку-то? — Серхио сочувственно хмыкнул. — Тебя посадят, а Бурхес с синяком под глазом окажется прав.

Москалев вскинулся, но ничего не сказал — лучше что-нибудь придумать, толковое и безотказное, чем сотрясать впустую воздух. Лучше, не говоря ничего, а оказавшись где-нибудь один на один, начистить гаду физиономию, чем пообещать громогласно, что свернет этой мокрице голову набок, и не свернуть…

— Жизнь есть жизнь, Геннадий, — знающе произнес Серхио, вздохнул, — надо жить дальше.

— Ты прав. — Москалев пошевелился на тумбе, потом, закряхтев по-стариковски, с трудом поднялся с нее. — Прав, как всегда. Пошли к коменданту.

Ему показалось, что он не только разучился ходить, но и узнавать место, где находился, и ощущать жар солнца, висевшего над головой, и слышать голоса других людей, как не слышал голосов птиц, гудков электрокаров, развозящих скоропортящиеся грузы по холодильникам. Все изменилось. И вместе с тем он не верил, что мать умерла…

Комендант принял их по обыкновению мрачно, губы на его кирпичном, грубо обтесанном лице сползли вниз, выгнулись брезгливым серпом. Тем не менее кочевряжиться не стал, дал команду оформить оплату двух авиабилетов для попавших в беду русских моряков за счет правительства Чили.

— А мне билет? — вежливо осведомился Геннадий.

— А ты… ты оставайся здесь со своими консервными банками! — рявкнул комендант голосом фельдфебеля, занимающегося с новобранцами муштрой. — Мне разное железо, находящееся без присмотра на вверенной мне территории, не нужно совершенно. Понятно-о?

Рычание коменданта сработало, словно могучая реактивная тяга, человек даже приподнялся над своим креслом.

— Значит, вы мне отказываете в оказании денежной помощи, как моряку, находящемуся в беде?

— Не я отказываю, правительство Чили тебе отказывает. — Комендант недобро пошевелил большим ртом. Вид у него сделался такой, что надо было немедленно покидать кабинет, где из широкого окна на этот раз были видны все пароходы, стоявшие в бухте, все до единого, и чем раньше это сделает Геннадий, тем будет лучше, иначе комендант откусит кому-нибудь из визитеров ногу или руку.

Вечером Геннадий разбавил поллитровку спирта "фантой", которую купил в одной из портовых лавок, получился напиток, который призывно пахнул югом — чем-то средним между козьим сыром, икрой морского ежа и сладким духом огромных здешних гладиолусов. На запах хозяин не обратил никакого внимания, пожарил большую сковороду картошки — получилась она на славу: румяная, с маслянистой корочкой, настоящее произведение поварского искусства, такая сама в рот прыгает.

Хлеб на этом столе тоже был, но не такой, как в России, — сладковатый, с перебором солода, либо с фруктовыми добавками, которых в Чили не сосчитать. Хотел Геннадий купить и колбасы, но чего не умеют делать чилийцы, так это варить колбасу, она получается у них никакой, в сравнение с докторской или молочной, продаваемой во Владивостоке, никак не идет. Это были два разных продовольственных продукта, которые даже сравнивать нельзя, как, допустим, селедку и сыр, вяленую рыбу и моченые яблоки…

Хотя и оболочка у чилийской колбасы была нормальная, и сама колбасенция выглядела аппетитно, ее продуктовая ценность на этом, собственно, и заканчивалась. Вкус ее можно было сравнить лишь с вкусом старой разбухшей газеты, которую залила старая отопительная батарея, либо с сопревшими на дожде опилками… Это был вкус плесени, Геннадию он, естественно, не нравился совершенно.

Поэтому он, зная, что мужики будут рады всему, что пахнет мясом, даже таблеткам от головной боли или пилюлям алкозельцера, купил две банки консервированной американской ветчины, порезал начинку на доли и положил на ломти хлеба — пусть народ повеселит свои желудки примитивными бутербродами. Еду он аккуратно разложил на трех пластиковых тарелках — у каждого будет своя посудина.

Когда стол был накрыт, Геннадий высунулся из катера, выкрикнул посильнее, так, что было слышно не только на соседней палубе:

— Давайте-ка, люди, сюда!

Через несколько минут в бок катера стукнулся ободранный деревянный нос лодки. Охапкин первым перепрыгнул на москалевский катер и, увидев бутылку из-под "фанты", по самую пробку наполненную зельем, по цвету определил, что это все-таки не "фанта", а нечто другое, имеющее совсем иные градусы, хлопнул ладонью о ладонь, хотел произнести что-нибудь бодрое, но смолчал: новости горькие, что обрушились на Москалева вчера, так просто не проходят, сидят в теле раскаленными гвоздями и сидят долго, могут вообще сидеть всю жизнь и уйти вместе с человеком в гроб. Москалеву было тяжело, Охапкин ему сочувствовал.

За стол сели молча. Тихо было, только чайки кричали в бухте, клянчили объедки у судовых коков, да с дробным звуком билась вода о высвеченный, сделавшийся от солнца бумажно-белым борт катера.

Краска, которая была сияющей и покрывала катера еще совсем недавно, уже потускнела, постарела, кое-где на ней вообще появились пятна, проглянул металл. Время тут не было виновато, виноваты были солнце, океан и сильный соленый ветер, прилетающий из синей прожаренной равнины огромных вод, он буквально впрессовывал ядовитую соль в любую неровность, вмятину, даже если неровности были размером не больше укола шила или с ушко иголки, и крохотная колючая крупинка незамедлительно бралась за дело…

— Помянем маму мою, Клавдию Федоровну Москалеву, — негромко, с трудом протискивая сквозь губы слова, проговорил Геннадий, поднял кружку с ярким желтым напитком. — Царствие ей небесное… Уже и девять дней прошло после ее смерти, и сорок дней. А всего, как я посчитал, матери нет уже шестьдесят девять дней, но с этим я не смирюсь никогда, сколько бы ни жил на свете…

Выпили молча, сосредоточенно, с горькими лицами, — у каждого из них была мать, живая или же ушедшая, чей образ они носили в себе, в памяти, даже у старика Рябова… Механик Рябов казался тогда Геннадию очень старым человеком, лишь много позже он понял, что шестьдесят два года, — столько лет было "деду" их несостоявшейся флотилии, — это совсем не старость…

Выпили, закусили ветчиной, которую Охапкин похвалил за то, что она "состоит из настоящего мяса", — похвалил и тут же умолк, всякое "ветчинное" высказывание было лишним. И вообще атмосфера застолья была горькая, даже воздух горчил, а яркий солнечный день совсем не был светлым и ярким, скорее пасмурным, как в ноябре во Владивостоке, когда дождь хлещет за дождем, а с моря, глядишь, вот-вот приво-локется цунами — явление, которым здесь пугали не только детишек, но и взрослых.

Геннадий вновь разлил "ликер" по кружкам, покачал головой.

— И второе, — глухо, почти без выражения, проговорил он, приподнял кружку, чтобы не видеть яркой жидкости редкостного химического цвета, плескающейся в ней, — сегодня начнем оформлять билеты вам домой…

— А ты, Алексаныч? — не удержался от вопроса Охапкин.

— Я остаюсь здесь, — Геннадий стукнул ногой по гулкому железному полу катера. — Пока не решится вопрос имущества, мне отсюда уезжать нельзя. Более того, ежели что, мне отвечать за него придется, я же за все это железо расписался в разных строгих бумагах… Тем более что катера эти военного назначения.

— Так ведь и за спасательные плоты придется держать ответ, — у Рябова, всегда молчащего, неожиданно прорезался густой, очень сочный и молодой голос. Геннадий невольно подумал: а не ошибся ли Рябов, избрав профессию судового механика? С таким голосом надо было определяться в оперные певцы.

— За плоты отвечу чеками и копиями самолетных билетов, я же не себе в карман положил деньги. — Геннадий неожиданно почувствовал, как у него задергалась левая щека. — Так что пусть спрашивают, отчитаюсь за каждую чилийскую копейку.

Он помолчал немного, подвигал из стороны в сторону жестким ртом, потом опрокинул кружку с желтым "ликером" в себя — одолел таинственно светящийся желтый напиток одним залпом.

Через неделю Геннадий посадил Рябова с Охапкиным в новенький автобус, украшенный броской испанской надписью во весь борт — названием фирмы, автобус шел в Сантьяго, из Сантьяго нашим героям предстоял путь по воздуху до Франкфурта, а в этой транспортной столице Германии они уже пересядут в самолет, идущий в Москву. Ну а на русской территории мужики уже разберутся, куда ехать и кого трясти, ежели что-то не будет получаться.

Ох, как завидовал Геннадий отъезжающим — словами не описать, даже глаза стали влажными, — обнялся вначале с Рябовым, потом с Охапкиным, хотел сказать что-нибудь значительное, соответствующее моменту, но не смог, у него сам по себе заездил вверх-вниз кадык, и максимум, что сумел сделать он — прощально помахать отъезжающим.

В следующий миг приветственно поднятые руки налились свинцовой тяжестью и опустились.

Вот и все, вот он и остался один…

Из горняков, приплывших в Сан-Антонио, насколько знал Геннадий, также остался один человек — Толя Ширяев. Огромный, рослый, как скала, мужик, очень сильный — запросто мог таскать за собою на веревке трактор с ржавыми, плохо проворачивающимися гусеницами и большими, до отказа набитыми грузом санями.

Геннадий немного знал его — познакомились в дни, когда плыли на рефрижераторе. Времени было много, мест, которые позволили бы каждому жить отдельной жизнью, мало, вот и толкались все они на одной площадке.

Человеком гигант Ширяев был открытым, дружелюбным, ничего не скрывал и много рассказывал, о себе же, в частности, сообщил, что в общей сложности отсидел в тюрьме двадцать восемь лет.

Баша, услышав про это, не сдержался, ахнул даже:

— Когда же ты успел?

— После окончания десятого класса и успел… На прощальном вечере в школе выпили, идя домой в темноте, я встретил нашего завуча — очень подленького человека. Плюгавенький, крикливый, кривоглазый, с тонкими злыми губами… В общем, виноват, не сдержался я, приложил кулаком — завуч и улетел в какой-то палисадник, закудахтал там, как курица. Я же пошел дальше — домой. Дома лёг спать. Утром проснулся от того, что в дверь стучали. Открыл — на пороге стоит милиция. Ухватили меня под руки и — в воронок… — Ширяев замолчал, бросил за борт рефрижератора окурок. В океане его обязательно сожрет какая-нибудь рыба.

— А дальше?

— Дальше все было просто. Оказалось, что у завуча брат работает в прокуратуре, он мне и устроил срок по высшему разряду — под потолок… Вот так я и загудел. Когда вышел на свободу, оказалось — никому не нужен. На работу устроиться не смог, в результате меня снова отправили в зону. Без вмешательства братца плюгавого завуча, я полагаю, не обошлось. Так и отмотал двадцать восемь лет, мужики… За что мотал, честно говоря, не знаю, но что было, то было. — Добродушное лицо Ширяева потемнело, он замолчал, больше ничего не сказал.

Ширяева надо было бы найти в Сан-Антонио.

Беды Геннадия Москалева начались на следующий же день. К его катеру подплыла моторная лодка, на борту которой сиял медью старый полицейский значок, привинченный к металлу болтами.

Геннадий выглянул из рубки, вопросительно поднял брови:

— Что стряслось?

В лодке приподнялся полицейский, с которым Москалев был знаком, — ловкий поджарый мужичок с редким для Чили португальским именем Джозеф. На плече у Джозефа висел короткоствольный автомат.

Джозеф улыбнулся так широко, что стали видны не только все его зубы, но и то, чем он сегодня завтракал…

— Геннадий, тебе надо заехать к нам в офис, — сказал он, не гася своей сияющей улыбки ни на один электрический ватт. — Не бойся, это ненадолго.

— Что-то произошло? — спросил Геннадий, голос его сделался встревоженным.

— Нет-нет-нет! Совершенно ничего! — Джозеф улыбался сейчас так, будто был готов вывернуть самого себя наизнанку и вытряхнуть в воду собственный желудок. — Просто обычная формальность. Но формальность требует твоего присутствия, иначе нельзя, — голос его наполнился теплыми успокаивающими нотками. — Ты не бойся, Геннадий.

А чего бояться-то? Бояться было нечего. Сопротивляться бесполезно: у этих людей — автоматы. Быстрее пули человек быть не сможет — не сумеет просто, поэтому, чтобы не дразнить Джозефа, сотрудника чилийской военной полиции, надо было подчиниться. Геннадий сунул ноги в старые китайские кроссовки, зашнуровал их, под мышку ткнул куртку — на всякий случай, — прижал ее к телу локтем.

— Я готов!

— Молодец, Геннадий! — Джозеф усадил Москалева на хлипкую ободранную лавку, тут же дал газ, лодка заложила крутой вираж, врезалась в собственную волну и через мгновение уже находилась в свободном полете — неслась по воздуху над поверхностью бухты.

Джозеф оказался лихим наездником, встречный ветер чуть не содрал с него автомат и, если бы Геннадий не подхватил в воздухе эту израильскую безделушку, бесшабашному полицейскому пришлось бы нырять на дно… А там, в темноте и придонной вони, он мог бы и не отыскать оружие. Тогда бы с Джозефа не только бы лычки сдернули и из штанов выпороли лампасы, но и длинные лошадиные зубы повыбивали бы.

Лодка с мокрым пушечным звуком уходящей в глубину ракеты приводнилась, взбила целую скирду искристых брызг и понеслась дальше. Перед пирсом Джозеф дал двигателю реверс, и лодка, развернувшись задом к причалу, пристала к свайной стенке, собранной из стоячих бревен.

В полицейском участке, под который были оборудованы два старых морских контейнера, очень объемных и крепких, скроенных из вечного металла, никогда не ржавеющего, с окнами, ловко прорезанными в боках, застекленными и даже имевшими аккуратные ставеньки, Геннадия, как выяснилось, ждал следователь — человек с железным лицом, настоящий конкистадор, какие часто встречаются в южноамериканском кино и, судя по его решимости, готовый раскрыть любое, даже очень сложное преступление… Неважно, кто его совершил, человек или крокодил, стая горных волков или большое африканское дерево под названием баобаб.

Следователь встретил Геннадия неласково, совсем не так, как обещал велеречивый лихач Джозеф, смерил его с головы до ног суровым взглядом и, не мудрствуя лукаво, спросил в лоб, зачем тот продал спасательные плоты и вообще, кто помог ему осуществить торговую сделку?

Пришлось объяснить этому человеку в гремящих латах, в какой беде находились русские моряки, не видящие хлеба иногда по неделе, — не на что было его купить, моряки даже подумывали о том, не пойти ли с протянутой рукой по улицам Сан-Антонио, но гордость не позволила, до этого решили не опускаться и продали плоты. Деньги же пустили в общий котел — на авиабилеты, табак и хлеб. Если без хлеба еще можно было как-то терпеть, то без табака никак — у Охапкина без табака даже сердце останавливалось… Два раза.

— Сам продал, один, без чьей-либо помощи? — Железный следователь сощурился неверяще. — Или кто-то помог?

— Ну, почему сам? — Геннадий замялся — не хотелось выдавать Серхио, но, с другой стороны, ясно было, что скрыть участие Серхио в этой операции тоже не удастся: военная полиция на то и есть военная полиция, чтобы распутывать всякие узелки в жизни гражданских людей. Помявшись немного, Геннадий сказал, что консультировался у специалистов… Кто они конкретно, как их фамилии, он не знает, поскольку нездешний…

— Можешь не называть, русо, не надо, — скрипучим тоном произнес следователь, брезгливо поморщился, — да и специалист этот всего один — Серхио Васкес.

Геннадий вздохнул и, будто виноватый школьник, опустил голову.

— Ты вот, русо, пытаешься выгородить его, защитить, не сдаешь, а он давным-давно сдал тебя. Сколько ты отвалил ему денег за помощь в сделке?

Было понятно, что следователь знает, сколько денег осело в кармане у Серхио.

— Пятьсот тысяч песо, — наконец выдавил из себя Москалев.

— Неверно, — следователь удрученно покачал головой, подивился ребячьей наивности русского моряка. — Клади сверх того еще миллион…

— Миллион песо?

— Да, миллион песо. Итого полтора миллиона. И тут тебя, русо, наши жулики обвели вокруг пальца. Ты делился с Васкесом последним, себе выкраивал лишь мелочь на сигареты, а он хлопнул тебя по-крупному…

Это было неприятно слышать. Разговор складывался жесткий. От катеров Геннадия отрезали — просто-напросто не пустили к ним: железный следователь нашел повод, чтобы задержать его. Стало ясно, как божий день: русское имущество, болтающееся на якорных цепях во внутренних водах Сан-Антонио, не просто мозолило глаза, а на него кто-то уже нацелился и вознамерился наложить лапу… Как в России.

В России народ без стыда и совести кладет себе в карман все, что попадается в поле зрения: увидел такой приватизатор-"промышленник" трубопрокатный завод и — хлоп, положил себе в карман, погладил довольно пуговицу, на которую этот карман застегивается: пригодится заводик, засек понравившийся морской порт или железную дорогу — прихватил и это имущество, обнаружил в соседнем городке ухоженную заботливыми людьми сеть справных детских садов — прибрал и детские сады… А уж сколько плодородных, дающих хороший хлеб земель прилипло к этим жадным рукам — не сосчитать.

В Чили, естественно, прознали про то, что происходит в России, и решили перенять опыт русских "передовиков".

С другой стороны, вряд ли железный следователь принадлежит к числу таких умельцев, это обычный полицейский и никакого другого дела, кроме как быть полицейским и щелкать каблуками сапог, не знает, он — исполнитель, винтик, но есть кто-то другой, кто накинул на этот винтик гаечный ключ и повернул довольно резко… Вот только кто это?

Неплохо было бы повидаться с Толей Ширяевым, поговорить с ним, он наверняка расскажет кое-какие детали того, как распотрошили горную артель, прибывшую в Чили вместе с "Юниверсал фишинг", но каким образом Геннадий дотянется отсюда до Толи — неведомо, и вообще это бесполезно.

М-да, из всех, кто прибыл сюда на рефрижераторе из России в поисках лучшей доли и светлого завтра, их осталось только двое: он да Ширяев. Две побитых жизнью, мятых, тертых-перетертых, почти сиротских души… Впрочем, Ширяева жизнь мяла гораздо больше, гораздо больнее и сильнее, чем Москалева.

Школу Толя закончил вместе с нынешним приморским губернатором, и когда тот в связи с крахом горной компании прилетел в Сан-Антонио (наверное, за своей долей), то повидался с Ширяевым, — ни с кем больше не виделся, а с Ширяевым повидался — одноклассник все-таки.

Поставил на стол бутылку хорошей водки, настоянной на женьшене, под названием "Уссурийская" и сказал:

— Толян, тебе пока нет смысла возвращаться во Владивосток: ничего хорошего тебя там не ждет…

Ширяев потемнел лицом, пошевелил губами надсеченно — у него словно бы что-то надломилось внутри и так же, как кожа на лице, потемнело, но не издал ни звука.

Молча, как немой, отвинтил колпачок, нахлобученный на горлышко бутылки, налил половину стакана губернатору (видать, знал по школьным годам, какую норму тот потребляет), себе налил полный стакан, так же молча поднял его и, не произнося ни слова, чокнулся с бывшим одноклассником.

Выпил, поставил стакан на стол, занюхал водку рукавом. Губернатор одобрительно подмигнул ему:

— Правильно, Толян, мануфактура — лучшая закуска для русского человека.

Ширяев втянул в себя воздух, его мощные легкие могли вобрать кислорода много, даже очень много, никакому слону такая "квадратура" не снилась, выбил воздух из себя и сказал:

— Я все понял. Во Владивостоке в ближайшие пять лет вряд ли появлюсь.

Губернатор дорогим платком с монограммой смахнул со лба пот и разлил оставшуюся водку — себе полстакана, Ширяеву стакан, шлепнул ладонью по донышку опустевшей бутылки и точным движением, будто затвором, загонявшим патрон в ствол, опустил ее вниз, притиснул одной стороной к ножке стола.

Несмотря на то, что в школе с Толяном они сидели за одной партой, биографии у них были разные: после школы будущий губернатор пошел получать образование в институт, Ширяев проследовал за колючую проволоку кончать тамошний университет.

Губернатор благополучно покинул Сан-Антонио, а одноклассник его остался тут жить — закуковал на чужбине. Но не унывал. Довольно быстро выучил испанский — имелась у него способность к языкам, подыскал себе стройную зеленоглазую девчушку, из тех, кого в России с подачи свыше стали называть "дамами с пониженной социальной ответственностью", а в Чили звали коротко и просто — пати, и женился на ней.

Пати — значит, проститутка. Жену Ширяев нашел, как топор под лавкой, далеко ходить не пришлось, — в публичном доме. Военные, правда, это заведение не охраняли и им не командовали, но свой интерес имели: пати иногда постукивали на своих клиентов, особенно если они были не рядовыми матросами, а судовыми офицерами.

Очень скоро Ширяев сконструировал сына и назвал его, как было ведомо Геннадию, Иваном…

После допроса железный следователь, неприятно подвигав нижней челюстью влево-вправо, сообщил:

— Мы вынуждены вас задержать.

Геннадий внимательно посмотрел следователю в глаза, не обнаружил в них ничего теплого, сочувствующего человеку, попавшему в беду, проговорил растерянно:

— У меня же катера останутся совсем без присмотра, рубки открыты…

— О катерах не беспокойся, пропасть им не дадим.

"Вот и все, — мелькнуло в голове у Геннадия, — вот русское имущество и конфисковали…"

— А Васкес? — невольно вырвалось у него.

— Васкес, повторяю, во всем признался. Он также будет наказан.

"Также", — засек и выделил Геннадий слово, которое ему очень не понравилось, согнулся, будто от удара в живот.

Старый молчаливый охранник отвел Геннадия в отдельное помещение, на тюремную камеру мало похожее, ткнул пальцем в ботинки, в которые тот был обут, и приказал:

— Снимай шнурки! — Потом пальцем показал на поясной ремень: — Это тоже снимай!

— Да вы чего-о? — не сдержался Геннадий, вскипел. — Здесь вон шторы какие, видите? Двухметровые кисти свисают с потолка, видите?..

Старый охранник посмотрел на него и сквозь него, он умел так делать, — обучился за годы работы в полиции, кажется, даже видел, что находятся у человека внутри, — и спорить не стал.

Молча развернулся и скрылся за дверью. Дверь со скрежетом запер на ключ. Прошло минут десять, не больше, как в скважине двери снова раздался скрежет ключа.

Дверь открылась. На пороге стояли четыре солдата военной полиции с автоматами наизготовку.

— Русо, выходи! — сказал один из них.

Тяжесть, которую Геннадий ощущал у себя на загривке, увеличилась, стылости, натекшей в грудь, стало больше, он даже почувствовал, как твердый холодный край чего-то очень жесткого подпер снизу горло.

— Руки за голову! — потребовал второй солдат, самый молоденький и самый тощий.

Геннадия перевели в стоячую камеру размером полтора метра на полтора, туалет — сам толчок находился прямо под ногами. По сырым стенам ползали мокрицы.

Таких камер Геннадий никогда не видел. Как никогда не слышал о них.

Громыхнула дверь. Он остался один в крохотном зловонном пространстве. Понял, если его пристрелят здесь, то никто никогда об этом не узнает. И могилу не найдут, и родичам некуда будет принести цветы… Унылая перспективка, мороз от нее уже побежал по коже, а губы начали дергаться сами по себе.

Как же он будет ночевать в этом сортире? А вдруг ногою вляпается в толчок?

Положение было такое, что хотелось выть. Но выть было нельзя. Он обхватил плечи крест-накрест руками, спиной прислонился к мокрой стенке.

Ночевать в сортире не пришлось. Через час появился префект полиции, — лично, очень важный, в зеркально сияющих, хорошо начищенных ботинках. С ним — все те же четыре автоматчика.

Видать, без автоматов и автоматчиков дела в Чили не делались не только на улицах, но и на кухнях, в родильных домах и общественных туалетах; Латинская Америка — это не Европа.

— Выходи, русо! — скомандовал один из автоматчиков, из тех, кто немного кумекал и говорил по-русски. Иначе бы ему не доверили сопровождать префекта.

— Пойдем, Геннадий, — сказал префект, — мы решили перевести тебя в другое место, более престижное, ты это оценишь.

Это смотря, в какую сторону "более престижное", в сторону минуса или в сторону плюса? Не то ведь вместо толчка со смывом может оказаться обычная куриная жердочка или старый гамак с большой дыркой для заднепроходного отверстия и отвесным сбросом дерьма прямо в подземную реку.

Место оказалось действительно "более престижным" — кабинет железного следователя, где стоял старый продавленный диван. Ночевать на нем все же лучше, чем дрожать на толчке.

Утром пришел следователь, похрустел костями и как ни в чем не бывало продолжил допрос.

— Что мне грозит? — спросил Геннадий, когда железный чурбан закончил.

Тот недовольно пожевал ртом. Словно бы на зубы ему попал недозрелый лимон, вскинул одну лохматую бровь.

— Не знаю, сколько тебе дадут в суде, но сидеть, русо, ты будешь точно.

Веселая перспективка, от которой Москалеву даже холодно сделалось, будто за шиворот ему опустили несколько льдинок, и они тут же примерзли к живому телу.

— Я могу позвонить в русское посольство? — спросил он, хотя понимал: толку от этого звонка ему будет не больше, чем от дождя, пролившегося где-нибудь в Мексике. Невольно вспомнился неповоротливый потный "пряник" из консульства в Сантьяго, который смотрел на всякого земляка не как на соотечественника, а как на человека, который собирается воспользоваться его счетом в банке или сесть за стол и съесть его обед.

По лицу железного следователя расползлась ехидная улыбка.

— Нет, позвонить в свое посольство не можешь. — Следователь вел себя точно так же, как и пузырь из консульства.

— Это почему же?

— Телефон служебный. По нему звонить нельзя.

— Что, не работает? — не удержался от подначки Геннадий.

— Так точно, не работает, — сказал железный следователь.

Геннадия Москалева решили перевести в тюрьму. В сопровождении все тех же четырех автоматчиков он покинул околоток… Господи, как же хорошо было на улице! Несметь солнечного света, апельсиновые деревья, ласково шелестящие листьями на всяком, даже самом малом шевелении воздуха, ветер, дующий с океана, считавшийся самым ласковым в мире — бриз; океан же, сияюще-бирюзовый, с негромко плещущейся, без единого барашка водой, очень умиротворенный, был виден из всех углов Сан-Антонио.

Негромкому шуму океана вторили птицы, густо облепившие портовые деревья, птиц — сегодня спокойных, некрикливых, было много: ведь порт — это не только железные контейнеры и машины, обитые деревянными панелями, не только бочки с мазутом и мешки с цементом, но и зерно, и мука, и крупы, и даже сухари для войск, преданных Пиночету.

Втянув в себя полную грудь воздуха, Геннадий задержал его, потом с шумом выдохнул: хорошо все-таки на воле!

— Пошли, русо! — рявкнули конвойные в один голос.

Вздохнув сипло, Москалев в окружении автоматчиков двинулся дальше. Наверное, Сан-Антонио давно не видел таких живописных картинок: капитан дальнего плавания в окружении вооруженной до зубов охраны шествует к городской тюрьме. Вот тебе и русо! Геннадий сглотнул твердый комок, возникший в горле.

В тюрьме его отказались принимать, пока не появится следователь, — обходились, будто с куском баранины, который предстояло зажарить, или с рыбой-регвадой, кстати, по мнению знатоков, очень вкусной, приготовленной, чтобы заесть вонючую кактусовую самогонку и вместо отравления получить удовольствие.

Через полчаса приехал "железный" следователь, с неприязненным видом оглядел собравшихся и, брезгливо выпятив нижнюю губу, пробормотал что-то в окошко человеку в черной форме.

Старший из автоматчиков оглядел подконвойного и сказал:

— Выверни карманы! Сдай все, что в них есть!

А что могло быть в карманах у человека, которому даже денег на хлеб не хватало? Практически ничего. И это "ничего" Москалев сдал тюремному кладовщику. Тот с важным видом вручил Геннадию расписку.

— Мы тебя, парень, в очень хорошую камеру посадим, — сообщил тем временем "железный" следователь, — будешь доволен. Там сидят только образцовые уголовники. Убийцы. У некоторых по два убийства, но есть и такие, у которых счет выше — три-четыре трупа…

И без того Москалеву было холодно в этот жаркий день, а стало еще холоднее. Все, начались тюремные приключения…

В камеру его привели два других автоматчика, уже местные, — тюремные стрелки. В ноздри ударил неведомый стойкий запах, взбитый, будто жидкость для выведения мозолей, чтобы та действовала сильнее. С таким запахом он еще ни разу не сталкивался в его непростой жизни; прямо на пороге камеры Москалев попытался разобраться, что за запах, из чего состоит, из каких ингредиентов, но попытка обогащения своих знаний не удалась…

В камере находилось человек пятнадцать, может быть, даже шестнадцать или семнадцать — сразу, навскидку, да еще в таком состоянии, в каком находился Москалев, не определить. Глаза у всех настороженные, изучающие; люди эти сразу поняли, что им привели человека, с их миром незнакомого совершенно, может быть, именно поэтому у некоторых из них глаза потеплели.

— Ты откуда? — спросил один из обитателей камеры, судя по всему, старший — мощный бородатый старикан с длинной куделью седых волос, рассекающих его голову, будто межа, пополам.

— Из России.

— О-о, из России? — раздались голоса, сразу несколько неожиданно уважительные. — Русо, значит?

— Русо, — подтвердил Геннадий.

— За что тебя посадили? — спросил старик.

— Да-а. — Москалев внезапно, сам того не желая, небрежно махнул рукой, словно бы дело свое считал пустяковым, левая щека у него дернулась. Когда потряхивает левую щеку — значит, что-то не в порядке с сердцем. — Похоже, мне шьют продажу незадекларированной контрабанды.

Вроде бы сложную фразу он сконструировал на испанском языке, добавил к ней кое-что по-русски и, честно говоря, сам не понял, что сказал, а вот народ, сидящий в камере, все понял, даже запятые, и те разобрал, — битые собрались люди, опытные, в психологии и чувствах человеческих разбирались прекрасно и что к чему хорошо понимали.

Бородатый пахан даже головой покачал, брови сгустил, сведя их в длинную плотную кочку, схожую с грядой слипшихся воедино морских водорослей.

— О-о-о! — задумчиво произнес он. — Дадут пятнадцать лет.

Скороговоркой, из которой ничего нельзя было понять, он бросил в пространство несколько слов, и через полминуты перед Геннадием поставили почерневший металлический прибор с герба-мате — очень крепким, крутого изожженного цвета чаем.

Настоящий герба-мате только тут и можно попробовать, это Геннадий слышал от знатоков, — еще, может быть, в Аргентине, да в Уругвае. Возможно, и в Бразилии, но об этом он не слышал. Герба-мате, если заварен по-настоящему, с умом и знанием, на совесть, человека здорово встряхивает, приводит в чувство, заставляет даже забыть о бедах.

Металлический стакан, из которого торчала ложка с длинным серебристым черенком, напоминал кавказскую турку (или джезву, кому как нравится, тот так и зовет) для приготовления кофе. Геннадий отпил немного, смочил рот и подумал, что жизнь все-таки может преподносить удивительные подарки: лучший в Чили чай он попробовал в тюрьме. И не просто чай, а "герба" — с добавлением вкусных и полезных трав.

Следом Геннадий сделал второй глоток, потом третий. Бородатый предводитель камеры с интересом доброго людоеда наблюдал за ним. Полюбопытствовал, с хрипом прокатывая во рту слова:

— Ну как?

Вместо ответа Геннадий поднял правую руку с оттопыренным большим пальцем. Все было понятно.

Бородач удовлетворенно наклонил голову.

— Имей в виду, парень, в тюрьме тоже жить можно. И хорошо жить, достойно. Здесь тоже водятся толковые хорошие люди…

В седьмой камере, которую Геннадий про себя начал величать "палатой номер семь", стоял десяток двухъярусных, грубо свинченных, со сбитыми гайками и головками болтов железных коек. Москалеву отвели лучшее место — у окна, где царили свет и воздух, а наверху не было соседа, который ночью бы скрипел несмазанными сочленениями койки, стонал, плевался, а под утро храпел и портил воздух, как буйвол, которого перекормили репой.

Телевизор, что имелся в камере, старший велел развернуть экраном к русскому, чтобы тот лучше видел все происходящее в недрах ящика, впитывал в себя дух страны, которая загнала его на нары, а в будущем, может быть, сделался ее гражданином.

Бородатый предводитель "седьмой палаты" глаз имел вострый, он быстро увидел в Геннадии достойного человека. В общем, здесь, в камере, Москалев почувствовал себя легче, раскованнее, свободнее, чем в кабинете "железного" следователя, где ночевал. И воздух тут был другой, несмотря на тюремный запах, дышалось проще.

В этой странной суматохе, ранее совсем неведомой, Москалев в жизни не мог даже предположить, что очутится в среде уголовников на равных (в этой кастрюле можно было вообще свариться, но он был совершенно невредим, подавленное состояние, в котором он находился, отступило от него, и он распрямил согнутую спину), прошло время до вечера.

Вечером весь состав городской тюрьмы Сан-Антонио выстроился на обязательную поверку. Геннадий уже знал, что живет чилийское общество по старым испанским законам — как триста пятьдесят лет назад законы завезли сюда закованные в латы конкистадоры, так с тех пор они не менялись и не думали меняться.

Хоть и находился Геннадий среди убийц и должен был шарахаться от них, но убийство, судя по всему, здесь тяжким грехом не считалось и за это преступление судьи много не давали — лет шесть, может быть, семь, и не более того… В то же время за убийство курицы могли посадить, например, на пятнадцать лет, за хранение наркотиков дать сорок лет и так далее.

Суровые, в общем, были законы, от них хотелось чесаться, как щенку, угодившему в облако комаров. Если чесаться, сбивать с себя кровососов, вертеться, как подстреленный, не будешь — погибнешь. Погибать Москалеву не хотелось — рано еще.

На поверке он услышал свою фамилию, произнесенную с жутким акцентом, как делал это Васкес:

— Москалиа-офф!

На этот полугортанный, полунедоуменный, — слишком уж непривычной была фамилия для местного языка, — не очень громкий выкрик он и отозвался.

Тюремная жизнь началась. Чем она закончится, было неведомо ни одному человеку на свете: ни Серхио Васкесу, ни самому Москалеву, ни тем, кто засунул его в эту тюрьму…

После поверки принесли еду. Еда принадлежала к разряду не самых лучших блюд, существующих в мире, но все-таки это была еда.

Геннадии взялся за блюдо и в ту секунду услышал предупреждающий окрик старшего:

— Русо, стоп!

Вопросительно глянув на бородатого предводителя, Геннадий поставил миску на колченогий, исцарапанный ножами стол, и какие только фамилии ни присутствовали на этом "холсте", а уж что касалось имен, то здесь были выцарапаны имена всех народов мира, кроме, пожалуй, тех, кто жил в России. Это наводило на определенные мысли: то ли русских тут не любили, и Пиночет сыграл здесь не последнюю роль, то ли не знали, кто в России живет или даже вообще не слышали об Иванах, Фаридах, Давидах, Гафурах и Сергеях с Семенами.

Старший аккуратно, двумя пальцами приподнял миску, понюхал ее, прищурил один глаз, опять понюхал еду, затем поменял глаза, прищурил другой зрак и отрицательно покачал головой. Вид у него сделался скорбным.

— Не надо, русо, не ешь это, — произнес он шепотом, словно бы боялся, что кто-то подслушивает его.

— Почему?

Бородатый предводитель показал ему согнутый крючком палец:

— Вот что будет… Не ешь, русо! Лучше выпей герба-мате, а я пока чего-нибудь соображу…

Через десять минут Геннадию дали новую тарелку. В ней была такая же еда — бобы с мелкими кусочками печенки, и все-таки это была другая еда… Предводитель камеры ткнул пальцем вверх:

— Это можешь есть без опасений. Мужчиной останешься.

Для капитана дальнего плавания Москалева, человека семейного, это было важно.

Утром, после тяжелого тревожного сна, полного каких-то странных, по-червячьи извивающихся фигур, вспышек света и колючих, с торчащими во все стороны иголками теней, Москалева разбудили, передали две пачки сигарет и две банки рыбных консервов, украшенных алюминиевыми кольцами, похожими на те, которыми выдергивают чеку у гранаты. Геннадий изумленно вскинул голову:

— От кого это?

Старший внимательно посмотрел на него.

— Ты не знаешь?

— Нет.

— Ладно, — сказал старший, — я узнаю, кто твой благодетель, и скажу тебе. — Он подбадривающе подмигнул. — Ты только держись, парень, держись и не кисни. — Прошел к своей кровати, на которой лежал толстый матрас, и повалился на него.

Днем он сообщил имя благодетеля.

— Его зовут Эмиль Бурхес.

Теперь все стало понятно: Бурхес специально посадил его, чтобы завладеть дармовым имуществом, оставшимся без хозяина. Когда Геннадий выйдет из тюрьмы, катеров на внутреннем рейде порта Сан-Антонио уже не будет. Москалев был готов биться об заклад — так оно и случится.

Господи, до чего же все-таки отвратительна и так нежеланна и недорога жизнь! Что он скажет своему владивостокскому начальству? Сможет ли найти подходящие слова?

Тошно было Москалеву. Он почувствовал, как горло ему перехватило что-то жесткое, чужое, рождающее невольное онемение, будто он получил известие, что у него умерла не только мать, но уже умер и отец. Хотелось заплакать.

Но плакать было нельзя: можно раскиснуть и потерять всякое желание сопротивляться. Хуже этого может быть лишь какая-нибудь неизлечимая зараза.

Чтобы удержаться на плаву, не раскиснуть окончательно, не опуститься на четвереньки — унизительная поза! — он вспоминал свое военное прошлое. Все-таки в ту пору все было иначе, — и не только у него, — всегда можно было рассчитывать на помощь, и она приходила обязательно, да и сами моряки мух не глотали и рты широко не открывали, а действовали и вытаскивали сами себя (буквально за волосы) из сложных ситуаций, и, если неожиданно навалилась беда, сопротивлялись до конца, старались скрутить ей голову. Иногда справлялись сами, иногда им помогали — всякое бывало.

Как-то в бухте Провидения они застряли на берегу, в поселке. Москалев и Нозик. Дело было молодое и по молодости довольно безалаберное. Впрочем, об ответственности Москалев совсем не думал, даже не предполагал, что его могут отчитать, наказать… Но капитан заряженного на военную службу танкера Никитенко Виктор Васильевич был человеком суровым и так мог обработать незатейливыми словами провинившегося, что у того уши закручивались в рогульки, а бескозырка сама по себе съеживалась и превращалась в тряпку, которой в кубрике протирают стол.

Отпуская подчиненных на берег, Никитенко предупредил, что в девятнадцать ноль-ноль подойдет баркас и всех находившихся в увольнении доставит на борт — танкер их стоял в глубине бухты, на рейде. Тот, кто опоздает, пусть ищет ночлег на берегу, ночует с моржами на их теплом лежбище, либо с воронами где-нибудь на чердаке. Впрочем, ворон в бухте Провидения не было, слишком суровый здешний климат не нравился им.

Предупредил Никитенко и Москалева с Нозиком — в девятнадцать ноль-ноль как штык быть на причале у баркаса.

Бравые мореходы дружно притиснули ладони к вискам:

— Есть в девятнадцать ноль-ноль быть на причале!

Но молодость есть молодость, — загуляли, опьяненные тем, что под ногами у них была твердая надежная земля, а не зыбкая палуба, коварно уползающая из-под каблуков то в одну сторону, то в другую, опоздали к баркасу на десять минут, баркас уже ушел. Без них, зар-раза, ушел…

И до утра больше уже ничего не будет. Если только тюлень подплывет и предложил свою спину вместо такси. В общем, ситуация сложилась хреновая. Ночевать на берегу нельзя, ночью мороз ударит — обязательно ударит, поскольку стояла поздняя осень и трескотун ни одной ночи не пропускал… Что делать?

Проситься к кому-нибудь на постой? Это вряд ли. Боря Нозик скис, повесил голову, а Москалев держался бодро. Прикинул на глаз — сколько там до родной посудины будет, далеко ли? Выходило: примерно пять кабельтовых, что-то около километра.

— Давай вплавь, — сказал он Нозику.

— Ты чего? Потонем. Холодно!

— Будет еще холоднее. Не потонем! Нам тонуть нельзя — капитан заругает, — проговорил Москалев упрямым голосом. — Да и ночью на берегу насмерть можем замерзнуть, сегодня температура опустится ниже минус пяти градусов… Понял, Борька?

Это Борька понял. Москалев передернул плечами и вошел в воду первым, Нозик следом. Несколько метров дна были мелкими, хотя, честно говоря, тут от самого уреза воды должна пойти вниз глубина — ведь здесь к берегу постоянно подходят всякие катера, баркасы, барки, буксиры, размывают дно винтами, должно быть глубоко, но глубоко не было.

Поначалу холода Геннадий не почувствовал — одежда прилипла к телу плотно, плотнее обычного, стала ощущаться и, видать, именно это создало ощущение малого тепла (большого тепла на северных широтах не бывает вообще, это можно найти лишь где-нибудь в Африке, в Сахаре или на берегу Красного моря), но потом картина стала меняться. Тепло исчезло совсем, оно быстро, слишком быстро растворилось в холоде, который в несколько минут так обволок тело, что Москалев даже не мог сопротивляться. В нем словно бы что-то надломилось внутри, вот ведь как.

На плаву он приподнял голову, увидел впереди высокий борт танкера, выплюнул изо рта горькую воду и заработал руками изо всех сил — до судна, ставшего ему после окончания мореходной школы родным домом, было еще плыть да плыть.

Нозик, барахтавшийся позади, устало захрипел, выбил из себя вместе со струей воды:

— Я больше не могу… Все, Гена!

— Держись, Боря, плыть до танкера осталось немного.

Он врал — плыть осталось не немного, а много, они и половины еще не одолели.

— Не могу…

— Держись, Борька! Тяни! — прохрипел Москалев, хотя прекрасно понимал, что не только Нозик, но и сам он уже не тянет, совсем не тянет. — Из шкуры выворачивайся, но тяни, — плюясь водой, прогоняя мрак, подступавший у нему, выдавил Москалев из себя напоследок и сделал несколько отчаянных гребков, отрываясь от напарника.

— Э-эй-сь, Генка! — с трудом выплюнул изо рта соленую воду Нозик. — Я уже совсем не могу.

— Плыви через "не могу", — единственное, что мог сейчас прохрипеть Москалев, он ведь сам едва держался, находился, что называется, на краю — вот-вот пойдет на дно бухты.

— У меня не получается, Ген, — выбулькнул из себя Нозик, — сил нету… Все!

— Хватайся за мое плечо — вдвоем выплывем.

Нозик ухватился за Геннадия, только не за плечо, а за шею и разом погрузил напарника в воду. По самую макушку. А потом и еще глубже, поскольку Борька отпустить своего друга не захотел. Москалев чуть не захлебнулся от такого дружеского объятия.

Захлебнуться окончательно, слава богу, не захлебнулся, но в глазах у него потемнело так, что Москалев даже видеть перестал.

Когда очутился на поверхности волн, то и борта своего танкера, спичечной коробкой прыгавшего на горизонте, уже не видел, как не видел и нескольких тусклых звезд, облагодетельствовавших в тот вечер небо. Все смыла усталость, хмель, цепко сидевший в теле (чего греха таить, они с Борькой в тот день выпили в чукотской "чайхане"), слабость, сковавшая ноги и руки после сытого обеда со свежей жареной олениной, и он вместе с Борькой, продолжавшим сдавливать его шею, на поверхности волн не удержался и пошел на дно. Финита! Слышал только, как воздушные пузыри булькали около самого уха и стремительно уносились вверх.

…Очнулся он около костра, совсем рядом с ним трепетал, щелкал искрами знойный огонь, извивался, скручивался в кудрявые хвосты, стремился унестись в небо, но это у него не получалось, Москалев подумал, совсем не огорчаясь обстоятельствам, в которых он оказался сейчас, что прибыл на тот свет… Скоро он увидит родных людей, умерших раньше него, все тяготы, сидевшие в нем, сложит в кучку у святого порога… А когда не станет земного бремени, на душе будет легче.

Тут до него донесся знакомый звук — волна всадилась в берег и, подцепив целое беремя мокрой гальки, поволокла с собой. Не может быть, чтобы на небесах существовал этот привычный, очень банальный звук. Он не небесный, нет, он земной, совсем земной… Только на берегу океана его и можно услышать, больше нигде. Не выдержал Геннадий, приподнялся, подставив под себя локоть, и тут же увидел около своего лица стакан с захватанными краями, наполненный водкой.

Следом в поле его зрения возникла чья-то коричневая рука с зажатым в пальцах куском запеченного на огне мяса. Мясо пахло рыбой, значит, это было мясо морзверя, скорее всего, — лахтака. Мясо лахтака чукчи любят. Как и мясо моржа. Мясо кита тоже очень любят.

Геннадий потянулся ртом к стакану, рука невидимого человека наклонила посудину, и желанная жидкость сама протекла внутрь, оживляя остывший, придавленный холодом организм. Следом во рту у него оказался кусок мяса.

Вкусно было. Вкуса водки Геннадий не почувствовал, а вот во вкусе мяса разобрался хорошо.

Оказывается, свидетелями "геройского" заплыва двух матросов оказались чукчи, которые на оморочках приплыли в Провидение на ярмарку, привезли разные сувениры, поделки из моржовой кости и оленьего меха, нарядные шкуры и декоративные коврики, расшитые бисером, подстилки под ноги, украшенные кожаными аппликациями, головные уборы из пыжика и бытовую мелочь — в общем, те товары, которые можно было продать пассажирам пароходов, заворачивавших в бухту Провидения с познавательными и туристическими целями…

Гости уже прибыли, можно сказать, на место, как вдруг увидели: два пловца в одежде форсируют залив, носами раздвигают мелкие льдины, это чукчам не понравилось, и они повернули к бедолагам. Сделали это вовремя — пловцы уже собирались отправиться на дно бухты.

Чукчи — люди добрые, справедливо посчитали, что на дне молодым людям делать еще нечего — рано, вытащили их из воды и — побыстрее на берег. Там разожгли жаркий костер и стали отогревать несостоявшихся утопленников.

Водку в северных магазинах представителям малых народов продавали только с закуской, таково было правило, которое утвердил кто-то из высоких государственных мужей, и это правило действовало безотказно, так что наши герои не только хорошо выпили после купания, но и очень неплохо закусили. И ночь соответственно пережили благополучно, и день следующий…

Потом состоялся непростой разговор с капитаном танкера.

Никитенко был мрачен, под глазами набрякли мешки — видимо, понял, что если бы погибли его люди, он пошел бы под суд, от всегдашней бодрости, в которой капитан обычно пребывал, ничего не осталось, только воспоминания… Хотя, впрочем, он старался держать себя в прежней форме, речь его была отрывистой, грубой: он отругал матросов за опоздание к баркасу, совсем не думая о том, что баркас должен был дождаться их обязательно, и в том, что этого не произошло, виноват прежде всего сам он…

Ему бы не ругаться надо было, а накрыть чукчам щедрый стол, отблагодарить их, но Никитенко избрал другую тактику… Бог ему судья. Опустошив запас ругани, скопившейся в нем, капитан неожиданно воскликнул:

— А вообще-то вы — молодцы, родное судно не забыли, устремились к нему в первую очередь… Хвалю вас! — после этих слов велел выдать отважным участникам героического заплыва по пачке печенья из кают-кампании, с офицерского стола.

Этим история та и закончилась, а могла закончиться совсем иначе…

Нравы в тюрьме были вольные, зэки чувствовали себя в зарешеченных казематах очень даже неплохо, — могли и бутылку какого-нибудь пойла себе заказать, и позвонить по мобильному телефону куда угодно и кому угодно, хоть генералу Пиночету, и секретарша, если генерал будет свободен, соединит уголовника с ним, и телевизор с современными приставками можно было установить в камере, а к нему купить плейер "дивиди" с сотней лучших современных фильмов.

После шестилетнего пребывания в тюрьме любой преступник получал право ежедневно уходить домой, проводить там время с семьей, а на ночь возвращался в камеру. Последнее было обязательно даже для крупных "авторитетов", генералов преступного мира, известных всему Чили.

По своему желанию зэк мог ходить не домой, а на работу, заколачивать там деньги, но на ночевку опять-таки являться в камеру, предварительно отметившись на поверке, и это было очень важно, поскольку все отметки строго фиксировались, а утром вновь прыгать в ограниченную свободу, как в волну океанскую и жить обычной жизнью. Сон же — непременно в камере.

Такие правила удивляли Геннадия, очень уж они не были похожи на наши; российские зэки — просто несчастные люди по сравнению с зэками чилийскими…

В "палате номер семь" Геннадий пробыл недолго — его перевели в "тюрьму в тюрьме". Прямо в центре тюремной земли была сооружена так называемая "вип-зона", огороженная высокой пятиметровой сеткой, — в этой зоне сидели богатые зэки.

Там был свой смотрящий, которого звали то ли Мигель, то ли Мануэль, он отнесся к Геннадию с таким же пониманием, как и старший из "палаты номер семь"; Геннадий стал звать этого Мануэля на русский лад Колей, и чилийцу это понравилось.

Колю удивляло, что чужеземный моряк каждое утро старается делать зарядку, он ходил кругами около Москалева, цокал языком и непонимающе качал головой:

— Ты зачем это делаешь?

— Ну как зачем? — Геннадий, пыхтя, отжимался, по ходу вел счет этим отжиманиям. — Себя надо обязательно держать в форме, иначе можно превратиться с безвольную веревку, в сосиску, лишенную мускулов…

Нет, Коля все-таки никак не мог понять, зачем это русскому нужно, зачем пыхтеть, сопеть, упираться, лить пот, терять силы и, извините, брызгать слюнями…

Свидания в тюрьме происходили в середине недели, по четвергам, в общем зале. Народа в зал набивалось много. Было шумно, жарко, пахло потом и дешевыми, имеющими какой-то синтетический, может быть, даже электрический аромат, если, конечно, таковой может существовать на белом свете, духами.

Где-то далеко, под небесами, звучала музыка, она была тихая, нежная, но люди, осчастливленные свиданием и нежностью, не слышали ее.

Женщины, в большинстве своем молодые и очень молодые, все как одна явились на это свидание в просторных пончо — популярных плащах-накидках, способных накрыть и парня, и девушку целиком и создать иллюзию уединенности.

Некоторые из-под пончо вылезали, но на соседей не обращали внимания — целовались, курили, лакомились конфетами и фруктами, смеялись, рассказывали анекдоты, а две парочки, наоборот, со скорбными лицами делились личными новостями, не самыми лучшими, судя по всему…

Геннадию до всего этого не было дела, на него давила своя собственная тяжесть, своя беда, из которой он не знал, как выбраться. Может быть, он и вообще не выберется…

По тюремному залу, имевшему вверху вентиляционные отверстия, вольно летали разные птички, похожие на воробьев, синиц и прочих пигалиц, которых он видел и на дальневосточных островах, и на Амуре, когда перегонял домой отремонтированные суда, останавливаясь в нанайских деревнях, чтобы купить картошки и хлеба, — и в то же время чилийские воробьи и синицы не были похожи на российских…

Многое бы отдал сейчас Геннадий, чтобы послушать чириканье русских воробьев, теньканье синиц, пение зарянок и черноголовых щеглов, свиристелей, зеленушек, он, наверное, половину бы жизни за это отстегнул… Пожевал немо губами, ощутил во рту что-то соленое, с горчиной, — то ли кровь из прокушенной губы это была, то ли пот — не понять.

Неожиданно он увидел в зале Колю, тот был какой-то непричесанный, с лохматой головой и ищущим взглядом — искал кого-то из своих. Москалев хотел было подойти к нему, но Коля остановился около толстого усатого господина с лицом важного чиновника, и Геннадий сдержал себя — не время и не место приставать к Коле.

Важный господин, фыркая в усы, передал Коле два пухлых пакета и одобрительно похлопал его по плечу — неплохо, мол, выглядишь. Судя по тяжести, в пакетах были продукты — пластиковые ручки натянулись до предела…

Тюремная жизнь продолжала двигаться вперед, конца-края ей не было видно, иногда Москалеву была охота закрыть глаза, уснуть и больше не просыпаться, в груди появлялась тихая ноющая боль, которую не брали ни таблетки, ни микстуры, ни герба-мате и с которой надо было обязательно сживаться, — душа болела за имущество, оставшееся в портовой бухте без присмотра.

Что будет с катерами?

Тень господина Бурхеса обязательно зашевелится и, напрягшись, начнет действия — приватизирует, говоря ельцинским языком, дорогие катера. Бурхеса Геннадий так никогда и не видел, только знал, что этот полурумын-полуантарктидец существует, ходит по здешней земле, пьет вино, ест фрукты, как гаишник на столбовой дороге, дает отмашку денежным потокам, летает к большим друзьям в Америку, а может, и еще дальше…

Хотя Бурхес не только поместил его в каталажку, но и кое-чем обеспечил — каждый четверг от него в тюрьму приходили продукты, самый минимум: бананы, которые в Чили не считаются едой, ими здесь кормят лошадей, пара банок говяжьей тушенки, сухой, способный выдержать жару и не заплесневеть хлеб, сахар, чай… Словом, это был тот самый минимум, который позволял человеку не умереть, продержаться на слабеющих ногах, не упасть.

В последний раз Москалев получил посылку с сопроводительной бумажкой, в которой был указан не Бурхес, а компания "Юнион фишинг", покачал головой непонимающе и побрел к себе в камеру — виповскую, пахнущую кофе и американскими сливками, но обрыдшую до икоты… В "палате номер семь" он чувствовал себя лучше.

В камере его встретил Коля.

— Ну как, русо? Все нормально? — Голос у Коли сегодня был звонкий — ну будто певчая птица это, а не человек.

— Все нормально, — сказал Геннадий.

— А по-моему, нет. Тебе, русо, надо найти за воротами тюрьмы хорошую девчонку и тогда у тебя по четвергам будут не только бананы… Понял, русо?

— Чего ж тут не понять? — Москалев покачал головой. — Хоронили тещу — порвали два баяна.

— Ты чего сказал, русо? — Коля вопросительно наморщил лоб.

— Это я так. Мысли про себя, выскочившие на язык. — Геннадий не удержался, улыбнулся, хотя на душе и было не очень хорошо, он все-таки выдавил из себя улыбку.

В следующий четверг в тюрьму пришел человек, которого Москалев, честно говоря, не ожидал здесь увидеть, — огромный, сильный, он был почти в два раза выше всех чилийцев, явившихся на свидание со своими родственниками, широкое кирпично-красное от солнца лицо источало уверенность и какую-то особую доброту, которая возникает обычно на чужбине, когда неожиданно встречаешь земляка.

Огромный Анатолий Ширяев, кажется, стал больше, чем был раньше. Не заметить его, такого громоздкого, схожего с каменной скалой, было нельзя, поэтому Москалев сразу заметил Ширяева, но тот засек земляка еще раньше, замахал рукой, которой доставал едва ли не до потолка общего зала, потом рявкнул так сильно, что потолок от голоса ширяевского даже затрещал:

— Москале-ев!

Они сошлись на боковой, плохо вымытой площадке зала, обнялись. Ширяев с такой силой обнял Геннадия, что у того чего-то хрупнуло в позвоночнике.

— Аккуратнее, — сдавленно попросил Геннадий, — у меня кости много раз ломанные… Как бы чего не треснуло. Откажет что-нибудь здесь, в Чили, меня перекособочит, починить тут не сумеют и отправят домой лежачим грузом…

— Вот на этот счет я к тебе и приехал, — сказал Ширяев, огляделся неторопливо. — Но для начала скажи мне, за что они тебя сюда загнали?

— Если официально, то обвинили в контрабанде, неофициально — кому-то до сладких слез и икоты захотелось завладеть русскими водолазными ботами — очень уж добротная техника… А раз захотелось, то затеялась большая игра. Теперь игроки на все пойдут, чтобы хапнуть оборудование, оставшееся без присмотра.

— М-да-а… Все понятно. — Ширяев удрученно покачал головой. — Теперь, пока не оприходуют катера, они тебя отсюда не выпустят.

— А под каким предлогом они их будут приходовать?

— Под любым. Слишком много места катера занимают на внутреннем рейде, путаются под носом, мешают проходу больших судов, слишком широко зевает капитан, когда рано утром выходит на палубу командирского катера и чересчур громко щелкает зубами от голода…

— Это я-то?

— А почему бы и нет? Обвинят также в том, что русские выловили в бухте всю навагу…

— Наваги здесь нет.

— Неважно. Все равно обвинят и состряпают бумагу, где изложат все статьи — все до единой. Вломят по максимуму, даже задумываться не будут. Могу перечислить еще сто шестьдесят причин.

— Не надо, и без того все ясно…

В руке Ширяев держал большую снизку ароматных желтых бананов, срезанную прямо с дерева. В снизке этой было не менее пяти килограммов, тяжелая была гроздь. Когда Ширяев протянул ее Геннадию, тот чуть не присел — она была в два раза тяжелее пяти килограммов.

— Ешь, ешь, мока, — сказал ему Ширяев, — расти большой и не будь лапшой.

— Это, конечно, непросто. — Геннадий раздвинул губы в грустной улыбке. — Но я попробую.

— Так вот, новости из Владивостока приходят хреновые. Что для меня, капитан, хреновые, что для тебя — в счете мы сровнялись. — Ширяев покосился на поле темных шевелящихся пончо, хмыкнул и снова заговорил: — И нашей, горной компанией, и вашей, морисковой, занимается какой-то очень дотошный особист, копает прямо под дерево. По твоему поводу интересовался, каким образом были оформлены военные суда в собственность совместного с иностранцами предприятия, чья подпись стоит под протоколом? Оказалось — твоя, никакую иную фамилию особист не называл, мусолил только твою. Поэтому я бы на твоем месте пока выждал немного, перетерпел, а уж потом думал об отъезде домой.

Это была худая новость. Выходит, обложили его со всех сторон, крутом, даже путь домой отрезали. Геннадий стиснул зубы.

— Наши высокопоставленные воры не дадут даже ноготь отросший обрезать у себя на пальце, но других, рангом пониже, будут прессовать так, что у тех даже кишки полезут через ноздри… В том числе и у тех, кто ни в чем не виноват. Под эту раздачу попал и ты, капитан. Понял?

Ничего не понятного тут нет. Все проще пареной репы, все ясно, как появление насморка в плохую погоду. Жалко, не увидит он своего сына, — наверное, говорить уже начал, не увидит самого себя в доме на Нахимовской улице, Находку — компактный, с низкими крышами, уютный город, который нравился ему больше Владивостока, отца своего, еще живого (слава богу), не увидит, как и маму, которая ушла уже навсегда…

В ушах у него зашумело, заплескалось что-то. Звук этот вызвал внутри боль.

— Я остаюсь здесь, в Сан-Антонио, — сказал Ширяев, — выхода иного у меня нет. Буду пока обживаться в этих местах.

О том, что у него была встреча с губернатором, он не сообщил, посчитал — это ни к чему. Порылся в оттопыренном кармане рубашки, достал оттуда сложенный вдвое листок бумаги.

— Ежели что — вот мой новый местный адрес, припрет — приходи.

Москалеву казалось, что о нем совсем забыли — не вызывали ни на допросы, ни на следственные действия, ни на свидания со свидетелями; по четвергам он видел свою фамилию в списке людей, которым надлежало получить передачу.

Бурхес держал его на коротком поводке — продолжал присылать снизку бананов, пару пачек сигарет, вкусом своим и необработанностью напоминавших болгарские, и две банки консервов; иногда, если банки были совсем крохотные, с козье копыто, добавлял еще пару жестянок.

Этого было мало, очень мало, но Геннадий держался, ему надо было выжить, и он это делал.

Иногда на нем останавливал свой немигающий совиный взгляд старший надзиратель вип-отделения, и Москалев приходил к мысли, что о нем, быть может, все-таки помнят. Но это так, "апро по", как говорят умные люди — может быть…

Неожиданно ему приказали быть готовым к визиту в судейское ведомство. День тот выдался пасмурный, серый, с мелкой липкой моросью, валившейся с неба, — редкая выдалась погода для здешних краев.

В тюрьму явилась знакомая четверка — наряженные в черные рубашки бойцы с автоматами: судя по всему, Москалев до сих пор числился в опасных преступниках, иначе с чего бы призывать на помощь людей с автоматическим оружием?

На ноги ему, как и в прошлый раз, опять натянули тяжелые ржавые кандалы, на руки надевать не стали — с ножными кандалами от автоматчиков он все равно не ускачет, и уж тем более, не ускачет далеко. В глазах виповских сидельцев разом появилось уважительное выражение: ножными кандалами здесь одаривали только богатых, очень авторитетных зэков. Возможно, кто-нибудь из них думал, что у Москалева и пара заводов, успешно работающих, имеется в России, и свой банк есть, и связи где-нибудь в Нью-Йорке…

Поскольку чилийцы понимали, что Москалев никакой опасности для общества не представляет, то и тратиться на него не стали, машину не выделили, в суд повели пешком.

Публика при виде кандальника шарахалась на проезжую часть, тротуар мигом очищался словно бы сам по себе, делался безлюдным, даже горластые детишки, не боявшиеся взрослых, ныряли в кусты, чтобы Москалев не сумел бросить на них недобрый взгляд.

У Геннадия дыхание останавливалось от того, что он ощущал при этом, застревало в глотке комком…

Судья был старый, с лысой головой и мокрыми глазами, похожий на заезженную жизнью черепаху. Голос у него был деревянный, высохший, без единой живой нотки — сплошной треск, а не голос…

Автоматчики завели Геннадия в клетку, сняли с ног кандалы. Хотя и немного он прошел в них по улице, а ноги уже болели, икры отвердели, сделались какими-то чугунными, чужими, он попробовал размягчить их пальцами — ничего из этого не получилось. Вот что значит, не принадлежать к кандальной породе…

Судья треснул колотушкой по столу и сказал:

— Выявились некие обстоятельства, которые не были известны суду ранее. Из России прибыли бумаги, касающиеся трех доставленных в Чили катеров. Вы можете перевести их? — Судья вопросительно глянул на Москалева и, уловив утвердительный кивок, передал ему бумаги. — Переведите!

Единственное доброе для себя дело, которое Геннадий освоил и занес в графу со знаком "плюс", был испанский язык. Он мог теперь и общаться на испанском, и это получалось у него неплохо, мог и читать, и коряво, пока с ошибками, писать.

Бумаги, которые передал ему судья, — это были несколько плотно исписанных листов, акты о приемке Москалевым имущества перед отплытием в Чили, и подпись под актами стояла его — короткий кудрявый росчерк… Знать бы, что его ждет в этом путешествии и вообще, чем все закончится, он никогда б не подписал акты, убежал бы от них, как заяц от человека с дробовиком…

Он медленно, аккуратно, стараясь ничего не упустить, перевел акты на испанский.

Судья выслушал перевод и неожиданно по-слоновьи гулко и затяжно вздохнул, отложил молоток в сторону. Снова вздохнул, лицо его сожалеюще сморщилось — видать, не хотелось ему признавать судейскую ошибку, хотя к ней он не был причастен, потом махнул рукой, словно бы обрезал все сомнения, обвел акты пальцем и проговорил решительно и в то же время удивленно:

— Так что все эти катера, плоты, прочее имущество — это все твое!

В неопределенном движении Геннадий приподнял одно плечо: ну что он мог сказать на это? Мог только молча выплюнуть скопившиеся во рту горькие слезы.

— Это же все-все-все твое! — с неким, впрочем, вполне объяснимым восторгом воскликнул судья. — Чего ты тут сидишь?

— Не знаю, — сипло, ощущая, как горло ему забило что-то жесткое, словно бы сдобренное пылью, неведомым наждачным порошком, проговорил Геннадий.

— Секретарь, выдай ему справку, пусть идет домой, — распорядился судья, для пущей важности стукнул колотушкой по столу. — Плоты свои забери!

Геннадий не сразу понял, что речь идет о спасательных плотах, которые он продал вместе с Серхио Васкесом, — выходит, их отняли у нового владельца, и это плохо, нечестно, — он ощутил вину перед этим человеком.

— Зачем они мне? — пробормотал он прежним сиплым голосом. — Я дарю их вам!

— О-о-о! — Судья чуть не вывалился из своего кресла и, задыхаясь от радостного восторга, вскинулся. Кресло судейское в отличие от самого судьи было, кстати, новенькое, с резной спинкой, к которой была прикручена железная пластина с чилийским гербом. — Грацио, амиго! — проревел он ликующе, но Геннадий уже не слышал его, он в эту минуту находился не здесь, а на своих катерах, в каюте, к которой он привык и которую стал считать своим домом, дышал океанским воздухом, которого в тюрьме не хватало катастрофически. — Грацио! — вновь проревел судья, и Москалев покинул здание суда.

Из трех катеров, оставленных на внутреннем рейде Сан-Антонио, Геннадий увидел только два, — один чилийцы, выражаясь ельцинским языком, приватизировали.

Приватизация. Слово-то какое неприятное, скорее всего, в Америке выдумано, очень уж от него попахивает нужником. Ну как можно покушаться на чужую собственность? Это называется просто и хлестко грабежом: грабеж это и только, другого слова не придумать. Москалев кинулся к коменданту порта, тот глядел на Геннадия в упор и не видел его, смотрел сквозь, как через стекло. Когда слова русского капитана дошли до него, он выплюнул изо рта, как обслюнявленную подсолнечную шелуху, одну фразу:

— Я разберусь!

На этом посещение портового начальства было закончено. Геннадию стало не по себе, внутри даже страх возник, сделалось холодно: что же он скажет дома, когда вернется во Владивосток, как будет объясняться с незнакомым особистом, с прокурорскими чинами, интересующимися имуществом компании "Юниверсал фишинг"?

От своих знакомых в порту он узнал, что Серхио Васкеса из-за проданных плотов даже не тронули, не то, чтобы посадить в тюрьму, хотя деньги заставили вернуть, — так положено.

— В порту Серхио появляется?

— Нет, ни разу не видели.

Раз здешние аборигены не видели, то Москалев тем более не увидит, а значит, и новостей никаких не услышит — не от кого будет услышать…

Куда исчез катер и когда, никто не знал. Вот и ломай теперь голову, Геннадий Александрович, что сказать следователю с капитанскими или майорскими погонами во Владивостокской транспортной прокуратуре…

Что делать? Оставшиеся катера надо было охранять, держать зубами за якорные цепи, чтобы никто не подцепил имущество на буксир и не уволок в голубые дали пространства, да и самому определяться, облюбовать место, чтобы зарабатывать хотя бы немного и иногда лакомиться хлебом…

Потянулись тревожные серые дни. Собственно, они не были серыми, а, наоборот, по самую завязку насыщены солнцем, от горячих лучей пространство казалось отлитым из золота — золотыми были и деревья, и земля, и травы, и вода в бухте, и небо с редкими плоскими облаками, и возбужденно фыркающие проворные автомобили, и дома, — все светилось торжественно и все казалось Москалеву окрашенным в один горький, рождающим боль и печаль цвет — серый. Беспросветный серый колер…

Через неделю к борту катера, на котором находился Геннадий, причалил маленький серый катерок с военным флажком на корме. В катерке кроме рулевого находился юный офицерик, — почти мальчишка, — в тщательно отутюженной белой форме и с тощей ниточкой усов над темными тонкими губами.

Рулевой плоско прижал катерок к боку водолазного бота, и юный офицер, придав своей физиономии адмиральское выражение, перепрыгнул на борт водолазного судна.

Геннадий вышел из каюты наружу. Офицерик небрежно козырнул и заговорил тонким трескучим голосом, размахивая одной рукой в такт словам.

Новость будущий адмирал принес невеселую: чилийцы отнимали у Москалева водолазные катера. Ни судебных решений, ни протоколов международных переговоров, ни актов, подписанных добрым десятком человек, облеченных властью и представляющих российскую и чилийскую стороны, молодой баловень не предъявил. Да и вряд ли они имелись в столе у коменданта порта или у какого-нибудь другого морского начальника, их просто не существовало.

О документах Геннадий сказал офицерику. При этом употребил довольно тяжелое слово "грабеж". Визитер скривил рот в усмешке:

— Неужели вы считаете, что сможете чего-то сделать, помешать мне? Что сделает ваша страна — нанесет ракетный удар по моей стране из-за каких-то трех водолазных лодчонок? Не смешите меня!

Жаловаться было некому. Если только в международный суд, но это мог сделать лишь Владивосток, Москалев не имел таких полномочий. Он имел полномочия только бедствовать, сидеть в тюрьме, страдать и еще — самое лучшее — думать о том, что все закончится благополучно.

Геннадия это сообщение оглушило. Настолько оглушило, что он даже не заметил, как визитер исчез вместе со своей моторной лодкой (наверное, крохотный катерок этот, похожий на бумажный кораблик, считался боевой единицей в чилийском флоте, хотя максимум, что на нем можно делать, — перевозить суп с берега на корабельный борт, а обратно доставлять пустую посуду). Москалев долго стоял на палубе катера, в одно мгновение ставшего для него чужим, и подслеповато, незряче щурясь, немо глядел в пространство.

Смотрел он вдаль, вглядывался пристально в пространство и ничего не видел: ни даль морскую, ни то, что находилось ближе, все перед ним двоилось, троилось, обретало серый цвет и ничего, кроме саднящей тоски, не рождало.

Личные вещи, которые имелись у него, вмещались в небольшую полиэтиленовую сумку с несколькими карманами, уже начавшими рваться, документы он обернул в пару полиэтиленовых пакетов, чтобы не промокли, и приготовился к эвакуации.

Но эвакуироваться было рано. Вечером появились двое низкорослых крепышей-механиков в промасленной морской форме и попытались запустить двигатель у москалевского катера.

Не тут-то было: запустить машину им не удалось — умения не хватило. На помощь механикам приплыл офицер с инженерной нашивкой на рукаве форменной рубахи. Морщась по-профессорски, словно бы разбирался в судовых машинах больше, чем тертые-перетертые механики, он обследовал двигатель и, поправив аккуратно заточенным ногтем усы, попросил у Геннадия помощи.

Он понимал, что русский лучше знает свои машины и, если захочет, то вдохнет жизнь в оба катера. А Геннадию было жаль катеров, он словно бы сроднился с ними, они стали частью его жизни, его сутью в этом мире, если хотите, они продолжали быть частью его родины. Родины, хитро отнятой у Москалева.

— Мы понимаем, что ремонт машин надо оплатить, — сказал офицер, — и мы его оплатим. Прошу в этом не сомневаться. Выдадим все до последнего песо.

Выхода у Геннадия не было — в карманах его находился только воздух, больше ничего: карманы были пусты. С другой стороны, если он не сделает эту работу, к нему может придраться полиция и под любым, самым незначительным предлогом вновь запереть в каталажку. И запереть надолго.

Через четыре дня двигатели обоих катеров были запущены, Геннадий получил небольшие деньги, посмотрел на них озадаченно и одновременно с состраданием, как на тридцать три сребреника, молча положил в карман.

Когда двигатели были опробованы, вновь появился офицер из инженерной службы, уже знакомый, с яркой нашивкой на рукаве, и сказал, что Геннадию надлежит покинуть катера.

Сумка Москалева была собрана, осталось только прыгнуть в лодку и отчалить, но виски стиснула такая прочная боль, что он простоял несколько минут неподвижно, потом, не опасаясь промахнуться, слепо шагнул в лодку, нащупал деревянную лавочку и также слепо оттолкнулся веслом от борта катера.

Вот и все… Закусив до крови нижнюю губу, он греб к берегу, к земле, к неизвестности… Что с ним будет, он не знал и думать об этом, честно говоря, не хотел.

А вообще страшно было даже предположить, что с ним могло произойти. Он почти вслепую причалил к берегу, к плоской гряде, которая была для лодок пирсом, намотал веревку на свободный ободранный кол, врытый в землю. Около лодки, в тени ее, мигом начали резвиться мелкие, с полосатыми спинками рыбешки — привыкли получать подачки от людей. Но угощать их было нечем.

Кинув сумку под ноги, Геннадий уселся на старую причальную тумбу, схожую с отбойником каретных колес. Куда податься, что делать, он не знал. Пошарил в карманах, поискал сигареты… Сигарет не было, — кончились, а он этого и не заметил.

Сигареты — это ерунда, их можно купить, а вот туман, наползший на его жизнь, его будущее, — уже не ерунда. И человека, который помог бы разгрести этот туман высветить его нутро, рядышком тоже не было. Что делать? Тут любой растеряется…

Откуда-то сбоку, из-за округлой кормы венесуэльского сухогруза, вывернулась чайка, тихо опустилась на воду, скосила любопытный глаз на Москалева.

Проплыв метров пять, она сунула голову в воду, погрузилась в нее чуть ли не с хвостом, через мгновение вывернулась, держа в клюве неосторожную, судорожно трепыхавшуюся рыбешку. Вот тебе и обед. Не очень, конечно, роскошный, не королевский, но все-таки обед.

Чайка, не выпуская добычи из клюва, переместилась на берег — здесь рыбеха никуда не денется, путь у нее один — в желудок.

На набережной Геннадий встретил человека, которого немного знал, звали его Хуаном. По внешности Хуан был типичный латинос — поджарый, гибкий, с глазами-маслинами и худым смуглым лицом. Зубы — чистые, крупные, видно, текла в Хуане частица негритянской крови.

Был Хуан тщательно одет, и таким был всегда, чисто выбрит, обувь начищена до блеска, на руке, оттягивая браслет, висели тяжелые золотые часы — в общем, уважаемый гражданин, которому всякая мелочь пузатая обязана кланяться в пояс.

Москалев неспешно двигался по тротуару, поглядывая на магазинные витрины. Куда он шел — не знал, что собирался делать — тоже не знал. В голове вертелась жидкая мыслишка о том, что надо бы съездить в Сантьяго, в наше посольство — может, они в чем-нибудь помогут? Хотя, если попадется "потный пряник", с которым он общался в прошлый раз, то кроме пары словесных зуботычин, он вряд ли какую помощь получит…

Неожиданно с серебряным звоном открылась дверь минимаркета, расположенного впереди, и на ступенях показался человек с двумя продуктовыми пакетами в руках. На голове у него красовалось расписное мексиканское сомбреро. Это был Хуан.

— Ба, русо! — не удержался от восклицания Хуан, раздвинул руки с пакетами в стороны. — Чего такой кислый?

— Да нет, не кислый вроде бы, — попробовал отбиться Геннадий, поговорить о чем-нибудь другом, — совсем не кислый.

— Кислый, кислый, русо. Я же вижу! У меня глаз острый.

Москалев махнул рукой, — а, была не была! — и рассказал Хуану о своих приключениях.

Брови у того сложились карточным горбиком.

— И куда же ты идешь, русо? — спросил он.

— Не знаю.

— Садись в машину, поехали ко мне. Попьем герба-мате и что-нибудь придумаем.

Колебался Геннадий недолго, — все равно делать нечего, свободного времени — полная кошелка, и даже довесок есть, проблем — еще больше, три кошелки наберется, — сел в новую, пахнущую кожей легковушку, и Хуан с места дал газ. Только асфальт завизжал под колесами, отплюнулся густым электрическим севом — целый сноп вылетел, чуть город не подпалил.

Дом у Хуана был неплохой — белый, как кусок сахара, с рыжей черепичной крышей, купался он в тени деревьев, привлекавших к себе целые колонии поющих птиц, — птицы такие концерты давали, что от сильных голосов их с деревьев даже листья облетали, но это было ненадолго, новые листья вырастали очень скоро.

— Вот тут я и живу, — сказал Хуан, ткнув пальцем в сахарно-белую постройку. — Нравится?

— Хороший дом!

Обещанного чая не было. Вместо этого Хуан позвал своих детишек — двух черноглазых, с выгоревшими макушками огольцов, те на зов примчались мигом.

— Этот дядя — русский, — сказал им Хуан, указав пальцем на Геннадия, — он теперь будет заниматься с вами, сделает из вас настоящих океанских капитанов.

Огольцы запрыгали восторженно, а Москалев невольно отметил ловкость, с которой без него его женили: Хуан без разрешения распорядился его судьбой. Интересно, что будет дальше? Об этом думать не хотелось — он устал от перипетий, ударов жизни и вообще от неожиданных сюжетов судьбы, от крутых поворотов дороги, по которой он идет…

— Давай сделаем так, — сказал Хуан, — я беру тебя к себе на работу. Годится?

— На работу? Кем? Воспитателем этих юных дарований?

— Телохранителем. Будешь охранять дом, детей, когда они пойдут в банкомат снимать деньги, наводить порядок, если будут драться… Годится?

Выхода у Геннадия не было, и он сказал:

— На первых порах годится.

— На первых порах? Ладно, пусть будет на первых порах… А дальше мы что-нибудь придумаем…

Хуан и в доме, и на улице своей, зеленой и богатой, с нарядными белыми особняками, торжественно вставшими по обе стороны асфальта, пользовался авторитетом, и Москалев поначалу думал, что так оно и должно быть, но вскоре услышал незнакомое для себя слово, похожее на визг ножа, скребущего стекло, — эстефадор.

Хуан был эстефадором.

Что это такое?

Эстефадоры — это сборище двух, трех, от силы четырех фейковых предпринимателей, которые, сев однажды за стол с жареным мясом и хорошим красным вином, решили создать совместное предприятие. Неважно, что это будет за контора — артель по обработке лошадиных копыт или мослов чилийских быков, сбору пустых консервных банок, либо коллекционированию почтовых марок — это не имеет никакого значения, поскольку цель у высокого собрания совершенно иная.

Все документы, когда они приступят к действиям, у них будут в порядке — ни один контролер не придерется, — и маленькие кредиты, которые им станут регулярно выдавать, они будут регулярно возвращать в кассу, — с процентами, естественно, — банковские подачки в песо их совсем не интересуют.

Их интересуют доллары, много долларов, и вся операция подготовлена ими только ради одного этого куша, долларового.

На подготовку операции они потратят много времени — год, полтора, может быть, даже два. Нужно, чтобы банки начали верить липовой компании безоговорочно, встречали ее владельцев с благожелательной улыбкой и чашкой кофе на фарфоровом блюдечке, информировали о своей деятельности и займах, прибылях и инвестициях — эстефадор обязан войти в банковскую обстановку, как горячий нож в ком масла.

В результате в конце концов наступал момент, когда эстефадоры, держа в руках подробный бизнес-план, отправлялись в банк за кредитом: намерения их были наипривлекательнейшими — дескать, они собираются построить большой макаронный завод, либо фабрику по вялению буйволиных окороков, или же что-нибудь очень современное — ювелирный поток по обработке розового океанского жемчуга, цех по отливке золотых цепей, большую корабельную мастерскую, со стапелей которой ланчи — деревянные рыбацкие шхуны — будут соскакивать, как блины со сковородки.

На любой вопрос банка, даже самый заковыристый, у эстефадоров будет готов обстоятельный, заранее прокатанный, толково обмусоленный ответ: главное не то, какой цвет будет иметь роскошный океанский жемчуг, он все равно несуществующий и никогда существовать не будет, не бизнес-план, которым эстефадоры будут трясти перед физиономиями банковских чинов, главное, чтобы чины поверили им.

Но даже если поверят, работу нельзя будет считать законченной и барыши считать рано, — закончена будет, когда полтора или два миллиона долларов, уложенные в чемоданы, отбудут в предполагаемый офис предполагаемой компании эстефадоров.

Теперь самое важное — эти деньги спрятать здесь же, на территории Чили, надежно спрятать, чтобы ни одна собака не нашла, даже с фонарем, и разбежаться в разные стороны. По части спрятать глубоко и неприметно в Чили практика хорошая, есть вообще умельцы высочайшего класса, с которыми никакой Чебурашка, способный растворять предметы в воздухе, не сравнится.

Когда банк спохватится и попытается потеребить своих клиентов, внезапно пропавших, узнать, почему от них не приходит никаких ободряющих вестей, то лица у чиновников-кредиторов станут необычайно длинными от отвалившихся челюстей.

Придя в себя, чины начнут шариться в собственных бумагах и компьютерах, потрошить бизнес-план, неосторожно одобренный ими, чесать себе затылки и звонить в полицию.

Но звонить поздно — поезд ушел, полученные полтора или два миллиона "зеленых" благополучно распилены и спрятаны в земле. Чтобы найти их, надо с лопатой в руках пробежаться по всей стране с севера на юг от города Писагуа до мыса Горн, а это вещь нереальная даже во сне, даже в чилийских народных сказках…

Один раз операцию по успешному обмишуриванию банка Хуан провел… Провел вместе с родным братом. После удачного распила чемодана с долларами брат взял билет на самолет и отбыл в Испанию — имелось у него там одно местечко, где можно было переждать непогоду, там он и затаился, а Хуан остался в Чили. С одной стороны, деньги надо было стеречь и никого не подпускать к ним с лопатой, а с другой — в Чили тоже есть места, где можно спрятаться.

В частности, остров Чилоэ, имевший особый статус. Надо заметить, что в свое время его ни испанцы, ни португальцы так и не смогли взять, племя вижучей, живущее на острове, захватчикам не покорилось, — вся Латинская Америка покорилась, а вижучи — нет.

Вижучи и Сантьяго с чилийским правительством не признали до сих пор, не подчинились государственным законам и живут своей островной жизнью.

Дело дошло до того, что в Сантьяго некие правящие умы приняли решение отделиться от Чилоэ административной границей и сделали это.

Многие чилийские преступники сбегают на остров, пережидают там худые для себя времена. По истечении трех лет уголовное дело по любому преступлению в Чили прекращается — таков общий закон, он один для всех; правило это касается и островных отщепенцев, так что после трех лет пребывания на темной стороне жизни они становились бывшими преступниками и приобретали те же права, что и добропорядочные граждане.

Хуан вернулся домой. Деньги, которые он взял в банке под создание цеха по обработке рогов и копыт от божьих коровок, уже можно было не возвращать — срок прошел… Этот раунд жизни он выиграл. Приобрел дом с землей и несколькими старыми деревьями, на которых росли крупные плоды авокадо, купил длинную американскую машину с кожаными сиденьями и пристроил детей учиться в престижную школу.

Брат его остался пока в Испании — присмотрел в Каталонии грудастую тетушку, имевшую свой дом с мясной лавкой на первом этаже и жилой зал с большим будуаром на втором… Больше всего брату в тетушке нравилась ее грудь, на которую можно было ставить полный стакан и даже бутылку с вином и вино не проливалось, посуда стояла, как на комоде, а также возможность каждое утро съедать по паре, а то и тройке (все зависело от собственных возможностей) свежих сочных бифштексов. Естественно, с кровью. Испанцы кровь любили издавна. В общем, брат в своей Каталонии также стал уважаемым человеком.

Вот в такую семью попал капитан дальнего плавания Москалев.

— Как, говоришь, будет называться моя должность? — спросил он у Хуана.

— Телохранитель.

Телохранитель — это значит охранять чье-то тело. Скорее всего, детишек Хуана.

Комнатку Геннадий получил под лестницей, узкую, темную, в которой раньше хранили веники и швабры, с густым мышиным запахом, словно бы Хуан разводил здесь грызунов и за умеренную плату поставлял всему Чили. Неплохо было бы проветрить комнатенку, но как ее проветришь, когда тут нет ни одного окна? Если только вонючий дух этот высосать пылесосом. Вместе с клопами, тараканами и комарами. Москалев подумал, что это надо будет сделать обязательно. И еще с первой же получки купить какой-нибудь спрей со свежим смолистым ароматом и обработать им стенки.

В комнатенку заглянул один из сыновей Хуана, кажется, младший, — сыновья были похожи друг на друга, как близнецы.

— Русо, пошли в банкомат, — приказал он безапелляционным звонким тоном, ослушаться которого было нельзя, — а потом в магазин.

— Пошли, — покорно согласился Москалев.

…Спалось в душном чулане тяжело, дыхание перехватывало, испарина, словно горячая паутина, плотно и липко обволакивала тело, хотелось соскоблить ее с себя, и Геннадий пытался это делать, но все попытки были тщетными; стоило только забыться, как начинали сниться мыши — жирные, лоснящиеся, дурно пахнущие. Москалев немедленно просыпался и долго лежал с открытыми глазами в давящей темноте — не мог уснуть.

На следующий день Хуан позвал его в свою машину, хлопнул ладонью рядом с собою.

— Садись, русо, — проговорил он весело, со спортивным задором. — Сейчас мы съездим в одно место, научим одного человека, как правильно себя вести.

— Как это? — не понял Москалев.

— А ты не знаешь? — Брови на Хуановом лице подскочили до волос и сомкнулись с прической. — Учат хорошим манерам очень просто, русо: пару раз кулаком в брюхо, один раз ногой по яйцам и один раз костяшками пальцев по затылку. Этого обычно бывает достаточно. Понял?

— Теперь понял. — Геннадий вздохнул.

— Главное, чтобы на портрете не оставалось никаких следов. Иначе может придраться полиция. А это тебе совсем не нужно. Ясно?

Москалев снова вздохнул и ничего не сказал в ответ.

Западная окраина Сан-Антонио была очень похожа на окраину Владивостока или Находки — такой же выщербленный асфальт, одноэтажные домики с низкими железными крышами, деревья за кривыми оградками. Чего не было в Приморье, так это апельсиновых деревьев. Апельсинов в Чили много, их не едят даже лошади, зато очень любят поросята. Южная окраина, где проходит главная магистраль страны, в несколько раз богаче, наряднее, шумнее — музыка слышится на каждом углу, — и современнее западной. Северная окраина точно такая же.

Проскочить Сан-Антонио в любом направлении насквозь на американском авто — дело нескольких минут, такая поездка даже приятна. Машину Хуан остановил под грядой густых зеленых деревьев, похожих на лавровые, — такие деревья в России, как и апельсиновые, также не росли, — повел перед собою пальцем.

— Видишь, русо, впереди люди играют в футбол?

— Вижу.

На небольшой утоптанной площадке за потрепанным мячиком носились игроки — мужики, парни. У которых еще даже усы не пробились, — горластые четырнадцатилетние юниоры, в их компанию затесался даже один старик в дырявых трусах, с тощими бульонками и белой, клочьями торчащей в разные стороны бородой.

— Среди них видишь мачо в синей футболке?

— Вижу.

— Вот его и накажи.

Геннадий вздохнул, выбрался из машины, но, прежде чем уйти, всунул голову назад, в кабину:

— Привет от тебя синему передать?

Хуан думал недолго, сделал на лице благосклонную мину и утверждающе махнул рукой:

— Передай!

Геннадий вошел в круг играющих, отпихнул в сторону мячик и ловко перехватил чилийца в синей майке, неожиданно что-то почувствовавшего и шарахнувшегося от него за пределы игрового поля.

— Погоди, погоди, — сказал ему Москалев, удержал за край футболки. — Тебе просил передать привет Хуан… Знаешь такого?

Мачо замычал протестующе, попробовал вырваться, но Геннадий держал его крепко, синяя майка натянулась, как резиновая, свободной рукой коротко, без размаха, двинул его кулаком в живот. Мачо взвизгнул. Москалев пырнул его кулаком еще раз. Мачо взвизгнул сильнее.

Оглянувшись на машину, в которой сидел Хуан, — до нее было метров сто, Хуан наблюдал за экзекуцией на расстоянии (он вообще был "человеком на расстоянии"), — Геннадий снова ткнул мачо, вгоняя костяшки кулака в плоское брюхо игрока и, чтобы тот подольше помнил имя того, кто передает ему пламенный поклон, добавил увесистую затрещину.

— Это тебе от Хуана. — На всякий случай пояснил: — Не от меня, от Хуана. У меня к тебе вопросов нет.

А какие, собственно, могут быть у него вопросы, если он видит этого футболиста впервые в жизни? Другое дело — осадок в душе. А осадок остался не самый лучший… Было бы хорошо, если б Хуан больше никогда не заставлял его заниматься тем, чем он занимается сегодня.

Геннадий сгорбился, даже постарел, как ему показалось, в один миг на несколько лет и, повернувшись круто, не глядя больше на побитого футболиста, двинулся к машине Хуана.

— Молодец! — похвалил его Хуан. — Привет от меня передал?

— Передал. Самый горячий.

— Еще раз молодец! Жаль только, что не сковырнулся он на землю, не проткнул своим носом мяч.

— Этого делать нельзя, Хуан, могут посадить.

— Да-а, — охотно согласился Хуан, — посадить у нас могут за что угодно, даже за прыщ, неосторожно выскочивший на носу.

Москалев ощутил, что в душе у него появилось нечто такое, что мешает ему дышать: осела незнакомая пыль, образовалась ржавь, с которой он раньше не имел дела, и вообще встал он на дорожку, по которой прежде не ходил.

Хуан приподнялся на сиденье, выглянул из машины, поискал глазами человека, которого наказал руками Москалева.

Игра на площадке продолжалась как ни в чем не бывало, человек в синей футболке в ней уже не участвовал, он сидел на окраине поля, за воротами, которые были обтянуты старой сеткой неведомого предназначения, — другой у нищих игроков не имелось, — обхватив ноги руками и подтянув колени к подбородку.

— А ты его хорошо приложил, — сказал Хуан Геннадию, — он никак не может прийти в себя. Молодец, русо!

"Молодец против овец", — подумал Геннадий грустно, подавленность, возникшая в нем, не проходила. И верно ведь: невелико геройство — опрокинуть наземь человека, который слабее физически. А с другой стороны — не выполни он приказа Хуана, тот сегодня бы отказал ему в крове и куске хлеба, так что выхода не было. "А против молодца сам овца", — сама по себе возникла в голове концовка справедливой присказки.

— Ты чего такой хмурый, русо? — поинтересовался Хуан, кося на него масленым глазом. — Поехали за пивом, возьмем хорошего пива, э? Ты его честно заработал.

"Лучше бы не было такого заработка", — хмуро подумал Москалев, но вслух ничего не сказал.

Так, молча, погруженный в свои мысли, глядя сквозь пространство, но ни на чем не задерживаясь, он доехал вместе с Хуаном до супермаркета, в котором тот любил бывать, и ничуть не удивился тому, что Хуан у магазина даже не сбавил скорость. Видать, об обещанном пиве он уже забыл.

Чили — солнечная земля, тут что ни день — обязательно солнечный, а Сан-Антонио — особенно солнечное место, город даже светится от подрагивающих в пространстве, шевелящихся горячих лучей, живых, будто у них есть душа; место это всегда радовало Москалева, даже в самые худые, затянутые серым туманом боли дни, а сейчас перестало радовать.

Он думал, что на поколоченном футболисте его миссия штатного экзекутора закончится, но из этого ничего не вышло, напрасно он так думал. На следующее утро Хуан вышел из дома, прыгнул в машину и похлопал по спинке свободного пассажирского сиденья:

— Иди сюда, русо!

Геннадий нехотя подошел к машине, понял, что в ожиданиях своих ошибся и вряд ли Хуан зовет его затем, чтобы признаться: вчера он-де в горячке забыл про пиво и эту забывчивость сегодня надо поправить…

— Поехали! — сказал ему Хуан и подмигнул по-свойски, подмигиванье это было лукавым. — Надо продолжить вчерашнее справедливое дело. А потом отметим его пивом.

Во-от, о пиве Хуан все-таки вспомнил. Прищурился, словно бы собирался стрелять из лука, и, натянув на свою узкую щучью физиономию защитные очки, выехал за ворота.

День вчерашний оказался почти полностью скопирован днем сегодняшним, только наказывать пришлось не грязнопузого любителя погонять драный футбольный мячик, а кассира магазина, который часто обманывал Хуана.

Хуан при всей своей шустрости и умении считать, реакцию имел не такую быструю, как кассир: лишь через полчаса, покумекав основательно, сведя одни цифры с другими, приходил к выводу, что кассир нагрел его.

Публичные выяснения отношений с этим выдающимся магазинным деятелем ничего не дали, поэтому Хуан решил воздействовать на него по-другому… Москалев вытащил ничего не подозревающего кассира в подсобное помещение и выдал ему положенную норму: два удара в живот, один по затылку и еще, чтобы перетрухнувший обманщик особо не верещал, не трепыхался, — пинок ногой в пятую точку.

Как ни странно, на этот раз настроение у Геннадия было лучше, чем вчера, он не впал в опасную меланхолию, в тоску и битие самого себя. Что же касается пива, то его не было и на этот раз: свои обещания Хуан выполнять не любил, а может, просто не умел. Кто знает, чужая душа ведь — потемки…

Во второй половине дня Москалев получил поручение иного рода. Хуан, просидев полтора часа за столом, попыхтев над цифрами и убедительными, как ему казалось, фразами записки сопровождения, которые должны были обеспечить ему новый кредит и соответственно безбедную жизнь, гаркнул во всю глотку:

— Русо! Ты где?

Геннадий в это время подправлял кое-что в усадьбе. Всякая усадьба, где бы она ни находилась, в Чили или в России, в Колумбии или в Норвегии, обязательно требует, чтобы за ней приглядывали. Если этого не будет, то усадьба начнет разрушаться: вначале выкрошится один камень из ограды, потом сразу два, затем вытряхнется пара кирпичей из стенки дома, вылетят кирпичи сами по себе, либо под воздействием нечистой силы, не любящей жилого духа, и пойдет, пойдет процесс… Остановить его будет непросто. Поэтому за домом и землей надо тщательно следить. Вот этим Геннадий и занимался.

Услышав крик хозяина (противное же слово "хозяин", при хозяине обязательно будешь чувствовать себя холопом), Геннадий отложил инструменты в сторону и пошел в дом.

Вид у Хуана был торжественным.

— Я затеваю новое дело, — объявил он голосом, в который натекли звонкие обещающие нотки, в глотке у него будто бы забряцал бронзовый колокольчик, за ним второй, — и ты, русо, в стороне от этого дела не останешься…

Это было что-то новое. Только не окажется ли это новое новизной в кавычках, да и нужна ли такая новизна Москалеву? В тюрьме он уже побывал, больше туда не хочется.

— Ты будешь иметь в деле свой пай, — возвестил Хуан торжественно, колокольчики в его глотке затренькали звонко, как на упряжи коней, управляемой ямщиком на сибирском тракте.

Занятный человек Хуан, он, наверное, полагает, что сейчас Москалев кинется ему в ноги, начнет целовать руки, штаны, дойдет до пропотевших кожаных сандалий, украшенных затейливой просечкой, состоящей из ромбиков, кругляшей и квадратов, но Геннадий стоял перед ним с каменным лицом и молча кивал.

— Держи, — тем временем объявил Хуан и, словно посол, вручающий верительную грамоту, закатывая от торжественности момента глаза, передал Москалеву простынь, над которой только что колдовал. — Отвези в банк, сдай под расписку в клиентский отдел.

— А если понадобится ваша подпись, что тогда?

— Тогда поставь свою подпись вместо моей. Или поставь, в конце концов, мою… Ты же знаешь, как я расписываюсь. Я же тебя учил.

— Знаю, — сказал Геннадий.

— Тогда — вперед!

— Вперед и с песнями, — не удержался от стесненного восклицания Москалев.

— Да, вперед и с песнями, — поддержал его Хуан, — ты теперь мой компаньон и будешь иметь хорошие деньги.

Подпись в банке действительно понадобилась, и Геннадий поставил свою, — он мог, конечно, расписаться и за Хуана, но доказать банковскому клерку, что он — Хуан Корее собственной персоной, никак не мог, для этого надо было как минимум иметь при себе паспорт. Но и при таком раскладе при первом же взгляде на паспортную фотокарточку даже ребенку станет понятно, что Москалев похож на Кореса, как любой дворовый пес из здешних мест на мадагаскарского лемура. Лемур из Москалева был никакой.

Когда Москалев вернулся в усадьбу Хуана и протянул хозяину квиток, отпечатанный на худой, почти невесомой желтоватой бумаге, схожей со сгнившим египетским папирусом, — квитанцию из банка, тот с восторгом повертел его в руках, даже на свет поглядел, рассчитывая увидеть что-то потайное и похвалил:

— Молодец, русо! — Затем на русский манер потер руки, ладонью о ладонь, понюхал их, будто хотел запомнить запах банка. Воскликнул горласто, почти по-птичьи: — Процесс пошел!

Геннадий невольно вспомнил говорливого генсека, чья лысая черепушка была украшена диковинным пятном, хмыкнул про себя: каким же образом и где именно Хуан услышал пустое выражение "Процесс пошел!" и взял его себе на заметку? Не может быть, чтобы эта фраза, схожая со слюной туберкулезника, попавшей в суп, переплыла океан и поселилась в Чили…

Это что же выходит: чилийцам мало Пиночета, на них навесили еще и Горбачева? Это что же такое делается? Старый коняга двоих не выдержит, подогнутся у бедняги ноги, копыта разъедутся, внутри что-нибудь порвется от натуги, и тогда — все! Финита тогда!

На следующий день Хуан снова послал Москалева в банк. Снова Геннадию пришлось расписываться в разных ведомостях и корешках квитков, в бумагах, украшенных гербом главного финансового учреждения страны, в журналах, очень похожих на вахтенные. Он делал то, чего не должен был делать. И понимал это. Но делал лишь потому, что так велел Хуан.

Когда Москалев вернулся через два часа и отдал Хуану бумаги, принесенные из банка, тот обрадованно вскинулся, словно собирался взлететь на ближайшее дерево и усесться на ветке.

— Молодец, русо!

Это горластое "Молодец, русо!" стало уже брендом поместья Хуана, чуть что — и оно звучало, как клич боевой трубы, подводящей очередной итог под его жизнью.

— Ты — мой компаньон, русо! — продолжал торжественно вещать Хуан. — Работай лучше, и ты будешь богатым.

При всех своих обещаниях сделать Геннадия богатым, Хуан не дал ему еще ни одного песо. Даже на сигареты, которые для всякого курящего человека были важнее и хлеба, и воды, вместе взятых, курильщик завтракать не будет, но обменяет на одну-единственную сигарету хлеб, кофе и порцию масла, и эту сигарету выкурит обязательно. Курево Геннадию приходилось добывать на окрестных тротуарах…

На следующий день он получил задание вновь отправиться в банк с очередной бумажной простынью…

Прошло три с лишним недели, без малого — месяц, Москалев стал в банке своим человеком, Хуана там забыли, знали уже только Москалева и принимали бумаги с его подписью.

Как-то утром он вышел за ворота, сделал это по какому-то внутреннему толчку, этакой биологической команде, способной управлять человеком. Утро было свежее, с жемчужной, стреляющей блестками живительной росой, вольно улегшейся на траве и ветках деревьев.

Было красиво… как во Владивостоке, — так красиво, в висках даже тепло поселилось. Геннадий не сдержал улыбки; он стоял посреди тротуара и дышал часто и сипло. Так всегда бывает после душной ночи.

Вдруг он услышал басовитый крик, раздавшийся на автобусной остановке:

— Москале-ев!

Благодарное, какое-то трогательное тепло, растекшееся у него в висках, исчезло. Кто зовет его?

Оказалось — не самый плохой человек на свете — Ширяев. Грузной трусцой Ширяев пересек улицу, держась за сердце, остановился около Геннадия.

— У-уф! — пробормотал он, захлебываясь собственной одышкой. — День, кажется, снова затевается жаркий.

— Чего же ты хочешь, Толя? Чили — страна жары, значит, и дни тут бывают такие, что уши от высокой температуры закручиваются в рогульки. Что, сердце прихватило?

— Не сердце, нет, — качнул головой Ширяев, — вес слишком большой, — он ткнул себя кулаком в грудь.

Вес у него был, как у медведя, — что-то между ста двадцатью и ста восьмидесятью килограммами, так полагал Геннадий, а поскольку рост был большой, около двух метров, то Ширяев не казался толстяком. Это был просто крупный, очень крупный человек. Из племени гигантов. Хотя настоящие гиганты бывали много крупнее.

— Как ты живешь, капитан? — отдышавшись и проглотив какой-то сладкий леденец, спросил Ширяев.

— Живу, как все, но очень часто не как все, скорее — поперек улицы. — Тут бы Москалеву улыбнуться, но лицо его как было озабоченным, даже мрачным, так озабоченным и мрачным продолжало оставаться. — Такое ощущение, будто я в какой-то мути барахтаюсь. Чувствую, что могу захлебнуться, но пока еще не захлебнулся.

— Вот этого момента и бойся. — Ширяев поднял указательный палец, потыкал им в воздух. — Мне тут сказали: твой соотечественник-русо ведет активную банковскую жизнь… В общем, тебя несколько раз видели в банке с бумагами и, так сказать, обратили внимание. И про твоего хозяина кое-что рассказали…

Геннадий почувствовал, как внутри у него что-то напряглось, натянулось до звона, сердце забилось так сильно, что его стало слышно даже в висках.

— И что хозяин мой?

— Обычный жулик, с местным чилийским окрасом. Эстефадор. Слышал про таких?

— Да уж… Просветили.

— В конце концов Хуан этот хапнет миллион долларов и спрячется где-нибудь на юге, на островах, а тебя, поскольку ты в банке понаоставлял отпечатков пальцев больше, чем положено, заставят отвечать. Так что делай выводы, Гена.

— Я уже ломаю голову, Толя, и не первый день.

— Чем он тебе дорог, Хуан твой золотой? Хорошие деньги платит, что ли?

— Пока ни одного песо не заплатил.

— И не бери, если что-то попытается заплатить. Себе дороже станется.

— Но мне же все-таки и курево надо, и на автобус, если вдруг потребуется съездить в посольство…

— В посольстве нас не ждут, Гена, ты сам прекрасно это понимаешь. Своей стране мы уже перестали быть нужны — это раз. И два — учись обходиться без курева. Ну и три, Гена, уходи от своего эстефадора, пока беда не взяла тебя за глотку. Беги, капитан, и чем быстрее, тем лучше.

— Обходиться без курева — штука трудная. Почти невозможная, Толя.

— И тем не менее. — Ширяев хлопнул Москалева ладонью по плечу, вздохнул устало. — Эх ты, русо! Слава богу, что я тебя нашел… А то ходил, ходил вокруг, да около, искал тебя — все без толку, уже собирался уезжать и вдруг вижу — ты из-за загородки вылезаешь.

— У тебя-то как дела?

— Ни шатко ни валко. Самое главное, у меня наследник появился, Ванька. Растет не по дням, а по часам. Других радостей нету.

Из-за ограды раздался призывный, хрипловатый от позднего сна голос Хуана:

— Русо, ты где?

Вот и хозяин, который обещает его сделать богатым, — и сделает богаче… на несколько лет тюрьмы. Тогда у Геннадия вообще не останется сил, чтобы добраться до родной земли, до дома, где он может чувствовать себя спокойно и защищенно, до Ольги с Валеркой. Валерка уже стал, наверное, большим… В горле у Геннадия что-то хлюпнуло сыро, он закашлялся.

— Русо, ты где? — не унимался Хуан.

Геннадий протянул Ширяеву руку, потом обнял его.

— Ты не пропадай, — сказал ему Ширяев, — приезжай в гости. Картошки поедим, Родину вспомним, водки выпьем.

Москалев кивнул один раз, потом другой и, неловко споткнувшись о край тротуара, обложенный обломленным поверху бордюрным камнем, поспешил на противоположную сторону улицы, к Хуану.

Ширяев был прав. Хуан прямиком направлялся в очередную уголовную ловушку и тащил за собой Москалева, отведя ему роль человека, на которого можно перевести удар грома, предназначенный самому Хуану.

Хуан по-прежнему заставлял Москалева ходить в банк каждый день, заниматься там финансовым делопроизводством, расписываться за него в бумагах, хотя испанский язык Геннадий знал не настолько, чтобы читать мелкие пояснительные тексты, скрывающие много подводных камней, ям, нор, щелей, скрытых выступов и вообще уйму непонятного мусора, плавающего во всяких финансовых учреждениях, начиная с банков, кончая меняльными конторами и ларьками. Это в конце концов могло кончиться плохо…

Иногда Москалеву казалось, что кто-то острым взглядом пытается распороть ему рубашку на спине, и он ежился, будто от холода, ему хотелось оглянуться назад, но он не оглядывался…

Дни катились один за другим, горячие, с медным сияющим солнцем и пузырями, лопающимися в раскаленной пыли. Геннадий такие дни называл калиброванными, как ружейные стволы после стрельбы. Через неделю после встречи с Ширяевым он зашел в комнату к Хуану, застеленную диковинным ацтекским ковром.

— Хуан, я делаю все, что ты велишь, но денег у меня нет даже на сигареты.

— Я тебе не обещал деньги. — Хуан даже глазом не моргнул, произнося эти слова, он словно бы забыл о том, что говорил месяц назад. — Я тебе обещал крышу над головой, обеды в моем доме и долю в бизнесе, больше ничего не обещал. Но бизнес еще не заработал… Так что собирайся, русо, в банк.

Геннадий молча кивнул и покинул комнату Хуана: конец уже виден, вот он, находится совсем рядом, — отсюда надо спешно уходить. Все вещи его вмещались в один полиэтиленовый пакет, больше ничего не было, потому и не нужно было собирать что-либо — ни лишней обуви, ни запасных штанов, ни сменных рубашек, ни зонта он не имел, — был нищ и гол.

— Через десять минут я приготовлю тебе бумаги, русо! — крикнул ему вдогонку Хуан. — Будь готов!

— Ага, — сказал Геннадий и через десять минут был уже на улице. А еще через десять минут он отшагал от дома Хуана почти километр.

Он шел в порт.

Всякий раз проходя мимо порта, взбираясь на взгорбок, он видел, что два оставшихся от его флотилии катера еще продолжают болтаться на внутреннем рейде, и у него начинало больно щемить сердце. Катера были для него отломленными кусками Родины, земли, на которой он жил… Чилийцы, несмотря на то что моторы катеров были оживлены, а топливные баки заправлены по самую репку, так никуда и не отвели их, — скорее всего, не справились.

Может, их удастся вернуть в российскую собственность? Но для того, чтобы доставить их во Владивосток, вновь нужно зафрахтовать гигантский рефрижератор, самостоятельно катера океан не одолеют, да и горючего нет, и денег, чтобы купить его, тоже нет — ничего нет… Ничего, кроме пакета с бритвой, зубной щеткой, мылом, расческой и старыми резиновыми шлепанцами, который он держал в руке, нет.

Его тянуло на катера, ноги сами несли Геннадия в порт, в голубую бухту Сан-Антонио.

Пропуск в порт у него имелся, лежал в кармане рубашки — старый, реально действующий прямоугольник с тусклым фотоснимком в правом верхнем углу, — его не изъяли.

В проходной Москалев столкнулся с полицейским Джозефом. Джозеф не удержался, рассмеялся, широко раскрыв свою лошадиную пасть и чуть не вывернул себя наизнанку. Прижался спиной к стенке, пропуская в узком коридорчике Геннадия.

— Куда, русо?

— Пойду на катера посмотрю. Зубную пасту в каюте забыл.

— А-а-а… Я слышал, катера твои собираются перегонять в другое место.

— Ну и дураки будут, если перегонят. Россия потребует их вернуть, — не удержался от резкости Москалев, и Джозеф исчез. Будто его не было в проходной вовсе.

Как ни странно, даже лодчонка, на которой он покинул катер и приплыл к берегу, находилась на месте — как он привязал ее в самом углу причала к колу, вбитому в землю, так она там и находилась, и узел на веревке был родной, сооруженный Геннадием, — "двойной приморский", — таких узлов здесь не знали. И соответственно — не вязали.

А вот весла не было: кто-то прихватизировал, говоря языком далекой родины. Но Москалев готов был сейчас грести даже ладонями, без всяких весел. Он кинул в лодку пакет, подумал, что надо бы посоображать насчет курева, а заодно и поискать какую-нибудь доску или ломаный поднос, чтобы без приключений догрести до катеров, выдернул из пакета небольшой кулек для окурков…

Ему повезло, он сразу же нашел два роскошных чинаря, чуть приметно придавленных зубами, — явно зубами капитанскими, слишком уж богато кто-то курил, так праздно могут вести себя только большие флотоводцы, — аккуратно переместил их в прозрачный кулек, чуть дальше нашел еще пару толковых окурков. Отметил невольно, что на тротуаре подле усадьбы Хуана такие чинарики вообще не появлялись…

Следом Геннадий отыскал вообще редкую штуку — обрубок сигары. По всему выходило, что здесь дышали воздухом очень богатые люди. Это называется — повезло. Геннадий не сумел сдержать довольной улыбки.

И обмылок доски он сумел найти — оглаженный морской водой, обработанный волнами и прибрежной галькой, удобно сидящий в руке.

Он прыгнул в лодку, быстро распутал "приморский двойной" и ногой оттолкнулся от влажной береговой кромки.

Через несколько минут он ткнулся лодочным носом в борт катера, ухватился рукой за провисший леер, притянул лодку к борту и накинул на приваренный к палубе железный клюв веревочную петлю.

Некоторое время он сидел неподвижно, настороженно прислушиваясь к звукам, доносившимся до него: нет ли в них чего тревожного? Нет, ничего тревожного не было ни в спокойном плеске тугой ряби, подсекающей его лодку, ни в скрипучих возгласах чаек, вьющихся над бухтой, ни в гудках автомобилей, приносящихся из-за портовых строений, будто из далекого далека, ни в шуме прибойной волны, разбивающейся о стенку волнореза.

Вместе с этими привычными звуками в него входило некое сладкое ощущение свободы, способное все перевернуть внутри, поскольку свобода является для человека таким же важным условием нормальной жизни, как и возможность мыслить или способность дышать и ходить.

Он быстро и ловко перемахнул с одного борта на другой, потопал ногами по железу палубы — хар-рашо тут!.. В отличие от усадьбы Хуана, пахнущей козами, собаками, курами, мышами и прогорклым подсолнечным маслом.

Каюта была заперта на ключ, но у Москалева как у "командующего флотилией" имелись ключи-дубликаты от всех помещений на катерах, начиная с машинного, кончая рубками и штурманскими закутками, где обычно хранились карты. Через полминуты он уже находился в своей каюте, плашмя, спиною упал на узкую жесткую койку… Господи, ничего дороже и ближе этой койки не было у него в этот момент во всем государстве Чили!

Он закрыл глаза, и его понесло куда-то в сторону и вдаль, закачало на волнах, будто больного, к горлу подступила тоска, которую никак нельзя было подпускать к себе, с которой надо было бороться, но бороться он не мог — не было сил.

Да и сон наполз на него, как хороший шерстяной плед, теплый, плотный, рождающий тепло, — сон на воде здорово отличается от сна на земле и видения во снах бывают совершенно разные.

Когда Геннадий очнулся, то почувствовал, что очень голоден — ему явно не хватало Хуановой протирушки, кукурузной каши или вареной рыбы… Но к Хуану и его протирушкам и сваренной комками каше возврата не было.

В железном ящике, где хранились тряпки, ветошь и прочее хозяйственное барахло, лежала простенькая удочка, которой Москалев выловил немало здешней рыбы. Клевали и ставрида, и мерлуса на что угодно — на голый, вяло подергиваемый крючок, на хлебный мякиш, на окурок, украшающий леску подобно съедобной гусенице или кокона, из которого должна вылупиться бабочка, либо вообще на какую-нибудь присказку или побасенку. Жарево из свежей рыбы получалось всегда неплохое.

Вода в бухте последние полгода была довольно чистой, плюс ко всему помогал тягун, — как только он затевал свою дьявольскую игру, так за пару часов отсасывал из бухты всю грязь. Геннадий кинул в воду голый крючок, насадить было нечего, подергал немного и минуты через три выбросил на палубу небольшого мерлусенка, явно потерявшего своих маму и папу, либо вообще сбежавшего из дома.

Отправлять мерлусенка назад, в воду, не было никакого резона, и Москалев пустил его на наживку.

Прошло минут тридцать, может быть, тридцать пять, — Москалев время не засекал, — и у его ног, в тазике с водой, уже плескался вполне приличный улов. Можно было и позавтракать, и пообедать, и еще кое-что должно было остаться на ужин…

Так на его долю выпали два безмятежных, очень светлых дня, он пришел в себя после пребывания в усадьбе Хуана, откашлялся, отдышался, выспался по-настоящему, в сон его не проникала никакая тревога, он отдыхал и пробовал для себя решить, — хотя бы теоретически, — один вопрос: где найти деньги, чтобы вернуться домой, в Россию? Ответа на этот вопрос не было.

Утром третьего дня к борту водолазного бота на своей шустрой лодчонке причалил Джозеф. В лодке на пассажирском сиденье расположился, держась обеими руками за края бортов, военно-морской инженер, которого Геннадий знал по прошлым визитам. Инженер морщился недовольно — не любил лодчонку полицейского Джозефа, кататься на ней — только задницу себе отбивать. Хорошо, русские катера стояли не так далеко от берега.

Впрочем, катера эти сейчас перестали быть русскими. Они были чьими угодно, только не русскими. Когда Геннадий думал об этом, то невидимые пальцы стискивали ему горло — ведь он продолжает отвечать за это имущество перед Россией.

Но как он будет отвечать, если имущества этого уже нет, оно конфисковано, — генерал Пиночет ни коммунистов, ни русских не любил до икоты. Вполне возможно, распоряжение насчет того, чтобы присвоить русское имущество, пришло из его канцелярии…

Тьфу!

Инженер приподнялся в лодке, взялся одной рукой за леер, приосанился. Ему сейчас хотелось потереть, почесать отшибленную задницу, но он этого не сделал — надо было сохранять свою значимость и походить на солидного начальника, а не на муху, способную только жужжать, суетиться, да увертываться от птичьего клюва.

— Русо! — зычно выкрикнул инженер. — Ты где?

Москалев выглянул из каюты, покачал головой: если бы ему в узкой портовой проходной не повстречался Джозеф, то инженер с кислым лицом и отбитой задницей не появился бы здесь… Полоса невезения продолжалась.

— Здесь я, — отозвался Москалев.

Кислота и важность сползли с лица инженера, он раздвинул губы в улыбке. Стало понятно: инженер получил задание, с которым он не справится, а вот русо справится. Потому и вид у него сделался таким обрадованным…

— Очень хорошо, русо, что ты здесь, — сказал инженер, аккуратно вставил ногу, обутую в изящный, ярко начищенный полуботинок в выбоину, украшавшую металл борта, напрягся, Геннадий подхватил его под локоть, и инженер очутился на катере. Он отряхнул на себе белые форменные штаны, сшитые из плотного хлопка, ладонью сбросил невидимые пылинки и даже рукой повертел у центра пятой точки, будто хвостом покрутил.

— Есть дело, русо, — медленно и важно проговорил инженер, — из Сантьяго поступил приказ перегнать этот катер в Пуэрто-Монт. — Инженер в назидательном движении поднял указательный палец.

— Именно этот катер? — спросил Геннадий.

— Именно этот, командирский, — подтвердил инженер. — Без тебя мы не обойдемся, русо, сам понимаешь… Так что готовь его к переходу.

Работу хуже, унизительнее придумать было нельзя — готовить к отправке в иноземное рабство родной катер, командирский, но и выхода иного у Москалева не было.

— Ну, чего молчишь, русо? — спросил инженер.

— Думаю, — не стал скрывать Москалев.

— Думай, но только недолго, — инженер вновь потыкал указательным пальцем в потолок, — там ждать не любят. И имей в виду — мы твою работу хорошо оплатим.

— Сколько? — машинально спросил Геннадий, хотя раньше таких вопросов не задавал, не в его это было характере.

— Не знаю, — не стал лукавить инженер, — это не я решаю, но не обидим.

— Готовить катер недолго, он на ходу, — сказал Геннадий. — Я проверю машину, прогрею ее малость, смажу, в общем, сделаю все как надо, и можно будет плыть. До Пуэрто-Монта четыреста миль. Позаботьтесь, чтобы и горючее было, и вода, и масло машинное…

— Об этом не беспокойся, русо, все будет в порядке. Я предлагаю тебе пойти в этот переход механиком. Всего в экипаже будет три человека — капитан, штурман и механик. Механик — ты, согласен?

Еще одна проблема наваливалась на Геннадия — кончался срок действия его морского паспорта. Об этом тоже надо было беспокоиться, ломать голову. Без паспорта он будет обычным бомжом, бродягой, которого любой полицейский имеет право застрелить из пистолета, даже игрушечного, либо отправить на тот свет плевками — и заплюет до смерти, вот ведь как.

Но паспорт — это дело второе, а пока надо было заниматься катером. Четыреста миль по океану, открытому пространству, полному опасностей — вещь нешуточная, в пути всякое может стрястись. На него, словно пена в бане, наползло какое-то усталое и одновременно грустное чувство, оно сковывало руки, ноги, обрезало дыхание, даже мешало двигаться и, что плохо, не проходило, более того — изо дня в день усиливалось…

Катер к переходу в Пуэрто-Монт Геннадий подготовил, отладил машину — она начала работать тихо и покорно, с ласково-маслянистым стуком, катер теперь мог бегать взад и вперед едва ли не с одинаковой скоростью, — бездушная железка эта имела душу и все-все ощущала.

За два дня до отплытия инженер привез на катер двух чилийцев. Один из них — Хуан (от этого имени Москалева чуть не затрясло, в памяти был свеж другой Хуан), второй — Хосе. Чилийцы были похожи друг на друга, как родные братья, — ну словно бы их скроили и сшили по одним и тем же лекалам, различить можно было только по одежде.

Хуан преподавал навигацию в местном мореходном училище, Хосе умел водить суда, поэтому инженер назначил его на переход капитаном, а преподавателя — штурманом, объявил это Геннадию и довольно потер руки, сказал также, что на следующее утро к катеру подойдет продуктовая лавка, привезет провиант.

Инженер отплыл к себе в контору, Хосе и Хуан тоже не захотели задерживаться на катере, прыгнули в лодку Геннадия и велели отвезти их к портовой набережной, — ночевать здесь они не собирались.

Вскоре Геннадий остался один. Все имущество его по-прежнему укладывалось в тощий полиэтиленовый пакет. Вещи, привезенные им из России, уже сопрели, да и климат здешний подсобил это сделать.

Он уселся на горячую, хорошо прогретую солнцем палубу, расслабился, вытянул ноги и почувствовал себя едва ли не в своем детстве. Тепло ему было, легко, незамутненно, — действительно возврат в детство. Сквозь сжим век в глаза проникала небесная голубизна, заползала куда-то внутрь, в ушах мерно постукивало сердце.

Интересно, дано ему будет вернуться в Сан-Антонио или нет? Всякое может быть… Ведь Пуэрто-Монт — город в несколько раз крупнее Сан-Антонио, а раз он больше, то и возможностей найти там кров и еду тоже больше…

Утром ему пришлось плыть на набережную за капитаном и штурманом. Те прыгали, как зайцы, у столба, где обычно тормозят лодки, приходящие с судов, болтающихся на рейде, чилийские командиры размахивали руками и что-то кричали. Что именно изрекали, кого конкретно костерили — с катера не было дано услышать: дул ветер-боковик и уносил слова в сторону.

Соскользнув в лодку, Геннадий с силой оттолкнулся от борта веслом. Если в России принято грести, сидя по направлению к движению лодки спиной, и гребки получаются полновесными, сильными, то в Латинской Америке все делается наоборот — гребец, будто флотоводец, сидит лицом к пространству, которое одолевает. Гребки получаются слабыми, зато курс лодка держит точно, и видно все хорошо. Грести по-чилийски у Геннадия получалось не всегда, этому надо было основательно учиться.

Оба морехода, и Хуан, и Хосе, вздохнули облегченно, когда Москалев плоско прижал лодку к берегу, и переместились в "плавсредство".

Оба имели с собой туго набитые вещмешки, сшитые из непромокаемой ткани. Москалева несколько удивила аккуратность, с которой они переместили сами себя в лодку, а еще с большей аккуратностью свои модные рюкзачки, больше годные для переходов и переездов по асфальтовой трансамериканской трассе, чем для преодоления неспокойных океанских просторов.

— Вперед, русо! — патетически вскричал преподаватель мореходки Хуан и по-фюрерски ловко выбросил перед собой руку, словно бы отсалютовал своему будущему.

"Русо" не удержался от ухмылки, одним ударом весла развернул лодку и погнал к командирскому катеру. Время поджимало, солнце уже поднялось высоко, пора было справить последние дела в порту и отправляться в путь, но ни Хуан, ни Хосе торопиться, похоже, не любили. Торопиться — это была не их профессия — других людей.

Впрочем, как бы там ни было, через два с половиной часа они миновали горловину бухты, отмеченную небольшим маяком, и вышли в океан. Соскучившийся по плаванию катер деловито стучал мотором, шел ходко, воздух золотился солнцем, в нем, драгоценно поблескивая, плавали длинные блестящие нити, привлекали внимание летучих рыбешек, выскакивающих из голубой бездны, волны были некрупными, тугими, словно бы вырезанными из дерева, они звучно бились о металл и, расплющенные, в пене, поспешно уползали назад, за корму.

Плавание обещало быть приятным. Давно Геннадий не был в море, давно не плавал…

Катер — не самолет, не гоночный автомобиль, он может держать лишь ту скорость, что ему положена законами земного или какого там — водного? — притяжения, и не более того, так что шли наши герои со средней скоростью восемь — десять узлов. Если перевести на скорости земные — шестнадцать — восемнадцать километров в час.

Катер вернул Геннадию уверенность, здесь он почувствовал себя на своем месте, в своей тарелке. Он хоть и находился в машинном отделении, чутко следил за вздохами и стуком соскучившейся по работе машины, а все равно ловил порывы свежего воздуха, ветра, приносящиеся в железную конуру отделения, запахи рыбы, соли, воды, солнца, неких незнакомых фруктов… Может, этими фруктами пахла свобода, только об этом Москалев не знал?

Во всяком случае, свободе Геннадий был рад, как рад и тому, что не надо было являться на очередной оклик Хуана, выслушивать наставление, после чего, держа в зубах бумажную простынь, наполненную сомнительной цифирью, шлепать сандалетами по раскаленному асфальту в банк. А что ждет его в банке, хорошее или плохое, чашка горячего чая герба-мате или наручные кандалы, он не знал…

Иногда Москалев по шею высовывался из машинного отделения, подставлял лицо ветру, глотал воздух, стискивал его зубами, облизывал шероховатые сухие губы, улыбался и сам не ощущал того, что улыбается, шевелил ртом, словно бы пытался кого-то укусить, но этого не делал — он чувствовал себя свободным и счастливым человеком…

Уловив какое-нибудь незнакомое щелканье в работе машины, Геннадий словно бы пробуждался и немедленно нырял вниз: что произошло?

А произойти что-нибудь должно было обязательно, он это также ощущал. Спиной своей, затылком, корнями волос, обнаженной шеей, испачканной машинным маслом, руками, звенящими от солнечной жары висками…

Через двадцать с половиной часов они уже подходили к острову Пиратов, мрачной зеленой нашлепкой плавающему среди отчего-то потемневших океанских волн, бурунов, выметывающихся на поверхность из черной глубины, издающих странный звук, какой обычно издает резко затормозивший на асфальте автомобиль.

Звук этот насторожил Геннадия, он поднялся в рубку. Спросил озабоченно:

— Как погода на ближайшие два часа? Чего обещают?

Хуан, стоявший у штурвала, бодро махнул рукой:

— Погода ничего. Шторма не предвидится.

Он был либо наивным, либо очень доверчивым человеком, капитан Хуан: ровно через полчаса в правую скулу катера ударила крутая и сильная, словно бы отлитая из металла волна, катер на мгновение даже остановился и чуть не встал на дыбы, но мгновение прошло, и он двинулся дальше, нос катера запоздало задрался, пополз вверх, из рубки смятым растрепанным попугаем вылетел какой-то цветной журнал, прилепился к воде, мгновенно намок и ушел вниз, в глубину.

— Ничего себе, Матрена хвост задрала! — невольно воскликнул Геннадий и кинулся к машине.

Машина работала, хотя в голосе ее появился надсаженный хрип, но машина быстро одолела его, за хрипом последовал звон, словно бы корпус двигателя неведомая сила брала на излом, пыталась смять его, срезать тяжелые гайки и выдрать прокладки, но из этой затеи ничего не получилось, минута "Че" прошла и вновь послышался ровный, с едва приметными трещинами голос двигателя.

Волна, на которую карабкался катер, опала, сделалось тихо.

Что это было, что за ударная, похожая на железный вал волна? Можно было только догадываться, с чем они столкнулись.

Минут через десять на катер с голодным собачьим урчанием накатил новый вал и так хлобыстнул в нос, что Геннадий невольно сжался, обращаясь в сплошной комок мышц, подумал: сейчас во все стороны брызнут заклепки, но катер и этот удар выдержал. Недаром раньше говорили: советское — значит, отличное.

Вскоре огромные, какие-то кашляющие волны поползли одна за другой, — начался шторм. Всякое судно в преддверии шторма — именно в преддверии, за несколько часов до первого удара, — обычно старается найти какое-нибудь укромное место, тихий кусок воды, где можно отстояться, даже поправить снасти и подлечиться, а потом, когда шторм уползет, следует дальше. Потому в пути и капитаны судов, и штурманы вахт так внимательно следят за изменениями ветров и течений, за цветом воды и появлением белых шапок на морской глади, за сводками погоды, приходящими по радио, и вообще посулами и предсказаниями метеорологов, — все это очень важно. Но ни Хуан, ни Хосе на предупреждения стражей погоды не обратили никакого внимания… А они ведь были, предупреждения эти, были! Их просто не могло не быть, это противоречит правилам морской жизни.

Катер сполз с шипящей по-змеиному водяной горы, шлепнулся задом, украшенным бешено вращающимся винтом, в глубокий провал, образованный хвостом уползающей волны, очень похожий на бездонную пропасть, затененную тучами.

Улегся катер как надо, пузом на мелкую нервную рябь, гигантской сетью накинутую на океанский простор, деловито застучал двигателем. Геннадий выглянул из машинного отсека, засек на горизонте неровную строчку земли, с узелками гор и уходящими под урез океана впадинами, подумал, что валы появились не на ровном месте — явно где-то всколыхнулось морское дно, испуганная дрожь земли высоко взбила поверхность воды, родила несколько хребтов, которые, гремя каменно, словно бы и не из воды были сработаны, покатились к берегу…

С их катером валы не справились, силы не хватило, — и это хорошо, — но вреда на воде они принесут много, особенно ланчам — деревянным рыболовецким шхунам. В результате кто-то и в положении "гоп-стоп" — вниз мачтами, вверх килем окажется, и дырку в днище получит, либо вообще захлебнется в океанской толще, будучи не в силах выплыть из нее.

Москалев огляделся — не катится ли от горизонта новый вал? Вроде бы не катится, поверхность океана была и рябой, и полосатой, и кудрявой одновременно, — какой, собственно, и положено ей быть, в кружевах, но ничего опасного в этом сложном плетении Геннадий не засек.

На всякий случай он решил проверить машину.

Было душно. И тихо, — относительно, конечно, после рева гигантской волны, — но все равно очень тихо, необычно, словно бы они не по океану плыли, а заякорились в голубой бухте и ловили себе на обед рыбу, дышали теплым воздухом, — надышаться не могли и в свое удовольствие тягали сливочную рыбешку из прогретой глубины.

Тишина эта родила ощущение тревоги. Москалев облазил машину — минут пятнадцать потратил на это и еще раз убедился, что "советское — значит, отличное" (катер-то был построен в 1987 году, в советскую пору). Осмотром остался доволен.

В странной полой тиши неожиданно раздалось какое-то сверчковое свиристенье, оно быстро набрало силу, к свиристенью добавился новый звук, схожий со змеиным стрекотом, Геннадий отскочил от машины, хотел вымахнуть на палубу, посмотреть, откуда эта невидаль сочится, но не успел: в машинном отделении неожиданно сделалось темно, словно бы катер ушел в тень огромной скалы, в следующее мгновение открытый проем двигательного отсека накрыла водяная гора.

Она впечаталась в двигательный отсек целиком, с машины, которая только что была сухой, горячей — картошку можно было запечь среди гаек, — полились потоки воды. Москалева придавило к боку двигателя, едва не сплющило, в рот натолкало воды, правая нога застряла между двумя кронштейнами, — было больно, очень больно… Геннадий застонал.

Горькая соль ошпарила ему глотку. Дышать сделалось нечем. Вода, натекшая в отсек, шевельнулась всей своей огромной массой, сдвинулась опасно и вновь накрыла Москалева с головой. Она действительно могла легко расплющить не только человека, но и слона, и кого-нибудь еще, кто будет размером больше слона… Геннадий рванулся вверх, всадился головой в плафон.

В следующее мгновение вода со странным сухим треском, словно бы в ней лопались сучья неведомого дерева, стала уходить из машинного отделения.

Ушла не вся, часть задержалась — примерно по колено, точно не определить, поскольку катер по-утиному переваливался с одного борта на другой.

Двигатель работал, он словно бы даже не почувствовал удара волны: катер, сидящий низко, был сконструирован добротно, машина, будто в галоше, сидела в защитном кожухе, волны, которые могли накрыть судно не только с крышей, но и с мачтой, были для его конструкции неопасны — военная все же постройка, сотворена для защитных нужд, надежная и очень неприхотливая… Геннадий включил насос, тот заработал бодро, даже как-то обрадованно, и скоро вода пошла на убыль.

Выждав удобный момент, Геннадий из машинного отделения перескочил в рубку. А там — два унылых, бледных, очень похожих друг на друга растерянных лица. Более того: "два Ха", Хуан и Хосе, действовали спарено, одним целым — оба уже натянули на себя спасательные круги и выглядели неважно. Словом, струсили мужики. Москалев неверяще покачал головой: с таким опытом морских походов плавать можно только в цинковом корыте, наполненном водой, взятой из луж. В водоеме побольше — в детском бассейне, например, "два Ха" могут легко утонуть. Либо станут спешно вызывать спасателей.

Насчет спасателей Геннадий подумал не напрасно: "два Ха" уже подали сигнал SOS и действительно вызвали спасательное судно.

— Вы совсем охренели! — Москалев выругался. — Что случилось?

— Управление заклинило, — хриплым трагическим голосом сообщил Хосе, — руль не работает.

Москалев взялся рукой за штурвал, покрутил его. Штурвал вращался нормально. Может быть, чуть тяжелее, туже обычного, но все равно такая работа штурвала в море, где все могло быть, разная ржавь могла прилипнуть к рулевой лопасти, допускалась. Геннадий покачал головой: напрасно "два Ха" вызвали спасателей, это выльется им в копеечку, в два или даже в три раза большую, чем стоимость катера вместе со всеми его приборами и водолазной начинкой. Никакой прибыли от продажи катера чилийцы не получат, только убыль, — вот и конфисковали катер у русских, вот и нажились, что называется… Так вам, господа, и надо!

— Вода в машинном отделении есть? — дрожащим голосом спросил Хосе.

— Была… Сейчас уже почти нет — всю откачал.

Лицо у Хосе сделалось кислым, он обеспокоенно подергал уголками рта и переглянулся с Хуаном. Хуан отреагировал на это более жестко, чем капитан, — он готов был выругать русского, но не выругал, только покачал головой:

— Ну и русо!

Москалев оглядел океан — все-таки с высоты рубки понять можно много больше, чем из глуби машинного отделения, из которого смотришь на мир, как из подземелья.

Океан стихал, вспышка была кратковременной, может быть, вообще мимолетной, седые волны сворачивались, делались плоскими, на глазах приобретали иной цвет, словно бы океан специально раскрашивал гигантской кистью какой-то веселый ребенок.

— Напрасно вы вызвали спасателей, мы бы дошли сами, — сказал в заключение Москалев и отправился к себе: насос, наверное, уже выкачал все до конца…

Но нет, насос работал и минут десять еще будет сглатывать воду и выплевывать ее обратно в океан.

Спасательный буксир выплыл из пространства, будто из ничего: совершенно по-колдовски, без огней и каких-либо звуков. Два проворных матроса в пробковых жилетах морковного цвета быстро завели концы и поволокли катер, как покорную собачонку в ближайший порт. Хотя катер трусливым кабысдохом не был, кабысдохами были те, кто вел его в Пуэрто-Монт, "два Ха" и, честно говоря, под такой расклад попадал и сам Москалев — за компанию с этими моряками в кавычках.

Чувствовал он себя побито, когда спасатель притащил катер с исправно работавшей машиной в небольшой порт, — какой-то промежуточный, таким игрушечным, маленьким он был, его, наверное, даже не во всех картах указывали, и те же два ловких матроса притянули катер канатами к причальной стенке.

Счет за трусость команды был выставлен такой, что даже портовые вороны перестали каркать, будто подавились чем-то; претензий к Москалеву не было никаких, катер обсушили, вымели из него мусор и на следующий день, почти при полном штиле, он продолжил путь в Пуэрто-Монт.

Только вот в душе шторм никак не мог улечься, там продолжали грохотать волны, и Москалев, находясь в машинном отделении, наверх старался не подниматься, — в рулевую рубку вообще было противно заходить. При желании и в душном, наполненном запахом масла и плохого горючего помещении можно также дышать свежим воздухом и думать о чем-то дорогом, например, о матери, которой не стало, или о зимней рыбалке в Амурском заливе…

Пуэрто-Монт был большим современным городом, от городов таких, от блеска реклам и рева машин Геннадий уже отвык; в портовом поселении Сан-Антонио реклам было раз-два — и обчелся, по тротуарам вместе с людьми ходили куры, у столбов мочились собаки, а из ближайших кустов мог запросто выпрыгнуть драный кот с лысой головой, клочьями пыльных волос на побитом теле и отгнившим хвостом и впиться зубами в ногу непонравившегося ему ходока.

В Пуэрто-Монте ни котов, ни кур, похоже, не было… Вернее, они были, но успешно прятались за оградами разнокалиберных особняков. В Пуэрто-Монте Москалев впервые за долгое время услышал русскую речь. В небольшой и, судя по всему, недорогой таверне, расположенной рядом с портовыми конторами, украшенной морскими узлами разных способов вязки и старыми, хорошо просмоленными канатами, от которых исходил крепкий пиратский дух (от смоляного вара он может исходить долгие годы, лет пятьдесят, не меньше), за столом сидели двое — седеющий мужчина с круглым лицом и молодой парень — судя по внешности — сын этого мужчины.

Они спокойно и негромко разговаривали по-русски.

— Здесь свободно? Позвольте присесть, — попросился к ним Москалев и, когда мужчина вопросительно поднял брови, пояснил: — Давно не слышал русский речи. Очень соскучился.

— Вы русский? — спросил мужчина.

— Да.

— Откуда, позвольте полюбопытствовать?

— Из Владивостока. А вы?

— Я? Я — гражданин Вселенной, вот кто я, — ответил мужчина и, немного помедлив, неожиданно усмехнулся. Усмешка его была печальной, все стало понятно без всяких слов.

Подошел мальчишка в красном переднике. Спросил:

— Чего будете заказывать?

— Герба-мате. Покрепче.

— Что еще?

— Больше ничего.

— Все понял, кэп! — мальчишка вскинул к виску два пальца.

— Может, выпьем по стопке водки? — предложил мужчина. — За встречу соотечественников?

— Водка здесь плохая.

— Я знаю. Мы выпьем мексиканской текилы.

— Текилы? Нет, — Москалев отрицательно покачал головой. — Не по моему кошельку. Я живу в режиме строгой экономии.

— Я угощаю.

Москалев вскинул указательный палец правой руки, подержал над собой, словно бы определял направление ветра, потом резко ткнул им вниз, себе под ноги, ответил по-испански, с русской дворянской манерностью:

— Благодарствую. В следующий раз ответное угощение — за мной.

Брови на лице мужчины поднялись восхищенным домиком.

— О-о, у вас очень чистый и правильный испанский язык. Где учили?

— Да здесь же. — Геннадий усмехнулся. — Не скажу, что в этом порту, но в учреждениях, близких к портовым коммуникациям.

Мужчина привстал, протянул Геннадию руку.

— Меня зовут Юрий. Фамилия — Лаурье.

— Лаурье — это, наверное, на испанский лад, а по-русски будет просто Лурье?

— Так, во всяком случае, написано в моем паспорте — Лаурье. И я уже к этому привык. — Лурье оглянулся, щелкнул пальцами.

На щелканье немедленно отозвался паренек в красном переднике.

— К вашим услугам!

— Сделай нам текилу — две стопки по пятьдесят…

Мальчишка в красном переднике понимающе наклонил голову.

— Еще что?

— Три куска говядины асадо, бутылку минеральной воды, большую лепешку. Через десять минут еще две текилы по пятьдесят граммов.

— Все понял, кэп!

Лурье рассмеялся, смех у него был хрипловатый, надсаженный, такой смех бывает не у самых здоровых людей, хотя Лурье впечатление нездорового человека не производил.

— Кэп — не я, вот он — кэп, — Лурье показал пальцем на Москалева. — С дипломом об окончании факультета капитанов дальнего плавания. Я угадал?

— Почти, — наклонил голову Москалев, назвал свою фамилию и протянул соотечественнику руку.

— А имя?

— Отец с матерью назвали Геннадием.

— Хорошее имя, — похвалил Лурье, перехватил взгляд нового знакомого, улыбнулся ему, Геннадий улыбнулся в ответ: давно ему не было так хорошо и вообще давно не дышалось столь легко, как в этой прокуренной насквозь и пахнущей крепкими напитками таверне. Табаки тут курят такие, что они могут задавить даже хваленые дедовские самосады…

— Испанский язык давался трудно?

Геннадий, вспомнив свои потуги, сопровождавшие процесс изучения языка, отрицательно покачал головой:

— Нет.

— А мне досталось хуже некуда. В багаже у меня есть кое-что по части языков, но испанский я осваивал труднее всего.

Вместо ответа Москалев приподнял одно плечо: в России никогда не культивировалось изучение иностранных языков, этого у русского человека просто нет в генах. Сам он тоже вряд ли бы одолел без потуг испанский, но заставила нужда…

— Стас у меня знает пять языков, — Лурье кивнул в сторону молодого спутника, добавил: — Это мой сын. Хотя ему знать языки совсем необязательно, его бог — компьютеры, и тут он плавает, как рыба в воде.

Сын манерно приподнялся над столом и, не говоря ни слова, поклонился Москалеву.

К этой поре подоспела текила, подоспело и мясо, на отдельном блюде красовалась лепешка, разрезанная на несколько частей, еще был подан соус в нескольких бутылочках — гранатовый, перечный с помидорами, соевый и чесночный.

Лурье поднял свою стопку:

— За встречу на краю краев земли!

Словно бы отзываясь на его слова, в порту трубно заревел танкер, воздух затрепетал от грубого сильного звука, чайки, отдыхавшие на крыше недалекого пакгауза, испуганно снялись с места и метнулись к воде: океанские пространства были их родной стихией, колыбелью, домом отчим, — вода, а не заляпанные белыми пятнами помета черепичные и железные крыши. Москалев чокнулся: как все-таки приятно встретить в неведомых далях соотечественника, у него даже сердце дернулось, подпрыгнуло, в затылке, медленно растекаясь, возникла нежная теплота… Она всегда возникала, когда Москалев подносил ко рту чего-нибудь, имевшее крепость больше кока-колы, — такой у него был организм.

Лурье взял с блюда кусок мягкого мяса с полосками, оставленными горячей решеткой асадо, подложил вниз уголок лепешки, такую же плоскую пшеничную дольку пристроил сверху и с удовольствием вонзил в мясо зубы.

— Есть надо, пока мясо горячее, — сказал он Геннадию, — если остынет, потеряет половину вкуса.

Аккуратно, чтобы не пролилось ни капли жира, Москалев взял шматок мяса и, действуя, как и Лурье, положил под него кусок лепешки, сверху так же накрыл лепешкой… Получился бутерброд по-чилийски.

Однако неплохо живут чилийцы: толстое мясо на тонком хлебе. В России так не живут. В России сейчас, как гласит молва, ползущая по миру, вообще живут плохо…

Мясо было вкусным. И очень мягким, сочным. Его мог есть даже беззубый младенец. Лурье посмотрел на часы, болтавшиеся у него на запястье, — таких часов Москалев еще не видел, это был целый будильник, прикрепленный к тонкому ремешку, последний писк моды, — поднял руку и звонко щелкнул пальцами: пора, мол, подавать вторую стопку текилы, чтобы сравнить, какая стопка лучше, первая или вторая.

Геннадий рассказал, как попал в Южную Америку и какие испытания выпали на его долю, а Лурье поведал о своих скитаниях.

Отец у Лурье был полярником, — и не просто полярником, а полярником-орденоносцем, известной личностью, которого когда-то в Кремле принимал сам Сталин.

А вот сын откатился от патриота-отца далеко в сторону, как яблоко от яблони: стал правозащитником, то одно совершит, то другое, то на Красную площадь выскребется с плакатом, то во имя спасения какого-нибудь Пупкина перережет себе вену, то перегородит трамвайный путь двумя старыми шпалами, принесенными с железнодорожной станции… В конце концов чудачества сына почетного полярника надоели властям, и в один прекрасный момент ему велели взять своего отпрыска, пару чемоданов с вещами и доставили в международный аэропорт Шереметьево.

Там его посадили в самолет и часа полтора держали в салоне, — не давали из-за непогоды взлета, — а высадили уже в сердобольной Германии, готовой пригреть кого угодно, лишь бы человек этот изрекал недобрые слова о советской власти, — даже городского сумасшедшего, на спине у которого, чуть выше задницы, выколот тощий зэк, плюющий в генералиссимуса…

Так Лурье стал Лаурье.

Но в Германии он не задержался, уехал в Израиль, после Израиля покатился дальше, ненадолго задерживаясь в странах, попадавшихся по пути: Лурье нигде не нравилось. Ненадолго задержался в Никарагуа, да в Панаме, остальные страны одолел пролетом, на хорошей скорости, как "фанера над Парижем".

Во всех странах Лурье искал правозащитников, но не находил — этим делом в Латинской Америке не занимались и вообще там не знали, что это за овощи и с чем их едят; Лурье говорил им, что входил в группу академика Сахарова, но это было для тамошнего народа пустым звуком, люди ранее никогда не слышали о Сахарове. Лурье горестно матерился и летел дальше…

Просидели они в таверне часа два, не меньше, Геннадий даже не заметил, как незаметно пролетело время — сгорело, растаяло в пространстве, как дым от костра.

Расставаться с Лурье было жаль, — Лурье вместе с сыном ехал в Вальпараисо, а Геннадий… Честно говоря, Геннадий в этот момент тоже почувствовал себя гражданином мира, подданным Вселенной, он мог ехать куда угодно, никто его не держал, зацепок у него не было нигде.

А вот цель была, он с нею определился — заработать денег и вернуться домой… Интересно, как там сынишка его Валерка — уже, наверное, и ходить научился, и песни петь, и с высоты их квартиры в Находке, что на Нахимовской улице, на девятом этаже, ныне обозревает город, наблюдает за птицами… Хар-рошее это дело! А в квартире, судя по времени, скоро надо будет делать ремонт. Но как жена Оля справится без него с ремонтом?

Покинув таверну, отец и сын Лурье сели в автобус и покатили в веселый город Вальпараисо, в котором неплохо было бы пожить, а Геннадий остался на улице.

К кому идти, где найти себе крышу, к какой стене прислониться, он не знал. Дорожка у него была сейчас одна — в порт. Там хоть воздух наполнен родными запахами: пахнет солью, рыбой, влажными канатами, водорослями, простором и вообще всеми ветрами, которые проносятся над Чили, а шум волн рождает благодарную улыбку и одновременно вызывает тоску по дому. Очень хотелось домой…

А в остальном… В остальном день был удачным. Порт здешний оказался плотно забит ланчами — рыбацкими шхунами. В России таких корабликов нет, там всякие сейнеры, катера, боты, малые траулеры делают из металла, держат их в порядке, часто подкрашивают, и суда выглядят очень нарядно, хоть сейчас на парад, а ланчи — сплошь деревянные. Чем меньше на них металла — тем лучше, считают местные ловцы, хотя металлические суда много прочнее, долговечнее, просторнее деревянных.

На ланче, например, на крупную рыбу выходить просто опасно. Если попадется особа посолиднее, треснет один раз по корпусу хвостом — и все тогда, от шхуны только один руль останется. Да и тот рыба от злости может откусить, вот ведь как: откусит и выплюнет.

Там, где около берега толпятся ланчи, всегда есть работа. Разные ремонты, покраска, шпаклевка, переборка двигателя, замена ржавых тросов управления, замена съеденных океанской солью мачт… Если поднапрячься, то, наверное, на билет до Москвы можно заработать. А в Москве брат поможет — не бросит…

Москалев обрадованно вздохнул, втянул сквозь зубы воздух в себя, задержал его в груди и бросился к ланчам — поверил, что здесь может быть выход. Ну словно бы свечка в конце тоннеля затеплилась, стало малость светлее…

В порту Москалев сговорился с владельцем ланчи по имени Себастьян (ланча называлась "Паула", в Чили рыболовным судам любят давать женские имена, исключений почти нет) о работе: он отремонтирует и покрасит шхуну, переберет мотор… Взамен Себастьян будет его кормить, поить, обеспечивать сигаретами, а по приемке — заплатит сумму в "твердой чилийской валюте".

Москалев глянул чилийцу в лицо — вроде бы честное, глаза не бегают, смотрят прямо… Такой не должен обмануть. Вздохнул капитан дальнего плавания и сказал:

— Ладно.

Ударили по рукам.

Ланча — шхуна по океанским меркам маленькая, длиной всего восемнадцать метров, шириной — шесть, бытовых помещений в ней раз-два — и обчелся, выбирать не из чего. Спальных помещений нет.

Более-менее просторным помещением, где можно повернуться, не снеся ничего ни со стены, ни с откидного столика, была ходовая рубка. Там имелось место, где спал сам Себастьян. Это был длинный, похожий на поваленный шкаф ящик, прикрытый сверху плотной многослойной фанерой, на которой и карты рассматривать можно, и аргентинское танго танцевать, и глазунью, приготовленную из черепашьих яиц, употребить на обед и запить мутной местной водкой.

— А спать где я буду? — недоуменно поинтересовался Москалев, приложил руку ко лбу на богатырский манер, глянул в одну сторону, в другую, спальных мест не засек и это огорчило его. — Кроватей-то… пусто, как в чистом поле. Даже тараканам негде поселиться.

— Спать? — переспросил Себастьян и громко, каркающе, будто попугай, рассмеялся. — Спать вот где, — он хлопнул ладонью по фанерной поверхности лежащего гардероба, — и вот как. — Себастьян по-обезьяньи ловко нырнул в ящик и скрылся в нем по шею, изнутри торчала только одна голова, да еще был виден крупный, словно кирпич, кадык, пляшущий на шее.

Себастьян натянул на себя ящик, как смирительную рубашку, даже пошевелиться было нельзя — лежачий гардероб был чересчур узким.

— А другого места нет?

— Почему нет? — Себастьян вспыхнул веселой усмешкой, словно лучом света. — Можно спать на палубе. Много воздуха, пахнет морем, летучая рыбка может припорхнуть, чайки… Хорошо!

— Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего, — по-русски произнес Москалев. Лицо его было бесстрастным, ничего на нем не отразилось, а Себастьян, естественно, ни шута не понял, собрал на лбу лесенку вопросительных морщин. Геннадий успокаивающе взмахнул рукой. — Это я так… мысли впрок. Для самого себя.

— А-а, — недоверчиво произнес Себастьян.

— На палубе не годится, чайки могут обделать так, что потом до самого гроба отстирываться придется.

— Вигвам можно построить, — неуверенно предложил Себастьян.

— Ладно, поживем немного, поймем, что к чему, поприкидываем на пальцах и чего-нибудь возведем.

На том и порешили. Спать пришлось все-таки в ящике, больше походившем конечно же не на одежный шкаф, а на "деревянный бушлат", как в России еще с революционных времен называют гробы. Неудобно было, душно, тесно, даже немного страшновато, но иного места для спанья не нашлось.

Работы на ланче было полно: воз и несколько маленьких тележек, и можно было, конечно, потянуть время, поразмышлять, что надо сделать в первую очередь, а что во вторую и даже в третью, устроить себе небольшой отдых и немного позагорать на горячем солнце, но Москалев соскучился по работе и все мысли об отдыхе отмел в сторону.

Для начала он выгреб из всех углов и отсеков ланчи различный мусор, которого в небольшом судне оказалось не меньше, чем на городской свалке; чтобы вывезти его, надо было иметь, как минимум грузовик, но Геннадий решил обойтись без грузовика и выволочь богатство Себастьяна на своем горбу в портовые баки… Видать, Себастьян не очень следил за чистотой на ланче, среди мусора оказались и обрывки сетей, и куски переметов, и огромные крючки с обломленными бородками, и сплющенные поплавки, и старые вилки с ложками, и всякая пластмассовая гниль, в которой уже размножалась живность — мошки и блошки (тоже, видать, пластмассовые) и еще много чего другого.

Далее надо было заняться двигателем, послушать его хрипы, понять, болен он или просто устал, очистить от разной налипи корпус, промыть в керосине детали, заменить те, что съедены ржавью, и тогда, может быть, машина поработает еще пару лет…

А уж после ремонта движка заняться деревяшками: заменить сопревшее дерево свежим, покрасить и покрыть водостойким лаком новые детали, поправить такелаж — словом, дел выше крыши.

В порту было тихо, почти беззвучно плескались волны, в вечерней, слабо светящейся воде скользили длинные гибкие тени — в предчувствии ночи резвилась рыба, на крыше недалекого пакгауза сидели чайки и переговаривались смятыми неразличимыми голосами, похожими на хриплый шепот.

Бросить бы сейчас за борт ланчи удочку, изловить какую-нибудь длинную, похожую на угря тень и определить ее на сковородку, а завтра утром полакомиться холодной рыбой, но удочки у него не было…

Утром Москалев проснулся от громкого маслянистого шума, будто совсем рядом утюжил пространство тяжелый трактор. Геннадий выскочил из своего ящика, — оказывается, здоровенный сухогруз, разворачиваясь, чтобы получше подойти к причалу, чуть не сдвинул ланчу на берег.

Если бы задел — в воздух полетело бы много различных деревяшек… И тогда не надо было бы ничего ремонтировать. Но, слава богу, корма неповоротливого сухогруза проехала в полутора метрах от ланчи, не зацепила.

Москалев посмотрел на часы: когда же появится Себастьян, привезет еду и курево? Это он обещал делать каждый день.

Время было раннее — половина седьмого утра; для чашки кофе, чтобы сбить с себя остатки сна, — самый раз, для завтрака — рановато.

— Где-нибудь часов в восемь или в половине девятого этот корсар появится, — проговорил Москалев, ни к кому не обращаясь, — а пока — ни чая, ни кофе, ни сигарет…

Именно в этот момент он неожиданно поймал себя на том, что говорит только по-испански, русские слова соскальзывают с языка редко и в мозгу почти не возникают.

Это было плохо…

Ни в восемь часов, ни в девять, ни в двенадцать Себастьян не появился. Не появился и вечером — он словно бы растворился в пространстве и решил не подавать о себе никаких вестей.

Завтрак и обед у Москалева в этот день состояли из подтягивания брючного ремня на несколько дырок. Хорошо, что в кармане имелась заначка, полученная за перегон катера. Из этих денег он выделил небольшую сумму на покупку буханки хлеба, пачки сигарет и полуторалитровой бутылки молока. Потом, поразмышляв немного и поприкидывав свои возможности в недалеком будущем, оценив их, добавил немного денег на полтора десятка крючков и небольшой моток лески: интересно было, что за длинные извивистые тени бороздили вечером светящуюся воду? Хотя бы одну рыбеху следовало изловить и попробовать — положить на зуб и разжевать…

Себастьян не появился и на следующий день, он словно бы забыл о своем обещании кормить работника. А работник вкалывал по-настоящему, вовсю, себя не жалел.

Опять пришлось забираться в заначку, чтобы купить сигарет и хлеба. На пустой желудок разбирать машину, драить тяжелые детали, отдирать от них присохшую маслянистую корку, промывать керосином, сушить — дело неподъемное. Обязательно надо что-нибудь съесть.

Хозяин появился лишь на пятый день, огляделся, поворачивая свой невинный лик то в одну сторону, то в другую, — с собою он принес большой батон серого хлеба в бумажном кульке и прозрачный пластмассовый пакетик с хрустящей картошкой, — причем сама упаковка хрустела гораздо вкуснее, чем картошка, ее рассыпающиеся с фанерным звуком жареные дольки, — дольки эти оказались невкусными, будто не из картошки были нарезаны, а слеплены из пластмассовых опилок охристо-сливочного цвета.

— Русо, ты где? — звонко, будто в лесу, либо в степи, прокричал Себастьян, хотя Геннадий стоял у него за спиной. — Ты где? — взывал хозяин что было силы, голос у него звучал мелодично, для этого надо было выпить не менее двух литров вина, Себастьян явно любил местное вино и испанские песни…

Наконец Геннадий не выдержал — на голодный желудок не только работа не идет, но и присутствие на театральных представлениях, в которых Себастьян также знал толк, кашлянул в кулак:

— Здесь я!

— О-о-о! — вскричал Себастьян громче прежнего. — А я тебя ищу, ищу — найти не могу.

— Чего меня искать? Я уже минут десять стою за твоей спиной и радуюсь уроку ораторского искусства. — Геннадий похлопал в ладони. — Очень хорошо это у тебя получается, молодец!

— Держи хлеб. — Себастьян сунул бумажный кулек в руки Геннадия, скомандовал повелительно, будто ацтекский вождь своему лакею: — Ешь!

В ответ Геннадий лишь укоризненно покачал головой:

— Ты же обещал хлеб приносить каждый день… Здесь не только я — даже блохи голодают, по столу скачут бессильно, десятка два уже подохло… Ну ты и хозя-яин!

Хозяин засмеялся.

— Русо, ты же у меня живешь, за жилье не платишь…

— Не фига себе! Мало того что я ремонтирую твою шхуну, перебираю движок, доски крашу, чтобы заменить гниль, приборы твои, так называемые штурманские, починил, чтобы ты случайно не оказался у пингвинов в Антарктиде, еще и сторожу твое имущество, — и все за одну такую булку? Это несправедливо!

Произнес Москалев пламенную речь, но так и не понял, дошла она до хозяина или нет, внутри родилась злость и, хотя он был человеком незлобивым, даже прославленных русских ругательств не знал, не любил наезжать на людей, но не выдержал:

— Значит, давай договоримся так, друг ситный, — что такое "друг ситный" Себастьян не понял, но на всякий случай согласно наклонил голову, — каждый день ты мне приносишь батон хлеба, бутылку молока, овощи на твой выбор, пачку сигарет — можешь вонючих, они лучше американского "кента", и раз в три дня — полтора килограмма колбасы. В конце работы я сдаю тебе ланчу, ты выплачиваешь денежное вознаграждение, и мы расходимся.

До этого момента Себастьян слушал Геннадия молча, внимательно, согласно кивал, но услышав слова насчет денежного гонорара, вскинулся и возбужденно поднял обе руки:

— Но-но-но! — гортанно выкрикнул он. — Только еда, крыша над головой и солнце весь день.

Насчет солнца он ввернул ловко, ничего не скажешь… Москалев погрустнел — так он никогда не наберет денег на билет в Россию. Сердце у него сжалось болезненно, он поморщился. И официально он не сумеет заработать здесь деньги, поскольку — бесправный… Что делать?

— Ни один хозяин не будет платить тебе деньги, русо! — продолжал Себастьян. — У нас это не принято, только натуральные продукты: хлеб, рыба, мясо…

Чужой монастырь есть чужой монастырь, со своими правилами по чужим кельям не ходят, но из всяких правил бывают ведь исключения. Тем более Себастьян обещал заплатить деньгами.

— Если ты не будешь приносить мне продукты, я околею от голода, понял? А ты будешь отвечать перед полицией. И перед Богом тоже, Себастьян.

Сверкнув глазами, чилиец вскинулся было вновь и даже руки вскинул, но что-то в нем щелкнуло, сработал некий внутренний механизм, и он не стал выступать, промолчал. Только руками, опуская их, прижал воздух, будто останавливал на улице такси.

— Ладно, русо… — наконец произнес он.

Себастьян ушел, а Геннадий, стирая ладонями пот со лба, остался доделывать начатое. Работы было много, он свернул лишь макушку горы, а дальше… Дальше придется поступать по принципу "Глаза страшат, а руки хоть и дрожат, но делают то, что надлежит делать". На доводку начатого уйдет не менее двух месяцев, как пить дать. А может, и больше…

Фанерной картошкой, оставлявшей на зубах лишь громкий хруст, наесться было невозможно, эта еда была предназначена лишь для кроликов и собак маленьких пород, но не для человека… Тут Геннадий вспомнил об удочке, которую соорудил из лески и двух крючков, купленных в магазине, — вовремя вспомнил…

Только вот какая штука обозначилась: если в бухте Сан-Антонио он мог и мерлусу и ставриду зацепить на голый крючок, и это было в порядке вещей, то здесь рыба была поопытнее и на голые крючки вообще не обращала внимания: болтаются в воде какие-то кривые железки и пусть себе болтаются, а рыбе требовалось что-нибудь из разряда "берешь в руки — маешь вещь", поэтому Геннадий отщипнул чуть-чуть мякоти от батона, добавил в мякиш немного пакли, скатал несколько шариков, — пакля не даст хлебу быстро расползтись в воде, сам съел батон, совершенно не почувствовав его вкуса, а насадку, нацепив на крючок, бросил за борт ланчи.

На наживку рыба клюнула мгновенно, с ходу, — проглотила крючок и с хорошей скоростью поволокла леску в сторону, Геннадий от такой прыти чуть не растерялся, но "чуть", говорят, не в счет, — подсек добычу. Леска больно впилась в пальцы. К леске надо было бы приспособить какую-нибудь деревяшку, поскольку Москалев как-то был свидетелем одного несчастного случая: рыба натягом лески отрезала указательный палец ротозею-матросу, ради интереса решившего ловить с борта. Кончилось все плохо — матроса списали на берег и, подлечив, отправили домой, в деревеньку, расположенную на реке Бурее.

Подсеченная рыба метнулась под ланчу, в тень, сейчас зацепит леску за какой-нибудь гвоздь, вылезший из днища, и оборвет…

Крючки были дороже рыбы, их надо было сохранить. Хорошо, рядом на палубе ланчи валялось старое весло, которое Москалев подобрал на берегу, оно и помогло, — Геннадий дотянулся до него, подцепил леску и оттащил тонкую прозрачную нить от борта.

Через пару минут рыба уже трепыхалась на досках палубы, хлопала ртом, твердыми жаберными заслонками, хвостом, стараясь скатиться обратно в воду, но ничего у нее из потуг не вышло. Дорога у добычи была одна — на сковородку. Москалев думал, что на крючок попадется угорь или какая-нибудь другая вкуснятина с бескостным змеиным телом, но это была все та же мерлуса. Видать, в портовых гаванях никакая другая рыба, кроме мерлусы и ставриды, не жила, — рыба более знатная и более вкусная обитала там, где был простор, пахло волей, и волны имели более голубой цвет, чем в бухтах, стиснутых волнорезами, каменными окоемами или просто твердыми берегами…

На следующий день Себастьян не появился, обещанный хлеб и колбасу с молоком не принес, — похоже, это был человек, который совсем не знал, что такое держать свое слово и вообще обладал рассыпчатым, как каша, характером, из которой можно было слепить что угодно, а можно вообще ничего не слепить: все зависело не от материала, а от рук, которые за него брались. Геннадий только головой покачал удрученно: ну и ну!

Хорошо, что пребывая в Чили, он научил себя жестокой экономии и на три дня мог растянуть не только буханку хлеба, но и крохотную булочку, плюшку или обычный, в ладонь величиной, отрезанный от каравая кусок, и бывал сыт даже в пиковых ситуациях, когда другие, имея еды гораздо больше, просто рычали от голода, топали ногами и истекали слюной, сидя где-нибудь под кустами и глядя жадными глазами на дверь забегаловки, из-за которой сочился вкусный дух жареного мяса.

Выход у него был один: закончить побыстрее работу у Себастьяна и покинуть его ланчу без ссор и конфликтов, чтобы вдогонку не приклеили хвост, что Москалеву работа была нужна не более, чем мерлусе зонтик от пыли, и перейти к другому хозяину.

…Через два месяца он, здорово исхудавший, перебросил полиэтиленовый пакет с зубной щеткой на другую ланчу, хозяин которой Пабло как две капли воды был похож на Себастьяна: с такими же большими глазами католического святого, живым ртом и высоким, мученически сморщенным лбом. Резные изображения таких святых было много в здешних старых костелах.

Денег в карманах Геннадия как не было раньше, так не было и сейчас, песо на билет до России он будет собирать еще долго-долго. Хорошего настроения это не добавляло, скорее наоборот. Он ощущал себя одиноким, брошенным совершенно: никому на этой земле он не был нужен.

Когда человек пребывает в таком состоянии, его начинают одолевать разные хвори, это закон.

Проснулся Геннадий утром и обнаружил, что горячее чилийское солнце куда-то подевалось — то ли ведьмы океанские его умыкнули, то ли ветры буйные сгребли в кучу и утащили в потайное место, то ли произошло смещение планет — не было солнца, в общем. Небо затянуто фисташковой пленкой, темной, словно бы на чем-то разогретой, пленка ровная, ни одного бугра на ней нет, и из этой, вызывающей оскомину ровности горячей пылью сыпется мелкий дождь. Но это было еще не все, Москалев почувствовал, что в нем сидит сильная боль.

Болели зубы. Нудно, затяжно, ровно, как это незнакомое фисташковое небо. Он тронул пальцем щеку и в то же мгновение голову его пробила боль. Заныли не только зубы, но и виски. Когда он еще раз прикоснулся к щеке, то заныл и затылок.

Дело было плохо. Надо бы навестить врача, либо хотя бы знахаря, бьющего колотушкой в бубен, на крайний случай, но ведь от него потребуют документы, и эта процедура обязательная, а документов у Геннадия — йок, нету ни одного.

Он вернулся в рубку и улегся на поверхность ящика, в котором спал. Вытянул ноги. Господи, сделай так, чтобы зубы отпустило. Ведь от боли можно потерять сознание…

Боль не отпускала. Рабочий день, — все дела без исключения, — пошел насмарку, все — псу под хвост. Если к вечеру боль не отпустит, прохудившийся зуб придется рвать. Самому.

Делать это не хотелось очень, с зубными болями Москалев был знаком и раньше, как и с зубоврачебным креслом, хорошо знал, как может оглушить удар боли, и не только оглушить, но и ослепить, и свалить на землю, и вообще вогнать в столбняк.

Он закрыл глаза и постарался успокоить себя. На некоторое время даже отключился — либо уснул, либо потерял сознание, ничего не понял, а когда очнулся, то не узнал место, где находился. Пока он пребывал в нетях, кончился дождь и появилось солнце, и не просто появилось, а поднялось уже высоко. Жарить начало так, будто чувствовало себя виноватым за слабину и то, что уступило место хмари и дождю.

Боли не было. Некоторое время Москалев лежал без движения: опасался — если шевельнется, то вновь возникнет боль. В рубке было душно, воздух, который он втягивал в себя, ошпаривал ноздри, горячил рот.

В Сан-Антонио климат был другой — более щадящий, что ли, мягкий, и Геннадий, пребывая в Сан-Антонио, к сожалению, этого не ценил, а сейчас понял, что был не прав… Ценить надо любой миг жизни, даже такой непутевой, не сложившейся, как у самого Москалева, быть благодарным Богу за милосердие и то, что он терпит всех нас, помогает человеку выжить и вообще жить, но вместо того, чтобы молиться каждый день, мы занимаемся пустячными делами и впустую сжигаем время, Всевышнего же вспоминаем лишь, когда нам бывает плохо и мы нуждаемся в его помощи и защите…

Наконец Геннадий пришел к выводу, что все осталось позади, благополучно минуло, и решил пошевелиться… Наказан он был мгновенно — голову пробила такая боль, что он опять впал в вязкое красное забытье.

Когда вторично пришел в себя, то вспомнил, что у него есть аккуратная двухсотграммовая фляжка, украшенная латинскими буквами, в которую был налит спирт, — явно посуда медицинская, и была она выдана Геннадию для прочистки штурманских приборов.

Сжавшись в комок, стараясь делать минимум движений, только самых необходимых, он переместился к шкафчику, забитому всякой ненужной дребеденью, вслепую нащупал маленькую фляжку и, почти ничего не видя, встряхнул ее, — посудина в ответ призывно булькнула, и Геннадий сделал из нее экономный глоток. Точнее даже — полуглоток.

Хворый зуб мгновенно отозвался на него всплеском огня, голову опять тряхнуло от резкого удара, но спирт оказался сильнее боли, она отступила.

Ждать, когда боль добьет его, не было смысла. И вечера ждать тоже не было смысла. Москалев достал из пакета огрызок зеркала, пристроил его на ящике, подпер коробкой с гвоздями с одной стороны, с другой — пустым стаканом и с опаской открыл рот.

На зубы он, конечно, боялся смотреть, но смотреть надо было. Смахнув со лба пот, он, глянув на правую, немного распухшую сторону лица, поморщился — последний, так называемый предкоренной зуб, переходной перед рядом прочных коренных, был обметан сплошным красным окоемом. Потрогать его Геннадий побоялся — обязательно шарахнет, как из пистолета, потом придется долго успокаивать его… Но тем не менее он с хрипом втянул в себя воздух и пальцем попробовал прощупать щеку, ту часть, которая примыкала к больному зубу, — удар последовал незамедлительно, но все же он был слабее, чем прошлые: спирт действовал…

Москалев стер слезы, проступившие на глазах, подумал, что дожидаться вечера нет смысла, боль только измотает его, поэтому, поразмышляв еще немного, отхлебнул пару глотков спирта, стараясь, чтобы крепкая жидкость легла на больной зуб, аккуратно прикрыл его сверху языком.

Зуб походил на маленький неглубокий ковшик, наполненный отравой. Геннадий отвел взгляд в сторону и неожиданно увидел плоскогубцы, лежавшие на небольшой пластмассовой табуретке, — такие крохотные табуретки, именуемые на родине Геннадия сидушками, обычно используют рыбаки, подсовывая их где-нибудь на молу себе под зад. Шепеляво произнеся: "Плошкогубцы… плошкогубцы", Москалев подумал, что дергать зуб плоскогубцами не очень сподручно, нужны пассатижи.

Пассатижи будут надежнее плоскогубцев — не соскользнут. За пассатижами надо было идти в нижнее отделение ланчи, к машине.

Нашел он их, слава богу, быстро и вернулся к лежащему шкафу. Пассатижи остро пахли керосином. Москалев почувствовал, как у него суматошно задергалась какая-то нервная жилка под левым глазом, а пассатижи захотелось немедленно швырнуть за борт, — протер их чистой ветошью… Ощутил, как начали подрагивать пальцы, осуждающе покачал головой: что-то он дает слабину…

Укрепив получше зеркальце, чтобы не уехало в сторону, он зажато вздохнул и сунул себе в рот пассатижи. Хотел даже закрыть глаза, но не закрыл. На свете нет человека, который не боялся бы зубной боли, это Геннадий знал точно.

Переместив пассатижи чуть левее, он задержал челюсти этого страшного инструмента около больного зуба, затем зажал в себе дыхание и тихонько, словно бы стараясь обмануть боль, сдавил пассатижами зуб. Теперь главное — не потерять над собой контроль, не свалиться без сознания на пол.

В глазах у него потемнело, боль пробила голову, Геннадий чуть не закричал, но все-таки не закричал, сдержал себя и что было силы рванул зуб, пытаясь выволочь паршивца изо рта.

Пробиваясь сквозь сплошное пламя боли, он неожиданно подумал о том, что в рот надо бы засунуть клок полотенца, иначе стальными пассатижами можно переломать здоровые зубы, — свободной рукой пошарил в кармане брюк, нашел платок, подсунул его под пассатижи, снова рванул зуб.

И опять сумел удержаться на плаву, не потерять сознание. В красном горячем мареве он отчетливо видел круглое светлое пятно зеркала, но что было внутри этого пятна, уже не различал.

Застонав, Геннадий сделал третий рывок… Боль была чудовищная, она могла сделать человека инвалидом. Платок промок, хоть выжимай, но он не видел, что пропитало ткань, слюна или кровь, перед глазами плыли красные лужи, сливались одна с другой, затем расползались в разные стороны, чтобы через несколько мгновений снова сползтись.

Рука, в которой он держал пассатижи, словно бы окаменела, не разжать ее, инструмент, кажется, прирос к чему-то во рту, вытащить его можно было, судя по всему, только вместе с больным, глубоко вросшим в плоть челюсти корнем зуба.

Натужившись, шалея от боли, Геннадий сделал еще одну попытку и, хотя рывок был слабее предыдущего, боль вдруг внезапно исчезла. Он неверяще выплюнул изо рта платок и отвалился от зеркала.

Платок был пропитан кровью. Боли, которая еще несколько мгновений назад разламывала ему голову, уже не было. В платок, валявшийся на полу рубки, взбив брызги, шлепнулись пассатижи с вырванным зубом.

Геннадий не сумел сразу прийти в себя, он обмяк и чуть сам не скатился на пол, сознание его прилипло к некой маленькой светящейся точке и исчезло, Москалев с головой погрузился в болезненную красноту, но через некоторое время светящаяся точка возникла вновь, и он пришел в себя.

Он не верил, что ему удалось справиться с болью, с квелым зубом, разламывавшим ему голову, с самим собой. Но что произошло, то произошло. Лицо его, особенно щеки и рот, начала стягивать деревянная пленка. Он понял: это стремительно засыхает кровь.

Кровь была и во рту, много крови, она не засыхала, а сбивалась в один осклизлый взболток, который увеличивался — того гляди, закупорит горло. Застонав, Геннадий выбрался из рубки, подполз к борту ланчи и выплюнул кровяной ошметок в воду.

Две чайки, маневрировавшие рядом с ланчей, выискивавшие что-то в воде, испуганно шарахнулись в сторону. Рот вновь начал наполняться кровью. Процесс этот был быстрым и, похоже, трудноостановимым… Надо было что-то делать. Но что?

Москалев сообразил. Вспомнил свои детские годы, там иногда возникало нечто подобное. Он сунул в рот сигарету, которая немедленно прилипла к губам, щелкнул зажигалкой.

Небольшой столбик пепла, который возник на конце сигареты очень скоро, он стряхнул себе в ладонь, с ладони снял пальцами, — дело было тонкое, столбик мог в любой миг рассыпаться, и Геннадий даже подивился тому, что этого не произошло, — сунул себе в рот, прямо в гнездо, оставшееся после вырванного зуба. Примял пепел пальцем.

Тот разом намок, — и двух секунд не прошло, — расползся по лунке. Геннадий поспешно сунул сигарету в губы. Вскоре поспела вторая порция пепла. Он также определил ее в кровоточащее гнездо, придавил влажную, слипшуюся в крохотный, довольно плотный кирпичик, кучку пальцем. Откинулся спиной на палубу ланчи и затих.

Боли по-прежнему не было, она осталась в зубе, который надо выкинуть за борт — пусть валяется на дне бухты, беспокоила только кровь — будет сочиться или нет?

Полежав неподвижно минут пять, отдохнув немного, он зашевелился и подполз к ведру, стоявшему около сетевого ящика, в который перед выходом в океан укладывают высушенную сеть. К дужке ведра была привязана веревка — им брали воду за бортом и за веревку вытягивали на палубу.

Подтащив ведро к борту, Геннадий начал аккуратно опускать его вниз, в воду. Подцепил вместе с какой-то мелкой полоротой рыбешкой и поволок наверх. Почувствовал, что от напряжения кирпичик, заткнувший кровоточащую лунку, лопнул и рот вновь начал наполняться кровью. Тьфу!

Он поставил ведро рядом с собою, опять откинулся на спину: требовался новый отдых. Главное — никаких резких движений, полный покой. Он привстал и выплюнул красно-черный кирпичик пепла, пятнами рассыпавшийся по нескольким доскам палубы, подхватил сигарету, стремительно догоравшую, и затянулся ею.

Через полминуты он загнал в кровяную лунку новую порцию пепла и снова распластался на палубе.

Поднялся минут через двадцать, когда почувствовал себя лучше, а главное — спокойнее. Кровь перестала идти. Легонько, сжимаясь опасливо, языком, самым кончиком его, обследовал лунку, уже успевшую чем-то накрыться — то ли десной, сместившейся в сторону, то ли кровью, обретшей вязкую плоть, — пепел же куда-то исчез… Ему сделалось легче.

Через час Геннадий, поглядывая по сторонам, засекая, что происходит вокруг, — без этого на море жить нельзя, — уже занимался работой. Работы было много.

О том, что будет с зубами дальше, не продолжится ли то, что произошло, он старался не думать.

Прошлое начало возникать перед ним все чаще и чаще. Наверное, это было связано с возрастом… На память пришел 1965 год, — выплыл из таинственного ничего, из подсветки времени. Хорошая была пора, хотя и сложная — холодная война гремела вовсю, каких только матерных слов, наполнявших эфир, не наслушались тогда люди.

Эсминец "Выдержанный" в конце лета находился на дежурстве в океане и, измотанный штормами, в сентябре вернулся домой, на базу в бухту с грозным названием Разбойник. Едва причалили к берегу и помахали бескозырками родным, пришедшим встречать эсминец, как неожиданно прозвучали тяжелые звуки боевой тревоги.

Ситуация, как стало понятно, сложилась непростая. Совсем недалеко от Разбойника. Оказывается, из нашего порта в Северную Корею вышла морская баржа-самоходка с оружием. Оружие было передано нами Ким Ир Сену для укрепления народной армии, все сделано было законно, с соблюдением международных правил, но как часто бывает в таких случаях, события стали развиваться не по прописанному заранее сценарию.

В открытом океане на северокорейскую баржу напал корабль, на корме которого трепыхался флаг Южной Кореи. Экипаж баржи был перебит и сброшен в воду, место расстрелянных матросов заняли южнокорейские военные.

Погибая, экипаж баржи успел передать сигнал бедствия на базу отправки, сообщить, что происходит. Немедленно прозвучала боевая тревога.

"Выдержанному", который не успел даже толком пришвартоваться и опустить трап на землю, пришлось снова выходить в море. Такое в бухте Разбойник происходило нечасто.

Вместе с "Выдержанным" в море вышел еще один эсминец с романтичным юношеским именем "Вдохновенный". Кораблям нужно было в темном бушующем просторе, среди огромных волн отыскать самоходную баржу и, остановив, потребовать объяснений…

Наверное, трудности этого поиска мог представить себе всякий человек, даже очень далекий от военного дела: баржу было отыскать труднее, чем иголку или английскую булавку в скирде соломы, и все-таки эсминцы сделали это довольно быстро — морские разбойники не успели ускользнуть в один из своих портов, в какой-нибудь Наннын или в Пхохан и спрятаться там — их остановили прямо в море.

Воевать барже против двух эсминцев было очень глупо — все равно что дворовой собачонке задираться против двух тренированных бегемотов, подопечные Ли Сын Мана (или как там звали шефа Южной Кореи) безропотно подняли руки: мы не виноваты, мол…

Десантная группа находилась на "Вдохновенном", поэтому Геннадий не видел, как происходило объяснение десантников с южнокорейскими вояками. "Выдержанный" выполнял свою задачу — перекрывал возможное бегство баржи, хотя, если честно, бегство такое было маловероятно. Штукенция эта могла произойти только в том случае, если бы десант не справился с бандой разбойников. А этого быть не могло. Просто потому не могло, что не могло быть вообще. По определению.

Руководитель Северной Кореи Ким Ир Сен прислал экипажам эсминцев горячий привет и пообещал поименно наградить каждого участника операции орденом, либо медалью — в соответствии с заслугами, — но поскольку был он человеком очень занятым, то награждение не состоялось, он просто забыл о нем.

Что ж, такое бывает и бывает, к сожалению, часто, так что Москалев к своим неполученным наградам относился спокойно. И вообще их на нынешний день набралось бы столько, что и четырех пиджаков, которые остались у Геннадия дома на Дальнем Востоке, не хватило, чтобы все цацки вместить на бортах и показать согражданам… А больше пиджаков у него не было.

Баржу притащили назад, в свои воды, из Северной Кореи прибыл второй экипаж, и злополучное судно вновь отправилось в путь. На всякий случай эту плавучую коробку сопроводил наш сторожевик: все-таки оружие есть оружие, мало ли чего может случиться с баржей — опять нападут лихие люди, завладеют стволами, кинутся свергать власть где-нибудь в демократической Гиппопотамии или на самостийном острове Большой Урюк, отвечай потом за это безобразие.

Когда начинаешь вспоминать свое прошлое, воспоминания затягивают, подкидывают все новые и новые эпизоды, факты, истории, заставляют возвращаться в былое… На тот же "Выдержанный" или "Дунай" — военный танкер, который ходил со многими нашими эскадрами по различным морям и океанам, и был одним из главных кораблей во вспомогательном флоте.

Вспомнилось, как они осваивали траверзный способ передачи топлива в океане, — на ходу, прямо во время движения, и, как оказалось, способ довольно сложный. Поначалу ничего не получалось — ну просто ничего, вот ведь как, но потом дело потихоньку-полегоньку сдвинулось. Москалев тогда служил уже на "Дунае", все в той же командной должности главного боцмана.

Придуманный в ту пору новый способ передачи топлива на ходу — это примерно такая же сложная техническая операция, как и заправка самолетов в воздухе, производится по тому же принципу и с той же осторожностью… И ловкость исполнители должны иметь такую же.

На тренировках боцманская команда "Дуная" долго пробовала перекинуть на крейсер "Адмирал Синявин" выброску — веревочный конец, утяжеленный 150-граммовой свинцовой блямбой, затянутой в оплетку и с привязанным к ней капроновым фалом. Блямбу флотские остряки прозвали легостью (наверное, потому, что она могла легко вывернуть в броске любую, даже крепкую руку). К фалу же, довольно длинному, был прикреплен топливный шланг.

Вот такая сложная конструкция была, извините, слеплена, с нею боцманы танкера и тренировались. Легость должна была шлепнуться на палубу крейсера, там ее подхватят матросы-заправщики и фалом вытащат из воды шланг. Теоретически было все понятно, а вот на практике ничего не получалось, хоть плачь…

В море сильно штормило, легость никак не могла долететь до крейсера, шлепалась в океан. И так пыталась изловчиться боцманская команда "Дуная", швыряла и швыряла выброску, и этак — дохлый номер, ничего не получалось: то ветер сдувал веревку в сторону, то волна дотягивалась до груза и, проглотив его, сшибала в океан, то силы боцманской не хватало, то происходило что-нибудь еще — в общем, ничего не получалось, и тогда Москалев, раздвинув шеренгу своих подопечных, изрек мрачно:

— Не везет? Дайте-ка, я попробую, вдруг повезет?

Ему повезло, а если быть точнее, он сам постарался очень и очень, — ведь на кон был поставлен его авторитет, — и ловко, с хитрым вывертом послал выброску с легостью на корму крейсера, из-под которой крутым горбом выбивался белый пенный бугор. Легость попала на крейсер с первого же броска.

Вот такое удачное выступление было у главного боцмана. Бросок его заметил и командир крейсера, через минуту в усилителе послышался мощный голос с рычащими басовитыми нотками, он легко перебил вой ветра и грохот волн:

— "Дунай", кто из боцманов перекинул нам сейчас выброску?

— Главный боцман.

— Как его фамилия?

— Москалев.

— Гена? Геннадий Москалев, да? Я же его хорошо знаю! Геннадий, переходи служить ко мне на крейсер "Синявин"! Сейчас же, немедленно! Мне такой боцман нужен!

Это был Феликс Громов, будущий командующий Военно-морским флотом России, в недавнем прошлом — командир "Выдержанного", а если забраться чуть подальше в глубину времени — командир БЧ-2, у которого служили зенитчики, обсыпанные мукой.

Для Москалева эта встреча была неожиданной, ведь они почти что земляки, близкие люди, можно сказать — родственники… Ну будто посреди океана он повстречал своего же Свободненского жителя, почти родного… Громов ушел с "Выдержанного" на другую работу, как слышал Геннадий — штабную, но поскольку он до мозга костей был "человеком плавсостава", породненным со всеми моряками мира, на "плавсоставскую" должность и вернулся. На крейсер. Ведь он открывал дверь в кабинет морского бога Нептуна ногой, являлся, даже не предупреждая об этом его секретаря, вел с богом душевные разговоры на международные, личные, океанские и прочие темы.

Явно он уже носит погоны капитана первого ранга… и вообще хорошую карьеру делает Феликс Громов.

Приятно было встретить его здесь, в открытом океане, на испытаниях, у Москалева даже на сердце что-то потеплело… И тем более приятно было получить от него приглашение перейти служить на крейсер.

Но переходить на новое место Геннадий не стал, просто не имел права на это: он занимает в штатном расписании военного танкера "Дунай" не самую последнюю строчку и должен этим дорожить. Да и привык он к танкеру, в коллективе сделался своим и искать свежие приключения на собственную задницу ему не пристало.

Вроде бы недавно это было, а на самом деле — давно, очень давно. Как все-таки быстро идет время! Не идет, а бежит! Скачет! Летит!

Цепочка наладилась, приведя в порядок одну ланчу, Москалев перекочевал на другое побитое судно.

Денег ему почти не давали — только кров над головой, скромную еду, с которой можно было протянуть ноги, но надо отдать должное и реалиям — умереть тоже было сложно, еще — курево, носки взамен износившихся, заработал Геннадий также пару носовых платков… Все надежды, что удастся скопить денег на билет и улететь в Россию, пока оставались несбыточными.

Нужно было пристрять к какой-нибудь промысловой бригаде, которая выходит в океан постоянно, и летом, и зимой, и соответственно продает добычу, со своими же рыбаками расплачивается наличными, — другого пути, похоже, не существовало.

Но такие бригады швартовались, видать, в других портах — ни в Сан-Антонио, ни в Пуэрто-Монте их не было, и где искать таких ловцов, Москалев не знал…

Как-то к нему зашел Пабло Рендес, чью шхуну он отремонтировал. Человеком он был, судя по всему, опытным — седина уже съела половину головы, вторую половину в свое владение получила лысина, лицо изрезали глубокие морщины, — в жизни повидал многое, но голову не вешал и в свои пятьдесят восемь лет сохранил заряд не только бодрости, но и веселости и не истратил это богатство до конца.

Запрыгнув на низкий борт шхуны, которую ремонтировал Геннадий, он вытащил из нагрудного кармана ковбойки пачку сигарет:

— Держи, русо. Это — презент, — сказал он, улыбаясь во весь рот, словно бы собирался пригласить русского на выпивку с хорошей закуской.

Геннадий кивком поблагодарил, поинтересовался:

— Чего такой веселый?

— Да деньги в доме кончились, надо бы заплакать по столь грустному поводу, но я решил этого не делать.

— Правильно поступаешь, Пабло, — улыбка, невольно возникшая на лице Геннадия, была грустной. — А я, кажется, скоро вообще забуду, как деньги выглядят.

— Понятно. Мы с тобой, русо, два невезучих мула.

— Не знаю, не знаю…

— У меня есть деловое предложение, русо. — Лицо у чилийца сделалось озабоченным, словно у какого-нибудь владивостокского прораба, запарывающего стройку. — Есть желание выслушать?

— Выкладывай, Пабло, только коротко, — сказал Москалев, — у меня работа стоит. Хотя… — Он неожиданно рассмеялся. — Говорят, что краткость — сестра таланта, но теща гонорара.

Чего не понял Пабло, так этого, тень проскользила по его лицу, но выяснять, что такое теща и гонорар, он не стал. Спросил лишь:

— Ты рыбу ловить умеешь?

— Приходилось, — коротко ответил Геннадий. — А что, есть предложение?

— Есть. Давай сходим в одно уловистое место за альбакорой. Как раз себе на билет до Москвы заработаешь.

Альбакора — это меч-рыба, одна из самых ценных в океане. Геннадий пробовал альбакору — доводилось; первый раз — на приеме, который устраивал в Сан-Антонио Пиночет, второй раз — случайно, в виповском отделении тюрьмы, "пахан" Коля угостил… Что же касается Пиночета, то до сих пор помнится его простушка-жена, доброжелательная хохотушка, которая очень участливо беседовала с людьми, пришедшими на прием, — ни грамма генеральской спеси, которой обладал ее муж…

Конечно, если напроситься на прием к этой женщине, она поможет решить вопрос с билетом, но есть ли у нее приемные дни и вообще принимает ли она — никому не ведомо, вполне возможно — сидит дома и в поте лица занимается выращиванием орхидей и сирени. Как и положено жене генерала.

— Заработать на билет — это, Пабло, хорошо. Команда большая?

— Большая команда не нужна, русо. Чем больше народу — тем меньше денег.

Наверное, с точки зрения Пабло, это правильно… Геннадий по-ребячьи потерся щекою о плечо, но ничего не сказал. Подумал, что альбакора — рыба мощная, попадаются экземпляры весом по два с лишним центнера, с таким зверем смогут справиться только человек пять, не меньше, значит, и команда должна быть соответственная, тремя рыбаками не обойдешься.

Мясо альбакоры — темное, очень вкусное, американцы скупают его на корню, когда ланча находится еще в океане, а из мечей местные умельцы делают толковые сувениры, продают за доллары.

— Ну что, русо, принимаешь предложение? Принимай, другого такого не поступит. За машиной будешь смотреть, ты — хороший механик… А, русо?

Геннадий затянулся воздухом, пахнущим солью, варом, пенькой, мазутом, рыбой, керосином, жженым тряпьем — каких только запахов в этом воздухе нет, — и согласно махнул рукой:

— Принимаю!

Обычно команда ланчи, чтобы получить разрешение на выход в океан, должна состоять из шести человек, это минимум; Пабло Рендес набрал ее целиком, все шестеро заняли места на трехъярусных койках, Геннадий оказался седьмым. Ему также отвели место на трехэтажном сооружении, но он даже забраться наверх не сумел, не говоря уже о том, чтобы поместиться на крохотном ложе — слишком мала была многоярусная стенка, имела детский размер; впрочем, чилийцы не были гигантами, сильно уступали европейцам: тощие, низенькие, с большими ступнями и тонкими, словно бы выжаренными солнцем, икрами ног…

— Будешь спать на камбузе, — велел Пабло, — там и место есть и ночью прохладнее будет.

— Большой тархун! — поблагодарил его Геннадий.

— Чего? — не понял Пабло.

Геннадий махнул рукой.

— Это я так… Популярная русская поговорка.

— А-а. — Пабло стих, помотал пальцами в воздухе, словно хотел собрать клубок из невидимых вареных макарон. — Поговорка, русо? — На лице его, словно вопросительные знаки, возникли извилистые морщины, и он командно гаркнул: — Ложись спать!

Спать так спать. В мире есть много мест, где можно хорошо выспаться — и на камбузе с палубой, например, и на берегу, под кудрявыми кустами, похожими на русский боярышник, и на нависающем над водой настиле, с которого всякие бродяги ловят мерлусу, и на тюках выгруженного из трюма хлопка, горой высившегося на главном причале порта. Было бы только желание, а вопрос, где спать, можно решить очень легко, когда под ногами находится надежная земля.

Спать Москалев улегся на кухне, камбузом ее назвать, честно говоря, язык не поворачивался. Чилийцы вообще называли камбуз русским словом "ливень" — непонятно даже, почему так, поскольку в России это слово означает совсем другое…

Но пора было привыкать к постоянному своему месту, к кухне… простите, к ливеню.

Через несколько дней они вышли в океан, — одолели длинную пенную гряду прибоя, плотную, будто это не пена была, а песок, ланча даже на попа чуть не встала в кружеве прилива, двигатель закашлял, потом заревел трубно, выплюнул длинную струю черного выхлопа, распугал чаек, сосредоточенно наблюдавших за шхуной в надежде ухватить какую-нибудь перевернутую или даже разрезанную винтом пополам рыбину, и промысловое судно очутилось на пахнущем солью просторе.

Спустя два дня они поставили в океане, среди темных зеленых волн, — к слову, очень спокойных, — длинную, больше километра, сеть. Сеть на альбакору была сплетена из жесткого, как проволока, синтетического материала, с которым грозная рыба вряд ли могла справиться и превратить снасть в три десятка огромных дыр. Сеть приглубили, чтобы она не болталась на поверхности воды и не собирала разный мусор, — словом, сделали все, как положено. Надо было, чтобы сеть постояла хотя бы полдня. Сами же ловцы начали барражировать на ланче по океану и высматривать мечей, — и если где-нибудь на поверхности воды показывалась альбакора, пугали ее, старались направить в сеть — пусть там запутается в жесткой ячее.

К сожалению, несмотря на обещания Пабло, что они окажутся в настоящем рыбном раю, мечи им на глаза почти не попадались: кто-то где-то видел что-то в стороне, но и не более того, Геннадий знаменитую альбакору тоже не засек — слабовато, видимо, зрение стало…

Побарражировав немного вдоль сети, Пабло решил: хватит и перекинул веревку, державшую сеть, на прочный железный клюв, привинченный к кормовой части палубы. Теперь оставалось одно — ждать. Ждать, когда сеть сама спеленает несколько рыбин, вооруженных мечами. Дай-то бог нашему теляти загнуть лытки зубастому волку…

Вскоре и беда подоспела — небо начало темнеть, солнце съежилось до размеров гуттаперчевого мячика, которым играют в теннис, океан поначалу присмирел, сделался темнее, с него словно бы сами по себе соскреблись белые шапки, но потом эти кучерявые головные уборы появились вновь.

Поскольку изменился ветер, то и океан изменил свою внешность, кудрявость в нем образовалась густейшая, высокая, как копны в сенокос, будто в воду долили жидкого мыла… Геннадий хорошо знал, что бывает после такого изменения внешности, — не раз испытал морские капризы на собственной шкуре: на них надвигался шторм. Как поведет себя ланча — неведомо.

Хорошо, что судно прочным тросом, сплетенным из африканского сизаля, привязано к километровой сети и будет держаться этой гигантской тяжелой снасти, как якоря, если шторм перетрет веревку, то ланчу унесет в открытое пространство, перевернет и тогда будет худо. Либо совсем худо.

Машина работала нормально, сейчас важно было прикрыть отсек сверху створками, чтобы в помещение не влетела волна. В шторм волны здесь бывают, скажем прямо, очень немаленькие — с пяти-, а то и с семиэтажный дом.

Москалев оглядел машину. Бока были вроде бы сухие, чистые, а вот внизу, под ногами, было сыровато. Вчера вечером ланча за что-то зацепила днищем, хотя за что она могла зацепить в океане? Если только за бревно, упавшее в воду с какого-нибудь парохода? Но удар был, отчетливый и довольно ощутимый… Не треснула ли где обшивка днища? Этого еще недоставало. Геннадий поморщился, словно бы больно было ему, а не ланче.

С другой стороны, может, вообще ничего страшного нет, в машинный отсек попала обычная морось, сдуваемая ветром с волн, — а бывает она такая плотная, частая, что человек в несколько секунд промокает до нитки…

Занятная океанская кудрявость, украсившая пространство, быстро превратилась в неряшливую лохматую пену, с волн срывались не только похожие на стога сена белые шапки, но и мутная грязноватая налипь, словно бы сбитая с губ умалишенного, стремительно взмывала в воздух, приклеивалась в рубке к стенкам.

Обеспокоенно крутя головой, Пабло уступил место у штурвала своему тезке, также Пабло, — низенькому, кривоногому, седому, уже находящемуся в том возрасте, когда не в океан на промысел ходят, а в туалет после сытного обеда, либо чистят ножом рыбу, принесенную с базара, да с завистью поглядывают в окошко на недалекую океанскую синь.

Но Пабло-второй был опытным рыбаком, много опытнее Пабло-первого, соли съел столько, сколько не съел весь экипаж их ланчи, вместе взятый.

Лицо у Пабло-второго тоже было обеспокоенным, его тоже нехорошо удивило стремительное преображение океана, злая энергия, выплескивавшаяся на поверхность волн с далекого дна, муть и грязь, возникшие неведомо откуда, внезапно родившийся в глуби и вымахнувший на поверхность, постоянно усиливающийся гул…

Вскоре волны начали бить ланчу так, что она могла оторваться от грузной сети и взлететь в воздух, — таких ударов ни одна веревка не выдержит, каким бы прочным ни был сизаль, — деревянный корпус шхуны трещал.

Побыв несколько минут в рулевой рубке, Геннадий вновь кинулся вниз, в машинный отсек. Машина была сухая, хотя воды на полу стало больше, она уже плескалась, как грязный чай, налитый в блюдце, искрилась радужными разводами… Значит, все-таки где-то протекает корпус ланчи.

Не знал Геннадий, что два дня назад, когда он, отдежурив ночь у машины, решил немного поспать, в отсек, в самый низ, спускался Пабло-первый и, ворча недовольно: посудина, мол, плетется слишком медленно, во всем этом виновата чересчур сильно затянутая кран-букса, — ослабил ее. Механику же ничего не сказал — ни словечка. Кран-букса — это механизм, который сжимает ходовой вал, идущий к гребному винту и не пускает воду в корпус шхуны… Сквозь эту слабину и начала сочиться вода. Кран-буксу требовалось подтянуть снова, но Пабло — он же капитан все-таки, начальник, — решил этого не делать…

А те полведра, что натекут в отсек, можно легко откачать. На ланче для этих целей был установлен слаботочный двадцатичетырехвольтовый насос. Насос был старый, Пабло взял его взаймы у одного из своих приятелей, который раньше ходил ловить и альбакору, и ленгваду — большую и плоскую, как камбала, рыбу, только вкусом получше, и серу, в российских краях совершенно неведомую, но заслуживающую того, чтобы ее упомянуть, и бакалаву, но потом приятель получил в наследство золото какого-то богатого своего дядюшки и океан перестал его интересовать.

Ланча бывшего рыбака ныне неподвижно догнивала свой век в самом дальнем углу бухты и уже была готова положить начало морскому кладбищу, — около нее поставил на якорь свою шхуну с облезлой краской и проломленным правым бортом сосед Пабло, старье это надо было бы вывести из порта на веревочке и затопить где-нибудь, но у начальства здешнего до этого, судя по всему, не доходили руки. А так бухту можно вообще загадить, и делается это легко. Оглянуться даже не успеешь, как чистая голубая вода окажется рыжей или серой…

Насос был поставлен впопыхах, привязан проволокой к скобе, вбитой в деревянную стенку, и что показательно — имел свой рубильник. Именно присутствие такой внушительной детали, как собственный рубильник, насторожило Геннадия. И предчувствие не обмануло его…

Тем временем над океаном пронесся шквал ветра. Порыв был короткий, но сильный, ветер, будто ножом, срезал макушки сразу у нескольких волн, приподнял их над водой и с грохотом опустил в океан.

После такого внезапного, комбинированного воздушно-водяного удара наступила тишина, гулкая, полая, странно шипящая, словно бы дело происходило в безвоздушном пространстве. Насос бодро захрюкал, затрепыхался в этом необычном шипении, в котором были слышны не только удары сердца, но и звон крови, текущей в жилах, и звяканье боли в затылке, — через несколько мгновений из резинового шланга, брошенного за борт, проворной струей полилась вода.

Придвинув к себе ногой табуретку, Геннадий сел на нее, покачал головой. Работа насоса не понравилась ему. Перед тем как поставить насос на ланчу, Пабло должен был разобрать его мотор, очистить от грязи обмотку, смазать подшипники, подтянуть ослабшие крепления, но он не сделал этого.

Как бы бодрое хрюканье не обратилось в болезненный кашель с чиханием и насморком…

Под ланчу подкатилась грузная шипящая волна, приподняла судно, будто поплавок, проверила его вес и изо всей силы шмякнула о твердь океана. У Геннадия только зубы стукнули друг о дружку — хорошо, что еще не вылетели изо рта и не ссыпались в воду. Тьфу! Насос жалобно вскрикнул, потом пробормотал что-то невнятно, разбито, умолк на несколько мгновений и забормотал вновь.

Если он заглохнет, то воду придется откачивать вручную, ведрами, — на стенке, на глухих крюках висят два больших ведра, выкрашенных в красный цвет; Пабло их либо в пожарной части позаимствовал, либо купил в магазине подержанных вещей.

— Давай, тяни, тяни, родимый мой… — попросил Москалев, обращаясь к насосу, как к живому существу, спутнику по морскому бродяжничеству.

Насос послушался его, быстро прокашлялся, заработал ровнее, без одышливых всхлипов. Темная струйка грязной воды вновь потекла за борт. Геннадий устало осел на табуретке, ощущал он себя неожиданно измотанно, болезненно, будто ему перебили кости на ногах и руках.

А волны бугрились на глазах, росли, поднимались, словно собирались вскарабкаться на верхушку огромной горы, расположенной где-то на горизонте…

Москалев прислушался: как там насос, работает? Насос работал, хотя в хрюкающем голосе его вновь появилась одышка, темный железный корпус покрылся крупными каплями воды, словно потом, и Геннадий посочувствовал старательной, болезненно вздрагивающей машине, будто живому существу, — а ведь механизм надрывается, как и люди, и, наверное, так же, как и все моряки, боится оказаться на дне океанском, в далекой холодной темноте.

Он невольно потянулся к карману куртки, где в полиэтиленовом пакете у него хранились сигареты и зажигалка, но развернуть пакет не успел — в борт ланчи ударила губительно тяжелая, словно бы отлитая из чугуна волна. Москалев от этого удара на несколько мгновений даже потерял слух, в голове возник и сделался отупляюще сильным, громким электрический звон.

В то же мгновение от обшивки ланчи отлетела доска, — хорошо, что одна, а не две доски, — океан умудрился нащупать слабое место под обшивкой и выдрал клок деревянной облатки. Впрочем, доска не улетела в воду, а, до конца не выдернутая, задралась одним концом вверх на манер зенитки, высматривающей чужие самолеты. Ланча взнеслась на макушку высокой водяной горы и вместе с нею опустилась в пропасть. От резкого скольжения ланчи у Москалева внутри, кажется, что-то оборвалось.

Следующий удар волны довершил дело — выломал доску, добавил воды в машинный отсек, хрюкающий насос обвял, начал сдавать и уже плохо справлялся с грязью, что плескалась на полу, — техника подводила…

Геннадий не успел прихлопнуть входные створки, как его свалил с ног очередной накат, вода неистовствовала, рот Геннадию забило горькой солью — ни продохнуть, ни выплюнуть, но это еще не все: вода с верхом накрыла насос. Правда, тот и в водной мути продолжал трепыхаться, хрипел и плевался, — работал, в общем… Но долго работать не сможет — не получится…

Геннадий выплюнул воду, набившуюся в рот, выругался. Сдернул с крюка одно ведро, оказавшееся мягким, сшитым из прорезиненной плотной ткани, зачерпнул воды почти с верхом, отчего ведро неожиданно сделалось фанерно-жестким, и выплеснул за борт шхуны. Следом выплеснул еще одно ведро, и еще… Машинное отделение было небольшим, если работать вдвоем, в два ведра, то осушить его можно быстро.

Отправив за борт несколько ведер воды, Москалев выбрался наверх, полным ртом хватил крепкого штормового воздуха и, держась за веревочный леер, проскочил в рубку.

У штурвала стоял Пабло и его приятель, — вдвоем, оба взъерошенные, мокрые, в четыре руки крутили штурвал, светлели нехорошо побледневшими лицами. Перепугались мужики, сильно перепугались, — они вообще заранее страшились того, что могло произойти.

Остальные четверо сидели у стенки, к которой кнопками была прикреплена штурманская карта, и подавленно молчали. Лица их были серыми.

Свободного места в рубке не было ни клочка, ни одного сантиметра, даже ногу поставить было негде.

Но не это удивило Геннадия, другое — прямо над штурвалом, утопленная в специальное углубление на верхней панели, мигала тревожная красная лампочка, небольшая — примерно такая же, как лампочка от холодильника… Москалев хорошо знал, что обозначает мигающая красная лампочка: Пабло нажал на аварийную кнопку и вызвал спасателей.

Сделал это, конечно, очень рано — это раз, и два — в штормовую погоду надо уметь так же водить корабли, как и в штиль. По тихому морю и дурак сумеет плавать, а вот в пятиметровые или десятиметровые волны… тут надо познать особую науку. Главное правило — не подставлять волне борт, чтобы шхуна не перевернулась, вертеться по-утиному, уворачиваться от ударов, вращаться вокруг собственной оси, становиться на попа, по-коровьи садиться на задницу или, наоборот, опрокидываться на нос, но не сдаваться… А Пабло сдался.

За спиной послышался длинный вязкий гул, Геннадий оглянулся — на ланчу наползала высокая, с мутным, украшенным пенным гребнем верхом волна… Вот черт! Эта волна легко смоет его за борт. В рубку он не втиснется, угрюмые люди, набившиеся в нее, как мелкие огурцы в банку, просто не дадут втиснуться, вот ведь как… Он выматерился и метнулся назад, в машинный отсек. Другого укрытия у него нет, только там, около машины.

Стиснул зубы, в машинное отделение запрыгнул почти по-звериному и тут же ушел под прикрытие длинной узкой полки, привинченной на высоте роста то ли для хозяйственных надобностей, то ли укрепления борта ланчи.

От удара волны Москалев увернулся, хотя вновь хлебнул воды, но беда была не в этом — волна выломала еще одну доску из корпуса и мигом проглотила ее. Образовалась брешь. Вода теперь будет гулять по машинному отсеку как хочет, Геннадию в одиночку с ней не справиться, как одному и пробоину не заделать. Оставалось надеяться лишь на везение — деревянная шхуна не затонет, основательно погрузится в воду, будет хлопать всеми своими досками, намокнет, но не потонет.

Около ног его, побрякивая призывно дужкой, плавало ведро, звук болтающейся дужки, несмотря на грохот шторма, был хорошо слышен, Геннадий схватил ведро, зачерпнул воды по самый ободок и выплеснул наружу, в пролом, оставленный выбитыми досками.

Лучше, конечно, выливать воду не в пролом, а в открытые створки входа, Геннадий крякнул, подцепил еще одно ведро воды, проворно подскочил к распахнутым створкам, выплеснул ведро в океан.

Он успел вылить за борт шесть ведер, наполнил седьмое, но очень уж близко оказался гудящий вал, и Москалев дернул створки, закрывая вход в отсек, вжался спиной в стенку под полкой.

Этот вал добил машину, она закашлялась, зафыркала, захлюпала, словно гриппозный больной, из прохудившегося патрубка пополз сизый, пахнущий горелым маслом дым, и машина умолкла.

— Вот и сходили на альбакору, — просипел Геннадий сквозь сжатые зубы, — поели благородной све-жанинки…

Волна, накрывшая ланчу с верхом, добила не только двигатель, но и насос, он также засопел болезненно, что-то попало ему в глотку, — наверное, кусок, который он не сумел проглотить: может, моток пакли, может, тряпку, а может, остатки картошки, которой они сегодня завтракали…

Тьфу! Сопел насос недолго, через полминуты харкнул громко, словно бы пытался выплюнуть из себя боль, харкнул еще раз и умолк.

"Все, капут бедняге, — спокойно и жестко отметил Геннадий, — я ему даже ничем помочь не успел. Жаль!" Он покрутил головой с большим трудом, словно бы у него одеревенели шейные позвонки.

Очень неплохо было бы, если хотя б один, — хотя бы один, — деятель из рубки, из тех, кто задом приклеился к штурманской карте, пришел на помощь… Но нет, не придет никто.

А двум мореходам, с глупыми физиономиями крутившим штурвал, чтобы развернуть ланчу носом к очередному валу воды, уже нечего крутить — все! Сейчас только молиться надо, чтобы веревка, державшая судно около сети, не перетерлась. Иначе их унесет туда, где Макар со своими телятами никогда не появится, — в открытый океан. А там их уже никто никогда не найдет. Исключено. Океан огромен, в нем и человек и судно всякое — малые соринки…

Вылив очередное ведро в проем, Геннадий зачерпнул еще одно, вылил, подумал, что работа его — пустая, он только намается, собьет себе руки, дыхание, повредит что-нибудь… Накатил еще один вал воды, накатил как-то странно, в машинный отсек вода почти не попала, накрыла пологом и перемахнула на ту сторону ланчи. Видно, молитва оберегала обреченное суденышко. Возможно, это была его собственная молитва, возможно, чья-то еще… Молиться за него могла мама, она была верующим человеком, знала молитвы, но ее уже не было в живых.

В горле возникло что-то теплое, обжигающее солью, — похоже, слезы, — он помял кадык пальцами, заглянул в пролом.

На ланчу накатывал очередной океанский вал, темный, высокий, с грязным кучерявым верхом. Хотелось курить, но курить — только здоровью вредить, вода вышибет сигарету у него изо рта и обратит в обычный плевок, хорошо знакомый верблюдам… Почему-то в голову пришли именно верблюды.

Он прижался спиной к стенке отсека, в ожидании волны закусил губы и задержал в себе дыхание. Вал не заставил себя ждать, с танковым грохотом накатил на судно, накрыл его с верхом, попробовал согнуть мачту — тщетно, подергал веревку, на которой крепилась сеть, — не получилось и это, и вал, рыча, пополз дальше.

Геннадий вновь подцепил ведром воды, взял много, под самую дужку, вместе с мусором, мазутными пятнами, клочьями бумаги, подтащил к входным створкам и выплеснул за борт. В одиночку с водой он не справится, нужна помощь…

Москалев выпрыгнул из машинного отделения наружу. Ланча неожиданно стремительно накренилась, легла на бок, и Геннадий чуть не улетел в океан, хорошо, под руку попалась мокрая твердая веревка леера, в последний момент он ухватился за нее и удержался.

В рубке все было по-старому, хотя Пабло уже не крутил штурвал, и напарник его не крутил, оба сидели на полу, привязавшись веревками к скобам, вбитым в стенку. Скоб было много — хватило всем, каждому по персональной железке, — все привязались! В тесное запотевшее помещение это Геннадий не попал — дверь была закрыта изнутри. Он не выдержал, выругался. Команда эта грёбаная с ним уже простилась и вообще вычеркнула из списков, отдала на откуп стихии… Как жертву.

Было от чего разозлиться. Он дернул дверь рубки один раз, другой — бесполезно. Никто из находившихся в рубке даже не пошевелился. Да какой там пошевелиться, — никто и головы не повернул, вот ведь как: русского, такого же, как и все, члена команды, они похоронили…

Москалев метнулся назад, в машинный отсек. Успел проскочить, как успел и захлопнуть за собой створки входа, хотя это уже ничего не значило. Но привычка есть привычка: правила корабельные соблюдать неукоснительно и, если положено закрывать за собой все двери, значит, их надо закрывать. А вот пролом, оставленный в судне выбитыми досками, он ничем не мог закрыть…

Вал, накативший на ланчу, был, пожалуй, самым громоздким и тяжелым, что били их в лоб, а то и в корму сегодня… А ведь дальше будет хуже: небо очищаться от грозового мусора и светлеть совсем не думало, оно, напротив, темнело, в некоторых местах вообще сделалось черным, далеко в выси, в небесной глубине, за угольно-аспидными облаками рождались и мгновенно гасли светлые вспышки: там бушевала война молний. Они били друг в друга, стреляя в набухшие злостью облака, в сырые прослойки, отделявшие одну наволочь от другой, стреляли в океан, молнии с шипением всаживались в воду, разламывали волны, хотя разломить их было нельзя — не из того теста сотворены…

Вал с грохотом накатил на судно, вдавил его в воду по самый край борта, снес с палубы ящик с противопожарным инструментом, хотел задержаться, чтобы доделать свою разрушительную работу, но не успел — сзади, уже совсем недалеко от него, шел другой вал, подпирал, грохотал неистово, словно бы волок в своем нутре, в плоти, громоздкие железные конструкции, способные греметь оглушающе, плющить все живое, и не только живое, — вообще все, что способно оказывать сопротивление.

Океан был жесток, он показывал свой характер, не приведи Господь было попасть ему под руку… Геннадий хлебнул воды, задохнулся — в горло попала едкая соль, оглушенно помотал головой. Очередной вал придавил его всей своей тяжестью, попытался вытащить из-под полки, уволочь, — все, что было связано с людьми, он не принимал, более того — ненавидел всякую двуногую мошку, именуемую человеком, готов был раздавить, обратить в обычное кровяное пятно, ревел оскопленно, когда у него что-то не получалось.

Очередной вал вывернул из-под машины большую кувалду, которую Пабло использовал в случаях, когда надо было что-то осадить, загнать на место, — в кувалде было килограммов пять, а то и больше, протащил по всему отсеку по диагонали и с маху ударил Москалева в плечо.

Геннадий не сдержался, закричал от боли — показалось, что кувалда сломала ему лучевую кость, он чуть не потерял сознание, скорчился, всаживаясь лицом в свои колени и несколько секунд находился в таком сломленном, сложенном вдвое положении.

Когда выпрямился, новый удар боли пробил его тело. Он снова закричал. Левая рука повисла, будто бескостная веревка. Значит, сломана не только кость плеча, но и кость руки, по всей длине, от верхнего сустава до запястья.

Кувалда, изуродовавшая его, не захотела отступить, опустилась на пол машинного отсека, а когда подоспел очередной вал, вновь взгромоздилась на него. Через мгновение кувалда с силой всадилась пятикилограммовой головой в бок ланчи и, проломив его, ушла в воду. Океанского дна она, надо полагать, достигла быстро — опустилась в бездну, как артиллерийский снаряд. Кувалда исчезла, боль осталась.

А Москалев еще намеревался затянуть кран-буксу, так безмозгло ослабленную хозяином ланчи, но нырять с покалеченной рукой он уже не мог, кран-букса так и останется открученной, вода будет поступать через нее, как и через разрушенную обшивку.

Стиснув зубы от боли, он боком, как краб, которого волны проволокли по камням и помяли панцирь, выбрался наружу — в машинном отсеке оставаться было уже нельзя, в нем он просто-напросто утонет… Стоит только на краткий миг потерять от боли сознание, и все — он утопленник.

Только что прошел очередной вал, остался вспененный след, самого вала Геннадий на этот раз даже не заметил, все утонуло в боли, в красном мареве, то всплывающем перед ним, то угасающем, до следующего вала было еще минуты полторы… Надо успеть забраться на марсовую площадку.

Марсовая площадка на ланче — обычная бочка, установленная на мачте метрах в трех от палубы, на высоте; рыбаки, когда ищут альбакору, забираются в нее, высматривают, где резвятся мечи и вообще, где косяк, в который мечи сбиваются специально, чтобы поиграть с океаном, порезвиться, совершая прыжки в воздух, носятся со скоростью торпедных катеров.

Поддерживая одной рукой плечо, Москалев со стоном подковылял к мачте, потихоньку стал карабкаться наверх. Хорошо, кувалда выбила левую руку, а не правую, хотя чего тут хорошего? Но, если бы была выбита правая рука, он никогда бы не забрался на марсовую площадку…

Москалев одолел самого себя, благополучно забрался, одолел трехметровую высоту. В бочке имелась веревка, прибитая гвоздями и несколькими полосками бычьей кожи к днищу — страховка. Геннадий перетянул себя веревкой, сделал пару прочных узлов — когда ланчу начнет класть набок так, что макушкой мачты она станет касаться воды, хоть надежда будет, что он не выскользнет из бочки.

Едва он привязался, как надвинулась огромная, смахивающая на гору волна, этакий океанский пупок, возникший среди морщин-валов, она приподняла ланчу под самые облака, — у Геннадия и боль его, и то, что находится внутри, и сердце с душой, все это опустилось вниз, в ноги, а потом оторвалось и ушло еще ниже…

Хорошо, марсовая площадка опустилась прямо, не упала набок, и все, что находилось в Москалеве, быстро вернулось назад, в том числе и боль.

Осталась молитва, чтобы Бог сберег людей, бедствующих в океане, сохранил их судно, которое потом можно будет поправить, восстановить то, что исковеркано, чтобы не перетерлась веревка, удерживающая ланчу около длинной тяжелой сети.

Через минуту на ланчу налетел еще один вал, потом еще, шли они беспрерывно, хотя и с разными временными интервалами, от сорока секунд до двух минут, беспощадно хлестали шхуну, стремились опрокинуть, отправить на дно, но посудина держалась, она же была, как поплавок, прыгающий по волнам, деревянная…

Прошел день. Муторный, больной, полный грохота, боли, воплей ветра, тревоги, соли, до кровяных язв разъедающей тело, незнакомых резких вскриков, раздающихся прямо над ухом, словно бы совсем рядом носилась нечистая сила, пыталась запугать человека, сидевшего на мачте, выковырнуть его из бочки и утопить, но выиграть схватку никак не могла.

Простенькие, собственного сочинения молитвы, которые упрямо шептал Геннадий, продавливая их сквозь замерзшие губы, мотая головой, чтобы не уснуть, не улететь в океан, не повиснуть на веревке, помогали, они были крепче сатанинской силы, обуявшей океан…

Ночная темнота навалилась мгновенно, как в горах, где не бывает ни затяжных закатов, ни таинственного свечения солнца под землей, — темнота ухнула разом и проглотила все также разом.

Только океан продолжал грохотать, куражился совсем рядом, заваливал ланчу то на один бок, то на второй, пытался оторвать судно от сети, хрипел раздраженно, но ничего поделать не мог и грохотал еще сильнее: Геннадий уже ни собственных молитв не слышал, ни скрипа бедной мачты, ни звучных ударов воды о размокшие борта…

Ночь была длинной, почти бесконечной, Москалев уже перестал верить, что день когда-нибудь наступит и вообще существует ли он, может, его уже нет, и вряд ли свет дневной объявится в этом году… Дня не было и не было, он не наступал.

Но день все-таки был. Когда от надежды, что день все-таки есть, существует, не оставалось совсем ничего, в черном громыхающем небе вдруг возникло серое пятно, подержалось немного и исчезло. Это была первая примета того, что день все-таки наступит, но надежда скоро угасла, удушливая мокрая чернота вновь навалилась на океан, поглотила все вокруг, очередной вал, невидимый в черноте, с такой силой всадился в ланчу, что марсовая бочка вместе с человеком чуть не оторвалась и не улетела в пространство. Геннадий закричал обреченно, схватился здоровой рукой за скобу, прикрученную к мачте, и закричал вновь, на этот раз от боли.

Вал ушел и, словно бы подцепив за невидимый крюк ночную черноту, решительно поволок эту непотребную ткань за собой. Через несколько минут сделалось светлее. Стало видно, что находится под бортом ланчи, — да, собственно, ничего там, кроме воды, светлой пены, которая обычно обметывает морды взбесившихся животных, да какой-то странной синеватой ряби, не было видно.

Упершись покрепче ногами в нутро бочки, Геннадий подергал правой, неповрежденной, рукой за веревку и закрыл глаза. В непроглядной черноте ночи он боялся спать, а вот когда светлело хотя бы немного, страх этот проходил. Он и сейчас ушел, словно бы уполз с темнотой, виски у Москалева внезапно онемели… Это была усталость, — наверное, самая крайняя ее форма. Главное — не отключиться…

Он закрыл глаза, и его мигом поволокло куда-то вниз и в сторону, закрутило волчком в пространстве, на несколько мгновений он увидел какую-то незнакомую деревню, карабкающуюся по косому горному склону к излому хребта, несколько белых домиков с железными крышами, уютно устроившихся в зеленой впадине, неведомых людей, пасущихся коз, а потом это видение исчезло…

Спал он не более двух минут. Очнулся от того, что из-под ног у него уходила бочка и он никак не мог удержаться в ее нутре, зацепиться за какую-нибудь рогульку или ручку, шлепал одной ладонью по доскам бочки, по телу мачты, по просмоленным веревкам, но все впустую…

Наконец под ладонь ему попалась скоба, он обрадованно ухватился за нее и открыл глаза.

Пространство стремительно светлело, темнота уже отодвинулось от ланчи метров на пятьдесят, но на этот посветлевший кусок океана было страшно смотреть: он был вспучен, перевернут вверх дном, рождал опасные волны. Не самые крупные, но очень подвижные, которые возникали между большими чугунными валами, и одна за другой налетали на шхуну, больно клевали ее тело, стремясь продырявить корпус и отправить на дно, и поскольку волны были злые, очень упрямые, становилось понятно, что цели своей они поздно или рано, но все равно добьются.

Хорошего настроения это не добавляло.

Веревка, державшая ланчу около сети, скрипела, брызгалась солью, но не перетерлась — хоть здесь-то было все в порядке, и вообще это была примета надежды…

Левое плечо продолжало ныть. Любое легкое шевеление обращало нытье в резкую боль. Шевелиться Москалев опасался, сжимал зубами нижнюю губу, прикусывал посильнее, если ощущал, что свинцовая, отупевшая от тяжести голова его опускалась на грудь.

Впрочем, грохот вокруг стоял такой, что от него мог очнуться не только спящий человек, но и мертвый с хорошим стажем пребывания в могиле, — важно было не заснуть, а во время крена, когда мачта достает макушкой волн, не вылететь за край марсовой бочки…

К полудню шторм немного ослаб, шум от железных валов сделался тише, но к вечеру все вернулось на круги своя.

Ныл, сжимался в крохотный кулак лишний в организме желудок, хотелось есть, но еды у Геннадия не было… Ну хотя бы один сухарик завалялся в кармане, корочка какая-нибудь, съедобная фанерка, хрустящий огрызок, но нет, ничего не было. Приходилось заниматься тем, что не думать о еде, не ныть, словами немыми, хотя и звучащими в мозгу (впрочем, слабенько), просить голод пощадить его, не добивать…

И голод отступал, слушался человека, сворачивался в кубок… Впрочем, клубок этот был готов в любую минуту развернуться вновь.

…Вечер держался долго, дольше, чем вчера, ночь не приходила, но потом стремительно рухнула на поверхность океана. Вновь наступило царство мрачной черноты.

Радиосвязи у ланчи не было никакой, если только у правой ноги Пабло с ногой левой и все, хотя связь должна быть у любой малой галоши, решившей отплыть от берега хотя бы на двадцать сантиметров, иначе комендант порта не имел права выпускать такую обувь в океан, — обязательно должен быть передатчик и приемник… Но строгие морские законы для Пабло Рендеса, похоже, не существовали, а может, он вообще не знал, что это такое.

Если бы на ланче была связь, экипаж знал бы, идет помощь или нет, каков прогноз погоды на ближайшие два часа — вплоть до последующих трех дней, началась ли война у Чили с Перу, а у Аргентины с Парагваем, либо нет, но без элементарной радиосвязи мир для судна был слепым и глухим…

Не надо было Геннадию выходить в океан с экипажем Пабло, но он ослеп от предложения, которого ждал, — слишком соскучился по морю, по передвижению по крутым волнам, по настоящей рыбе, настоящей, а не головастикам, живущим в припортовой бухте, и кинулся навстречу ветру, ничего не обдумав, не взвесив, не проверив, не подготовившись…

Вторая ночь была спокойнее первой: то ли к боли он привык, то ли океан сам решил покончить со штормом, начал притормаживать, — и бросало ланчу с борта на борт меньше, и меньше выворачивало наизнанку — словом, Москалеву удалось даже немного поспать.

Всего минут двадцать он спал, но это был сон. Он даже боли не чувствовал, хотя ланчу раза три-четыре круто клало набок, а от ударов волн о борта у человека запросто могли высыпаться зубы…

Рассвет следующего дня как две капли воды походил на предыдущий рассвет — один к одному, — был он такой же неровный, с обводкой и обманными действиями.

Голод почти перестал ощущаться, пустой желудок лишь напоминал о себе противным нытьем и каким-то глухим пощипыванием, словно бы его набили крапивой. Силы кончались, и Геннадий не знал, сможет он продержаться в бочке еще одну ночь или нет.

Утро очередного дня было мутным, всклокоченным, ревущим, — ничего доброго такое утро не сулило. Захотелось пить. Вообще-то жажды не было, с низкого неба все время что-нибудь сыпалось: то водяная пыль, похожая на замерзший пар, то обычный дождик, то падала какая-то крупка, мелкая и холодная, на град не похожая, но к граду имеющая прямое отношение, то еще что-нибудь, замешанное на слякоти, и слякоть эта обязательно попадала в рот, гасила жажду.

А сейчас захотелось пить. Вокруг было много воды, всякой: грозной, бушующей, злой, горькой, опасной, но той воды, что нужна ему, не было… В следующий миг Москалев забыл про еду, как забыл и про боль, и про голод, и про усталость, сковавшую его: в серой безбрежности океана он засек такое же серое, угловатое пятно и не сразу сообразил, что к ним идут спасатели…

Наконец-то! На глазах у него то ли слезы проступили, то ли веки склеила противная морось, непрерывно сыплющаяся из верхнего пространства, он отер лицо, отер глаза — серое пятно стало видно отчетливее. Это был спасательный корабль Армады — военного флота Чили.

Перегнувшись через бочку, Геннадий глянул вниз. Ланча уже основательно погрузилась в воду, по палубе свободно гуляли волны — правда, некрупные, из кудрявых седых гребней торчала только рубка. Рубка, да мачта с бочкой, других опознавательных знаков не было, — вообще ничего не было, все остальное сломал океан, превратил в щепки, раскидал по волнам, изжулькал, утопил в пене. Сеть по-прежнему стояла на месте, не оторвалась от ланчи.

Через несколько дней от шхуны этой не останется уже ничего, даже щепок, — все размолотит, расшвыряет, превратит в воду океан…

Близко подойти к ланче спасатель не смог — слишком высокими, опасными были волны, поэтому военные швырнули на шхуну веревку… Один из подопечных Пабло схватил ее, обернул вокруг себя, как делал когда-то в детстве и… тут выяснилось, что он не умеет вязать морские узлы. Вообще не умеет. И не только он один — вся команда была знакома только с узелками, которые мы завязываем на ботинках.

Кряхтя, стеная, тщательно оберегая поврежденное плечо, Геннадий вылез из марсовой бочки; минут десять он не мог одолеть злополучные три метра, — боялся, что боль обожжет его, вырубит из сознания и тогда он вместо палубы спасательного буксира угодит в морскую преисподнюю.

Спустился благополучно, вместе с Пабло они обвязали первого рыбака, за полтора дня и две ночи окостеневшего в рубке, с синим от холода лицом и стучащими зубами, Геннадий одной рукой соорудил узел. Хорошо, в наборе морских узлов имелся один, который можно было завязать одной рукой — узел с достойным названием "беседочный", им Москалев и воспользовался.

Военные дернули, рыбак улетел в высокую мутную волну и через две минуты уже танцевал на палубе спасателя, стряхивая холодную воду и повизгивая от радости: жив он, жи-ив…

Спасатели снова закинули веревочный конец на ланчу, Пабло выволок из рубки следующего рыбака. Далее все повторилось, второй неудачник, мало чем отличающийся от первого, может, лишь только тем, что он громче стучал зубами, через пару минут также танцевал на палубе среди военных.

Сложнее всего было переправляться самому Геннадию. Он уходил с ланчи последним, обмотался веревкой, завязал беседочный узел, шагнул в пустоту, оставшуюся после ушедшей волны, и заработал ногами, помогая тем, кто выбирал конец.

И хотя в суматохе той, в непрекращающемся реве шторма, думать было не о чем, — кроме собственного спасения, естественно, Геннадию так сдавило горло и так захотелось домой, что он невольно подумал о душе своей.

А в душе было пусто, горько, хорошо, что хоть боль в плече немного отпустила, но это ничего не значило: ведь самая страшная боль — не физическая, а совсем другая…

Одной рукой, здоровой, он держался за веревку, вторая висела неподвижно, болезненной плетью, реагировала на всякое, даже малое прикосновение. Ревущая вода, крутила его, трепала, как хотела, пробовала оторвать от веревки, но Геннадий, несмотря на усталость, бессилие, боль, не выпускал конец, утопить его можно было только с веревкой, выдрав ее из гнезда на корабле.

Намучился Москалев больше всех; когда его вытащили на палубу, он растянулся на мокром просоленном железе неподвижно, не в силах даже пошевелиться, дышал тяжело, не веря своему спасению, но когда его ухватил за пояс матрос-чилиец, поднимая на ноги, Геннадий протестующе помотал головой:

— Я сам. Са-ам, ясно?

Спасательный корабль, пришедший за ними, был небольшой, тяжелый, он походил на угловатый обломок скалы, океан со скалой справиться не мог — это было все равно, что пытаться размолоть железную болванку. В каюте, куда привели Геннадия, было тепло, в железных солдатских кружках был заварен крепкий чай. Сахара в него положили столько, что он не просто стал сладким, он превратился в сироп.

Спасатель развернулся около ланчи, — была бы возможность, он сделал бы круг, чтобы экипаж попрощался с судном, но этого не получилось — мешала сеть. Стекла в рубке были уже выбиты, мачта накренилась, — едва люди покинули шхуну, как она начала разваливаться. Ну словно бы что-то почувствовала… Пока люди были на ней — держалась, как только ушли — стала расползаться.

Геннадий глянул в иллюминатор, губы у него печально дрогнули — заработать денег на дорогу домой опять не получилось. И судно погубили. Геннадий вспомнил, что уже в океане, во время плавания, Пабло проронил, что хозяин ланчи не он, а другой человек, который взял кредит в три миллиона песо, чтобы начать заниматься доходным рыбным бизнесом; в долларах сумма не очень большая, но по чилийским реалиям все-таки весомая… В Чили процветает нищета. Что Пабло скажет хозяину ланчи, как будет объясняться?

Хозяина ланчи, взявшего кредит, было жаль.

Москалев откинулся к стенке каюты, потревожил себе плечо и, не удержавшись, застонал. На стон заглянул морской офицер. Не может быть, чтобы он услышал стон Геннадия, но с другой стороны…

— Я врач, — сказал он. — Что с вами?

— Плечо, — пожаловался Геннадий, — сильно болит плечо…

Москалев с трудом стянул с себя куртку, тельняшку снять не смог, она словно бы приросла к телу, стала его второй кожей. Врач аккуратно, едва прикасаясь к тельняшке кончиками пальцев, обследовал плечо, нахмурился.

— Плохо дело, — произнес он бесстрастно, не его же это боль, в конце концов, чего ему заниматься переживаниями? — Плечо выбито. Цела ли кость, покажет только рентген.

Геннадий стиснул зубы, поморщился. Спросил:

— В какой порт мы сейчас плывем?

— В Вальпараисо. В Вальпараисо, к слову, самые лучшие во всем Чили госпитали.

Госпитали-то лучшие, ногу могут поменять местами с рукой, врезать человеку жабры, чтобы он стал наполовину рыбой, пришить хвост тому, кто хочет, но к чудо-медикам ему попасть не дано — для этого нужны чилийские документы… Хотя бы вид на жительство. А чилийских бумаг у него нет, он здесь — чужой.

— В госпиталь нужно, только в госпиталь, — сказал ему врач, тронул за плечо, явно желая подбодрить, улыбнулся виновато и ушел.

…Так заканчивался еще один день пребывания русского человека на чужой земле, через несколько часов наступит ночь, которая также будет переполнена болью, а в промежутках, когда боль станет отступать, давать Геннадию немного отдыха, он начнет глушить боль воспоминаниями, но мучения его на этом не закончатся. Боль, боль, боль… Впрочем, он стал ловить себя на мысли, что боль — штука такая, с которой можно в конце концов свыкнуться, человек привыкает к ней, вот ведь как: она делается частью его бытия… Или, скажем более прямо, — частью жизни.

И вообще-то нет, наверное, меры ограничения того, что человек способен перенести; он может перенести больше, много больше, чем природа отпустила ему, это врач знал хорошо. Знал и Москалев. Прислонившись спиной к стенке кубрика, в который их поместили на спасателе, он закрыл глаза. Боль, сидевшая в нём, словно бы получила приказ откуда-то сверху и принялась понемногу успокаиваться.

Он стал дышать ровнее. Через некоторое время увидел серое мерцающее пространство, словно бы перед ним струилась, перемещаясь куда-то вдаль, вода, но это была не вода, а что-то другое, его потянуло сделать несколько шагов, чтобы понять, что же это такое? Он застонал.

— Русо потерял сознание, — сказал Пабло, — ему досталось больше всех… Жалею, что втянул его, да и вас тоже, в этот неподготовленный поход за альба-корой. — Пабло обвел усталыми красными глазами своих товарищей.

Москалев этих слов не слышал, они не проникли в горячую мутную оторопь, в которой он сейчас находился, да и не суть важно было, проникнут они или нет…

Все эти люди, как там ни крути, отличались от него, находились на другой социальной, бытовой, исторической ступеньке — когда они сойдут с военного спасателя на берег, то земля здешняя будет для них родной землей — тут жили и тут умерли, уйдя в могилу на нарядном чилийском погосте, их предки, тут семьи их, кровь их родов, фамилий, а что здесь он, Геннадий Москалев, возникший на свет в далеком далеке, на другом краю земного шара, за добрые пятнадцать, а может, и все шестнадцать тысяч километров отсюда? Он здесь чужой. Наверное, даже более, чем просто чужой… Что с ним будет дальше, Москалев не знал.

Главное сейчас для него — выжить, и не только выжить, но и вернуться домой. Чего бы это ни стоило.

Он был упрям, и это хорошо, он постарается не умереть, он выживет — вопреки всему выживет и в конечном итоге обязательно увидит свой Владивосток… И свою Находку тоже, дайте лишь срок.

А умирать… умирать нужно не на чужбине — ни в коем разе! — умирать надо дома и только дома. И чтобы выполнить этот наказ, — между прочим, родительский, — надо было держаться сейчас. Держаться до последнего. До конца, как принято это в России…