Изабель Абеди

Посвящается Ванессе Вальдер.

© Loewe Verlag GmbH, Bindlach/Germany, 2010

© ООО Издательство «Ранок», 2017

Моя подруга говорит, что жизнь иногда напоминает клубок шерстяной пряжи. Нужно решить, на что он годится и что из него можно сделать. Если повезет, может выйти вполне приличная вещь.

Как вы уже убедились, моя подруга частенько говорит то, над чем потом приходится основательно поломать голову. Например, думая о том, что случится с клубком в случае неудачи. А что будет, если собьешься со счета петель или порвешь нитку где-нибудь в середине работы? Ведь тогда придется все начинать заново, иначе получится полная чепуха!

А еще подруга говорит, что никогда не нужно думать о том, что ничего не выйдет или все придется переделывать.

Наверно, она, как всегда, права.

А теперь — моя новая история.

Вначале был крик.

Он раздался глубокой ночью и с этого момента не прекращался ни на миг. Крик звучал трое суток подряд, пока все жители Гамбурга не встали на колени перед своими кроватями и не вознесли молитву всемогущему Господу на небесах, чтобы этот крик, наконец, прекратился. Но Бог их не услышал.

Пришлось мне заняться этим делом.

Крик доносился из дома на Оштерштрассе. Соседи сказали, что там живет молодая супружеская пара по фамилии Рукдешер. Три дня назад они вернулись домой со своим новорожденным младенцем — и с тех пор он кричит. У них уже побывали врачи, акушерки, медицинские сестры и народные целители, но никто так и не смог помочь. Сегодня после обеда герра Рукдешера увезли в больницу с лопнувшей барабанной перепонкой, поэтому на звонок в дверь никто не отозвался. Пришлось взломать дверь. Фрау Рукдешер, жалобно постанывая, пряталась за диваном. Бледная, со всклокоченными волосами и совершенно изможденная.

Младенец лежал в кроватке. Это был мальчик, и лицо у него уже стало темно-синим от крика. Над головой у него висела погремушка из маленьких зайчиков. Зайчики были также на простынях, на подушке, на одеяльце и даже на его крохотной пижамке. Шапочка у малыша была беленькая с голубыми заячьими ушками. Обои в детской тоже были сплошь в зайчиках. На столе лежала книжка с картинками «Прыг, скок и еще разок!», по полу были разбросаны игрушечные зайцы всех размеров.

Пока малыш набирал воздуха, чтобы продолжить вопить с новой силой, фрау Рукдешер едва слышно прошептала:

— Я больше не могу!..

— Именно поэтому я и здесь! — объявила я.

Я взяла малыша на руки и пристально посмотрела ему в глаза. Через несколько секунд я кивнула и прошептала ему на ухо два-три волшебных слова. Потом прикрыла ладонью глаза новорожденного, и он сразу успокоился.

— Все ясно, — сказала я фрау Рукдешер. — У вашего сына фобия на зайцев.

— Что вы говорите? — в изумлении воскликнула бедная женщина, переводя взгляд с зайцев на сына.

— Фобия — это очень, очень сильный страх, — пояснила я. — Непреодолимый. Такое иногда случается. У вашего сына именно такой случай. Все дело в зайцах.

— Да, но… Почему ты так решила? — пробормотала фрау Рукдешер.

— Я умею читать мысли малышей, — ответила я. — Вся эта квартира для вашего сына — настоящая комната ужасов.

Фрау Рукдешер только вытаращила глаза.

То, что я сказала, было чистой правдой. Достаточно мне разок заглянуть в глаза малышу, затем слегка сконцентрироваться, и я сразу понимаю, в чем дело. Могу даже назвать имя и знак Зодиака ребенка. А уж понять, чего он хочет, — проще простого. Этого младенца звали Ян-Оле. По гороскопу он был Девой, а асцендент у него — Рыба. Его главное желание я сразу же передала матери:

— Если хотите, чтобы вашему сыну было хорошо дома, обеспечьте ему червяков!

Фрау Рукдешер едва не задохнулась:

— Мой сын… он… он хочет червяков?

— Да, — ответила я. — Плюшевых, резиновых, деревянных, пластиковых — безразлично, каких. К Пасхе вам следует заказывать пасхальных червей. Но для начала очистите дом от этих бесчисленных заячьих ушей. Чтобы и духу их тут не было. Вам все ясно?

Фрау Рукдешер кивнула. А затем со слезами на глазах опустилась передо мной на колени.

На прощанье я кое-что шепнула Яну-Оле на ушко, и на этом моя миссия была завершена. Теперь у малыша будут обои с червячками и качели в виде огромной гусеницы. Он станет самым тихим и довольным младенцем в Германии.

Естественно, вся эта история попала в газеты, и с тех пор я в Гамбурге знаменитость. Зовут меня Лала Лу, я специалист по проблемам с детьми. И у меня просто отбоя нет от важных клиентов. Я приобрела спутниковый бебифон, чтобы быстрее получать сообщения о том, где я нужна, и нам пришлось переехать в новый дом. Теперь мы живем в самом высоком здании Гамбурга. У меня есть собственный автомат, по первому требованию выдающий соски-пустышки, а на крыше нашего дома находится посадочная площадка для моего вертолета. Пилота зовут Александр, а командира экипажа — Фло. Но она, к тому же, работает еще и акушеркой-зоологом: ее специализация — принимать новорожденных китят.

Моей семье пришлось оставить прежнюю работу, и теперь все мои близкие работают на меня. Мама отвечает на письма поклонников, папай сидит на телефонной «горячей линии» и кондинирует мне расписание. Или координирует? Ну, не важно. В общем, папай — мой агент. И дедушка тоже: он сортирует конверты с моими гонорарами. Тетя Лизбет заведует автоматом с сосками-пустышками, а бабушка продает книги, в которых описаны сложные случаи, с которыми мне удалось справиться. Их, на минутку, уже семнадцать томов, и каждый — настоящий бестселлер!

Но про мои скрытые таланты знает только моя лучшая подруга. Только ей известно, что я шепчу на ухо малышам. Я подбираю для каждого особое волшебное слово, и оно обеспечивает ребенку здоровье и счастье на всю жизнь. Например, для Яна-Оле таким волшебным словом было «форонида». Я позаимствовала его из греческого языка. В переводе оно означает всего лишь лошадиную подкову, но действует просто неотразимо.

На всякий случай я еще пару раз прошептала это слово в темноту, пока возвращалась к реальности — в дом номер 44 по улице Бисмарка в Гамбурге. В маленькую трехкомнатную квартирку на втором этаже.

Наверно, вы уже догадались? Каждый раз, когда мне не спится, я представляю, кем бы я стала, если б не была собой. В этом месяце я воображала себя Лалой Лу, гениальной няней.

И конечно, вы совершенно точно знаете, кто я на самом деле. Подруга говорит, что совершенно не требуется говорить об этом всякий раз. Но мне ужасно хочется! Если вы придерживаетесь того же мнения, что и моя подруга, можете пропустить следующие несколько строк. Только потом не жалуйтесь, что ничего не поняли в моей истории.

Итак, я Лола Фелозо, дочка мамы и папая, внучка бабушки, дедушки и еще одной бабушки, которая живет в Бразилии, племянница тети Лизбет и еще семи бразильских тетушек, лучшая подруга Фло и Алекса из Парижа, владелица черной кошки Белоснежки. А недель эдак через двадцать стану вдобавок еще и старшей сестрой!

Как раз по этой причине я и не могла сегодня уснуть. Мои родители обвенчались совсем недавно, и моя мама беременна. Завтра я, наконец, узнаю, кем буду: старшей сестрой младшей сестры или старшей сестрой младшего брата. Это, сами понимаете, очень серьезный момент. Только не думайте, что малыш родится уже завтра. До его появления на свет еще далеко.

Когда в июле мы ездили в свадебное путешествие в Бразилию, мама была уже на третьем месяце. Сообщила она нам об этом накануне свадьбы, и папай плакал от радости. Я была ужасно удивлена, поначалу даже не верила, хотя моя подруга считает, что это вполне логично. Потом мы встретили в Бразилии ясновидящую — да-да, самую настоящую! Это была бабушка нашего друга Каку. И она прочитала мое будущее по ракушкам. «Отныне ты будешь старшей», — сказали ракушки, и с тех пор эти слова не выходят у меня из головы.

А между тем, уже сентябрь. Мама на пятом месяце, и сегодня как раз середина срока. Это значит, можно увидеть, кто у нее родится. В Бразилии животик у мамы был совсем маленький, но теперь уже кажется, что она проглотила небольшой мяч. Поэтому мы уже целую неделю называем малыша «Болинья», что по-бразильски означает «Мячик». Естественно, это не настоящее имя, но и Болинья пока еще не настоящий малыш, мы даже не знаем, мальчик он или девочка. Нам известна только дата его рождения: врач подсчитала, что это случится двадцать второго января.

Завтра мы с мамой идем на обследование. Папай тоже хочет к нам присоединиться и радуется, что сможет увидеть своего маленького футболиста на экране монитора. Мама рассказала мне, как проходит эта процедура. У врача-гинеколога есть специальное устройство. Его прикладывают к беременному животику, и на мониторе появляется изображение малыша. Вот здорово-то!

До сих пор точно можно было сказать только одно — Болинья будет Водолеем, если, конечно, появится на свет точно в срок. Это вычислил Алекс. Мой друг отлично разбирается в знаках Зодиака и даже может вычислить асцендент. Мой асцендент — Лев. Знак асцендента отвечает за характер, поэтому Алекс называет меня Лола-львица. Или «ма шери», что по-французски означает «моя дорогая». Вообще-то, Алекс живет в Париже со своей маман, но впереди еще полторы недели каникул, которые он проведет в Гамбурге со своим отцом Джеффом.

Мне вдруг ужасно захотелось, чтобы Алекс оказался здесь прямо сейчас. Он мог бы вычислить асцендент Болиньи, и тогда бы я знала, что за характер будет у моей младшей или младшего.

Моя немецкая бабушка всегда говорит, что неотложные вопросы надо решать без промедления. Я осторожно выглянула в прихожую, но тут же спряталась за своей дверью, потому что из спальни появилась мама. Она всегда нервничает, если я брожу по квартире по ночам, а нервничать беременным запрещено, иначе у них могут начаться передвременные… или все-таки преждевременные? — роды. Ну, не важно. В общем, я дождалась, пока мама снова уляжется, и только после этого прокралась в прихожую к телефону и набрала номер мобильного Алекса. Мне пришлось прослушать девять длинных гудков, пока он ответил.

— Ал-ло-о-о! — сонно произнес Алекс.

— Это я, Лола…

— Что у вас случилось? — Алекс так перепугался, что мне стало стыдно.

— У меня срочный вопрос, — торопливо проговорила я. — Ты можешь вычислить асцендент Болиньи?

Алекс застонал. Потом зевнул. Потом произнес:

— Для этого мне нужно точное время.

— Не проблема, — я взглянула на часы. — Один час, пятнадцать минут и пятьдесят пять секунд.

— Да не это время! — буркнул Алекс и еще раз зевнул. — Мне требуется точное время рождения ребенка.

— Неужели? — огорчилась я. — Но я же его еще не знаю!

— Вот именно! — подтвердил Алекс и зевнул в третий раз. — Поэтому я смогу вычислить асцендент только тогда, когда ваш Болинья родится. А теперь дай мне поспать. И сама ложись, если не хочешь опоздать в первый же день. В общем, спокойной ночи и приятных сновидений!

Алекс повесил трубку. Я вздохнула. «Приятных сновидений!» Не тут-то было! Теперь мне вообще расхотелось спать, к тому же и голова безумно чесалась.

Первый день занятий был еще одной причиной моей бессонницы. Завтра я иду в пятый класс, к тому же, в новую школу. Это средняя общеобразовательная школа на Левенштрассе, то есть на улице Льва. Добрый знак! Остается только одна проблема. Я теперь снова самая младшая — ведь в этой школе нет начальных классов, и отсчет начинается прямо с пятого. Страшновато!

Чтобы отвлечься, я стала искать Белоснежку. Но когда залезла под диван, вместо Белоснежки нашли меня. Папай как раз вернулся из «Жемчужины юга», нашего бразильского ресторана. В руках у него был сверток из фольги.

— Что-то мне не спится, — жалобно пискнула я.

Папай вздохнул:

— Значит, вас таких уже двое. Маме тоже. Она звонила мне в ресторан, чтобы я принес чего-нибудь перекусить.

Я хихикнула. В Бразилии мама все время чувствовала себя неважно, и еда ее почти не интересовала. А теперь она ела, как чемпион мира по футболу, и аппетит у нее всегда был волчий. Папай выполнял все ее пожелания, чему я, если честно, была только рада. Перед свадьбой мои родители отчаянно ссорились, и я даже побаивалась, что они расстанутся. Но, к счастью, все наладилось, и после свадьбы папай вел себя с мамой, как с королевой, готовой подарить ему наследника престола.

— И что у тебя там? — поинтересовалась я, пропуская папая на кухню. — Что ты принес?

Папай улыбнулся:

— Лучше бы тебе этого не знать.

Но ведь интересно же! Я поплелась за папаем, и когда он развернул фольгу, прямо в нос мне ударил ненавистный запах. В свертке оказалась огромная рыбина — она глупо таращила на меня свои остекленевшие глаза.

— Фу-у-у-у! — взвизгнула я.

— Я предупреждал, — ухмыльнулся папай.

Он поставил на огонь сковороду, налил на нее оливкового масла и положил туда рыбу. Выглядел он утомленным.

— Подумаешь! — храбро ответила я, хотя, как вы уже знаете, для меня нет ничего хуже, чем запах рыбы — неважно, сырой, вареной или жареной.

Я зажала нос прищепкой, и пока папай возился со сковородой, приготовила поднос для мамы. Если подать ей поздний ужин в постель, она не будет нервничать, а обрадуется. Правда, когда мы торжественной процессией приблизились к двери родительской спальни, оттуда донеслось негромкое похрапывание.

— Супер, — вздохнул папай, приоткрывая дверь. — И кто же теперь будет есть эту рыбу?

На маминой кровати кто-то тихонько мяукнул, и тут же об мою ногу потерлось что-то мягкое. Мы с папаем рассмеялись и положили в мисочку Белоснежки ее ужин, после чего папай сунул мне в руки какой-то пакет.

— Это тебе от вово, — сказал он. — К твоему первому школьному дню.

Ух ты! У меня даже голова зачесалась. Вово — по-бразильски «бабушка». С мамой моего папая я познакомилась только этим летом и уже по ней скучала. А все потому, что Бразилия — моя вторая родина. Как славно, что бабушка вспомнила обо мне!

В пакете оказался пенал. Розовый пластиковый пенал с нарисованной принцессой. У нее были светлые волосы и золотая корона.

— О! — только и смогла сказать я, старательно пряча разочарование.

Будто я собираюсь в первый класс, а не в пятый. Но даже и в первом я не выбрала бы розовый пенал с принцессой. Папай, наверно, тоже это понял. Он смущенно улыбнулся:

— Надо думать, светлые волосы напоминают вово о тебе. Когда она звонит, то обязательно спрашивает, как дела у ее маленькой принцессы.

— Классный пенал! — утешила я папая и решила все-таки взять его завтра в школу.

Свой старый пенал я так и не нашла, и мама долго распространялась насчет того, что у нас не так много денег, чтобы без конца покупать вещи, которые я теряю.

Папай присел на мою кровать и сделал мне «кафунью». То есть погладил по головке. Я а-а-бажаю «кафунью», а папай в этом деле — настоящий чемпион мира.

— Помнишь время, когда мы только что переехали в Гамбург? — спросил он. — Тогда ты тоже собиралась в новую школу, и тебе очень хотелось найти подругу — такую, как Фло. Мы с Пенелопой сегодня об этом говорили.

— Да, — ответила я и вспомнила про нашу старую Школу с козами.

На сердце у меня стало легче. В третьем «б» мы подружились с Фло, а в четвертом «б» были уже неразлучными. Само собой, что в новой школе все так и останется!

— Вы же записали нас в один класс, правда? — на всякий случай уточнила я у папая.

— А как же! — ответил он. — Вместе с Фредерикой, Солом и Ансуманом. В новой школе с тобой будут старые друзья, а вскоре к ним добавятся новые.

Эта мысль меня как-то успокоила.

— Тогда пожелай мне, чтобы мы все оказались в пятом «б», — пробормотала я. — Вот была бы удача!

— Точно! — согласился папай.

Он поцеловал меня и ушел спать. Вместо него явилась Белоснежка. Она свернулась клубком у меня в ногах, и когда я в последний раз взглянула на часы, было уже почти три.

Невероятная вещь! Моя мама беременна на пятом месяце, завтра мы с друзьями впятером идем в пятый класс, а ровно через пять часов начнется мой первый день в школе на улице Льва. Вот так совпадение!

Когда я впервые пришла в Школу с козами, учебный год уже давно начался. Но сегодня все пятиклассники пришли в новую школу впервые, поэтому в актовом зале состоялась праздничная церемония. Это настоящий зал с высокими потолками, сверкающим паркетным полом и настоящей сценой. Она выглядела раз в пять больше той, которую построили папай и дедушка в нашем ресторане. На сцене стояло два десятка барабанов. Папай улыбнулся мне, и моя голова безумно зачесалась.

Фло уже была здесь. Они с Пенелопой сидели в первом ряду и махали нам. К счастью, они заняли еще несколько стульев, где поместились мы с папаем и, само собой, мама, бабушка, дедушка, тетя Лизбет и — Алекс. Когда мы вышли из дому в половине восьмого, мой друг уже стоял перед нашей дверью. Он вручил мне неизвестно почему расцветший в сентябре одуванчик.

А-а-абажаю, когда Алекс делает мне подарки и смотрит на меня своими зеленовато-карими глазами. У меня прямо голова кружится от любви. Теперь я сидела в первом ряду между Фло и Алексом, и он все еще продолжал зевать, потому что после моего звонка так и не уснул.

— Мне очень жаль, — огорченно прошептала я.

— Все в порядке, — ответил Алекс.

Я стиснула его руку.

Мои родители сидели позади нас, рядом с ними — дедушка и бабушка. Тетя Лизбет восседала у меня на коленях, осыпая мои джинсы крошками от шоколадного круассана. Потом она вдруг развернулась к двери и завопила на весь зал:

— Лола, Фло! Пришел Сол с толстой бабушкой!

Фло уставилась на дверь, а моя бабушка восхищенно заохала. Не из-за Сола, понятно. Вы, конечно, уже знаете, что моей тете три года, но по-настоящему говорить по-немецки она начала только после возвращения из Бразилии. И произошло это совершенно неожиданно. Утром в субботу мы завтракали всей семьей, и дедушка спросил, не хотим ли мы совершить велосипедную прогулку. Я кивнула, а тетя Лизбет вытерла перемазанную джемом физиономию любимым телепузиком и заявила:

— Хочу на «Рикмер Рикмерс». Там мы с Лолой и Фло залезем на мачту, и это будет круто!

Бабушка и дедушка долго не могли закрыть рты от удивления.

До поездки в Бразилию единственным словом, которое моя тетя могла внятно произнести, было «круто», и бабушка уже начала нервничать по этому поводу. Так что сейчас она погладила Лизбет по голове и сказала:

— Моя взрослая девочка! Я ужасно горжусь тобой!

Фло помахала Солу. У его бабушки кожа еще темней, чем у папая, и она действительно такая толстая, что ей требуется минимум два места. Сол плюхнулся на сиденье рядом с Фло, схватил ее за руку и влюблено уставился на нее.

В актовый зал продолжали прибывать все новые люди. Мы увидели Фредерику и Ансумана, а заодно целую кучу пятиклассников, которых еще не знали. Все они так же волновались, как и я. Когда зал оказался набит битком, погас свет. По сцене пополз белый туман. Тетя Лизбет испуганно вскрикнула и уронила круассан. А когда включили прожекторы, за барабанами уже сидели мальчики и девочки. Они были в черных футболках и черных кепочках и отбивали такой ритм, что весь зал ходил ходуном. Барабанщики постарше были, наверно, из десятого класса, но двое были явно младше, и самое главное — я их знала.

— Смотри, — наклонилась я к Фло. — Там Глория и Фабио!

Глория в этом году снималась в кино вместе с Фло, и я ей ужасно завидовала. Потом мы подружились, а теперь будем учиться в одной школе. Когда мы приходили сюда в день открытых дверей, Глория познакомила меня с Фабио. Его родители приехали из Бразилии, как и отец Глории. К тому же, Фабио звали так же, как и моего папая!

Как только мальчик заметил меня в зале, он мне подмигнул. За лето он здорово подрос, и волосы у него стали длиннее. Он отбивал ритм, и его мышцы словно танцевали, а улыбка становилась все шире. Я хотела было улыбнуться в ответ, но Алекс проворчал:

— Почему этот тип так тебе улыбается? И барабанит он будто бы исключительно для тебя!

— Не обращай внимания, — отмахнулась я, но мне стало как-то не по себе.

Я вспомнила, что Алекс и Фабио уже однажды встречались — на детской дискотеке в «Жемчужине юга». Алекс тогда приревновал меня, потому что Фабио со мной танцевал. Наверно, и Алекс вспомнил об этом. Его глаза сверкнули.

— Не тот ли это африканец, который в тебя влюбился? — поинтересовался он.

— Он бразилец, — ответила я. — И он в меня не влюблялся. Он показал мне школу и помог развесить объявления, когда Белоснежка сбежала. Он просто вежливый, понятно?

О том, что Фабио признался Глории, что считает меня красивой, я промолчала. Но голова у меня зачесалась. Бабушка всегда говорит: «То, чего я не знаю, только раззадоривает меня». Похоже, и Алекса тоже.

Чтобы отвлечь его, я принялась так отбивать пятками ритм, что тетя Лизбет еще раз уронила круассан. Не успела она расплакаться, как по сцене снова пополз туман, и появились танцовщицы. Три девочки: две с темными волосами и одна светленькая. Волосы у них были взлохмачены, как львиные гривы. Одеты они были в облегающие трико и маечки из золотистой ткани, а их лица были загримированы под хищных кошек. Они плясали хип-хоп под ритм барабанов, и это было нечто! Особенно мне понравилась блондинка в центре. Она двигалась, как профессиональная танцовщица, и я от волнения так ущипнула Фло за руку, что та пискнула.

Помню, как мы выступали перед первоклассниками в прошлом году. Тогда я думала, что это лучший танцевальный номер в мире. Но теперь оно показалось мне просто детским садом. Наверно, и Фло тоже так подумала. А вот Алекс снова нахмурился, потому что Фабио кивнул мне, прежде чем уйти за кулисы.

— Перед вами выступила группа «Drum & Dance», которой руководит Флориан Деммон, — объявила директор, поднявшись на сцену.

Она кивнула одному из преподавателей — тому, у которого были черные вьющиеся волосы и теплая улыбка, и я снова подумала: «Я его знаю!»

В день открытых дверей на нем была оранжевая футболка с черными цифрами, и я решила, что он станет моим преподавателем математики. Сегодня он был одет в оранжевую рубашку с белыми полосками, джинсы и кроссовки. Директриса сообщила, что герр Деммон будет вести у нас немецкий и музыку. В школе он работает всего три месяца и является классным руководителем пятого «б» вместе с фрау Кронберг. Фрау Кронберг как раз стояла рядом с ним. На ней был серый костюм, и волосы у нее были светлые, что сразу же напомнило мне мою любимую учительницу фрау Вигельманн.

Ох, как же мне захотелось попасть в пятый «б»! До того, что я не запомнила ни единого слова из речи директрисы. И вот, наконец, наступило это важное мгновение: на сцену поднялись две классных руководительницы пятого «а». У той, что слева, была прическа, как метелка для смахивания пыли, а та, что справа, походила на сдобную булочку с коротенькими руками и ногами.

Фло ткнула меня в бок:

— По-моему, она ведет математику и французский.

Я кивнула. С этой учительницей мы тоже познакомились на дне открытых дверей. Про себя я назвала ее Рыба-шар. На самом деле ее звали фрау Шмидт-Меллендорф, но Глория звала ее Мелли и утверждала, что она — само очарование. Но в ее класс мне ни капли не хотелось, а хотелось в класс герра Деммона и фрау Кронберг!

Мелли огласила список учеников своего класса. Первыми на сцену поднялись Леония Аренз и Том Биденкомпф, потом вызвали Ансумана Сезио. А через минуту мы с Фло огорченно вздохнули — одиннадцатым прозвучало имя Сола Мартинеса. Потом на сцену вышли еще шестеро учеников, среди которых оказалась и Фредерика, а затем Мелли вызвала Флору Жеральдину Соммер. Фло встала, и я изумленно на нее уставилась. Само собой, я знала, что полное имя моей подруги — Флора. Но о своем втором имени она никогда ничего мне не рассказывала.

— Пока, — шепнула Фло и направилась на сцену.

Пенелопа мне подмигнула, а мама похлопала по плечу.

Потом вышли Натали Томас и Анжела Фелоза. Ух ты! Прикольно! Фамилия почти как у меня. Папай улыбнулся, и я пересадила свою тетю в пустое кресло.

— Теперь моя очередь, — сказала я ей.

Напоследок я с сожалением взглянула на классного руководителя пятого «б» и поднялась с кресла. Но через две секунды снова в него опустилась. После Анжелы Фелозы назвали не меня, а какого-то Тобиаса Вакера. После чего Рыба-шар на пару с Метелкой спустились со сцены. Вместе со своим классом, в котором мне не учиться. Фло в отчаянии оглянулась на меня.

— Что же это такое? — прошептала мама.

Папай пожал плечами, тетя почесала в затылке, а Алекс стиснул мою руку. Через пять минут назвали и мое имя. Я оказалась в пятом «б», как и хотела. Фрау Кронберг и герр Деммон радушно улыбались, но видела я все это словно в тумане.

— Произошла ошибка, — сказала я фрау Кронберг, как только мы оказались в классной комнате пятого «б» и я вытерла слезы.

Ученики уже рассаживались по местам, но мое место было совсем не здесь!

— Я должна быть в одном классе с Фло Соммер, Фредерикой, Солом и Ансуманом! — продолжала настаивать я.

Фрау Кронберг нахмурилась:

— Ты Лола?

— Лола Фелозо, — кивнула я.

— Тогда ты точно учишься в этом классе, — сказала фрау Кронберг. — А теперь выбери место, где ты будешь сидеть, чтобы мы могли начать урок.

Голос у нее был очень решительный, а во взгляде читалось нетерпение. Теперь она больше не была похожа на фрау Вигельманн.

— Значит, все мои друзья попали не в тот класс! — не успокаивалась я. — Мы хотели учиться вместе, и мой папай перед каникулами…

— Распределение по классам уже закончено, и, к сожалению, ничего уже нельзя изменить! — прервала меня учительница. — Я уверена, скоро ты почувствуешь себя в пятом «б» как дома.

А вот в этом я совсем не была уверена! В отчаянии я взглянула на герра Деммона, стоявшего рядом с фрау Кронберг за преподавательским столом. Две девочки за первой партой, склонившись друг к другу, о чем-то шептались. Наверно, они были лучшими подругами, которые раньше учились вместе. Мне стало еще хуже, чем в первый день в начальной школе. Теперь и у меня была лучшая подруга, но она угодила в совсем другой класс!

— Я понимаю, что ты сейчас огорчена, — сказал герр Деммон, и его карие глаза потеплели. — Но ведь ты можешь встречаться со своими старыми друзьями на всех переменах, хотя сейчас это вряд ли тебя утешит. А пока садись, хорошо?

Что ж тут хорошего? С опущенной головой я направилась к самой последней парте. Там сидел мальчик в синей бейсболке и кому-то призывно махал рукой. Но вовсе не мне. Наконец он крикнул:

— Сюда, Марсель!

Я села на соседнее место и уставилась в стол. У мальчика, которого звали Марсель, были темно-каштановые волосы. Он сел между мной и парнишкой в кепочке. Они начали болтать — и вдруг я почувствовала запах. Пахло от темно-каштановых кудряшек Марселя. У меня очень острое обоняние. В первый же день в Школе с козами я почувствовала, что от Фло пахнет рыбой. Ужас! Но этот запах был вовсе не ужасный. Наоборот. В нем было что-то родное, словно… словно…

Я принюхалась. Ну, вот, — единственный приятный момент в этом неправильном классе. Почему этот запах кажется таким знакомым?

Я осторожно наклонилась к Марселю, а он тем временем отвернулся от меня. Но когда мой нос почти коснулся его волос, он вдруг резко повернулся. Бумс! — мы столкнулись носами, и от неожиданности и испуга я чуть не свалилась со стула.

— Тебе разве не больно? — ошеломленно спросил мальчик.

Его приятель в бейсболке расхохотался.

— Ой! — пискнула я.

Теперь я знала, чем пахнут его волосы. Яблочным шампунем Алекса. К тому же, я чуть не разбила нос этому Марселю! Между прочим, лицо у него было очень симпатичное, а глаза синие, и сейчас он уставился ими на меня, как на сумасшедшую.

Я мигом вскочила и перебралась на другой конец стола. Туда как раз садилась девочка. На ней была кремовая мини-юбочка в складку с малиновым пояском и коричневый жилет. В волосах цвета меда красовались блестящие заколки.

— Привет! — сказала она.

— Привет! — пробормотала я, все еще потирая нос.

Тем временем все разобрались с местами, и фрау Кронберг пожелала нам доброго утра.

Уф! Добрым это утро назвать было бы сложновато. И оно не стало добрее, когда учительница раздала нам бейджики, чтобы мы написали на них свои имена. Герр Деммон сказал, что можно раскрасить их в любой цвет — по желанию. В классе стало тихо. Только подружки за первой партой все еще хихикали, и мальчик, сидевший у самого окна, без конца шмыгал носом.

— Это отвратительно, в конце концов! — возмущенно прошептала моя соседка.

Она выложила на стол черный лакированный пенал и начала фломастерами раскрашивать свой бейджик в желто-розовый цвет. Потом серебристой ручкой написала свое имя: «Далила», и окружила его бронзовыми завитушками.

Ужас! В моем пенале с принцессой лежали одни тупые карандаши, которые я утром извлекла из ящика с разным хламом, и мне совершенно не хотелось их оттуда доставать. Просить у соседки фломастеры тоже не хотелось, а рядом больше никого не было.

— Возьми-ка, — герр Деммон протянул мне коричневый кожаный пенал. — Вернешь мне после урока, хорошо?

Я даже спасибо не сумела сказать, но, кажется, учитель этого и не ожидал.

В пенале я нашла черный фломастер, неразборчиво нацарапала свое имя и заколебалась: не пририсовать ли рядом череп и кости, но тут фрау Кронберг хлопнула в ладоши и сказала, что пора заканчивать с бейджиками.

Потом она раздала расписание уроков. Рядом с названиями предметов там стояли имена преподавателей. Фрау Кронберг будет вести географию и английский. Рыба-шар — французский и математику, а герр Деммон — немецкий и музыку.

— Но сегодня занятий у нас не будет, — сказал герр Деммон. — После перемены мы просто немного познакомимся друг с другом.

Я скрестила руки на груди и стала думать о том, что знакомиться с кем бы то ни было у меня нет ни малейшего желания. Лучше бы в этот класс пришел хоть кто-нибудь из тех, кого я знаю. Эта мысль засела у меня в голове, как гвоздь.

Что удивительно — именно так и случилось. Незадолго до перемены в классную комнату постучалась директриса и привела с собой опоздавшую ученицу. Все места, кроме единственного — рядом со мной, были заняты, и я опять невольно вспомнила свой первый день в Школе с козами. Тогда опоздала Фло, и села она рядом со мной, хотя мне-то хотелось сидеть совсем с другой девочкой. С девочкой, которая оказалась самой противной козой в Школе с козами.

Ну что тут скажешь? Спустя полтора года мое желание сбылось в точности.

Опоздавшей была моя бывшая одноклассница Аннализа.

— Не могу поверить! — воскликнула Фло, когда на переменке все мои друзья собрались у двери пятого «б».

— Бедняжка Лола! — с сочувствием добавила она.

Ансуман кивнул и сказал Фредерике:

— И вообще все это очень странно! Перед каникулами Аннализа говорила, что собирается в гимназию.

— Значит, врала, как обычно! — буркнула я.

Похоже, что в пятом «б» Аннализа была знакома не только со мной. Она уже сидела на моем стуле рядом с Далилой и любовалась ее дурацким черным пеналом.

Когда Фредерика ее окликнула, Аннализа даже не обернулась.

— И как она? — шепотом спросила Фло.

— Такая же, как всегда, — усмехнулась я, раздумывая, не пора ли нам с Фло отправиться к директрисе.

Мои друзья поинтересовались у своих учителей, нельзя ли мне перейти в их класс. Но им отвечали то же, что сказали мне герр Деммон с фрау Кронберг. Думаю, что и ответ директрисы был бы таким же.

— Зато у тебя самый лучший преподаватель, — попыталась утешить меня Фредерика. — Моя сестра говорит, что он был профессиональным танцовщиком и стажировался в Нью-Йорке.

Сестра Фредерики закончила эту школу в прошлом году. Фло одобрительно ткнула меня в бок:

— Профессиональный танцовщик и классный руководитель — это супер! А у нас всего лишь Рыба-шар и Метелка.

Но все равно улыбка у Фло была неуверенной, и когда мои друзья после перемены направились к своему классу, я почувствовала себя жалкой и покинутой.

— Мы с Далилой знакомы с детского сада, — шепнула Аннализа мне на ухо, едва усевшись рядом. — Ты не будешь возражать, если мы завтра поменяемся местами? Тогда мы с Далилой смогли бы сидеть рядом.

— К сожалению, все места уже распределены, и ничего поделать нельзя, — пробурчала я. Только на это и хватило моего чувства юмора.

— Фи, — скривилась Аннализа. — Ты все это сама придумала, тупица несчастная!

Фрау Кронберг строго посмотрела в нашу сторону, а герр Деммон сказал:

— Ну-ка, поднимайтесь и давайте сдвинем столы к стенам, чтобы освободилась середина класса.

Тут же посыпались шутки и смешки.

— Немного поспокойнее, пожалуйста, — сделала замечание фрау Кронберг, когда двое мальчиков опрокинули свои стулья.

Герр Деммон положил на учительский стул пачку больших листов бумаги. На них было что-то написано.

— А что мы будем делать? — спросила черноволосая девочка с миндалевидными глазами.

Фрау Кронберг продолжала сидеть за столом и перебирать бумаги, словно все происходящее ее не касается.

— Перед вами те предметы, которые вы будете изучать, — сказал герр Деммон и разложил листы на полу. На каждом было написано: «математика», «музыка», «природоведение», «география», «история», «рисование», «физкультура», «немецкий», «английский» и «французский».

— Какой из них вам больше нравится? — спросил герр Деммон. — Если точно знаете, какой именно, прыгайте прямо на него! Только осторожно — а вдруг он нравится не только вам!

Все бросились к листам, и через секунду почти все они были заняты. Больше всего народу собралось на «физкультуре». Меньше всего — на «математике». Там стояла только девочка с каштановыми волосами, и выглядела она слегка растерянной. Далила, Аннализа и обе подружки с первой парты стояли на листе «рисование», и я тут же решила, что с этой минуты ненавижу не только этот предмет, но и все, что к нему относится.

Но сама-то я не стояла ни на одном листе, и герр Деммон сразу же это заметил.

— У тебя нет любимого предмета, Лола? — спросил он.

— Есть, — сердито ответила я. — Бразильский язык.

Герр Деммон улыбнулся.

— Тогда я предложу тебе кое-что попозже. А теперь попробуем выяснить, у кого какое хобби.

Он разложил другие листы, на которых было написано: «футбол», «хоккей на траве», «верховая езда», «танцы», «пение», «драматический кружок», «фотография» — и еще много всякой всячины.

— А если у меня не одно хобби? — поинтересовалась черноволосая девочка с миндалевидными глазами.

— Прыгайте по очереди на каждое, — предложил герр Деммон.

— А если здесь нет такого хобби, как у меня? — спросил мальчик, который шмыгал носом.

— Тогда тебе сюда, — сказал герр Деммон. Он вручил мальчику бумажный носовой платок и положил в центре класса еще один лист бумаги с надписью «Кое-что другое».

На этот раз голова у меня слегка зачесалась. В обычный день мне обязательно захотелось бы оказаться на нескольких листах сразу. Но сегодня день был до того неудачный, что я решила остаться в своем углу.

Марсель и мальчик в бейсболке стояли на листе «хоккей на траве». Подружки выбрали «пение», а черноволосая девочка с миндалевидными глазами — «драматический кружок» и «футбол».

Далила прыгнула на лист с надписью «Кое-что другое», Аннализа последовала за ней. Сопливый мальчик тут же присоединился к ним.

— Расскажете нам, какие у вас хобби? — спросил герр Деммон.

— Я изучаю насекомых, — сообщил мальчик с насморком.

Кое-кто хихикнул. Аннализа и Далила сморщили носы.

— Это интересно! — одобрил герр Деммон и обратился к девочкам: — А вы, девочки?

— Мое хобби — дизайн одежды! — сказала Далила.

— И мое тоже! — выпалила Аннализа, улыбнувшись подруге.

Да что вы говорите? Всем известно, что Аннализа увлекается верховой ездой, а слова «дизайн одежды» вообще слышит впервые. Ну и дела!

На следующей пачке бумажных листов стояли названия разных стран.

— Посмотрим, сколько национальностей собралось в этом классе, — сказал герр Деммон. — Прыгайте на листы с названиями стран, откуда родом ваши родители.

Когда на пол лег лист с надписью «Бразилия», он подмигнул мне, я оттолкнулась и прыгнула. Черноволосая девочка с миндалевидными глазами прыгнула на «Корею», мальчик в бейсболке на «Голландию», а темнокожий мальчик — на «Кубу». Далила гордо шагнула на «США», и только Аннализа растерялась. Наконец, вздохнув, она неуклюже прыгнула на «Германию» — вслед за сопливым мальчиком. Подружки тоже расстались. Одна отправилась на «Турцию», другая — на «Италию». Марсель, к моему неописуемому ужасу, прыгнул на «Францию».

Вот тебе и раз! Оказывается, у них с Алексом не только яблочный шампунь, но и страна общие. Надеюсь, у него нету маман в Париже!

В конце концов большинство ребят оказались на «Германии», а на «Бразилии» стояла только я одна. Вот здорово!

Потом герр Деммон и фрау Кронберг устроили для нас экскурсию по школе. Во время дня открытых дверей я уже видела музыкальный и компьютерный классы, кабинеты химии и биологии, а заодно и школьную кухню, в которой летом шел ремонт. Но сама я бы их никогда не отыскала. Эта школа была в десять раз больше, чем наша старая Школа с козами, и я стала сама себе казаться лилипутом.

Герр Деммон разделил нас на пары. Мы возвращались в класс и болтали на ходу. Аннализа вцепилась в Далилу, а я оказалась рядом с корейской девочкой. Звали ее Саюри, и она оказалась страстной поклонницей бразильского футболиста Кака. Однако слушала я ее в пол-уха, и мне ужасно хотелось, чтобы этот нескладный день поскорее закончился.

— Мне очень жаль, мышка Лола, — сказала мама, когда пришла через полчаса, чтобы забрать меня из школы. — Я даже к директрисе сходила по поводу распределения, но она определенно сказала, что уже ничего нельзя изменить. — Мама потрепала меня по волосам: — Ну хоть что-нибудь тебе здесь понравилось?

— Сменим тему, — буркнула я и помахала Фло. Моей подруге сегодня придется нести хомячка Хармса к ветеринару. У бедняги опять кашель.

— Тогда предлагаю просто прогуляться. — Мы с мамой уже шли к машине. — У нас еще два с половиной часа до визита к Францу. Папай, к сожалению, занят, но мы ему потом все-все расскажем. Как насчет «Макдональдса». Хочешь?

— Нет, — ответила я. И тут забурчал мой живот, словно не соглашаясь со мной.

Мама рассмеялась, и даже я улыбнулась. В том числе из-за Франца. В Бразилии я была уверена, что Франц — мамин возлюбленный. До тех пор, пока мама не объяснила, что Францем она называет Франциску, бабушкину старую подругу, врача-гинеколога. И сегодня именно она покажет нам Болинью.

После того как мы съели в «Макдональдсе» по биг-маку с картошкой и запили это дело молочным шейком, мы отправились в магазин канцелярских товаров и купили мне новый пенал. На пенал из лакированной кожи денег у нас не нашлось, зато я обнаружила там черный и вдобавок с изображением черепа. Кроме того, я выбрала себе дневник и несколько карандашей и фломастеров. Похоже, у мамы сегодня хорошее настроение, да и погода стоит прекрасная.

Сияло солнце, в воздухе пахло летом, и когда в половине четвертого мы вошли в кабинет Франца, голова моя ужасно чесалась.

В приемной сидели еще три женщины. Одна с совсем маленьким животиком, другая с животом побольше, а третья с таким огромным животищем, будто она собиралась родить кашалота. Каждые несколько минут она хваталась за него и стонала. Маме пришлось ткнуть меня в бок.

— Прекрати таращиться, это неприлично, — прошептала мама мне на ухо. — Просто малыш, который у нее в животе, толкается, и довольно сильно. Я знаю историю про беременную женщину, которая однажды положила на живот мяч. Малыш взбрыкнул, и мяч подпрыгнул чуть не до самого потолка.

Я хихикнула. Опять эти мамины невероятные истории!

Через несколько минут будущую мать кашалота пригласили в кабинет. Потом туда отправилась женщина с животом средних размеров, потом — с маленьким, и наконец подошла наша очередь!

У Франца действительно оказались короткие седые волосы, подстриженные почти по-мужски. Она с улыбкой протянула мне руку и удивилась:

— Надо же, как ты выросла! Последний раз я видела тебя еще в памперсах.

Мне стало как-то неловко.

— А когда мы сможем посмотреть на монитор? — спросила я.

Врач рассмеялась. Она повела нас с мамой в маленькую затемненную комнатку с белой кушеткой. Возле кушетки стоял прибор с большим монитором. Мама легла, расстегнула брюки и подняла футболку. Франц взяла тюбик с какой-то скользкой массой и выдавила ее на мамин голый живот.

— Это гель, который хорошо проводит ультразвук, — объяснила она. — Сейчас я включу прибор, и ты увидишь изображение.

Франц взяла в руки маленькое устройство, очень похожее на ту штуковину, которой кассиры считывают цены в супермаркетах. Оно было подсоединено к прибору кабелем. Я хихикнула, потому что представила, что сейчас прибор выдаст чек на сто миллионов евро. А что? Разве мамин живот не стоит таких денег? Но когда Франц прижала устройство к округлости маминого живота, на мониторе возникла не цена, а картинка. Сначала я увидела черно-белые волны и полосы, будто нырнула на морское дно с подводной камерой. И в этой глубине что-то темнело. Что-то крошечное. Оно покачивалось и было похоже на инопланетянина.

— Ай-й! — взвизгнула я.

Мама тоже испугалась, и маленький пришелец на мониторе, наверно, тоже. Он свернулся калачиком и повернулся к нам вполне человеческой попкой.

— Тише! — сказала Франц. — Малыш же все слышит. Он сейчас, должно быть, думает, что тут снаружи верещит какое-то чудище.

— Извините, — пролепетала я, зажала рот ладошкой и уставилась на крохотную попку.

Да, надевать памперс на нее, пожалуй, рановато. Но тут маленький пришелец снова повернулся, и я впервые увидела его лицо. У него были глаза и уши, рот и крохотный носик. Ручки и ножки были совсем крошечные и напоминали лапки игрушечного медвежонка. Но все было на своих местах. Я могла четко рассмотреть каждый пальчик на ноге. И вдруг мне перестало казаться, что это пришелец. Это был человек. Человек размером с гнома.

— Хочешь попробовать? — спросила Франц.

Она взяла мою руку, положила ее на устройство, и мы вместе стали медленно водить им по маминому животу. Я видела, как малыш поднял свою крошечную ручку и поднес ее ко рту. Пальчики были крепко сжаты в кулачок, но потом кулачок раскрылся, и человечек засунул большой палец в рот.

— О-о-о! — выдохнула я.

Франц нажала какую-то кнопку, и на мониторе возникла линейка.

— Двадцать сантиметров, — сообщила она. — Сердечно поздравляю. С сегодняшнего дня можете делать зарубки на дверном косяке и праздновать каждые следующие десять.

Мы с мамой рассмеялись. Такие праздники — бабушкино изобретение. Как только моя тетя Лизбет прибавляет следующие десять сантиметров, наш повар Карлик печет для нее торт в виде виноградной грозди, и тете разрешается бросаться виноградом. Как раз перед летними каникулами ей исполнился один метр. А у моего маленького братца или сестрички сейчас всего двадцать сантиметров!

Мы продолжали водить устройством до тех пор, пока малыш не развел ножки пошире.

— Ага, вот что у нас тут есть, — сказала Франц и тихонько засмеялась. — Видишь, Вики?

Врач нажала другую кнопку, и картинка застыла.

— Вижу, — прошептала мама. — А ты, Лола?

Я затаила дыхание.

Да. Я видела.

Франц распечатала изображение и сунула листок мне в руку. Я поцеловала бумагу, прижала ее к груди и снова поцеловала. А потом подумала, что день, который начался так по-дурацки, превратился в самый прекрасный день в моей жизни.

И знаете почему?

Потому что маленький человечек в мамином животе был…

— Мениньо? — прошептал папай по-бразильски.

После визита к Францу мы с мамой поехали в «Жемчужину юга». Ресторан снова бурлил, потому что дедушка недавно ввел «Счастливый час». Это означает, что между пятью и шестью часами вечера посетители могли заказать любые напитки за полцены. Почти все столики были заняты, и папаю пришлось стоя рассматривать листок с распечаткой, который нам выдала Франц. По его лицу текли слезы и он забывал вытирать их.

— Мениньо? — без конца повторял он. — Неужели это правда?

Мы с мамой кивали. Пенелопа захлопала в ладоши, дедушка присвистнул, а из кухни прибежали Карлик с Горой. Гора — наш помощник повара, он родом из Африки. Он большой и толстый, а наш повар, бразилец Карлик, — маленький и тощий.

— Парабенс! — закричал он.

Папай опустился перед мамой на колени.

— Меу фильо, — сказал он животу. — Меу принсипе!

Я хихикнула. «Меу принсипе» значит «мой принц». «Меу фильо» — «мой сын», а «мениньо» — «мальчик».

— Эй, Фабио! — крикнул один из посетителей. — Ты там не уснул? Когда мы, наконец, получим наше пиво?

— Бесплатное пиво! — воскликнул папай. — Бесплатное пиво для всех. Или капаринью! Или шампанское! Я скоро стану отцом!

— Минуточку! — возмутилась я. — Ты уже давным-давно отец!

— Это правда, Кокада, — ответил папай и расцеловал меня. — Я отец девочки. А теперь я еще и отец мальчика.

— Не так быстро, — мама прикрыла живот руками, словно защищая его. — Пока еще рановато об этом говорить.

— Хочу позвонить Фло, — сказала я. — И Алексу. И бабушке. И тете Лизбет, и…

— Звони, кому хочешь, — ответил папай. — Сегодня гуляем! Что бы ты хотела съесть?

Мой живот еще был полон после «Макдональдса», но отказаться я не смогла.

Я заказала запеченную тыкву, слоеные пирожки и фейжоаду — мое любимое блюдо из фасоли. А на десерт — «ангельские крылышки» и «крепкую парочку». Это такое ванильное печенье, и его название очень подходит маме и папаю после нашего свадебного путешествия в Бразилию. Совсем недавно мы праздновали в «Жемчужине юга» их свадьбу, и вот уже появился новый повод для праздника.

Пенелопа заказала себе треску по-бразильски, а маме захотелось рольмопсов. Папай отправил дедушку в ближайший рыбный магазин за покупками.

— Это обязательно? — осведомилась я.

— Я знаю историю про женщину, которой во время беременности постоянно хотелось жареных лягушачьих окорочков, — сказала мама. — Тебе бы это больше понравилось?

— Нет уж, большое спасибо, — проворчала я, в очередной раз послав к черту свою фобию на лягушек.

Потом я помчалась к телефону, а чуть попозже явились наши гости: Фло с Солом и Глорией, бабушка с тетей Лизбет и пакетом винограда, Алекс со своим отцом Джеффом и братом Паскалем, который был всего на год старше моей тети. Прошлой весной Паскаль умудрился остричь Лизбет почти наголо, но за время каникул белокурые локоны моей тети отросли почти до плеч. У Джеффа волосы были почти такими же длинными, а в руках у него были цветы. В правой — желтые подсолнухи, в левой — темно-красные розы.

— Поздравляю с сыном, — сказал он маме и вручил ей букет подсолнухов.

Пенелопе достались розы, а когда Джефф прошептал ей что-то на ухо, она стала такой же красной, как их лепестки. Алекс подмигнул мне. Не так уж давно знаменитый ресторанный критик Джефф был нашим заклятым врагом. Год назад, если уж быть точной. Он умудрился вывести из себя Пенелопу, и та сгоряча вывалила ему на брюки стакан кубиков льда. Зато теперь отец Алекса превратился в постоянного посетителя «Жемчужины юга» и преданного поклонника Пенелопы. Перед каникулами она впервые согласилась с ним поужинать, но о том, как развивались их отношения после этого, я ничего не знала.

— Они уже целовались? — шепотом спросила я у Алекса, но он только пожал плечами.

Когда я задала тот же вопрос Фло, она буркнула:

— Без комментариев.

Я вздохнула. Моя лучшая подруга умудряется из чего угодно сделать великую тайну. Иногда меня это ужасно раздражает.

Но когда Алекс поинтересовался, как прошел мой первый день в школе, я точно так же пробурчала:

— Без комментариев!

У меня не было ни малейшего желания испортить себе такой вечер.

Зато настроение Алексу испортил следующий посетитель.

— За младшего братишку Лолы! — провозгласил папай, и мы дружно подняли бокалы, но тут дверь ресторана открылась, и вошел Фабио. В руках у него был букет пестрых цветов, и направился он прямиком ко мне. Рот у меня был набит фасолью, и я никак не могла ее проглотить.

Алекс со стуком поставил свой бокал с колой на стол.

— Это еще что за явление? — пробормотал он.

Ох! Я и сама была бы не прочь понять, что происходит. Фабио я не звонила, это совершенно точно. Мне вдруг стало жарко, и, должно быть, из-за этого я сначала покраснела, а потом побледнела. Фасоль не позволяла мне ничего толком сказать, поэтому я просто пожала плечами.

— Мои сердечные поздравления тебе и твоему младшему брату, — сказал Фабио по-бразильски и протянул мне букет.

Однако, заметив Алекса, он вздрогнул. Должно быть, он тоже запомнил тот вечер на дискотеке, где нежданным гостем оказался Алекс. Фабио в тот вечер отчаянно растерялся — примерно так же, как и сейчас. Я подумала — как неприятно, что Алекс говорит шепотом. Его ревность начинала меня злить. Ни к чему она здесь, на нашем маленьком празднике. Оба они мне сейчас не нравились: ни Алекс с его ревностью, ни Фабио с его растерянностью. Я хотела только одного — чтобы все мои друзья просто порадовались вместе с нами!

Пока все эти мысли прыгали и вертелись у меня в голове, я не отрывала взгляда от цветов.

— Ах… Спасибо тебе большое, — пробормотала я, чувствуя, как Алекс напрягся, словно вот-вот взорвется. — Но… э-э… откуда ты узнал, что у меня будет брат? — спросила я Фабио.

Теперь уже покраснела Глория. Она посмотрела сначала на Алекса, потом на меня, а затем и ее лицо стало растерянным.

— Я позвонила ему сразу после того, как ты позвонила мне, — шепнула она мне по-бразильски. — Откуда мне было знать, что у тебя такой ревнивый дружок?

— Что она говорит? — недовольно спросил Алекс.

В поисках поддержки я покосилась на Фло. Но у нее на коленях сидел Паскаль.

— Теперь, наверно, кого-нибудь застрелят? — поинтересовался он.

Пенелопа едва сдержала улыбку, а Фло отвесила Паскалю подзатыльник. Фабио тоже покраснел, а Алекс так сверкал глазами, будто и в самом деле был готов застрелить Фабио.

— Если бы не твои родители, я бы ему…

Алекс не закончил, потому что папай пододвинул Фабио стул.

— Садись с нами, — сказал он. — Давай как следует поедим и немного остынем.

Папай очень вежлив с посетителями, а Фабио был посетителем, хоть и незваным. Кажется, он и сам это понял.

— Спасибо, — сказал он. — К сожалению, мне пора домой. Удачно вам отпраздновать, и всего хорошего!

— Пока-пока! — крикнула тетя Лизбет и бросила в мальчика виноградину.

— Прекрати! — строго сказал папай.

Но бабушка тут же грудью встала на защиту своей младшей дочери:

— Лизбет не бросается ни фасолью, ни горохом, ни рольмопсами! Только виноградом!

— И соблюдает правила игры, — добавил дедушка.

— Тете Лолы разрешают бросаться едой? — удивился Паскаль. — Вот это да! Круто!

Он вскочил со стула, схватил целую гроздь винограда и принялся обстреливать соседний столик, за которым сидела пожилая супружеская пара. Бумс-дзинь! — упал бокал с шампанским, и Паскаль завопил:

— Ур-ра-а, попал!

Папай тут же вскочил со своего места и так посмотрел на мальчика, что тот моментально спрятался за спиной Джеффа.

— С этого дня, — прошипел папай, — я запрещаю бросаться виноградом на территории моего ресторана!

— Но ресторан только наполовину твой, — поправила его тетя Лизбет. — Вторая половина — моего папы. Ты не должен командовать один!

Она лукаво взглянула на дедушку, который с трудом сдерживал смех. Паскаль украдкой покосился на виноград, но папай сделал такое лицо, что дедушка заявил:

— На моей половине вводится такое же правило. С этого дня в «Жемчужине юга» виноградом не бросаются.

Тетя Лизбет надула губы.

— «Жемчужина юга» — полный отстой, — сказал Паскаль.

К счастью, он произнес это так тихо, что расслышали только мы с Фло. Моя подруга схватила мальчишку за ухо, и он тут же угомонился.

Папай извинился перед гостями, и велел подать им бутылку шампанского за счет заведения. Джефф потянулся за бумажником, но папай только рукой махнул и поднял бокал.

— А теперь все-таки тост! За маленького принца, который скоро появится на свет.

И все, наконец, выпили. Но Алекс больше не разговаривал со мной.

Значит, обиделся.

Когда я позвонила Алексу перед сном, он еще не оттаял. И начал с того же места, на котором остановился в «Жемчужине юга».

— Если бы не твои родители, я бы вбил эти дурацкие цветы прямо в глотку Фабио! Что он крутится перед тобой, как подстреленная собака? Цветы он, видите ли, преподносит! Может, он еще сделает тебе предложение?

Белоснежка сидела у моих ног и покусывала мой большой палец.

— Перестань, щекотно же! — хихикнула я.

— Что?! Он у тебя?

— Нет, — мгновенно ответила я. — Я говорила с Белоснежкой. Она уже совсем ручная. Я думаю, она действительно меня любит.

— И еще кое-кто, — угрюмо пробурчал Алекс.

Я вздохнула.

— Ты преувеличиваешь. Фабио просто был вежлив. Ведь твой отец тоже подарил цветы моей маме.

— Ты с ним танцевала! — снова начал заводить себя Алекс. — И если бы я не пришел, ты…

— …Я бы танцевала следующий танец с Солом. Или с Ансуманом. Или с Фло. И вообще — кто б говорил! В Париже к тебе каждый день ходит Мари-Лу, а это почище танцев! Из-за нее ты мне неделями не звонил. Разве не помнишь?

Этому приемчику я научилась у мамы. Она всегда так с папаем говорит, когда хочет доказать, что кругом права. Тогда папай вздыхает и успокаивается.

Однако на Алекса это не подействовало.

— Я отлично помню, почему я тебе не звонил, — возразил он. — Мне мама запретила. А Мари-Лу просто помогала мне в учебе. И приходила с учебником математики, а не с букетами. А ты умудрилась с ней поссориться, если я ничего не путаю.

Чертовщина! Вспомнила. Это было в Париже, во время пересадки по пути в Бразилию. Поссорилась — это еще мягко сказано. Я вела себя, как взбесившаяся коза. Крыть нечем. Белоснежка улеглась у меня на коленях, и я погладила ее теплую шерстку. На другом конце линии связи тоже было тихо.

И тут Алекс выкрикнул прямо мне в ухо:

— Никогда больше не трогай его, или я сделаю из тебя фарш!

Я так вздрогнула, что кошка спрыгнула на пол.

— Ты с ума сошел?

— Это я не тебе, — торопливо проговорил Алекс, — а Паскалю. Он опять ковыряется в моем плейере. Вчера, негодяй, переднюю панель поцарапал!

— Сам ты негодяй, вот тебе! — приглушенно донесся голос Паскаля.

Я хихикнула, а Алекс застонал.

— Надеюсь, твой младший брат окажется не таким вредным!

У меня вдруг зачесалась голова.

Как обращаться с маленькой девочкой, я знаю, ведь тетя Лизбет не так давно была совсем малышкой. Но тогда мы еще жили в маленьком городке, и я вдруг поняла, что толком ничего и не помню. А вот как ухаживать за маленькими мальчиками, я даже понятия не имела.

— Как выглядел Паскаль, когда родился? — спросила я Алекса.

— Хм, — хмыкнул он. — Если хочешь знать, он был похож на лысого столетнего карлика с сырными крошками на лбу.

Я поморщилась. Кошмар!

— А ты ему памперсы менял? — продолжала я.

— Попробовал однажды, — ворчливо ответил Алекс, — но он пустил фонтан мне прямо в физиономию.

— Ничего себе! — удивилась я. — Как это у него получилось?

Алекс закашлялся:

— Ну, этой… своей штукой…

— О, — я почувствовала, что краснею. — Ты имеешь в виду…

— Точно, — подтвердил Алекс. — Поэтому мы иногда называем это краником.

— И большой этот краник? — рассмеялась я.

— Э-э… — замялся Алекс.

— Я, конечно, имею в виду новорожденного, — быстро добавила я.

— Маленький, — ответил Алекс.

— А точнее?

Алекс вздохнул:

— Ладно, скажу: размером с арахисовый стручок.

Я снова хихикнула:

— И как же из такой чепуховины может забить фонтан?

— Подожди, сама узнаешь, — сказал Алекс.

Но ждать мне не хотелось! Я должна быть готова ко всему. Что бы еще такое спросить?

— А эти у него… они большие?

— Что-о? — судя по голосу, Алекс улыбался.

— Ну, ты же понимаешь, о чем я, — промямлила я. — Я имею в виду… в общем…. Да говори же наконец! Какие они у новорожденных?

— Примерно с виноградину, — ответил Алекс. — Но бросаться ими нельзя. Их нужно вытирать насухо, когда братик пописает, и тебе тоже придется эти заниматься. Может, хватит об этом?

Ну уж нет, подумала я. Мы только начали. Оказывается, я даже не представляю, что еще мне предстоит!

— И что, Паскаль был капризным младенцем? — поинтересовалась я.

— Да, и еще каким! — ответил Алекс и убрал телефон от уха. На заднем плане раздался нечеловеческий крик.

— Ладно, — сказала я.

Тетя Лизбет тоже умела оглушительно визжать. Но в остальном она была сущим ангелом, и я ее обожала. И братика тоже буду обожать, я это чувствовала.

Я пожелала Алексу спокойной ночи и как только улеглась в постель, превратилась в гениальную няню Лалу Лу и изобрела специальный столик для пеленания мальчиков. Он был оборудован прозрачным предохранительным щитком, в котором имелась пара отверстий для рук. С внутренней стороны щитка располагались автомобильные «дворники». Младенец мог свободно писать в любом направлении, не причиняя ущерба маминому макияжу. Все были счастливы, да и я немножко отвлеклась от вопроса, который весь вечер не давал мне покоя: как получше подготовиться к роли старшей сестры?

Я меняла памперсы тете Лизбет? Не помню. Фонтанчиков она точно не пускала, потому что для этого требуется «арахисовый стручок». Хорошая штука, должно быть: можно писать и одновременно писать слова на снегу, поливать цветы или топить муравьев.

Но сейчас речь не об этом. А о том, как менять памперсы маленькому брату. Как вытирать его насухо, кормить и укачивать, если у него, например, животик разболелся. Интересно, маленькие братцы вопят так же, как и маленькие тети? А понос у них бывает от того же или по другим причинам?

Ох! Вопросов становилось все больше и больше. Полночи я не могла уснуть, и если так пойдет и дальше, у меня у самой начнутся колики вперемежку с поносом. Я вертелась справа налево и слева направо, но уснула только в третьем часу — после того, как выползла в кухню и выпила стакан молока.

— Что-что? — недоверчиво уставилась на меня Фло.

У нас была большая перемена, и мы с Глорией и Фабио прогуливались по школьному двору. О вчерашнем вечере ни звука. Фабио только улыбался, а у меня было такое чувство, будто все уже сказано.

— Хочу попробовать поработать няней, — повторила я.

Именно с этой мыслью я вчера и заснула. Пока фрау Кронберг писала на доске английские слова, у меня была масса времени, чтобы все обдумать. Только и слышишь, что чьи-то родители ищут няню для малыша. Мне требуются такие, у которых маленькие сыновья. И когда мой брат родится, я буду полностью к этому готова.

— И каким образом ты собираешься искать эту работу? — поинтересовался Фабио.

Глория с улыбкой поправила волосы, а Фло покрутила пальцем у виска.

— Даже не думай. Во-первых, у тебя нет опыта обращения с новорожденными, во-вторых, это полное безумие, и в-третьих, школьницы не могут работать нянями! Нам самим еще нужны няни!

— Вот еще! — фыркнула я, осматриваясь по сторонам.

Большинство учеников во дворе было минимум на две головы выше нас. Они не прыгали со скакалками, не играли в «льдинку», как в нашей старой школе, а собирались маленькими группками, возились с мобильниками и плейерами или беседовали между собой. Девочки были в макияже, и у большинства были уже довольно заметные формы. У нескольких мальчиков даже имелись бородки — вполне козлиного вида. Даже Далила, гордо вышагивавшая в своих серебристых леггинсах и мини-юбке из бирюзовой ткани, показалась мне мелюзгой. Что-то вроде лилипута, нарядившегося поп-звездой. За ней семенила Аннализа. Сегодня она уложила волосы так же, как Далила накануне: с помощью массы блестящих заколок, и нацепила розовую юбку.

Две старшие девочки поглядывали им вслед с ехидными улыбочками.

— Наверно, ты права, Фло, — разочарованно протянула я. — Но дело в том…

— …Дело в том, что твоя идея — просто супер! — Закончил вместо меня Фабио. — Можешь развесить объявления в разных местах. Рядом с детскими садами или возле детских магазинов, и…

— …И в маминой больнице, и в бабушкином магазине! — радостно подхватила я. — Супер, Фабио!

— А у тебя есть хорошая фотография? — спросила Глория.

— Фотография? — нахмурилась я. — Зачем?

— Ну как же, — удивилась Глория, — чтобы твои будущие работодатели представляли, с кем им предстоит иметь дело.

— У меня есть несколько фоток, сделанных в Бразилии, — сказала я. — И школьные снимки.

Глория покачала головой.

— Нужно что-то более профессиональное, — сказала она. — Ты должна производить впечатление. Ты знаешь какого-нибудь хорошего фотографа?

Тут к нам присоединились Фредерика и Сол. Наверно, они услышали, о чем мы говорим.

— А ты спроси у Олафа Вильденхауса, — обратился Сол к Фредерике. — Он же профессиональный фотограф.

Олаф Вильденхаус — отчим Фредерики. Он работает фоторепортером в газете.

— Не получится, — ответила Фредерика. — Олаф сейчас в Мюнхене, делает репортаж о немецкой футбольной сборной.

— Я знаю хорошего фотографа! — заявил Фабио. — Моя сестра Гарсиэлла оборудовала собственную фотостудию в нашем гараже. Ее фотография заняла второе место на школьном конкурсе.

Глаза Фабио заблестели от гордости, а мне стало не по себе. Не из-за сестры Фабио, а по совсем другой причине.

— Ты как-то показывал мне эту фотографию, — пробормотала я.

— Ах да, — улыбнулся Фабио. — Лягушка. Ты чуть в обморок не грохнулась.

— У Лолы фобия, — сказала Фло. — К этому надо относиться серьезно.

— Да я знаю, — согласился Фабио. Он задумчиво пнул банку из-под колы, которая попалась ему под ноги, а потом вдруг подмигнул мне: — Не беспокойся. Теперь моя сестра снимает только людей. Она как раз составляет свой портфолио и ищет хороших моделей.

— Правда? — обрадовалась я.

— Могу спросить, если хочешь. Вот только… — Фабио склонил голову набок. — Может, твой приятель опять будет возражать?

— Чепуха! — брякнула я, но тут же охнула, потому что Фло наступила мне на ногу.

Она не произнесла ни слова, но это и не требовалось. На следующей перемене Фабио сказал, что у его старшей сестры найдется для меня время в понедельник после обеда. Мы можем пойти в ее гаражную студию сразу после школы.

Что об этом думала Фло, было ясно написано у нее на лице.

— Не рассказывай Алексу, — попросила я ее на обратном пути. — Его это совершенно не касается.

Фло вздернула подбородок и проговорила:

— Еще чего! Даже и не думала.

— У тебя… что? — спросил Алекс, когда вечером я уселась на его письменный стол.

Это был единственный доступный предмет мебели в его половине комнаты. На кровати громоздилась куча учебников, синее кресло было завалено горой одежды, а на полу валялись скейтборд, кроссовки, шлепанцы, мокрое полотенце, банки из-под колы и пакетики из-под орешков, пустые коробки из-под пиццы, обертки от мороженого, книги по астрологии, зоологический справочник, два рюкзака, шкурки от салями, наушники, диски, грязная посуда и «Книга рекордов Гиннесса», в которую Алекса запросто можно было бы внести как чемпиона мира по созданию беспорядка.

Вторую половину комнаты отделяла синяя занавеска. Там царил Паскаль. И он, что удивительно, был супераккуратным! Наверно, потому, что мог заниматься одним и тем же делом целый день. По крайней мере, сейчас он слушал кассету Бенджамина Блюмхена в девятый раз. Алекс ругался и угрожал выбросить магнитофон в окно, если брат поставит эту кассету еще раз. На это Паскаль возражал, что тогда ему придется открыть дверь, а это строго запрещено. Джефф заявил, что пока их комната не будет прибрана, дверь должна оставаться закрытой изнутри.

По-моему, им обоим суждено сидеть тут до скончания веков! Но может быть, я и ошибаюсь.

Если бы Алекс с самого начала спросил меня, как дела в школе, я бы рассказала ему все, как есть. Например, о том, что Далила и Аннализа целых пол-урока обменивались записочками у меня за спиной. Или о том, что мальчик с волосами, пахнущими яблочным шампунем, сегодня все время мне улыбался. Или про девочку из Кореи Саюри, которую фрау Кронберг ругала за то, что она жевала на уроке. Или про мою идею поработать няней, которую я продолжала развивать на уроке английского.

Но Алекс ничего не спросил про школу. Его первый вопрос звучал так:

— Пойдем в понедельник вечером к собору?

Похоже, мой ответ запутал его окончательно, иначе зачем бы ему было спрашивать:

— Ты должна… что?

— В понедельник после обеда у меня фотосессия, — повторила я, чувствуя, что краснею.

К счастью, Алекс был занят своими кроссовками.

— Ты теперь тоже снимаешься в рекламе? — спросил он, отодвигая ногой пустые коробки из-под пиццы.

— Что-то вроде того, — ответила я. — Одной девочке из нашей школы нужны модели: она составляет портфолио. А мне нужны хорошие фотографии для объявления.

Только теперь я, наконец-то, смогла рассказать Алексу про свою идею и отвлечь его от других мыслей.

Однако его это, как мне показалось, не слишком заинтересовало.

— Хм, — только и ответил он.

Он поднял пустую коробку, смял ее и прицелился в мусорное ведро. Но попал только наполовину. Коробка отскочила от края ведра и шлепнулась на мокрое полотенце.

— Мерде! — выругался по-французки мой друг.

— Ужас! — согласилась я.

— А откуда ты знаешь эту девочку? — Алекс запихнул полотенце вместе с коробкой в корзину для грязного белья.

«Она сестра Фабио». Вот эти-то три простых слова выговорить я не сумела. Передо мной вдруг возникло лицо Фло. И на нем было написано, что она собирается сказать: «Ну, теперь все начнется сначала!» В общем, раз начала врать, ври до конца. Поэтому я произнесла другие три слова.

— Она подруга Глории, — сказала, глядя не на Алекса, а на пустые коробки, из-под которых выглядывал диск с «Гарри Поттером».

— «Все сплошное вранье!..» — донесся из-за занавески голос Бенджамина Блюмхена. Это были просто слова из песни, но я почувствовала, что опять начинаю краснеть.

— Давай, я тебе помогу, — торопливо предложила я, спрыгнула со стола и принялась собирать диски. — Закончим по-быстрому и пойдем прогуляемся. Фло с Солом интересовались, не хотим ли мы сходить с ними в порт. Ты как на этот счет?

Алекс смахнул с лица прядь волос и улыбнулся самой прекрасной из своих улыбок.

— Если она сделает твою фотографию, — сказал он, — то займет первое место в любом конкурсе.

Я попыталась улыбнуться в ответ, но у меня ничего не вышло.

— Хочешь, вместе составим список имен? — предложила я, чтобы разговор снова не повернул в опасное русло.

— Для твоего брата? — ухмыльнулся Алекс. — Как насчет Лоло?

— Очень смешно!

— Или Леон, — Алекс засунул зоологический справочник под кровать. — То есть «лев».

Я тряхнула волосами и заявила:

— В нашей семье может быть только одна львица. И это я!

— А если назвать малыша Бенджамин? — раздалось из-за синего занавеса. — Или Фабио… Хотя так уже зовут твоего тайного воздыхателя.

— Заткнись! — в один голос рявкнули мы с Алексом.

Тут Паскаль умолк и занялся магнитофоном, потому что кассета Бенджамина Блюмхена наконец-то зажевалась.

Когда порядок в комнате был восстановлен, мы встретились с Солом и Фло в порту. Там мы сидели на молу, смотрели на проплывающие мимо корабли, бросали камешки в Эльбу и ели мороженое. Когда Алекс поцеловал меня в уголок рта, чтобы стереть следы от мороженого, у меня слегка зачесалась голова.

Фло вопросительно посмотрела на меня, но я незаметно покачала головой, и моя подруга нахмурилась. Похоже, моя совесть тоже зажевалась, как старая кассета. И это было так неприятно, что я оттащила Алекса в сторону.

Набрала побольше воздуха и произнесла:

— Мне нужно тебе что-то ска…

Тут у него зазвонил мобильник. Он ответил, а когда закончил разговор, улыбнулся.

— Теперь я и в понедельник занят. Папа хочет взять нас с Паскалем в один новый ресторан. Чтобы проверить, как там относятся к детям.

— О, — я подняла брови. — Здорово!

Алекс кивнул.

— Так что ты хотела сказать?

— А! — отмахнулась я. — Ерунда. Ничего особенного.

Больше всего мне хотелось, чтобы он еще раз задал тот же самый вопрос.

Но Алекс его не задал.

В понедельник утром у нас были немецкий и музыка. Оба предмета вел герр Деммон, и эти уроки прошли замечательно. На немецком учитель прочитал нам отрывки из трех детских книг. Первая называлась «Учительница, я уменьшился!», было очень смешно. Вторая — «Крокодил на Серебряном озере» — оказалась детским детективом. А третья была озаглавлена так: «Как я становлюсь бессмертным». В ней говорилось о мальчике, который знал, что скоро умрет. Я едва сдерживала слезы, а Саюри даже расплакалась.

— Плакса, — крикнул Марсель через весь класс, и Аннализа захихикала.

Герр Деммон опустил книгу и сказал:

— Что ты сделаешь, если услышишь хорошую шутку, Марсель?

— А? — растерялся мальчик. — Начну смеяться, а что?

— Хорошо, — ответил учитель. — Значит, юмор сделал свое дело. Смех — естественная эмоция. Как и грусть. К сожалению, есть люди, которые считают, что грусть — удел одних плакс и слабаков.

Аннализа покраснела, а Марсель фыркнул. В конце урока мы поговорили о том, какая история нам понравилась больше и почему. Мне понравились все три, и я решила попросить эти книги у бабушки ко дню рождения. На холодильнике уже висел список того, что бы мне хотелось получить в подарок, но еще несколько пунктов в нем лишними не будут.

На музыке мы барабанили. В музыкальном классе было открыто окно, и вскоре дверь открылась, и появилась фрау Кронберг.

— Чуть-чуть потише, пожалуйста, — попросила она. — В других классах идут занятия.

Герр Деммон закрыл окна. После переменки у нас была математика, и впервые в жизни благодаря Мелли (она же Рыба-шар), я поняла смысл задачки. Потом была география у фрау Кронберг. Нам выдали атласы и велели выписать названия всех европейских столиц. Была такая скука, что я решила заняться сочинением заголовков для объявлений, которые собиралась развесить.

Из своего пенала с черепом я достала карандаш, заточила его и стала записывать все, что приходило в голову. Лишнее само отсеется потом.

Я с головой погрузилась в эту работу, как вдруг услышала негромкое, но выразительное покашливание.

Рядом со мной стояла фрау Кронберг, и через пару секунд мои записи уже были у нее в руках.

— Любопытно, — проговорила она с такой ледяной улыбочкой, что мой бывший учитель математики герр Коппенрат умер бы от зависти. У меня даже мурашки побежали по спине.

Фрау Кронберг, повернувшись к классу, прочитала:

— «Опытная няня займется вашими новорожденными сыновьями… Очаровательная волшебница присмотрит за вашим мальчиком, какое бы имя он ни носил: Антон, Бастиан или Фердинанд… Доверьте своего малыша опытным рукам… Хотите пропустить кружечку пива? Оставьте своего сынишку со мной!..»

Фрау Кронберг опустила листок. В классе послышалось хихиканье и фырканье, но учительница подняла руку, и воцарилось молчание.

Я тоже помалкивала. Потому что в горле у меня стоял ком, будто мне натолкали туда жеваной бумаги. Жаль, что не могу описать это ощущение точнее.

Когда Фабио встретил меня у ворот школы, я все еще молчала. Правда, уже не из-за кома в горле, а из-за зажеванной кассеты. Моя совесть все еще не желала успокаиваться.

— Сегодня Гарсиэлла свободна только до трех, — сообщил Фабио, и нам пришлось почти бежать. — В половине четвертого у нее фехтование, поэтому она хочет поскорее начать сессию.

— Вот и хорошо, — выпалила я и добавила, отдышавшись: — Как раз то, что надо!

— Ясное дело, — Фабио едва увернулся от велосипедиста.

Небо было серым, а воздух перед дождем стал вязким и тяжелым. Мы перешли Оштерштрассе, свернули направо, а затем налево — на Айхенштрассе. Когда упали первые капли дождя, Фабио запрокинул голову и поймал каплю на язык.

— Бразильский дождь на вкус совсем другой, — сказал он.

Я смахнула с носа каплю и лизнула кончик пальца. Обычный вкус, немножко металлический. А я ведь так и не попробовала бразильского дождя!

Тут у меня началась «saudade». Это бразильское слово, которым обозначают тоску. Папай часто повторяет его, и тогда в его черных глазах тоже сверкают капельки дождя.

— Как тебе Бразилия? — спросил Фабио. — Если не ошибаюсь, ты этим летом там побывала?

Я кивнула. Наша поездка длилась несколько недель. От переживаний и новостей последней недели я уже начала про нее забывать. Но тут воспоминания ко мне вернулись — все разом. Я подумала про вово и тиа Мему, про свою двоюродную сестру Габриэлу и других родственников, с которыми, наконец, познакомилась. Я вспоминала мотель на острове, бассейн, море и нашего с Фло друга Каку, который сейчас, наверно, возился с лошадьми или сидел в своем домике на дереве, где рассказывал нам про Ошуму.

— Было здорово, — вздохнула я. — В Бразилии я познакомилась с богиней.

— С богиней? — удивился Фабио.

— С Ошумой, — пояснила я. — Это…

— …Богиня пресной воды, — подхватил Фабио. — И женской красоты. Моя мама умеет танцевать ее танец.

— И я тоже! — сейчас я гордилась собой.

— Приходи в нашу танцевальную группу, — пригласил Фабио. — В конце месяца мы начинаем новый проект. Барабанов там не будет, но мама научит нас новым движениям. Если ты умеешь танцевать, тебя точно возьмут. Мы с Глорией выступали в паре в прошлом году.

У меня зачесалась голова.

Фабио уже говорил как-то, что его мама — настоящая танцовщица. Просто здорово, если она будет ставить номер вместе с герром Деммоном. Но тут я подумала о том, что случилось в первый день занятий… и об Алексе.

— Даже не знаю, — пробормотала я.

— Ты подумай, — сказал Фабио и вдруг дернул меня за рукав перед каким-то домом:

— Стоп. Пришли!

Мы находились у самого парка, совсем недалеко от Школы с козами.

— О, вот и вы! — из открытых ворот гаража выскочила темнокожая девушка с длинными черными волосами. — Уже без пяти три, пора начинать! А ты, гном, оставайся снаружи и не суй сюда нос.

Я хихикнула, вспомнив, что Фабио тоже младший брат.

— Ладно, Лола, — Фабио кивнул мне. — Тогда я вас покидаю. Ужасно хочется есть. Фейжоада еще осталась?

Гарсиэлла кивнула, и у меня в животе тоже забурчало.

Стены в гараже оказались белыми, дальняя стена была занавешена черной тканью. В углу торчала огромная пальма, а под ней — табурет. Вдоль левой стены тянулась широкая полка, под которой висели всевозможные платья и пальто. На полу стояли большой сундук, столик для макияжа и еще один табурет, выкрашенный красным. Над столиком висело большое зеркало.

На пустой стене справа были развешаны фотографии. По задним планам было видно, что все они сделаны здесь. Старушка с сигарой. Девочка с тонкими черными косичками и ярко-красным воздушным шариком в руке. Мужчина с клочковатой бородой и изрезанным морщинами лбом. Две девочки, которые, смеясь, прижимались друг к другу носами. Мужчина, держащий на кончике пальца перевернутую шляпу-цилиндр.

Была здесь и фотография Фабио с барабаном. Руки его порхали в воздухе. Голова была откинута назад, глаза закрыты, и выглядел он гораздо старше, чем на самом деле.

— Ты лучше любого профессионала! — с удивлением воскликнула я.

— Да ладно тебе, — рассмеялась Гарсиэлла. — Мне еще учиться и учиться.

Я переходила от фотографии к фотографии, пока не остановилась перед изображением белокурой девочки. На ней были облегающие гимнастические брючки и коротенький топик. Она зависла в воздухе в прыжке, а ее распахнутые руки походили на крылья.

— Я ее знаю! — воскликнула я. — Она танцевала на сцене в первый день, когда мы пришли в эту школу.

От этой фотографии просто невозможно было оторваться. Что там говорил Фабио про танцевальную группу? Можно мне туда попасть? Я почесала макушку.

— Это Салли, — сказала Гарсиэлла. — Она была в моем классе, и мы с ней раньше дружили. Танцует она классно, но для друзей у нее больше нет времени.

— Почему? — заинтересовалась я.

— У нее проблемы, — сказала Гарсиэлла, — с другим увлечением.

— А что это за другое увлечение?

— Самое неподходящее для девочки, — ухмыльнулась Гарсиэлла, и я почему-то слегка рассердилась.

— В какой класс ты перешла? — спросила я, не сводя глаз с фотографии.

— В десятый, — ответила Гарсиэлла, садясь на табурет. — Займемся тобой. Фабио говорит, что тебе нужна фотография для объявления?

— Ну, — у меня почему-то заколотилось сердце. — Хочу найти работу няни.

— Ты? — девушка так на меня взглянула, будто я сама была грудным младенцем. — Кто же тебе доверит ребенка?

— А почему бы и нет! — возмутилась я. — Мне уже почти одиннадцать. Кроме того, у меня есть опыт ухода за маленькими детьми.

— Хм, — Гарсиэлла окинула меня взглядом с ног до головы. — Посмотрим, что из тебя можно сделать.

Она подошла к вешалке, порылась в одежде и вытащила ярко-синюю футболку с ярко-алой буквой «S».

— Лови! — и она бросила ее мне.

Я поймала футболку на лету и стала внимательно рассматривать.

— «S» — это значит «Супермен»?

— Ничего подобного! — Гарсиэлла заглянула в сундук, порылась в нем и достала оттуда бутылочку, соски-пустышки и красный слюнявчик. — Ты будешь Суперняней. Старше я тебя сделать не сумею, но выглядеть будешь пооригинальнее.

Сначала я даже не знала, что ответить. Но потом голова у меня отчаянно зачесалась. Просто гениальная идея!

Через четверть часа я уже вертелась перед зеркалом. На мне была синяя футболка с алой буквой, а на локте правой руки болталась связка пустышек и слюнявчик. В левой я сжимала бутылочку, а мои волосы Гарсиэлла высоко начесала. Получилось даже лучше, чем Лала Ло из моих фантазий.

— Внимание! — скомандовала Гарсиэлла. В руках у нее уже была камера. Она слегка прищелкнула пальцами. — Смотри на меня, Лола. Грудь вперед, немного опусти правую руку. Так. Теперь левую подними над головой. Хорошо… Не будь слишком серьезной. Ты же не на кладбище собираешься работать. Вспомни симпатичных детишек. Ты же Суперняня!

Я смотрела прямо в объектив и с каждым щелчком камеры улыбалась все шире и шире.

— Отлично, — сказала Гарсиэлла, когда моя правая рука уже совсем онемела. — Хватит. Мне пора бежать. Но вечером я сброшу все фотографии в компьютер, а завтра принесу распечатки в школу.

— Сколько я тебе должна? — спросила я.

— Да уж ладно, — отмахнулась Гарсиэлла. — Если какой-нибудь кадр подойдет для моего портфолио, уже будет неплохо. И еще я делаю это для своего младшего брата, — подмигнула она. — Он же в тебя влюблен, знаешь?

Я вздохнула.

Лучше бы она оставила при себе последние слова.

На следующий день у меня в сумке лежала лучшая в мире фотография Суперняни, а мы с Алексом направлялись к собору. Правда, в животе у меня было как-то неуютно, поэтому от сахарной ваты я отказалась. Алекс рассказывал, как они с Паскалем сходили в ресторан. Его младший брат не бросался виноградом, зато официант споткнулся об его самокат и уронил поднос с гамбургерами и картошкой.

— Правда, тогда официант был еще довольно спокойным, — сказал Алекс. — Но когда Паскаль вернул колу в седьмой раз, потому что она была не той температуры, какая требуется, он вышел-таки из себя. Он обозвал моего брата сопляком и добавил, что сразу видно, в кого он такой удался. — Алекс улыбнулся: — Кажется, этот ресторан попадет в рубрику «Провалы сезона в Гамбурге». А как твои дела?

— Очень хорошо, — пробормотала я, не отрывая взгляда от тротуара, усыпанного попкорном и обрывками упаковки.

Мы покатались на «колесе обозрения» и «американских горках», но в «комнате ужасов» я все-таки не выдержала.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать, — тихо сказала я, когда нас поглотила огромная зубастая пасть чудовища, и наша тележка покатила в опасную темноту.

— Что именно? — Алекс обнял меня за плечи.

Я прижалась к нему и вдохнула запах яблочного шампуня. Когда вокруг стало совсем темно, я сказала:

— Все дело в Гарсиэлле. В девушке, которая меня фотографировала. Это сестра Фабио, а не Глории. Я хотела тебе сразу сказать, но побоялась, что ты будешь ревновать. Поэтому говорю только теперь. Мы с Фабио после школы пошли к ним, чтобы она меня сняла в своей студии. Вот. А больше ничего и не было. Теперь ты все знаешь.

Я затаила дыхание. Вокруг нас раздавались визг и крик. Ведьмы и призраки выскакивали из темных углов, обезглавленные трупы и восьмиглавые монстры протягивали к нам когтистые лапы. Я вцепилась в руку Алекса. Больше всего меня пугало то, что он сейчас скажет.

Алекс молчал.

Когда спустя целую вечность мы возвратились на свет божий, Алекс повернулся ко мне. Его зеленовато-карие глаза блестели.

— В общем, не вижу никаких причин, — сказал он.

— Каких еще причин? — озадаченно спросила я.

— Причин для ревности, — Алекс откашлялся. Потом, в свою очередь, посмотрел мне в глаза так, словно хотел заглянуть в самую душу. — Ты любишь Фабио как друга. Но не так, как меня. Верно?

— Верно, — ответила я, еще не веря собственным ушам. — Абсолютно и совершенно верно.

— Тогда все ясно, — сказал Алекс. Улыбнулся и прижал меня к себе. Я слышала, как рядом с моим сердцем бьется его сердце, и зажеванная пленка в кассете моей совести наконец-то расправилась.

Не смейтесь — я много всякого пережила на своем веку. Но ничего не может сравниться с тем, что ты чувствуешь, когда говоришь чистую правду.

Вечером я поняла, что какую-то часть правды лучше все-таки приберечь для себя. Когда я поделилась с мамой и папаем планами по поводу работы няней, их реакция была очень резкой.

— Об этом не может быть и речи, Лола, — заявила мама. Она лежала на диване и поглаживала животик. Папай массировал ей ноги. — Ты еще слишком мала для такой работы.

— Как это «слишком»? — возмутилась я. — Я тысячу раз присматривала за тетей Лизбет!

— Это совсем другое, — продолжала мама. — Во-первых, тетя Лизбет уже не младенец, а во-вторых, она ребенок из нашей семьи. Уход за чужими детьми требует огромной ответственности. Не беда: скоро ты сможешь потренироваться на своем маленьком брате. Тогда и обсудим этот вопрос.

Взрослые ничего не понимают! Я стала втолковывать маме, что хотела бы потренироваться не на маленьком братике, а ради него, но она твердо стояла на своем.

— Может, кому-нибудь из наших знакомых нужна няня? — сказал папай и пощекотал маме пятку, и она захихикала.

— Это еще куда ни шло, — согласилась она. — Но в чужой дом ты не пойдешь. Это понятно, Лола?

— Да, — ответила я, радуясь в душе, что не показала родителям свои объявления.

Что-то я не припомню среди наших знакомых ни одного, у кого были бы новорожденные дети. Малыши в детском саду тети Лизбет уже постарше, а среди их родителей есть одна беременная мама. Моя любимая учительница, фрау Вигельманн, прислала на каникулах фото своих новорожденных двойняшек. Они очень славные, но, к сожалению, обе девочки. Ждать, пока мы познакомимся с родителями новорожденного мальчугана, мне никак не хотелось.

— Поэтому я все-таки расклею объявления, — сказала я на следующий день Алексу. — Проверю, найдутся ли родители, которые готовы мне довериться. Если они решат, что я достаточно взрослая для такой работы, я сумею убедить маму.

— Вряд ли, — усомнился Алекс.

— Я тоже не очень в это верю, — ответила я. — Но если не попробуешь, то ничего и не выяснишь. Поможешь мне?

Алекс улыбнулся.

— Конечно, помогу, Лола-львица!

Все складывалось лучше некуда: Джефф с Паскалем играли в футбол, поэтому компьютер был полностью в нашем распоряжении. Алекс запросто отсканировал мои фотографии, хотя мой текст объявления ему не понравился. Он сказал, что оно звучит слишком уж преувеличенно, особенно вот это словечко — «суперняня». А мне-то казалось, что именно оно и должно сразу привлечь к себе внимание. Когда все было готово, Алекс распечатал двадцать экземпляров. На первое время хватит.

«Опытная суперняня присмотрит за вашим маленьким мальчиком», — было написано рядом с моим портретом, а ниже указан телефон и время для звонков: с понедельника по четверг с 15:00 до 18:00. В это время мама обычно дежурит в больнице. Папай не представляет угрозы, потому что на любой телефонный звонок я всегда успеваю первой.

Осталось только развесить объявления в тех местах, где ни мама, ни папай, ни отец Алекса не могли бы их увидеть. Одно мы приклеили на фонарном столбе рядом с детской площадкой. Второе — на доске объявлений в супермаркете, третье — на витрине магазина игрушек. На обратном пути я засунула еще одно объявление под дворники автомобиля, в котором имелось детское сиденье. На ее заднем стекле виднелась наклейка «Антон в машине», и мне это показалось добрым знаком.

Правда, когда на следующий день за завтраком мама поинтересовалась у нас с папаем, нравится ли нам имя Антон, я поперхнулась от страха.

— Ладно, — сказала мама, когда папай закончил колотить меня по спине. — Это был просто вариант. Есть и другие симпатичные имена для мальчиков, если уж Антон вам так не нравится.

Кстати, папаю имя понравилось, но мне казалось, что для моего маленького братца нужно что-нибудь поинтереснее. Например, Бонавентура. Это имя я нашла в книге. Оно позаимствовано из латинского языка и сулит удачное будущее.

— Мы сможем называть его Бо, — сказала я. — Коротко и ясно.

Но мама с папаем были против Бонавентуры.

Папай предложил Отторино — так звали моего бразильского дедушку. Он умер, когда папай был еще совсем маленьким. Мама сказала, что это чересчур старомодно, а я почему-то вспомнила Бенджамина Блюмхена. Нет, такое имя моему брату не подходит.

В книге я обнаружила множество других дурацких имен.

— Кто же решится назвать своего ребенка Арбогастом? — ужасалась я. — Или Блазиусом? Или Раутгундом?

Папай засмеялся.

— Я знал одного бразильского фермера, который назвал своих сыновей Уно, Дуо, Трес и Кварто. Что значит «первый», «второй», «третий» и «четвертый».

Теперь рассмеялась мама и рассказала историю про женщину, у которой случилась незапланированная беременность, поэтому она хотела назвать сына Нежданом.

— И что, это действительно возможно? — возмутилась я.

— В Германии, к счастью, нет, — ответила мама. — Закон не разрешает.

— В Бразилии тоже нельзя, — добавил папай, — но все равно встречается много странных имен.

— А в Америке, — мама закатила глаза, — одна актриса назвала свою дочь Эппл.

— То есть «Яблоко», — перевела я.

Мы как раз сегодня учили это слово на уроке английского. Для девочки это совсем не подходящее имя, в какой бы стране она ни жила. В общем, в тот вечер имя моему брату мы так и не подобрали.

— У нас еще есть время, — сказала мама, обмакивая кусочек каракатицы в майонез. — И сейчас для тебя главное — хорошо учиться, мышка Лола.

Я вздохнула. Завтра у нас контрольная по английскому, и нужно выучить еще целую кучу названий всевозможных фруктов.

Спать я отправилась только тогда, когда знала их все назубок. Мой ночной пилот Александр проводил меня к самолету. Мы летели в Рио-де-Жанейро, где должны были крестить маленького мальчика. В церкви яблоку негде было упасть, но уши у всех были зажаты или заткнуты ватой, потому что мальчишка вопил, как резаный поросенок. Он брыкался и размахивал ручонками. По лбу священника струился пот. Мать мальчика рухнула передо мной на колени.

— Ради Бога, Лала Лу, скажите, что делает моего сына таким несчастным?

— Имя, — ответила я, заглянув малышу в глаза.

— Имя? — усомнилась мать. — Но моего сына зовут Иисус, как нашего Спасителя! Что в этом может быть плохого?

— Ответственность, — сказала я. — Ваш сын не желает спасать человечество. Он хочет быть просто счастливым. Назовите его Феликсом, и все будет прекрасно.

Феликс — счастливое имя, потому что так зовут моего немецкого дедушку. И мальчик, между прочим, сразу успокоился.

Он замолчал и стал улыбаться. Я подарила ему пустышку с шоколадным вкусом, священник сказал «Аминь», и все, кто собрался в церкви, вытащили вату из ушей.

Через три дня Алекс и в самом деле должен был улететь в Париж. И к моим фантазиям это не имело никакого отношения. Когда мы обнялись в аэропорту, я едва сумела сдержать слезы.

— О’ревуар, ма шери, — сказал мне на прощание Алекс.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла очень уж печальной, и мне стало еще хуже. «О’ревуар» — это по-французски «до свидания». Алекс пообещал мне во время осенних каникул приехать вместе со своей мамой. Тогда бы он мог попасть на мой день рождения.

Когда Алекс с Паскалем скрылись за кабинкой, где проверяли паспорта, Джефф обнял меня за плечи.

— Ну вот, мы и снова одни, — сказал он.

Я кивнула. В животе у меня была пустота. Думаю, что к некоторым вещам никогда нельзя привыкнуть. С каждым разом только хуже становится.

Остается только надеяться, что кто-нибудь откликнется на мое объявление.

В воскресенье я развесила все оставшиеся экземпляры. И начала ждать.

В понедельник после трех телефон трезвонил раз десять. Звонила одна и та же немолодая дама. Она интересовалась, можно ли сегодня прийти вымыть голову и сделать укладку. Повесила трубку она только после того, как я в третий раз завопила, что она ошиблась номером. Потом позвонил Фабио и сказал, что видел мое объявление на детской площадке. Оно просто классное. Потом он снова завел разговор о танцевальной группе. В понедельник они начинают готовить новый номер. Репетиции будут проходить в спортзале с четырех до пяти, и если я хочу принять участие, он возьмет меня с собой, даже если все остальные участники будут против.

Но это было опасно. И не только из-за Алекса. Если у меня будет работа няни, я не смогу уделять достаточно времени танцам. Однако у себя в ежедневнике я сделала отметку, а рядом поставила жирный вопросительный знак. После чего сообщила Фабио, что тороплюсь и повесила трубку.

Во вторник телефон зазвонил после четырех. Саюри, девочка из моего класса спрашивала, поняла ли я задания по математике. И скажу вам по секрету — я их действительно поняла. «Рыба-шар» оказалась отличным преподавателем. Она объясняла все в сто раз понятнее, чем герр Коппенрат из нашей старой школы, и была в сто раз добрее. Саюри мне тоже очень нравилась, и я бы поговорила с ней подольше, но не хотела занимать телефон. Через десять минут позвонил дедушка — ему хотелось поговорить с папаем. И проговорили они почти до пяти.

В среду, начиная с половины четвертого, телефон звонил каждые пять минут. И всякий раз, когда я брала трубку, в ней кто-то глупо хихикал.

На двенадцатый раз я схватила трубку и рявкнула:

— Оставь меня в покое, идиот!

Испуганный женский голос проговорил:

— Ничего себе!..

Не успела я ничего сказать, как трубку повесили. От злости мне захотелось швырнуть телефон об пол.

В четверг телефон молчал, а в пятницу у меня было такое паршивое настроение, что в школу идти совершенно не хотелось. В особенности, в пятый «б».

В пятом «а» за одним столом сидели Фло, Фредерика, Сол и Ансуман, а я сидела рядом с Аннализой и Далилой и затыкала уши от их болтовни.

Единственным уроком, на котором они умолкали, была география, потому что фрау Кронберг делала замечание каждому, кто издавал хоть звук, да еще и навешивала дополнительное задание.

Сегодняшний день можно было считать неудачным еще и потому, что на английском мы учили, как вести телефонный разговор и это казалось мне чистым издевательством после такой недели.

Зато на немецком мы учились писать письма.

— Представьте себе, что вы хотели бы познакомиться с каким-нибудь человеком, — сказал герр Деммон. — Это может быть знаменитость, например, футболист, певица или писатель. Но может быть и такой человек, о ком вы слышали или читали, и который вас заинтересовал.

— А можно обратиться к кому-нибудь из тех, кто уже умер? — спросил Гус, тот мальчик в бейсболке, что приехал из Голландии.

Герр Деммон кивнул.

— Единственное условие: вы не должны были встречаться с ним лично. Если вы уже кого-нибудь выбрали, — начинайте писать.

— А о чем? — на весь класс крикнул Марсель.

— О чем угодно, — ответил учитель. — Можете о чем-то его спросить, рассказать ему, что вам в нем нравится, а что нет, и почему он вам интересен. Можно просто рассказать о себе.

— И это все?

— Так что же писать?

— Как это должно выглядеть?

Поднялся страшный шум. Все наперебой выкрикивали свои вопросы. Но герр Деммон только повторял:

— Не думайте ни о чем постороннем. Просто пишите.

— А оценки за эти письма будут ставить? — спросила Аннализа.

Учитель покачал головой:

— Я даже читать их буду не как преподаватель. Как вы ими распорядитесь — ваше личное дело.

Идея показалась мне любопытной, хотя и непривычной. Сначала я никак не могла придумать, кому бы написать (разве что Алексу, но его-то я знала). Я подумала, не написать ли мне поп-звезде или какому-нибудь знаменитому шпиону, а может даже и киноактеру. А потом стала вспоминать — а нет ли в нашей семье кого-нибудь, кого я еще не знаю.

И тут мне пришло в голову, кому написать. Я достала из пенала карандаш и начала:

«Мой любимый маленький братишка!

Когда я впервые услышала о тебе, я была в Бразилии. Это наша вторая родина, и летом наши с тобой мама и папай там поженились. Между прочим, благодаря мне, потому что на протяжении целых трех недель они только и делали, что постоянно спорили и ссорились, и их свадьба могла вообще не состояться. К счастью, я позаботилась о том, чтобы все кончилось хорошо. Ненавижу, когда наши родители ссорятся, потому что тогда я начинаю бояться. Но ты не бойся! Когда ты появишься на свет, и мама с папаем будут ссориться, у тебя буду я!

Как ты там поживаешь, у мамы в животике? Вообще-то, я должна это знать, ведь и я уже жила там до тебя. Но я ровным счетом ничего не помню.

Ты слышишь наш мир? Мама с тобой разговаривает, а вчера папай пел тебе песню. А позавчера играл на гитаре. Он сидел перед маминым животом, и мама сказала, что ты там танцуешь самбу. Конечно, это шутка. Чтобы танцевать самбу, нужно долго учиться, а ты пока даже бегать не умеешь. А вот я уже хорошо танцую. Если захочешь, я тебя потом научу.

Больше всего я хочу правильно ухаживать за тобой. Поэтому сейчас я ищу работу няни. Мама считает, что я еще слишком мала для этого, но я думаю, что возраст не имеет значения. Ну почему она не понимает, что я просто хочу все делать правильно, когда ты родишься!

Интересно, на кого ты будешь похож: на маму или на папая? Я похожа на маму. У меня светлая кожа и белокурые волосы.

А ты еще совсем безволосый, и цвет твоей кожи разглядеть нельзя. Папай вчера говорил вово по телефону, что ты будешь таким же темнокожим, как и он. А мне кажется, лучше, если у тебя окажется светлая кожа. Тогда мы с тобой будем совсем похожи.

Странно, конечно, любить кого-то, кто еще не родился. Но ведь ты есть, ты живешь в своем маленьком мире внутри мамы! Это просто настоящее волшебство.

Я тебя люблю и обещаю, что буду любить тебя всегда.

Твоя старшая сестра Лола».

Как раз когда я писала свое имя, прозвенел звонок. Я так увлеклась, что не заметила, как пролетело время.

— Ты кому писала? — спросила Аннализа у Далилы.

— Коко Шанель, — ответила та.

— Класс! — сказала Аннализа. — Я тоже ему писала.

— Почему «ему»? — удивилась Далила. — Коко Шанель — женщина.

— Да знаю я, — покраснела Аннализа. — Я имела в виду — этому человеку.

Далила улыбнулась, а я все не могла понять, почему Аннализа ведет себя так глупо. Сама я, честно говоря, даже не представляла, кто такая Коко Шанель, но вечером папай рассказал мне, что она была великим дизайнером. Он спросил, а кому написала я, и когда я ответила, на глаза у него навернулись слезы.

— Вот твой маленький братец обрадуется, — сказал папай. — Он еще не родился, а уже получил письмо.

Хоть бы кто-нибудь позвонил мне, и поскорее! Иначе мой брат родится, а я не сумею за ним ухаживать.

В понедельник никто на мое объявление не отозвался, но вместо этого я получила письмо. Оно было в серебристом конвертике, и все девочки из нашего класса получили точно такие же. Это было приглашение на день рождения к Далиле. В следующую субботу.

— Зачем тебе книга про Коко Шанель? — спросила бабушка, когда на следующий день мы с тетей Лизбет явились к ней в книжный магазин.

— Для подарка, — объяснила я. — Моя одноклассница пригласила меня на вечеринку по случаю своего дня рождения, и ей нравится Коко Шанель.

— Оказывается, в твоем классе все-таки есть девочки! — покачала головой бабушка.

Я пожала плечами. Мы с Фло долго обсуждали, идти ли мне вообще на эту вечеринку. Фло сказала, что если пойдут и другие девочки, будет весело. Мне пришлось согласиться. Но в голове у меня была и другая мысль: а вдруг у кого-то из моих одноклассниц есть маленький брат? Тогда я смогу устроиться к нему няней.

Тетя Лизбет сидела в углу с книжкой с картинками и чесала макушку.

— У тебя тоже голова чешется? — спросила я. У меня она чесалась ужасно, хотя особых причин для этого вроде бы и не было. Они появились только через несколько минут, и я даже подумала, не открылся ли у меня дар ясновидения. В магазин вошла посетительница. Перед собой она толкала коляску, и когда коляска остановилась, оттуда раздался писк.

— Добрый день, фрау Петцольд! — воскликнула бабушка. — Как ваш Карл? Прошли колики?

Не знаю, что такое колики, но при имени Карл я вздрогнула и снова принялась чесать голову.

— Можно мне посмотреть?

Женщина кивнула. Я склонилась над коляской и затаила дыхание. Малыш! И судя по имени — мальчик. У него было щекастое круглое личико, румяные щечки и пухленькие ручки со складочками. На желтой маечке малыша красовался улыбающийся смайлик, но его самого веселым назвать было трудно. Крохотные ручки были крепко сжаты в кулачки, а в темно-синих глазах стояли непросохшие слезы.

— Ой! — умилилась я. — А сколько ему?

— Восемь с половиной, — сказала мама малыша с усталой улыбкой.

Лет? Ну, это вряд ли. Значит, месяцев? Я снова склонилась над коляской.

Малыш голосил — будто дудел на испорченной трубе. Рот его был широко открыт, в нем не было ни одного зуба, а на губах от громкого крика пузырилась слюна. В восемь с половиной месяцев тетя Лизбет выглядела совсем иначе. Наверно, женщина имела в виду восемь с половиной недель. Я вспомнила, что моя мама сейчас на двадцать второй неделе. Странно! Выходит, с момента рождения все надо начинать отсчитывать с нуля?

Тем временем крик становился все громче и громче, малыш побагровел и начал сучить ножками. При этом он стал похож на упитанную лягушку, опрокинутую на спину, только не такую противную. Даже наоборот. Я бы с ним с удовольствием поиграла, но не решалась.

— Бедняжка, — бабушка тоже склонилась над коляской. — Ну, не беда, через несколько недель колики пройдут.

Мать малыша кивнула. На ее розовой блузке виднелось солидное пятно, будто над ней пролетел голубь с расстройством желудка. Детские какашки похожи на голубиные, отметила я про себя. А вот что такое колики? Пришлось спросить у бабушки.

— Вздутие животика, — объяснила она. — Из-за газов. И это очень неприятно для маленького.

— И для мамы тоже, — добавила фрау Петцольд со вздохом. Выглядела она очень утомленно.

Я подумала про нас с папаем, когда мы наедимся фасоли или бобов, которые очень любим. Тогда у нас тоже случается вздутие. Правда, при этом мы не брыкаемся, и у нас ничего не болит.

— Мне нужно в туалет, — вдруг сказала мать Карла. — Можно вас попросить…

— Конечно, — ответила бабушка и подмигнула мне. — У моей внучки тоже скоро будет маленький братишка. Пусть потренируется.

Ничего лучше бабушка и сказать не могла. Женщина скрылась в туалете, а я взялась за коляску.

— Ла-ла-ла, — тихонько запела я. — Ла-ла-лу…

Малыш уставился на меня. Я продолжала покачивать коляску, а потом начала слегка катать ее взад-вперед. Мальчик перестал плакать, и когда фрау Петцольд вернулась, то сказала мне с улыбкой:

— У тебя отлично получается.

«Еще бы!», — подумала я и начала качать немного сильнее. Малыш продолжал смотреть на меня своими синими глазами и вдруг заулыбался.

— Пока его укачиваешь, все хорошо, — сказала женщина. — Жаль только, что при этом у меня нет ни минуты свободного времени.

Бабушка посмотрела на тетю Лизбет и рассмеялась:

— Это мне хорошо известно. Моя младшая дочь точно такая же.

— Совсем не такая, — заявила тетя Лизбет и почесала макушку обеими руками сразу.

— Я за ней присматриваю, — сказала я женщине. — Если хотите, могу присмотреть и за Карлом.

Женщина как-то нерешительно на меня покосилась. Но малыш вел себя тихо, и бабушка сказала:

— Хорошая мысль, Лола! Может, прогуляешься с ним по нашему кварталу, и у фрау Петцольд получится небольшая передышка. Что вы скажете на это?

Мама Карла нахмурилась, а потом кивнула.

— Если пообещаешь быть очень внимательной, я не против.

— И я с вами! — закричала тетя Лизбет.

— Но коляску я тебе не доверю, — сказала я тете, когда мы с ней и с малышом выкатились из магазина. — За маленького отвечаю я.

Ощущение было — просто супер. Я представляла, что в коляске мой маленький брат, и что я могу в любую минуту успокоить его и позаботиться о нем. Правда, на перекрестке два водителя посигналили нам — наверно, я что-то сделала не так. Поэтому я развернулась и направила коляску в сторону парка.

— Нам ведь разрешили гулять только по кварталу, — с опаской сказала тетя.

— На улице слишком шумно, — ответила я. — И выхлопные газы вредны малышам. В парке спокойнее, и воздух чище. Ты это поймешь, когда станешь старше. А если будешь хорошо себя вести, я иногда буду разрешать тебе прокатить моего младшего братца. Давай пойдем чуть-чуть быстрее, Карл любит двигаться.

Я побежала, и когда услышала, что младенец забулькал от удовольствия, побежала быстрее, а потом еще быстрее.

— Подожди! — крикнула мне вслед тетя Лизбет, но я, вместо того, чтобы остановиться, споткнулась и упала прямо на коляску.

Коляска качнулась и отъехала в сторону, а затем со звуком настоящего космического корабля сама собой покатилась вперед.

— О-о-ой! — закричала тетя Лизбет.

— А-а-ай! — закричала я и бросилась вслед за коляской.

Та на полном ходу врезалась в дерево и остановилась. Внутри было тихо. Но только секунду. Когда я заглянула внутрь, малыш открыл глаза. А потом открыл рот и закричал. Он визжал, как сирена, и был похож на разъяренного гнома. Мимо проходила пожилая супружеская пара, женщина испуганно обернулась.

— Все в порядке, — пробормотала я. — У нас все хорошо…

С трудом, вся взмокнув, я вытащила коляску на дорогу: маленький Карл оказался для меня тяжеловат. Возвращаться не хотелось, но меня испугало то, что малыш так кричал. Прохожие оглядывались на нас, а когда мы добрались до магазина, фрау Петцольд уже бежала нам навстречу. Лицо у нее было белое как мел.

— Что случилось? — воскликнула она, вынимая малыша из коляски. — Тише, тише, мама с тобой…

— Он неожиданно расплакался, — сказала я и ущипнула тетю Лизбет за руку.

— Точно, — подтвердила тетя. — Совершенно неожиданно. Как только коляска врезалась в дерево.

— В дерево? — уставилась на меня женщина. Малыш теперь только жалобно постанывал.

— Моя тетя ошибается, — только и выдавила я.

— Нет, — упрямо возразила Лизбет. — Не ошибаюсь. Ты повезла коляску в парк, а потом побежала и споткнулась, а коляска покатилась и врезалась в дерево!

— О боже! — простонала фрау Петцольд.

Она выскочила из магазина, будто торопилась на пожар, и бабушка рассердилась.

— Это была одна из моих лучших клиенток! Ты с ума сошла, Лола? Малыш мог погибнуть или получить травму! О чем ты только думала!

Похоже, ошибку совершила я сама.

— Пожалуйста, простите меня, — пролепетала я.

Вот как иногда случается. Целую неделю я ждала звонка, а когда мне подвернулся такой шанс, я его упустила.

Последний день рождения, на который меня приглашали, был наполовину моим. Мы отмечали его в саду загородного дома отца Фредерики. Жарили на углях колбаски и прыгали на батуте. Мы играли в «льдинку», а вечером устроили дискотеку в амбаре. Там были Алекс и несколько мальчиков из нашего класса.

У Далилы собрались только девочки.

Когда я нажала золотистую кнопку звонка на синей двери, мне открыла ее мама. Она была очень похожа на Далилу, только улыбка у нее была еще прохладнее.

— Входи, — сказала она. — Уже почти все собрались.

Меня проводили в комнату Далилы, которая оказалась раза в три больше моей. Остальные девочки тоже были здесь. Рассевшись на огромном сиреневом угловом диване с розовыми шелковыми подушками, они потягивали ягодные коктейли и таращились в огромный телевизор, на экране которого мельтешили видеоклипы. На сверкающем паркете лежал пушистый ковер, а на белом туалетном столике грудой лежали подарки.

Я сунула туда книгу про Коко Шанель, которую раздобыла мне бабушка, и озадаченно почесала голову. Почему-то казалось, что всем остальным здесь тоже неловко, только они не хотят этого показывать. Одна Аннализа веселилась, хихикала и без умолку болтала с Далилой. Выглядела она точь-в-точь, как здешний диван: сиреневая юбочка и розовая шелковая блузка.

Саюри мне улыбнулась. Я улыбнулась ей в ответ, взяла с подноса коктейль и присела рядом.

Мы еще долго смотрели телевизор, потом Далила начала распаковывать подарки. Ей подарили косметику, фломастеры, компакт-диск и две книги про Коко Шанель. Сначала она развернула мою, потом Аннализину.

— Прикольно, — заметила Далила. — Теперь у меня целых три одинаковых книги, — она кивнула на книжную полку, где стояла целая коллекция книг о модных дизайнерах.

Когда все подарки были распакованы, вошла мама Далилы и объявила, что стол накрыт. Мы прошли в огромную гостиную, похожую на какой-то салон. На стенах висели картины и зеркала в золоченых рамах. Стол был со стеклянной столешницей. Нам подали кофе с большим количеством сливок, но на вкус он показался мне горьким даже тогда, когда я положила в него семь ложечек сахара. Зато было множество всяких пирожных.

— Кто уже целовался с мальчиком? — спросила Далила, когда мама вышла из комнаты.

— Я! — ответила Аннализа.

— По-настоящему? — итальянка Луна, одна из неразлучных подружек, округлила глаза. — С кем?

— Со своим дружком, — сообщила Аннализа и покосилась на меня.

Я поджала губы.

— Я тоже, — сказала Саюри и улыбнулась. — Со своим младшим братом.

Аннализа хихикнула, и Далила толкнула ее в бок.

— У тебя есть маленький брат? — Голова у меня безумно зачесалась, а впрочем, чесалась она непрерывно, начиная со вчерашнего дня. — Сколько ему?

— Два года, — ответила Саюри.

— А кто за ним присматривает? — продолжала я.

— Мачеха, — сказала Саюри. — Брат живет в Корее с моим отцом.

— О! — разочарованно воскликнула я.

— Значит, он твой сводный брат, — поправила Далила.

— А еще у кого-нибудь есть братья или сестры? — спросила я. На самом деле мне хотелось спросить, есть ли у кого-нибудь новорожденный братишка. У турчанки Асры, второй подружки, была старшая сестра. У Деборы, девочки с каштановыми локонами, — младшая, а у Сары, круглолицей рыжеволосой девочки, — двое старших братьев. И это все.

— А вы не знаете кого-нибудь, у кого был бы новорожденный мальчик? — поинтересовалась я, стараясь не обращать внимания на зуд.

— О, это наша соседка! — Далила закатила глаза. — У нее два месяца назад родился сын, и теперь по утрам он вопит и не дает мне спать. Ненавижу младенцев!

— Я тоже, — сказала Аннализа и откусила кусочек вишневого пирожного.

— А как фамилия вашей соседки? — поинтересовалась я.

— Хессман, — ответила Далила и нахмурилась. — А в чем дело?

— Нет-нет, ничего особенного, — ответила я.

Потом я спросила, где туалет, а сама бросилась по бесконечной прихожей к вешалке, вытащила из кармана куртки последнее оставшееся у меня объявление, спустилась по лестнице и позвонила в дверь с табличкой «Хессман».

Но даже после третьего звонка мне никто не открыл. Я снова вернулась к Далиле, попросила у ее мамы карандаш и опять помчалась к двери Хессманов.

«Я подруга Далилы», — приписала я внизу объявления, сунула листок в щель для корреспонденции и пожелала себе удачи.

Прислуга убирала со стола в гостиной, когда раздался звонок в дверь. Я вскочила, как ужаленная. Соседка, так быстро?

— А теперь, — захлопала в ладоши Далила, — начинается настоящая вечеринка!

В комнату вошел мужчина. На нем были узкие черные кожаные брюки, малиновая рубашка, расстегнутая почти до пупа, а в руках — что-то вроде ящика для инструментов.

— Привет, леди! — сказал он. — Все готовы?

Мужчину звали Стенли, и он оказался не сантехником, а профессиональным визажистом. Это сообщила Далила, пока Стенли распаковывал свой ящик. Я уже знаю, кто такой визажист. В ящике оказалась всевозможная косметика.

— Мы устроим показ мод, — сказала Далила. — Стенли нас накрасит, мы нарядимся и будем дефилировать.

— А где мы возьмем наряды? — спросила Саюри, пока остальные девочки приходили в себя.

— Моя мама — стилист, — усмехнулась Далила. — У нее в шкафах — последний писк парижских и лондонских показов. Если мы пообещаем обращаться с тряпками бережно, она разрешит нам их взять.

— Что такое стилист? — спросила Асра.

— Человек, который одевает других людей, — пояснила я.

Я узнала это, когда побывала на съемках фильма, в котором участвовали Фло и Глория. Там же я познакомилась и с визажисткой. Но здесь были не съемки, а вечеринка по случаю дня рождения. Все это, конечно, прикольно, но чувствовала я себя здесь инопланетянкой.

Странно. В отличие от Аннализы, у меня действительно был друг, с которым мы уже много раз целовались. Правда, не так, как взрослые в кино, но все-таки. Однако сейчас я вдруг почувствовала себя совсем маленькой. Я бы с большим удовольствием сыграла в «льдинку» или попрыгала на батуте, или потанцевала. Может, и показ мод мне бы тоже понравился, если бы рядом со мной оказались Фло, Фредерика и Глория. Но тогда это было бы похоже на игру, а здесь предполагалось самое настоящее шоу. Как будто это так важно, кто здесь самая красивая. Но ведь это и так было ясно. Ни маленькая Луна, ни толстушка Асра, ни неуклюжая Дебора на роли первых красавиц не годились. Они и сами это понимали, поэтому испугались и притихли. Саюри, сидевшая рядом со мной, шепнула:

— Ужас, правда?

Я кивнула.

Аннализа покраснела.

— Можно я следующая? — спросила она у Далилы, над лицом которой уже трудился Стенли.

Он покрыл ее лицо тональным кремом, припудрил щеки, нанес на веки серебристые и светло-зеленые тени, подвел тушью ресницы и накрасил губы темно-красной помадой. Потом собрал ее медового цвета волосы в пучок, и когда Далила подошла к зеркалу, выглядела она, как самая настоящая модель.

Потом перед визажистом уселась Аннализа, а после нее Стенли спросил, кто следующий. Девочки заерзали на стульях, но промолчали.

— Лола, — сказала Аннализа и потрогала свои светлые волосы, которые Стенли с помощью гребней уложил в высокую прическу. В результате она стала похожа на чопорную дамочку средних лет.

Голова у меня так чесалась, что я чуть с ума не сходила.

— Ты можешь не чесать голову? — спросил Стенли, накладывая на мое лицо макияж.

От этого у меня зачесались нос и даже брови. Я закрыла глаза и открыла их только тогда, когда Стенли провел щеткой по моим волосам и негромко вскрикнул. Потом до меня донеслось слово «вши», и девочки хором завизжали, причем Аннализа громче всех.

Через четверть часа я сидела с перемазанным лицом в прихожей и ждала, чтобы меня забрали домой.

Мать Далилы позвонила моим родителям, и когда папай наконец приехал, она уставилась на него, будто он только что вышел из джунглей.

— Вас послали родители Лолы? — холодно спросила она.

— Я ее отец, — ответил папай, и голос его дрогнул.

Мать Далилы взглянула на него, потом на меня, поджала губы и сказала:

— У вашей дочери полно вшей. Как вы могли допустить, чтобы она в таком состоянии явилась в приличный дом? Может быть, там, откуда вы приехали, это в порядке вещей, но здесь, в Германии…

— Довольно! — резко прервал ее папай. Теперь у него подергивалось все лицо. Он прошел мимо женщины и протянул мне руку: — Пошли отсюда, Кокада. Забирай свою куртку. Нам нечего делать в этом… приличном доме.

Перед последними двумя словами он сделал такую паузу, будто хотел вставить в нее неприличное слово.

На обратном пути папай включил музыку. Звучала песня Шико Сисара, бразильского певца. Папай врубил полную громкость, чтобы музыка пробирала до самых костей.

— Эта женщина обращалась со мной так, будто я ее раб и привез вшей из южноамериканских трущоб, — сказал маме папай, когда мы вернулись домой.

От кого я подцепила этих малосимпатичных насекомых, мы узнали через четверть часа. Пришли бабушка с тетей Лизбет.

— Это все детский сад, — жаловалась бабушка. — Нам сегодня уже звонили. Пятнадцать детей со вшами, включая тетю Лизбет.

— Прыгают, они прыгают, — повторяла моя тетя, почесывая голову. — У них, наверно, вечеринка!

Тетя Лизбет устроила вечеринку и для своих плюшевых зверушек. Сегодня ее белому медведю Кнуту исполнилось три года, поэтому тетя рассадила всех приглашенных вокруг перевернутого ящика из-под фруктов и угостила их пластилиновыми пирожными.

Вечеринка быстро закончилась. Тетя визжала, как поросенок, пока бабушка укладывала всех «гостей» в синий пластиковый пакет для мусора, попутно объясняя, что вши — что-то вроде крошечных вампиров.

— Без твоей крови они погибнут через несколько дней, — успокаивала она тетю Лизбет, — и ты получишь все игрушки обратно. Если хочешь, положим Кнута в морозильник, тогда его можно будет достать оттуда уже завтра утром.

Тетя Лизбет угомонилась только тогда, когда я сказала, что Кнут как-никак полярный белый медведь и с удовольствием проведет ночь в холодильнике.

Но когда бабушка с мамой обработали наши волосы специальным аэрозолем, тетя снова принялась визжать:

— Плохо пахнет! Уберите!

Да, средство против вшей пахло, мягко говоря, неважнецки. Мама возилась с моими волосами, а я представляла, что в это время у меня на голове происходит массовое убийство. Ужас!

Вшам аэрозоль тоже не понравился. Я заметила, как несколько штук спрыгнуло с гребешка, которым мама разделяла пряди моих волос. К баллончику с аэрозолем прилагалось небольшое увеличительное стекло, и с его помощью вшей можно было хорошенько рассмотреть. Скажу честно, они не относятся к числу моих любимых насекомых.

Вся эта процедура продолжалась почти два часа, зато мы с тетей Лизбет окончательно избавились от незваных гостей.

Дедушка с мамой и папаем вычистили пылесосом ковры, кресла и диваны, сменили все постельное белье и полотенца и отнесли в чистку все куртки и верхнюю одежду, которую мы носили в последние несколько недель.

Когда с детской было покончено, мама рухнула на мою кровать. Я прислонилась к двери и обвела взглядом свою комнату.

— Мне бы хотелось чего-то другого, — сказала я.

— Другого? Что ты имеешь в виду? — Мама держалась за поясницу и тихонько постанывала.

— Мою детскую, — ответила я. — Я хочу, чтобы тут все было по-другому. Мне больше так не нравится. Она слишком… детская.

— И что же в твоей комнате такого детского? — нахмурилась мама.

— Все, — я взглянула на свой суперкосмический экспресс для путешествий по Вселенной, который соорудила из старых картонных коробок, на игрушечную сцену из кирпичей и крашеных досок, на шкаф, сверху донизу оклеенный пестрыми стикерами.

— Хочу новую мебель! — заявила я.

— Мы как раз собирались поговорить с тобой об этом, — сказал папай, присаживаясь к маме на кровать. — Когда родится твой братишка, нам придется кое-что изменить. Ему понадобится место.

— Только не здесь! — запротестовала я.

— Другой детской у нас нет, — возразил папай. — И мебель мы сможем купить только для него.

Я вспомнила комнату Далилы — с необъятным диваном, телевизором, пушистым ковром на сверкающем полу, и сердито уставилась на папая.

— Ты хочешь сказать, что на мои желания денег у тебя нет, и мне придется делить с братом вот эту микроскопическую комнатушку?

— Во-первых, твоя комната не такая уж и микроскопическая, — сказал папай. — А во-вторых, ты уже не единственный ребенок в семье. В Бразилии я жил в одной комнате с четырьмя сестрами.

— Но мы не в Бразилии! — возмутилась я. — Мы в Германии. И это моя комната. Мой брат может спать с вами, а играть в гостиной!

— Давайте-ка отложим этот разговор, — сказала мама. Она выглядела очень усталой. — Лола права. Сначала малыш будет спать с на— ми, а там посмотрим. А если ты, — она повернулась ко мне, — хочешь что-то изменить в своей комнате, подумай о том, что можно из нее убрать.

Она нежно улыбнулась мне, и я растерялась. Идиотская вечеринка у Далилы, вши, а теперь еще и это. Ничего не понимаю! Я, конечно, рада, что у меня будет брат и с удовольствием буду возиться с ним в своей комнате. Но она должна оставаться моей, я не хочу делить ее ни с кем.

— Хочу посоветоваться с Фло, — сказала я.

— Даже не знаю, — растерялся папай. — Как бы она не подцепила от тебя вшей.

— Их больше нет, — сказала мама. — Если хочешь, позвони ей.

Через час моя подруга уже была у меня. Никогда еще я так не радовалась ей, как сегодня. Папай приготовил пиццу, и мы съели ее прямо на полу у меня в комнате. Я рассказывала Фло про этот нескладный день, и она поддакивала в нужных местах. Потом Фло сказала, что мне нужно было напустить вшей на Далилу и Аннализу, и что у меня есть она, Фредерика, Алекс и Сол, Глория и Фабио, против дружбы с которым Алекс больше не возражает.

— Слушай, — вдруг спросила Фло, вспрыгивая на сцену. — А микрофон у тебя цел?

Я кивнула в сторону ящика, где копился всякий хлам:

— Кажется, где-то там.

— Вот он! — Фло с торжеством подняла его над головой.

Мой микрофон был сделан из пустой бутылки из-под колы, на горлышко которой Фло насадила мячик для пинг-понга, обмотав его фольгой. Сама бутылка была обернута черной бумагой, а к донышку прикреплен старый телефонный шнур.

— Помнишь? — спросила Фло.

Я кивнула и улыбнулась:

— Наше с тобой выступление? Конечно! Помнишь, что мы пели?

— Веа-веа!

— Кисс мэн, — подхватила я, — кисс герл!

Мы рассмеялись.

— Тогда мы еще и английского не знали! — заметила Фло.

— Просто пели! Классная была песня.

— Точно! — согласилась Фло. — Ты была Джеки Джонс, а я — Стелла Стар.

Она схватила желтую пластиковую табуретку и перевернула ее вверх тормашками.

Бум, бум, бум, бумм!!!

Я прыгнула на сцену, и концерт начался. Мы в два голоса горланили песню, Фло барабанила, а я вертела попкой. Тут дверь распахнулась и вошла тетя Лизбет.

— Я тоже хочу участвовать, — объявила она. — Буду вашей поклонницей.

Мы захохотали.

— Тогда ты должна визжать, тетя Лизбет! — сказала я. — И падать на пол.

Тетя так и поступила. А потом она захотела побыть поп-звездой, а мы изображали ее фанов. Потом мы построили замок из диванных подушек. Тетя Лизбет была принцессой, я — драконом, который вознамерился ее съесть, а Фло — благородным рыцарем. Она схватила мой старый пластмассовый меч, и началась великая битва.

— Эй, драконоборцы, — заглянула в комнату мама. — Всем пора спать!

Часом позже я слушала тихое похрапывание Фло и никак не могла заснуть. Вместо того, чтобы спать, я играла с карманным фонариком. Светила то на стены, то на потолок, то на мой суперкосмический экспресс для путешествий по Вселенной. Оттуда доносилось мурлыканье Белоснежки.

Внезапно на сердце у меня стало тяжело. Мне хотелось новых вещей, но и со старыми было жалко расставаться. Вот если бы у меня было и то, и другое! Но как это совместить? Чем дольше я над этим думала, тем больше запутывалась. Наконец я выползла в прихожую. Вообще-то, я намеревалась пробраться в кухню, но ноги сами понесли меня к родительской спальне.

Из-под двери пробивался свет. Я повернула ручку.

— Лола? — мама тут же села в кровати. — Что случилось?

— Не могу заснуть, — чирикнула я.

Мама откинула одеяло. Я прижалась к ней и вдохнула теплый родной запах. Папай лежал рядом и крепко спал.

Мама осторожно гладила меня по волосам, которые все еще пахли средством от вшей.

Через неделю мой день рождения. Через неделю мне исполнится одиннадцать.

— Я тоже хочу устроить вечеринку, — сказала я. — В ресторане. И позвать всех старых друзей. Хочу детскую дискотеку, как раньше. Как ты думаешь, получится?

— Поговорим завтра с папаем, ладно? — Мама поцеловала меня, но вдруг задержала дыхание и схватилась за живот. — Ого-го! Что это было?

Тут проснулся папай.

— Что у вас случилось? — сонно пробормотал он, протирая глаза.

— Лола не может уснуть, — сказала мама. — И наш малыш тоже не спит. Посмотри-ка!

Мы с папаем уставились на мамин живот. Сначала ничего не происходило, но потом на нем появился маленький бугорок и пополз влево.

— Вики! — папай сразу стал похож на маленького мальчика. — Наш сын играет в футбол! Нет, вы видели? Это же точно была нога! А ну, еще разок!

Нога или не нога — трудно сказать. Но папай был в полном восторге. Я тоже хотела бы порадоваться вместе с ним, но у меня не очень получалось.

— Я хочу попросить тебя кое о чем, папай, — сказала я.

— Не сейчас, Кокада, — отмахнулся папай и чмокнул мамин живот. — Принести тебе чаю, Вики? Или ты хочешь есть?

Я вылезла из кровати.

— Пойду-ка я спать.

Мама послала мне воздушный поцелуй, а папай проговорил:

— Появляйся побыстрее, маленький принц. Иди к своему папаю!..

В воскресенье я позвонила Алексу. Я уже знала, что он не сможет приехать на мой день рождения, но он еще не знал, где они с маман проведут ее отпуск. Я рассказала ему про вечеринку у Далилы и про вшей, на что Алекс ответил, что прошлым летом половина его класса подцепила вшей, и Мари-Лу в том числе. Меня это немного успокоило, но было как-то грустно слышать его голос. Мне так не хватало Алекса, что я попросила его прислать свою фотографию, чтобы я могла смотреть на нее, когда говорю с ним по телефону.

Вечером мы с Фло и Солом отправились в кино. Фло сидела посередине, а Сол обнимал ее плечи. Я даже заметила, как он пощекотал ее за ухом, и Фло хихикнула, хотя на экране в это время был очень печальный эпизод. А еще печальнее было то, что Алекса со мной не было!

Когда я вернулась домой, мама стояла в прихожей у телефона. И была похожа на рыбу, выброшенную на берег: дышала с трудом и закатывала глаза. Папай, хмурясь, топтался рядом с ней.

— Нет, — наконец услышала я звенящий от гнева мамин голос. — Не таких родителей, как мы! Из Германии надо высылать таких матерей, как вы! — Мама швырнула трубку.

— Что случилось? — спросил папай.

Мама повернулась к нам. Лицо у нее было все в красных пятнах. Раньше они у нее появлялись только после клубники.

— Это соседка Далилы, — сказала мама, странно глядя на меня.

— Она получила объявление и поинтересовалась у мамы Далилы, что за суперняня предлагает ей свои услуги.

— Суперняня? — недоверчиво переспросил папай. — Кто же в здравом уме станет так себя называть?

«Я», — мысленно ответила я ему.

— И ей объяснили, что это десятилетняя девчонка с отцом-чернокожим и головой, полной вшей. — Голос у мамы звучал сухо, как зачерствевший хлеб. — Бог ты мой, когда же это прекратится?

Мама обхватила живот руками и расплакалась.

Папай сжал кулаки.

Я ушла к себе в комнату и укрылась в своем суперкосмическом экспрессе для путешествий по Вселенной.

Спустя некоторое время родители постучали в мою дверь. Телефонный разговор так их огорчил, что они даже не стали меня ругать из-за объявлений. Только попросили, чтобы я больше их не расклеивала.

Да мне уже и самой перехотелось.

Хуже вшей может быть только новость о том, что у кого-то завелись вши.

Как только утром я вошла в класс, Марсель почесал голову и заухал, как шимпанзе. Раздались одобрительные возгласы и девчачье хихиканье. Девочки собрались вокруг Далилы, но когда я, стиснув зубы, направилась к своему месту, они разлетелись во все стороны, будто я была заразным пришельцем из другой галактики. Аннализа плюхнулась на мой стул и потащила Саюри на свое прежнее место.

— Здесь занято, — с ядовитой ухмылочкой объявила она. — Свободная от вшей зона, если ты понимаешь, о чем я.

Саюри опустила глаза, а Далила уставилась на меня с нескрываемым отвращением. На этот раз у меня зачесались не голова, а руки. Я бы с удовольствием набросилась на Аннализу — как тогда, когда мы отмечали мой день рождения. Тогда она во всеуслышание говорила гадости про «Жемчужину юга». Но сейчас моих друзей рядом не было. Я стояла посреди нового класса совершенно одна, и все мои одноклассники таращились на меня. Слезы душили меня, а обезьяньи крики за спиной звучали все громче.

Я стиснула в кулаке маленького серебряного льва, которого подарил мне Алекс. Хорошо, если бы он стал большим ручным львом — тогда бы я натравила его на этих паршивых мартышек.

— Что здесь происходит? — громко спросила, входя в класс, фрау Кронберг. — Я попала в зоопарк?

Обезьяньи крики мигом стихли. Все бросились по своим местам. А я осталась стоять на месте, словно окаменела, и когда фрау Кронберг направилась ко мне, я так стиснула зубы, что они заскрипели.

— У Лолы вши! — выкрикнула Аннализа.

Фрау Кронберг нахмурилась.

— Это правда? — спросила она.

В классе стало тихо-тихо, и я сразу почувствовала себя преступницей на скамье подсудимых. Глаза у меня жгло, в груди стало тесно. В портфеле лежало мамино письмо, которое я должна была передать моим классным руководителям. Там было сказано, что у меня нет вшей, и если требуется, мы можем предоставить справку от врача.

— Лола? — фрау Кронберг сделала еще один шаг в мою сторону, внимательно глядя на мои волосы. — Я, кажется, задала вопрос. Ты онемела?

«Может, и онемела, — подумала я. — А может, и оглохла вдобавок». Выходит, фрау Кронберг спрашивает у меня, правда ли то, что сказала Аннализа. Чего она собирается этим добиться? Я что, должна попросить прощения у класса? Или уйти? Уж это я бы сделала с огромным удовольствием!

Наконец мое оцепенение прошло. Я пулей пронеслась мимо учительницы и вылетела из класса.

Через час пришла мама. Фрау Кронберг позвонила ей в больницу, чтобы сообщить, что я ушла из школы без разрешения и что у нас случился маленький инцидент с одноклассниками, но она с ними уже поговорила.

— Маленький инцидент? — фыркнула я. — Да они просто издевались надо мной! Ненавижу эту школу, ненавижу этот класс. Я туда вообще больше не пойду!

Мама погладила меня по волосам, которые все еще попахивали этим дурацким средством, и поднялась, потому что зазвонил телефон. Через минуту она вернулась в комнату с трубкой в руках и улыбкой на губах.

— Это тебя, — сказала она.

Звонила Саюри.

— Извини, — сказала она. — Мы сегодня вели себя как последние идиоты. Ты завтра придешь?

— Да, — ответила я. — Но не потому, что мне хочется, а потому, что надо.

И повесила трубку.

Мама все еще стояла в дверях. Улыбка с ее губ уже исчезла. Она догадалась, что Саюри хотела попросить у меня прощения, и, похоже, моя реакция ее разочаровала.

— Короткий разговор, — заметила она.

— Тебя это не касается, — огрызнулась я. — Это мой короткий разговор, а не твой.

Я сунула трубку под подушку и скрестила руки на груди. На сердце у меня стало еще хуже. До сих пор я сердилась на других, но теперь к этому добавилась злость на себя.

— Мышка, — сказала мама. — Не думай, что все обстоит гораздо хуже, чем на самом деле. Саюри молодец, что попросила у тебя прощения. Ей, конечно, было нелегко это сделать…

— Прекрати! — выкрикнула я, сердито глядя на маму. Слова ничему не могут помочь. Наоборот. Да и она сама хорошо знает, какая я злопамятная.

Я не могу стать милой и любезной только потому, что кто-то попросил прощения. Почему мама этого не понимает? Почему у меня такое чувство, будто она не на моей стороне?

Мама вздохнула и сказала:

— Мне нужно возвращаться на работу. Справишься сама, пока папа не вернется из «Жемчужины»?

Она положила руку на живот, который за последние недели заметно увеличился. Значит, мой маленький братишка тоже подрос. Вот кому не нужно ни о чем тревожиться — днем и ночью он вместе с мамой.

Мне вдруг ужасно захотелось снова оказаться в мамином животе, и ничего не видеть и не слышать. Правда, место занято, да и желание, прямо скажем, безумное. Поэтому я ответила, что прекрасно справлюсь, и мама успокоилась. Она снова улыбнулась и сказала, что на кухне есть тортилья. Это такой испанский омлет с картошкой, который я очень люблю.

Но сегодня у меня не было аппетита.

Когда мама ушла, я решила позвонить Фло. Она не ответила, и я набрала номер Фредерики, а потом Сола. Всех своих друзей я обнаружила в конце концов у Ансумана. Они вчетвером делали задание по биологии. Ансуман предложил мне присоединиться к ним, но у меня не было никакого желания.

Я позвонила Алексу, потом Глории. Наконец, Фабио. Никого.

Белоснежка отправилась гулять. Я обнаружила ее в садике у нашей соседки Вивиан Балибар, которой тоже не оказалось дома. Она уехала отдыхать в усадьбу своей подруги, где теперь жила моя коза — тоже Белоснежка.

Я хотела съездить туда на осенних каникулах, но для этого надо было пережить еще несколько школьных недель. Я схватила ежедневник, твердо решив нарисовать по черепу на каждом дне недели, даже на той субботе, на которую приходился мой день рождения. Все страницы в нем были пустыми, кроме сегодняшней, — 27 сентября. Там было вписано оранжевым фломастером: «16:00–17:00 — танцевальная группа?»

Я вспомнила, как сделала эту запись пару недель назад. Я специально писала помельче, в одну строчку, чтобы на остальных можно было отмечать время, когда я буду сидеть с чьим-то малышом. Теперь об этом можно забыть. После того, что сказала соседка Далилы, у меня не осталось ни одного шанса. Фло права. Все это несерьезно.

Правда, жирный вопросительный знак после записи почему-то больше не казался мне таким уж вопросительным. Он вплотную прижался к правому полю страницы и больше походил на восклицательный.

С начала учебного года физкультура была у нас уже шесть раз. Преподаватель физкультуры был пожилым человеком в поношенном спортивном костюме. На уроках мы обычно играли в мяч, и после занятий в спортзале разило потом.

Но сегодня широкие окна спортзала были распахнуты настежь. Яркий солнечный свет заливал дощатый пол. В зале собралось человек двадцать. Девочек больше, чем мальчиков, и все они были минимум на голову выше меня. А может, мне это просто показалось из-за того, что на меня никто не обращал внимания.

Да я и сама никак не могла отлепиться от дверного косяка. Фабио болтал со старшими мальчиками, а Глория стояла рядом с темнокожей женщиной и размахивала руками. У женщины были длинные черные волосы, перехваченные на лбу желтой лентой. Она была очень изящная, в белых леггинсах и коротком топике, из-за чего ее кожа казалась еще темнее. Глория, как и другие девочки, была в узких гимнастических брючках и маечке. Мальчики тоже были в спортивных брюках. А я?

Я так торопилась, что позабыла об одежде. Позволят ли мне танцевать в джинсовом комбинезоне и желтой футболке? И позволят ли вообще танцевать? Фабио говорил, что возьмет меня с собой, — и вот я пришла. Но чего, собственно, я жду? Мое сердце так колотится, что я не смогла бы выговорить ни слова, не то что станцевать.

Герр Деммон сидел, поджав ноги, перед столом с колесиками, на котором был установлен проигрыватель. Он вынул один диск, поставил другой, поднялся, и тут же зазвучала ритмичная музыка в стиле хип-хоп. Герр Деммон хлопнул в ладоши, требуя внимания. По его команде все начали разминку. Сначала просто бежали под музыку, потом двигали бедрами, выпячивали грудь, махали руками и ногами, вращали плечами и головой.

У меня все тело зачесалось, как случается всякий раз, когда я слышу музыку. Тысячи муравьев бросаются бежать по моим артериям и требуют, чтобы я начала двигаться. Обычно я танцую в своей комнате или с папаем в «Жемчужине юга», если там играет ансамбль или проходит детская дискотека. Последний раз я танцевала в Бразилии со своей кузиной Габриэлой. Я никогда не ходила ни в какие танцевальные кружки, и уж тем более без приглашения.

Пока все эти мысли проносились у меня в голове, герр Деммон наконец меня заметил. Он сначала удивился, потом улыбнулся, а через секунду меня увидел и Фабио. На его лице появилась широкая улыбка. Он махнул, чтобы я подошла, но я стиснула губы и покачала головой. «Беги отсюда!» — говорила моя голова. «Танцуй!» — требовало мое тело.

На меня взглянула одна из старших девочек. На ней был облегающий черный костюм, белокурые волосы собраны в конский хвост. Она как раз прыгала, и хвост прыгал вместе с ней. Я невольно сглотнула. Это же та самая Салли — девушка с фотографии в гараже Гарсиэллы! Она просто супер, только улыбка не очень приветливая. Словно она собирается спросить: «Что ты здесь забыла?».

Я и сама уже не впервые задавала себе этот вопрос.

— Ноги! — крикнул герр Деммон. — Сосредоточьтесь только на ногах. Они командуют всем вашим телом. Не думайте, просто делайте то, чего хотят ваши ноги.

Все начали бегать, приседать, топать и прыгать. Было заметно, что делают они это далеко не впервые. Похоже, я была здесь единственной новенькой. Никто не хихикал и не стеснялся. Салли приплясывала на кончиках пальцев, и ее тело вытягивалось в струнку, когда она совершала прыжок за прыжком.

Герр Деммон взглянул на меня так, что я сразу поняла, кого здесь надо слушаться. Мои ноги уже избавились от кроссовок, и я стала делать то, чего им хотелось.

Я все еще не отходила от двери, но постепенно начала покачиваться на кончиках пальцев, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, а потом стала подпрыгивать в такт музыке. Теперь и Глория меня заметила. Она улыбнулась, отбивая степ, и подняла вверх большой палец.

— Теперь колени, — крикнул герр Деммон. — Сгибайте, выпрямляйте, вращайте ими, теперь пусть они командуют вашим телом!

Я согнула одну ногу и подняла колено вверх, прислушалась к ощущениям и почувствовала, что мои ноги и бедра сами собой следуют за коленом. Удивительно! Я никогда раньше не обращала внимания на колени, кроме того случая, когда свалилась с велосипеда и разбила одно из них. Но теперь мое колено стало самым настоящим крутым боссом, и это было так необычно!

Потом мы проделали то же самое с бедрами, с грудной клеткой, локтями и руками. Я покосилась на Салли. Та вращала руками над головой и при этом покачивала бедрами — все быстрее и быстрее.

Когда музыкальная композиция закончилась, герр Деммон велел нам образовать круг. К нему присоединилась темнокожая женщина. Я перевела взгляд с нее на Фабио и удивилась — до чего же они оба похожи. Да ведь это же его мама!

Я стояла рядом с Глорией, и мое сердце колотилось, как ненормальное.

— В нашей группе сегодня двое новичков, — сказал герр Деммон и повернулся к темнокожей женщине. — Позвольте представить вам Дарию Силву. Она родом из Бразилии, но уже много лет работает в Германии танцовщицей и преподавателем танца. В прошлом году она преподавала в нашей школе капоэйры, а в этом я упросил ее поработать с нами. — Он опустил руку на плечо женщины: — Мы рады, что ты согласилась!

Все захлопали, даже Фабио. Женщина улыбнулась и слегка поклонилась.

И знаете, что здорово? Фабио совершенно не смущало то, что преподавателем будет его мама. Он стоял вместе со всеми и делал то же, что и другие. А вот я вдруг ужасно смутилась. И произошло это потому, что герр Деммон перевел взгляд на меня, и все повернулись вслед за ним. Мне стало жарко. Второй раз за день я оказалась в центре внимания, и мне сразу захотелось превратиться в невидимку.

— А это Лола, — сказал герр Деммон. — Она в пятом классе, ее отец тоже из Бразилии. — Он улыбнулся мне. — Вообще-то, наша группа не для новичков, но Фабио сказал, что ты уже умеешь танцевать. Еще пару недель назад он спрашивал меня, можно ли тебе к нам присоединиться. Я вижу, ты все-таки приняла решение!

Я кивнула. Сказать ничего я не могла, потому что все на меня смотрели. Но это были совершенно другие взгляды, чем утром у моих одноклассников. Меня разглядывали весело и с любопытством. Фабио что-то шепнул мальчику рядом, а Глория схватила меня за руку и пожала. Вот здорово-то!

— Прекрасно, что ты теперь с нами, — сказала Дария.

Улыбка у нее оказалась такая же широкая, как и у Фабио. Я опять кивнула, и мне на мгновение показалось, что мальчики сейчас засвистят и заухают. Ничего подобного: вместо этого все по очереди назвали свои имена, а потом герр Деммон с Дарией рассказали о своих планах. Они хотели объединить различные танцевальные стили в один номер, и выступить с этим номером в актовом зале в конце полугодия. Репетиции будут проводиться дважды в неделю — по понедельникам и средам.

Герр Деммон будет вести группу хип-хопа и современного танца, а Дария будет преподавать бразильские танцы.

Так началось наше первое занятие. Дария сказала, что хочет показать нам основные движения самбы. Бразильцы танцуют ее прямо на улице, и не только во время карнавала. Самба вобрала в себя движения многих танцев, которые африканские рабы привезли из Конго и Анголы на новую родину, а сегодня она стала самым популярным бразильским танцем. Затем Дария поставила песню Жильберто Жило, которую я хорошо знала, — не хуже, чем основные движения самбы.

Сначала мы учились делать шаг вперед и шаг назад. При этом нужно двигать еще и бедрами. Я никогда не задумывалась о том, как правильно выполнять эти движения. Просто умела двигаться именно так — как умею есть или пить.

Поэтому повторять за Дарией мне было просто. Она повернулась к нам спиной и, ничего не объясняя, начала двигаться. Все остальные тоже пытались повторять ее движения. Нам с Фабио и Глорией это было не трудно, чего не скажешь о других. Даже Салли, стоявшая в первом ряду, то и дело сбивалась с ритма, хотя Дария двигалась медленно, как в замедленной съемке. Наконец Салли со стоном остановилась и обернулась. Я стояла позади нее, и мы оказались нос к носу.

— У тебя это в крови, — сказала она с легкой завистью. — Можно, я попробую повторять за тобой?

— Конечно, — кивнула я, чуть не лопаясь от гордости.

Я стала двигаться как можно медленнее и четче, а Салли поглядывала то на меня, то на Дарию.

Спустя некоторое время у нее стало получаться гораздо лучше, но когда Дария закончила это упражнение, Салли вытерла пот со лба.

— Где это ты научилась так профессионально танцевать? — спросила она.

Мне пришлось подумать, прежде чем ответить.

— Наверное, просто повторяла чьи-то движения, — ответила я. — Мы часто танцуем с моим папаем. У нас бразильский ресторан со сценой, там иногда играют ансамбли бразильской музыки и приходят потанцевать много бразильцев.

— Хорошо тебе, — сказала Салли.

— Это точно, — согласилась я, думая о том, как мне повезло.

Еще совсем недавно я писала своему еще не родившемуся братишке, что научу его танцевать самбу. А теперь эта десятиклассница повторяет за мной танцевальные движения!

Вторую половину занятия вел герр Деммон: он показывал нам движения хип-хопа. Салли стояла теперь рядом со мной. И хотя самба у нее получилась не сразу, в остальном она танцевала классно! И герр Деммон тоже! Мы разучили бег на месте и «лунную походку» Майкла Джексона, которая напоминает ходьбу по движущемуся конвейеру. И это совсем не так просто, как кажется на первый взгляд. Пот градом катился с меня, и теперь уже Салли пришлось мне помогать. Она делала все медленно, чтобы я могла рассмотреть каждый элемент, а когда она наконец удовлетворенно кивнула, я была на седьмом небе от счастья.

В конце мы проделали еще несколько общих упражнений.

— Классно, что ты к нам пришла, — сказала Глория, когда занятие закончилось.

Фабио тоже меня похвалил. Но я едва слушала — все мои мысли были заняты Салли. Она стояла со старшими ребятами, но когда они двинулись мимо нас к выходу, вдруг остановилась и наморщила лоб.

— Где-то я тебя уже видела, — сказала она.

— Наверно, в школьном дворе, — предположила я.

Салли покачала головой. Тут из кармана ее куртки донеслась музыка. Салли вытащила мобильник и, уже уходя, бросила:

— Тогда до среды. Пока-пока, Лола!

— Пока-пока, — повторила я, прислушиваясь к этим словам. Я еще никогда так не прощалась. Но звучало прикольно. Немного по-детски.

Домой я мчалась в ритме самбы, повторяя про себя «Пока-пока»! И одновременно думала: «Еще две ночи — и новое занятие!»

На ужин были блинчики. Мама специально их напекла, чтобы меня утешить, но утешения мне больше не требовались. Я, не умолкая, говорила о танцах. Мама вздохнула с облегчением, а папай смотрел на меня с гордостью.

— А что с твоим днем рождения? — спросила мама, пока я посыпала очередной блинчик сахаром и корицей и сворачивала его в трубочку.

Ай! Совсем забыла про собственный день рождения. Еще пять ночей — и мне исполнится одиннадцать! Я вспомнила про детскую дискотеку, но когда спросила папая об этом, он только покачал головой.

— Слишком поздно, Кокада. В ресторане на субботу и воскресенье все расписано, а нам сейчас очень нужны деньги. Детская дискотека не приносит прибыли. И сейчас мы не можем себе позволить закрыть ресторан на целый вечер. — Он положил руку на мамин живот. — Скоро твой братишка усядется за этот стол, и ему тоже захочется блинчиков. Мама довольно долго не сможет работать. На это время нам нужно запастись деньгами.

— Я хотела поработать няней, — вырвалось у меня. — Тогда и я, может, кое-что заработала бы. Но вы же не разрешили! А теперь мне придется отказаться от вечеринки только потому, что вам нужны деньги! Это неправильно, папай!

Папай уложил на блинчик листок салата, лук, мясной фарш и стал сворачивать. Мама специально печет блинчики отдельно, чтобы каждый мог положить в них такую начинку, какая ему нравится. Я больше люблю сладкую, папай — острую и солоноватую.

— Я не говорю, что нужно отказываться от вечеринки, — успокоил меня папай. — Ты можешь устроить ее дома. Другие дети так и поступают.

У других детей большие комнаты, подумала я, но вслух произнести это не решилась.

У мамы на тарелке лежал ломтик хлеба из муки грубого помола, салат из квашеной капусты и какие-то пророщенные семена. В последнее время ей пришлось поменять диету, так как она начала слишком полнеть. Ох, как же эти семена с виду напоминали вшей! Вид у них был отвратительный, а вкус еще хуже. Мама с трудом разжевала их и запила йогуртом.

— Папай прав, Лола, — сказала она, вытирая молочные усы. — Свой день рождения ты можешь отпраздновать дома. Мы украсим гостиную, и вы сможете там потанцевать. Надеюсь, я не слишком замотаюсь.

Я тоже на это надеялась, потому что в последнее время мама очень быстро уставала. Она не могла поднимать ничего тяжелого, и любое напряжение вызывало у нее одышку.

В конце концов я решила, что домашняя вечеринка — не худший вариант, и отправилась к себе, чтобы обдумать детали и список гостей. А заодно кое-что добавила к перечню подарков, на которые я рассчитывала. Он уже давно висел в кухне на холодильнике.

Теперь там значились:

— мобильный телефон;

— сережки;

— бумага для писем;

— новая мебель в мою комнату (если получится);

— брюки для занятий танцами;

— черный спортивный костюм;

— два топика: желтый и зеленый;

— книги («Учительница, я уменьшился!», «Крокодил на Серебряном озере», «Как я становлюсь бессмертным»);

— диск с записями Майкла Джексона.

Рассчитывать на то, что я получу все это сразу, не приходилось. Поэтому я на всякий случай поставила восклицательные знаки рядом с мобильным телефоном и экипировкой для занятий танцами. Если у меня появится мобильник, я смогу отправлять эсэмэски Алексу… и Салли.

Между прочим, на холодильнике я обнаружила еще один список. Он был озаглавлен «Для малыша» и показался мне раз в десять длиннее моего.

А вот список моих гостей вышел таким коротким, что даже дискотеки в «Жемчужине» не получилось бы. Я собиралась пригласить Фло, Фредерику, Сола, Ансумана, Глорию и Фабио. Рядом с последним именем я поставила было вопросительный знак, но потом зачеркнула его. Теперь, когда с Алексом все улажено, я запросто могла приглашать Фабио и рассказывать Алексу о занятиях в танцевальной группе. Там для меня главной была Салли, а не Фабио. Я помнила, как она училась у меня танцевать самбу, и как здорово она отплясывала хип-хоп. Невозможно было ею не залюбоваться. Я бы и ее пригласила с удовольствием, но не стала этого делать.

Вместо Салли я внесла в список другое имя.

— Спасибо, — сказала Саюри, когда на следующее утро в вестибюле школы я вручила ей приглашение. Приглашения я написала еще вечером.

Мне показалось, что она искренне рада.

— Приду с удовольствием, — сказала она с неуверенной улыбкой. — Значит, ты принимаешь мои извинения?

— Конечно, — ответила я. — Прости, что нагрубила тебе по телефону. Иногда мне требуется время, чтобы немного остыть.

Саюри кивнула и отступила на шаг, пропуская какого-то десятиклассника.

— Мне тоже, — сказала она. — Причин у тебя было достаточно.

— Что сказала в классе фрау Кронберг? — спросила я, когда мы уже шли в классную комнату.

— Она сказала, что вши — не причина для бойкота. Такое может случиться даже в самых благополучных семьях, и мы должны попросить родителей внимательно осмотреть наши головы, — Саюри закатила глаза. — Правда, за них это уже сделала накануне прислуга в доме Далилы. Ее мать попросила эту женщину, чтобы она нас осмотрела, потому что визажист отказывался продолжать… Да что говорить — эта вечеринка с самого начала была полным бредом. Ты ничего не потеряла.

— Я в этом и сама уверена, — сказала я.

Порадовало меня и то, что Саюри спросила, не хочу ли я сесть рядом с ней. Я бы пересела с удовольствием, но что скажет ее соседка Дебора?

Никаких проблем: Дебора пересела на место Аннализы, а Аннализа уселась рядом со своей обожаемой Далилой, и я была просто счастлива оттого, что теперь могу любоваться этой парочкой только издали. Вдобавок, сегодня больше никто не изображал шимпанзе, а Гус даже извинился за вчерашнее, хотя он насмехался надо мной меньше всех.

На уроке немецкого герр Деммон подмигнул мне, а когда я рассказала Саюри, что оказалась единственной пятиклассницей на занятиях танцевальной группы, она округлила глаза.

— Здорово! — только и сказала она.

А на большой перемене со мной поздоровалась Салли. У нас в школе есть кафетерий, где можно перекусить. Раз в месяц нам выдают талончики, чтобы мы не расплачивались наличными. Мы с Саюри, Фло, Фредерикой и еще одной девочкой из их класса сидели за столом и жевали хотдоги. Фло расспрашивала меня о занятиях. И как раз в тот момент, когда я заговорила про самбу, мимо нашего стола проходила Салли с парнем постарше. Она увидела меня, остановилась и сказала с улыбкой:

— Привет, Лола!

— Привет! — ответила я, и Салли пошла дальше.

Я чуть не лопнула от гордости, и прежде всего потому, что краем глаза заметила, как из-за соседнего столика за нами наблюдают Аннализа и Далила. Вот, наверно, удивились эти глупые курицы!

За едой я раздала приглашения Фло, Фредерике, Солу и Ансуману. Фредерика в этом году отмечала свой день рождения на каникулах, поэтому вечеринку не устраивала. В прош— лом году мы праздновали вместе, и я снова вспомнила, что с нами был Алекс, — и вздохнула.

Глория и Фабио уехали на экскурсию со своим классом, поэтому приглашения я вручила им только в среду на танцевальных занятиях.

Глория одолжила мне леггинсы и топик. Они оказались чуть-чуть великоваты для меня, но все равно были гораздо удобнее, чем джинсы или тренировочный костюм.

На занятиях после разминки мы разучивали всевозможные прыжки. Герр Деммон заставлял нас прыгать через мат, отталкиваясь то правой, то левой ногой. Вторая нога при этом должна была оставаться вытянутой. Некоторые из старших ребят умудрялись перепрыгивать даже через два мата, а Салли просто летала.

Я не могла оторвать от нее взгляд. Мне нравилась ее прическа: она собирала волосы в хвост, а одну прядку заплетала в тоненькую косичку. Мне нравилось, как она красится: чуть-чуть туши для ресниц и светло-розовая помада, от которой ее губы казались шелковистыми, как лепестки. Она не походила на Барби, как Аннализа, а просто была красавицей. Даже кожа у нее была, как шелк, а грудь уже очень заметная. Интересно, есть у нее друг? Я была в этом уверена на все сто. Я представляла, как расскажу ей про Алекса, и как она отнесется к тому, что у меня есть друг в Париже.

Мама Фабио сегодня тоже сосредоточилась на прыжках, и с ними я справилась получше. Мы высоко подпрыгивали, прижимали пятки к ягодицам и разводили руки широко в стороны, как Иисус на кресте. Из проигрывателя звучали африканские барабаны, и от этого ритма казалось, что дрожит все тело. Иногда музыка действует просто восхитительно, и ты чувствуешь себя в два раза живее, чем обычно.

Герр Деммон тоже участвовал, а Дария его поправляла. И наоборот. Мой дедушка говорит, что учиться никогда не поздно, но некоторые взрослые этого не понимают и ведут себя так, будто все знают и все умеют. Как, например, преподаватель математики из моей старой школы герр Коппенрат или фрау Кронберг. Я представила их прыгающими, и рассмеялась. Зато герр Деммон просто классный! Салли, похоже, он тоже нравился. Каждый раз, когда он кивал ей или хвалил, она краснела.

Вообще-то герр Деммон хвалил всех — так же, как и Дария. Если у кого-то не получалось, или кто-то ошибался, они ободряли его и продолжали хвалить так, как если бы все шло просто отлично. В конце занятия мы немного поработали в ритме самбы — встали в круг, а потом поочередно выходили в центр и танцевали. Но теперь от нас требовалось делать не только те шаги, которые мы уже выучили, но и то, что приходит в голову на ходу. Фабио добавил к самбе движения из капоэйры, Глория танцевала форро — танец из Cеверной Бразилии, Салли прошлась, покачивая бедрами и приседая, пока ее попка едва не коснулась пола, а потом снова выпрямилась. Мальчики постарше одобрительно присвистывали, и выглядело это очень-очень сексуально. Тот, кто находился в центре круга, сам выбирал того, кто займет его место следующим. И Салли выбрала меня!

Я станцевала танец Ошумы, и мама Фабио мне улыбнулась.

— Белеза! — сказала она по-бразильски, когда я закончила. Это означает «красота», но так говорят и тогда, когда чем-нибудь восхищаются.

Я выбрала герра Деммона, и тот исполнил «лунную походку». Конечно, не так, как Майкл Джексон, но очень профессионально. Он будто взаправду шел по конвейеру, который двигался ему навстречу. Класс!

Вечером я собиралась обсудить с мамой и папаем свой день рождения, но когда пришла домой, мама лежала на диване и выглядела совсем плохо.

Папай сидел рядом и гладил ее руку.

— Не волнуйся, Вики, — твердил он. — Это пройдет. А если нет, завтра сходим к Францу.

— Что случилось? — испуганно спросила я.

— Ничего, — ответила мама. — Просто голова болит, и малыш беспокоится. Наверно, переутомилась. В больнице сегодня много работы, ни на минуту не присела. Надо чуть-чуть отдохнуть, вот и все!

Папай приготовил рис с фасолью для меня и салат из свежей капусты для мамы и пообещал, что в пятницу поможет мне подготовиться к вечеринке.

— Завтра все обсудим, — сказал он.

Я покосилась на маму. Она была очень бледная, и я опять разволновалась. Да так, что у меня началась бессонница.

Поэтому я превратилась в Лалу Лу и танцевала с малышом на руках, пока он не успокоился. Я исполняла танец Ошумы, укачивая младенца, и он под музыку сосал пустышку со вкусом меда, которую автомат выдал моей помощнице тете Лизбет. Когда малыш уснул, я еще долго не спала и думала о своем маленьком братишке у мамы в животе.

«Преэклампсия», «токсоплазмоз» и «листериоз». Звучит, как волшебные слова из нашей с Фло коробки. К сожалению, это не так. Я узнала об этом на следующий день, когда обнаружила на мамином прикроватном столике книгу для беременных. После обеда папай с дедушкой закупали продукты для ресторана, а у мамы смена в больнице была до шести, и я осталась одна.

Вообще-то, мне тоже следовало бы потрудиться. Домашнее задание по математике давно этого дожидалось. Мы как раз проходили «объем», и нужно было подсчитать, сколько литров может поместиться в различные по размерам сосуды. Я грызла ручку, но в голове у меня была только мамина головная боль, которая к утру стала еще сильнее. Тогда я решила вытереть везде пыль, чтобы хоть как-то порадовать ее, и обнаружила эту книгу.

Там говорилось не только о том, как протекает беременность, но и о всяких осложнениях, которые могут случиться в это время. Преэклампсия — это опасный токсикоз, который сопровождается головной болью. Токсоплазмоз — заболевание, которое вызывают микроскопические паразиты, обитающие в сыром мясе и экскрементах животных, особенно кошек. Листериоз — очень редкая инфекция, которая может вызвать ужасные последствия. Поэтому беременным не рекомендуется пить сырое молоко.

Из книги нельзя было понять, что такое инфекция, но я и без этого испугалась. Я даже не представляла, что маму и братишку подстерегает столько опасностей! Я подумала про мамину головную боль, Белоснежкин туалет и молоко в холодильнике. Чтобы мама была поосторожнее, я нарисовала здоровенный череп и приклеила его к бутылке молока. Потом убрала из прихожей кошачий туалет и поставила его, — тоже с изображением черепа, — в своей комнате. Затем я решила порадовать маму «ванной Клеопатры», когда она вернется домой. О ней я тоже вычитала в книге для беременных. Правда, заниматься ее приготовлением там советовали мужу, но у папая и без того по горло работы.

Для «ванны Клеопатры» нужно смешать два литра молока с тремя чашками морской соли и чашкой меда и растворить эту смесь в воде с температурой 37 градусов. Мерцание свечей и классическая музыка помогут создать подходящую атмосферу.

Именно то, что нужно маме! И все составляющие под рукой. Мама обычно приходит примерно без четверти семь, а в половине шестого я взялась за дело. К сожалению, хорошо смешать молоко с медом у меня не вышло. Мед скатывался в шарики, поэтому пришлось разогреть всю смесь на плите.

Я помешивала жидкость в кастрюльке, пока весь мед не растворился. Потом я сняла молоко с плиты, всыпала туда морскую соль, еще раз все перемешала и с полной кастрюлькой направилась в ванную. Было шесть ноль пять. Я открыла теплую воду, вылила в ванну молоко с солью и медом, притащила свой проигрыватель и вставила в него диск с бразильской гитарной музыкой. Правда, на кухне вместо свечей валялось только несколько огарков.

Чтобы атмосфера была соответствующей, мне пришлось залезть в свою копилку и бежать за свечами. Магазин находился сразу за углом. Сейчас было шесть десять, а ванна даже на четверть не наполнилась. Я все успевала!

В магазине имелись даже свечи с ароматом ванили и меда. Правда, стоили они два евро пятьдесят центов, но для мамы мне ничего не жалко. К счастью, возле кассы никого не было, поэтому через три минуты я уже выходила на улицу. Напротив магазина текла речушка, на противоположном берегу которой находилась моя старая школа. На берегу на скамейках днем сидели старушки, а вечером собирались музыканты и пили пиво.

Но когда я вышла из магазина, на скамье напротив сидел совсем другой человек. Молодая девушка со светлым конским хвостом. В руке у нее было мороженое, а перед ней стояла коляска.

Я глазам своим не поверила.

— Салли? — воскликнула я.

Девушка обернулась и улыбнулась. Это и в самом деле была она.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, когда я перебежала дорогу.

— Я здесь живу, — ответила я и покосилась на коляску. — А ты?

— Нянчу малыша, — сказала Салли, кивнув на малыша в коляске.

Младенец лежал смирно и сосал пустышку с синим зайчиком. Он был старше, чем Карл из бабушкиного книжного магазина, и гораздо симпатичнее. На головке у него курчавились каштановые волосы, а глаза были такими темными, что зрачков не было видно. Кожа у него была цвета кофе с молоком.

— Это Антон, — сказала Салли. — Они живут возле Городского склада, но по четвергам малыша привозят сюда на специальную гимнастику. Сегодня его мама занята, поэтому с ним пришла я.

Я вспомнила, что рядом находится специализированный детский центр, где для детей проводятся различные оздоровительные курсы.

Малыш побарахтался, выплюнул соску и улыбнулся мне. Я растерялась.

— А сколько ему? — робко спросила я.

— Восемь месяцев, — ответила Салли. — Правда, милый?

— Да, — выдохнула я. — А можно… могу я подержать его на руках?

— Конечно, — сказала Салли. Она вынула малыша из коляски и усадила ко мне на колени.

— Ба-ба, — сказал Антон, схватил мой кулончик со львом и потянул к себе. Вот так силища!

— Эй! — засмеялась я. — Нельзя!

— Мммба! — заявил Антон и похлопал меня по щеке ручкой. А потом запрыгал у меня на коленях. Он был такой теплый и пах просто замечательно. Детским кремом, солнцем и самим собой.

Я разжала пальчики, все еще стискивавшие кулон, осторожно убрала маленькую ручку и легонько покачала малыша. Антон радостно забулькал.

— Кажется, ты ему понравилась, — сказала Салли. Она внимательно на меня посмотрела, слегка нахмурилась, а потом заулыбалась до ушей.

— Теперь я знаю, где я тебя видела! — объявила она. — Ты — суперняня!

— Э-э… — я почувствовала, что краснею. — С чего ты взяла?

— Видела твое объявление, — сказала Салли. — Оно валялось в прихожей у мамы Антона. Она говорит, что нашла его под дворником на стекле машины, и считает, что это ужасно оригинально.

Я сглотнула. «Антон в машине»! Я вспомнила автомобиль с детским сиденьем, на котором оставила объявление, когда возвращалась от Алекса. Оригинально? Мне стало не по себе. Десятилетняя (ну пусть почти одиннадцатилетняя) девчонка утверждает, что она суперняня и обещает присматривать за ребенком, как никто. А сама не способна даже прокатить малыша в коляске, не врезавшись в дерево. Почему Гарсиэлла не отговорила меня от такой глупости?

Я перестала покачивать коленями, и Антон сразу забарабанил ножками.

— Я, я, я! — повторял он.

Я опять начала качать. Антон забулькал, а Салли поинтересовалась, отозвался ли кто-нибудь на мое объявление.

— Нет, — пожала я плечами. — Наверно, я еще слишком маленькая.

— А почему тебе хочется нянчить именно мальчиков? — снова улыбнулась Салли. Должно быть, вспомнила текст моего объявления.

«Опытная няня позаботится о ваших новорожденных сыновьях»!

Я представила, как Салли и мама Антона хохотали над этими словами, и почувствовала себя законченной идиоткой.

— У меня скоро будет маленький братишка, — сказала я. — И я хочу быть к этому готовой. У меня есть маленькая тетя, но ей уже три года, и, кроме того, девочки сильно отличаются от мальчиков.

— Трехлетняя тетя? — удивилась Салли. — Круто! Как же так получилось?

Я рассказала, что бабушка родила маму в семнадцать лет, а в сорок пять снова забеременела.

— Когда родилась Лизбет, мне было семь, — добавила я. — А у тебя есть братья или сестры?

Салли покачала головой:

— Мама говорит, что одного ребенка более чем достаточно.

Я даже вздрогнула — до того сухо и резко прозвучал ее голос.

Антон начал икать, и я перестала его качать. Салли достала из кармашка коляски бутылочку с соской.

— Вот, — сказала она. — Дей ему попить — это помогает.

Я предложила соску малышу, и он сразу же начал жадно пить. И при этом смотрел на меня своими огромными черными глазами. На сердце у меня сразу стало очень тепло.

— А у мамы Антона темная кожа? — спросила я.

Салли покачала головой:

— Нет. У него темнокожий отец, но он ушел от них. Они живут вдвоем. Когда я была маленькой, мама Антона была моей няней, а теперь я за ним присматриваю.

Салли улыбнулась. Ее белокурые волосы отливали шелком.

— Если хочешь, можешь как-нибудь прогуляться вместе с нами.

Я была готова броситься на шею Салли!

Добрый знак. Именно это я подумала, когда увидела наклейку «Антон в машине». Я вспомнила, как когда-то мой воздушный шарик с записочкой, в которой было желание обзавестись близкой подругой, зацепился за мачту парусника «Рикмер Рикмерс». Его сняла оттуда Фло, она-то и стала мне верным другом. «Это же чудо, — сказала тогда мама, — что шарики иногда попадают туда, куда надо».

Но с объявлениями все по-другому. Я уже почти отказалась от желания стать няней, и тут появилась Салли.

Я как раз хотела спросить, когда они с Антоном отправятся на прогулку в следующий раз, когда послышался оглушительный вой сирены. По Оштерштрассе мчалась пожарная машина. Видно ее было издалека. Другие машины прижимались к обочине, а сирена завывала все громче и громче. Пожарная машина поравнялась с нами и свернула на нашу улицу. Антон вздрогнул, выплюнул соску и расплакался.

— Тише-тише, — сказала Салли, ласково поглаживая малыша по головке, а я нежно прижала его к себе.

Салли снова сунула соску в рот Антону и запела песенку пожарной команды, которую даже тетя Лизбет еще не знала:

Если смешать два литра молока, стакан меда и три чашки морской соли с теплой водой, успевшей набраться в ванне за двадцать минут, получится «ванна Клеопатры».

Если к этому добавить воду, натекшую еще за тридцать пять минут, получится всемирный потоп. А если учесть, что наша квартира находится в старом доме с щелястыми полами, то всемирный потоп получится в квартире этажом ниже.

Примерно такую задачку я могла бы решать, если б осталась сидеть за столом с домашним заданием по математике вместо того, чтобы пытаться поразить воображение мамы «ванной Клеопатры». Но я за столом не сидела — и поразила нашу соседку фрау Хандмайстер потопом в ее спальне.

Фрау Хандмайстер, к счастью, мигом сообразила, откуда хлещет вода, потому что ее спальня расположена как раз под нашей ванной. И тогда, не дозвонившись в нашу дверь, она вызвала пожарных.

Все это я узнала, когда, запыхавшись, примчалась домой. К открытому окну гостиной была приставлена пожарная лестница. В нашей квартире находились полицейский и пять пожарников, которые огромными губками пытались собрать воду с пола в ведра.

Через минуту появился папай.

Через три минуты — мама.

Через шестьдесят минут разразилась чудовищная головомойка.

Почему только через шестьдесят? Просто раньше для этого не было времени. Из ванной вода растеклась по всем комнатам. И лишь после того, как полы были уже почти сухими, полицейский составил рапорт, а папай его подписал и распрощался с пожарными, он дал волю чувствам.

Это было как минимум вдвое хуже, чем тогда, когда я случайно заперла его в ванной, и ему пришлось проторчать там шесть с лишним часов. Теперь в нашей ванной все было липким от меда и морской соли, а полотенца, одеяла и простыни в нашей квартире были мокрыми насквозь. Мы с папаем, само собой, помогали пожарным побыстрее справиться с потопом, и бросали на пол все, что могло впитывать воду.

Бабушка развешивала мокрые вещи в садике Вивиан Балибар. Собственного сада у нас не было, зато была разъяренная соседка, которой сейчас занимался дедушка. Что он ей говорил, мы не слышали, зато вопли и ругань фрау Хандмайстер доносились вполне отчетливо.

— Какую новость вы хотите услышать первой? — спросил дедушка, входя к нам с тетей Лизбет на руках. — Хорошую или плохую?

— Хорошую! — крикнула я.

— Плохую! — хором отозвались мама с папаем.

Папай сидел в мокрых насквозь джинсах на полу, а мама лежала на кровати, которая еще недавно напоминала спасательный плот. Воды в комнатах было еще сантиметра на три. Мама была единственным человеком, который не принимал участие в спасательных работах: папай запретил ей даже пальцем шевелить.

— Плохая новость, — сказал дедушка, — заключается в том, что вода повредила все потолки у фрау Хандмайстер. И еще у нее упала и разбилась ваза из китайского фарфора.

— Бумс! — подтвердила тетя Лизбет. — Столько черепков! Разлетелись во все стороны!

Тетя для убедительности широко взмахнула руками. Папай с трудом перевел дух. Мама тихонько застонала, и мне тут же захотелось испариться и исчезнуть, чтобы ничего не знать об ужасных последствиях.

Но плохая новость продолжалась.

— Кроме того, вода испортила марокканский ковер фрау Хандмайстер и ее дорогую стереосистему, — продолжал дедушка. — С учетом стоимости вызова пожарной команды, этот потоп обойдется нам в несколько тысяч евро.

Дедушка посмотрел на меня и поднял брови. Папай с мамой словно проглотили языки. Я заметила, что уголки губ у дедушки подрагивают, и это придало мне смелости открыть рот.

— А хорошая новость? — пискнула я.

Дедушкины губы растянулись в улыбке.

— Хорошая новость… — начал он. — Дело в том, что в прошлом году я заключил страховой договор, который предусматривает возмещение ущерба в случае повреждения его водой. Я только что звонил в страховую компанию, и они согласились оплатить расходы, — дедушка подошел ко мне и похлопал по плечу. — Думаю, что даже в самом плохом событии всегда найдется немного хорошего.

— Точно! — воскликнула я и с надеждой посмотрела на маму и папая. Они тоже, как мне показалось, вздохнули с облегчением.

Но потом папай увидел размокшую коробку с дисками, которые искупались не по собственной воле, и мокрые вещи, в беспорядке разбросанные по квартире: обувь в прихожей, корзинку с мамиными журналами, игрушечных мышек Белоснежки, собственные грязные носки, контейнеры со старыми одежками тети Лизбет, которые принесла нам бабушка, руины моего суперкосмического экспресса для путешествий по Вселенной, мою тетрадь по математике с незаконченной задачкой и еще много всякой всячины.

— Этой девчонке надо как следует намылить шею! — возмущенно проговорил папай.

И это замечание относилось совсем не к моей тете, которая тем временем подбирала с пола Белоснежкиных мышек.

— Теперь это водяная крыса! — заявила тетя, держа мокрую мышку за хвост и болтая ею в воздухе.

— И о чем, позволь узнать, ты думала, когда ушла из дому? — вздохнула мама и села на кровати.

— О тебе, — прошептала я. — И про маленького братишку. И про папая. Я хотела сделать что-нибудь полезное. А потом встретила Салли и забыла про время…

Папай встал и взял меня за руку. И мы вплотную занялись ликвидацией последствий потопа.

В полночь папай отправил меня спать. Бабушка принесла нам сухое постельное белье. Когда в пятницу я вернулась из школы, мама снова лежала в постели. Утром она побывала у Франца и, как и дедушка, принесла хорошую и плохую новости. Теперь и я наконец поняла, почему сначала нужно выслушать плохие новости. Хорошие сделают так, что плохие не будут казаться такими уж плохими, а плохая новость способна испортить впечатление от самой хорошей.

Плохой новостью было то, что у мамы начались ранние схватки, а это могло привести к преждевременным родам.

— Но они были легкими, — добавила мама, — поэтому Франц кладет меня в больницу на ближайшие две недели. Я должна поберечь себя и малыша, побольше лежать, и все снова будет хорошо.

Мама улыбнулась, но мне стало не по себе.

— Это, наверно, я виновата? — спросила я папая, когда вечером мы снова развешивали белье на веревках. — Из-за меня у мамы начались эти ранние схватки?

Папай схватил меня двумя пальцами за нос:

— Не бери в голову, Кокада. Твоей вины здесь нет. Ты же знаешь маму. В больнице она постоянно беспокоится о своих пациентах. А теперь ей и самой придется стать пациентом. — Папай вдруг стал очень серьезным: — И мне будет легче, если ты позволишь Всевышнему самому позаботиться о маме. Никаких самостоятельных шагов и неожиданностей! Побольше занимайся собственными делами, ладно?

— Ладно, — пробормотала я и подумала, что главным моим делом остается собственный день рождения.

Правда, без папая и тут не обойтись. Как раз сегодня мы хотели обсудить мою вечеринку, но теперь о ней придется забыть. И я уже сообщила об этом всем своим друзьям.

В субботу мне исполняется одиннадцать. В нашей семье такой день начинается с прыжков особого рода. «Новорожденный» встает на стул и прыгает оттуда в тазик с холодной водой столько раз, сколько ему лет. Чем больше воды при этом расплескается, тем больше счастья будет у него в следующем году.

Я всегда радуюсь этому обычаю. Он не только приносит счастье, но и существует только в нашей семье. Дедушка моего дедушки придумал эту игру больше ста лет назад, и с тех пор без прыжков в тазик не обходился ни один день рождения.

Но после того, что случилось из-за моей забывчивости в четверг, я бы не решилась набрать воды даже в крохотную кукольную ванночку.

Подарки мне вручали в спальне, потому что мама лежала в постели. Тетя Лизбет нарисовала мне на память гигантскую вошь с плавниками, от бабушки я получила три книги, от мамы — диск с записями Майкла Джексона и деньги на одежду для танцев. Папай подарил мне пару новых кроссовок, потому что вся моя обувь была еще мокрой. Вово и шесть моих бразильских тетушек прислали открытки. А пятая по счету — тиа Магдалена — позвонила. Во-первых, чтобы поздравить с днем рождения меня, а во-вторых, чтобы сообщить, что вчера они отметили еще один день рождения. У нее родилась малышка Попула. Эта новость была отличным подарком, и мне ужасно захотелось слетать в Бразилию.

Но самый лучший подарок я получила от дедушки: старый мобильный телефон и карточку для пополнения счета на тридцать евро.

По лицам мамы и папая я поняла, что им этот подарок не очень понравился, но дедушка подмигнул мне и сказал, что Алекс будет рад, потому что теперь я смогу отправлять ему сообщения.

Алекс!

Я ждала звонка от него все утро, но он не позвонил. А номер моего мобильного он еще не знал. Мои друзья тоже пока не подавали признаков жизни. Правда Пенелопа и Джефф поздравили меня по телефону. Джефф поинтересовался, где я буду вечером, и я ответила, что дома.

В два часа неожиданно появилась Фло. Папай с дедушкой как раз собирались на работу, а до этого маму нужно было отправить наверх к бабушке, чтобы она лежала там на диване. Папай запретил ей даже по лестнице пешком подниматься, несмотря на отчаянные мамины протесты.

— Поздравляю с днем рождения, — сказала Фло, входя в спальню.

На ней была темно-красная замшевая юбочка и черная футболка с черепом. Подруга протянула мне подарок. Что-то завернутое в красную бумагу. Я развернула ее, и у меня в руках оказалась черная маска без прорезей для глаз. Вроде тех, которые надевают, когда хотят уснуть при включенном свете.

Я нахмурилась.

— И что я с этим буду делать? — поинтересовалась я.

— Наденешь, — ответила Фло, улыбаясь. — Но сначала придется нарядиться. Лучше во что-нибудь шикарное.

— А потом? — я оглянулась на маму, но та только плечами пожала. Потом на папая, который лукаво улыбался. Надо же! Первая нормальная улыбка на его лице за последнее время!

— Сюрприз-сюрприз, — сказал он.

На улице было тепло, но шел дождь. Я чувствовала капельки на лице и руках. Я ничего не видела, потому что на глазах у меня была маска. На мне было желтое платье, в котором я была на свадьбе мамы и папая в Бразилии, джинсовая куртка и новые кроссовки. Фло крепко держала меня за руку, чтобы я не споткнулась. Так странно было идти по улице, ничего не видя. Шум, на который я раньше не обратила бы внимания, превращался в настоящий рев. С грохотом проносились машины. Я невероятно отчетливо слышала голоса прохожих, собачий лай, звонки велосипедов и даже шум ветра в кронах деревьев. Фло помогла мне спуститься по какой-то лестнице. Воздух стал прохладнее, снова раздался сильный шум, и я услышала объявления диктора в метро. С помощью подруги, я вошла в вагон и вцепилась в поручень.

— Куда мы едем? — поминутно спрашивала я подругу.

Но Фло твердила только одно:

— Терпение, терпение!

Наконец, поезд притормозил, и Фло сказала:

— Подъезжаем, будь готова к выходу.

Со свистом распахнулись двери, и Фло снова повела меня наверх.

Мы поднялись по лестнице. Воздух стал очень теплым, запахло чем-то сладким и соленым. У меня перед глазами поплыли цветные пятна. Я расслышала приглушенный смех и перешептывание, и моя голова безумно зачесалась.

— Вперед, — подтолкнула меня подруга. — Шаг за шагом. Нужно еще немножко подняться. Подними ногу повыше.

Я подняла ногу и почувствовала под подошвой что-то вроде деревянной ступени.

— Ну вот, — сказала Фло. — Отлично. Не двигайся. Держись за мою руку покрепче.

Я набрала в грудь побольше воздуха.

— А теперь… снимай маску. Раз, два, три…

Раздалась барабанная дробь, и я содрала с себя маску.

Я стояла на стуле. А внизу находились… все мои друзья.

Фабио и Глория с барабанами и колокольчиками.

Саюри и Гус из моего класса.

Фло, Фредерика, Сол и Ансуман из параллельного класса.

Зоя — девочка, с которой я познакомилась на кастинге для «Короля Льва».

Сила, Рикья и Целовальник из нашей старой школы.

— Сюрприз!!! — закричали все они хором, зааплодировали, забарабанили и засмеялись.

Я чуть не расплакалась от радости. Мы находились в настоящей танцевальной студии. Огромные, во всю стену, зеркала были занавешены белыми шелковыми шторами. На столе стояли пирог, бразильские закуски и даже кувшин с крюшоном. Студия была украшена гирляндами и воздушными шариками. А прямо подо мной на полу стоял здоровенный таз, полный воды.

От волнения я чуть не свалилась со стула.

— Ну что, ты готова к именинным прыжкам? — спросила Фло.

Я кивнула, а потом повертела головой.

— Только сначала скажите, где это мы?

— В танцевальной студии моей мамы, — ответил Фабио. — Я рассказал ей, что твоя вечеринка отменяется, и она разрешила нам отпраздновать здесь. Все остальное устроили мы вместе с Фло, Глорией и Фредерикой.

Его черные глаза блестели, а улыбка растянулась до самых ушей. Бабушка говорит, что подарки приятнее дарить, чем получать. Похоже, так и есть, потому что Фабио радовался едва ли не больше меня.

Фло ухмыльнулась.

— А теперь ты готова прыгать? — спросила она. — Давай, начинай! Можешь расплескивать воду, сколько угодно. Места хватит.

Я закрыла глаза и начала прыгать. Одиннадцать раз подряд. И после каждого прыжка друзья желали мне счастья. Потом мы вытерли пол, и началась вечеринка.

Не было ни стилистов, ни прислуги, ни Далилы с Аннализой. Зато было все хорошее и радостное, что сопровождает самый обычный день рождения. Мы ели пирог, который испекла Пенелопа, бразильские закуски, приготовленные Карликом и Горой, пили колу и гуарану. Друзья обменивались новостями, которых за это время накопилось огромное количество. Сила и Рикья поступили в гимназию, а Целовальник, которого вообще-то зовут Марио, в среднюю школу в другом районе. Марио вырос и уже не дурачился, как в начальной школе. Мы рассказывали друг другу обо всем, что с нами случилось за последнее время, и вспоминали о старой Школе с козами. О празднике, когда школе исполнилось сто лет, о воздушных шариках с нашими желаниями, о школьной газете, козах и операции по спасению Белоснежки, моей маленькой цирковой козочки. Саюри, Гус и Зоя чувствовали себя отлично, хотя до сегодняшнего дня никого из моих старых друзей не знали.

Потом мы танцевали. В студии стояла отличная аппаратура, а Фабио притащил кучу дисков. Мы с Глорией показали гостям несколько движений, которые разучивали на занятиях в танцевальной группе. Но когда Фабио пригласил меня на медленный танец, я только покачала головой. Я смотрела на Фло и Сола, которые танцевали в обнимку, и думала об Алексе.

Ну почему он не смог приехать? И почему не позвонил?

Я узнала это только тогда, когда вечеринка окончилась.

Жизнь бывает очень странной, в особенности это касается моей жизни. Всякий раз, когда происходит что-то хорошее, вскоре случается что-нибудь плохое. И так же, как и с новостями, когда плохое событие следует за хорошим, хорошее теряет всю свою прелесть.

Часов в семь пришла мама Фабио, чтобы помочь нам прибрать в студии. Когда мы навели порядок, я позвонила бабушке, чтобы предупредить, что Фабио меня проводит. Вообще-то, мама не любит, когда я езжу в метро вечером, но танцевальная студия находилась не очень далеко от нашего дома, и у меня был провожатый.

— Мама не против, если вы выйдете прямо сейчас, — сказала бабушка. — Может, посмотрим какой-нибудь фильм? Устроим с твоей мамой и Лизбет киносеанс в постели. Можно и пиццу соорудить.

— Супер! — обрадовалась я, хотя есть мне совершенно не хотелось. — Буду через полчаса.

— У тебя есть ключ от нашей квартиры? — спросила бабушка. — Мама хотела бы пока принять ванну.

— Есть, — ответила я и хихикнула. — Только присматривай, чтобы вода не сбежала, а то и наш потолок пропадет.

— Негодница! — возмутилась бабушка.

Когда мы с Фабио добрались до моего дома, было уже темно.

— Отличный был день, — сказала я. — Большое спасибо!

Фабио кивнул. Лицо у него стало очень серьезным. Даже строгим. Потом он вдруг набрал побольше воздуха, взял мое лицо в ладони и поцеловал меня. Прямо в губы. Да так быстро, что я даже среагировать не успела.

А затем он так испугался! Будто это его поцеловали, и он не знал, что теперь делать. Пробормотав какие-то извинения и спотыкаясь, Фабио бросился прочь.

Я растерянно взглянула ему вслед, и только тогда заметила тень. Она отделилась от дерева рядом с нашим парадным, и от страха я чуть не закричала. И лишь секундой позже я поняла, кто это, и мой страх превратился в ужас. Я стояла, не в силах издать ни звука.

Под деревом стоял Алекс. С букетом роз в руках. И молча смотрел на меня.

Не успела я ничего сказать или подбежать к нему, как он швырнул цветы на тротуар и убежал. В направлении, противоположном тому, в котором умчался Фабио.

И летел он, как пожарная машина.

— Что случилось, Лола?

Этот вопрос задал мне Джефф. Я, всхлипывая, стояла в прихожей его квартиры, и сердце было готово разорваться у меня в груди. По пути сюда меня никто не провожал. Я просто помчалась за Алексом. Но не успела. Я видела, как в метро за ним захлопнулась дверь. А мне пришлось ждать следующий поезд.

Теперь Алекс снова исчез за дверью. В его комнате грохотала музыка. Не барабаны, не колокольчики, — оглушительный тяжелый рок.

— Мне нужно с ним поговорить, — расплакалась я.

Джефф вздохнул.

— Не знаю, получится ли, — сказал он. — Алекс заперся. А перед этим заявил, что не желает ни с кем разговаривать. Абсолютно ни с кем.

Я закрыла лицо руками.

— Ты не мог бы позвонить моей бабушке и сказать, что я здесь?

Джефф кивнул. Пока он говорил с бабушкой, я колотила в дверь Алекса. Двумя кулаками сразу. Я выкрикивала его имя, твердила, что мне очень жаль, что он обязан мне открыть, ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Однако Алекс не отвечал. Только сделал музыку погромче.

— Лола, — вернувшись, сказал Джефф. — Успокойся и объясни, что случилось.

— Нет, — всхлипнула я. — Это ты объясни, что случилось. Почему ты не сказал мне, что Алекс приезжает?

Джефф взъерошил волосы.

— Он хотел тебя удивить, Лола. Выпросил у мамы поездку на два дня в Гамбург перед тем, как они уедут на отдых, а я еще на прошлой неделе забронировал билеты. Свободные места оказались только на сегодня. В семь я встретил его в аэропорту, и мы поехали к вам. Дверь нам никто не открыл, но ведь ты сказала, что вечером будешь дома. Поэтому Алекс решил тебя дождаться. А десять минут назад он вернулся совершенно убитый и закрылся у себя. Теперь твоя очередь объяснять.

Похоже, Джефф и сам был ужасно огорчен.

— Я… Алекс… Фабио… — я пыталась слепить из слов фразу, но при упоминании Фабио лицо у Джеффа изменилось.

Я снова уткнулась в ладони.

— Пожалуйста, сделай так, чтобы Алекс со мной поговорил!

— Ничем не могу помочь, — тихо сказал Джефф. — Нужно дать ему время остыть. Мне очень жаль, Лола. Но лучше бы тебе сейчас уйти. Я закажу такси. Возвращайся завтра. Но все-таки позвони заранее.

Я позвонила. В тот же вечер. Сначала Джеффу на домашний, потом на мобильный Алекса. Послала ему эсэмэску. Потом еще одну и еще. Но он не ответил. Ни вечером, ни ночью, ни утром.

В полдень к телефону подошел Джефф. И повторил то же, что и раньше:

— Мне очень жаль. Алекс не хочет с тобой разговаривать.

В понедельник папай отвез меня в школу, потому что иначе я бы туда не пошла. На перемене Фабио попросил у меня прощения, но я в ответ промолчала. Я вообще ни на что не реагировала.

Я думала только об Алексе. Как до него добраться, чтобы все объяснить. На каждой перемене я отправляла ему сообщения. С одним и тем же текстом: «Позволь мне с тобой поговорить!»

В понедельник в полдень я получила ответ. На старый дедушкин мобильный, который в день рождения стал для меня самым лучшим подарком.

«Оставь меня в покое. Не желаю больше тебя знать», — вот каким он был.

Похолодало.

Часто шли дожди, однажды даже выпал град.

Мы написали первые контрольные по математике и английскому.

На танцевальных занятиях мы разучивали самбу и рэгги.

Фабио меня избегал, Салли заболела.

Мама снова вышла на работу.

Ее живот стал еще больше.

На новом снимке мой братишка сосал большой палец. Папаю нравилось имя Паоло, маме нравилось имя Рафаэль.

Начались осенние каникулы.

Фло уехала в Дюссельдорф к Эрику, своему отцу.

Папай свозил меня в приют для животных.

Там появились два новых пони, а у моей козы Белоснежки скоро должны были появиться козлята.

Вивиан Балибар испекла яблочный пирог, а я каталась верхом.

Закончились осенние каникулы.

В начале ноября у мамы был день рождения, и папай приготовил ее любимое блюдо: спагетти с омаром.

Для меня приготовили фасоль, и я немного поела.

Я узнала новое чувство — любовную тоску.

Первым человеком, с которым я заговорила о своих чувствах, была Салли. Само собой, мама с папаем пытались меня утешить, и друзья тоже изо всех сил старались меня отвлечь. Но о том, что я чувствую, я не могла рассказать даже Фло. Она сердилась на Фабио и считала, что все это из-за него. Зачем ему понадобился этот поцелуй, если он знал, что у меня есть друг?

Я же себе места не находила, особенно, когда видела Фло с Солом. И, кажется, моя подруга поняла, что я впервые не хочу с ней говорить о том, что со мной происходит, и от этого ей было особенно грустно.

В понедельник снова начались занятия, а в среду после занятий в танцевальной студии Салли спросила, не хочу ли я в субботу побыть с ней и с малышом. Правда, время она назначила позднее, но сказала, что вызовет для меня такси. Мне, конечно, хотелось, и родители разрешили.

Оказалось, что Антон и его мама живут всего в одном квартале от дома отца Алекса, и я сначала расстроилась, но когда в шесть позвонила в дверь их квартиры, мое сердце впервые за последнее время снова ожило.

Дверь открыла женщина с длинными рыжими волосами. На руках у нее был Антон в полосатом комбинезончике. В руках у него была пустая бутылочка от чистящего средства «Мистер Проппер», в которой болтались деревянные бусинки. Антон то и дело встряхивал ее, и бусинки в бутылочке весело гремели.

— Это его любимая игрушка, — сказала мама мальчика и, улыбаясь, протянула мне руку. — А ты, значит, суперняня? Рада с тобой познакомиться. Салли много рассказывала о тебе. Я рада, что ты поможешь ей посидеть с Антоном. Как тебя зовут?

— Лола, — ответила я, и мне стало стыдно за свое дурацкое объявление.

Мама Антона оказалась очень милой. Ее звали Луиза Хоффманн. Рыжие волосы и бесчисленные веснушки делали ее ужасно похожей на повзрослевшую Пеппи Длинный Чулок. Она велела называть ее Луизой и сообщила, что собирается сходить с подругой в кино, а потом чего-нибудь выпить.

— Ужин Антона — в кухне, — сказала она. — А вы можете разогреть себе пиццу. Салли знает, где что находится. Я вернусь до двенадцати, но если что-то изменится, позвоню. Договорились?

Салли взяла Антона и подошла с ним к окну. На улице Луиза обернулась и помахала нам, а Салли взяла ручку Антона и помахала ею в ответ.

— Мама, мама, — залопотал Антон, но, кажется, не особенно расстроился.

— И давно ты за ним присматриваешь? — спросила я.

— С четырех месяцев, — сказала Салли. — Сначала с ним постоянно сидела Луиза. Потом я возвращалась из школы и присматривала за ним, пока она работала.

Я огляделась в гостиной. Она была очень тесной, и повсюду были книги. Они лежали на полу, на письменном столе и на полках, которые занимали всю стену от пола до потолка.

— А кем работает Луиза?

— Она профессиональный читатель, — ответила Салли.

— Ага, — пробормотала я с таким видом, будто профессиональный читатель — самая распространенная профессия. И все-таки хотелось бы знать, что это означает.

Салли улыбнулась, будто прочитала мои мысли.

— Профессиональный читатель помогает писателям, — объяснила она. — Проверяет факты, обсуждает, что можно было бы еще написать, дает советы по развитию сюжета.

— Дада, — сказал Антон и уронил бутылочку с бусинками на пол.

Слова Салли меня удивили. Я всегда любила книги, но я совершенно не представляла, как работают писатели. Оказывается, у них есть советчики!

Мы отправились в кухню, чтобы накормить Антона. Для него было приготовлено картофельно-морковное пюре. Папай тоже готовит мне такое, когда я болею. Малыш уплетал за обе щеки — наверно, здорово проголодался. У него уже было пять зубов вверху и три внизу, и каждый раз, когда я вынимала ложку у него изо рта, он похлопывал ручкой по столу, словно просил меня поторопиться. Когда он поел, мы отнесли его в кроватку.

Над его маленькой кроваткой висела игрушка: луна, звезды и три маленькие овечки. На потолке были голубые обои с овечками и облаками. Овечки прыгали по облакам, и когда мы уложили мальчика на пеленальный столик, чтобы переодеть, он начал что-то рассказывать этим зверушкам на своем детском языке.

Салли показала мне детские трусики-подгузники и подробно рассказала, как их менять. Когда Антон начал брыкаться своими пухлыми ножками, я разглядела его арахисовый стручок, вспомнила, как мы говорили об этом с Алексом, и на мои глаза снова навернулись слезы.

— Что с тобой? — спросила Салли, когда я одела Антона в пижамку и уселась с ним в кресле-качалке. Глаза у него уже закрывались, свою пустышку он сосал все медленнее. — Ты очень грустная в последнее время.

— Любовная тоска, — тихо ответила я.

— Понимаю, — Салли взглянула на меня с сочувствием.

Больше она ни о чем не спрашивала, но из меня вдруг полились слова. Я рассказала, как мы с Алексом познакомились, и о том, что он вместе со своей маман живет в Париже, а его отец — в двух шагах от этого дома, и, наконец, о том, что случилось после празднования моего последнего дня рождения, и что написал Алекс в своей первой и последней эсэмэске.

— И ты хочешь оставить все так, как есть? — неожиданно спросила Салли.

— А что я могу поделать? — нахмурилась я. — Он же ясно сказал, что не хочет меня больше видеть.

— Он не имел права так говорить! — резко ответила Салли. — Хотя я и не думаю, что это было сказано всерьез. Он, конечно, очень обижен. Если бы ты действительно его обманывала, это было бы еще понятно. Но ведь он даже слова тебе не дал сказать. Так не поступают! Дождись, когда он снова приедет. Сделай так, чтобы он остался с тобой наедине, и добейся, чтобы он тебя выслушал.

— Я, пожалуй, не доживу до этого момента, — вздохнула я.

Но слова Салли все-таки подействовали. Мне было грустно. Я чувствовала себя совершенно беспомощной. Разочарованной. Но не сердитой. И уж на Алекса я точно не сердилась. И понимала, что Салли права. Алекс не позволил мне объяснить, что случилось на самом деле, и мне хотелось чувствовать себя обиженной. И еще в одном Салли была права: Алекс написал свою эсэмэску не всерьез. Вероятно, у меня еще оставался шанс.

Я погрузила кончики пальцев в кудряшки Антона и начала массировать ему кожу на голове, как часто делал папай. Антону, похоже, эта процедура нравилась не меньше, чем мне. Его дыхание стало спокойнее и глубже, веки опустились. Иногда он приоткрывал глаза и начинал сосать пустышку, но вскоре окончательно уснул. Он был таким спокойным, и имя Антон ему очень подходило. Интересно, мой братишка будет таким же славным?

Когда я уложила малыша в кроватку, зазвонил мобильник Салли. Она выскочила из комнаты, а когда вернулась, сразу же склонилась над кроваткой, чтобы убедиться, крепко ли спит мальчик. Мне стало немножко грустно, что больше ничего не нужно делать. Может быть, мы с Салли посмотрим фильм. Или еще поговорим. Или потанцуем.

— Лола, я… — Салли прочистила горло. — Я хочу тебя кое о чем попросить. Ты сумеешь управиться с Антоном, тем более, что он уже спит, и, я уверена, еще долго не проснется. Мне только что позвонил друг. У него проблемы, и ему нужна помощь. Я подумала…

С улицы донесся звук клаксона. Салли бросилась к окну. Подняла руку и помахала.

— Я выйду ненадолго, — обернулась она ко мне. — Луиза не вернется раньше половины двенадцатого, а я буду максимум через час. Ладно?

Я сглотнула. «Нет», — подумала я, но произнесла совсем другое:

— Да, конечно.

— Супер! — просияла Салли. — Лола, ты настоящее сокровище!

Она чмокнула меня в щеку, схватила куртку, и через секунду дверь за ней захлопнулась.

Я подошла к окну. У подъезда стоял мотоцикл. У молодого человека, который сидел на нем, в руке была банка пива. Он допил ее и поставил пустую жестянку у подъезда.

Я подумала — уж не с алкоголем ли проблемы у друга Салли? И меньше всего он походил на человека, который нуждается в срочной помощи. Когда Салли появилась на тротуаре, он поцеловал ее, шлепнул по попке и протянул ей шлем. Салли бросила взгляд наверх, но я успела спрятаться за шторой. И вдруг вспомнила слова Гарсиэллы, сестры Фабио: у нее проблемы с другим увлечением. Мы тогда говорили о Салли, и когда я поинтересовалась, что же это за другое увлечение, Гарсиэлла ответила: «Самое неподходящее для молодой девушки».

В следующую минуту мотоцикл с молодым человеком и Салли уже скрылся из виду.

Мы остались вдвоем с Антоном.

Хочу дать один совет: если вам встретится фея, готовая исполнить любое ваше желание, будьте поосторожнее! И обращайте особое внимание на формулировки, а то выйдет, как у меня: желания-то исполнятся, но в результате получится сплошная каша.

Именно это со мной и произошло, причем без всякой феи! Я хотела стать няней. Я хотела, чтобы нашлись родители, готовые доверить мне своего малыша, чтобы я поняла, каково это — быть старшей сестрой маленького брата. Фло посчитала эту идею безумной, мои родители заявили, что я еще слишком мала, Гарсиэлла спросила только: а кто же позволит ребенку присматривать за ребенком?

И что из этого вышло? Я получила ровно то, чего хотела: оказалась один на один с маленьким мальчиком. А заодно со страхом, сосущим под ложечкой, и кучей вопросов в голове.

Что делать, если Антон вдруг проснется и расплачется? Что, если у него поднимется температура или разболится животик? А если начнется понос? Или все сразу?

Я то и дело заглядывала в комнату, чтобы убедиться, спит ли малыш. Пока что он спал. Лежал в своей кроватке, перевернувшись на животик. В доме было тихо.

Я побродила по квартире Луизы, выпила стакан воды, съела кусочек холодной пиццы, снова заглянула к Антону, включила телевизор и направилась к книжным полкам. Столько книг сразу я видела только у бабушки в магазине. Половина из них были детскими. Я нашла «Братьев Львиное Сердце», «Приключения Эмиля из Леннеберги» и «Пеппи Длинный Чулок». Там же стоял толстенный справочник для молодых родителей. Именно то, что мне нужно. Скрестив ноги, я села на пол и раскрыла книгу наугад. Через полторы минуты я вскочила на ноги, схватившись за голову.

Глава, которая начиналась на этой странице, называлась так: «Внезапная детская смерть».

Уже с первых строк у меня застучало в висках.

Внезапной детской смертью называют случаи, говорилось там, когда малыш неожиданно и без видимых причин умирает во сне. Дальше я прочитала: «В Германии внезапная детская смерть по-прежнему остается наиболее частой причиной гибели малышей на первом году жизни». А чуть ниже было сказано: «Существует ряд факторов риска, среди которых наиболее значимым является сон на животике».

Мысленно я обратилась к Антону, который лежал в своей кроватке именно так.

Когда я вошла в его комнату, ноги у меня отнимались от страха. Тишина казалась зловещей. Такой зловещей, что сердце у меня в груди затрепыхалось, как перебуганный колибри.

Я склонилась над кроваткой. Головка Антона была повернута набок, так что я могла видеть его закрытый глаз, крыло носика и уголок рта. Я наклонилась как можно ниже и прислушалась. Дышит ли он? Ничего не слышно.

Я положила руку на спинку малыша. Чуть-чуть нажала, постучала кончиками пальцев по улыбающемуся солнышку на его пижамке. Тут меня бросило в жар.

Я схватила Антона за плечо и легонько потрясла. Он никак не реагировал. Я затрясла сильнее. Ничего! Спит… а вдруг это тот сон, после которого не просыпаются?

— Антон! — закричала я. — Проснись! Проснись, пожалуйста! А-а-а!

И тут он открыл один глаз. Потом дрогнул уголок рта. Антон перевернулся на спину, внимательно посмотрел на меня и глубоко вдохнул. На минуту опять стало тихо, и я уже решила, что он умер от внезапной остановки сердца. Но тут малыш выдохнул, вдохнул, открыл рот и завизжал, как поросенок.

Я тоже выдохнула. Но с облегчением. Антон оказался даже чересчур живым. Он продолжал верещать и тогда, когда я вынимала его из кроватки.

— Тише, тише малыш, — уговаривала я. — Все хорошо. Твоя Лола здесь. Я просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

Я стала ходить с ним по комнате, поглаживая по спинке, и он действительно перестал плакать.

Вместо этого он начал брыкаться. Колотить меня пятками по ребрам, дергать мои волосы и прыгать у меня на руках. Я нащупала выключатель, взяла бутылочку с водой со столика и предложила ее малышу, но Антон точным ударом выбил ее из моих рук.

— Буа, — лопотал он. — Даба. Мамамамама!

— Мама сейчас придет, — сказала я, втайне надеясь, что произойдет это еще не очень скоро.

Я взглянула на часы. Двадцать минут одиннадцатого. Салли отсутствует уже больше часа. Я схватила первую попавшуюся игрушку и сунула Антону. Это оказалась матерчатая книжка с картинками для самых маленьких. Там была нарисована большая красная гусеница. Но Антону гусеница не понравилась. И вообще ему не нравилось ничего из того, что я предлагала. Он все выбивал из рук и нетерпеливо повторял одно и то же: «Буа!»

Тут я не отказалась бы от помощи настоящей суперняни. Уж она бы точно перевела, что хочет сказать малыш этим самым «Буа».

Но суперняня существовала только в моем воображении, и мне пришлось самой догадываться, чего хочет Антон. Мы с ним перебрались в гостиную, и там он начал брыкаться еще сильнее. Я спустила его на пол. Малыш посидел, разглядывая комнату, и встал на четвереньки. Сначала он немного покачался, словно ловил равновесие, а потом тихонько пополз вперед, причем переставлял не только руки и ноги, но и помогал себе попкой. Это было ужасно забавно: Антон сразу стал похож на маленького упитанного тюленя.

— Молодец! — восхитилась я.

— Буа! — ответил мальчик.

Он хлопнул ладошкой по полу и остановился. Потом еще немного прополз и шлепнулся на спину. Открыл было рот, чтобы заплакать, и взглянул на меня. Я зааплодировала.

Наверно, «буа» означало «помогите, пожалуйста»!

Я легонько похлопала его по попке.

— Еще разок, — сказала я ему. — У тебя все получится.

— Буа, буа! — сказал Антон и попробовал еще раз.

Теперь мальчик стал похож на маленького толстого щенка, который только что научился ходить. Он заполз за письменный стол и потянулся к стопке книг. Затем поднялся на ножки и стоял, покачиваясь. Книжная башня тоже начала покачиваться, и верхние книги посыпались на пол. Я не успела поддержать малыша, и он плюхнулся прямо на книги.

Я бросилась к нему, но он уже перевернулся и сел. Захлопал в ладоши, а потом принялся вырывать страницы из первой попавшейся книги.

Ой-ой-ой!

— Нельзя, — сказала я, но малыш был другого мнения на этот счет.

Я попыталась остановить его, но Антон так завизжал, что я решила — книгой придется пожертвовать. Вырвав страниц десять, он пополз дальше. Следующей целью стала корзинка с клубками шерстяной пряжи, стоявшая рядом с диваном.

Со стола посыпались карандаши, стоявшие в чашке. Рядом стояла еще одна чашка с остывшим кофе, но ее я заметила только тогда, когда темная жидкость пролилась на пол. Антон ужасно обрадовался, и тут я вспомнила про козочку Белоснежку в нашей ванной.

Я бросилась в кухню, а когда вернулась с бумажным полотенцем, Антон уже вытаскивал книги с нижних полок. Наверное, в нем проснулся писатель. Или преподаватель. Но скорее всего — книгометатель.

— Может, хватит? — взмолилась я, когда мимо моего уха просвистел «Эмиль из Леннеберги».

Но Антон вошел в такой раж, что я даже немного испугалась. И Салли, похоже, тоже.

Она как раз в это время появилась на пороге гостиной.

— Что здесь происходит? — удивилась она.

— Я… э-э… — я понятия не имела, что и сказать.

Наверно, то, что я спасла Антона от внезапной детской смерти, не прокатит. Больше ничего Салли спросить не успела, потому что донесся звук поворачивающегося в замке ключа. А в следующую секунду в гостиную вошла мама Антона. Мальчик тем временем добрался до окна. Туда он, похоже, и стремился.

Так вот что означало «буа»: на подоконнике лежала бутылочка от «Мистера Проппера», любимая игрушка сына Луизы.

— Не могу глазам поверить, — прошептала она. — Антон ползает! Я уже несколько недель этого ждала!

Она схватила малыша на руки и прижала к себе.

— Как это произошло? — растерянно спросила она.

— Он проснулся, — сказала я. — Я… Кажется, мы пошли с ним в гостиную. А потом он взял и пополз.

— Точно, — сказала Салли, поспешно стаскивая с себя куртку. Лицо у нее было бледноватым. — Все случилось так неожиданно… — Она покосилась на меня, потом на Луизу. — Здорово, да?

Луиза кивнула и с нежностью взглянула на девушку.

— Когда ты впервые поползла, твоей мамы тоже не было рядом. А теперь рядом с Антоном оказалась ты.

Салли прикусила губу, опустила голову, а потом кивнула.

Мама Антона была так счастлива, что ни слова не сказала по поводу беспорядка в гостиной. Сказала, что сама все уберет, заплатила Салли и вызвала для нас такси.

Салли молчала, когда я уселась рядом с ней на заднем сиденье. В машине слегка попахивало спиртным, но мне показалось, что водитель тут ни при чем.

Наконец машина остановилась перед нашим парадным, но Салли так ни разу и не посмотрела мне в глаза.

— Спасибо, — пробормотала она. — Ты очень меня выручила сегодня. Это тебе.

Она протянула мне купюру в пять евро, но я покачала головой:

— Нет. Я их не заработала.

Я пронеслась к двери квартиры и нажала на кнопку звонка.

Папай уже был дома.

— Как все прошло? — спросил он.

— Отлично, — пробормотала я.

Я еще не была готова рассказать обо всем, что случилось, поэтому отправилась в свою комнату, надела пижаму, а когда в ванную шла чистить зубы, услышала, как папай напевает в спальне по-бразильски:

— «Мой маленький принц, ты так прекрасен, ты самый чудесный на свете…»

Песню я знала и раньше, но от этих слов мне почему-то стало грустно.

— Твой братишка опять играет в ночной футбол, — улыбнулась с кровати мама.

Папай положил руку ей на живот. Он весь лучился от счастья. А у меня похолодели ноги и заурчало в животе.

— Это правда, что вы любите его больше, чем меня?

Слова вырвались у меня еще до того, как я успела их подумать.

Папай поднял голову, а мама испугалась.

— Почему ты так решила, Лола? — спросила она.

Я пожала плечами. Я все еще стояла на пороге. Мама развела руки, словно для того, чтобы схватить меня в объятия, но я не стала спешить к ней.

— Он даже еще не родился, — сказал папай, когда я присела на край родительской кровати.

— Ну и что! — возразила я. — Мы не можем его видеть, но он уже существует. Вы разве этого не замечаете? Все, что мы делаем и думаем — только для него. Ты даже песни ему поешь. И без конца повторяешь, что он самый чудесный на свете.

У меня выступили слезы на глазах, и папай тоже испугался.

— Но ведь это всего лишь старая-старая песенка, — он убрал руку с маминого живота и притянул меня к себе. Поцеловал в кончик носа, покосился на маму и вдруг спросил: — Кто тебе больше нравится — я или мама?

Я растерялась.

— Что за глупый вопрос? Конечно, оба!

И тут я поняла, в чем дело. Маму я любила совсем не так, как папая. А папая — совсем не так, как маму. Но любила я их одинаково сильно, хоть они и были двумя очень разными людьми. Я посмотрела на мамин живот.

— Кажется, я поняла, что ты имеешь в виду, — сказала я папаю.

— Вот видишь? — улыбнулся папай. — То же самое с тобой и твоим маленьким братом. К тому же, тебя мы любим уже очень давно. Любовь к тебе на целых одиннадцать лет старше!

Мама улыбнулась:

— Одиннадцать лет и девять месяцев, если уж быть совсем точными!

Улыбнулась и я. Улеглась между родителями и прислонилась к маминому животу. Мне стало хорошо.

Я рассказала о том, как меняла Антону памперсы и как сегодня он впервые пополз. А также о том, как испугалась внезапной детской смерти. Но мама сказала, что волноваться по этому поводу не стоит, потому что такие вещи случаются исключительно редко.

— Я знаю историю про малыша, который пополз в два с половиной месяца, — добавила она, — но ни одной истории про внезапную детскую смерть я не слышала.

Я успокоилась. Только мысль о Салли продолжала меня тревожить. Но я промолчала о том, что она сегодня оставила меня с Антоном одну, а когда вернулась, от нее пахло спиртным.

Но Фло я все-таки рассказала об этом, и сразу же пожалела.

Мы с ней сидели у загончика во дворе Школы с козами. Это я захотела сюда прийти. Соскучилась по Снежинке и Пятнышку. По старой школе. И немножко по своей прежней жизни. Новая жизнь вдруг показалась мне, как бы это сказать… немножко слишком сложной. Или это я стала старше? Значит, когда ты взрослеешь, все становится сложнее. А раз так, то впереди ждут еще большие трудности, даже если тебе этого совсем не хочется…

И, кажется, Фло имела к этим будущим трудностям самое прямое отношение. Пока я рассказывала о Салли, лицо ее постепенно становилось таким, как небо, когда собирается гроза. И когда я закончила, эта гроза разразилась в полную силу.

Фло редко выходит из себя: я гораздо более вспыльчивая. Но теперь у нее аж искры из глаз сыпались от злости, и на меня обрушился настоящий шквал вопросов. Таких, на которые совершенно не хотелось отвечать.

— У этой Салли что, не все дома? Тебе разве не понятно, что она просто использует тебя? И знаешь, почему? В каком классе Салли? В десятом, да? Сколько ей лет? Пятнадцать, шестнадцать? А с какого возраста можно употреблять алкоголь? А ты не догадываешься, почему она это делает?

— Нет… — растерянно пробормотала я.

Еще никогда я всерьез не сталкивалась с алкоголем. Ведь мне всего одиннадцать. Папая я только однажды видела подвыпившим: он пошатывался и отпускал дурацкие шуточки, над которыми сам же и смеялся громче всех.

А вот Фло досталось. Ее отец Эрик в прошлом был алкоголиком и напивался чуть ли не каждый день. Однажды он набрался так, что забыл дочку в какой-то вонючей пивнушке, причем глубокой ночью. Дело было здесь, в Гамбурге. Фло еще только готовилась пойти в первый класс. После этого Пенелопа выставила Эрика, и Фло долго не виделась с отцом. Он для нее словно умер. Пока я, так сказать, не вернула его к жизни, сделав так, что они встретились. Правда, отец Фло теперь больше не прикасается к спиртному, но сама она от одного упоминания алкоголя встает на дыбы.

— Но ведь Салли не алкоголичка, — сказала я и протянула Снежинке морковку, которую мы принесли с собой.

«Хрум-хрум-хрум!» — морковка исчезла, а козочка благодарно заблеяла. Пятнышко ответила ей из домика. «Хорошо живется козам, — подумала я. — Хрупай себе морковку, чеши рога об загородку и не ломай голову над сложными вопросами».

— Ты сама сказала, что Салли всего пятнадцать, — продолжила я, потому что Фло ничего не ответила. — Может, она сделала всего глоток.

— Но она пила, это факт, — Фло встряхнула волосами. Глаза у нее все еще сверкали, а щеки пылали. — И факт, что она оставила тебя одну с малышом. Без мамы. Повторяю: тебя просто использовали!

— Успокойся, — проворчала я. Сейчас Фло вела себя в точности, как моя мама. Интересно, мама в детстве тоже была такой, как она?

Пятнышко толкнула меня рожками, и я протянула ей морковку.

— Ну что? Вы тоже без нас скучаете? — я погладила Пятнышко по голове и посмотрела на мостик, где мы когда-то сражались между собой. Но все эти сражения были не настоящими, а понарошку. По-детски.

И вдруг я почувствовала, что я уже не ребенок. А кто же? Ведь и взрослой я тоже не была.

Так вегда бывает, когда тебе одиннадцать?

В двенадцать будет по-другому, проще?

Или в тринадцать, в четырнадцать, в пятнадцать?

Цифра «пятнадцать» снова напомнила мне про Салли, и я вздохнула.

— Идем, — сказала я, толкнув подругу в бок. — Поднимемся на мостик.

Мы с разбегу запрыгнули на него, но не удержались и соскочили в разные стороны. Потом схватились за руки и закружились, и кружились, пока не перехватило дух, пока все дурацкие мысли не выветрились из головы…

В понедельник у нас было занятие танцевальной группы. Герр Деммон показал нам несколько новых шагов хип-хопа и сказал, что мы, вероятно, сможем выступить в конце этого полугодия.

— Можно поставить что-нибудь классное, — предложила Иоганна, девочка из восьмого. — Нарядиться зомби и появиться из мглы и тумана, как в клипе Майкла Джексона.

— Зомби — отстой, — заявил парень в бейсболке, чье имя я постоянно забывала. — Лучше что-нибудь вроде джазового танца.

— Или стритданс, как на окраинах Нью-Йорка, — сказал Бенджи, темнокожий паренек из десятого класса.

— Или самбу и рэгги, как их танцуют в Сальвадоре, — вставил Фабио.

Он быстро взглянул на меня и тут же отвернулся. Я тоже отвернулась, потому что тот вечер все испортил. Этот поцелуй у дома… Сейчас Фабио уже не улыбался, как тогда, когда он неожиданно явился в наш ресторан. И я не улыбалась. Из-за этого поцелуя я потеряла Алекса. И дружба с Фабио тоже закончилась. Я сердилась на него, но одновременно мне было его жалко. Все эти чувства так перемешались, так противоречили одно другому, что я была в полной растерянности.

— А что если все перемешать? — спросила Глория. — Немного Бразилии, немного Северной Америки. Юг встречается с севером.

— Борьба!

Я покраснела. Слово вырвалось само собой!

Герр Деммон нахмурился, потом посмотрел на маму Фабио Дарию, и та покачала головой.

— Вполне гениальная идея! — Салли подняла вверх большой палец. — Можно постоянно менять ритм. Как у Майкла Джексона. Там борются и противостоят две подростковые банды. И у нас тоже будет две банды: бразильская и американская. Получится просто здорово!

Салли посмотрела сначала на Дарию, потом на герра Деммона. На этот раз оба кивнули.

— Ты права, идея неплохая, — сказал герр Деммон. — Мы могли бы…

— …Выбрать для каждой банды главаря, — перебила Салли, оживляясь все больше. — Лидера. И пусть по очереди демонстрируют друг другу все, что умеют. Можно даже обойтись без жесткой хореографии — достаточно импровизировать, показывая все то, чему мы здесь научились.

У меня зачесалась голова. У Салли, конечно, были недостатки. Но была и масса достоинств. И мне доставляло удовольствие то, что она поддержала и подхватила мою идею.

— Что вы об этом думаете? — герр Деммон обвел всю группу взглядом.

Согласие было единодушным. Мы решили, что со следующей недели разделимся на две группы. С одной будет работать герр Деммон, с другой — Дария. А поскольку сегодня у нас еще оставалось время, мама Фабио предложила еще немного потанцевать.

— Хочу сегодня показать вам кое-что из танцев богов кандомбле, — сказала она. — Вам приходилось слышать о Шанго?

Кто-кто, а я-то слышала. Еще в Бразилии. Наш приятель Каку рассказал о Шанго, когда мы побывали в его волшебном пристанище на ветвях огромного дерева. Как только мама Фабио задала свой вопрос, я вдруг услышала слова Каку так ясно, словно они прозвучали минуту назад.

— Шанго — это бог огня, — выкрикнула я. — Он живет в окружении молний и грома. Если Шанго гневается, он разрушает все вокруг. В танце он дикий и огненный, как ритм барабанов.

Все взглянули на меня, а Фабио даже улыбнулся. Я улыбнулась в ответ, но только чуть-чуть, — уголком рта.

— Значит, пусть будут барабаны, — проговорила Дария.

Она включила проигрыватель и показала нам движения Шанго. И правда, огня в них хватало. Руки летали, ноги наносили яростные удары вперед и назад, все быстрее и быстрее.

В Бразилии богов кандомбле называют также «ориша». То есть богами-хранителями. Каждый из них обладает особыми качествами, и у любого человека есть свой бог-хранитель, который ему ближе других. Мне дважды говорили, что я дочь Ошумы — богини пресной воды, любви и красоты.

А теперь я почувствовала, что есть во мне и кое-что от Шанго. Когда я танцевала, внутри меня постепенно разгорался огонь. Он выжигал из моей головы все глупые мысли.

— Ты танцуешь просто необыкновенно, — сказала Салли после занятий. — Я тебе завидую, потому что мне приходится тратить массу сил на отработку движений. А у тебя все получается легко и просто.

— Э-э… спасибо, — только и сказала я.

— Не за что, — положила мне руку на плечо Салли. — Надеюсь, ты не сердишься на меня за то, что я тогда опоздала. У тебя все отлично получилось с Антоном. Его мама снова мне звонила. Ты можешь ходить туда со мной, когда захочешь. Само собой, я поделюсь с тобой заработком, — подмигнула она. — Даже если работа доставляет удовольствие, она должна быть оплачена.

Я кивнула, потому что мне нечего было возразить. И все-таки, не может быть, чтобы Салли меня использовала. Она хорошо относится ко мне. Есть такие вещи между людьми, которые трудно назвать, но можно почувствовать, понимаете? Я с удовольствием пойду с ней к малышу Антону снова. Мне понравилось возиться с ним.

И я решила, что обязательно расскажу Фло, какая Салли славная. Мне нравилась эта молодая девушка, и мне хотелось, чтобы моя подруга тоже ее полюбила.

Может быть, сделать так, чтобы Салли и Фло встретились, познакомились и поближе узнали друг друга?

Подходящий случай подвернулся в субботу, 13 ноября. Пенелопа давала сольный концерт в «Жемчужине юга». Вам хорошо известно, что Пенелопа замечательно поет, в особенности бразильские песни. Поэтому иногда она выступает на сцене нашего ресторана. Нам с Фло такие концерты ужасно нравятся. В этот раз я решила позвать и Салли, и она согласилась.

Ресторан украсили цветами и гирляндами. Для гостей приготовили лучшие бразильские закуски, а большую стеклянную вазу на барной стойке до краев наполнили искусственными жемчужинками, которые должны были принести удачу нашим посетителям.

Дедушка помогал молоденькой официантке разносить заказы, папай смешивал коктейли. Взрослые пили кайпиринью — бразильский коктейль с добавлением водки из сахарного тростника. Детям подавали безалкогольную кайпиринью. Правда, из моих друзей сегодня здесь была только Фло. Мы сидели с ней у стойки, когда появилась Салли. На ней была короткая джинсовая юбочка и желтая футболка. Ее белокурые волосы были распущены, и когда она направилась к нам, у меня зачесалась голова.

— Это Салли, — сказала я. — А это моя лучшая подруга Фло.

— Привет, — улыбнулась Салли. — Рада с тобой познакомиться.

— Взаимно, — пробормотала Фло и занялась своим напитком.

Папай, на котором сегодня тоже была желтая рубашка, поздоровался с Салли с сердечной улыбкой.

— Лола много про тебя рассказывала, — сказал он. — Как хорошо, что ты берешь ее с собой к малышу.

Салли покосилась на меня, а я толкнула Фло ногой. Фло что-то проворчала, но не стала продолжать, а я взглядом попыталась сказать Салли, что ничего родителям не говорила.

— Лола — суперпомощница, — сказала Салли. — У нее легкая рука, именно то, что нужно, чтобы ухаживать за малышами. Я слышала, у нее скоро будет маленький братишка?

Сегодня мама осталась дома, но папай с гордостью кивнул.

— Тогда ему повезло, — подмигнула мне девушка.

Она взяла табурет и подсела к нам. Ресторан уже был полон, как обычно, в зале было много бразильцев.

Салли осмотрелась, и я заметила, что она удивлена.

— Взгляни-ка! — воскликнула она. — Там сидит Дария!

Я повернула голову. И действительно — в окружении группки бразильянок сидела мама Фабио. Она кивнула нам и рассмеялась. Салли помахала ей, а я слегка испугалась и поискала глазами Фабио. При этом я чувствовала, что Фло и Салли пристально смотрят на меня.

— Не беспокойся, — заметила Фло. — Не думаю, что Фабио рискнет появиться здесь так быстро.

— Бедняга, — сказала Салли. — Как он на тебя смотрит, когда танцует! Тоскует!

Глаза у Фло сверкнули.

— Он Лоле все на свете испортил, — прошипела она.

Салли пожала плечами.

— Не так все просто, — негромко проговорила она. — Иногда от чувств никуда не денешься.

Я вздохнула — Салли права. И подумала про свои чувства к Алексу. Я еще сердилась, но это не значило, что я разлюбила его или меньше скучала по нему. Я уже знала, что любовная тоска — это смесь самых разных чувств. И разбираться, каких именно, мне сейчас не хотелось.

— Может, сменим тему? — спросила я. Фло и Салли кивнули.

На сцене два музыканта настраивали аппаратуру. Потом туда поднялись барабанщик и гитарист. И, наконец, вышла Пенелопа. На ней были белые босоножки на высоком каблуке и голубое платье, короткое и туго облегающее ее стройную фигуру. Когда она запела, кто-то опустил руку мне на плечо. Я обернулась и испугалась второй раз за вечер. Позади стоял Джефф. Он кивнул Фло, потом мне и улыбнулся. Нежно и слегка печально.

— Как дела, Лола?

— Хорошо, — пробормотала я.

Но сердце у меня стало похоже на подушечку для иголок, в которую воткнули с десяток новых. Похоже, сегодня не лучший день для излечения от любовной тоски.

Я прикусила губу.

— А как дела у Алекса?

— Думаю, неплохо, — вздохнул Джефф. — Они с его матерью сейчас на море на юге Франции. Сегодня ему…

Я сглотнула. Да-да. Мне ли не знать, какой сегодня день! День рождения Алекса. Сегодня ему исполняется тринадцать.

Я чувствовала теплую руку Джеффа на плече. И глаза у него тоже потеплели.

— Все встанет на свои места, Лола, — сказал он.

Я пожала плечами и повернулась к сцене. Пенелопа пела, то и дело поглядывая на Джеффа. И каждый раз ее глаза сияли все ярче и ярче.

Мы с Фло набивали защечные мешки бразильскими сладостями. Может, этот приторно-сладкий вкус поможет от любовной тоски? Салли тоже попробовала несколько печеньиц, а потом попросила у папая кайпиринью с алкоголем. Я заметила, что Фло исподтишка за нею наблюдает.

— Эта певица из Бразилии? — спросила Салли.

Я покачала головой:

— Это мама Фло.

— Правда? — удивилась Салли. — Просто бомба! Поздравляю!

— Спасибо, — сказала Фло. Выглядела она очень довольной.

— А это твой отец? — Салли кивнула в сторону Джеффа, который не мог отвести взгляда от Пенелопы.

Фло покачала головой:

— Мой отец живет в Дюссельдорфе.

Когда Пенелопа начала петь быстрые композиции, мы пошли танцевать. Я шепотом спросила у Фло, понравилась ли ей Салли, но моя подруга не пожелала прямо ответить на мой вопрос.

— Я ее едва знаю, — только и сказала она. Правда, теперь она уже не выглядела такой рассерженной, как тогда у загородки с козами.

Во время перерыва я пододвинула к Салли вазу с жемчужинками.

— Возьми на счастье, — сказала я.

Девушка улыбнулась, взяла жемчужинку, и тут же затрезвонил ее мобильный. Салли нахмурилась.

— Пожалуйста, мама, — попросила она. — Можно мне побыть еще немножко? В виде исключения. Я в ресторане у Лолиного папы. Даже моя преподавательница танцев здесь… Мама, ну пожалуйста! Хотя бы до половины одиннадцатого…

Лицо у Салли стало мрачнее тучи. Она захлопнула мобильный и проговорила:

— Паршиво! Мама заказала такси к ресторану. Обращается со мной, как с младенцем… Это просто несправедливо!

В глазах у нее стояли слезы. Сейчас Салли напоминала огорченную маленькую девочку. Она схватила куртку и выбежала, а жемчужинка выпала у нее из руки и покатилась по полу.

Я посмотрела на часы. Не было и половины десятого.

— Мне тоже кажется, что это несправедливо, — сказала я Фло. — Салли уже пятнадцать.

— Может, мама у нее такая строгая, потому что не доверяет дочери, — сказала Фло.

— А может, — повернулась я к Фло, — она бы доверяла ей больше, если бы не была так строга? Тебе не приходило в голову?

Фло пожала плечами.

Я сунула руку в карман и нащупала там свой мобильник. И вдруг вспомнила слова Джеффа. А вдруг он прав, и нужно только немного подождать? Я достала мобильный и отправила Алексу сообщение: «От всего сердца поздравляю с днем рождения. Скучаю без тебя. Твоя Лола».

Когда я отключила телефон, мое сердце безумно колотилось. Надежда — это еще одно чувство, которое входит в состав любовной тоски.

Но самым главным событием этого вечера был поцелуй Пенелопы и Джеффа. После концерта. Прямо посреди ресторана. И было это похоже на тот первый поцелуй, которого так долго ждал Джефф. Потом они посмотрели на нас. Но, скорее, на Фло. Пенелопа улыбалась, а Джефф выглядел слегка смущенным.

Я ткнула Фло в бок:

— И что ты об этом думаешь?

Фло уставилась на носки своих кроссовок:

— Не знаю.

Ясно: она бы не прочь сменить тему, но я ей этого не позволила.

— Что ты имеешь против Джеффа? — спросила я.

— Ничего, — ответила Фло, не отрываясь от кроссовок.

— А почему ты не радуешься?

Фло вздохнула и поморщилась:

— Тебе не понять.

— Ну, объясни.

Фло вдруг тоже стала похожа на маленькую обиженную девочку.

— Я боюсь, — пробормотала она.

— Чего?

— Что Пенелопе будет грустно.

Что? Я посмотрела на маму Фло и Джеффа, которые не отрывали глаз друг от друга. На лице у Джеффа было такое выражение, словно он попал в собственную мечту, а Пенелопа счастливо улыбалась.

— Разве ты не видишь, как хорошо твоей маме?

— Так всегда бывает поначалу, — едва слышно проговорила Фло. — А потом… — Она до боли закусила губу. — Потом все всегда портится. Так было и с моим отцом, и с Жильберто. Ты разве забыла?

Теперь пришлось замолчать мне. Жильберто — отец Глории. Он играет Короля Льва в портовом театре. Но перед Пенелопой он разыграл совсем другой спектакль. Он обращался с ней так, словно она была его королевой, а потом мы застали его с другой женщиной. Я вспомнила, какое лицо было у мамы Фло, когда мы ей об этом рассказали. Но отца Глории мы знали совсем недолго. А Джеффа — давно и гораздо лучше.

Я взяла Фло за руку и крепко пожала.

— На этот раз все будет хорошо, — заверила я ее. — Точно. Ведь это же Джефф, отец…

Я снова умолкла. Теперь Фло нашла мою руку, и в горле у меня образовался тугой ком. Пенелопа и Джефф в конце концов нашли друг друга. А мы с Алексом… потеряли?

Когда концерт окончился, я получила ответ на свою эсэмэску.

«Спасибо. А».

Больше Алекс ничего не писал.

На следующий день после концерта в «Жемчужине» я сняла кулончик в виде зодиакального знака Льва, который подарил мне Алекс. Я даже подумывала его выбросить, но потом положила его вместе с письмами Алекса и мобильным телефоном в коробку из-под обуви, нарисовала на крышке черное сердце, пронзенное стрелой, и засунула коробку подальше под кровать.

Я поняла одну важную вещь: от любовной тоски нельзя избавиться. Можно, конечно, отвлечься на другие вещи, до которых раньше тебе не было никакого дела. В моем случае такой вещью стала школа. Мне уже не казалось таким ужасным, что я в разных классах со своими друзьями. Герр Деммон оказался прав. Мы виделись на переменах, и нам было что порассказать друг другу. На Аннализу с Далилой я больше не обращала внимания, и они на меня тоже. Но после моего дня рождения мы подружились с Гусом. Обычно в задачках по математике бывает только одно правильное решение, именно поэтому математика гораздо проще, чем жизнь — тут голова просто кругом идет от множества всевозможных вариантов.

Когда я принесла двойку с плюсом за контрольную по математике, мама с папаем своим глазам не поверили. Даже в самых безумных мечтах я такого представить не могла.

— Вот видите, — сказала бабушка. — Я всегда говорила: у плохих преподавателей плохие ученики, у хороших — хорошие.

Бабушка права, потому что Рыба-шар оказалась лучшим преподавателем в мире.

Только на французском я позволяла себе быть невнимательной, особенно когда речь заходила о Париже. Между прочим, Марсель сказал, что его отец родом оттуда.

Фрау Кронберг была очень строгой, и она точно не была моей любимой учительницей. Но после истории со вшами она стала ко мне немного снисходительнее.

На немецком языке мы писали сочинения и рассказы, а на музыке готовили рефераты. Нужно было выбрать любимого музыканта, и я выбрала Майкла Джексона. Жизнь у него была невеселая, а смерть еще печальнее, но его музыка была просто волшебной, и танцевать так, как он, вряд ли кто-нибудь еще умел.

В конце ноября нашу танцевальную группу разделили на две банды. Половина должна была репетировать с герром Деммоном, вторая половина — с Дарией.

Сначала мы проголосовали, кому быть главарями банд. То, что Салли выбрали главарем банды герра Деммона, ни для кого не стало неожиданностью. Но когда за меня в качестве лидера второй банды проголосовала большая часть группы, я чуть не лопнула от гордости.

Теперь мы с Салли должны были сформировать свои команды. Выбирали мы по очереди. Первой я выбрала, конечно же, Глорию, потом пришел черед Салли, и так продолжалось до тех пор, пока мы не добрались до Фабио. Мне ужасно хотелось, чтобы Салли забрала его к себе, но она этого не сделала. Фабио, хоть и был одним из лучших танцоров, предпочитал латиноамериканские танцы. Но я догадывалась, что это не единственная причина, по которой Салли не называла его имени. Я пару раз порывалась его назвать, но так и не решилась.

Каждый раз, когда я вскидывала глаза на Фабио, он отводил взгляд в сторону, а если он смотрел на меня, то отворачивалась я.

Когда осталось пять человек, наши взгляды встретились, и у меня с языка слетело: «Фабио!»

Он помедлил, но потом встал и подошел к нам.

— Не нужно было этого делать, — сказал он после репетиции.

Большинство танцоров уже ушли, даже Дария. Только Салли и Глория стояли в стороне, глядя на нас.

— Знаю, — сказала я. — Но, во-первых, я здесь благодаря тебе. А во-вторых, ты танцуешь просто великолепно.

Что «в-третьих», я так и не сказала.

Фабио потеребил ухо. Кажется, он хотел что-то добавить.

— Я идиот, — наконец решился он. — Мне очень стыдно за то, что случилось в тот вечер у твоего дома.

— Ты не идиот, — сказала я, и это было правдой. — Но я хочу просто дружить с тобой. Не больше. Но и не меньше. Тебя это устраивает?

Это и было той самой третьей причиной.

Фабио уставился на меня. Его глаза потеплели.

— Конечно! — воскликнул он. — Отлично!

Я перевела дух. Впервые за долгое время я сделала что-то очень важное. Может, Фабио и виноват в том, что я потеряла Алекса. Но он не хотел причинить мне зло своим поцелуем, а вот Алекс своим поведением меня жестоко обидел. И мне не хотелось терять сразу двух людей, которые были так важны для меня.

На первой неделе декабря мы провели генеральную репетицию. Обе наши группы выстроились треугольником друг напротив друга. Мы с Салли стояли во главе каждой группы и по очереди выполняли танцевальные па. Пока одна группа танцевала, другая замирала неподвижно, как в игре «Море волнуется». Мы с Салли задавали тон и характер танца, а ребята повторяли за нами.

— Если ты будешь и дальше так работать, — сказала Салли, — то сможешь стать профессиональной танцовщицей!

Вообще-то, я этого не предполагала. Я танцевала потому, что мне это нравилось. И радовалась предстоящему выступлению.

Теперь я репетировала даже дома. В мою комнату из спальни перенесли большое зеркало, и когда я отрабатывала перед ним движения, то забывала обо всем на свете.

На второй неделе декабря я показала маме танец Йеманжи. Это еще одна богиня кандомбле, и бразильцы иногда называют ее матерью всех богов. Стихия Йеманжи — море, а ее цвета — белый и синий, и когда в Рио отмечают Новый год, в море выходят сотни кораблей с синими и белыми флагами. Так, по крайней мере, утверждает мама Фабио. Должно быть, это прекрасное зрелище!

Танец Йеманжи маме очень понравился. Она лежала у меня на кровати и смотрела, как я танцую. Теперь она уже не была похожа на женщину, проглотившую футбольный мяч. Ходила она вперевалку, как утка, а в профиль была похожа на моржа. В больнице она уже не работала.

Мне всегда казалось, что защищать нужно только животных, но, оказывается, и беременных женщин тоже. Когда они становятся похожими на моржей или китов, они могут сидеть дома и все равно получать свою зарплату. Так что если мама в ближайшее время и отправится в больницу, то не на работу, а для того, чтобы родить моего маленького брата.

Мама была на тридцать шестой неделе, и мой младший вырос до сорока шести сантиметров. Наверно, у него уже был и настоящий «арахисовый стручок».

Только имени у него все еще не было.

Мама предлагала назвать его Лайнусом. Папай разрывался между Чиего и Диего. Дедушке нравилось имя Вилли, потому что так звали его любимого политика, бабушка составила список всех прославленных героев детских книг. Если бы бабушке разрешили выбирать, то моего брата могли бы звать Калле Ласло Мио Мишель Оливер Нильс Джим-Кнопф. К счастью, решающего голоса у бабушки не было. И у тети Лизбет тоже. А то она назвала бы ребенка Хотценплотц. Это слово она услышала в детском саду.

Мне в голову не приходило ничегошеньки. Почему-то казалось, что у меня появятся идеи на этот счет только тогда, когда я собственными глазами увижу своего младшего брата. Но с этим вышла заминка.

— Твой братишка медленно опускается, — объяснил папай. — Он должен оказаться в самом низу маминого живота, чтобы быть готовым появиться на свет недели через четыре. Иначе скоро ему там станет тесно.

Зато у нас в квартире уже давно стало тесно. В спальне теперь стояла кроватка тети Лизбет и столик для пеленания, а в моей комнате пришлось освободить место для второго шкафа, что мне вовсе не нравилось. Кое-какие вещички достались нам от тети Лизбет, но пришлось покупать и новые: сиденье для ребенка в машину, коляску, бутылочки, соски, пеленки и целую кучу зимних вещей.

На улице уже было три градуса ниже нуля, и по утрам тротуары покрывались льдом. Когда мама вперевалочку осторожно пробиралась к машине, она еще больше напоминала утку на коньках, и папай постоянно волновался, что она поскользнется и ушибет Чиего-Диего.

Я немного переживала из-за того, что у меня не будет подарков на Рождество. А мне так хотелось новую кровать и новый письменный стол! Но папай заявил, что Чиего-Диего сейчас важнее, и я снова начала ревновать к нему родителей!

— Луиза предлагает отдать вам кое-какие вещи Антона, — сказала Салли, когда мы встретились на репетиции на третьей неделе декабря. — И еще я хотела спросить: не хочешь ли ты в субботу помочь мне посидеть с мальчиком еще раз. Луизе нужно съездить в Бремен, потому что там вручают премию какому-то писателю, и домой она вернется очень поздно. Она говорит, что мы можем переночевать у нее. Как тебе такое предложение?

Я заколебалась. Некоторая часть меня была настроена скептически, а остальная с радостью была готова согласиться. В конце концов победила остальная часть.

— Спрошу у родителей, — сказала я. — Папай тебя знает, и если они не будут возражать, могу тебе помочь.

— Тебе повезло, Лола, — сказала Луиза, когда мы с Салли пришли к ней в субботу вечером.

Мои родители не стали возражать против того, чтобы мы переночевали у Луизы. Мама неважно себя чувствовала и хотела залечь пораньше. Дедушка с бабушкой вчера вечером уехали на несколько дней на Северное море вместе с тетей Лизбет и Кнутом, игрушечным белым медведем. Тетя Лизбет была твердо уверена, что Кнут встретит там своих родственников, если повезет, и погода будет не очень жаркой. Папай остался управляться в ресторане, а Пенелопа отправилась в кино с Фло и Солом.

— Позавчера я наводила порядок, — продолжала Луиза, — и ломала голову над тем, кому бы отдать вещички Антона, из которых он уже вырос. И тут вспомнила про твоего братишку! Коробка стоит в прихожей, бери оттуда все, что угодно!

— Антон не будет возражать? — спросила я.

Малыш сидел у меня на коленях и играл моим новым кулончиком в виде серебряного сердечка, на котором было написано «friends», то есть «друзья». Фло подарила мне его пару дней назад.

— В дополнение к подаркам ко дню рождения, — сказала она, и я чуть не разревелась от полноты чувств.

— Не будет, — заверила меня Луиза. — Он же тебя любит. Может, ты когда-нибудь познакомишь его со своим младшим.

Я кивнула. Сегодня суббота, восемнадцатое декабря. Через шесть дней Рождество, но в этом году я отсчитываю дни не до Рождества, а до двадцать второго января. Двадцать второго января я стану старшей сестрой.

— Не думай о двадцать втором, — сказала мама. — Это всего лишь предположение. Малыш может родиться на неделю позже. Или на неделю раньше.

— Лучше уж раньше, — сказала я. Я просто не могла дождаться, когда это произойдет.

Луиза посмотрела на часы. Половина шестого.

— Мне пора, девчонки, — сказала она. — Церемония вручения премий начинается в семь. Потом состоится банкет, но я постараюсь вернуться до полуночи. Самое позднее — в час. Справитесь?

— Конечно! — в один голос воскликнули мы с Салли.

— Буа, — сказал Антон и задрыгал ногами.

Когда Луиза умчалась, Антон продемонстрировал нам все, что он выучил за последнее время. Он уже довольно шустро ползал, и я предложила сыграть с ним в «кто быстрее». Салли превратилась в арбитра. Пояс от халата Луизы — в линию финиша. Мы положили его на пол перед дверью в прихожую, Салли встала рядом с бутылочкой от «Мистера Проппера», а мы с Антоном заняли позицию на противоположном конце комнаты.

Салли подняла руку:

— На старт! Внимание! Марш!

Антон полз как настоящий чемпион мира, если, конечно, учесть, что я дала ему солидную фору. Именно так следует поступать с маленькими детьми. Так я буду вести себя и с младшим братом, когда он научится ползать.

Приз поджидал Антона в кухне. Луиза приготовила лапшу с томатным соусом, и Антон ел ее прямо руками. Правда, временами казалось, что всей физиономией. Когда тарелка опустела, Антон мог запросто сниматься в фильме ужасов. Он был весь измазан томатным соусом, словно кровью, а к его носу прилипло солидное количество лапши.

Салли сняла его своим фотоаппаратом, и тут подал голос ее мобильный. Короткий сигнал — поступила эсэмэска. Салли открыла телефон, прочитала сообщение, нахмурилась и покосилась на меня. Потом резко откинула волосы со лба и спрятала телефон в карман.

— От кого? — я все-таки не сумела скрыть любопытства.

— От моего друга, — ответила Салли. При этом выглядела она не очень-то довольной, поэтому я прекратила расспросы.

Салли наполнила ванну, чтобы искупать Антона. Он купался с удовольствием, но я все время волновалась, что ванна слишком глубокая, и малыш может захлебнуться. Однако Антон воды совершенно не боялся и отчаянно веселился, брызгаясь прямо мне в лицо. Только когда Салли намылила его голову, он раскапризничался, потому что шампунь попал ему в глаза.

Когда Салли заворачивала малыша в полотенце, снова зазвонил ее мобильный. Это был совсем другой сигнал.

— Подержи немного, — Салли передала мне Антона. Его темные волосы влажно блестели и курчавились, как у моего папая после душа.

И он так вкусно пах! Шампунем, мылом и самим собой. Щечки у него были красные и тугие, как маленькие яблочки. Однако смотрела я не на Антона, а в прихожую, куда ушла Салли, чтобы поговорить по телефону.

— Извини, — приглушенно донесся до меня ее голос. — Я очень бы хотела, но… — Она некоторое время помолчала, а когда заговорила, голос у нее стал ломким: — Не обижайся, прошу тебя! И ничего страшного не произойдет, если я не пойду на эту вечеринку к Луке…

Похоже, это был конец разговора. Салли вернулась в ванную, в глазах у нее блестели слезы.

— Ну, что, малыш, готов спать? — проговорила она со вздохом.

Через полчаса Антон лежал на спине в своей кроватке и сладко сопел. Этот парень понятия не имел о бессоннице. Мы просто сунули ему в ручку бутылочку из-под «Мистера Проппера», и через минуту-другую он уснул.

За окном взошла луна. Был уже девятый час. Мы с Салли уселись перед телевизором и переключали каналы до тех пор, пока не зацепились за какой-то фильм. Про девочку, которая мечтала стать танцовщицей, но когда ее мама умерла, ей пришлось переехать к отцу. В том районе жили только темнокожие мальчики, которые танцевали просто супер.

Салли без конца вздыхала, и было ясно, что это вовсе не из-за фильма. Мне показалось, что она и на экран не смотрела: поглядывала то на окно, то на свой телефон, который теперь молчал.

— Ты поссорилась со своим другом? — наконец не выдержала я.

Салли кивнула.

— Он обиделся, — сказала она. — Потому что я не пришла. Но мама мне все равно бы ни за что не разрешила. Сегодня у него день рождения. Они веселятся на вечеринке, а что делаю я? Торчу здесь, как прикованная, и сторожу всякую мелкоту!

Я вздрогнула, и Салли поспешно прикрыла рот ладошкой. Потом взяла меня за руку.

— Прости, Лола, — совершенно искренне проговорила она. — Я вовсе не это хотела сказать. Ты не мелкота. Просто я ужасно расстроена. Мне в самом деле приятно быть с тобой и Антоном. Но сегодня мне хотелось бы находиться совсем в другом месте…

Внезапно по ее щекам потекли слезы.

— Мой друг очень обижен, понимаешь? Он сказал: если я не приду, между нами все кончено.

— А почему бы вам не отметить его день рождения позже? — я намотала на палец прядь волос и дернула. — Сходить вдвоем куда-нибудь. Или посидеть в кафе. Твоя мама не стала бы возражать, правда?

Салли посмотрела на меня так, будто я и вправду была малолетним недоумком.

— Моему другу семнадцать, — сказала она. — Ты думаешь, прогулка под ручку может его устроить?

Я съежилась. Нет, подумала я. В семнадцать, наверно, делают что-то другое. По крайней мере, такие люди, как приятель Салли. Я вспомнила банку пива у него в руке, как он небрежно похлопал Салли по попке, и запах алкоголя, когда мы с ней ехали в такси.

В телевизоре целовались белокурая девушка и чернокожий молодой человек. Салли схватила пульт и переключилась на документальный фильм из жизни черепах.

Она молча скрестила руки на груди, а я просто не знала, что сказать. Если бы у меня была старшая сестра, я бы, наверно, сказала ей, что считаю поведение ее друга неправильным. Он просто давит на нее, чтобы добиться своего. Но старшей сестры у меня не было.

Я лихорадочно размышляла, чем бы ее утешить, но ничего подходящего в голову не приходило. Так мы и сидели молча, рассеянно глядя на черепах в телевизоре. Только время от времени одна из нас отправлялась взглянуть на Антона, который спал себе и спал.

Салли поглядывала то на часы, то на телефон, постепенно начиная нервничать. Без четверти девять она отложила мобильник в сторону и схватила меня за руку. Ресницы у нее дрожали, а на шее выступили красные пятна.

— Послушай, Лола… Может, ты все-таки отпустишь меня ненадолго? Я только поздравлю его и сразу же вернусь, клянусь тебе!

Я сглотнула. Однако в этот раз я подумала «да», и твердо сказала: «нет!»

Я сама испугалась этого слова, но в глубине души была уверена, что поступаю правильно. Второй раз Салли просить не стала. Она переключила канал, и вместо черепах мы стали досматривать фильм. Девушка сидела с подругой в баре при дискотеке. На танцполу было полно народу, и она не отрывала рассерженного взгляда от молодого человека, который приставал к другой девушке.

— Посмотришь на Антона? — попросила Салли.

Она улыбнулась, но улыбка у нее вышла натянутой. Я сразу же вскочила.

Антон продолжал посапывать во сне, его лицо разрумянилось. Я убрала влажные волосы с его лба и помахала книжкой с картинками как веером.

— Буа, — сказал он сквозь сон.

Наверно, ему приснился мистер Проппер.

Я довольно долго простояла возле его кроватки, обдумывая, чем бы утешить Салли. А когда вернулась в гостиную, поняла, что уже утешила своим продолжительным отсутствием.

Салли не было в квартире. Детская находилась в ее дальней части, а гостиная — как раз напротив прихожей и входной двери.

Удирала она в спешке. Куртка осталась на вешалке, а на столике лежала адресованная мне записка.

Было уже одиннадцать тридцать. Салли отсутствовала почти два с половиной часа.

В первые минуты я просто злилась. Так сильно, что хотела сразу же позвонить ей и сказать, что сообщу обо всем Луизе, если Салли немедленно не вернется. Но позвонить ни той, ни другой я не могла — у меня не было их номеров. Оставалось только ждать. И я принялась разбирать детские вещи.

Отложила в сторону три маленьких шапочки и пару красных рукавичек. Дверь в комнату малыша я оставила открытой, чтобы услышать, если он подаст голос. Я как раз разворачивала крошечную футболку с изображением Супермена, когда из детской донесся хриплый звук, похожий на лай.

Я бросилась к Антону, он лежал в кроватке, широко раскрыв глаза. Это, однако, был не лай, а кашель. Ужасный кашель. Я схватила Антона на руки. Походила с ним по комнате. Похлопала его по спинке.

— Сейчас все пройдет, — уговаривала его я.

Но Антон продолжал кашлять и, похоже, испугался этого не меньше, чем я.

С малышом на руках я бросилась в гостиную и схватила с полки книгу для молодых родителей. Лихорадочно просмотрела оглавление. Детские болезни были перечислены в алфавитном порядке. Но про лай ни слова. О кашле речь шла на странице девяносто восемь.

Кажется, так быстро я еще никогда не читала. Кашлю посвящались несколько страниц, но в одном месте мне бросилось в глаза слово «лающий». Раздел был озаглавлен так: «Ложный круп».

Антон продолжал кашлять, я укачивала его, а мои глаза торопливо скользили по строчкам.

Болезнь эта начинается с сухого кашля, сопровождаемого хрипами в легких. Приступы кашля обычно случаются между одиннадцатью вечера и часом ночи… Зимой встречается чаще… Ребенка нужно обязательно успокоить, от страха кашель только усиливается…

Я гладила Антона по спинке, а он хрипел, кашлял и обливался слезами. Если ситуация не улучшится через десять минут… Сколько уже прошло? Две минуты? Три? Пять? Если вы вдвоем, то один из вас может… Забудь, Лола, об этом. Ты одна!.. Можно также набрать в ванну горячей воды и подержать над ней малыша, пар успокоит кашель. Если и это не поможет…

Я захлопнула книгу. Должно помочь! Это обязательно должно помочь!

Я бросилась в ванную, открыла горячую воду, закрыла дверь и поднесла Антона к ванне. Помещение постепенно заполнялось клубами пара.

— Тише-тише, — шептала я, поглаживая малыша. — Успокойся, все скоро пройдет.

И чудо произошло! Кашель прекратился так же внезапно, как начался.

Окончательно убедившись, что приступ прошел, я закрыла кран. Мы вернулись в детскую. Там я распахнула окно. Укутала Антона в одеяло и поднесла поближе к окну.

Светила луна, воздух был прохладным и чистым. Дыхание у мальчика стало ровнее. Антон сосал большой палец и смотрел на луну. Однако он все еще был горячим, а его глаза лихорадочно блестели. С этим мне не справиться без посторонней помощи.

Я позвонила домой, но никто не брал трубку. Позвонила в «Жемчужину юга» — там оказалось занято. Позвонила Фло, но она не подходила к телефону. Видно, все еще была у Сола, а его номера я не знала.

И тут я вспомнила про Джеффа. У него двое сыновей, а, значит, есть опыт. Он должен знать, что следует делать в такой ситуации.

Не спуская малыша с рук, я набрала номер. Наконец-то хоть кто-то взял трубку. Но это оказался не Джефф.

У того, кто подошел к телефону, голос звучал совсем иначе.

— Кто это? — спросила я. Голос у меня был хриплым от волнения и едва слышным: я боялась снова потревожить Антона.

— Алекс Брук, — ответили мне. — Кто говорит?

— Лола, — ответила я и… повесила трубку.

От неожиданности, конечно же. И от испуга.

Я неподвижно уставилась на телефон. Вот уж о ком я не думала в эту минуту, так это об Алексе. Начисто о нем забыла. Откуда он взялся? И давно он в Гамбурге? И почему, собственно, это меня интересует?

Антон вел себя спокойно, но жар у него не спадал. Мне по-прежнему требовалась помощь. Может, в неотложку позвонить? Или в службу спасения?

Внезапно зазвонил телефон.

— Алло, — выдавила я.

— Лола?

Я вздрогнула.

— Алекс? Откуда у тебя этот номер?

— Определитель, — сказал Алекс. — Я просто нажал кнопку «Набрать». Ты где? Я… — Алекс замялся. — Я прилетел в Гамбург после обеда и весь вечер пытаюсь до тебя дозвониться. Но никто не берет трубку. И твой мобильный молчит… Лола, я хочу попросить у тебя прощения, потому что я…

Антон заворочался и негромко застонал. Похоже, температура поднимается.

— Мне нужно срочно поговорить с Джеффом, — перебила я. — Он дома?

— Да, — озадаченно ответил Алекс. — Но почему…

— Быстрее передай ему трубку, — велела я.

Когда Джефф подошел к телефону, я не выдержала и расплакалась.

— Мне нужна твоя помощь, — прохлюпала я. — Я нахожусь на… — В голове у меня все перепуталось, но, к счастью, я вспомнила название улицы. — На Дайхштрассе, двенадцать. У Луизы… Луизы Хоффманн. Приезжай, пожалуйста.

Джефф ничего не стал спрашивать. Просто сказал:

— Выезжаю!

Через несколько минут он уже звонил в дверь.

Я открыла и обнаружила, что он не один. Позади него стоял Алекс. Когда я его увидела, у меня чуть сердце не остановилось. Я не знала, радоваться мне или сердиться, но времени на проявление чувств у меня не было. Мои руки уже онемели от того, что я все время носила малыша, прижимая его к себе. Антон положил головку на мое плечо, и я чувствовала на шее его горячее дыхание.

Джефф и Алекс удивленно смотрели то на меня, то на Антона. Тем временем мальчик проснулся и расплакался. Наверное, ему было совсем плохо. А может, он испугался чужих людей. Малыш с силой вцепился в мою руку.

Алекс сделал было шаг ко мне, но я повернулась к Джеффу и торопливо выложила все, что здесь произошло. Джефф меня похвалил, сказав, что я все делала правильно.

— Хорошо, что приступ кашля прекратился, — заметил он. — У Алекса тоже в детстве был ложный круп. Такой кашель может напугать кого угодно.

Я кивнула. Да-да, именно так. Антон, похоже, побаивался Джеффа: он отвернулся от него и еще крепче вцепился в мою руку.

— У него высокая температура, — сказал Джефф. — Нужно измерить. Не знаешь, где здесь термометр?

Я покачала головой. Салли, наверно, знала. Но ее все еще не было. Джефф огляделся, а потом направился в ванную и вернулся с белым металлическим ящичком. На крышке ящичка был нарисован красный крест, а внутри среди всякой всячины нашелся термометр. Такой, который вставляют в ушко ребенка.

— Поможешь? — спросил Джефф, потому что Антон по-прежнему не подпускал его к себе. Я кивнула.

Мы вернулись в детскую и уложили малыша на столик для пеленания. Я придерживала его, пока Джефф возился с термометром. И все равно Антон расплакался.

— Скоро вернется мама, — приговаривала я. — Все будет хорошо!

Алекс стоял рядом со мной. В какой-то момент он попытался положить руку на мое плечо, но сейчас мне было не до него.

Термометр показал тридцать восемь и пять.

— Не так уж и плохо, — сказал Джефф, пока я успокаивала малыша. — Сейчас приложим холодный компресс к ножкам, и если он не начнет кашлять, значит, все более-менее в порядке. Его мама сказала, когда вернется?

— Не позднее часу ночи, — ответила я.

Время перевалило за полночь, а Салли все еще не было.

Мы с Антоном уселись в кресле-качалке. Джефф отправился в ванную, чтобы намочить пеленки в прохладной воде.

Вернувшись, он обернул ими ножки Антона. Алекс налил подслащенного чаю в бутылочку с соской, и когда я предложила ее малышу, он начал жадно пить, не сводя с меня своих темных глаз. Они все еще лихорадочно блестели, но мальчик понемногу успокаивался.

— Он тебе доверяет, — шепнул Алекс.

Он смотрел прямо на меня, и мне вдруг показалось, что он имеет в виду не Антона, а себя.

Я ничего не ответила. Просто кивнула и улыбнулась.

— Твоему маленькому братишке повезло, — сказал Алекс. — Хорошо, что у него есть ты.

Я вспомнила про Паскаля.

— А где твой младший? — тихонько спросила я. — Надеюсь, вы не оставили его дома одного?

Алекс покачал головой.

— Он в Париже. Я приехал, чтобы провести рождественские каникулы в Гамбурге. С папой… — Алекс запнулся. — И с тобой. Если ты еще этого хочешь…

Я промолчала. У меня не было ни малейшего желания спрашивать, почему он так резко изменил свое решение.

Джефф отправился в прихожую, чтобы позвонить Пенелопе, которую он обещал забрать после работы из «Жемчужины юга». Но до звонка дело не дошло — из прихожей внезапно раздался женский крик.

Антон вздрогнул и расплакался. Алекс бросился в прихожую, и до меня донесся испуганный голос Луизы:

— Кто вы? Что вы делаете в моей квартире? Где…

Не договорив, она бросилась в детскую.

Через полчаса мы сидели в гостиной. Антон спал на руках у Луизы. Она все еще была бледной и немного растерянной. Джефф рассказал ей, что случилось, и Луиза сразу же позвонила маме Салли. Но к телефону никто не подошел. Может, ее не было дома, или она очень крепко спала.

— Если Салли не появится через пять минут, я звоню в полицию, — сказала Луиза.

— А потом? — Я не находила места от волнения. — Где нам искать Салли?

— Ты уверена, что не знаешь, где она может быть? — в третий раз спросила меня Луиза.

Я затрясла головой. И вдруг вспомнила:

— Лука! Салли что-то говорила про вечеринку у какого-то Луки!

Луиза вздохнула:

— Толку от этого мало. Понятия не имею, кто такой Лука. И не знаю, как зовут дружка Салли. — Луиза взъерошила свои рыжие волосы. — Черт, я сама виновата… Я ведь знаю, какая у нее строгая мама. И Салли часто ей врет, еще с раннего детства. Когда ее родители расстались, мама вообще с ней не справлялась. И я должна была понять, что рано или поздно она наделает глупостей. Боже правый! Где же она может быть? Где?

— Гарсиэлла! — вскочила я. — Старшая сестра одного моего приятеля! Она учится в одном классе с Салли, и когда-то они дружили. Может, она знает, кто такой этот Лука.

Алекс внимательно на меня взглянул. На его лице было написано все, о чем он думал. Наверно, он понял, что я говорю о сестре Фабио. Но мне сейчас было все равно. По фамилии Фабио — Силва — мы отыскали его номер в телефонном справочнике. К телефону долго не подходили, но наконец прозвучал сонный голос:

— Алло!

Это был Фабио. Услышав мой голос, он моментально проснулся.

— Что случилось? Тебе нужна помощь?

— Мне нужно срочно поговорить с твоей сестрой. Только побыстрей, пожалуйста, — попросила я.

Гарсиэлле понадобилось чуть больше времени, чтобы проснуться, но нам повезло — она знала Луку.

— Он тоже из нашего класса, — сказала она. — И без конца попадает во всякие неприятности. Он обожает вечеринки и часто их устраивает. Боже, Лола! Лучше бы тебе держаться подальше от Салли.

— Мне бы этого тоже хотелось, — вздохнула я.

Лука жил в другом районе. У Гарсиэллы нашелся его адрес. После нее трубку снова взял Фабио:

— Удачи тебе, Лола. Звони, если понадобится, в любое время.

Я убедила Луизу не вызывать полицию. Что, если мы с Джеффом сами этим займемся и съездим туда? Джефф взглянул на женщину:

— Как вы на этот счет?

Луиза заколебалась.

— Не знаю, право… — наконец проговорила она. — Вообще-то, этим следовало бы заняться мне. Но сейчас я не могу оставить Антона.

Она пригладила влажные кудряшки малыша. Он сосал во сне пустышку и выглядел вполне умиротворенным.

— Я дам вам номер своего мобильного, — сказала Луиза Джеффу. — Как только обнаружите Салли, сразу же позвоните мне. Если через полчаса звонка не будет, я вызову полицию.

Джефф кивнул:

— Так и сделаем.

Мы попрощались. На улице Алекс взял меня за руку.

— Я… Ты не против, если я поеду с вами? — спросил он, понизив голос почти до шепота. — Я хочу быть с тобой, Лола.

— Долго же до тебя это доходило, — пробормотала я.

Мы погрузились в машину. Я забралась на заднее сиденье. Алекс сел рядом. Он снова взял было меня за руку, но я отодвинулась.

Все в моей голове перепуталось. Я еще не была готова.

Как я уже говорила, с последствиями алкоголя я раньше еще не сталкивалась. Но после того, что увидела этим вечером, поняла, что Фло во всем права. Алкоголь — зло, и к чему он приводит, я поняла, увидев Салли.

Ее одноклассник Лука жил в отдельном коттедже. У него не было соседей, поэтому на шум и громкую музыку никто не пожаловался. Ее грохот был слышен даже через запертую дверь, и нам пришлось долго звонить, пока нам открыли. Перед нами стоял парень в джинсах и футболке. Он был весь в поту и едва держался на ногах.

— Вам чего? — с трудом выговорил он, неуверенно улыбаясь Джеффу.

— Мы ищем Салли, — сказал Джефф.

— Здесь нет никакой Салли, — парень уже собрался захлопнуть дверь, но Джефф среагировал быстрее. Он переступил порог и корпусом оттеснил подростка в сторону. Мы с Алексом последовали за Джеффом.

Здесь было полно народу. Самые старшие ребята были примерно одного возраста с Салли. Одни бесцельно бродили по прихожей и гостиной, другие танцевали, горланили и смеялись. Некоторые парочки целовались, но выглядело это отталкивающе. Атмосфера была совсем другой, чем у нас в ресторане во время концертов и дискотек. И не такой, как на вечеринках, на которых я бывала. Все здесь казалось чужим и мрачным, почти как в комнате ужасов, только люди здесь были настоящими.

Пахло алкоголем и табачным дымом. У всех в руках были стаканы или бутылки. Судя по этикеткам, в них находились ром, водка, пиво или вино. Пока мы протискивались сквозь толпу вслед за Джеффом, я крепко сжимала руку Алекса. Кое-кто провожал нас взглядом, другие что-то выкрикивали вслед. Какие-то девушки испуганно вскрикнули. Но, похоже, все в этом доме были слишком пьяны, чтобы ясно соображать. На диване сидел темноволосый парень. У его ног стояла бутылка водки, в углу рта дымилась сигарета. К его плечу привалилась Салли. Она взглянула на нас, но, кажется, не узнала. Волосы у нее были растрепаны, а сама она даже сидеть без опоры не могла.

Выглядела она просто кошмарно. Бледная, утратившая все свое обаяние, отчужденная. Я тут же указала на нее Джеффу и Алексу. Приятель Салли изумленно вытаращился на нас. Потом в его глазах мелькнул испуг.

— Что случилось? — пробормотал он заплетающимся языком.

— Это она? — переспросил Джефф. — Это Салли?

Я кивнула.

— Кто вы такие? Что вам надо?

Парень вскочил, а Салли, лишившись опоры, завалилась на бок и осталась лежать неподвижно в этом положении. Глаза ее закрылись.

Алекс обнял меня за плечи. Я не могла выговорить ни слова, хоть и узнала этого парня. Именно он в прошлый раз, когда мы были у Антона, подкатил к дому Луизы на мотоцикле.

Тем временем до участников вечеринки мало-помалу начало доходить, что сюда пожаловали незванные гости. Девочки засуетились в поисках курток. Кто-то прикрутил проигрыватель. Двое или трое парней помоложе поспешно покинули гостиную.

Джефф опустился на колени и встряхнул Салли за плечо. Она не просыпалась и была похожа на безжизненную тряпичную куклу.

— Что происходит? — снова попробовал вмешаться ее парень. — Что вам здесь нужно?

— Я вызываю скорую помощь, — сказал Джефф. — И полицию. Вечеринка окончена.

Парень сник. Он дурашливо вскинул руки вверх, словно Джефф сам был полицейским, но отец Алекса не обратил на него никакого внимания. Отыскав в сумке мобильный телефон, он поспешно направился к двери, а мы с Алексом бросились вслед за ним.

Теперь Алекс не держал меня за руку. Он крепко обнимал мои плечи на заднем сиденье машины, пока Джефф мчал нас к больнице. А я прижималась к своему другу. Но думать в эти минуты я могла только о Салли.

Машина скорой помощи примчалась через несколько минут. За ней подоспела полиция. Санитары вынесли Салли на носилках и увезли в больницу.

Полиция занялась остальными молодыми людьми. Кое-кому из тех, кто еще держался на ногах, удалось смыться, но остальных Джеффу удалось задержать. Он стал в дверях и не сдвинулся с места, пока не прибыла патрульная машина. Отец у Алекса рослый и сильный, и с ним не так-то просто справиться.

Пока мы ехали, Джефф попросил сына сделать два звонка. Один Луизе, чтобы сообщить ей, что с Салли, а второй Пенелопе, чтобы объяснить, почему он не забрал ее после работы. Из трубки донеслись до меня всхлипывания Луизы, но Алекс не стал затягивать разговор.

С Пенелопой он говорил дольше, так как она интересовалась не только подробностями случившегося, но и моим самочувствием. Потом она захотела поговорить с Джеффом.

— Сейчас не получится, — сказал Алекс. — Джефф за рулем. Что-нибудь ему передать? Да-да… Хорошо… Я обязательно скажу.

Алекс нажал отбой и вернул Джеффу телефон.

— Ты должен позвонить Пенелопе, как только мы доберемся до больницы. Она хочет сообщить тебе что-то очень важное.

Алекс откинулся на спинку сиденья и снова обнял меня. Он молчал. И я ничего не говорила. Именно это мне сейчас и требовалось.

Когда мы добрались до больницы, сотрудница приемного отделения сказала нам, где мы можем подождать. Я и раньше бывала тут: ведь в этой больнице работала моя мама. Поэтому я легко отыскала комнату ожидания. Но сегодня все здесь казалось чужим и полным угрозы.

Здесь уже сидели две женщины в косынках и старичок в пижаме. Они не отрывали взглядов от линолеума на полу, а старичок время от времени отхлебывал кофе из пластикового стаканчика.

Над дверью висели часы. Уже почти половина третьего. Я не спала, но чувствовала себя, как в тяжелом сне.

Без четверти три в приемную вошла белокурая женщина. Я сразу же поняла, что это мама Салли. Джефф заговорил с ней, и она расплакалась. Она то и дело повторяла «О Боже!» и «Спасибо», но больше ничего внятного сказать не могла. Около трех часов пришел врач.

— Есть здесь родственники Салли Круз? — спросил он.

Мама Салли сразу же вскочила. Врач вышел с ней в коридор. Я хотела пойти за ними, но Джефф меня удержал.

— Все хорошо, — сообщила нам женщина, вернувшись в приемную, и опять начала всхлипывать. — У нее алкогольное отравление, но не тяжелое. Теперь я могу пойти к ней.

Она взяла меня за руку:

— Тебе лучше остаться здесь. Спасибо вам! О Боже, спасибо тебе! Спасибо вам всем, — она пожала руки сначала Алексу, потом Джеффу. — Я сообщу Луизе, что все благополучно. Спасибо, спасибо…

И она ушла.

— Нам пора, — сказал Джефф. — Я отвезу тебя домой, хорошо, Лола?

Я сначала промолчала, а потом сказала:

— Родители в курсе, что я ночую у Луизы. Не хочется их пугать.

— Тогда можешь переночевать у нас, — быстро сказал Алекс.

Я снова задумалась. Мы ведь даже толком не поговорили. И сейчас для такого разговора не лучшее время.

— Наверно, все-таки лучше отвезите меня домой, — сказала я. — Я проберусь к себе тихонько, а завтра расскажу им о том, что случилось.

Джефф кивнул.

— Ты должен позвонить Пенелопе, — напомнил отцу Алекс. — Судя по голосу, у нее что-то срочное.

— О, черт! — Джефф взглянул на часы. Было уже почти три. — Совсем забыл. Она, наверно, давно спит.

Но он ошибся. Не успели мы дойти до стоянки, как зазвонил его мобильный.

— Алло? — отозвался Джефф. — Пенелопа? Извини, что я… — Он умолк, а потом заговорил снова: — Да, мы все еще в больнице… Лола? С нами… Я хотел отвезти ее домой, но теперь не знаю… — Он снова надолго замолчал. Должно быть, Пенелопе нужно было многое ему сказать. Или ей было очень грустно. В общем, Джефф молчал и все сильнее прижимал телефон к уху. Глаза у него стали совершенно круглыми. Он кивал и кивал, как заведенный. А потом вздохнул, отключился и посмотрел на меня.

И тут я занервничала. У меня зачесались сначала голова, а потом и все тело до самых кончиков пальцев на ногах.

Джефф сделал шаг ко мне. В глазах у него блестели слезы, но он улыбался.

— Твой папа только что звонил Пенелопе, — услышала я, как сквозь вату. — Он сейчас здесь, в больнице, — продолжал Джефф. — И мама тоже. С ними все в порядке. И с твоим маленьким братишкой тоже.

Улыбка у Джеффа была светлой, как месяц на ночном небе.

— Мои сердечные поздравления, Лола. Полчаса назад у тебя родился брат.

Когда я простилась с Джеффом и Алексом перед маминой палатой, луна уже зашла. Было около пяти утра, на улице было еще темно. Они провели со мной еще почти два часа, но на этот раз мы сидели в родильном отделении. Медсестра сообщила нам, что папай все еще остается с мамой и малышом. И добавила, что мой младший брат родился при помощи «кесарева сечения».

Я испугалась, но она меня успокоила. С ними обоими все хорошо. Вчера часов в восемь вечера у мамы начались схватки, и дальше события развивались очень быстро. Зато теперь время тянулось ужасно медленно. Я не отрывала взгляда от секундной стрелки, наматывавшей круги по циферблату.

Наконец пришел папай.

Под глазами у него лежали глубокие тени, но в глазах сияло звездное небо.

— Моя девочка, — прошептал он. — Моя взрослая маленькая девочка…

Он обнял меня и поблагодарил Джеффа и Алекса. А потом отвел меня в мамину палату.

Он тихо-тихо открыл дверь и слегка подтолкнул меня внутрь.

Мама лежала в постели, откинувшись на подушки. И выглядела такой усталой, будто долго сражалась. Даже улыбка давалась ей с трудом, я это видела. На груди у мамы лежала еще одна подушка. Голубая, как облако, нарисованное акварельными красками в альбоме тети Лизбет.

И тут я услышала звук. Он донесся из подушки, похожей на голубое облако. Почти так же мяукала Белоснежка, когда была еще совсем маленьким котенком. Рука папая все еще лежала у меня на плече. Он снова легонько подтолкнул меня, и я сделала шажок вперед, как во сне. И вспомнила, что говорил Алекс про Паскаля: «Сморщенный лысый карлик с сырными крошками на лбу».

А потом я уже ни о чем не вспоминала.

Просто стояла и смотрела на голубое облако, в котором лежал мой маленький брат. Мой микроскопический братишка. Я видела только его волосы. Совершенно черные. Мама немного приподняла одеяльце, чтобы я могла рассмотреть его личико. Головка малыша была чуть больше теннисного мяча. Кожа его была светло-коричневой, как кофе, в который налили чересчур много молока. Глазки были закрыты, а нос походил на крохотную пуговку. И губки бантиком.

И он не был сморщенный. И никаких сырных крошек. Крошечное личико было мягким и почти гладким. Позже мама объяснила мне, что это благодаря «кесареву сечению». Моему братишке не пришлось проталкиваться наружу, его вынули прямо из ее животика. А потом вымыли. Он пах чем-то сладким, и запах был такой приятный, что его хотелось разлить в бутылочки и унести с собой.

В палате было тихо. Такой тишины я еще никогда в жизни не слышала. Вообще-то тишину и не полагается слышать, но эту я точно слышала.

Я вспомнила, как мама рассказывала о том дне, когда я родилась. Тогда ей все время казалось, что в комнате находится кто-то невидимый. Наверно, ангел.

В этой особенной тишине и я чувствовала чье-то присутствие. Ангелы никогда не шумят. Они появляются очень тихо. Тишина нужна им, чтобы пристально наблюдать.

Мама кивнула на стул рядом с кроватью, и я села. Мама посмотрела на папая. Он взял у нее голубое облако и поднес его мне.

Второй раз за эту ночь у меня на руках оказался малыш. Но этот был моим. Моим младшим братом. И вдруг он открыл глаза. Мне казалось, что глаза у него должны быть черными, но они оказались темно-синими, как ночное небо. А потом что-то прикоснулось к моему большому пальцу. За него ухватились пять крохотных пальчиков. Крепко-крепко, с львиной силой!

И вдруг я поняла, как нужно назвать моего братишку. Конечно, сейчас я была не Лалой Лу, но у меня было такое ощущение, что я могу прочесть его мысли.

— Леандро, — прошептала я. — Привет, Леандро! Я Лола, твоя старшая сестра…

На улице шел снег, хоть в небе и светило солнце. Мы с папаем ехали домой, чтобы немного поспать. Но сначала нужно было что-нибудь съесть. Папай поджарил яичницу с беконом, потому что у меня проснулся львиный аппетит.

Я рассказала папаю все, что случилось, пока мой маленький брат появлялся на свет, а папай рассказал мне, как родился Леандро.

Они с мамой думали, что я спокойно сижу с Антоном вместе с Салли. Через два часа после моего отъезда у мамы начались схватки. Она сразу позвонила в ресторан, поэтому Пенелопа приехала вместе с папаем. В больнице выяснилось, что у Леандро какие-то осложнения. Что-то не так с тонами его сердца, поэтому было принято решение разрезать мамин живот и извлечь его на свет божий. Маме дали наркоз, и операция прошла успешно. Мой братишка родился вполне здоровеньким. Мама еще неделю проведет с ним в больнице, но это на всякий случай, ведь он родился на четыре недели раньше срока и пока не набрал нормального веса. Но он и без того был довольно большим и сильным. Сорок восемь сантиметров и два килограмма шестьсот граммов, гордо сообщил мне папай.

— Нам всем просто повезло, — сказал он, жуя ломтик бекона и пристально глядя на меня. — Если бы мы знали, что с тобой происходило этой ночью, мы бы просто сошли с ума. — Он привлек меня к себе. — Хорошо, что ты дозвонилась Джеффу. И Алексу, — добавил папай с улыбкой: — Я слышал, у вас большая перемена в чувствах?

Я молча вытерла кусочком хлеба свою тарелку. Да, я уже себе задавала себе этот вопрос. Алекс попросил у меня прощения. Но почему? Что произошло?

Эти же вопросы задала мне и Фло, когда я позвонила ей после восьми. Она тоже не спала полночи и ужасно переживала. Но я рассказала ей только самое важное, потому что сама не спала целую ночь. Фло даже не ругала Салли. Только сказала, что я поступила правильно, и она мною гордится. Когда я повесила трубку, папай уже спал. Я устроилась у него под боком и тоже заснула.

Когда после обеда мы поехали в больницу, у меня в руках было два букета. Красные тюльпаны для мамы и букет оранжевых фрезий для Салли, которой врачи велели еще пару дней провести в постели.

Мама спала, и мой младший брат тоже спал в отдельной комнате. Я видела его через стекло. Там были и другие малыши, и все они лежали в крохотных отдельных кроватках. Кулачок Леандро лежал рядом с его щечкой и глазом. Пальчики были слегка приоткрыты, словно малыш смотрел на меня в маленькую подзорную трубу. Хотя сомневаюсь, что во сне он мог меня видеть.

Мой младший брат! Он родился… Я все еще не могла в это поверить. Я поцеловала стекло и сказала:

— До скорого, маленький Леандро. Сладких тебе снов!

Затем я отправилась к Салли.

Она лежала в палате на двоих, но кровать рядом с ней пустовала. На стуле сидела Луиза с Антоном на руках. Салли смотрела в потолок. Выглядела она уже гораздо лучше. Но вся ее красота куда-то исчезла. Она казалась маленькой и растерянной, а ее бескровное лицо почти сливалось с белой ночной рубашкой. Когда я подошла и протянула ей букет цветов, Салли отвернулась.

Зато Антон всплеснул ручками и протянул их ко мне. «Рад тебя видеть!» — казалось, хотел он сказать. Но я не смогла даже улыбнуться ему. На Салли я уже не сердилась. Просто было грустно видеть ее такой.

Я погладила Антона по головке и ушла, пробормотав: «Выздоравливай поскорее, Салли». Луиза вышла за мной.

— Хочу еще раз поблагодарить тебя, Лола, — сказала она. — За все, что ты сделала. Тебе пришлось нелегко. Но ты замечательно со всем справилась.

— Спасибо, — пробормотала я и добавила: — Знаете, если бы я не согласилась побыть у вас вместе с Салли, ничего бы и не случилось. Тогда она осталась бы с Антоном, и…

— …И тогда случилось бы что-нибудь другое, — Луиза отвела ручку мальчика от своих волос и улыбнулась. — Думаю, Салли напивается далеко не впервые. По крайней мере, ее приятель уже не раз попадал в полицию. И не только из-за алкоголя, но и из-за наркотиков. — Луиза вздохнула. — Это выяснилось вчера. Мама Салли сообщила о случившемся его маме, но он и не подумал навестить ее. Даже не позвонил, чтобы спросить, как дела. — Она взяла меня за руку. — Несмотря ни на что, я рада, что правда вышла наружу. Сегодня мы долго говорили с мамой Салли. Девочке придется пройти курс специальной терапии, и ее мама должна принимать в этом участие. Салли должна осознать, что во всем существуют пределы и границы. Но ей нужна мама, которой она могла бы доверять, а не та, что постоянно все запрещает и наказывает за малейший проступок. И знаешь, я думаю, иногда должно случиться плохое, чтобы жизнь стала лучше в целом.

— Буа-буа! — сказал Антон.

Луиза права. Я представила, что было бы, если б мама и папай мне не доверяли. Если бы мне приходилось постоянно обманывать своих родителей. И если б у меня был друг, который не приехал бы ко мне в больницу, когда что-то случится.

— Пожалуйста, еще раз передайте Салли привет от меня, — сказала я.

— Обязательно, — кивнула Луиза. — И поздравляю тебя, Лола. Я слышала, вчера ночью у тебя появился младший братишка.

— Откуда вы знаете? — удивилась я.

— От папы твоего друга. Он позвонил мне днем. Оба они просто молодцы. Тебе повезло, — улыбнулась Луиза. — Заглядывай ко мне. Кстати, не забудь забрать вещи для твоего младшего.

Я пообещала. Но сейчас я гораздо охотнее нанесла бы визит кое-кому другому.

— Наконец-то, — сказал Алекс, когда через час я позвонила в дверь квартиры Джеффа. — Я думал, ты уже не придешь. Как дела? — Он схватил меня за руку и потащил в комнату. — Как твой братишка?

— Хорошо, — ответила я. — А где Джефф?

— У Пенелопы в «Жемчужине». Помогает ей разносить заказы, — ухмыльнулся Алекс. — Остается надеяться, что сегодня туда не заявится никакой ресторанный критик.

Я рассмеялась, а потом снова стала серьезной.

Я села на стул, а Алекс прислонился к стене напротив и начал вертеть пуговицу на рубашке. В комнате царил такой порядок, какого раньше я никогда не видела. И никогда еще Алекс не выглядел таким неуверенным. Он долго смотрел на меня, пока его взгляд не остановился на серебряном сердечке у меня на шее.

— Красивая штучка, — сказал он, но голос его звучал грустно. — Откуда она?

— Фло подарила.

— А, — Алекс так сильно дернул пуговицу, что она чуть не оторвалась. — А где… где мой Лев?

— Под кроватью, — ответила я. — В коробке. Вместе с твоими письмами. И моим мобильным телефоном.

Алекс сполз вниз по стене и сел на пол.

— Вот, значит, в чем дело, — проговорил он. — А ведь я отправил тебе чуть не сотню сообщений.

— Я послала тебе еще больше! — возмутилась я.

Во мне снова проснулась злость.

— Почему? — набросилась я на Алекса. — Сначала ты меня видеть не хочешь, а потом вдруг являешься, чтобы попросить прощения. Что такого случилось?

— Фло, — ответил он. Выглядел он окончательно подавленным.

— Что? Фло? — Я почувствовала, что вообще ничего не понимаю. — Причем тут Фло? Почему Фло?

— Она мне позвонила, — сказал Алекс. — Три дня назад. Джефф дал ей мой номер. Фло позвонила и рассказала, что произошло в твой день рождения.

— Минутку! — я протестующее выставила руку.

Фло позвонила Алексу? Ну-ка, что я чувствую теперь?

Я закрыла глаза и вслушалась в себя. Хорошо. До чего же хорошо, что у меня такая подруга. Но есть и еще кое-что. Это касается Алекса.

— Я! — наконец выговорила я. — Это я хотела тебе все рассказать. И ты должен был меня выслушать, если доверял мне. Но ты мне и слова не дал сказать. И вдобавок твоя дурацкая эсэмэска, где ты потребовал, чтобы оставила тебя в покое! Знаешь, как мне было плохо и больно?

Алекс кивнул. Он выглядел таким несчастным, как все тридцать три несчастья сразу.

— Да, — сказал он. — Знаю. Но иначе я не мог. Мне тоже было плохо, Лола. Ты обманула меня. Тогда, в самом начале. Когда назвала сестру Фабио подругой Глории.

— Но ведь потом я выложила все, как оно есть на самом деле!

— Ну да, — ответил Алекс. — Потом. Но я все равно тебя ревновал. А когда увидел тебя вместе с Фабио, то… В общем, этот чертов поцелуй просто крышу мне снес… — Алекс продолжал вертеть пуговицу. — Я выложил все свои сбережения, чтобы оплатить половину стоимости билета и попасть к тебе в день рождения. Я хотел удивить тебя, Лола. А потом… потом ты удивила меня. И это было знаешь как больно?

Он умолк. И я молчала. Пуговица оторвалась, покатилась по полу и остановилась под моим стулом. Я наклонилась и подняла ее.

— Может, в следующий раз ты все-таки сообщишь мне, когда намерен приехать, — проворчала я. — И вообще, ты обязан мне доверять.

Алекс недоверчиво уставился на меня.

— Это значит… — начал он и улыбнулся той самой открытой и светлой улыбкой, от которой у меня всегда кружилась голова. — То есть, мы снова вместе?

Я посмотрела на него, и опять почувствовала, как он мне дорог. Знакомое чувство. Но теперь в нем появилось еще кое-что. В горле у меня вспух комок. Так много всякого случилось за последние месяцы. Столько событий, мыслей и чувств…

Алекс, Фабио и еще — Салли. Я подумала, как ей сейчас тяжело. Ее друг не счел нужным даже навестить ее…

Я вспомнила, как Фло говорила о Пенелопе, что той всегда не везет с мужчинами. Теперь у нее был Джефф, и хотелось верить, что в этот раз все будет по-другому. Но Пенелопа была взрослой, а Салли недавно исполнилось пятнадцать. А мне вообще одиннадцать. Но я уже не была ребенком, как Антон или мой маленький братец. Я была достаточно взрослой, чтобы присмотреть за ними, но все еще слишком маленькой для многого другого. Может быть…

— Лола?

Я вздрогнула. Алекс все еще сидел на полу. Но уже не улыбался. Лицо у него было испуганным.

— Почему ты… ничего не ответила? — запинаясь, проговорил он. — Ты хочешь… ты хочешь порвать со мной?

— Да нет же! — сказала я, и голос мой дрогнул. — Нет! — Теперь я точно знала, чего хочу и чего не хочу.

— Я не собираюсь с тобой расставаться, — добавила я. — Я хочу начать все заново. Чтобы мы снова стали друзьями. Не меньше, но, по крайней мере, в ближайшее время, и не больше.

Я посмотрела на Алекса:

— Тебя это устраивает?

Алекс уставился в пол, и прошло, наверно, не меньше половины вечности, прежде чем он поднял голову. У меня внутри было пусто. Я отчаянно боялась его потерять.

Наконец Алекс встал и шагнул ко мне. Он взял меня за руки и поднял со стула. Глубоко вздохнул — и поцеловал. Губы у него были мягкие, на них еще оставался вкус пиццы.

— На прощанье, — пробормотал он и грустно улыбнулся. Хотя было видно, что на душе у него стало легче.

— И с новым началом! — сказали мы в один голос и расхохотались.

Было чуть-чуть странно, но так, наверно, и бывает, когда все начинаешь заново.

Мы были одни в комнате, не знали, что говорить дальше, и старались не смотреть друг на друга. Сейчас мне бы не помешало немножко поплакать. И Алексу, кажется, тоже.

Вдруг он схватился за карман:

— У меня для тебя кое-что есть.

Он сунул мне в руку клочок бумаги.

Я нахмурилась:

— Что это?

Алекс улыбнулся.

— Ответ на твой вопрос, — сказал он, а когда я озадаченно на него уставилась, пояснил: — Ты просила меня вычислить, помнишь? Но тогда мы оба еще не знали точного времени.

У меня округлились глаза.

— Это асцендент… моего маленького братишки?

Алекс кивнул, и я развернула листок.

Когда я увидела, что там было написано, я тоже улыбнулась.

По знаку Зодиака Леандро был Стрельцом. Но асцендент у него оказался таким же, как и у меня, — Лев.

Моя подруга Фло всегда помогает мне, если я не знаю, с чего начать или чем закончить. Примерно, как сейчас. Именно для таких случаев Фло предложила использовать список последних событий. Вот самые важные из них:

• Первым из всех друзей увидел моего маленького брата Алекс. В тот же вечер мы поехали в больницу к маме и Леандро. Но подойти поближе к малышу Алекс так и не решился. Когда мы явились туда, мама как раз кормила Леандро, и было видно, что моему другу неловко. Он жался к двери и выглядел таким смущенным, как я в первый день на занятиях танцевальной группы. Мой младший сосал мамину грудь и при этом причмокивал, как голодный львенок.

• Имя Леандро всем понравилось. Правда, имя Леон тоже означает «лев», но Леандро звучит как-то по-бразильски. С этим согласились даже вово и семь моих тетушек, которые передали нам свои поздравления. И до тех пор, пока у него есть старшая сестренка-львица, мой братец-львенок может чувствовать себя совершенно спокойно!

• Через пять дней мы отпраздновали Рождество в больнице, потому что маму и Леандро еще не выписали. Но праздник все равно удался. Папай купил самую маленькую елку, какую только смог найти. Мы поставили ее на стол. Бабушка, дедушка и тетя Лизбет тоже пришли. Вот уж удивились они, когда вернулись с Северного моря! Подарков в этом году было немного, потому что из-за всяческих переживаний их просто не успели купить. Но больше всего радовалась тетя. Она то и дело чмокала Леандро в щечку и повторяла:

— Теперь я два раза тетя. Лола — моя племянница, а Леандро — мой племянниц.

— Племянник, — поправляла ее бабушка, но Лизбет все равно решила, что «племянниц» звучит гораздо лучше.

• На второй день Рождества мама с Леандро вернулись домой. У моего братишки уже были толстые щечки, и ему все время хотелось есть. Я даже побаивалась, что он выпьет все молоко у мамы. И напрасно. Мама превратилась в настоящую молочную фабрику, и это, наверное, было очень нелегко. Ей все время хотелось спать. Когда мой братишка не спал, я за ним присматривала. Я даже купала его и меняла подгузники. Алекс оказался прав: тот, у кого есть «арахисовый стручок», может пустить такую струю, что закачаешься!

• На праздники папай закрыл ресторан, и мы встречали Новый год дома. С Фло, Солом, Алексом, Пенелопой и Джеффом, с присутствием которого Фло, наконец, смирилась.

Мама и Леандро отправились спать рано, и мама все переживала, что малыш испугается фейерверков на улицах. Но этого не случилось. Он крепко спал, несмотря на адский грохот за окном.

Мы с папаем и Джеффом тоже вышли на воздух. Джефф принес с собой ракеты, которые взлетают без особого шума и рассыпаются в небе звездами. Мы стояли и смотрели вверх, и Алекс снова держал меня за руку. Наверно, мы с ним все-таки больше, чем друзья. Не знаю, как это назвать. Но, может, не стоит подыскивать точное название?

• В начале января Алекс улетел в Париж, и на прощанье я добавила к кулончику Фло, который продолжала носить, его серебряного Льва.

• Фабио стал моим хорошим другом. Теперь я встречалась с ним с радостью, но без всяких поцелуев, естественно. Влюблен ли он в меня по-прежнему, я не знала. И не хотела об этом даже думать.

• Салли стала очень сдержанной. Когда мы встречались на занятиях в танцевальной группе, она со мной не заговаривала и исчезала сразу после репетиций. На переменах я стала часто видеть ее с Гарсиэллой. Это здорово, потому что хорошая подруга Салли сейчас очень нужна. От Гарсиэллы я узнала, что Салли рассталась со своим приятелем и проходит курс психотерапии.

• В конце полугодия мы выступили со своим номером на школьном концерте. На нас были обтягивающие черные футболки, волосы перехвачены оранжевыми лентами. По сцене полз красноватый туман. Мы танцевали, и наши группы-банды повторяли за лидерами каждое движение. Нам бешено хлопали, и аплодисментов нам досталось гораздо больше, чем рок-группе, выступавшей до нас. В зале сидели мама Салли и Луиза с Антоном. Само собой, пришли и мама с папаем и Леандро. Но больше всех мною гордился папай. Он заявил, что я танцую, как настоящая бразильянка, и мы с ним обязательно слетаем на карнавал в Рио.

• Под конец я познакомила Салли со своим братишкой. Кожа у Леандро стала еще темнее. Теперь она была цвета крепкого кофе с капелькой молока. Его черные волосы вились локонами, и он был страшно похож на уменьшенного папая. Однако Салли решила, что он похож на меня — и наконец-то улыбнулась мне. Не стала ничего говорить или извиняться — просто улыбнулась. Но иногда улыбка значит больше, чем слова. Когда они уже уходили, ее мама обняла Салли за плечи, и это тоже говорило о многом.

• В начале февраля будто снова наступило Рождество, потому что мне досталась целая куча подарков. Папай купил для меня новый письменный стол, а дедушка соорудил кровать. Высокую, как у Фло. И мы постелили на пол пушистый ковер, чтобы Леандро мог по нему ползать. Ему уже исполнилось семь недель, и он рос с каждым днем. Он уже не пищал, как Белоснежка, когда она была котенком, а мог закатить настоящий концерт. Иногда он кричал очень громко, особенно ночью, когда не мог уснуть. Должно быть, в этом он пошел в меня. На прошлой неделе он впервые осознанно улыбнулся мне, и тогда словно солнышко засияло.

• Леандро тоже получил подарок. От меня. Бабушка научила меня вязать. Если честно, я без конца спускала петли и путала нитки. А однажды Белоснежка начала играть клубком в футбол и распустила половину моей работы. Но, хоть и с бабушкиной помощью, мне удалось-таки связать ярко-желтый шарфик с зелеными полосками.

• У меня даже было заготовлено волшебное слово для Леандро. Вернее, два слова: «Те амо». По-бразильски это означает: «Я тебя люблю»!

Своей новой книгой про Лолу и Леандро я обязана многим людям.

Ванесса Вальдер была акушеркой-консультантом этой книги. Важный разговор с ней в нужный момент превратил Лолу в суперняню. А вовремя пришедшее по электронной почте письмо подарило мне новые идеи. Огромное спасибо моей подруге!

Лейла Пермантир, которая в Лолином возрасте изобрела автомат для продажи пустышек, предложила, чтобы Лала Лу умела читать мысли младенцев. Кроме того, Лейла отвечала на все мои вопросы о жизни пятиклассников, присылая мне подробные и необыкновенно интересные электронные письма.

Лони Мелина Аурин, сверстница Лолы, ответила на дли-и-и-инный список вопросов, и ее ответы помогли мне описать жизнь Лолы в новой школе.

Сильвия Энглерт прочитала первые пять глав, сделала важные замечания и помогла мне выбросить из головы всяческие сомнения!

Ина Вандель ответила на все мои вопросы, касающиеся танцев. Это был необыкновенно интересный и полезный «урок хореографии по телефону»!

Гамбургская пожарная команда ответила на мои горячие вопросы по поводу затопленной ванной и ущерба, причиненного соседям, а заодно рассказала, как пожарные могут помочь в такой ситуации.

Тамара Штег, мой агент, сделала все, чтобы я могла спокойно работать над книгой. Но она же отвечала и на мои вопросы о беременности, и выслушивала всевозможные замечания читателей по поводу рукописи.

Алекс Бориш помогал вычитывать эту книгу. Как узнала Лола в этой книге, если писателю требуются совет или дополнительная информация, им на помощь приходит профессиональный читатель. Большое спасибо Алексу за ценные замечания как до, так и во время создания этой книги, за слова ободрения и за то, что мне не удалось потерять главную нить повествования.

Аннет Мозер, Даниела Марцински и многие другие издательские «львицы и львы» также принадлежат к тем, без кого Лола не смогла бы появиться на свет. Приношу им тысячу благодарностей за работу над рукописью и за то, что у книги появился хороший конец.

Дагмар Генце иллюстрировала все книги о Лоле. Но для меня она гораздо больше, чем художник. Каждая ее иллюстрация свидетельствует о том, как близок ей мир Лолы. Как всегда, мы с Дагмар работали рука об руку, и во время нашей совместной работы возникло немало новых идей.

Анна Деттлафф и Луиза Нойбауэр стали первыми юными читательницами новой книги. Их живая реакция и воодушевление стали для меня отличным стимулом!

София и Барбара Абеди, Эдуардо и Инэ Маседо! Вы моя семья, самые близкие мне люди. Благодарю вас за все!

Изабель Абеди родилась в 1967 г. в Мюнхене. Детство будущей писательницы прошло в Дюссельдорфе, где она окончила среднюю школу. После окончания школы Изабель отправилась в Америку, в Лос-Анджелес, где целый год жила в американской семье и училась в школе киноискусства, мечтая со временем стать кинопродюсером.

Однако этой мечте не было суждено осуществиться. Изабель вернулась в Гамбург, где в течение целых тринадцати лет работала копирайтером — автором текстов, рекламирующих шоколад, дорогостоящие ручки и моющие средства. Одновременно она пробовала свои силы в детской литературе. В Гамбурге Изабель познакомилась со своим будущим мужем Эдуардо — музыкантом из Бразилии.

Первые литературные опыты Изабель Абеди были одобрительно приняты читателем, но настоящий успех пришел к ней, когда одна за другой начали выходить книги о приключениях Лолы — живой и непосредственной девчушки, постоянно попадающей в различные истории в школе, дома, на улице, а еще — в своей необузданной фантазии. Сегодня историй о Лоле уже несколько, они переведены на много языков, некоторые из них удостоились престижных немецких и европейских премий в области детской и юношеской литературы.

Но дело не в премиях: каждая из этих книг поможет юному читателю забыть о скуке, найти общий язык с друзьями и родителями, а заодно подскажет, как разрешить кое-какие «взрослые» проблемы.

Дагмар Гензе родилась в 1970 г. в Штаде. Она получила профессию оформителя-иллюстратора в Гамбурге и с тех пор работала в самых разных издательствах, создавая иллюстрации к детским книгам. Когда она не рисует, то охотно бегает с Изабель Абеди по утрам. И их маршрут проходит как раз мимо Лолиной школы, школы с козами! Поскольку Дагман Гензе живет, как и Лола, в Гамбурге, создавать иллюстрации к этой книге ей было особенно приятно.