Хорошие парни, это очень зыбкая условность. Особенно, если эти хорошие парни из Белгорода. И, если зовут их Лёша и Боря. Профессиональный пилот и профессиональный авиатехник. В отличие от меня, почти дилетанта в пилотировании и обслуживании самолетов. Я-то просто авиационный партизан-анархист. Самоучка, волей счастливого случая реализовавший хрустальную мечту своего детства.

Извечная русская беда — бухло. Лёша пилот от бога и мне бы очень хотелось летать, как летает он. Да, что там, как он, хотя бы вполовину! В четверть бы! Алексей с шестого класса по личному разрешению трижды Героя Советского Союза Покрышкина, тогда еще Председателя ДОСААФ, официально пилотировал планеры. Потом он окончил белгородский Учебный центр того же ДОСААФ, получив офицерское звание и специализацию военного летчика. У него профессиональная квалификация пилота с официальными допусками на десяток типов самолетов. Два из которых, Л-29 и Л-39, на минуточку, реактивные.

Но при всем этом Лёша запойный алкаш. На свою беду я тогда этого не знал. Да и потом, когда взял их на работу, не сразу это понял, поскольку бывал у них на полях наездами. А перед каждым своим прибытием честно их предупреждал, дабы не разминуться. Ну, а при начальном знакомстве и найме Лёша был вполне себе адекватным и внешне забулдыгой никак не выглядел. Весел, совсем не глуп и со вкусом одет. Боря тогда про этот синий косяк своего напарника тихо промолчал, паскуда. А потом уже стало поздно менять этих коней, сезон авиахимработ начался. Летчик АХР, это тебе не узбек-водитель с городской маршрутки. Их, летчиков АХР, совсем не как блох на бездомной собаке. Летчик АХР, он товар штучный.

Авиахимработы, это очень специфичная деятельность. Далеко не каждый профессиональный пилот способен выполнять ее. Даже, если он военный летчик и заслуженно числится в асах. И еще, нынешние самолеты АХР, это вам далеко не советский кукурузник АН-2, сплошной струей льющий пестициды и гербициды на поле с комфортной высоты в пятьдесят метров. Расходуя при этом двести литров отравы на гектар. Теперь все не так, теперь работают ультра-малым расходом дорогостоящей импортной химии и с высоты полутора-трех метров. Норма расхода рабочего вещества три-пять-семь литров на гектар. Ультра, это значит, что не капля, а влажная пыль, которая дорого стоит и при этом стремительно исчезает после трех метров полета к культуре. То есть, отрава высыхает еще до того, как она опустилась на рожь, пшеницу или подсолнух. Потому и высота не более трех метров. И то, если не слишком жаркое лето. Если жаркое, тогда работают еще ближе к земле.

А теперь представьте, что все это происходит на скорости сто двадцать километров в час. Малейшая ошибка пилота или неисправность самолета и эти три метра за сотые доли секунды становятся вполне себе реальной смертью. Убийственный краш-тест об землю. Просто смерть пилота и аппарата. Закона тяготения, как и прочих законов физики не обмануть. Выход один — железный контроль. Однако постоянно быть рядом с летунами я тоже не мог. Слишком далеко друг от друга мы находились. Была надежда на техника-химика Борю. На то, что он удержит летчика-химика Лёшу от чрезмерного потребления синьки. И ведь он, сука, клятвенно обещал Лёшу удержать. Обещать-то можно все…

Но зарплата у них была сто баксов за лётный день с выполнением нормы пилоту и семьдесят процентов от того технику. А за такие деньги Боря действительно мог постараться. Мне очень хотелось в это верить, тем более, что платил я им больше, чем платят другие в той же Белгородской области или на рисовых чеках Краснодарского края. На то я и рассчитывал. Кровь из носа, но надо было доработать сезон. Хотя, службу в милиции я начинал с участковых и, не питая никаких иллюзий, точно знал, что алкаши, это самая худшая разновидность из животных. Хуже алкашей только наркоманы, да и то не намного. Ни с теми, ни с другими дел иметь нельзя. Справедливости ради надо признать, что и сам я выпить люблю. Но только с интересными собутыльниками или с красивыми женщинами. И обязательно под хорошую закуску. Жаль, что не часто такие праздники случаются.

За полгода до того, я ушел из большой корпорации, где пришлось руководить подразделением численностью более пяти тысяч работающих. И тут надо сказать, что девяносто пять процентов этих работающих были женщины.

С тех пор я не боюсь ничего. Следует отметить, что тот террариум, то есть женский коллектив мне удалось приручить не сразу. Но зато теперь я точно знаю, что лучшие соратники и подчиненные в самых ответственных делах, это слабые женщины. Которые во многом сильнее мужчин.

Если они видят, что ты их ценишь и верят, что не предашь, то никакие мужики не идут в сравнение с ними. И нет в этих словах никакого лукавства. Они самые лучшие и добросовестные. В силу своей природной женской дотошности они умеют качественно исполнить то, на что ни у какого мужика просто не хватит терпения. Они и дело сделают и, если надо, твоих врагов безжалостно сгрызут. И все это, опять же, выполнят очень методично и добросовестно.

А самое главное, что женщины гораздо меньшие словоблуды и сплетники, чем мужики. Это не шутка, это объективная реальность. Женщины и без того мне всегда нравились больше мужиков, ну а после совместной созидательной работы я их еще и зауважал. Женщины существа более высокого порядка, чем мы, мужики и этим они выгодно отличаются от человека, наивно считающего себя венцом природы. И еще, они гораздо приятнее на ощупь…

Моя работа мне очень нравилась и смею сказать, что она у меня получалась. А зарплата порой нравилась больше самой работы. Но общероссийское поветрие не обошло и наши палестины. Настали черные времена, когда на завод зашли московские твари из самых государственных верхов. Их еще почему-то называют эффективными менеджерами. После этого стало не просто грустно, а очень душно и тоскливо. Их главным принципом, который они, не стесняясь, озвучивали вслух и прилюдно, была фраза — «А зачем нам завтра ботинки, нам лучше тапки, но сегодня!»

Присланных из Москвы упырей — эффективных менеджеров меняли часто, как затасканных шлюх в солдатских борделях. И наверное, именно потому они так остервенело грабили завод. Каждый день, как в последний раз. Убивали они производство хуже самых беспредельных хищников. Как будто они не сограждане на русской земле, а мародеры-иноверцы на захваченной территории. Даже в 90-е при засилье бандитов такого не было. Чтобы одномоментно урвать стакан молока, они безжалостно вспарывали своими канцелярскими ножами вымя дойной коровы. То, что корову можно доить без поножовщины и не по стакану, а по ведру многие годы, они понимать не хотели. Или не были способны понять. Москвичи, что с них взять… С новыми управленцами было трудно, их почему-то все время хотелось ударить. С ноги, да по их наглым московским мордам.

Противостоять московским оккупантам и при этом самому не подставиться какое-то время получалось. Исключительно благодаря неплохим навыкам в оперативной работе. Свою милицейскую карьеру я начинал с должности участкового, а завершил в Центральном аппарате МВД РФ несколько лет назад. В должности начальника отдела ОРБ-1 и потому среди московской беловоротничковой шпаны я чувствовал себя относительно уверенно. Но воевать с системным явлением, одобренным на самом верху, было не просто глупо, а преступно. Преступно по отношению к себе и к своей семье. Никакая самая хорошая зарплата не стоила тех издержек, которые уже назревали. И я ушел. Сам, чтобы меня не ушли они. На лесоповал или того хуже.

Так получилось, что на ту пору свободные деньги были, а давние друзья, знающие о моей потаенной страсти, предложили купить у них зависшие два самоля. То есть самолета, как говорят летуны. Которые они уже построили по заказу других москвичей. Те москвичи, в связи с очередным кризисом сдулись и дальше частичной предоплаты не пошли. Не сдюжили. И мои друзья-самолетостроители сделали мне царский подарок. Они зачли мне их предоплату за два ероплана в общую цену и вдобавок еще сделали скидку. На оба аппарата. И за новый «Корвет», и за новую «Цикаду». Как в рекламе из телевизора, два почти по цене одного, такое у меня было условие. Ребятам срочно были нужны деньги на строительство нового придуманного аппарата.

Оба самолета двухмоторные, на Ротаксах. Только один для покатушек, то есть, для души, а второй для работы. Который для работы, тот двухместный, а «Корвет», тот, который для души, тот трех. Но, если сзади сядут две некрупные девушки, то и вовсе четырех. При моем увлечении подводной охотой и проживании на берегу Волги, амфибийный самолет «Корвет» был сказочной опцией. На порядок увеличивающей степень моей свободы. Взлетел с земли и сел на воду, взлетел с воды и сел на землю. Сказка! Четыре часа и я за Волгоградом. Со всем своим снаряжением, аквалангом и двумя запасными баллонами. Ни тебе ям на дорогах, ни пробок, ни мерзких извращенцев в желтых жилетках, таящихся в придорожных кустах и занимающихся там гибдидизмом.

Через друзей-товарищей из Минсельхоза республики Марий-Эл я заключил несколько договоров с марийскими, татарскими и кировскими сельхоз-предприятиями на производство авиахимработ. Это была абсолютно свободная ниша в этих регионах. И ниша очень доходная. Особенно, если это обработка полей с посевами льна. Лен из этих краев всегда шел на экспорт, в основном во Францию. Пока наземная техника за сутки обрабатывала поле в сорок гектар, моя «Цикада» за утро и вечер без надрыва опыляла девятьсот. Только вот, если в поле сыро и грязь, то наземная техника стояла мертво, а мой самолет исправно работал. К тому же наземная техника неизбежно вытаптывала своими колесами двадцать процентов урожая, а то и больше. Самолет же не вытаптывал ни одного квадратного сантиметра культуры, поскольку опирался не на посевы, а на воздух.

После очередного пьяного косяка я послал белгородских хороших парней лесом. И на мне повисли обязательства перед селянами, которые надо было исполнять. После интенсивных раздумий решил, что исполнять буду сам. Во-первых, интересно, а во-вторых, искать кого-то, просто уже не было времени. Вегетация льна, пшеницы или ржи, она как беременность, ее не уговоришь подождать. Так что переместился я от дома, от семьи на семьсот пятьдесят километров севернее и вот уже почти месяц «химичу» над полями.

Оба двигателя встали на развороте, на высоте меньше пятнадцати метров. Почти одновременно, сначала левый, а потом замолк и правый. Высоты, а, стало быть, времени на еще сколько-то пожить не оставалось. Его совсем не было. Не тот самолет «Цикада», чтобы прощать такое. Это не узкий «Бекас», тут за два места плечом к плечу в кабине, конструкторам пришлось заплатить лишним весом аппарата и более широким миделем фюзеляжа. А это как ни крути, аэродинамические потери. Оно бы и не страшно, да вот беда, я и так разворачивался на гон со снижением, а перед полем вот он овраг и, чтобы выжить, его надо как-то перелететь. А на такой высоте, да с неработающими двигателями это нереально. Скорости катастрофически мало. Ну, хоть какой бы встречный ветерок и высоты бы еще метров тридцать, а лучше сто…Закрылки, выпущенные на все сорок два процента, не сильно помогли. Повторно запускаться времени нет, да и бессмысленно это, просто так сразу два движка не глохнут. Топливо или фильтры. Темная, как стена могилы, глина оврага стремительно несется навстречу, сука!!! Удар!…

Меня спасло то, что я не зашел в грузовой лифт, который пришел раньше пассажирского. Спас даже не лифт, а молодая женщина с детской коляской. Она закатила ее в подъезд позже меня, но, разумеется, я ее пропустил, благо, что лампочки пассажирского лифта уже шли вниз. Трое разномастных парней, стоявших раздельно, совсем не производили впечатления, что они вместе. Они с мамочкой в лифт тоже не вошли. Оно и понятно, чего ее пугать, от таких рож у любой кормящей, не то, что женщины, а коровы, молоко разом скиснет.

На самом деле парней было двое. Один, громадный и грузный детина, со взглядом отмороженного судака, был лет под тридцать. По виду он был явно не финалистом из башковитой программы «Что? Где? Когда?». И второй, крепыш лет двадцати трех, розовощекий, с неглупым, но неуверенным лицом старательного хорошиста, комплексующего, что он все еще не отличник. А вот третий, худощавый, был уже повидавшим жизнь мужиком, с серым лицом и глазами уставшего исполнителя высшей меры. Неприятный тип. Довелось мне таких встречать, сажать, а некоторых приходилось и на ноль множить. Он точно не пацифист и не вегетарианец. Но и не волк. Он гиена. Но в подъезд они вошли не следом за мной, все трое уже там были и стояли они порознь. Вот я и не напрягся. Н-да…

В лифт они зашли, вежливо пропустив меня вперед. На вопросительный взгляд мужика я кивнул, мол, нажимай. Ехать мне предстояло на последний этаж. Мужик и нажал последний. Остальные двое промолчали и вот это уже царапнуло мое сознание. Они вместе? Интересно, к кому? А чего тогда стояли друг от друга в стороне и делали вид, что не родные? Пассажирский лифт маленький, метр на метр и я встал спиной к стенке. Что-то все-таки мне уже не нравилось. Надо было заходить последним. А лучше совсем не заходить… Но до моей площадки оставалось всего пара этажей и я начал смещаться к дверям.

Замах мужика я не столько увидел, сколько почувствовал. Наверное, это еще одна причина моего спасения. Голову я успел отвернуть не намного, но все же успел. И обрезок трубы не врезался мне за ухо, как метил мокрушник, а прилетел сверху и почти по лбу. Если бы попал за ухо, то одним ударом все бы и закончилось. А так этих ударов трубой было не менее восьми. Это я потом, по количеству зашитых на голове ран узнал. Мое человеческое спасибо тому бородатому старику, который все это наблюдал, сидя на своем облаке. Если бы он мне послал просторный грузовой лифт без мамки со спиногрызом, меня бы точно забили. А так получилась бойня балтийских шпрот в тесной банке заплёванного лифта.

У ублюдков, пришедших по мою душу, не хватило ума где-то смошенничать. Или просто украсть себе на хлебушек и на гульбище с себе подобными самками. По чьему-то наущению и добывая денег на прокорм, они сейчас пытаются отобрать у меня мое здоровье. А то и жизнь. Вот эти огрызки криминальной быдломассы у целого младшего лейтенанта милиции! Со старшины свою службу начавшего.

От бешенства мой разум переклинило, а кровь из головы уже лилась ручьями из нескольких ран сразу. Пистолет я еще вчера сдал в оружейку. Тарасов заставил, он зам начальника РОВД по службе. Всему личному составу приказал разоружиться. На этой неделе из УВД города опять ожидается супервнезапная проверка дежурной части, а потому все, за кем закреплено оружие, почистили свои табельные стволы и сдали их в оружейку. Оружие теперь выдают только ППС, ОВО и ГАИ. Второй день у меня на поясе пустая «босоножка». Зато в кармане у меня сейчас лежит никчемная карточка-заместитель. Нормальная такая игра в поддавки с криминалом.

Я впервые пожалел, что у меня не было с собой ножа. А ведь в ящике рабочего стола валяется несколько изъятых у шпаны выкидух. Впрочем, вряд ли я смог бы сейчас достать нож. Одна пара рук против трех, это слишком мало в такой драке. Особенно, когда чужие три пары тебя активно убивают. Это вам не завлекательное кино про суперменов. Тут все пошло, некрасиво и не эстетично. Все, как в жизни.

Шакалы уже давно пытались свалить из залитого кровью лифта, но в дверях был я и отпускать их мне не хотелось. Бился я насмерть. Буквально. Мое тупое, подкорректированное обрезком трубы сознание напрочь отказывалось от рационального здравомыслия и инстинкта самосохранения. Я уже всерьез примеривался, как бы половчее перегрызть глотку старшему. И запала, и сил на этот последний аккорд мне хватило бы. Но для этого надо было хотя бы на несколько секунд задействовать обе руки, чтобы притянуть его к себе. Но даже отбитыми мозгами я понимал, что тут же меня и убьют. Всего лишь парой ударов. Этим же вот обрезком трубы. По, уже и так, в хлам разбитой голове. А, значит, руками надо было отбиваться. И ногами тоже. Лифт дергался, ехал, потом стоял и опять ехал. Все это происходило неестественно долго. Мне казалось, что давно уже не обед, а вечер. Удивительно, но я совсем не испытывал не только страха и даже боли никакой не чувствовал. Голова была как твердая деревяшка и прилетавшие в нее удары просто гулко отдавались в неё откуда-то снаружи.

Створки лифта наконец распахнулись и три мрази, перелезая через меня, уже сползающего на пол, выскочили на площадку какого-то этажа. Мой отбитый интеллект, конечно, был потрясен вместе с мозгами. Однако условный ментовский рефлекс служебной собаки Павлова на раскрытие более тяжкой статьи сработал. Все по Марксу, у которого бытие определяет сознание. Палочная, сука, система, это наше все! А, если честно, то вдобавок еще очень хотелось навредить этим тварям по самому максимуму.

Рванув левый карман на рубашке, я швырнул в проем лифта удостоверение с традиционной заначкой в виде красного червонца внутри. Кто-то из упырей ожидаемо подхватил с пола и деньги, и ксиву. Что и требовалось. Быдло, оно всегда быдло. Жадное и тупое. Генетика, это все-таки наука, а не продажная девка империализма, как утверждали большевики. Раз у них моя ксива и еще хоть какие-то мои деньги, то теперь это разбой! И уже независимо от тяжести нанесенных мне телесных повреждений. Телесные пойдут, как отягчающее. А палка по разбою, это намного круче, чем палка по вульгарной «бакланке». И сроки у них будут совсем другие! На этой мысли я отключился.

— Виктор Филиппович, он очнулся! — голос был женский и молодой.

Но звучал он неприятно из-за его излишней громкости, которая нещадно била по мозгам. По моим и без того многострадальным отбитым мозгам.

Сильно пахло аптекой. И очень болела голова. Болела она как изнутри, так и снаружи. А еще голове было очень тесно. На ней ощущалась жесткая шапка, которая была сильно меньше, чем голове требовалось. Размера на два-три меньше. Лицо тоже болело. Через веки что-то просвечивало, но глаза почти не открывались. Мои ресницы кто-то склеил. Но было понятно, что я не слепой и это уже хорошо. Если бы еще только не болела голова и ребра не мешали дышать. И писать очень хочется! Очень! Но обоссаться мне сейчас никак нельзя, тут где-то совсем рядом женщина. Марина, мать ее за ногу!

— Марина, ты протри бойцу лицо, а то еще запаникует, что ослеп и рваться начнет! — мужской голос был тоже болезненно громкий, сговорились что ли?

— Хорошо, Николай Филиппович! Ой, да он головой крутит! — еще громче обеспокоилась невидимая мне женщина, разрезая мой мозг своим воплем.

— Не ори, — просипел я, с трудом разлепив губы, которые мне тоже склеила какая-то сволочь, — Где тут у вас туалет? — я осторожно начал сучить ногами.

— И впрямь очнулся! Честно говоря, удивлен! Я и не надеялся, уж слишком крепко по нему прошлись. Вы не шевелитесь, молодой человек, не надо!

А мужик-то молодец, он все сообразил и говорил вполголоса. Уже хорошо.

— Какой тебе туалет?! Теперь твой туалет под твоей кроватью. Сейчас, подожди! — сначала что-то загромыхало внизу, а потом чьи-то загребущие руки по-хозяйски зашарились у меня в паху. Впервые в жизни со мной такое. Раньше я всегда писал самостоятельно и уж точно, без женской помощи.

— Эй, ты чего делаешь! — заволновался я, пытаясь перехватить ее руки.

Сослаться на то, что я женатый человек, я не успел, струя безудержно и с жестяным грохотом уже била во что-то холодное. В то, что мне пристроили к промежности.

— Экий ты, парень, зассанец, неделю, что ли копил? — весело, с циничной бесстыдностью медработника хохотнул все тот же задорный голос еще невидимой мною незнакомки, но теперь уже не совсем мне чужой.

— Дольше. Я знал, что мы с тобой встретимся, — беспомощность всегда меня злила.

О как! Огрызаюсь, следовательно, мыслю. Значит живу. Но как?! Стена же! И скорость!! Пусть закрылки, но все равно около сотни на приборе было, я же видел!

— Вы, юноша, большой молодец! Шутить в таком состоянии, это немалого стоит! Очень хороший признак! Значит, все не так плохо! Теперь я верю, что и рентген подтвердит мой оптимизм, — невидимый мужик, назвавший меня юношей, вполголоса радовался за меня где-то тут совсем рядом.

А, может, он радовался не столько за меня, сколько за статистику своего отделения? У них, у медиков, как я точно знаю, тоже своя палочная система.

По моему лицу завозили чем-то мокрым и пахнущим лекарством. Я опять выпростал руки из-под одеяла. Хотелось самому протереть свое лицо.

— Не дергайся, сейчас я тебя умою и ты хотя бы глаза откроешь, — все тот же женский голос снисходительно, но уже без насмешки обнадежил меня.

— Ты после горшка руки-то помыла? — всерьез забеспокоился я.

Ответом мне прозвучал сдвоенный хохот мужика и молодухи. Почему-то я чувствовал, что женщина, недавно теребившая мои гениталии, преклонных годов еще не достигла. А глаза, что ж, глаза, это хорошо, ладно, пусть умывает.

— Помыла, помыла! Вот ведь, какой привередливый больной нам достался! — притворно запричитала девица, чье привлекательное лицо я уже достаточно хорошо рассмотрел через узкие щелки своих подбитых, но зрячих глаз.

Я видел, как медсестрица выбросила в кювету очередной влажный тампон, испачканный засохшей кровью с моего лица. Их там валялось уже не менее десятка. Девушка знала свое дело и рука у нее была легкая. Ощущение засохшей краски на моей физиономии постепенно уходило.

— Молодой человек, не беспокойтесь, вы в медучреждении и все санитарные нормы здесь соблюдаются. Вы лучше скажите, как вы себя чувствуете? — слева, на стул уселся мужик в очках и в белом халате, лет сорока на вид.

— Очень хреново я себя чувствую, — не стал я геройствовать и лукавить, — Голова сильно болит и дышать больно. Как там мои ребра? Целы?

— Это нормально. Не хорошо, но нормально. В вашем состоянии, разумеется, нормально, — уточнил очкарик, — Уж очень серьезные у вас травмы. И ребра у вас, молодой человек, к сожалению не целы, два ребра у вас сломаны.

— Пить хочешь? — рядом опять появилась милое фигуристое существо в белом, которое даже в этом моем состоянии очень хотелось потрогать.

И я внезапно понял, что больше всего на свете я сейчас хочу пить. Хочу воды. Холодной и много! Во рту сразу появилось невыносимое ощущение сухого картона и наждачной бумаги. Никогда прежде мне так не хотелось пить.

— Пей! — какой-то белый сосуд типа заварочного чайника уткнулся мне в зубы.

Я выпил все и попросил еще. Марина не стала вредничать и снова чайник перелился мне в рот. Во рту появился привкус крови. Это от разбитых губ, наверное. Я обследовал языком зубы, все они были на месте. Это напрягло. Так не должно было быть. Верхней шестерки слева не должно там быть. И мост справа отсутствует. Вместо моста были обычные зубы. Я в дурке?

— Марина, готовь молодого человека на рентген, — доктор опять появился в поле моего зрения. — Голова и грудная клетка. Ребра, грудина, позвоночник.

Он издевается, что ли? По сравнению со мной он пацан, потому что лет на десять меня моложе. Чего он глумится-то? Это нехорошо, если я в дурке.

— Доктор, а с какого это перепугу я для вас молодой человек? — начал я бычиться, еще не понимая в чем подвох, но, уже не желая быть объектом чьих-то шуток. Врач подошел и, нависая надо мной, с легкой тревогой всмотрелся мне в глаза. И медсестра придвинулась, и тоже с любопытством уставилась. А вот теперь их изучающие взгляды меня расстроили всерьез.

— Что-то не так, голубчик? Что вас беспокоит? — было незаметно, что он издевается, он, скорее, озадачился моими словами.

— Зеркало мне дайте! — не стал я обострять и без того непонятную ситуацию.

В конце концов, из всех присутствующих, это у меня голова не в порядке.

— Где я тебе здесь зеркало возьму? Да и, что ты там увидеть хочешь? Лучше не надо тебе в зеркало смотреть, — медсестрица Марина подумала и, взглянув на меня, с сомнением продолжила, — С неделю не надо, а лучше бы дней десять.

Сейчас моя голова работала уже гораздо лучше, чем еще полчаса назад. И мои глаза видели почти совсем хорошо. Вот только очень узко. Я начал внимательно прислушиваться к своим ощущениям и к состоянию своего тела. Ощущения меня тревожили. Они отличались от прежних. И если поначалу, в силу понятных причин, я не придавал этому значения, то теперь все несоответствия лезли, как иголки из ежика.

Тело было, мало того, что побитым, оно просто было другим. И не сказать, что хуже прежнего. Прежним я тоже был доволен, но это было поновее и кажется, немного постройнее. Меня опять начали терзать смутные сомнения.

— Ты, Марина, иди сюда, я спросить тебя хочу. А потом мы с тобой еще раз пописаем, — начал я подманивать к себе роскошную барышню в белом.

— Чего тебе? — девушка подошла, но особой радости в ее глазах я не заметил.

— Это что за больница? Здесь кого лечат? — вполголоса начал я издалека.

И начал я, похоже, не очень удачно. Лицо девушки меня не радовало своим выражением, но надежды, на то, что это не психушка, я пока еще не терял.

— Ты дурак, что ли… — медсестра осеклась и замялась. — Или… Ну да, башка-то у тебя как помидор раздавленный. В больнице УВД ты. А еще к тебе скоро из прокуратуры приедут, они звонили и спрашивали, когда тебя опросить можно.

— Прокуратура, это понятно. А почему это больница УВД? — продолжал я свой немудреный разведопрос, не обращая внимания на обидное поношение.

То обстоятельство, что приедут прокурорские, меня как раз не удивило, оно так и должно быть при летном происшествии. Все так, подследственность транспортной прокуратуры, тут все верно. Пилотского свидетельства у меня нет, самолет не сертифицирован, свидетельства эксплуатанта нет, а потому его коммерческая эксплуатация абсолютно незаконна. Жопа полнейшая, а потому, пока есть хоть малейшая возможность, буду косить на больную голову и уклоняться от вопросов.

— Потому, что больница ведомственная и наше отделение как раз по твоему профилю, что тебе опять не так? — медсестра явно была удивлена моей привередливой тупостью. — Ладно, давай перебираться на каталку и поехали на рентген! Утку тебе сейчас или потом? — девушка терпеливо ждала ответа.

— А можно и сейчас, и потом? Ты только руки согрей, в прошлый раз они у тебя слишком холодные были, — от скользкой и неясной сути происходящего медсестру Марину мне приходилось отвлекать пошлостью, так как ничего другого в голову не шло.

— Значит, потом, — главная по уткам проигнорировала мои сомнительные заигрывания и, повернувшись к открытой двери, мстительно, во весь голос заорала, призывая какую-то Марьванну.

Вместе с пожилой теткой, которая, скорее всего и была той самой Марьей Ивановной, они бережно помогли мне перекатиться на внутрибольничное транспортное средство и мы, не спеша, головой вперед поехали из палаты в коридор. В самом конце которого был лифт. Затем мы прикатились в рентгенкабинет, где меня опять перевалили на холодную лежанку при аппарате и нимало не стесняясь, обнажили мой сильно побитый организм.

Очередное потрясение я испытал от вида своей голой тушки, признавать которую мое сознание не торопилось. Неужели такая контузия от удара? Но и раньше у меня были контузии, однако таких сюрпризов никогда не случалось. Кожа на моем тулове была загорелая, а волос на груди не было совсем.

— Ты вот, что, Марина, ты мне дай мою историю болезни, я почитать ее хочу, — начал я разводить средний медперсонал на информацию о себе самом. — Ты ведь можешь мне ее показать? — увещевал я девушку, снова вперед головой, но уже в одиночестве катившую меня в палату.

— Могу, только зачем тебе это, ты все равно там ничего не поймешь. Водительница каталки на ходу достала из кармана халата шоколадную конфету и одной рукой ловко освободив ее от обертки, сунула себе в рот.

— Просто хочу посмотреть. А за это я тебе потом килограмм любых конфет подарю! — мягким и, как мне казалось обаятельно-вкрадчивым голосом, коррумпировал я медицинскую сестру больницы МВД.

— Врешь! — недоверчиво, но заинтересованно смотрела на меня уже готовая продаться за бочку варенья здравоохранительница из внутренних органов.

— Да, чтоб он у меня отсох! — указал я глазами на область своего паха. — Килограмм! Любых! Тех, каких ты сама захочешь! Я девушек никогда не обманываю!

Не поверить мне она не могла, слишком уж нешуточной была моя клятва. Марина задумалась и утвердительно кивнула своим красивым и моментально посерьезневшим лицом. В палату мы уже въезжали будучи состоявшимися сообщниками по свершившейся коррупционной сделке.

В палате меня ждал обед. Молочный суп и жидкая манная каша с киселем на третье. От такой еды я тут на третий день ноги протяну. Добьет меня отечественная медицина. Бессмысленная и беспощадная, как русский бунт.

— Тебя покормить? — в дверях стояла все та же Марина с чашкой кофе в руке, судя по запаху.

Вряд ли у болящих и у медперсонала обед здесь проходит в одно время. Похоже, что мед-барышня просто манкирует службой, совмещая исполнение своих обязанностей с сибаритством и пренебрежением дисциплиной.

— Сам справлюсь, а ты мне пока мою историю принеси, — напомнил я ей о своем интересе. — И прокурорских пока не надо бы. Как подумаю о них, так голова сразу раскалывается. Ты притормози их через доктора, а? — просительно проскулил я, глядя снизу вверх на единственную свою защитницу в этом трэше.

Она задумчиво посмотрела на меня, потом молча крутанулась и удалилась, а я начал поедать то, что здесь по какому-то недоразумению считалось обедом. Пока я ел, санитарка Марья Ивановна протерла полы и воздух в палате стал еще противнее от запаха хлорки. Больничный сервис тоже не знал пощады…

— На, смотри! И быстрее давай! — вполголоса прошипела Марина, протягивая мне журнал «Работница» с тощей подшивкой бумажек внутри.

Достав из журнального чрева картонку, я обмер. Все-таки дурка, мать ее! Тогда, где похмельные рожи санитаров и почему двери настежь? И ведь окна! Решеток на окнах не было. Все эти мелочи по своей совокупности вселяли надежду. Навидался я психушек в свое время, что-то здесь не так.

— Душа моя, ты скажи мне честно, чья это книжка? — стараясь держать себя в руках, потрясал я перед собой серой картонкой с типографской надписью «История болезни». — Что это за херня?!! — орал я, уже не владея собой.

— Дай сюда, придурок! — жопасто-сисястая фурия выхватила у меня из рук картонку и, перегнув пополам, засунула ее в карман своего халата.

— С тебя кило «Белочки»! И попробуй только, обмани, клизмами изведу!

И я поверил, что она совсем не шутила. Ни с историей, ни с клизмой.

Я опять остался один в палате. Если бы не разбитая в мясо голова, я бы ей, этой самой головой сейчас бился об стену. И было от чего башкой биться!

На картонной книжке, ниже надписи «История болезни» было выведено: Корнеев Сергей Егорович 19.04.1955 г.р. и далее какая-то непонятная хрень с названиями болячек. Да фиг с ними, с этими болячками, дата поступления в больничку там стояла 7 июня 1977 года.

За время командировок по буйным шашлычным республикам, среди прочих радостей я заполучил две контузии и поэтому какое-то представление на этот счет у меня имелось. И по симптоматике, и по ощущениям. То, что со мной происходит сейчас, было вне моего разума. И да, а разумен ли я вообще?

— Чего не доел-то? — невидяще глядя перед собой, я не заметил, как коварная мерзавка с лицом падшей ангелицы приблизилась к моему скрипучему одру.

— Разве это еда? Вон, из коридора, то да, едой пахнет, а это бурда, — я пренебрежительно отвернулся от тарелок, да и не до еды мне сейчас было.

— Тебе сейчас только такое и можно. Потерпи немного и скоро пропишут нормальную диету, — без всякого намека на веселье и подначку деловито пояснила мне Марина.

— Как скажешь, душа моя, с кем бы спорил, а с тобой не смею, уж больно ты собой хороша! — примирительно начал я восстанавливать добрые отношения с той единственной и неповторимой, которая мне могла что-то подсказать, и чем-то помочь в этом квесте.

— Тебе в туалет надо? Утку? — Марина с готовностью подалась ближе.

Хорошая все таки она девка! Мало того, что красавица, каких поискать, так еще и не подлая. Такую и просто в друзьях иметь не зазорно. Хотя и маловероятно, что иметь получится просто в друзьях. Слишком уж хороша! Такую подругу уж иметь, так иметь! Н-да…

— Нет, радость моя, утку мне не надо! Если только по-пекински… А в туалет я буду ходить в общий сортир. Сам. И ты не спорь! — оборвал я ее попытку возразить. — Ты лучше напомни про меня, кто я и что я. Сама видишь, голова у меня шибко дырявая. И ты не стесняйся, все, что знаешь, так все подряд и рассказывай.

Моя потенциальная и пока единственная шпаргалка смотрела на меня с недоумением. Будто бы решая, а имеет ли смысл разговаривать с травмированным дебилом.

— Да я про тебя ничего и не знаю. Участковый ты. В Советском РОВД, — она замолкла и, не дождавшись моей реакции, продолжила. — Вчера тебя, то ли ограбить, то ли убить хотели. В лифте. Ты вроде бы живешь в том подъезде.

Марина окончательно умолкла и уже смотрела на меня по-бабьи жалостливо.

— Ты, что, придуриваешься или вправду ничего не помнишь? — видимо ей и самой это было интересно, — Смотри, дошутишься и спишут тебя. Направят на ВВК и спишут. Психа с оружием на службе точно держать не станут. А то еще и на Нагорной запрут! — она сочувственно вздохнула.

На Нагорной 1 всегда был областной ПНД. Несколько зданий из красного кирпича за высоким каменным забором. Еще со времен царизма. Дурдом, если по-простому. Много лет назад я там часто и подолгу бывал, судебную медицину изучая. И потом, когда работая в милиции, злодеев туда на экспертизу отправлял, тоже бывать приходилось. Нерадостное это место, надо признать… Мне там и по службе-то находиться не нравилось, а уж быть клиентом этого славного богоугодного заведения… Вот уж нет, увольте! Даже на учет я туда не возьмусь, а уж проживать там, так и вовсе — шиш с маслом!

Обратная здесь для меня сторона Луны или лицевая, но на Нагорную я точно не хочу! Как-то надо выбираться из образа придурка с отбитыми мозгами.

— Душа моя, ты ведь не только красивая, ты же еще вон, какая умная! Ты же сама видишь, солнышко, что я никакой не псих, — говорить я старался несуетливо и в мягких доверительных интонациях. — Мне всего-то и надо, что просто в себя прийти после травмы и кое-что о себе вспомнить. Ты, давай, помоги мне, ладно?

Я смотрел на медсестру, как на икону, изо всех сил стараясь произвести впечатление человека доброго, честного и психически здравого. Пусть и временно забывчивого. Всем своим видом показывая этой красоте, что дело-то это обычное, житейское. Уверенности в том, что у меня это получается, не было никакой и сомнение, читавшееся в больших зеленых глазах Марины, мне очень не нравилось.

Конфеты я ей уже обещал. Значит, надо повышать ставки. Пообещать ей жениться, что ли? Все равно все они неизбежно и практически в ста из ста случаев выходят замуж только за козлов и только за придурков. И не сразу, а лишь только потом это нерадостное обстоятельство закономерно выясняется. Всегда, по прошествии какого-то времени после свадебного шабаша, вся эта грустная правда жизни неминуемо выходит наружу. А тут, по крайней мере, все изначально у нас будет по-честному. Мою ущербную голову она сама перевязывала, значит, иллюзий не питает. Да и за мой свисток тоже успела уже подержаться, стало быть и по этой части разочарований также не последует…

Так что теперь, после всего того, что между нами было, как человек честный и какой-никакой, но ахвицер, я просто обязан на ней жениться. И пусть хотя бы гражданским браком. Дня на три хотя бы. Впрочем, она так хороша, что вряд ли мне хватит трех дней, чтобы сбить оскомину… Ладно, зарастет отбитая голова, там и разберемся в сроках. А девка хорошая! Очень хорошая…

Пока я смотрел на эту восхитительную девушку, ни одна из этих быстро снующих в потрепанной черепушке мыслей не показалась мне абсурдной. Так-так-так… А ведь прав доктор, не настолько я плох, если в голову лезет такая крамола!

— Ладно, — сестра Марина, похоже, тоже что-то для себя решила. — Поспрашиваю я про тебя. Подкатывает ко мне тут один майор из областных кадровиков, — она самодовольно ухмыльнулась, — На процедуры сюда ходит, гайморит свой прогревает на третьем этаже. И замуж меня зовет, между прочим! — зачем-то поведала она мне о посягательствах гайморитного майора.

— Радость моя, уж ты блюди себя, а то я ревновать стану, ведь я уже почти в тебя влюбился! — нес я несусветную пургу от радости, что наконец-то наметился какой-то просвет в жутком непонимании текущей реальности.

— Чего это, «почти»?! — нахмурилась медицинская девушка, недовольно выделив последнее слово.

В замотанной бинтами голове последние два часа крутились какие-то ужастики. Которые я отгонял, принимая их за трешевые последствия наркоза. Но три неприятные рожи в этих картинках неизменно появлялись снова и снова. И эти злые типы почему-то меня избивали. Двое молодых и один постарше. Он-то и свирепствовал. Безжалостно и с применением холодного оружия ударно-раздробляющего действия, то бишь, обрезка металлической трубы. Постепенно до меня стало доходить, что именно эти гарны хлопцы и подрихтовали мне голову до такого вот состояния. Надо будет обязательно с ними встретиться.

Тупых торпед, не всегда даже окончивших ПТУ и решивших делать бандитскую карьеру, я всегда брезгливо презирал. Большинство этих ребят были зачаты после хмельного празднования аванса или какого-нибудь революционного праздника. А еще я точно знал, что те, кто посылал эту пехоту на такие вот дела, сами работали на все разведки мира, говоря образно. То есть, их криминальные паханы не стыдились официально состоять на связи как агентура. И, имея рабочие псевдонимы, исправно шпилили операм на ближайших особей своего подвида. Для того, чтобы заработать от государства индульгенцию и продлить свою свободу. Зачастую получая гонорар из оперативного фонда МВД, который издавна имеет секретный шифр «9». При этом они очень красиво втирают рядовой босоте про воровскую честь и за правильные понятия благородных арестантов. Чем выше состоит в воровской иерархии авторитет и, чем дольше он жив, и находится на свободе, тем вернее, что он «шурик», то есть, агент. Сколько этих и тех тварей за свою службу я пересажал или завербовал в стукачи, я уже и сам толком не помнил.

В том, что я их найду, я не сомневался. Выйду из больнички, огляжусь, к оперативной обстановке принюхаюсь и найду. А когда я их найду, то плакать будут все трое. Особливо, включая взрослого. Горько и самыми настоящими слезами. Если уж бородатые джигиты из этнических группировок у меня всхлипывали, как беременные восьмиклассницы, то и эти заплачут. Коли понадобится, я у них найду и наркотики, и патроны. Даже, если они в жизни их никогда не видели и в руках не держали. А, скорее всего, я их просто отвезу в лес. Без всякой фиксации их задержания. Там-то они мне заказчика и сдадут. В течение пары часов сдадут. Расспрашивать эту публику я умею. В зеленке они потом и останутся, все равно после тех вопросов, в приличном обществе им появляться будет нельзя. Интересно, а машина у меня есть? Вряд ли, совок, он ведь на то и совок, чтобы люди в нем нищими были.

От входа в палату раздался стук. Незнакомый парень, чуть старше меня, в накинутом на плечи белом халате костяшками пальцев отбивал дробь по приоткрытой двери. В подмышке второй руки он зажимал серую папку.

— Здравствуйте! Разрешите? — смотрел он безотрывно на медсестру, что было совсем неудивительно. — Я из милиции, мне вот этого товарища опросить надо, привет, Серега! — поприветствовал и меня незнакомец, нехотя отвернувшись от Марины.

Он вглядывался в мою лилово-опухшую физиономию и по этому его неуверенному и затянувшемуся взгляду было видно, что сейчас для него я не шибко узнаваем.

Марина молчала и глядела на меня, ожидая моей реакции. И впрямь умница!

— Здорово! — решился я, ведь когда-то все равно надо вылазить из скорлупы.

Если я сейчас не в бреду, то, значит, прошлая моя жизнь осталась в том овраге. Вместе с искореженным самолетом и переломанным мертвым телом. Видел я фрагменты тел после авиакатастроф. Два раза видел. Обстоятельно и со всеми жуткими подробностями. Примерил те картинки на себя и меня передернуло. Но психика взрослого и матерого мужика, уже знакомого с кровавой изнанкой жизни, устояла. Ок, значит будем мимикрировать.

Я не собирался долго прятаться в образе беспамятного придурка, а лучшее средство от зубной боли, это всегда зубной кабинет. И, чем раньше ты решаешься его посетить, тем тебе же и лучше. Так всегда и по деньгам дешевле обходится, и зубов во рту остается гораздо больше.

— Вы представьтесь, молодой человек, а лучше удостоверение свое покажите! — с вполне достоверной строгостью потребовала моя опекунша у милицейского визитера.

— Старший инспектор уголовного розыска Советского РОВД, старший лейтенант милиции Горбунов Анатолий Петрович, — голосом очкастой отличницы продекламировала самая лучшая медсестра внутренних органов.

— Он самый! — жизнерадостно подтвердил посетитель, забирая у Марины свое удостоверение. — Вы девушка, будьте добры, нам поговорить надо с потерпевшим, — Горбунов многозначительно примолк, видимо ожидая, что впечатлившись его тирадой, моя сиделка удалится.

— Я здесь останусь! — безапелляционно заявила Марина. — Больной нуждается в постоянном наблюдении! И имейте в виду, у больного провалы в памяти, — она посмотрела на меня и, дождавшись моего благодарного кивка, торжествующе улыбнулась.

Непрерывное упоминание из уст такой красотки, что я больной, меня слегка коробило, но зато и давало возможность для маневра в разговоре с опером.

Смирившись, инспектор сел на стул рядом с кроватью и разложил на коленках свои непроцессуальные черновые бумажки. Бланков там не было.

Дедушка Мичурин в свое время говаривал, что не стоит ждать милостей от природы, что наша задача взять их самим. Потому я и решил прибрать инициативу с самого начала беседы себе, а то мало ли куда кривая вывезет.

— Толя, у меня башка гудит и ничего не соображает, ты расскажи мне, как оно все было, а я постараюсь вспомнить. А то тут еще прокурорские обещались подъехать, — я чутко следил за реакцией опера, но пока все было нормально.

— Разбили тебя, Серега. В твоем же подъезде и разбили. Дело возбуждено, — опер Горбунов вглядывался в мои глаза, пытаясь рассмотреть в щелках распухших век отклик на выданную им информацию относительно разбоя.

— И? — поинтересовался я, — Кто? — теперь уже я вперился в него взглядом.

Если он говорит, что разбили, значит, есть квалифицированный разбой. А, если есть такая квалификация, то кого-то из злодеев обязательно задержали. Иначе хрен бы они тяжкую статью нераскрытой баранкой выдали в сводку и выставили карточки висяка в группе учета.

— Три урода. Двое ранее судимые. Один из этих двух судим трижды и признан особо опасным рецидивистом, — выдавая информацию, Горбунов продолжал исподволь меня изучать.

— Это который старший, худой и с залысинами на лбу? — рискнул сделать я проброс, чтобы проверить предположения о видениях в своей голове.

— Отлично! Опознаешь? — оживился опер, — Если надо, — он сбавил голос и, оглянувшись на медсестру, продолжил, пригнувшись к моему уху, — Если надо, я тебе их фотографии покажу. И вживую можно.

— Не надо, я их и так опознаю, — уверенно успокоил я сыскаря. — Ты лучше скажи, как их задержали?

— Ты с ними долго бился. Долго и громко, гражданам это надоело и кто-то по 02 позвонил. И дежурный молодец, он сразу по рации объявил. А экипаж ОВОшников там рядом на маршруте был, они услышали сообщение и взяли злодеев, когда те из подъезда выбегали. Жулики все в крови и битые. Их сразу досмотрели, а у них твоя ксива.

Эвон как! Жаль, что задержали! Не дадут мне теперь этих быдланов обстоятельно порасспросить. Я потерпевший и к делу меня вообще не подпустят. Прокурорские, они, как пить дать, ничего у этих гнид про заказчика не узнают. Отпишут в прокуратуре дело какой-нибудь сопливой курице или интеллигентному очкарику в маминой кофте. Не узнают, даже, если отпишут не курице и не очкарику. Рыть, как я они все равно не будут, на вульгарном разбое это расследование так и завершится. В лучшем случае. Утрирую, конечно, но так, в основном, все и будет. Хотя бы уж до суда довели, а там наверняка лишение свободы всем дадут. В этом я не сомневался, разбой и без того статья тяжкая, а тут еще группа лиц.

Ну да ладно, не впервой, буду заниматься этим делом факультативно. А размотать мне эту делюгу непременно придется, иначе обязательно добьют. Кому ж это я так соли на хер насыпал, куда ж я влез?

— Арестовали? — задал я по инерции Горбунову риторический вопрос.

— Само собой! Всех троих. Сейчас под всех них людей подводим. Мне начальник угла хорошего маршрутника пообещал. Талант! Работает по камере, только шум стоит! По низам будем плотно работать, что-нибудь, да протечет. Все наши свой подсобный аппарат уже проинструктировали.

Что ж, толково. Похоже, райотдельские опера тоже не верят, что это простой разбой. Оно и понятно, не идиоты же они. В операх можно быть кем угодно, но только не дураком. Глядишь, и рубанут палку по умышленному убийству через покушение.

Грабить советского мента средь бела дня, занятие тупое и неблагодарное. Дохода мизер, а неприятностей не оберешься. Да и не грабили они меня, если уж на то пошло. Уж я-то знал, как у отморозков мои документы оказались.

— Ты посмотри среди изъятого у них, там червонец должен быть с номером телефонным прямо на купюре, — говоря это, я не сразу сообразил, откуда в моей памяти всплыла злосчастная купюра с такой приметой. — Это мой червонец, ты скажи прокурорским, пусть его еще раз отдельно переизымут. И ручку пусть из моего пиджака тоже изымут, под протокол, как положено, я этой ручкой как раз тот номер записал, — коллега довольно осклабился.

Опер Горбунов строчил в своем блокноте, время от времени поглядывая не на меня, а почему-то на Марину. Да-а, не дорабатывает замполит в Советском РОВД, уж больно личный состав райотдела у него морально неустойчив, ревниво злился я. Мысленно я уже считал Марину своей добычей и внимание к ней коллеги с лицом без побоев меня раздражало.

— Давай, я тебе сейчас заявление в дело для следователя напишу, а допрашивать меня он пусть позже приезжает, что-то совсем хреново мне, — безжалостно прервал я внеслужебные переглядывания госслужащих.

— Ну да! — неохотно оторвавшись от созерцания прекрасного, опер протянул мне листок бумаги на своей папке и сунул в правую руку самописку.

— Мысли по делу есть какие? Ты их раньше видел? Кого ты мог так зажать? — Горбунов наконец-то вернулся к жизненной прозе и начал работать.

— Самому интересно, вроде бы не пересекался я с ними. По прошлым делам я их точно не помню. Кто мог послать этих уродов, тоже не знаю. Думать надо, а думать пока нечем, — вздохнул я. — Голова болит и все мысли, как в тумане. Надо несколько дней отлежаться и в себя прийти, — я был искренен.

— Понятно! Ладно, кому там, в прокуратуре дело отписали, я пока не знаю, сейчас туда поеду и заяву твою о разбое отдам. И рапорт по нашей беседе накидаю. Заодно передам, чтобы не торопились к тебе и про червонец им подскажу, пусть на экспертизу направляют. А ты, давай, выздоравливай!

Забрав свою папку с моим заявлением, морально неустойчивый инспектор УР Горбунов, с неприкрытым сожалением попрощавшись с Мариной, покинул палату.

Трое суток, кроме медперсонала меня никто не тревожил. Уколы и капельницы мне ставили по часам с перерывом лишь на ночной сон. А потом было еще два выходных. Может быть, лечение подействовало или мой обновленный организм самостоятельно затеял свою регенерацию, но чувствовал я себя вполне сносно. Если не смотреться в зеркало, то можно было бы считать себя почти здоровым. Только ребра ныли, швы на голове чесались под повязкой и белки глаз были красными. Впервые увидев свое отражение, я сразу же вспомнил Полиграфа Полиграфыча. Моя небритая и опухшая физиономия ничем не отличалась от киношного Шарикова после операции. А повязка на моей голове, исполненная на манер хоккейной каски, доводила наше сходство до обидного из-за полной неотличимости. В этой повязке мне не хватало только балалайки и белых подштанников.

В понедельник заявилась следачка из прокуратуры. Мелкая, но из себя очень важная. Представившись следователем прокуратуры Советского района Семеновой Еленой Сергеевной, она допрашивала меня часа полтора и изрядно надоела своей излишней скрупулезностью. Которую сама она, наверняка, считала проявлением профессионализма. По уверенным повадкам, была она явно блатная и на вид едва ли старше меня нынешнего. Она всячески демонстрировала свое ведомственное превосходство над израненным милиционером, а я в отместку ей перемигивался с Мариной. Все, что следачка занесла в протокол за час с лишним, сам я, не торопясь, написал бы за полчаса.

Нарушая запреты лечащего врача, все свои надобности я ходил справлять в туалет на этаже. Возвращаясь из каждого такого похода, я каждый раз заходил в рекреацию, где стоял черно-белый телевизор, а на столиках у дивана и кресел лежала пресса. Если меня никто не видел, я без малейших угрызений собирал журналы и газеты, которые уносил к себе в палату. Я не брезговал ни союзной «Правдой», ни местными газетками. Надо было вникать в советскую реальность застойной эпохи. Ошибаться в количестве орденов у Ленинского комсомола, геройских звезд Брежнева или, в какой банановой стране мы сейчас строим очередную подарочную ГЭС, здесь не принято. Особенно, если ты офицер карающего органа советской власти.

Через неделю чмошную повязку с моей головы сняли. Теперь я смог увидеть свой выстриженный клочьями скальп и узелки швов в местах рассечений. Я глядел в зеркало, а в израненном мозгу робко теплилось чьё-то мудрое утверждение, что внешность для мужчины, это не самое главное. Шарма добавляла йодовая раскраска вокруг мест штопки заживающих ран. Как ни надоела мне ненавистная шапка из бинтов, но пришлось признать, что в ней я выглядел более респектабельно. Гиеноподобная пятнистость волосяного покрова моей бедовой головы удручала до слез. Хорошо, что белки глаз уже не были черно-вишневыми, как у упыря из киноужаса, а постепенно становились бледно-розовыми.

Благодаря гайморитному ухажеру Марины, я узнал все основные вехи своей новой биографии. Корнеев Сергей Егорович, 1955 года рождения. После третьего курса юрфака, из-за драки с сокурсником взял академ и ушел в армию. Перед призывом удалось закрыть сессию. Потому, по отбытии воинской повинности я вернулся на юрфак, но уже на заочное отделение. На данный момент почти год прослужил в Советском РОВД в должности участкового инспектора, хотя при поступлении на службу усиленно претендовал на должность следователя. Кроме предоставленных марининым майором биографических данных, в памяти настойчиво стали всплывать обрывчатые воспоминания из нового прошлого.

В сознании все чаще стали появляться лица людей, которых прежде я не знал и не видел. Эти картинки меня уже реально начинали настораживать. Не хотелось думать, что это первые признаки раздвоения личности, то есть шизофрении. Меня устраивало объяснение самому себе, что недобитое обрезком трубы сознание того парня пыталось восстановиться в живой голове. Так-то я не против, знаний о новой реальности мне не хватало, а вот диагноза из желтого дома не хотелось совсем. Н-да…

— Сергей, к тебе тут пришли! — в палату заглянула медсестра тетя Валя, сменившая в отделении Марину после ужина.

Пока я, по возможности не шевеля головой, вставал с койки, в палату прошел парень чуть старше моих лет, в усах и в милицейской форме. В руках он держал бумажные кульки. Значит, не опрашивать пришел. Наверное, работаем вместе или дружим. Впрочем, одно другому вовсе не помеха.

— Здорово! — круглолицый милиционер с погонами лейтенанта протянул мне руку, — Да, брат, слышал я, что тебе досталось, но чтоб так! — он покрутил крупной головой, как-то уж слишком весело выражая сочувствие.

Оглядевшись, визитер придвинул стул ближе к кровати и уселся, пристроив кульки к себе на колени. Потом, опять рассмеявшись, протянул их мне.

— Светка напекла, привет тебе от нее и от матери.

Раз пирожки и привет от Светки, и от матери, значит, точно, друг. А если друг и мент, значит, вместе работаем. Голова все же выдавала логику и аналитику, несмотря на свое недавнее тесное взаимодействие с трубой.

Я поблагодарил доброго друга и начал разворачивать гостинцы. Один пакет был с пирожками, а в другом был татарский чак-чак. Точно! Нагаев. Вовка Нагаев. Хотя по паспорту он Фуат и даже Фатыхович, но для всех он Володя. Мой недавний напарник и коллега по сопредельному с моим участку.

Сознание опять брызнуло разнокалиберными осколками не моей памяти.

— Спасибо, Володь! Что там, в мире делается, по моим делам что слышно? — стараясь не дергать головой, я приступил к поеданию гражданских пирожков.

— По тебе ничего не знаю, а твою зарплату я принес. Двадцатое число. В бухгалтерии пошипели, но разрешили за тебя расписаться, — Вова полез во внутренний карман кителя и достал тощий газетный сверток.

— Опять спасибо, друг! — достав из импровизированного газетного кошелька красную десятку, я протянул ее назад заботливому другу.

— Купи конфет, «Белочка» называются. На все. Мне сказали, они рублей семь стоят. Задолжал я тут медсестрам, — вовремя вспомнил я о своих недавних обязательствах перед персоналом милицейской лечебницы.

Потом я подумал и, достав еще пару купюр, вернул сверток Нагаеву.

— Пусть у тебя побудут, мне тут они ни к чему, да и хранить негде.

Согласно кивнув, Вова прибрал мое денежное довольствие в тот же карман.

— Как сам думаешь? Кто? — товарищ вопросительно придвинулся.

Дожевав откушенный кусок, я медленно проглотил, запив киселем, оставшимся от ужина. Вова задал вопрос, над которым я доламывал свою и без того искореженную голову. Мыслительный аппарат, несмотря на потуги безмолствовал.

— Хрен его знает, голова болит и мысли в ней от того путаются, хотел вот у тебя порасспросить. Есть понимание на этот счет? — я с живым интересом разглядывал своего нового-старого напарника.

— Локтионовские заморочки. Это у него на «мясухе» терки были. Не надо было тебе на его участок соглашаться. Он месяца два, а то и все три еще со своей язвой проваляется, а потом в отпуск уйдет. С какой радости ты согласился еще и за него пахать? На хрена сдался тебе этот #баный поселок мясокомбината? — как-то ревниво кипятился Нагаев. — Когда ты на сессию уходил, твой участок я обслуживал, а не Локтионов. Через месяц я уйду в отпуск, три участка тащить будешь! — было видно, что это не пустая угроза.

Вова взял из кулька пирожок и раздраженно откусил сразу половину.

— С другой стороны, он тебя в свою хату пожить пустил. Отдельная двушка всяко разно лучше, чем общага. Ни выспаться, ни с девушкой пообщаться.

Локтионов, Локтионов, Локтионов… Сознание вновь забрезжило. Это наш с Вовой старший участковый. Ложась со своей застарелой язвой в областную клиническую больницу, Валерий Михайлович настоятельно попросил меня заменить его на участке. Относился он ко мне незлобливо и, как мог, старался натаскивать меня. Большую часть того, что я, здешний, постиг, в милицейской премудрости, я набрался от него. Отказать в просьбе такому наставнику было никак невозможно и крайние три недели перед бойней в лифте я разрывался, обслуживая его и свой участки.

Главная проблема была в том, что клятый мясокомбинат и поселок при нем находились на большом удалении как от райотдела, так и от моего участка. Это была жопа мира, самая окраина города. С одной стороны локтионовской земли был берег реки и железная дорога, с другой раскинулось цыганское поселение. С четвертого края располагалась тюрьма, то есть, СИЗО 42/2.

И таки да, наверное, Нагаев прав, при таком дополнительном весомом аргументе, как отдельная квартира на два-три месяца, не уважить Локтионова я не мог.

В сороковые, перед самой войной вдоль берега судоходной реки-притока Волги, рядом с железной дорогой возвели мясокомбинат. А вокруг него вырос поселок, в котором и жили работники этого самого комбината. Почти весь поселок состоял из построенных еще в те непростые голодные годы домов и бараков. И стоит отметить, что эти трущобы были населены не самыми законопослушными гражданами. Среди проживающих на «мясухе» найти несудимого человека было очень проблематично. Как-то при проверке подучетного элемента мне попалась бабка восьмидесяти с лишним годов, еще в войну приговоренная судом военного трибунала к высшей мере. Ее не успели расстрелять лишь благодаря победной амнистии. А чего стоит засранец одиннадцати лет, стоящий на учете, как групповой насильник?! Он остался на свободе только потому, что по своему малому возрасту еще не был субъектом права. Этот писюлёк и в износе-то участвовал тем, что стоял на стреме. За что его взрослые подельники потом разрешили ему потрогать потерпевшую за те места, которые ему показались интересными. Словом, не участок, а гнилая помойка.

Отрихтованный трубой интеллект понемногу выдавал информацию о моей служебной деятельности. О той, которая была до лифта. Но как-то уж очень обрывчато и скудно. Надо будет, как только меня выпишут, непременно найти Локтионова, уж он-то точно информацией по своей земле владеет лучше, чем кто-либо. Уверенное подозрение Вовы, что заказчик нападения как-то связан со злосчастным поселком или с самим мясокомбинатом, передалось и мне. Надо, очень надо, как можно быстрее восстанавливать здоровье и встречаться с Локтионовым. Нагаев пообещал зайти завтра-послезавтра и, пожелав мне скорейшего выздоровления, удалился.

Следующие две недели были скучными и однообразными. Уколы, капельницы и таблетки. Небольшим развлечением послужила очная ставка, на которую меня с разрешения лечащего врача вывозили в СИЗО. Там я уверенно опознал всех троих нападавших. Злодеи хмурились, смотрели в пол, на мои вопросы о заказчике, как и следовало ожидать, не реагировали. Я опять пожалел, что их задержали до моего выздоровления. Ладно, надо быстрее выбираться из больнички на волю. Там я точнее определю свое место в этом головоломном пасьянсе. Чтобы до боли досадная головоломка не повторилась.

На волю меня отпустили в пятницу. Швы сняли еще раньше и голова обросла уже настолько, что ее можно было остричь. Пусть совсем коротко, но зато равномерно и без диких клочьев, вызывающих опасение у окружающих вместо сочувствия. Верный друг Нагаев принес мне одежду и даже добыл кепку, в которой по пути домой, я посетил парикмахерскую. Пока пожилая женщина в белом халате пыталась создать на моей голове подобие прически, я рассматривал свою физиономию в зеркале. Белки глаз цветом уже вполне соответствовали своему названию. Лиловая синева с лица тоже сошла. И только шрамы от рассечений просвечивали через короткий ежик волос.

В общественный транспорт лезть не хотелось. Во-первых, до тошноты надоел постоянный больничный запах хлорки и лизола, и я никак не мог надышаться улицей. Городской асфальт, это конечно, не альпийская лужайка, но и не больница. А во-вторых, я просто инстинктивно боялся толчеи общественного транспорта. Ребра уже отболели, а беспокойство за них осталось. Не обращая внимания на ворчание друга, я с удовольствием шагал по тротуару, рассматривая вывески магазинов. В голове щелкнуло, что поскольку с больничного довольствия меня сегодня сняли, то теперь следует самому заботиться насчет пропитания.

— Ты все равно сейчас на моей земле живешь, там и затаримся, — успокоил меня Вова. — Здесь нам ничего, кроме хлеба и кильки в томате не обломится, — он мазнул взглядом по вывеске «Продукты», — А на своей территории нас голодными не оставят! — солидно заверил меня мой татарский друг.

И действительно, выходя из полуподвального магазинчика на углу улиц Свободы и 22 Партсъезда, Нагаев держал объемный пакет, который он тут же сунул мне в руки. Косить под немощного я не стал и пакет принял.

— Давай, сам неси, я в форме, мне не положено! — ухмыльнулся участковый коррупционер. — Держи чек, с тебя двенадцать рублей. — Вова протянул мне длинную узкую бумажку с мелким нечитаемым шрифтом синего цвета.

Поскольку ключи Нагаев мне еще не вернул, то к своему временному жилью я двигался в его кильватере. Я пытался вспоминать дорогу и все, что связано с окружающим пейзажем. Сосредоточиться мешал сверток. После скудных больничных харчей, запах из пакета сводил с ума. Время было еще не обеденное, но мне уже хотелось распотрошить колобуху с вовиной добычей.

Я резал хлеб и сыр, пока снявший китель и рубашку Вова колдовал у плиты.

— Надо Черняева подтянуть, он по поселку раскладом владеет. Помнишь его? Не отрываясь от плиты, скосил на меня взгляд мой добычливый друг.

— Нет, не помню, — я отрицательно покачал головой. — Я вообще, мало, что помню. Боюсь, как бы не нагнали меня со службы, друг мой Вова, за это мое беспамятство! — не стал я притворяться нормальным и вводить товарища в заблуждение.

— Юра Черняев, он же Чирок, дважды судимый, работал на мясокомбинате. Развозил продукцию по магазинам. Недавно что-то там крысанул и его оттуда поперли. Порвали бы Чирка, но кто-то его кроет. Все это, кстати, ты же мне и рассказывал, от тебя эта информация. И я думаю, ты не все мне слил.

Вовка поставил на стол сковороду с обжаренными сосисками, залитыми яичницей, а я открыл литровую банку с маринованными огурцами, которую нашел в холодильнике. Интересно, моя эта банка или локтионовская?

Не велик кулинар мой друган, но яичница с сосисками после больничной манной каши на воде и жидкого молочного супа с вермишелью показалась мне вполне достойным деликатесом. Я бы и один всю сковороду подчистил.

— Завтра суббота, я Толика Еникеева подтяну и зайдем в гости к Чирку. Толик, если что, это твой внештатник. Помнишь Толика? — напарник смотрел на меня с надеждой и даже жевать перестал.

— Помню, здоровый такой. Он рыбак и охотник, на четвертом ГПЗ шоферит. Мое лицо непроизвольно расплылось в довольной улыбке, и Вовка тоже облегченно заулыбался. Как ни крути, а идиот в милицейской форме, это все-таки стремно. Форменный идиот милицейский, это гораздо хуже, чем форменный м#дак гражданский. Потому, как милицейскому форменному идиоту, кроме формы доступен пистолет. А ведь я действительно вспомнил здоровенного парня с добродушным лицом. Как вспомнил и то, что ГПЗ № 4, это государственный подшипниковый завод.

Частный дом гражданина Черняева располагался в самом конце улицы с неромантичным названием Прожекторная. Уазик «буханку», на котором мы приехали в поселок, пришлось оставить у проходной мясокомбината. Подъезжать к дому потенциального источника информации, из-за давно уже впитавшихся в мозг оперских рефлексов прошлой жизни, я посчитал категорически невозможным. А оставлять автомобиль за углом было верхом безрассудства. Толик заверил, что уже через полчаса на нем отсутствовали бы колеса, аккумулятор и все навесные агрегаты, включая стартер, генератор и далее по списку. Он был прав, на «мясухе» такого небрежения к сохранности мало-мальски ценных предметов не прощали.

Из-за черняевского забора был слышен пьяный гомон, доносящийся из открытых форточек. Прислушавшись к невнятному шуму, я понял, что культурный отдых с картишками и в дамском обществе там сейчас в самом разгаре. Стало быть, сегодня интимного разговора с Чирком не получится. Зря только ноги били, можно было подъехать к черняевскому шалману с шиком на авто.

В калитку мы стучались минут десять. Забор надежным не выглядел и именно поэтому лезть через него никому не хотелось. А вот ворота и калитка были крепкими, ногой их не вышибешь. Наконец-то дверь дома открылась и басовитый мужской голос с крыльца невежливо поинтересовался, какого хера нам здесь надо. Эвон, как! Вопрос и сам по себе был сформулирован некорректно, а с учетом того, что Вова Нагаев был в форме, то и вовсе прозвучал в высшей степени неуважительно. Надо было реагировать должным образом.

Не знаю, как в этой жизни вел себя мой донор, но в той реальности я такого хамства подучетному элементу не прощал. И дело тут совсем не в моей гордыне, которая почему-то у православных считается грехом. Начиная с детских лет, проведенных на улице, потом в армии и на службе в РУБОП в эпоху девяностых, я накрепко усвоил ряд основополагающих принципов. Один из них гласит, что если тебе плюнули на ботинок и ты этим ботинком не соприкоснулся с лицом плюнувшего, то уже завтра тебе неизбежно обоссут штанину, а то и обе. То обстоятельство, что вовин ботинок был форменный, данную ситуацию только усугубляло. И усугубляло кратно, потому что ботинок был не просто форменный, а еще и милицейский.

Пора приводить охамевшего утырка в чувство. Вежливость по отношению к этой уголовной шушере всегда воспринимается ею как слабость. А слабым выглядеть мне надоело. Я уже был слабым. Почти целый месяц. И как раз из-за такой вот публики. У меня зачесались не только шрамы, но и кулаки.

— Тебе, Чирок, минута, чтобы открыть калитку, иначе я все свои дела брошу и сосредоточусь только на тебе! И к хозяину на третий срок ты уедешь уже через месяц. Через месяц, это максимум, Чирок, но думаю, что я раньше управлюсь!

Рассудительная созерцательность мудрого взрослого мужика уступила место раздражению мента юного, того, который со взором горящим. Хамство этого оборзевшего босяка помножилось на противный зуд скальпа от снятых швов. И вскипевшая вдруг злость поперла из меня нынешнего молодого наружу.

— Я передумал, Чирок, тридцать секунд тебе. Время пошло! Бегом, сука!

Духовитость гражданина Черняева слетела с него, как позолота с цыганского самовара. Быть может, в моем голосе что-то изменилось и он это услышал.

Было видно, что не хотел Чирок к хозяину. Совсем не хотел! Видимо, жить на «мясухе» ему нравилось куда больше, чем в локалке за колючкой. И потому, засов на двери в воротах он отодвинул раньше, чем прошло полминуты.

— Прошу прощения, не разглядел сослепу! Не держите зла, граждане начальники! — Черняев подобострастно лебезил и улыбался, но прохода к дому не уступал, расщеперившись своим некрупным туловищем на дорожке.

Субтильной фигурой этот персонаж никак не соответствовал своему зычному басу. Впрочем и зычный бас сейчас тоже куда-то делся, теперь тембр Юры был мягким и уважительным. Ох, не хочется гражданину Черняеву в лагерь!

— Кто там у тебя? — Нагаев сдвинул наглеца в сторону с каменной тропинки.

— Один я! — заблажил Чирок, — Заходили тут ребята недавно, посидели и ушли.

Еникеев, небрежно развернул Чирка к дому передом, а к себе задом и повел бузотёра, время от времени щедро стимулируя его коленом под седалище.

— С кем ты там, Юра? — перешел я на доверительный тон, неспешно начиная прелюдию к вербовке — Тебе лучше сейчас говорить мне правду, я теперь шуток совсем не понимаю, голова у меня от них болит. И ты уж лучше меня не зли, пожалуйста, Юра. Ты ведь знаешь про мои неприятности, а, Черняев?

Однако Чирок на контакт не шел. Да, конфликтовать он не хотел, это было видно невооруженным взглядом, но и душу открывать тоже не спешил. Ладно, тогда будем вербовать гражданина Черняева в «шурики» жестко. Хоть и аккуратно, но больно. Если он уже не чей-то «шурик». А хоть бы и чей-то уже, похер!

Дом был добротным, но небольшим, всего две комнаты и кухня. Вход, а стало быть и выход, был всего один. Окна, судя по забитым в щели ветхим и местами закрашенным тряпочным жгутам, не открывались уже несколько лет. И где же тогда гости? Размеры форточек экстренную эвакуацию гостей исключали. Значит, кореша моего потенциального источника где-то здесь.

Нагаев с Еникеевым прошлись по дому и отрицательно покачали головами.

Полы в доме были набраны из плах разной длины. Никаких лазов и люков в подполье видно не было. Однако стол в зале, заставленный бутылками, стаканами и немудреной закусью никак не гармонировал с безлюдностью помещения. Да и не тот это народ, чтобы вот так оставлять недопитую водку. И слишком густой табачный смрад тоже никак не соответствовал минорному одиночеству Чирка.

Командировки в шашлычные республики отняли многое в моей жизни, в том числе и изрядную часть здоровья. Но взамен они вбили в меня немало специфичного опыта и навыков, которые нормальному человеку вряд ли нужны. А вот милиционеру, даже мирных времен совка, он может иногда пригодиться. Схроны с оружием или с бандитами, в том числе и ранеными, чаще всего получалось находить в подпольях жилых помещений. Потому как в этом случае у хозяев доступ к спрятанному гораздо ближе и скрытность проживания нелегальных постояльцев так обеспечить было намного проще.

Намек на лаз в полу я углядел между столом и древним бабушкиным комодом. Практически на самом виду, его даже половиком не накрыли. Люк не был очерчен правильным прямоугольником, его доски располагались хаотично, как сплетенные в замок пальцы. Если бы Чирок не поленился и сверху еще пошоркал веником и намел мусора в щели, то искать пришлось бы долго. Видимо, уже много раз прокатывало и вот опять. Не подавая вида, что раскусил хитрожопых конспираторов, я косился на подозрительное место. Точно, лаз! Теперь все будет проще. А меж тем, гражданин Черняев наглел на глазах, постепенно обретая уверенность и набирая твердости в голосе. Чирок больше не заискивал.

— Граждане начальники, если прокурор вам разрешил, то вы, конечно, обыскивайте, а если нет, то я устал и спать хочу! — уже сочно басил он, развалившись за столом.

Выёживался Чирок явно не из любви к искусству. Залупаться на ментов без благодарных слушателей он поберегся бы. Скорее всего, таким образом он укреплял свой босяцкий авторитет и, как умел, работал на свою публику.

На ту самую публику, которая сейчас затаилась где-то у нас под ногами.

Ну и ладно, пусть будет по-вашему, коли хотите вы играть в подпольщиков, так и флаг вам в руки. Или в иное место, но теперь уже на всю длину древка…

— Вы тут пообщайтесь, — указал я глазами Нагаеву на Чирка, — А мы с товарищем кухню посмотрим. Пошли, Толя! — я подтолкнул Еникеева к выходу.

— Смотрел я здесь везде, пусто тут! — внештатник машинально огляделся.

— Ты, Толя, комод, который у дальней стенки, подвинуть сможешь? На метр?

Богатырь захлопал глазами. Потом, заглянув в проем, окинул взглядом старорежимного монстра, изготовленного из массива бука или ореха.

— Наверное, смогу. Если на метр. А зачем? — Толик не понимал смысла поставленной задачи.

А, может, его смущали шрамы на моей голове и мой каприз насчет комода он объяснил себе их наличием.

— Потом объясню. Когда мы выйдем, ты задержись и подвинь этот комод. Примерно на метр, чтобы он ровно на проход встал. И сразу выходи за нами.

В комнате Чирок уже валял ваньку по-взрослому, требуя у Вовы санкцию прокурора на обыск, по старинке называя почему-то постановление ордером.

— Паспорт дай! — протянул я руку, — Проверить хочу. И быстро, сученыш!

Гражданин Черняев осекся и, поджав губы, полез в тот самый комод, откуда достал свой серпасто-молоткастый. Забрав документ и не открывая его, я засунул красную книжицу себе в карман. Лишенец не рискнул возмущаться.

— Поехали в райотдел, Юра. Там нас ждет женщина потерпевшая, у нее сумку вырвали. Так вот тот злодей по всем приметам вылитый ты. Ты ведь у нас уже судим по сто сорок пятой? Было дело? И там, мне помнится, тоже женщина была, и сумка опять же. Так что, Чирок, собирайся, поедешь с нами!

От вопиющей понапраслины честнейший Юра Чирок едва не задохнулся.

— Да ты чего, начальник, я же со двора сегодня не выходил! — таращил глаза оболганный Юра. — И вчера не выходил, — добавил он уже на всякий случай.

— Тогда чего быкуешь? Быстро доедем до конторы, там терпила глянет на тебя и, если ты не при делах, то вали на все четыре стороны! — я сузил глаза, — Или же это ты у бабы сумку дернул? А, Юра?!! Колись, Чирок, это ты? — я наступал, он пятился.

Гражданин Черняев замотал головой. Наглость в его глазах вновь померкла.

— Всё про всё, но это не больше часа у тебя займет. И сам понимаешь, я ведь тебя все равно заберу, но уж лучше по-хорошему, чем по-плохому. Или ты хочешь по-плохому? — я помолчал, даря своему будущему агенту иллюзию свободного выбора.

— Вова! — повернулся я к Нагаеву, — Давай сюда браслеты!

Но по-плохому, как и следовало ожидать, гражданин Черняев не захотел.

Я подтолкнул Чирка к выходу и, обернувшись, подмигнул Еникееву.

Пока растерянный кандидат в грабители надевал куртку, пока жадно пил заварку из покоцанного керамического чайника, я, стоя в дверном проеме, с удовлетворением прислушивался к скрипу половиц в зале.

Появился внештатник и успокаивающе кивнул мне. Ну, вот и хорошо!

До «буханки» мы добрались быстрым шагом минут за пятнадцать. Всю дорогу до проходной Чирок несолидно забегал вперед, как бобик, которого долго не выгуливали. Только что ножку на столбы и деревья не задирал.

— Начальник, пойдем быстрее, у меня дела еще в поселке есть! — гражданин Черняев окончательно выделил меня как главного и общался теперь только со мной, напрочь игнорируя моих соратников по правоохранению.

В райотделе мы сразу отвели наглеца в камеру для административно-задержанных. Чирок возмущался и, брызжа слюной, визжал по нарастающей. О коварстве ментов, об их произволе, беззаконии и т. д., и т. п. А мы пошли в дежурку оформлять административный материал за нарушение им статьи 158 КоАП РСФСР. По составленному Вовой протоколу выходило так, что, будучи в состоянии алкогольного опьянения, гражданин Черняев Юрий Николаевич, 1944 года рождения, находясь у проходной мясокомбината, выражался грубой нецензурной бранью. И, что на замечания граждан, а также работников милиции в наших с Вовой лицах, он должным образом не реагировал, а, напротив, вел себя нагло и вызывающе.

Подписывать протокол о своем мелком хулиганстве гражданин Черняев категорически отказался. Этот подлый демарш также был отмечен в протоколе, в присутствии двух понятых и с соблюдением всех необходимых процессуальных формальностей. Чирок орал как резаный. О том, что беспредельные менты его оговорили и незаконно забрали из дома и много, чего еще. Орал, что в общественных местах он вообще никогда не матерится, но его никто не слушал. Раз в казенном протоколе изложено, что матерился, значит, все так и было.

— В суд его повезут только в понедельник, а «мелких» в камере райотдела не кормят, — Нагаев вопросительно посмотрел на меня, ожидая реакции.

— Ты для чего сейчас мне это говоришь? — я ответно воззрился на Вову, — Или ты опасаешься, что Чирок похудеет? Вова, ты чего? — я на самом деле не понимал напарника, так как в этой ситуации пост Чирка был бы нам на руку.

— Я не опасаюсь, я предлагаю его прямо сейчас в суд отвезти. Дежурный судья будет на месте до восемнадцати, а мы на машине, значит, успеем. Ты ведь на сутки закрыть его хочешь? — уточнил мой прозорливый напарник.

— Точно, на сутки. Суток на пять, но не больше. Решим вопрос с судьей?

Судилище над мелким хулиганом Черняевым в силу своей абсолютной непредсказуемости было самым узким местом в моем плане. Судья при рассмотрении материала по 158 КоАП, это почти всегда обезьяна с гранатой. Гнусному мерзавцу, несмотря на все изложенные в протоколе бесчинства, порой присуждался штраф в десять рублей, а безобидному работяге или очкарику, ненароком матюгнувшимся, безжалостно вваливали пятнадцать суток ареста.

И, главное, что когда работник милиции пытается как-то аргументировано повлиять на решение суда, судья почти всегда начинает нервно взбрыкивать.

— Сам и решишь, сегодня Липатникова дежурит, — Вова ухмыльнулся. — Тебе она не откажет, — как-то уж совсем двусмысленно гыгыкнул Нагаев.

Взяв под локоток, я отвел друга подальше от витрины с надписью «ОДЧ».

— Колись, давай! — я пристально уставился напарнику в его раскосые глаза.

— Ну, ты даешь! — Нагаев растянул, было, в ухмылке губы, но вовремя заметил мой задумчивый взгляд и начал тормозить с проявлением веселости.

— Ну, это… Вы, как бы, того, дружите. Ну, не то, чтобы совсем, а так, — Вова беспомощно пожал плечами, а потом возмутился. — Слушай, да мне-то откуда знать, что там у вас и как? Ты особо не делился, но Татьяна Павловна тебе не откажет, — он помолчал и, подняв глаза на мою все еще экзотическую прическу, уже менее уверенно добавил, — Наверное, не откажет…

Я продолжил молча изучать лицо моего верного русско-татарского друга.

— Это она с осени судья и Татьяна Павловна, а раньше просто Татьяной была и секретарем в суде. Вы еще с тех времен и дружите. Как бы… — Вова опять добавил неуверенности в выданную информацию.

Ну и ладно, едем в суд, а там при посредничестве Чирка заодно определимся в отношениях с судейским корпусом. Мне уже и самому было интересно, какая она, эта судья Липатникова и насколько близко мы с ней дружны. Главное, добыть пять-семь суток для наглеца Черняева. Все равно, дольше недели подпольщики там не сдюжат. В кромешной темноте, да в замкнутом пространстве время тянется намного дольше. Не тронулись бы психикой граждане уголовники. К тому же вряд ли в подполе у Юры что-то съестное припасено. И, самое главное, там нет воды. Ну да по грехам им и муки!

В коридорах нарсуда Советского района было безлюдно, но кабинет судьи Липатниковой Т.П. не пустовал. За столом сидела молодая женщина, а напротив нее, с картонками в руках, стояла совсем юная девчонка в очках, по виду еще вчерашняя школьница. Та, что за столом, писаной красавицей не была, но смотреть на нее было приятно глазу. Даже очень хотелось на нее смотреть. И смотреть хотелось отнюдь не с процессуальной точки зрения. Было бы неплохо, если бы Вова не ошибался в своих пошлых инсинуациях…

— Здравия желаем, Татьяна Павловна! — за нас обоих поздоровался Нагаев. — Нам бы «мелкого» рассмотреть, — Вова вопросительно глядел на сидящую.

А та тоже смотрела, но на стоявшего за Вовой меня. Как на сбежавший из кунтскамеры экспонат. Во взгляде судейской барышни читались страх, сочувствие и любопытство. И что-то еще, чего я пока еще не понимал. И не удивительно, ибо пятнистая штопанная щетина на моей голове могла вызвать у нормальной женщины самые разные чувства. Это, если мягко сказать…

— Галя, оставь, я в понедельник посмотрю, — Татьяна Павловна выпроводила очкастую девицу, даже не взглянув на нее и криво улыбнулась Нагаеву.

— Рассмотрим, никуда ваш «мелкий» не денется. Вы пока тоже оставьте нас.

Это было сказано уже без улыбки и лейтенант Вова поспешил выйти вслед за девчонкой, плотно прикрыв за собой дверь. Теперь все судейское внимание было обращено только на меня. Пытаясь понять, природу этого интереса, я пялился в ответ на судью Липатникову. Пауза явно затянулась, но я молчал.

Я стоял как клинический идиот Йозеф Швейк на призывной медкомиссии и ждал малейшего намека, чтобы определиться со своим дальнейшим поведением.

Судейская девушка встала и, подойдя ко мне вплотную, какое-то время пыталась что-то рассмотреть в моих глазах. Потом, всхлипнув, прижалась, обняв обеими руками. Ясности это не добавило, но примерный вектор моего реагирования был определен и я ответно приобнял жалостливую судью.

Сомнения в том, что я найду у правосудия понимание относительно ареста Чирка, у меня развеялись. Теперь бы понять, насколько мы дружны с судьей Липатниковой Т.П. Очень уж не хотелось зайти за грань сложившихся отношений, хотя чувственность ее объятий позволяла надеяться на многое…

— Что у тебя с головой? Как ты себя чувствуешь? Тебя давно выписали? — вопросы сыпались один за другим, без какого-либо просвета для ответов.

Татьяна немного отстранилась и вглядывалась в мое лицо, глаза ее блестели.

— Я хотела к тебе в больницу прийти, но отец запретил, сказал, что тебе нельзя разговаривать и вредно волноваться. Сказал, что это тебе навредит.

— Правильно он сказал, так оно и есть. Ты молодец, что его послушалась, — нейтрально отвечал я, гадая, а кто же у нас отец, который так переживает за мое здоровье?

Мы присели на стулья стоящие в ряд вдоль стены. Цепкие судейские лапки по-прежнему не отпускали мои пальцы. Пора было переходить к делу.

— Татьян, там в коридоре ушлепок сидит, Нагаев на него материал по мелкому оформил. Рассмотри его на пять суток, а? Протокол честный, он на самом деле нас облаял два часа назад, — теперь уже я мониторил глаза Татьяны Павловны и как бы невзначай оглаживал свободной левой рукой ее округлую коленку. Если судья возмутится, сошлюсь на свою контузию.

— Ты разве уже вышел на работу? Я узнавала, ты еще неделю на больничном должен быть, — пропустив вопрос, проявила осведомленность Татьяна.

— Так и есть, но этот жулик может знать то, что мне интересно. Закроешь его?

— Хорошо, пусть заводят, но ты потом задержись, — нарсудья нехотя встала и, деловито одернув юбку, пошла за свой стол отправлять правосудие.

Нагаев с Толиком повезли загруженного пятью сутками ареста Чирка в спецприемник, а я остался в суде. Гражданин Черняев орал как потерпевший, никак не желая садиться под законный административный арест. Даже здесь, на втором этаже было слышно, насколько сильно он расстраивается на улице.

— Чай будешь? — наперсница Фемиды подошла ко мне и осторожно погладила меня своей мягкой ладонью по штопанной-перештопанной голове.

Везет мне на хороших девок, вот и эта помогла. Мало того, еще и по голове гладит. Я на эту голову в зеркало без содрогания смотреть не могу, а она ее гладит. Да уж, знать бы еще, что у нас с ней, так-то ее и поощрить бы не грех. По мере моих сил и с учетом здоровья, подлым криминалом подорванного…

— Эх, Таня, Таня, да из твоих ласковых рук я готов пить хоть керосин, — я поцеловал ее ладонь. — Что там керосин, цианид приму! Спасибо тебе, ты мне сейчас очень помогла!

Потом мы пили чай с самодельными треугольными печеньями и говорили.

Говорила в основном она, а я время от времени задавал наводящие вопросы.

— Хочешь, я тебе что-нибудь приготовлю? Ты все там же, у Локтионова живешь? — такая детальная осведомленность мадемуазель Липатниковой не оставляла никаких сомнений относительно наших с ней близких и, скорее всего, интимных отношений. А, похоже, не такой уж я и безнадежный страдалец! Надежды, они иногда не только питают юношей, иногда они еще и сбываются! Я уже уверенней положил свободную руку на коленку судьи.

— Конечно, хочу. Только сама понимаешь, не в коня корм будет, я ведь нынче мужчина ущербный, — девушка обеспокоенно вскинула взгляд и опять взяла меня за руку, лишив ее удовольствия тискать коленки районного правосудия.

— Ну, если только совсем осторожно и без фанатизма, — последней фразой я постарался унять панику, ненароком посеянную в судейской среде.

Проснулся я от приглушенных закрытой дверью звуков, доносящихся со стороны кухни. Вчера как-то так получилось, что до полноценного приготовления еды дело не дошло, обошлись тем, что можно было быстро нарезать и съесть. Потом начались половецкие пляски. Без сабель и поначалу даже очень осторожно, и бережно. Я прислушивался к своему идущему на поправку организму, а Татьяна приглядывалась к моим прислушиваниям. Либидо не подвело и уже после первого захода судейским решением я был признан симулянтом. И далее никаких скидок на трудную судьбу, и на мой печальный недуг мне уже не было.

Из кухни начали просачиваться основательно подзабытые ароматы жареного мяса. Натянув трусы, я пошел принимать водные процедуры. С газовой колонкой я разобрался еще вчера, поэтому к столу я вышел франтом уже минут через пятнадцать. Если бы не экзотичность моей стрижки, то я бы вообще не отворачивался от зеркала. Нынешняя физиономия меня вполне устраивала. Татьяна суетилась на кухне в тельнике с закатанными рукавами. Чей это тельник, мой или Локтионова, я так и не вспомнил. Однако размер указывал на то, что мой, локтионовский был бы ей почти до колен. Вова рассказывал, что он на голову меня длиннее. Хотя, быть может, и не длиннее, а выше. Но, чтобы это понять, надо было бы мне с майором пообщаться.

Судя по тому, что татьянино постиранное бельишко висело в ванной на веревке, под тельником на ней ничего не было. С завершением этой логической цепочки, мысли о еде отошли на второй план. Любовь, вернее, взыгравшее любострастие, победило голод, который еще несколько секунд назад правил миром в моей голове. Да уж, горе от ума, это точно. Особенно от моего пытливого умища, терзаемого посттравматическим приступом похоти. Под утро я искренне думал, что натешил восставшую из руин плоть впрок дня на два, а то и на все три. Но получается, что ошибся. Чтобы не фраппировать приличную барышню стоящими шалашом трусами, я непринужденно держал комок полотенца в самом низу живота.

Интригующая и потому почти всегда работающая с женщинами фраза: «Пойдем, чё покажу», на этот раз дала осечку. А силой тащить судью в койку я не решился. И в результате от этого только выиграл. Положительные эмоции от поедания запеченного в духовке мяса захлестывали и сознание и вкусовые рецепторы. И было непонятно, в какой последовательности это происходило. Ощущения не намного уступали тому упоению, которое я получил этой ночью от приятных до неприличия плотских утех. Татьяна мне нравилась все больше и больше. И швец, и жнец, и, несмотря на пуританскую эпоху соцреализма, на дуде игрец… Да к тому же еще и судья… Как она лихо по моей просьбе Черняева засудила! Достойная барышня! Мечта поэта!

— Ты, Таня, молодец, очень вкусно! Сейчас я доем, еще раз зубы почищу и от всей души благодарить тебя стану! — попытался я ей выразить свои планы на обратную приятность.

Выразить внятно, из-за набитого рта, не совсем получилось, но Татьяна меня поняла и счастливо рассмеялась. Сама она ела очень мало, пила кофе и подкладывала в мою тарелку мясо с горячей жестянки.

Справедливости ради стоит отметить, что за эти сутки Таня повеселела. Было видно, что удовлетворение и радость от попрания морально-нравственных норм испытываю не только я. Татьяна тоже оказалась девушкой с активной жизненной позицией. И, судя по всплескам дикого темперамента, месяц ее воздержания, пока я продавливал больничную койку, дался ей нелегко. Остается только надеяться, что вынужденный целибат никак не отразился на излишней тяжести выносимых ей приговоров. Провожать Татьяну Павловну я пошел, когда уже начало темнеть. До того, она еще днем бегала на улицу к телефону, чтобы предупредить родителей, что будет дома только вечером. Про родителей я ее не спрашивал, чтобы не пугать девушку ущербной памятью контуженного придурка. Завтра запытаю Нагаева, он мне все расскажет. И я предполагаю, что не менее содержательно, нежели сама Татьяна. Пару остановок мы прогулялись, потом моя подруга зашла в троллейбус, а я не торопясь побрел обратно. Хотелось спать. Ночь почти вся была бессонной, днем подремать мне тоже не удалось, судья Липатникова умела быть требовательной. Да уж, тяжела и неказиста жизнь советского юриста…

Всю следующую неделю я дисциплинированно посещал поликлинику УВД.

Капельницы и уколы мне за последний месяц изрядно надоели, зато здоровье существенно поправилось. И своей прической я все меньше походил на пострадавшего во внутрикамерных разборках зека. Позавчера мы с Вовой проведывали Локтионова. Хорошо, что накануне Татьяна принесла мне самодельных коржиков, их я и прихватил в качестве гостинца, дополнительно прикупив на рынке кило яблок. В магазине шаром покати, а сок был хоть и в ассортименте, но только в трехлитровой таре.

До областной клинической больницы мы доехали на трамвае. Нагаев провел меня через приемный покой и мы поднялись на третий этаж. Было видно, что Вова проведывает нашего старшого не впервые. В палату мы не пошли, а через местного болящего вызвали Михалыча в холл, где стояли в ряд киношные фанерные кресла. Вышедшего из дверей отделения рослого мужика, годов сорока и одетого в спортивный костюм, я не знал. Вернее, не узнал, потому что он-то как раз сразу протянул мне руку. Какая-то слишком избирательная память у меня. Вову и Толика я признал, а Татьяну и Локтионова, как будто впервые встретил. Где логика? Это при том, что с Татьяной я был знаком ближе некуда и достаточно продолжительное время.

— Эк, тебя отму#охали! — разглядывая меня, покачал головой мой старший инспектор. — Рассказывай, как все было? Сначала факты, потом мысли. И не торопись, вываливай все подряд, но старайся соблюдать хронологию!

Я послушно пересказал все, что было в голове относительно побоища. И про мысли по поводу случившегося, вернее, про почти полное их отсутствие.

— За две недели ты врагов нажить не мог, значит, это ты на своей земле кому-то перцу по хвост насыпал. Что у тебя до «мясухи» было? Вспоминай! — майор с любопытством меня рассматривал. — Слава богу, не в америках живем, не валят у нас ментов так запросто. То, что тебя не грабить шли, это точно.

— Михалыч, мы по его территории и по моей всегда вместе работали, не было там ничего такого, — влез в разговор Нагаев, — Если ему память отшибли, то уж я-то все помню, — он посмотрел на меня, — Это поселок ему аукнулся, точно говорю!

Я согласно кивнул и мы с напарником уже вдвоем уставились на старшего участкового. Локтионов сел на стул и задумался. Мы с Вовой как два недоросля стояли и ждали, когда в голове старшего товарища сложатся пазлы. Со слов напарника я знал, что Валерий Михайлович только последние два года, как работает старшим участковым в районе на земле. А до того он был старшим инспектором уголовного розыска в УВД области. И по слухам, опером он был очень даже неплохим. Карьеру ему подкосил развод с его очередной женой и ее непрерывные жалобы в партком УВД.

— Ты наш разговор помнишь? Перед тем, как я на больничку заехал? — сидящий майор смотрел на меня снизу вверх изучающим взглядом.

— Не помню. Я вообще, мало, что помню. Без него, — я кивнул на друга, — Я бы даже твоего, Михалыч, адреса не вспомнил. Это Вова меня к тебе на хату привел. Врачи говорят, что память восстановится, но вот только когда?

Скрывать утрату памяти от этого тертого опера было можно, но не долго. Да и зачем? Дешевле было не драконить Локтионова враньем и не настраивать тем самым против себя. Я же понимаю, каково это, когда матерый опер видит, что какой-то салабон пытается водить его за нос. Нет, не надо нам таких высоких отношений. Нам надо выяснить, кому и где я так на мозоль наступил.

— Я тебя просил никуда не лезть и только почту исполнять. Ну и надзорников проверять. И все! А теперь давай вспоминай, по мясокомбинату у тебя, что-то было? Может, информация какая прошла? С кем ты общался? Повод?

Н-да, Михалыч мент заслуженный, да только ведь и я не щенок сопливый, каким он меня допрежь знал. По той своей ментовской жизни я ему сотню очков форы дать могу. И как агентурист, и по работе на земле в самых жестких условиях. У меня в активе два успешно реализованных внедрения, если что. И полдесятка дел по ОПС, прошедших через суд с обвинительными приговорами через все апелляции. И прочая, прочая… Моя израненная черепушка совершенно отчетливо выдавала мне понимание, что, вероятнее всего, знает Локтионов, откуда мне прилететь могло. Или очень обоснованно предполагает. Но давать расклад почему-то не спешит. Почему?

Я присел рядом со старшим товарищем и начал разглядывать его глаза.

— Михалыч, ты ведь не хочешь, чтобы меня добили? — тихо спросил я.

Майор в ответ только отвернулся и, хлопнув себя ладонями по ляжкам, громко втянул носом воздух. Локтионов продолжал молчать, что-то обдумывая, а я не торопил его, понимая, что суетиться сейчас не самое время.

— Застрял я в райотделе, Сергей, а мне в область возвращаться надо, — Михалыч смотрел в сторону, вроде бы безразличным тоном выдавая информацию.

— Твой входной билет назад в областной «угол», Михалыч? Решил громкую палку по мясокомбинату рубануть? Но я-то тут каким боком? — я еще внимательнее вгляделся в глаза опального майора. — Колись, Михалыч, добьют ведь меня эти суки!

— Не надо было тебя к себе селить, глупость я сделал. Помочь хотел, ну и, чтобы за квартирой ты присмотрел, пока я здесь. Зря! Не надо было. Ты там куда-то сунулся, а еще вдобавок у меня живешь. Переоценили они тебя.

— В чем переоценили? Кто переоценил? Что я там зацепить мог, Михалыч?

— Сам понять хочу! — было видно, что Локтионов колеблется и никак не может решиться на то, чтобы выдать полный расклад по своей разработке. А в том, что у него была серьезная разработка по «мясухе», я уже не сомневался. И было совсем непохоже, что Локтионов пытается меня сейчас задурить. Не играет он меня втемную. Наоборот, было похоже, что нападение на меня ломает какую-то уже сложившуюся картинку в его голове. И все громадье его планов тоже летит коту под хвост.

— Тем более, ты с земли в следствие мылишься. Можно при желании так понять, что тоже очков набрать хочешь. Кстати, берет тебя Забелин?

— Не берут его, — ответил за меня Вова, — Говорят, что вакансий нет. Врут, есть вакансии, я узнавал.

— Валерий Михалыч, да хрен с ним, со следствием, быть бы живу! Мы с Вовой много чего передумали и, по всему выходит, что прилетело мне с твоей земли, так что, давай, делись своей оперативной инфой! Рассказывай, чего ты там затеял? — «прилетело», «инфа» — слова выбирать было некогда и я сыпал жаргонизмами своего века.

Я настырно не отводил взгляда от прошаренного язвенника, затеявшего какую-то грандиозную оперскую авантюру и понимал, что его надо дожимать. Здесь и сейчас дожимать. Да и сам Локтионов тоже наверняка осознавал, что теперь уже это не только его игрушки, а потому деваться ему некуда и надо колоться.

— Михалыч, ты же понимаешь, если они на меня руку подняли, то и тебе обязательно от них прилетит. Только теперь они учтут все свои ошибки, и уже сработают без осечки. Может, ты собрался объявить всем жуликам на «мясухе», что прекращаешь свои игрища? Так ведь они все равно не поверят и обязательно зачистят тебя! Так, на всякий случай. Или ты в этом сомневаешься?

Локтионов ерзал задницей по фанерному сиденью и отводил глаза от моего настойчивого взгляда. И опять я его понимал, мужику надо дозреть, ему не лаврами жалко делиться, он утечки боится. И боится он уже не только того, что его комбинация сорвется. Видать, дело и вправду серьезное. Хотя, куда уж серьезнее, если троих злодеев вот так запросто и целенаправленно послали действующего мента гасить. Это в совковый-то застой и такие страсти?! Такое и в присные девяностые, рутинным явлением не считалось.

— Ты, Михалыч, не опасайся насчет того, что от нас утечет, мы с Вовой жить хотим не меньше твоего. Это раз! А потом, ты ведь знаешь, что я все равно рыть буду, так что давай уже наши действия как-то согласовывать, иначе беда будет. Ты поверь, мне моя жизнь дороже всех твоих разработок и я активно рыть буду! Последней фразой я не оставил Локтионову никакого выбора и мы это оба понимали.

— Ладно, видно и впрямь по-другому никак, — майор вытер рукавом со лба обильно выступившую испарину и продолжил, — В общем, я там тему с левой продукцией нарыл. Вроде бы экономическая статья, но масштаб там такой, что никакой ОБХСС не посмеет вякнуть, что я на их грядку залез. И я так полагаю, что без покровительства бэхов там не обошлось. Хищают там в особо крупных размерах. И я не предполагаю, я это точно знаю. У меня дома часть доказухи спрятана. Документы. Не только копии, там есть и оригиналы. Тебе пока не надо знать, где. Потому и поселил тебя к себе, ты уж извини! — подставивший меня майор виновато понурился. — Все бы нормально было, если бы ты там никуда не залез! — произнося это он старался быть убедительным.

— Ты, Михалыч, не отвлекайся, ты продолжай! Чего уж теперь каяться, теперь спасаться надо! Всем спасаться, — задавив в себе недобрые мысли к старшему инспектору, подстегнул я майора.

— Да чего там продолжать, по моим прикидкам, это дело потянет на 93 прим. А это сам понимаешь, статья расстрельная. Ребята там замазаны серьезные, с такими я еще не бодался. Знал бы с самого начала, что такой масштаб, я бы и близко не подошел! Чтобы не вставать к стенке, они нас с тобой обоих закопают. И тебя, Володя, вместе с нами до кучи, — Локтионов криво усмехнулся сбледнувшему Нагаеву. — Потому и спрашиваю, Серега, где там твои уши вылезли? Куда ты там залез? Опять же, где, с кем и какие разговоры ты вел? Кому и какие вопросы ты задавал? Ты очень хорошо вспоминай, иначе не просчитаем мы их и вот тогда уж, точно нас завалят, — старшой окончательно перестал таиться и вел открытый разговор. Было видно, что испугался Валерий Михайлович Локтионов, до кровавого поноса испугался.

— Если честно, теперь я и сам удивляюсь, что не с меня они начали, — пожал он плечами, — Недооценил я этих злодеев. Старею, наверное, — без какого-либо кокетства вздохнул майор. — Ты их чем-то спровоцировал, Серега! Думай, чем ты их царапнул? — Михалыч поднялся со скрипнувшего сиденья и протянул руку, — Ладно пошел я, мне лампочку через час глотать.

Про гостинцы, принесенные нами с Вовой, он забыл. Мы тоже о них вспомнили только после того, как Локтионов скрылся в отделении.

Сегодня мы тем же составом опять посетили гражданина Черняева. Он уже три дня, как был отпущен из спецприемника, где полностью, от звонка до звонка отбыл свои пять суток по ментовскому беспределу. По-хорошему, надо было бы дать Чирку еще пару дней в себя прийти, но время поджимало и, мобилизовав Толика с его «буханкой», мы с Вовой снова поехали на «мясуху». Нормы христианства нарушать мы не стали и, чтобы не ввергать в соблазн ближнего, местную шпану, то есть, машину опять оставили у проходной комбината.

Калитка была не заперта и мы беспрепятственно прошли к дому. Стучать пришлось долго. Я был уверен, что Юра дома, поэтому, устав пинать дверь, кивнул более массивному Толику. Кирзовые ботинки Еникеева были покрепче моих легкомысленных туфель и вскоре из-за двери послышалось шарканье ног. А потом и вопросительное шамканье вроде бы чирковского рта.

— Юрий Николаевич, открывай, это мы к тебе опять в гости пришли, — я не стал интриговать Чирка, притворяясь сантехником или почтальоном, как это делают в кино опытные сыщики.

За дверью послышался скулящий стон и невнятное бормотание, в котором смутно угадывались непечатные выражения. Что-ж, пока Юрий Николаевич матерится не в общественном месте и, тем более, у себя дома, он в своем праве. Впрочем, в недовольной нецензурщине Чирка было больше горя и болезненной безысходности, чем агрессии или нахальных амбиций. Однако, как бы там ни было, но нам опять в этом доме были не рады. Дверь открылась и на пороге появилось то, что еще совсем недавно было Черняевым Юрием Николаевичем. Теперь это был совсем другой человек, он даже ростом стал на полголовы ниже. Чирка было не узнать! Вместо лица был один сплошной распухший синяк. А по его болезненно-скрюченной фигуре было видно, что передвигается он с большим трудом. Как же мне все это знакомо… Уж кто-кто, а я-то хорошо знал, как сейчас Черняеву тяжело, больно и грустно.

— Здравствуй, Чирок! Ты чего такой помятый, уж не в приемнике ли с кем подрался на сутках? — решил я немного потролить своего будущего агента.

Глаза Чирка сверкнули узкими щелками, но тут же и погасли, став совсем незаметными на фиолетовой и распухшей подушке его физиономии.

— Ты, Юра, опять как-то неуважительно нас встречаешь, нехорошо это, Юра!

Чирок ничего не ответил и, придерживаясь за стеночку, молча поковылял вовнутрь своего жилища. Расценив это как приглашение, мы пошли за хозяином дома, отмечая по пути следы погрома и обходя обломки мебели.

Домовладелец прокрался боком к кровати и, по-бабьи охая, все также боком завалился на неё. В мою сторону Юра смотреть избегал и потому мне пришлось поставить единственный уцелевший стул так, чтобы глаза от меня он отводить не мог. Усевшись напротив, я начал сочувствовать Чирку.

— Тебя, Юра, может быть, в больничку отвезти? Или, хочешь, я тебе врача назавтра прямо сюда вызову? — настойчиво проявлял я участие, добавляя в голос искренности.

Кособокий гражданин Черняев лежал, зажмурив свои и без того узкие глаза. Голову он отвернуть по причине многочисленных травм не мог, а смотреть на меня ему почему-то не хотелось. С ответом он тоже решил воздержаться.

Пора было начинать разговор о главном и я махнул рукой своим спутникам, чтобы они удалились. Вова понятливо кивнул и подтолкнул Толика к выходу. Вербовка агента есть ритуал абсолютно интимного свойства и потому свидетелей не терпит. Мои товарищи вышли, закрыв за собой дверь.

— Ты, Чирок, чего рожу кривишь, может, ты на меня какую обиду затаил? Так ты не стесняйся, расскажи, чем я тебе не угодил? Ты глаза-то открой, чего ты жмуришься? Совесть нечиста или тебе моя физиономия настолько противна?

Глаза гражданин Черняев открыл, но начинать конструктивное общение не торопился. И щуриться на меня он по-прежнему продолжал без малейшей доброжелательности.

— Что тут у тебя произошло, Юра? Кто тебя так поломал? — мне и в самом деле было интересно узнать детали его злоключений во всех подробностях. Чтобы двигаться дальше и достичь нужного результата, мне надо было иметь ясное понимание, а по моему ли сценарию все прошло.

— А то ты не знаешь! — проскрипел Чирок, — Сам же мне этот блудняк организовал, а теперь еще спрашиваешь! — обвинил он меня в своих бедах.

Судя по появившемуся французскому грассированию и заметным просвистам в произношении, зубов у гражданина Черняева со времени нашего прошлого общения существенно поубавилось.

— Ну так не надо было хамить, Юра! Ты за своим поганым языком следи, тогда и сам здоровее будешь. Мужчина ты солидный и опытный, не раз сиженный и про воздержанность языка знать должен получше меня. Ты зачем мне грубил? Знал ведь, что я не спущу тебе этого. Знал и все равно вел себя обидно! Чего ж ты теперь жало плющишь и в амбицию впадаешь? Возразить мне Черняев ничем не смог или не захотел и опять замолчал. Но играть с Чирком в молчанку мне было некогда. Не мог я себе такой роскоши позволить.

— Я вопрос задал, а ты, Чирок, мне на него так и не ответил. Говори, кто тебя отбуцкал? Мне нетрудно твое воспитание продолжить, если ты так ничего и не понял. Будем продолжать или расскажешь? — мне надо было, чтобы Чирок поплыл прямо сейчас, для меня нынче время, ох, как дорого стоит! Упущенное время, это цена моей жизни.

Черняев завис, медленно соображая своей отбитой головой, что ему обойдется дороже, сдать своих друганов-обидчиков или пойти уже на откровенный конфликт со мной. Болезненные гримасы на его распухшем синем лице выдавали интенсивные мыслительные процессы, мятущиеся в его сотрясенном мозгу. От нешуточного напряжения его синее лицо вспотело.

— Хряк был со своей Танькой. И Леша Титов с Барыгой. Это они тогда в подпол спрятались. Сука-а-а! — завыл Чирок, наверное, вспомнив о чем-то очень для себя неприятном.

Я тактично не стал мешать переживаниям Юры и потому скулил он не долго.

— Я же не знал, что они тут в подполе так и сидят. Думал, они вылезли и ушли после того, как вы меня увели. Вернулся с суток, а они услышали шаги и орать там стали, и в пол биться. Кое-как я этот ёб#ный буфет отодвинул, — Чирок опять всхлипнул и завернул сложное нецензурное построение.

— Лучше бы не отодвигал! Лучше бы они там сдохли! — Юрий Николаевич зло сверкнул щелками из-под синей опухоли. — Эти черти как полезли оттуда и как давай меня сразу бить! Твари! Танька Краснова меня убить хотела, два стула об меня сломала. И остальные тоже. И руками, и ногами! Суки! И-и-и!!

Неприятные воспоминания подкосили психику Юры и он, уже не скрываясь, тонко завыл в полный голос. Слезы текли по синей опухшей физиономии гнусного крадуна и притоносодержателя. В моей голове теперь сложилась ясная и выразительная картинка с участием выпрыгивающих из холодного юриного подполья четырех асоциальных элементов. Просидевших там в гостях у Юры пять долгих суток. В интимной темноте и в совершеннейшем голоде. А, главное, без воды! И оттого чрезвычайно недобрых ко всему человечеству, а в особенности к своему другу Юре. Бр-р-р-…

Нет, никак не хотелось оказаться мне в тот момент на месте Чирка. Ни за какие поблажки от судьбы-злодейки. И да, поторопился он, когда второпях решил сам вызволить обезумевших подпольщиков из холодного и голодного заточения. Надо было ему кого-то другого попросить комод подвинуть, а самому свалить на месяц-другой с «мясухи». Но мой расчет был именно на то, что он сам окажет эту услугу своим друзьям по уголовному братству. В прошлой жизни я неплохо умел разобщать преступные группировки, в том числе и этнические. И вот опять получилось. Хорошо, что далеко не все файлы в моем мозгу стерли обрезком трубы те трое ублюдков.

— Вот видишь, Юра, какими тварями неблагодарными оказались твои кореша! Ты их освободил, а они тебя вместо благодарности всего искалечили и здоровье твое повредили, — подлил я керосина на его друганов-обидчиков.

Черняев по-прежнему молчал, но было видно, что в оценке подлой сущности своих приятелей он со мной полностью солидарен. Не друзья они ему теперь.

— Они тебя и слушать, наверное, не стали, а ты ведь и сам сильно пострадал! Те же пять суток, почитай, ни за что, ни про что отсидел. По недоразумению, можно сказать. Безвинно почти! — тихо лились из меня слова сочувствия.

Видимо и впрямь друганы отбуцкали Чирка на совесть. И Танька, наверное, стулья ломала прямо об его голову. Потому что мой почти неприкрытый стёб был воспринят Чирком как искреннее сострадание. Мой будущий секретный сотрудник опять завыл с новой силой. Еще немного и можно приступать.

— Юр, а чего у тебя тут воняет, как в привокзальном сортире? — я заозирался.

— Так они всю неделю в моем подполе срали. Пока было чем. Хорошо еще, что там жрать нечего было, — продолжал подвывать Чирок. — Ты бы видел, начальник, их глаза, когда они из подвала повылазили, я думал, они меня сожрут! Убьют и сожрут! Звери! Мне никогда так страшно не было. И не били меня так до этого никогда! — переживания Юры поражали своим неподдельным трагизмом и абсолютной искренностью.

Я постарался унять свою фантазию и постарался сделать на лице скорбное выражение. Смеяться сейчас было никак нельзя. Страдающий Чирок мне бы этого точно никогда не простил и вербоваться не стал бы уже ни при каких обстоятельствах.

Я протянул гражданину Черняеву листок и авторучку, он машинально взял их. Надо было дожимать кандидата в «шурики» до логического завершения.

— Ладно, Юра, дело прошлое, но жизнь-то продолжается. К тому же ты теперь и сам видишь, кто тебе враг, а с кем тебе дружить надо, давай, пиши!

— Чего писать? — насторожился Чирок и разжал пальцы с шариковой ручкой.

— Ты, Чирок, дурака тут не включай, пиши обязательство о сотрудничестве, иначе все, что до этого было, тебе цветочками покажется! Давай, пиши, Юра, пиши!

Я поднял с пола упавшую авторучку и снова протянул ее Чирку. Тот не посмел не принять ее, но все равно упрямо сжал разбитые губы, выражая тем самым свое благородное несогласие ссучиваться.

— Мне же тебя и подставлять особо не придется, Юра! Я прямо вот сейчас от тебя выйду и сразу оформлю Барыгу с Хряком. Ты ведь не сомневаешься, что я найду причину, чтобы их закрыть на годишку-другую? Даже без ваших левых рейсов из третьего цеха, про которые я в курсе. Их закрою, а тебя на свободе оставлю. И что тогда приличные люди в поселке подумают, Юра? А подумают они, Юра, что я Хряка и Барыгу за своего побитого стукача наказал! Что с тобой дальше будет, ты и без меня знаешь. Недели не пройдет, как подрежут тебя и закопают. Или в Волге утопят. И Танька тебе своего Хряка не простит, она мстить заявится. Так что, пиши, Юра, пиши!

Чирок затравленно смотрел на меня, а его живущая отдельно от мозга вторая рука превращала лист бумаги в безнадежно смятый комок папье-маше.

Информация про третий цех, полученная вчера от Локтионова, попала в цвет.

— Пиши, Чирок или я ухожу, но тогда ты сам на себя обижайся, помочь тебе уже никто не сможет, — я достал из своей папки еще один лист бумаги.

— Что писать? — вконец севшим голосом прошептал гражданин Черняев.

Я терпеливо продиктовал ему стандартный текст обязательства. Рабочий псевдоним мой новоиспеченный агент выбрал себе сам, а я не стал спорить.

Я поймал себя на мысли, что совершаю очередную авантюру, попирая все самые секретные инструкции и приказы МВД СССР. Которых я и знать-то не мог в этой жизни. Как есть я сейчас участковый инспектор, то никаких агентов мне вербовать не положено. И агентурного дела я не смогу по той же причине оформить. Про литерные дела и ДОПы я тоже знать ничего не должен. Максимум, что мне позволял нынешний статус, так это оформить ранее судимого гражданина Черняева своим доверенным лицом. Но я и этого делать не буду. Светить Чирка в официальных анналах внутренних органов, пусть и носящих гриф секретности, я не стану. Потому как в отношении Юры у меня теперь самые серьезные намерения. Поберегу я Черняева.

— Кто меня заказал, Юра? — приступил я к делу после оформления скучных формальностей. — Я точно знаю, что этот «кто-то» с мясокомбината. Кто он?

Чирок, перейдя свой Рубикон с вербовкой, уже что-то для себя решил и глаз теперь не отворачивал. Мне даже показалось, что он обдумывает мои слова.

— Не знаю. Правда, не знаю! — заметив, как я дернулся, затараторил Юра. — Сам понимаешь, начальник, уровень не мой, чтобы про такие дела знать.

— Ты себя недооцениваешь, Юрий Николаевич, — заверил я Черняева, — Это тебе только кажется, что боги горшки обжигают, на самом деле все гораздо проще. На, вот, посмотри внимательно на этих гандонов, — я протянул ему три комплекта фотографий своих несостоявшихся убийц. — Ты их где-нибудь обязательно должен был видеть, Юра! Может быть, в поселке, а, вернее всего, где-то на комбинате.

Чирок взял в руки портреты с унылыми харями на фоне ростовых штафирок и добросовестно в них вгляделся. Поначалу, отложив фото в фас старшего злодея, он вновь вернулся к нему. И даже не надо было быть психологом-физиономистом, чтобы понять, что Юра его признал. Он его раньше видел!

— Говори, Юра, если поможешь мне, я тебе должен буду! — выдохнул я.

— Видел я его. Не на комбинате, в магазине у Хасаныча видел. На Свободе.

Мои ладони вспотели, а, если бы на загривке была шерсть, то она встала бы дыбом. Рефлексы сыскаря, десятилетиями культивированные в том, в старом сознании, никуда не делись. Это была удача! Закономерная, но все же удача.

— Раза два его там встречал. Я левую продукцию привозил, а этот, — Чирок кивнул на фото, — Этот у Хасаныча в кабинете сидел. При мне они ни о чем не говорили, — пресек на взлете мои дальнейшие уточняющие вопросы Юра.

Я понимал, что вряд ли Черняев хочет что-то скрыть, да и, действительно, не стали бы эти упыри при нем откровенничать про свои расстрельные дела.

— Кто он, этот Хасаныч, Юра? Там ведь магазинчик совсем небольшой.

— Небольшой, да вот только там две холодильные камеры на четыре с половиной тонны каждая. Не во всяком большом гастрономе такое есть. Да нигде и нет таких.

— А зачем? — начал я задавать тупые вопросы, уже примерно зная ответ.

— Через Хасаныча большая часть сверхпланового левака в розницу уходит.

А еще его магазин как склад используется, оттуда потом всю лишнюю продукцию развозят по другим надежным точкам. На комбинате излишки не хранят, опасно очень.

Разговор Черняеву давался трудно. К страданиям физическим прибавились переживания по поводу самых нешуточных неприятностей, которые могут на него обрушиться из-за сотрудничества со мной. Фаза кнута завершилась, теперь наступала очередь пряника.

— Юра, я тебе чем-то могу помочь? Гор золотых не обещаю, но что смогу, сделаю, — уже не деловым, а человеческим тоном поинтересовался я.

— Хряка наказать хочу! И Барыгу тоже. Но особенно Таньку Краснову! Эту тварь, эту суку рваную убить мало! — мой только что обретенный секретный сотрудник зашелся в приступе ярости, приподнявшись с койки.

— Я тебя понял, ты на этот счет не переживай, это нам вполне по силам, — пообещал я Чирку, — Месяц-полтора пройдет и рассажу я эту кампанию.

— Ты начальник, уходи, ко мне сейчас моя женщина придет, поесть принесет и уберется тут, — начал выпроваживать меня мой, ставший особо ценным уже после первого оперативного контакта информатор. — И сюда больше не ходи.

— Хорошо, Юра, я к тебе Толика дня через три зашлю, он тебе скажет, где в следующий раз встретимся. Ты для меня теперь слишком дорог, чтобы я тобой рисковал. Считай, что я всерьез тебе задолжал за этого паскуду, — я ткнул пальцем в карточку бандита с залысинами. Ты выздоравливай, Юрий Николаевич! — и впервые, пусть не как равному, но уже как своему я протянул Чирку руку. Черняев приосанился и с достоинством ответил на рукопожатие.

С этого момента в моем сознании включился может быть самый главный, хоть и нигде не писаный оперский закон. Сам погибай, а рабочего агента, дающего реальную информацию, не сдавай ни при каких обстоятельствах. Никогда и никому! Ни жуликам из его криминального окружения, ни своим коллегам ментам.

— А кто она, эта твоя женщина, Юра? — напоследок по инерции, вставая со стула, поинтересовался я.

— Технолог она на комбинате, — неохотно ответил Черняев. — В институте учились мы с ней вместе, — удивил меня мой ценный информатор.

Видимо, все же что-то недоверчиво-недоумённое промелькнуло на моем лице и Чирок самодовольно ощерился. И попытался лёжа расправить плечи.

— Я, между прочим, инженер-технолог, факультет пищевых технологий и оборудования в нашем политехе заканчивал. И на комбинате потом шесть лет старшим технологом цеха работал. По распределению. Пока не сел, — неохотно продолжил он и улыбка на его опухшем лице опять погасла.

Вчера я закрыл больничный и вот сегодня вышел на работу. Вова, проявив сочувствие к моей временно утраченной памяти, как мог, подробнейшим образом накачивал меня информацией о служивых буднях Советского РОВД. Я его долго пытал касательно всех мелочей и нюансов, а он терпеливо и очень добросовестно просвещал меня относительно коллектива, моего в нем места и сложившихся взаимоотношений с сотрудниками.

Ровно в 9-00 вместе со всеми участковыми инспекторами первой смены я зашел в кабинет майора Тарасова. За глаза зама по службе райотдельцы звали Слоником. Это прозвище майор принес с собой из областного УВД, где он также как и Локтионов тащил службу старшим опером в управлении уголовного розыска. По крутой и скользкой карьерной лестнице в УУР они шли ноздря в ноздрю, но Локтионов не ко времени опрометчиво разметал свой семейный очаг. И сделал это без изящества, не сумев убедить бывшую супругу в целесообразности разрыва брачных отношений. И теперь его отставная благоверная взялась люто ему мстить, заваливая политчасть УВД пасквилями. А парторгов и замполитов медом не корми, только дай в чужом белье покопаться и ячейку советского общества позащищать. Этим говорливым дармоедам пофиг, что майор милиции Локтионов один из лучших оперов областного «угла» и, что люди иногда расходятся. Вобщем, схарчили розовощекие ленинцы милицейского майора к великой радости новоявленной разведенки и ее мамы.

И вот опять они вместе, оба в Советском РОВД. Только один заместителем начальника, а второй старшим участковым инспектором и в подчинении у первого. Видимо от досады на такой замысловатый кульбит судьбы Локтионов однажды не удержался и, утратив бдительность, невзначай проговорился личному составу про кликуху Тарасова. Теперь их взаимная неприязнь иногда рикошетом прилетает и непосредственным подчиненным Локтионова. То есть, мне и Нагаеву. В виде не всегда заслуженных порицаний. Все это мне поведал мой друг и напарник Вова.

Почему Слон, я понял, увидев майора. Нет, нос у него был нормальный и на хобот не походил. Но вытянутое продолговатое лицо и покатый лоб с залысиной до затылка, полностью оправдывали его погремуху. Плюс, рост под метр девяносто.

— Проходи, симулянт! — руководство сидело за начальственным столом и разглядывало меня. — Умеют же некоторые устраиваться, мы тут службу несем, кровь мешками проливаем, а он себе второй отпуск почти на месяц устроил, — тролил меня Слон. — Ну, чего встал, проходи, присаживайся!

Как бы я себя должен был повести при том прежнем разуме и норове, я не знал или не помнил. А потому, пожав неопределенно плечами, молча прошел и устроился рядом с Вовой на стул у стены.

Никаких сюрпризов оперативка не преподнесла. Тарасов в рабочем порядке сношал нерадивых и не продленных по срокам волокитчиков, время от времени сверяясь со списком просроченных материалов. После чего, уже всерьез разъярясь, выразил всем сразу свое неудовольствие касательно недостаточного количества уголовных дел. Дел, возбужденных по линии уголовного розыска и идущих в зачет раскрываемости. Порадев таким образом за самый главный процент отчетности, начальство подвинуло сидящему за приставным столом капитану внушительную стопку разнокалиберных бумажек.

— Да, Петрович, ты Корнееву ничего не отписывай, он у нас на месяц в Волжский райотдел уходит, на усиление. Из области распоряжение пришло, одного инспектора им направить. С сегодняшнего дня. А он отдохнул, вот пусть на них поработает, там земли много, он не заскучает! — ощерился Слон.

— Анатолий Иванович, у него участок уже месяц без присмотра. И вдобавок соседний локтионовский на нем висел до того, как он в больницу загремел, — протестующе вскинулся полнотелый капитан, не понявший такого решения.

— На их опорном один Нагаев все три участка тянет. Он там едва лишь запросы, да текущие материалы разрешать успевает, никакая другая работа давно уже не ведется, — тихо продолжил Петрович. — Товарищ майор! Анатолий Иванович! Разрешите, я в Волжский кого-то другого подберу?

— Не надо никого другого, Нагаев парень крепкий, потерпит. Ты ведь потерпишь, Нагаев? — майор повернулся к Вове. — А мы тебя потом поощрим как-нибудь? Напишешь рапорт на материальную помощь, а я тебе рублей на тридцать его подпишу! — горделиво, будто осыпав золотом, посмотрел Слон на Нагаева.

— Товарищ майор, да я едва только почту успеваю исполнять! У меня все показатели второй месяц по нулям! — заныл бедолага Нагаев, — Вы же потом на подведении итогов сами меня со света сживете и не вспомните, что я один три участка обслуживал! Владимир Петрович! — Вова привстал и подался телом уже к капитану, — Как же так? Второй месяц я один на три участка, да еще и на сутки хожу!

Все присутствующие, в том числе и сам Тарасов, отлично понимали всю сермяжную правду загнанного Вовы. Не только проваленные показатели тому могут выйти боком. Ведь не дай бог, если например, какой-то из его поднадзорников совершит преступление. А то, что преступление совершено надзорником, вылезает обязательно и сразу, этого никак не спрячешь. Очень быстро вскроется, что должных проверок этого урода не было. И вот тут Вову уже ничто не спасет. Особенно, если преступление будет тяжким. Никакие объяснения, что он два месяца в одиночку тащил три участка, во внимание приняты не будут. И тогда тот же майор Тарасов, чтобы прикрыть собственную задницу, с легким сердцем и, ни секунды не колеблясь, сам первым бросит его под танк репрессий. Тогда в лучшем случае, Вове прилетит неполное служебное соответствие занимаемой должности.

— Товарищи офицеры! — прихлопнул ладонью по столу Тарасов и уперся взглядом во вставшего Вову, — Лейтенант Нагаев, вы на службе или как? Если вас что-то не устраивает, то вас никто не держит, пишите рапорт на увольнение и идите поднимать народное хозяйство. — Слон начал заметно раздражаться.

— А ты, — обратился он ко мне, — Иди, получай командировочное и чтоб через два часа был в Волжском, я проверю! Выполняй! — Тарасов повернулся к Щекаеву, — Распустили вы своих подчиненных, Владимир Петрович!

Дальнейшего я уже не слышал. Выйдя из кабинета, я пошел, куда послали.

Волжский РОВД обслуживал западную окраину города и прилегающие к областному центру поселения. Большую часть Волги, протекающей вдоль города, а также пионерлагеря и турбазы. Территориально он находился на другом конце города, в его центральной дореволюционной части и располагался в бывшем купеческом особняке. Трехэтажное здание в стиле ампир в лучшие свои годы, наверное, выглядело более достойно. Теперь же, после полувекового торжества победившего социализма, от прежнего величия особняка почти ничего не осталось. Уродливые пристройки из серого силикатного кирпича и минимализм стиля всех последующих реконструкций постепенно одолели замысел буржуйского архитектора. При взгляде на некогда красивое здание, даже полный идиот прекрасно понимал, что в борьбе с проклятым царизмом и цивилизацией верные ленинцы одержали сокрушительную и беспросветную победу.

Прибыв в Волжский РОВД и наведя справки в дежурной части, я проследовал на второй этаж, к их заму по службе. Майор с лицом язвенника и с фамилией Осколков был на месте. Пока я стоял и безучастно рассматривал на стене карту района, он по внутреннему телефону вызвал к себе начальника участковых. Сдав меня на месяц в рабство вошедшему в кабинет капитану, Осколков раздраженно отмахнулся от нас и мы удалились.

В коридоре капитан представился Тиуновым Александром Ильичем и повел меня в свой кабинет на первом этаже. Пока мы шли по тусклым переходам, Тиунов толково расспрашивал меня, кто я, что я и чего я умею. Услышав, что я учусь на юрфаке нашего университета и имею умысел на перевод в следствие, он почему-то оживился и удовлетворенно покивал головой.

— На землю тебя ставить смысла нет никакого, — резонно заявил капитан, когда мы вошли в его обшарпанный, но просторный кабинет с тремя столами. — Территории ты один хер не знаешь, людей тем более, а месяц, чтобы вникнуть, это не срок, — здраво рассуждал он, разглядывая меня, начисто позабыв присказку про дареного коня.

Я, как и должно подневольному рекруту, сданному своим начальством в аренду чужому барину, стоял молча, смотрел в окно и норова не выказывал.

Еще по дороге сюда я решил, что свой срок буду отбывать без рвения, но и без явного саботажа. Отбуду положенное и на свободу с чистой совестью. Больше всего меня сейчас заботила собственная судьба и проблемы, тянущиеся ко мне со стороны «мясухи».

Тиунов, видимо, с прикомандированными имел дело не впервые и мою унылую отрешенность воспринял с пониманием. Но и сдаваться он тоже не собирался. Тревожное предчувствие того, что меня хотят бессовестно припахать, крепло.

— Давай так, — капитан подошел к соседнему столу и воткнул в розетку вилку электрочайника, — У нас в районе прокурор новый, молодой, он еще не обмялся, себя ставит. Принципиальность, сука, району демонстрирует. Следствие от него волком воет и нам он отказных уже десятка три наотменял.

Капитан достал из своего стола большой бокал с петухами и коробку сахара, а мне принес с подоконника казенный граненый стакан. — Ты присаживайся.

Я, не чинясь, осмотрел на свет стакан, вроде бы чистый, и кинул в него пару кусков рафинада из капитанской коробки. А Тиунов сыпанул заварки из жестяной банки и налил кипятка. Со своей посудиной он поступил также.

— Короче, устраняешь косяки и замечания в половине отказных и свободен!

Предложение, на первый взгляд, выглядело заманчивым, а объем работы, если больше ничем не заниматься, вполне посильным. Однако соглашаться я не спешил, надо было просмотреть все материалы. Капитан дилетантом не выглядел и халтуру ему впарить вряд ли получится, а значит, отказняки придется перелопатить качественно. Беда в том, что далеко не все отмененные прокуратурой постановления об отказе в возбуждении уголовного дела можно подшаманить до безупречности. Часто за многими из них скрывается пошлейшая попытка опера или участкового укрыть преступление от возбуждения уголовного дела. И чаще всего из-за бесперспективности его раскрытия. Чтобы не рушить святой процент раскрываемости, начальство любыми путями, явно или подспудно, но таки принуждает подчиненных лепить отказные постановления.

— Чего молчишь? — предприимчивый рабовладелец Тиунов косился, не забывая прихлебывать кипяток из своей емкой посуды.

— Сначала надо материалы посмотреть. И да, а чего их не исправляют те, кто эти постановления об отказе выносил? Пусть сами свое дерьмо и подчищают. Они обстоятельства знают лучше меня, да и самих заявителей, опять же, — набивал я себе цену ненавязчиво.

— Да дебилы они! — наконец-то открылся капитан, потеряв самообладание, — У меня более тридцати процентов некомплект, а те, кто есть, в слове х#й по три ошибки пишут. Были нормальные инспектора, но кто на пенсию ушел, кого выгнали, а двое перевелись. Вот, дали на стажировку трех сержантов из ОВО и ППС, все трое на последнем курсе заочно в Елабуге учатся. Но они же, бл#дь, дураки дураками! — совсем уже откровенно загрустил Тиунов. — Мы вообще-то пятерых инспекторов на усиление просили, но пока только тебя прислали.

До меня дошло, почему так суетится этот мужик. И с какого перепугу он так уважителен со мной, с младшим лейтенантом. Он развалил работу, просрал кадровый ресурс, а теперь хватается за соломинку. Если он в течение двух-трех недель любыми путями как-то не разбавит такую массу отмененных отказняков, то это выльется в грандиозный шухер. В межведомственный скандал областного масштаба. За которым последует комплексная проверка не только его подразделения, но и всего РОВД. В Волжский заявятся ребята из областной прокуратуры и УВД. И ничего хорошего для Тиунова эта проверка не выявит. На орехи крепко достанется всем. И кислоликому заму Осколкову, и начальнику райотдела Колмыкову. Но первой полетит голова капитана. Полетит так, что уволят его по самым отрицательным мотивам и без всякой пенсии. Вот потому и угощает меня капитан Тиунов индийским чаем с пиленым рафинадом.

— Тогда мне нужно два дня на изучение, это раз. И до ума я за месяц довожу только десяток отказных. Не больше! Это два, — безапелляционно заявил я Тиунову.

— Ну и ладно! Договорились! — легко согласился капитан и я понял, что сильно продешевил. — Только материал по краже туфлей у гражданки Мордвинцевой ты обязательно доработаешь, это не обсуждается! — быстро выставил вперед ладони рабовладелец в форме капитана советской милиции.

— А кто такая эта гражданка Мордвинцева? И почему отказной материал по краже не уголовный розыск собирал? — задал я закономерный вопрос.

Я чувствовал какой-то подвох и то, что я сейчас вляпываюсь в чужой местечковый блудняк. Чувствовать-то чувствовал, но в то же время хорошо понимал, что деваться мне некуда. Начну я сейчас быковать и волжане запросто обеспечат мне взыскание за подписью начальника УВД, чьей милостью я здесь оказался. А его выговор будет висеть целый год и никакой начальник Советского РОВД досрочно его с меня не снимет ни за какие подвиги. И моя очередная звездочка отодвинется еще на год. Даже, если я выпрыгну из штанов и обеспечу на своем участке стопроцентную раскрываемость. Что само по себе является утопией.

— Непростая она баба, — признался хитрован Тиунов, — Мордвинцева Софья Львовна, директриса универмага «Светлана». На Чапаева который, он рядом тут. Её на туфли уже месяца два, как обнесли, с тех пор с ней и мучаемся. А то, что нам отписали, так все вопросы к начальнику. Подполковник Колмыков недавно на РОВД начальником поставлен. До этого он у нас замом по опер был. А что материал по краже нам отписал, то это он так по старой привычке своих оперов разгружает, — жалился на несправедливую жизнь капитан.

— Никак не может понять, что теперь он над всеми в райотделе начальник и родные ему все службы, а не только опера.

Тиунов на удивление был откровенен и не боялся касаться острых тем в разговоре с посторонним мамлеем. Такое поведение капитана, по меньшей мере удивляло. Или же тупость начальника его так достала, что ему уже все по фигу? С другой стороны, мне с ними детей не крестить, месяц я как-нибудь потерплю.

— Я в феврале после отпуска на ВВК ухожу, а там на дембель! — развеял он все непонятки, очевидно, почуяв мои мысли, — Выслуга у меня есть. Ты когда приступишь?

— А почему бы следствию не возбудиться по этим туфлям? Одной баранкой больше, одной меньше, погоды она не сделает, — не отпускал я скользкую обувную тему. — И почему начальник райотдела на своей территории не может загнать под лавку директора магазина? Она, что, святая?

Что-то не так с этой Мордвинцевой, чего-то капитан мне не договаривал. Тиунов безучастно махнул рукой и полез в стол, откуда достал кулек с «дунькиной радостью». Гулять, так гулять, видимо решил Алесандр Ильич. Или просто отводил мне глаза, не желая отвечать на мой непраздный вопрос.

С капитаном мы сошлись на том, что по первому моему требованию его косячники таскают мне заявителей и прочих фигурантов. По всем десяти отказным материалам. А, кроме того, работаю я по свободному графику, без каких-либо попыток прививать мне дисциплину. Отдельно мы обговорили, что на службу я хожу по гражданке. И, что во всей их райотдельской содомии, как то — политзанятия и совещания, я также не участвую. В качестве дополнительного бонуса мне был предоставлен соседний кабинет с параллельным телефоном, который, если верить Тиунову, будет пустовать еще ближайшие три недели.

Второй день, как я разбираюсь с отмененными отказными Волжского РОВД. Оценка, данная капитаном Тиуновым их авторам, поначалу воспринятая мной, как оскорбительная, теперь казалась мне неоправданно терпимой.

Например, кража пары туфель у непростой гражданки Мордвинцевой С.Л. Здесь основанием для вынесения постановления об отказе в возбуждении уголовного дела послужила малозначительность нанесенного ущерба потерпевшей. Это личного-то имущества! И это при наличии очень грамотно составленного заявления потерпевшей. В котором она настоятельно требует найти похищенное и привлечь виновных к уголовной ответственности. Мадам Мордвинцева так и указала в своей заяве, что ущерб от кражи у нее импортных туфель (сорок первого! размера), стоимостью 84 рубля, она считает для себя существенным.

Еще один чумовой отказной я бы никогда не признал реальным. Если бы сам лично не получил его официально под роспись. И, если бы на нем помимо штампа КИ, то бишь книги учета информации, не было столько виз, отметок и руководящих указаний. А также постановления прокуратуры об его отмене. Жаль, что нет здесь еще ксероксов, уж я бы запасся таким убойным релаксом, на все последующее будущее.

Некий участковый инспектор Волжского РОВД ст. л-т милиции Лыба В.А., рассмотрев материал по заявлению гр. Коростелевой Т.И. о краже, установил следующее. 24.05.1977 г. жительница поселка Рубежное Коростелева Т.И. обратилась с заявлением о краже у нее трех гусей. Проведя тщательную проверку по данному заявлению, ст. л-т Лыба В.А. пришел к выводу, что никакой кражи не было. Он доходчиво и подробно изложил, что, как и все водоплавающие птицы, гуси тоже имеют привычку глотать каменную гальку. Соответственно, и указанные в заявлении гражданки Коростелевой Т.И. три гуся «… также наглотались на берегу камней и от того отяжелели. После чего означенные три гуся заплыли на середину поселкового пруда, где и погибли по причине утонутия». Сформулировав эту истину, ст. л-т Лыба В.А. ожидаемо сослался на ст.113 и ст.5 п.1 УПК РСФСР и с легкой душой отказал в возбуждении уголовного дела за отсутствием события преступления.

Этот материал я выбрал лишь потому, что очень захотелось увидеть этого искрометного Лыбу В.А. Фуфлыжник он, конечно же, тот еще. Сказочный, надо признать, фуфлыжник. Но какой креатив у этого Лыбы В.А.! Если бы сейчас старлей Лыба встал передо мной, я бы не поленился надеть свою форменную фуражку только для того, чтобы снять ее перед ним. Такой перл и Задорнову не по силам. Да, что там Задорнов, сам Михал Михалыч Жванецкий обзавидовался бы.

Остальные восемь материалов, которые я отобрал для работы, были менее колоритными, но также требовали расхода времени и нервов. Подумав, я решил начать с самого трудного, с кражи башмаков у мадам Мордвинцевой.

Именно этот отказной материал Тиунов посчитал самым проблемным, а не верить капитану у меня не было никаких оснований. Я придвинул к себе телефонный аппарат и начал накручивать номер, указанный в бланке объяснения потерпевшей.

— Слушаю вас! — женский голос, ответивший из трубки, совсем не был злым.

— Здравствуйте! Могу я услышать Софью Львовну? — спросил я, уже почему-то будучи уверенным, что это она сама мне и ответила.

— Можете. Это я. Слушаю вас, — подтвердила мое предположение обокраденная магазинщица.

— Софья Львовна, я из милиции и зовут меня Корнеев Сергей Егорович. Как бы нам увидеться? — я пытался нащупать верную интонацию, понимая, что уж коли конфликт между милиционерами Волжского РОВД и Мордвинцевой состоялся, то по всем канонам, она сейчас не преминет в полной мере отыграться на мне.

— Что, туфли мои нашли? — голос изменился, — Вы ведь из Волжского?

В тембре директрисы появилась язвительность, а нам это совсем ни к чему. Ее надо чем-то сбивать с негативного настроя, иначе все пойдет прахом.

— Вы ошиблись, Софья Львовна! Дважды ошиблись, потому, как и туфли не нашли, и я вовсе не из Волжского. Я даже, наоборот, из Советского, — по наитию решил немного поюродствовать я. — И я специально к вам через весь город добирался, чтобы встретиться с вами и добиться консенсуса в нашей с вами беседе, — с лейтенантским задором заваливал я словесной шелухой скандальную торгашку.

Заинтригованная тетка на том конце зависла. Видимо, она не была уверена, что доселе незнакомое ей слово «консенсус» не выходит за рамки морали. И это уже хорошо, ибо женское любопытство почти всегда побеждает неприязнь. А это для меня сейчас самое основное, ибо злая Мордвинцева встречного заявления мне уж точно не напишет. Теперь, главное, чтобы она не сорвалась. Деваться некуда, придется переходить в режим крещендо.

— Чего-чего? Зачем вы ко мне через весь город добирались?! — неуверенно поинтересовалась потерпевшая директриса, уже без недавнего яда в голосе.

— Софья Львовна, ну право же, вы такие вопросы задаете, что мне даже как-то неудобно! — продолжал дурковать я, одержав в самом начале разговора пусть маленькую, но столь необходимую тактическую победу. — Ну разве вы не та самая женщина, ради которой можно устремиться не только на другой конец города, но и на другой край земли?! — не пожалел я пафоса в свою тираду.

— Ты кто, Корнеев? — уже окрепшим голосом через некоторое время спросила Мордвинцева, заменив при этом холодное «вы» на почти интимное «ты».

— Я тот, кого ты ждала всю жизнь! — нимало не лукавя, заверил я Софью.

На том конце опять наступило растерянное молчание. Что ж, взял паузу и я.

— А ты точно из милиции? — подозрительно поинтересовалась собеседница.

— Точнее не бывает, приеду, сама увидишь! Через час тебе удобно? — давил я.

Нежданно добившись от мадам Мордвинцевой фамильярного «ты», я категорически не собирался отдавать назад этого плацдарма.

— Ну хорошо, приезжай. Какой-то ты странный милиционер, — сдалась она.

— Обычный. Контуженный просто, — успокоил я заявительницу, вывалив сомнительный, но правдивый аргумент в свою пользу и дал отбой.

Да, все правильно, контуженный. Назвать себя нормальным язык у меня не повернулся. Врать обворованной вдове мне не хотелось. Грешно это и как-то совсем уж не по-комсомольски.

Договорив с Мордвинцевой, я придвинул к себе бланк ее объяснения, чтобы еще раз просмотреть все установочные данные терпилы. Итак, эта бизнес-леди у нас 7.05.1947 года рождения, директор универмага, высшее, вдова, не судима, проживает на Волжском проспекте 79-3. Эвон, как! Вдовица, значит…

Территориально универмаг находился неподалеку и время, чтобы еще раз пролистать материал, у меня было. Отказной материал был слеплен неряшливо, а разрешен и вовсе противозаконно. Неужели, раньше у них здесь такое прокатывало? Шансов подмарафетить это фуфло и повторно вынести более или менее обоснованное постановление об отказе, у меня не было никаких. Если только мне в этом не будет активно помогать сама потерпевшая. А помогать, судя по ее интонациям и мнению капитана Тиунова, она не настроена совсем. Не случайно капитан охарактеризовал ее непростой бабой. И глаза от меня, вопрошающего об этой вдове, он отводил тоже небезосновательно. Ну да ладно, скоро сам все узнаю.

Направляясь в магазин «Светлана», я представлял себе мадам Мордвинцеву этакой бабищей с Мамаева кургана. Монолитно-крупной скандалисткой, с широкой костью и румяной физиономией. Непременно с кудрями, которые она накручивает каждый вечер на железные бигуди и повязывает на ночь платком. Вполне возможно, что даже рот ее богато украшен золотыми коронками за ярко накрашенными губами. На такие мысли меня наталкивал размер стыренных у бедной вдовы туфель и ее такая звучная и, надо признать, специфичная фамилия. Оценка пострадавшей директрисы, выданная хитрозадым Тиуновым, лишь подтверждала мои представления об этой капитальной женщине. И только ее насыщенный феромонами грудной голос несколько выбивался из созданной моим воображением картинки…

Мои заочные представления о потерпевшей посыпались сразу, как только я вошел в ее кабинет. Да, у вдовы было все. Все, что приличной вдове полагалось иметь. И арбузные груди и, надо думать, мощный затылок. Надежно скрытый от посторонних глаз не вульгарными завитушками коротких кудряшек, а шикарной гривой волнистых темно-каштановых волос. Но! Далее следовали слишком уж очевидные несоответствия всем моим ожиданиям. И пусть, что вдова мелкой не была. Но своим утонченно-породистым ликом она все равно никак не отражала своей звучной фамилии. И уроженкой Мордовской АССР Софья Львовна уж точно быть никак не могла. От бумаг, аккуратно разложенных на огромном столе, на меня подняла свои воловьи глаза-черешни самая настоящая дщерь иудейская. И в глазах этих светилась вся многовековая скорбь богоизбранного народа.

— Здравствуй, Софа! — не смог отказать я себе в удовольствии, — Это я!

— Ты Корнеев? — скорее утвердительно, чем вопрошающе осведомилась она.

— Он самый! Корнеев! — не стал я отпираться и протянул ей удостоверение.

Дама с семитской наружностью и неподобающей фамилией взяла из моих рук ксиву и внимательно в нее всмотрелась, сличая фото с оригиналом.

— Надо же, и, правда, из Советского! Каким ветром тебя сюда занесло? — она рассматривала меня как неведому зверушку, — По телефону мне показалось, что ты постарше! — в ее голосе мне послышалось тень разочарования.

В ответ я только пожал плечами, продолжая откровенно ее разглядывать.

— И мелкий ты какой-то, — уже явно задираясь, пренебрежительно поджала губы заявительница, разрушая весь мой прежний опыт общения с еврейками.

— А нам с тобой, что, наперегонки, что ли бегать? — не повелся я на подначку. Так и не дождавшись приглашения, я прошел к креслу у журнального столика и уселся неподалеку от насмешницы. Лицо ее было невозмутимым, но глаза искрились чертовщиной. Прав был Тиунов, ох, не проста она, эта Мордвинцева С.Л. Не проста, но зато, как приятна глазу! И руки к ней, так и тянутся… Отступить, что ли от принципов и нарушить Кодекс молодого строителя коммунизма? Может, плюнуть на мораль и погрузиться в пучину разврата? Но нет, первым делом, все же, самолеты, а барышни-торговки уже потом.

— Да не мелкий я, метр семьдесят шесть во мне, еще и ботинки у меня казенные вон, с каблуками! — выставил я на обозрение Софьи Львовны свои неуставные чешские туфли.

— И опять врешь, — равнодушным голосом укорила меня глазастая мадам Лжемордвинцева, — с каких это пор ментам Цебо выдают?

Мне надоело подвергаться остракизму, время шло и надо было делать дело.

— Софа! Прекрати хабалить и не расчесывай мне нервы! Ведь ты же с виду вполне себе приличная женщина, так зачем же ты ведешь себя, как гойка, Софа? Ты же наша?? — попытался я как-то приструнить распоясавшуюся директрису.

Крайним я задал ей тот самый сакраментальный вопрос, который мне, будто сговорившись, в той прежней реальности задавали родственники двух близких мне женщин. Любимых мною женщин. В разные периоды моей жизни даривших мне свои добрые чувства. И быть может, они меня тоже любили. Даже, несмотря на то, что их кошерным родственникам я неизменно отвечал горькой правдой. Поскольку «нашим» для них я не был. Уж не знаю, к счастью это моему или к сожалению.

Сбить с толку Мордвинцеву не удалось. Из нас двоих, гоем, все же был я.

— Ты чего пришел? Что тебе нужно? — вопросила она, поднявшись из-за стола и грациозно продефилировала к стоявшему в углу кабинета холодильнику.

Софья Львовна не сутулилась, как это обычно делают закомплексованные дылды, чтобы скрыть лишние сантиметры своего роста. Напротив, свой немалый бюст-балкон она несла по кабинету с прямой спиной и королевским достоинством. Роста она была не меньше моего. Ну, может, на пару сантиметров ниже. Однако с учетом ее здоровенных каблуков, смотреть на нее свысока у меня не получится. Достав из холодильника бутылку нарзана, Мордвинцева вернулась за стол. Затылка ее я так и не разглядел. Но все, что располагалось ниже, особенно ноги и то место, где спина заканчивает свое благородное название, побуждали меня судорожно сглатывать слюну.

Сопроводив ее восхищенным взглядом до холодильника и обратно, я приступил к противоправным действиям. Надо было как-то принудить заявительницу к даче заведомо ложных показаний. И скрыть кражу ее туфель от учета и регистрации как нераскрытое преступление. Как баранку, то есть.

— Напиши мне бумажку, что ты вчера нашла свои туфли дома и, что их никто не крал, а? — с доверительной непосредственностью попросил я ее и, подойдя к приставному столу, сел напротив.

— Ты, что, Корнеев, совсем охерел?! — щеки Софьи Львовны покраснели, а глаза ее недобро засверкали, — Вы и так мне уже два месяца нервы треплете! Да хрен с ними, с этими туфлями! Но ведь вы, мало того, что работать не хотите, вы же еще нагло хамите людям, за счет которых зарплату и штаны получаете! Вот тебе, а не бумажку! — княгиня Софья моментально превратилась в базарную торговку с Привоза, выбросив в мою сторону композицию из пальцев в виде простого пролетарского кукиша.

Ситуация частично прояснялась, но многое для меня по-прежнему все еще было непонятным.

Я укоризненно покачал головой и, потянувшись через стол, забрал у нее минералку.

— Нехорошо, Соня! Не по-товарищески поступаешь! — я отпил прямо из горлышка холодной бутылки глоток колючего нарзана, — А ведь я хотел помочь тебе с твоей обувкой.

Софья Львовна убрала фигу и задумалась, недоверчиво прищурившись.

— Как это помочь? Ты же только что совсем другое говорил. Чтобы я тебе написала, будто нашла их дома! И что их никто у меня не крал! — мадам Мордвинцева немного охолонула и смотрела на меня, пусть с недоумением, но уже без особой злости.

— Гарантировать не стану, что верну тебе твои лыжи, но вот найти их похитителя я могу попытаться. Думаю, что дней за десять я управлюсь.

Отмахнувшись от заглянувшего в дверь представительного мужика в заграничных дымчатых очках, Софья резко встала и опять направилась к холодильнику за следующей бутылкой. Ей бы моделью в Доме моды работать с такой-то статью, невольно подумал я. А меня бы в тот Дом костюмером к ней или личным лифтёром. Интересно, какого размера у нее лифчик? Вернувшись на место, Софья Львовна опять наполнила свой стакан. Ополовиненную тару с остатками нарзана она предусмотрительно убрала подальше от меня, за стоявшую по ее левую руку электрическую печатную машинку.

— Ну, — глаза ее сузились, — Говори, как жулика искать будешь? А я подумаю, может, и напишу тебе твою бумажку, — уже вполне спокойно и по-деловому продолжила она, пристально выглядывая в моих глазах намерение ее обдурить.

— Потом расскажу. Да ты не бойся, я за свою жизнь еще ни одной девушки не обманул, найду я твоего обидчика! — как можно увереннее выдал я вексель.

— Твоя задача, душа моя, дня через три еще одну пару засветить перед твоим коллективом. Ты же понимаешь, что это кто-то из своих тебя разул? — в ответ она согласно кивнула.

В моей битой голове уже сложилась немудреное оперативно-техническое мероприятие. Надо было только додумать детали и организовать реквизит.

— И имей в виду, новая пара туфель должна быть круче украденной! Поняла?

— Поняла. Есть у меня такие, я их на день рождения здесь надевала, все видели, — движимая жаждой отмщения, вдова азартно включилась в процесс розыска.

— Ты мне обязательно коробку от них завтра принеси! Сохранилась коробка?

— Сохранилась. И коробка, и чек. — Мордвинцева постепенно выходила из режима круговой обороны и уже не смотрела на меня как на беглого висельника.

В Волжский я возвращаться не стал, а поехал на встречу с Блондином. Именно такой рабочий псевдоним выбрал себе Чирок. Это при том, что блондином он не был совсем, даже с большой натяжкой. Может быть, он им и станет, потом, когда седина с его висков покроет всю голову, но пока что он был уверенным брюнетом. Ну да бог с ним, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось. Главное, что Юрий Николаевич что-то там нарыл в своих мясокомбинатовских палестинах и через Еникеева меня об этом уведомил.

Трамвай переехал мост, потом через железнодорожные пути и на следующей остановке я вышел. Еникеевская «буханка», как и договаривались, стояла через дорогу за детским садом. Помощник и информатор сидели внутри, и оба нещадно дымили. Лезть в газовую камеру системы УАЗ не хотелось.

— Толик, ты бы пожалел мое здоровье и покурил бы на улице! — выпроводил я Еникеева наружу после того, как поздоровался с обоими за руку.

— Как твое здоровье, Юра? — поинтересовался я, оглядывая немного ожившего после нашей крайней встречи Чирка.

— Пойдет! — отмахнулся Блондин и, криво ухмыльнувшись, продолжил — Получается, что мы с тобой, Егорыч, оба от бандитского беспредела пострадали? — окинул он взглядом мою, пока еще некондиционную прическу.

Обращаясь ко мне по отчеству, Чирок поступал мудро. Получалось вроде бы уважительно и без панибратства. Но вместе с тем и как бы по-свойски. Это самая оптимальная форма общения между агентом и куратором. Именно в таком формате я и общался с большей частью своего негласного аппарата в своей прошлой оперской жизни. С агентурой, завербованной из рафинированной интеллигенции и чиновничества, все было несколько иначе, но тоже без особых изысков. Приходилось держать на связи и совсем откровенных мерзавцев. Но там и общение было другим, и рычаги для воздействия на тех каналий также использовались соответствующие. Кесарю кесарево, а слесарю слесарево.

— Не переживай, Юра, твоих обидчиков я накажу. Пройдет чуток времени, поутихнет шумиха и я их всех закрою. Надолго закрою. Ты мне про моих подскажи, узнал что-нибудь? — перешел я от лирики к конкретным вопросам.

Черняев щелчком отправил бычок в сдвинутую боковую форточку и тут же прикурил следующую сигарету. Было заметно, что он изрядно волнуется.

— Ты дня за три до того, как тебя покалечили, в гараже комбинатовском был? — Блондин не отводя взгляда, напряженно ждал моего ответа.

— Не помню, Юра, — решил я не мудрить перед агентом, — Пока не помню.

— Был! И машиной ты там одной интересовался. А машина та не простая и человек на ней работает тоже не простой. С ним сам Сергей Викторович за руку здоровается. Когда никто не видит, — после запинки уточнил он.

— Какой Сергей Викторович? Муха?! — опешил я, припоминая директора мясокомбината Муху Сергея Викторовича, депутата областного Совета.

— Он самый, — вспомнивший про свою сигарету Чирок глубоко затянулся. — Человечек тот — Гарифулин Дамир, они с Мухой еще с простых работяг в забойном цеху начинали. Коровам глотки резали. Потом Дамир на десятку сел по мокрому, а Сергей Викторович, наоборот, он удачно женился. А как женился, так сразу же учиться поступил заочно. Теща у него тогда как раз начальником весовой на приемке скота работала. Знаменитая была женщина!

Черняев с самым неподдельным уважением покачал своей покоцанной головой.

— И должность у нее была золотая! За смену на пару процентов вес скотины при приемке занизит и уже полторы своей годовой зарплаты почитай заработала. Колхозники и пикнуть не смели, потому как с весовой спорить им себе дороже. Машины могут простоять за воротами сутки, а то и все двое. Причина всегда найдется. А скотина без питья в кузове беснуется. Ревет от тесноты и голода. Да еще и серет им в кузов, те же проценты в весе теряя.

По виду Блондина было непонятно, осуждает он мухинскую тещу или завистливо ею восхищается. По всему выходило, что имел место второй вариант.

— Что, и сейчас на комбинате весовая также работает? — заинтересовался я.

— Не, уже не так же. Сейчас, при Сергее Викторовиче, берут больше. Меньше трех процентов при приемке с колхозанов не снимают. Бывает, что и больше.

— Юра, ты же не просто так про этого Дамира начал? — прервал я паузу в столь занимательном рассказе моего информатора, — Он как-то связан с моими проблемами? — я машинально потрогал свою «модельную» стрижку.

— Сам решай, но мне один верный человек сказал, что он с Хасанычем левые дела имеет. Очень большие дела! А то, что он каждый день к нему в магазин два рейса делает, я и сам раньше знал. И, что дружба у Хасаныча и Дамира еще с лагеря тянется, тоже знал. Они там на строгом вместе срок отбывали.

Я с тоской посмотрел, как Блондин разминает очередную сигарету, но проявлять свое неудовольствие не стал, он и без того заметно нервничал, выдавая добытую информацию. И тут надо было признать, что основания для переживаний у него были. В эти минуты Чирок самым настоящим образом рисковал своей головой.

— Помнишь, ты меня спрашивал, чем ты мне помочь можешь? — разглядывая что-то в боковом окне, спросил он. — Просьба у меня есть. Серьезная просьба.

— Помню. И если это в моих силах, то обязательно помогу. Я же тебе сказал, что за того мокрушника, которого ты опознал, я тебе крепко должен.

— Егорыч, помоги мне на мясокомбинат вернуться? — Черняев с надеждой повернулся в мою сторону. — Экспедитором там или еще кем. Помоги?

Чего-то подобного я от Юры ожидал. Просьба его логична и, как бы это сказать, вполне законна. По чину просьба. Информация, которую он мне слил, того стоила. Но вот как выполнить эту его просьбу, я пока еще не представлял. Уж больно мелкая у меня должность, а, следовательно, и административный ресурс мой слабоват, чтобы выполнить ее правильно. Этот мой изъян можно было компенсировать только реализацией хорошо продуманного оперативного мероприятия. Да вот беда, в нынешней своей ипостаси я без году неделя. Не секу пока что я поляну. Однако Блондину следовало бы потрафить, так как лучший агент, это тот агент, который работает не из-под палки, а за идею или за личный интерес.

Но помогать Черняеву следовало с большой осторожностью. Не будь моего прошлого опыта, я бы сейчас, не мудрствуя, нашел бы компромат на какого-нибудь комбинатовского кадровика и принудил бы его трудоустроить своего «шурика». На том бы все и закончилось. И для Юры, и для меня. Плохо бы закончилось. Сиженный и жесткий криминалитет, да еще в связке с вороватыми белыми воротничками, невооруженным взглядом узрят в такой кадровой подвижке внедрение стукача. И напридумывают себе того, чего в моей голове пока еще нет и в помине. Но как только они авансом напридумывают о помыслах моих коварных, так тут же и напугаются. И испуг тот будет жутким, с тяжелым трупным смрадом от расстрельной стенки. А с такого испугу эта публика может много чего наворотить. Особенно по старым дрожжам. Я опять потрогал голову…

— Я подумаю, как тебе помочь, Юра. Но, чтобы поймать твою рыбу, надо сначала замутить воду, — заодно я тестировал Чирка, поскольку было интересно, насколько умен мой агент. Блондин все еще не догонял и этому не стоило удивляться, он ведь не опер.

— Если комбинат слегка поставить на уши и тогда кто-то присядет, а кто-то в бега ударится. Вот тогда-то забудут и про тебя, и про меня. Понял меня Юра? — Чирок все еще хлопал глазами. — Нашим врагам будет не до нас с тобой, когда у них у самих жопа задымится. Моя голова целее будет и твое возвращение на комбинат всем до фонаря станет. А как тебя вернуть, я придумаю. Ты, главное, раскинь мозгами и подумай, как можно подпалить этот гадюшник! И подпалить так, чтобы все, как подорванные забегали. Нужна такая тема, Юра, чтобы она громко стрельнула.

Блондин брюнетной масти, забыв про свою треклятую махорку, кусал губы.

— Есть такая тема! — наконец-то Чирок выдохнул, словно бросаясь головой в стылый осенний омут. — Только мне с человеком переговорить еще надо. Человек умный и надежный, все как есть расскажет. Давай, через пару дней встретимся, — уже рьяно бил копытом кандидат в экспедиторы, а из его деформированного носа только что пар не шел.

Я не на шутку забеспокоился. Вот на таком горячем энтузиазме агентура часто и расшифровывается. И последствия этих расшифровок бывают самые разные. От символических, в виде изгнания из благородного босяцкого сообщества, до самых болезненных и кровавых. Вплоть до летального исхода. А здесь был именно такой случай.

— Ты не горячись, тут дела серьезные, не дай бог, сдаст тебя твой человек и отшибут тебе голову. Теперь уже, Юра, ее совсем отшибут! — начал я увещевать информатора.

— Ни в жисть не сдаст, она меня любит. Это моя Алевтина, женщина моя. Нет ей, Егорыч, никакого интереса меня сдавать. Она замуж за меня хочет! — будущий экспедитор Черняев горделиво выпятил свою узкую птичью грудь.

От предложения подвезти его поближе к поселку Блондин благоразумно отказался и этим меня порадовал. Значит, мой агент не дурак, стережется мой агент. Следовательно, есть немалая вероятность того, что он не спалится. Что ж, безумству храбрых поем мы соответствующую песню…

Высадив разведчика, мы с Еникеевым поехали к Нагаеву, в наш с ним совместный пункт приема граждан. По моей просьбе он выгреб у экспертов образцы всех химловушек, которые только были у них в наличии и ждал меня на опорном. Наш с Нагаевым «офис» располагался на первом этаже СК № 2 с торца здания. Было очень удобно иметь рабочее помещение с отдельным ходом.

СК — это спецкомендатура. Обычная общага-пятиэтажка, но со своей спецификой. Заведение для содержания условно-досрочно освобожденных. То есть, «химиков», как их звали в народе. Осужденные ранее жулики, отбыв две трети срока в лагере и зарекомендовавшие себя с положительной стороны, направлялись в такие вот спецкомендатуры для дальнейшего отбытия своего срока, но уже в бесконвойном режиме. Они, как обычные люди работали на заводе железо-бетонных изделий. Но с 22–00 по 06–00 удошники должны были находиться под замком в своей общаге тюремного типа. С милицейской вахтой и с решетками на окнах до четвертого этажа. «Химари» получали зарплату, на работу и с работы они передвигались по городу свободно. Но за посещение питейных заведений, за самовольные отлучки, за употребление алкоголя или за какие-либо другие провинности этих ребят отправляли обратно в лагерь. Охраняли и контролировали этот спец-контингент такие же инспектора, начальники отрядов, опера, как и на обычных зонах. То есть, всё, как в других местах лишения свободы. С той лишь разницей, что сотрудники носили не зеленую, а милицейскую форму. И начальник СК № 2 подчинялся начальнику Советского РОВД. Так что, одна из двух спецкомендатур нашего райотдела находилась на моей территории.

Нагаев был уже на месте и, исполняя почту, интенсивно строчил ответы на различные запросы. Судя по хмурому взгляду, настроение у напарника было неважным. Мне захотелось как-то помочь Вове, второй месяц впахивающему за троих. За себя, за Локтионова и за того парня. Тем третьим парнем как раз был я.

— Вова, сколько «палок» в этом месяце ты выставишь на раскрытие? — задал я самый болезненный вопрос своему и без того расстроенному татарскому другу. Друг нервно дернул головой и не ответил. Наверное, счел мой вопрос издевкой.

В прошлой милицейской юности я случайно набрел на залежи таких «палок». И не афишируя своего системного ноу-хау, время от времени при помощи раскопок этого «клондайка» разбавлял ими свои провальные отчетные периоды. И вот настало время делиться честно накопленным в прошлом бытии опытом.

— Сколько на твоей земле ЖЭКов и домоуправлений жилфонд обслуживают?

— Не помню. Много, — не счел нужным отрываться от писанины мой друг.

— Это плохо, что не помнишь, ну да ладно. Хочешь прямо завтра срубить месячную норму по раскрытию? — небрежным тоном поинтересовался я.

— Ты не шутишь? — было видно, что Вова очень хочет поверить в сказку.

— Не шучу. Завтра после утреннего развода пару часов потратишь и через неделю пять «палок» на раскрытие выставишь, — пообещал я другу спасение от неминуемой грядущей порки, — Ты только самый большой ЖЭК подбери, туда и пойдешь. Я бы сам с тобой на первый раз сходил, но с утра в Волжский поеду, у меня там на десять часов люди вызваны.

Весь фокус заключался в том, что к перечню статей УК, раскрытие преступлений по которым шло в зачет по линии уголовного розыска, относилась не очень громкая и почти незаметная статья за номером 196. «Подделка, изготовление или сбыт поддельных документов, штампов, печатей, бланков». Средоточием любителей слегка подправить свои трудовые книжки на предмет дат и статей увольнения, как раз и были ЖЭКи с домоуправлениями. Именно там концентрировались личности, которых за пьянку или за прогулы регулярно выгоняли с работы, в том числе и по самой нехорошей 33 статье КЗОТ.

Когда с раскрываемостью было совсем туго и угроза репрессий приобретала реальные очертания, я брал экспертную лупу и шел в отделы кадров ЖЭКов, расположенных на территории своего района. Желательно, чтобы работники этих ЖЭКов и ДУ обслуживали территорию моего участка. Но это было не критично. Там я тупо шерстил трудовые книжки всех сантехников и дворников. Чаще всего не требовалось ни лупы, ни микроскопа, чтобы заметить в них явные подчистки и исправления. После обнаружения оных, я изымал подозрительный документ актом изъятия и направлял его на исследование в экспертно-криминалистическое отделение своего райотдела. Получив в течение недели подтверждение подделки из ЭКО, я с чистой совестью выносил постановление о возбуждении уголовного дела по 196-й. С этого момента преступление считалось раскрытым, а полноценная «палка» по линии уголовного розыска была срублена.

Главным тут было не увлекаться и не вычерпывать колодец за раз, изымая всю обнаруженную «липу». Однажды сработав по-стахановски и выдав на гора рекорд, можно было стать примером для подражателей. Тотчас, из-за громкой сиюминутной славы лишившись этой спасительной жилы. Коллеги тоже не идиоты и, ринувшись по проторенной тропе, неизбежно опустошили бы все грибные и рыбные места. Об этом я предупредил Вову, настоятельно потребовав от него умеренности в борьбе за раскрываемость.

— А чего ты раньше не рассказывал про «палки» по 196-й? — после приступа воодушевления начал меня пытать напарник, — И сам чего их не выставлял?

— Я эту методу, Вова, недавно в больничке придумал, — с серьезной миной оправдался я, — Времени было много, вот я и изучал УК с УПК. Так и додумался.

Надо было спрыгивать со скользкой темы и я вернулся к насущному.

— Давай, раскладывай, что ты там, у экспертов надыбал! — потребовал я.

— Все, как обычно. Порошок, смазка и коврики, — Вова полез в шкаф.

— А кошельки? А конфетные коробки? — нетерпеливо воскликнул я, так как мне были нужны именно эти девайсы.

— Какие кошельки, какие коробки, ты чего? — недоуменно обернулся Нагаев.

Оп-па! Похоже опередил я в своих пожеланиях суровую нынешнюю действительность. Получается, что химловушек с электрическими пиропатронами пока еще нет. Но это не беда, был бы радомин, а батарейку я куплю в магазине. Пару проводков тоже найду, а замыкатель слеплю из бельевой прищепки.

— Не бери в голову, про кошельки я на больничке слышал. Там в соседней палате областной эксперт лежал, он и рассказывал, — легко успокоил я Вову.

Забрав банку с порошком радомина, я направился домой, где через час должна была состояться очередная смычка города с деревней. То есть внутренних органов и судебной системы. Которая звалась Татьяной…

В Волжский я прибыл к десяти утра. В коридоре под дверью в кабинет топтались двое. Штепсель и Тарапунька. Штепселем была высокая сухопарая бабка с поджатыми в нитку губами, а роль Тарапуньки исполнял важный кругломордый коротышка в форме старшего лейтенанта милиции. Милицейский был в портупее и в хромовых сапогах. И, судя по белому шлему на голове, бабку привез он на мотоциклете. Метод дедукции и мое приглашение на две персоны, переданное вчера через Тиунова на этот час, помогли мне определить, что это и есть тот самый ст. л-т Лыба В.А. И утратившая по причине утонутия трех гусей гражданка Коростелева Т.И.

— Жди здесь, — велел я Лыбе В.А., — А вы, Таисья Ивановна, проходите, мы с вами чайку попьем! — вежливо пропустил я в дверь мосластую старуху.

Бабка, затравленно оглянувшись на фуфлыжника в хромочах, серой мышью прошмыгнула в кабинет.

— Присаживайтесь, Таисья Ивановна! — подвинул я ей стул и налил в стеклянную банку с торчащим в ней кипятильником воды из граненого графина. Старуха Коростелева примостилась на стул и сложила на коленях руки.

Таких женских рук я не видел уже давно. Крестьянские руки, с большими натруженными за десятилетия смуглыми кистями. С бугристыми венами и узловатыми пальцами. Такие же руки были у моей бабы Фени. Которая за никчемные палочки трудодней половину своей жизни отработала в колхозе. Начиная от самой коллективизации и включая все военные и послевоенные годы. Попасть в колхоз ей «свезло» в ту пору, когда те, кто был никем и, вдруг став всем, отобрали у них с дедом мельницу. Ту самую мельницу, которую дед Егор построил своими руками. Не украл, не приватизировал и даже не купил. Сам построил. На ней он самолично потом и батрачил сам на себя. От утренней темноты и до ночной. Десять ребятишек надо было как-то прокормить. Батрачил, пока ее не отобрали повылазившие из грязной мыльной пены ленинской революции швондеры и шариковы. И то незначительное обстоятельство, что построил сам и муку молол тоже сам, для жаждущего справедливости быдла весомым аргументом никак не показалось. Видимо, понимание о справедливости у них было какое-то своё, особенное. Исходя из той же справедливости, краснопузые ублюдки, еще совсем недавно презираемые в селе за никчемность и беспробудное пьянство, заодно свели со двора и корову, оставив десятерых детей без молока. Из этих десяти детей деда Егора и бабы Фени выжили всего пятеро. Уже потом, став взрослым и глядя уже на своих ребятишек, я однажды подумал, что родни в нашем семействе должно было быть гораздо больше. Вспомнил и содрогнулся от жуткой мысли, каково это, хоронить детей? Своих детей… И как бы я поступил на месте деда Егора по отношению к раковым клеткам ленинского помета, убившим моих детенышей и заодно уничтоживших империю. Но дед, имея на руках оставшихся ребятишек, вырезать красную плесень не пошел. Он пошел по окрестным деревням рубить людям дома и прочие постройки, чтобы выжили оставшиеся пятеро. Одной из выживших, среди еще трех дядьев и тетки, была моя мама. Мне очень повезло, что она в живой пятерке оказалась. Такая вот совковая арифметика, с ее людоедской теорией вероятности…

Пока я раскладывал на столе лыбинский отказной, в банке весело забулькал кипяток. Отодвинув бумаги, я достал из стола кулек с пряниками и занялся приготовлением чая. Бабка равнодушно наблюдала за моими действиями и время от времени вытирала губы уголками выгоревшего красного платка, повязанного на ее голове.

— Угощайтесь, Таисья Ивановна! — придвинул я к ней стакан и пряники, которые, за неимением тарелок, я двумя равными кучками разложил на протокольных бланках.

Коростелева смотрелана меня с опаской. Ни к чаю, ни к пряникам она так и не притронулась, а только еще сильнее поджала губы. Отчего-то не верила мне бабка.

— Чегой-то ты, сынок, шибко добрый? Мне вон этот, — она кивнула на дверь в коридор, — Участковый-то наш, он мне сказал, что ты меня оштрафуешь.

До меня дошло, что старуха Коростелева настороже и ждет от меня подвоха. Похоже, что бабка подозревает меня в каком-то изощренном коварстве.

— Вона как! А за что же это, бабушка, я тебя штрафовать должен? — опешил я.

— Знамо за что, за то, что я милицию своими кляузами от работы отвлекаю! — назидательно пояснила мне бабка, посмотрев на меня, как на недоумка.

Ай да Лыба, ай да сын собаки! Раздолбай в портупее вдруг стал мне несимпатичен. Даже с учетом его креатива и отточенных формулировок про погибель гусей.

— Нет, бабуль, не за тем я тебя пригласил. Я спросить тебя хотел, тебе твою пропажу как лучше вернуть, гусями или деньгами?

— Что-то не пойму я тебя, сынок, — бабка опять опасливо оглянулась на дверь, — Нашлись, что ль мои гуси? — подавшись ко мне, спросила она шепотом.

— Твоих гусей, Таисья Ивановна, давно уже съели, а вот за то, что милиция их не уберегла, она тебе пропажу и возместит. Ну так что, ты гусями свой убыток примешь или деньгами?

Бабка окаменела, а я с удовольствием отхлебнул «купчика» и куснул пряник.

— Ты, бабушка, чай-то пей! И пряники бери. Хорошие пряники! Или ты, Таисья Ивановна, брезгуешь моим угощением? — изогнул я бровь.

— Да господь, с тобой, сынок! Чего ж мне твоим угощением гребовать-то? — старуха поспешно взяла стакан и потянулась за пряником, — Это я оробела маленько. С утра приперся этот аспид, поехали, говорит, бабка, в районную милицию, штрафовать тебя будем, чтобы впредь не лезла со своей ерундой! — Коростелева мелко захрумкала, перемалывая глазурованную выпечку.

С Таисьей Ивановной мы, не сильно торопясь, под второй стакан чая сговорились, что завтра утром они с аспидом Лыбой поедут на базар и закупят там трех гусей. Тех, которых она самолично выберет. Потом, на обратном пути они заедут сюда и мы с ней опять почаевничаем. А уж после всего этого она мне подпишет одну ерундовую бумажку. Проводив заявительницу до дверей и пожелав ей на прощанье здоровья, я пригласил в кабинет участкового уполномоченного.

Старший лейтенант без спросу усевшись на стул, независимо зыркал по сторонам и старательно делал на лице уверенность.

— Ну, что, фальсификатор, доигрался? — поинтересовался я без какой-либо эмоции в голосе. — Не ту ты профессию себе выбрал, Лыба, тебе бы на эстраду надо было подаваться, а ты во внутренние органы зачем-то проник.

— Чего, это на эстраду? — оскорбился старлей, — Я два года подряд второе место в райотделе среди участковых занимаю! И в этом займу. А, может, и первое! Я в Ленкомнате на доске Почета вишу!

— Это хорошо, что висишь, это тебе зачтется. Ты обязательно Тиунова попроси, чтобы он тебе все твои достижения в характеристике для суда указал, — посоветовал я. — Пока тебя прокурор за яйца не подвесил!

— Какого еще суда? Почему прокурор? — заерзал затейник Лыба, — На хрена мне характеристика?

— Характеристика, она, брат Лыба, всем подследственным нужна! — учительским тоном сообщил я ему истину, которую он и без меня знал. — А тебе, старлей, если по-хорошему, то их две потребуется. Одна с места службы, другая с места жительства. И желательно, чтобы обе они были до ужасного ужаса положительные. Ну это, конечно, если ты на условный срок спрыгнуть захочешь. Ты же, как я вижу, мужчина неглупый и в Тагил на ментовскую зону ехать не собираешься? — я с сочувственным интересом оглядел обладателя галифе и хромовых сапог.

— Да какая еще к херам собачьим зона?! Ты чего буровишь? Ты кто вообще такой? — с неожиданной стремительностью взвился со стула мордастый колобок.

Мотоциклетный шлем с кокардой, который до этого Лыба держал на коленях, с гулким стуком упал на пол. И хоть далеко шлем не откатился, поднимать его старлей не поспешил. Он стоял и, сверкая своими маленькими поросячьими глазками, прожигал во мне дырья. Это хорошо, что я не бабка и, что фамилия моя не Коростелёв, подумалось мне.

— Кто я такой, тебе уже Тиунов объяснил, — прибавил я голоса, — А если ты по тупости своей не понял, тогда слушай еще раз. Меня сюда своим приказом начальник УВД области направил, генерал-майор Данков. Буду я, Лыба, с вашими туфтовыми отказными разбираться. И решать, кто из вас, тупых фуфлыжников, выговора достоин, а кого прокуратуре скормить! — на ходу нахально импровизировал я. — А ты, придурок лагерный, видать, совсем дебил, если вместо почтительности ко мне, от которого твоя судьба зависит, еще орать на меня смеешь! Ох, разозлил ты меня, Лыба! Отдам тебя прокурору! Вот еще десять минут назад сомневался, а теперь решил, отдам!

Я зачем-то вспомнил свою очень давнюю армию и свою роту, в которой я, сам того не особо желая, неожиданно дослужился до старшины. Вспомнил зачем-то безобразные неуставные взаимоотношения. Без которых не всегда удавалось обойтись с шарящими под дурака военнослужащими срочной службы. А как вспомнил, так от души и грохнул кулаком по столу, и со всей дури гаркнул.

— А ну, сука, сел на место! Вот здесь они, твои два года за колючкой! И никакого тебе условного не будет, даже не надейся! — я еще раз прихлопнул рукой по тощей подшивке лыбинской писанины, но уже немного потише. Всплеск отчаянной борзости у очковтирателя моментально угас и он покорно плюхнулся на стул.

В дверь заглянул Тиунов, видать переборщил я с голосом или новодельные перегородки здесь слишком тонкие. Заходить он не стал, а только лишь вопросительно посмотрел на нас с Лыбой. Сзади, в сумерках коридора, над его плечами маячила любопытная бабкина голова в красном платке.

— Да вот, Александр Ильич, не понимает товарищ, в какое дерьмо сам попал и куда он за собой все руководство райотдела тащит, — попенял я Тиунову.

Было видно, что начальник Лыбы мало чего понял, но в том, что я действую в его интересах, он не усомнился. А интерес у него был самый, что ни на есть пиковый. Не вылететь со скандалом со службы и уйти на пенсию по выслуге.

— Ты с ним построже, Сергей Егорович! — то ли порекомендовал, то ли разрешил мне капитан и тихо прикрыл дверь.

— Так-то, брат Лыба, сливают тебя, сам видишь! Все обстоятельства против тебя. Ваш новый прокурор решил на ментах свою суровость всему району показать. Кого-то ему должны скормить, ты не первый год служишь и все сам понимаешь. И я так думаю, что лучше тебя на эту роль пока никого нет.

Старший лейтенант угрюмо молчал и даже его сапоги уже не так блестели.

— Так что вовремя ты с этими гусями вперся! Ну и угораздило же тебя! И мало того, ты эту бабку-заявительницу зачем-то пугать взялся. Да еще и мне до кучи нахамил. Не завидую я тебе, старлей! Ох, не завидую, — как бы между делом и машинально причитал я, раскладывая на столе крамольные лыбинские бумажки.

Квашнёй оплыв на стуле, старший лейтенант уже не скрывал своей грусти. Не крепок духом оказался специалист по бабкам и гусям. Совсем не крепок.

— И что теперь будет? — тусклым голосом поинтересовался графоман Лыба.

— А то ты сам не знаешь! Ваш Колмыков никого из своих оперов под снос не отдаст, они ему родные. А ты ему не родной. Чужой ты ему. Так что сегодня-завтра напишу заключение, а дня через три прокурор вынесет постановление о возбуждении дела. А там прокурорский следак примет его к производству и поднимет все твои отказные за год. Я думаю, там такая же блевотина окажется, как и здесь, — я брезгливо потыкал пальцем в лыбинское постановление. — Эпизодов у тебя будет выше крыши. Или я ошибаюсь? — мой вопрос Лыба счел риторическим и на всякий случай благоразумно промолчал.

Милицейский мотоциклист молча смотрел на свое рукописное произведение, лежащее на моем столе, как на ядовитую змею, со страхом и ненавистью.

Примерно понимая, в какую сторону сейчас крутятся в хитрой лыбинской башке шестеренки, я продолжил циничное запугивание сникшего бедолаги. Все же старуху Коростелеву мне было жальче, чем Лыбу и угрызения совести мне не досаждали.

— Через пару месяцев прокурор утвердит обвинительное заключение и направит дело в суд. А потом, чтобы покрасоваться, он наверняка сам заявится на заседание суда и, думаю, что лично поддержит обвинение. Иначе для чего он тогда весь этот балаган затеял?!

Я с зоологическим интересом оглядел впавшего в тоску старлея, который вместо того, чтобы искать выход из беды, стеклянными глазами уставился в пол и морозился. Чувствуя себя рекетиром из приснопамятных девяностых, я был вынужден продолжать вымогалово.

— И ты же понимаешь, Лыба, какой приговор суд тебе вынесет? — участковый обреченно кивнул, — То-то! Но я так полагаю, что дело будет не арестантское, так что не бзди, до суда ты на свободе под подпиской походишь, — успокоил я спеца по водоплавающим, окончательно добив его таким утешением.

Начисто утративший свой прежний гонор Лыба оторвал от пола взгляд и поднял на меня свои потухшие буравчики. Это уже был не тот Лыба, который полчаса назад вошел в кабинет. Надо признать, что бабка Коростелева оказалась намного крепче старлея. Она-то все его притеснения и угрозы перенесла более мужественно и стойко. Как прежде переносила родную советскую власть, войну и бесплатную работу в колхозе.

— Я не хочу в суд! Не надо дела! — тихо проблеял очковтиратель Лыба.

Укротитель старушек и еще по совместительству орнитолог-общественник теперь выглядел также сиротливо, как и его валявшийся на полу мотоциклетный шлем с кокардой.

— Помоги… — те! — быстро пристроил он последний слог к своей просьбе.

Ну, наконец-то! Если честно, мне уже надоело вымогать старухиных гусей у этого форменного м#дака с мотоциклом. В душу закрадывалось неприятное ощущение того, что я неотвратимо превращаюсь в Михаила Самуэлевича…

— Да чем же я тебе помогу, друг ты мой Лыба? Я и так, как мог, пытался эту упрямую бабку уговорить! И чаем ее поил, и вон пряников на нее извел на пол-своей зарплаты! — кивнул я на жалкие остатки нашего с Таисьей Ивановной пиршества.

— Уперлась старая, вынь, да положь ей трех гусей! — приоткрыл я Лыбе дверцу из пышущей жаром и серой его преисподней. — К прокурору на прием обещала завтра пойти. Ох, зря ты её сегодня с утра штрафом стращал, Лыба! Озлилась на тебя бабка.

Отреагировал он моментально. Ему бы с такой реакцией в хоккее вратарем играть. Оживал участковый стремительно. Щеки Лыбы порозовели и глазки его проворно забегали.

— Да я…! Да, Сергей Егорыч!! Да я ей не трех, я ей хоть пять гусей вот прямо сейчас привезу! — милицейский наполнялся жизнью прямо на глазах.

— Не надо пять. Возмести, сколько было и я, так и быть, постараюсь ее уговорить. Если она напишет встречное заявление, то считай, спрыгнул ты со сковородки! — мне очень хотелось побыстрее завершить это постыдное действо.

Лыба настолько быстро приходил в себя, что даже вспомнил про свой шлем и, вскочив, поднял его с пола.

— Да прямо сейчас поедем с ней в «Зарю», там зоотехник мне сильно должен. И возьмем ей трех гусей! Самых лучших возьмем! — радостно поделился со мной своими бесхитростными замыслами этот энергичный урод. То, что замыслы эти были насквозь криминальными, Лыбу, похоже, ничуть не смущало.

Схема с покупкой гусей на рынке ему даже как-то не пришла в голову. Ограбить колхоз ему было быстрей и проще. Но задело меня другое. Прямо на моих глазах, этот нехороший человек делал меня соучастником хищения социалистической собственности. С солидной свидетельской базой в лице гражданки Коростелевой.

— Стоп! — решительно остановил я безнадежно больного паниковщиной милиционера. — Я знать не хочу, где ты возьмешь этих гусей! И про «Зарю» я тоже ничего от тебя не слышал! Ты понял меня, Лыба? — он согласно кивнул, — И бабку с собой туда не вози! Что ж ты, старлей, так на нары то рвешься?! — покачал я головой неодобрительно.

Коллега и сам, кажется, уже понял, что в запальчивости нагородил много непотребного и виновато топтался у стола, тиская в руках свою каску.

— Иди, решай с ней свои вопросы, а завтра опять жду вас к десяти. Если у тебя со старухой сладится, то так и быть, закрою я твою проблему, служи дальше! — Лыба, как болванчик, согласно кивал головой и радостно щерился. — И вот еще что! Ты не вздумай больше запугивать бабку, не буди лиха, Лыба! — выпроводил я за дверь вздорного мотоциклиста.

Удачно завершив эпизод вымогательства гусей у сотрудника милиции, я, похрустывая суставами, от души потянулся и обреченно пошел к столу. Расслабляться было рано, девять десятых залежей процессуального дерьма Волжского РОВД, нагруженных на мой хребет, все еще благоухали на моем столе. Но перед тем, как возобновить ассенизаторскую деятельность, я решил посетить соседний кабинет и попытаться раскрутить Тиунова на пишущую машинку. Печатать мне было проще, чем писать рукой. С черной завистью мне вспомнилась «Ятрань» торговой вдовицы. Поторкавшись в запертую дверь тиуновского кабинета, я несолоно хлебавши возвернулся назад.

Оставшись один, я продолжил перелопачивать остальные восемь материалов. Ни на постоянно трезвонящий телефон, ни даже на чай я не отвлекался. Часа через три мозг начал сбоить и тут со стороны кабинета Тиунова сначала загромыхали глухие удары в перегородку, а потом в дверях появился он сам.

— Ты чего трубку не поднимаешь, я же тебе стучал? Там тебя Мордвинцева слышать хочет! — заинтригованный капитан не спешил возвращаться к себе.

Я с облегчением откинулся от надоевшей макулатуры и взял трубку.

— Слушаю, вас! — бодро перебил я томное вдовье дыхание в аппарате.

— Здравствуй, Корнеев! Принесла я коробку, когда зайдешь? — голос Софьи Львовны сегодня был переполнен официальной деловитостью.

Тиунов стоял в проеме двери и, не дослушав разговора, уходить к себе не собирался. Развлекать его своим словоблудием с Мордвинцевой мне не хотелось.

— А до которого часу ты сегодня трудишься? — мне тоже удалось удержать свой голос в рамках делового этикета.

— Я сегодня работаю до девятнадцати, — оказалось, что Софья Львовна иногда умела изъясняться и по-военному.

Будучи человеком сугубо мирной профессии, я сказал ей, что зайду без пятнадцати семь и положил трубку.

— Ты, что, знаком с ней? — заинтересованный Тиунов подошел столу.

— Знаком. Вчера познакомились, — ответил я капитану, — В магазин к ней ходил. Пытаюсь порешать по поводу материала, — указал я на подшивку.

— И что? Как думаешь, получится? — спросил он, сначала потянувшись к лежащему на столе отказняку, а потом, передумав, отдернул от него руку.

— Да откуда же мне знать, работаю, а там как бог даст, — не стал я загадывать, чтобы не сглазить. — Кстати, вы мне пару актов на установку химловушки дайте, не в Советский же мне за ними переться! — вспомнил я о насущном.

Тиунов молча вышел и через минуту вернулся с несколькими типографскими бланками. После чего, напомнив мне про обед, повел меня в их столовую.

В 18–00 я закрыл в сейф донельзя надоевшие бумажки и небыстрым шагом побрел в «Светлану». Я устал. Исправлять чужую тупость и огрехи было тягостно. Для меня было бы намного проще все эти десять материалов самому исполнить с нуля. Но выбора у меня не было и потому приходилось изворачиваться. И из уже засохшего дерьма мамонта лепить что-то не сильно противоречащее действующему законодательству.

Софья Львовна сидела за своим столом и с проворством квалифицированной машинистки что-то выстукивала на печатной машинке. Аппарат у нее был знатный. Электрическая «Ятрань» появилась только в этом году и по праву считалась лучшей в своем классе. Если не принимать во внимание тот грохот, с которым она выплевывала буквы и ее размеры, то чего-то лучшего и желать смысла не имело. Мне бы и самому хотелось такую машинку, но даже в приемной начальника РОВД «Ятрани» еще не было. А у Софьи она была.

Увидев меня, Мордвинцева, как мне показалось, с облегчением прервалась и легко отодвинула гудящую печатно-электрическую громадину на край стола. Аппарат был заботливо расположен на войлочной подстилке и по полировке скользнул как шайба по льду. Я подошел ближе и еще раз с завистью оглядел мечту советского бюрократа. Да уж, грустно подумалось мне, кому-то в этой жизни все, а кому-то все остальное…

Не здороваясь и не вставая со стула, Софья Львовна наклонилась куда-то под стол и достала оттуда обувную коробку с иностранными надписями на ней.

— Там и чек внутри, — немногословная директриса, очевидно, не воспринимая меня за ровню или за сколь-нибудь потенциального кавалера, устало потянулась. И сделала она это не стесняясь, как крестьянка на покосе. Трикотажное платье, и без того не прятавшее рельефа ее груди, совсем уже откровенно облепило богатый бюст вдовы.

Даже при всей накопившейся за день усталости и при полном, поначалу, отсутствии фривольных мыслей, мой организм с готовностью отозвался на эту вероломную провокацию. Вся моя плоть и, особенно крайняя, неуёмно затрепетала.

— Какого номера у тебя очки? — хрипло поинтересовался я у искусительницы, — Четыре с половиной? Или пять?

— Какие еще очки? Не ношу я очков, у меня все нормально со зрением.

— Я про лифчик спросил, — взяв с ее стола коробку и усаживаясь в кресло, уже без иносказаний раздраженно пояснил я.

— Хам ты, Корнеев! — после некоторого раздумья сообщила мне Софья.

— А кто нынче хорош? Что ж тут поделать, коли весь мир таков, — вздохнул я.

Не обращая внимания на ее недружественный выпад, я раскрыл коробку.

Коробка по своей фактуре была подходящей для того, чтобы ее можно было заминировать. Достав чек, я посмотрел на сумму и вернул его Софье, положив ей на стол.

— Ты чек пока спрячь, если все получится, он пригодится, а коробку я заберу.

— Что ты задумал? — полюбопытствовала директриса, — Когда вора найдешь?

Искушать меня грудью она прекратила, но принялась крутить головой, как полярная сова.

— Ты чего, Софа, как курица головой крутишь, тебе, что, начальство холку намылило или у тебя шея болит? — вежливо поинтересовался я, обдумывая, как ловчее зарядить ее коробку и как равномернее расположить в ней пиропатрон, электрическую батарейку, и всю прочую трихомудию.

— Болит! Так болит, что уж лучше бы начальство ее намылило, — буркнула она и было видно, что слова ее ни какое не кокетство, что ей действительно больно.

Нарисовался дополнительный шанс хоть как-то расположить к себе эту недружественно настроенную заявительницу. Проявить, так сказать, по отношению к потерпевшей гражданке живое человеческое внимание и заботу. Поймаю я этой золушке крадуна ее туфель или нет, тут еще бабка надвое сказала. А то, что без качественного встречного заявления гражданки Мордвинцевой я проблемный отказной никак не разрешу, вот это я знаю точно. Да и чего уж там, кроме всего прочего мне просто очень хотелось потрогать Софью Львовну руками. Хотя бы за плечи и шею. Тем более, под таким невинным и вполне благовидным предлогом.

Поднявшись с кресла, я зашел к ней за спину и, положив руки на плечи, начал аккуратно разминать воротниковую зону. Сначала Софья было дернулась, потом замерла, а уже через полминуты расслабилась. Несмотря на официальный статус вдовы, вдовий горб у нее пока что отсутствовал. Но мышцы, отвечающие за кровоснабжение шеи и головы, были каменными.

— У тебя ведь сейчас не только холка, у тебя, наверное, еще и голова болит?

— Болит, — подтвердила Мордвинцева, терпеливо перенося ощущения, которые, как я точно знал, сейчас у нее были по-настоящему болезненными.

— Потерпи несколько минут, скоро легче станет! — продолжал я нагонять ей кровь от плеч и позвоночника в шею, а далее к голове. — И расслабься, я сам все сделаю… — теперь уже провоцировал я.

По моему времявосприятию прошло минут десять, а то и все пятнадцать. Пройдясь как следует по софьиной шее, я уже разгонял ей кровообращение ближе к затылку. Директриса молча сопела и казалось, что если она еще не спит, то вот-вот начнет похрапывать. Чего никак невозможно было сказать обо мне. От тепла ее тела в моих руках, от запаха ее волос и от пьянящей непосредственной близости этой женщины меня начинало потряхивать.

— Как ты? — чтобы хоть чем-то вспугнуть бешеный приступ своей похоти, спросил я.

— Хорошо… — голос, которым ответила вдова, окончательно лишил меня разума и от ее затылка мои руки сами собой переместились ей на грудь.

Вдова никак не выразила своего протеста и только еще громче задышала. «Пятый, никак не меньше!» — автоматом мелькнула в голове восторженно-тревожная мысль. А что, если у нее все такое же большое, как и ее рост, как грудь, и как размер ноги?! Если эта дюймовочка во всех своих сокровенных местах такая же масштабная, то я сильно рискую. В том смысле, что со своим человеческим достоинством среднестатистического размера я буду биться в ней, как воробей в пустом сарае. Такого разочарования Софа мне не простит. И тогда не видать мне от нее встречного заявления, как собственных ушей. Впрочем, безрассудным проявлением хватательного рефлекса я все равно уже сжег за собой все мосты. Теперь уже работал главный закон межполовых отношений — «Взялся за грудь — делай что-нибудь!»

Подхватив гражданку Мордвинцеву под титьки, я рывком, прямо со стула закинул ее поперек стола и, задрав платье повыше, начал ее заголять. Тонкая талия Софьи и ее широкие бедра мешали этому настолько же, насколько и восхищали своим совершенством.

— Погоди! — дернулась директриса и, разогнувшись, как и была, не оправляя задранного платья и спущенных колготок с трусами, шустро метнулась к двери.

Мне очень хотелось верить, что устремилась она не за помощью своего коллектива. Оправдаться в прокуратуре чужого района за попытку изнасилования номенклатурного работника торговли, реальным мне никак не представлялось. И на шконку, да еще по такой статье мне совсем не хотелось.

Но Соня меня не подвела. Защелкнув дверной замок и, по-японски семеня спутанными ногами, моя бройлерная гейша уже спешила обратно. Возвращаться в прежнюю позицию она не пожелала, а усевшись с торца стола и быстро освободив ноги от всего лишнего, директриса зазывно откинулась назад…

Волновался я напрасно, вдова пришлась мне впору. Настолько, что я забыл обо всем. И ее директорский стол тоже был хорош своими размерами. Но, в плюсовую сторону. В процессе поступательных движений и дотолкав Софью до печатного агрегата, я уже близился к кульминации, когда в самое мое ухо загрохотал ПКВТ. Пулемет крупнокалиберный Владимирова танковый, он и на расстоянии десяти шагов оглушает до гулкого звона в голове, а тут прямо в ухо, да еще в такой момент! По тому, с какой резкостью мне подмахнула Софья Львовна, неудержимо рванувшаяся вверх и подальше от этого беспредельного ужаса, я понял, что и она тоже была повергнута в жуткую панику. Хорошо еще, что потолок в ее кабинете был нестандартно высок, иначе моя задница была бы вся в побелке.

Опамятовал я уже в нескольких метрах от стола. Примерно на таком же удалении, только в другом углу я увидел хозяйку кабинета. Задранное платье вместе с бюстгальтером по-прежнему были у нее на шее. Софья Львовна все еще находилась в глубокой прострации, а до меня уже начало доходить, в чем дело. Увлекшись друг другом, мы не заметили, как уперлись в, так и не выключенную «Ятрань», и в порыве безудержной страсти, кто-то из нас задел головой длинную клавишу пробела. А монструозный агрегат на электрической тяге, исправно выдал длинную очередь. Одну на двоих, но зато в упор и прямо в уши. Каждому в его расслабленный мозг, к которому уже подкрадывался оргазм.

Теперь я знал, каким образом можно в одночасье стать импотентом в юном комсомольском возрасте. С тревогой опустив взгляд, я облегченно выдохнул, отметив, что на этот раз все обошлось. А потом придвинулся к вдове, чтобы унять ее дрожь и доступно разъяснить ей природу случившегося катаклизма.

— Не бойся, душа моя, это твоя печатная машинка нас с тобой так напугала! — попытался я как-то успокоить барышню, которая и в этом своем состоянии выглядела чрезвычайно соблазнительно, — Пошли, уже! — потянул я ее за руку обратно к столу, — Нам закончить надо!

— Нет уж! — нервно вырвала руку все еще неспокойная и трепещущая Софья Львовна, — Надевай свои штаны, Корнеев! Ко мне поедем!

Наспех одевшись и рассовав носки по карманам, я принялся ждать Софью Львовну. В отличие от меня, она приводила себя в порядок обстоятельно. Потом мы спустились к ее «тройке». За руль я Мордвинцеву не пустил, уж слишком она была взвинченной. Зато дорогу она мне указывала толково. Добирались мы недолго, вдова жила в кирпичной высотке неподалеку от набережной. Ее просторная двушка с шикарным видом на Волгу, располагалась на восьмом этаже.

Было далеко за полночь и завистливые соседи уже час, как смирились с воплями горластой вдовы. Поняв всю бессмысленность своих потуг, они больше не стучали нам в стену. Мокрые простыни были сбиты в один комок, да и сам я мало чем отличался от этих простыней. Меня уже в четвертый раз посетило чувство глубокого удовлетворения, а вдова все еще рвалась к попранию всех морально-нравственных устоев. Чтобы как-то утихомирить и отвлечь от себя неуемную женщину, я потребовал кофе и чего-нибудь съестного. Пояснив, что еда нужна мне для бодрости и восстановления сил. И, чтобы потом продолжить наше общение в прежнем режиме. Да чего уж там, мне и взаправду хотелось есть. А еще хотелось немного отдышаться. Это поначалу я набросился на вдовицу аки лев. Но уже потом я лакомился ею не торопясь, с чувством, с толком и с расстановкой. С ее расстановкой. В позиции самого замысловатого построения, какие только знал из прежней своей долгой и насыщенной жизни. Это и было моей главной и, не побоюсь этого слова, роковой ошибкой. Опрометчиво блеснув перед Софьей познаниями в области изысков интимного свойства, я будто бросил спичку в пороховой погреб. Вкусив ранее неизведанного, вдова не на шутку завелась, а разохотившись, останавливаться уже нипочем не желала.

Уже в рассветных сумерках, уставшая и умиротворенная Софья Львовна вторым заходом напитывала мой растущий организм белками, жирами и углеводами. Время от времени доставая из холодильника остатки съестных припасов, она сбивчиво делилась со мной воспоминаниями о тяготах и лишениях нелегкой вдовьей судьбы. Пока я, старался блюсти приличия и поглощать еду не слишком быстро, она поведала мне, что вот уже два с половиной года пребывает в воздержании от радости плотских утех. Сначала потому, что муж долго и тяжело болел. А потом, после его смерти и траурного карантина, ей было не с кем. Она так прямо и выразилась.

— С кем хотелось, тот был либо женат, либо еще что-нибудь. А того, кто был свободен и проявлял ко мне интерес, я сама не хотела, — бесхитростно поведала мне Софа, выставляя из холодильника очередной калорийный деликатес.

В качестве особо настырного, но постылого претендента на ее роскошное белое тело, она упомянула нынешнего начальника Волжского РОВД подпола Колмыкова. С ее слов, он и при живом-то муже не стеснялся к ней подкатываться, а после того, как она овдовела, то и вовсе как с цепи сорвался. Постепенно я начинал понимать причинно-следственные связи непростых отношений между милицейской и торговой элитой района. Не понимал я лишь одного, как устояла Софья Львовна. Сил и возможностей у начальника милиции более, чем достаточно, чтобы сломать любого директора магазина на своей территории. Почти любого.

— Зубы он об меня сломает! — фыркнула Софья, — А, если подлость какую затеет, то погон своих лишится! И он это знает, вот и гадит по мелочи.

— Ты, душа моя, внебрачная дочь министра торговли, что ли? — поинтересовался я по такому ее высказыванию.

— Глупости болтаешь! — одернула меня Софа, — Пошли лучше, я там постельное белье перестелила! — она ласково погладила меня по щеке.

— Просто спать пойдем, — быстро добавила она, очевидно заметив вспыхнувшую панику в моих глазах.

— В твоем универмаге отдел хозтоваров есть? — спросил я Софью, когда утром мы отъехали от ее дома.

— Есть, а чего тебе там надо? Если какой-то дефицит, то не факт, что он там может быть вот прямо сейчас, — честно призналась она, — Ты говори, что тебе нужно, а я попробую найти, — отвернувшись от проезжей части, она взяла меня за руку.

Машин в этом времени на дорогах было в разы меньше, но все равно, мне стало не по себе от такого пренебрежения к ПДД. Снова попадать в больничку мне не хотелось, уж больно там скудный рацион.

В отличие от меня Соня выглядела свежей и бодрой. Ее задорный румянец и блеск в глазах никак не вязался с сегодняшней бессонной ночью. Будто бы она безмятежно проспала всю эту ночь, а не неистовствовала, безжалостно тираня мое юное тело, лишая его покоя и сна.

— Ты это, ты, рули давай! — вырвал я руку, — Не дефицит. И надо это не мне, а тебе. Обычный паяльник нужен, припой, кислота, ну и батарейка с проводами. Лампочка еще от фонарика нужна. Прищепку я у тебя с веревки на балконе уже снял, — вспомнив, признался я в мародерстве.

— Вот и пускай тебя в дом! — насмешливо покосилась в мою сторону доверчивая вдова, неосмотрительно давшая мне приют на ночь. — У меня в штате электрик есть, к нему обратись, он толковый, у него все найдется. Я ему скажу, он тебе даст, что нужно и сам поможет, если понадобится.

Я согласно кивнул тяжелой головой и смежил веки. Две турки крепчайшего кофе, сваренного Софьей к завтраку, не помогали. Мне очень хотелось спать. Отомстив своей планиде за два с лишним года простоя, вдова безжалостно отыгралась на мне, за одну ночь взыскав с меня все недополученное от жизни. Или почти все…

Мордвинцева не стала стесняться и беречь свою репутацию. Ни вдовью, ни директорскую. Насчет моего добропорядочного имени она тоже ничуть не обеспокоилась. Ей было наплевать на высокие требования к моральному облику офицера советской милиции. Не таясь и в нарушение правил, Софья лихо подъехала к самому входу Волжского РОВД. Затормозила она ровно между застекленными стендами «Их разыскивает милиция» и «Пресса», заставив трех ментов, как воробьев брызнуть из-под ее капота. Топтавшиеся на входе коллеги сначала растерянно проводили глазами ее удалявшийся жигуль, а потом, не стесняясь, уже уставились на меня. Стоявшие отдельно от всех прочих милицейских два незнакомых подполковника, тоже смотрели в мою сторону с интересом. Взгляд одного, в сшитой на заказ фуражке, был недобрым, а второй, толстоватый и важный, взирал на меня без особой воинственности. Здороваться мне тут было не с кем. Тиунова с Осколковым здесь не было, а никого из остальных я не знал и поэтому молча побрел вовнутрь здания, на уже обрыдлую скамейку своей галеры. Сегодняшней ночью сна мне почти не досталось и я очень рассчитывал, что вот сейчас запрусь в кабинете и подремлю до десяти часов. На данном отрезке времени меня волновал лишь один вопрос, достаточно ли четырех стульев, чтобы мне удалось на них уснуть. Спать на столе, после пережитого стресса в софьином кабинете, я опасался. Даже при отсутствии пишущей машинки поблизости.

Что мои переживания о стульях были впустую, я понял, как только повернул от лестницы к кабинету. У его двери топтались двое. Он и она. Бабка по-прежнему была философски безучастной ко всем мытарствам, доставшимся ей от жизни и от милиции. А вот неуемный Лыба, он, как прыщавый подросток перед окнами женской бани, источал энергичное нетерпение, меряя мелкими шагами плохо освещенный коридор.

— Я же сказал вчера, что к десяти вас жду! Какого черта?! — расстроился я.

Гражданка Коростелева кивнула на старлея, а тот сделал вид, что ему стыдно.

Обреченно махнув рукой, я отомкнул дверь и запустил страждущих в кабинет. Можно было продержать их до десяти в коридоре, ну да ладно.

— Сергей Егорыч, вот тут Таисья Ивановна приехала сказать, что претензий она не имеет! Говорит, что ее гуси нашлись! — бодро доложился старший лейтенант милиции Лыба, снова сияя не только упитанным ликом, но и сапогами.

Я посмотрел на старуху и та степенно подтвердила слова старлея кивком красного платка. Усадив ее за соседний стол, я начал диктовать текст встречного заявления. Коростелева худо-бедно грамотой владела и минут за десять мы с ней управились. Потом я ее коротенько опросил о том, как блудные гуси в количестве трех штук вчера неожиданно заявились к ней на подворье. И тем самым лишили всякого смысла проведение мной дальнейшей проверки по заявлению об их краже или погибели. Чудесное явление гусей народу, оформленное мной надлежащим образом, позволяло теперь уже на абсолютно законных основаниях повторно вынести постановление об отказе.

Времени на подремать не оставалось и от расстройства по этому поводу никого угощать чаем я сегодня не стал. Пообещав Лыбе, что до обеда окончательно затопчу его косяк, я выпроводил его вместе с бабкой в коридор. Убеждая себя, что до вечера не так уж и далеко, я мечтал о том, как добравшись до локтионовской берлоги, прямо засветло завалюсь спать. С этими мыслями я раскладывал материалы на столе, когда в кабинет опять ввалился все тот же жизнерадостный старший лейтенант милиции Лыба.

— Егорыч, тут это… Ну, в общем, это тебе! От чистого сердца! — боевой мотоциклист положил на два стула у стены по объемному свертку и лихо козырнув, выскочил из кабинета. Ему бы, охламону ретивому, в кавалерии служить, отрешенно подумалось мне. Где-нибудь в Гуляй-поле, у махновцев…

Вставать со стула было в лом, но не посмотреть, что там притащил затейник Лыба, я не мог. Не посмотреть было чревато. Этот парень был из категории очень способных. Из тех способных, которые способны буквально на все. Уже подходя к стульям, я примерно догадывался, что на них лежит. Легкое амбре паленых перьев подсказывало мне, что в «Заре» Лыба взял не трех гусей, а как минимум пять. Первичный осмотр свертков полностью подтвердил мои подозрения. Так и есть, две полновесных тушки потрошеных и опаленных гусей. Догонять Лыбу я не стал. И не потому, что поступился принципами, а просто было лень. Да и хрен с ними, с этими принципами… Куда вот только их, этих птиц счастья девать?…

Ближе к обеду я позвонил Мордвинцевой и попросил ее подъехать к РОВД. Мне понравилось, что никаких вопросов Софья Львовна задавать не стала.

— Хорошо! — покладисто ответила объезженная сегодняшней ночью некогда строптивая вдова, — Без пяти два выходи, я подъеду.

С проклятиями на устах в адрес Лыбы, и с двумя, пахнущими паленым свертками в руках, я прошмыгнул незамеченным мимо тиуновского кабинета и беспрепятственно покинул здание райотдела. Бежевая вазовская «тройка» уже стояла ближе к углу здания. Быть может, еще с утра в полной мере насладившись вниманием коллектива РОВД, сейчас вдова решила не эпатировать милицейскую публику. Положив на пол заднего сиденья свою поклажу, я уселся рядом с водительницей. К обеду сон я уже почти победил, но теперь мне приходилось бороться с голодом. Молодой организм настойчиво требовал компенсации за учиненное над ним надругательство и за бессонную ночь.

— Я есть хочу и что там твой электрик? — вовремя вспомнил я о деле и повернулся к причине моей сегодняшней бессонницы.

Софья была непривычно улыбчивой. Со вчерашнего вечера к ней так и не вернулась ее прежняя хмурая деловитость и сосредоточенность. Что ж, я и дальше готов нести радость людям, лишь бы кормили хорошо и еще полноценным сном не обделяли.

— Можно у меня на работе пообедать, мои девчонки сами обед готовят. Вкусно готовят, по-домашнему! — вопросительно посмотрела на меня спутница, — Заодно и к электрику зайдем.

— Нет, к своему электрику ты одна сходишь, я тебе напишу, что у него взять. Не надо мне у вас светиться каждый день, чего доброго жулик насторожится.

Мордвинцева опять дисциплинированно кивнула и чему-то снова улыбнулась.

— Забери там котомки сзади, тебе пригодится, — ткнул я через плечо пальцем назад, когда мы остановились возле универмага с его тыльной стороны.

— Что там? — перегнулась назад, к лыбинскому презенту Софья и отогнула бумагу. — Так ты, что, взятки гусями берешь? — развеселилась она, очевидно пытаясь подколоть меня.

Ангелом или образцом нравственности я никогда не был, это да. Жил по своим индивидуальным принципам и отнятое в бою взяткой не считал. Но всамоделишных взяток я вообще не брал никогда. И тут вот Лыба со своими гусями… Хотя, если с юридической точки зрения, то никакая это не взятка. Гусей мне Лыба припер, когда решение уже было принято. А до этого никаких корыстных условий я ему не выдвигал. Поэтому до сей минуты совесть меня по этому поводу не тревожила. Но последнее время моему прежнему возрастному разуму и мудрости противостояли темперамент и гормональные всплески вновь обретенного молодого организма. Может, поэтому после слов Мордвинцевой я обиделся и озлился.

— Нет, Софа, это моя тебе благодарность. За сегодняшнюю ночь и за доставленное удовольствие! — отплатил я подростковым хамством вдове за ее обидные слова. Отплатил скоропалительно тем, что пришло в голову и даже успел застыдиться своих слов. Она искоса взглянула на меня и я уже было начал шарить рукой по двери, ища ручку, справедливо полагая, что через секунду буду послан из машины.

— Тогда уж лучше деньгами, куда мне столько гусей? — задумчиво поковырялась в свертке веселая вдова и неожиданно заразительно засмеялась.

Не заржать вслед за ней было невозможно. Вообще-то, уже привыкнув к ершистости Софьи, я ожидал от нее противоположной реакции, но она оказалась умнее и позитивнее, чем я о ней думал. Начиная со вчерашнего вечера эта женщина продолжала открываться какими-то новыми гранями. Будто бы оживая и возвращаясь в саму себя.

— Ладно, жди здесь, скоро вернусь и поедем обедать! — директриса скрылась за непарадной дверью своих владений, а я откинулся на подголовник.

Однако спать уже совсем не хотелось. Оказалось, что напрягая мутный мозг в попытках обойти законные решения прокурора об отменах ментовских фальшаков, я разогнал весь сон из головы. Прикрыв глаза, я ждал, когда вернется Софья. Ждал и пытался высчитать, сколько нужно пороха для пиропатрона, чтобы не натворить лишнего и не оставить жулика без пальцев. По всему выходило, что, если брать «Сокол», то его не должно быть больше трети грамма. Красящего порошка родамина я решил не жалеть. По принципу, как масла в кашу.

Соня вернулась минут через двадцать. Сунув мне в руки картонную коробку, она запустила двигатель и мы выехали на улицу. Путь был недолгим и уже минут через десять мы сидели в кафе «Парус». По тому, что нас ждали и столик был уже накрыт, я понял, что заказ в «Парус» был загодя протелефонирован из «Светланы». После салата, зелени и сыра я придвинул к себе горшок с чанахи. Отведав из него, я был вынужден признать, что в своем ресурсном совершенстве Софа сколь многогранна, столь и безгранична. Как пещера Аладдина. Мне показалось, что даже на Кавказе мне нигде не доводилось пробовать такого чанахи. Ни в Грузии, ни в Абхазии, ни, тем более, где-либо еще. Во всяком случае, я не помню таких ярких и в то же время сбалансированных вкусовых ощущений. Несмотря на наличие всех овощных ингридиентов, баранина имела свой отдельный выраженный вкус. Она была настолько хороша, что я с благодарностью подумал вслух не только о поваре, но и о том человеке, который правильно зарезал этого агнца.

— Откуда такой молодой человек может знать о том, что барашка нужно резать правильно? — в ответ на мои озвученные восторги раздался сзади мужской голос с едва уловимым акцентом.

Из-за моей спины к нашему столику подошел невысокий и худощавый мужик. Подошедший был грузином лет за пятьдесят и держал в руках бутылку темного стекла. Этикетки на бутылке не было. Значит вино не из госторговли. Это уже было интересно, хорошее вино я люблю!

— Тамаз Тариэлович, это мой друг, его зовут Сергей, он все знает и никогда не ошибается! — с серьезным лицом и веселыми чертенятами в глазах представила меня Мордвинцева.

— Ваш друг, Сонечка, теперь и мой друг! Вы позволите? — грузин наклонил бутылку над подставленными официанткой бокалами. Бокалов было три.

— Вообще-то я на машине, — неуверенно закокетничала леди-универмаг.

— Бокал хорошего вина под чанахи, это так несерьезно, что даже запаха не оставит! — в общем-то вполне резонно заметил грузин. — Прошу вас, молодые люди! — он протянул нам по фужеру.

— Хванчкара мне все таки нравится больше, она помягче, — заявила ни разу не сомелье гражданка Мордвинцева, отпив из своего фужера.

— Это вы зря, Софья Львовна, о мукузани невозможно судить тотчас после первого глотка. Это вино не такое простое, каким поначалу кажется и раскрывается оно не сразу. Вы сделайте еще пару глотков! — в присутствии посторонних я не стал афишировать наших с Софьей близких отношений.

Я с удовольствием отпивал из своего фужера настоящее грузинское вино. Вино, абсолютно точно не конвейерного розлива. С ностальгией вспоминая своего сослуживца и тезку Серго Таргамадзе и его застолья. Тоже с вином и бараниной. Серго, он же Серега, родом был из Кахетии. Вместо того, чтобы наслаждаться жизнью в одном из самых райских уголков планеты, этот ненормальный грузин подался на службу в милицию среднего нечерноземья. Не имея никаких левых выгод от той самой службы. Уж я-то знал это точно. Именно от него мне и было известно о мукузани все или почти все. Я даже мог определить на вкус, из какого саперави было надавлено вино. Премудрость, надо сказать, не такая уж и великая. Если виноград был тем самым, который нужен, то есть хорошо вызревший, то вино не отдавало чрезмерной терпкостью. За двадцать лет дружбы с Таргамадзе я начал кое-что понимать в баранине и в кахетинских винах. На родине, у его отца в закопанных глиняных емкостях каждый год вызревало несколько тонн вина.

Тот, которого звали Тамаз Тариэлович, поперхнулся своим же угощением. Грузины, они всегда немного шовинисты, если дело касается грузинской кухни и, уж тем более, если речь заходит о грузинском вине. Этот, вне всяких сомнений, достойнейший из грузин, самый, что ни на есть волшебник в приготовлении чанахи, исключением тоже не был.

— Дарагой! Я нэ панимаю! — теперь все встало на свои места и акцент Тамаза был вполне сопоставим с его колоритной внешностью и умением готовить чанахи. — Ты работаешь с вином? Но ты же такой маладой! — недоумевал он.

Хозяйка «Светланы» хихикала и отпивала глоток за глотком из своей вовсе не мелкой посуды. Она не стеснялась самостоятельно подливать себе. На всякий случай я отодвинул от Софы бутылку, для себя уже решив, что назад ее авто поведу сам.

— Нет, уважаемый Тамаз Тариэлович, к моему глубочайшему сожалению, я работаю не с вином. Мне повезло меньше, чем вам, я работаю с людьми. Просто вино я люблю больше, чем людей. Оно не такое коварное, как они — выдал я аксиому, в которую сейчас сам искренне верил. Но, глянув на мадам Мордвинцеву, всего-то и выпившую не больше трети бутылки, я с той же искренностью усомнился в сказанном. Отвернув взгляд от захмелевшей иудейки, я наткнулся на ревнивые глаза грузина. И причиной той ревности была не моя спутница.

— Что еще скажешь, дарагой? — Тамаз вылил из бутылки остатки вина в мой фужер. — Что про это вино ты еще можешь рассказать?

— Немногое. Думаю, что это мукузани из винограда, собранного неподалеку от Телави. И виноградник этот не был слишком высоко в горах, — добавил я.

— Ваше здоровье, батоно Тамаз! Пусть на вашем столе всегда будет молодой барашек, мягкая лепешка и вот это, самое лучшее кахетинское вино! — я выпил, а довольный грузин польщено склонил голову.

Не раз и не два я был в гостях на родине своего друга. Как раз неподалеку от Телави. Относительно неподалеку. И даже пару раз пробовал там вино с виноградников, расположенных немного выше, чем это нужно для хорошего мукузани. Мне объяснили, что из-за высокогорной прохлады тот виноград, вызревая, не успевал набрать достаточно сахара. И потому вино было настолько терпким, что казалось, будто оно вязало не только рецепторы языка, но и зубы. Томазовское же вино было терпким ровно настолько, насколько следовало.

— Откуда он, этот юноша? — наплевав на все правила кавказского этикета, отвернулся от меня к Софе мой новый знакомый грузин. — Почему он знает так много? Про вино, про барашка? Почти столько же, сколько знаю я?

— Сама удивляюсь! Но вы правы, Тамаз Тариэлович, — мадам Мордвинцева довольно улыбнулась, будто я есть продукт ее воспитания, — Сергей очень способный молодой человек, — она не надолго задумалась чему-то своему на пару секунд и улыбнулась. А потом, очнувшись, отмахнулась от моего червонца и полезла в свою сумочку. — Я тебя сюда пригласила, значит, и платить я буду.

— Нет, калбатоно Софья, сегодня вы были моими гостями и пожалуйста, примите от меня это скромное угощение! — грузин решительно положил ладони на скатерть. — Прошу вас, подождите меня две минуты, я сейчас приду! — гостеприимный грузин удалился.

Вернулся он и, правда, быстро. В руках Томаз Тариэлович нес две бутылки.

— Друзья мои, примите от меня этот небольшой подарок! И прошу вас, приходите ко мне чаще! Приятно угощать гостей, которые так разбираются не только в кухне, но и в вине! Мне уже давно не приходилось принимать настолько понимающих людей! — рукопожатие его было неожиданно крепким. Поблагодарив этого гостеприимного человека, мы вышли на улицу.

Я довез Софью Львовну до ее универмага и, закрыв автомобиль, отдал ей ключи. Коробку с комплектующими для химловушки решил не таскать с собой, а забрать ее из софьиной машины после работы. В Волжский РОВД я вернулся сытым и даже вполне довольным жизнью. Я хорошо разгулялся и сегодняшняя бессонная ночь уже не так плющила мое сознание. Набрав номер дежурки Советского РОВД, спросил у дежурного, нет ли где там поблизости Нагаева. Вовы рядом не оказалось, но дежурный Паша Сонюшкин подсказал, что, хоть в самой ОДЧ его нет, но мой друг все же где-то в райотделе. Тогда я попросил капитана записать мой номер и передать его Вове, чтобы тот со мной связался.

За полчаса я вынес постановление об отказе в возбуждении уголовного дела по заявлению гражданки Коростелевой Т.И. и пошел утверждать его к Осколкову. Майора на месте не было. Дверь в его кабинет была из приемной начальника райотдела и я попытался выяснить, как скоро появится майор. Секретарша ничего о заме шефа не знала и тогда я попросил у нее доступа к телу самого начальника. Мне было все равно, кто утвердит мое решение. Девица с сомнением посмотрела на меня, но, нажав кнопку селектора, все же осведомилась у своего руководства на предмет моей просьбы. Руководство отреагировало не сразу, пауза длилась достаточно долго. По голосу, которым было разрешено меня запустить, я понял, что подполковник милиции В.Ю. Колмыков, как было указано на табличке, к сотрудникам Советского РОВД относится без излишней приязни.

Войдя в кабинет, я увидел за столом того самого подпола, который так недобро оглядывал меня, когда мы с Софьей так феерично подкатили к РОВД. Вспомнив все, что мне накуковала про этого персонажа моя сегодняшняя ночная кукушка, я также отвердел душой и шаркать ножкой перед ним не стал. Теперь все стало на свои места и я понял, зачем эта интриганка Софа так демонстративно высадила меня утром из своей машины перед этим павлином.

— Чего у тебя? — мой неудачливый соперник смотрел на меня исподлобья.

— Постановление утвердить. Из тех, что прокуратура отменила, — ответил я.

— Нам, значит, отменила, а тебе не отменит? — Колмыков не спешил ставить визу на моей бумажке, — Самый умный?! — подпол, кажется, пытался меня чморить.

— Так точно, товарищ подполковник, я умный! Аж сам удивляюсь, какой я умный! — огрызнулся я без малейшего намека на чинопочитание, — И потому мне не отменят!

У подполковника начали раздуваться ноздри, но он взял себя в руки и принялся листать материал. Ознакомившись с моей писаниной и со встречным заявлением бабки Коростелевой, собственноручно ею накарябанным, он сначала задумался, а потом оживился.

— А, что, Корнеев, может, мне эту Коростелеву сюда позвать и самому ее порасспросить, каким образом ты ее заставил это заявление написать, а?

Этот непуганый совковый идиот, по всему судя, действительно решил, что я, зашугав старуху, принудил ее написать мне встречную заяву. И вдвойне он идиот, потому что это именно я сейчас убираю его голову с плахи из-под топора прокурора и его вышестоящего ментовского начальства. И, правда, дебил!

— Так точно! И бабку позвать, и гусей с собой пусть захватит! Постановление будете утверждать? — почему-то вспомнив всех пятерых лыбинских гусей, поинтересовался я.

— Откуда ты Мордвинцеву знаешь? — размашисто расписываясь в правом верхнем углу постановления, бестактно принялся любопытствовать подпол.

— Любовь у нас, — решил я отомстить этому недоброму ко мне чуваку за наглую беспардонность и заодно, пользуясь случаем, повозить его физиономией по тэйблу, — Женщина она привлекательная, в самом соку, как раз по мне. Вот я и сожительствую с ней пока что гражданским браком. Тем более, что Сонюшка моя вторым уже беременна — доверительно поделился я интимной новостью со старшим по должности и званию коллегой.

— Вторым?! — как второгодник из школы для олигофренов, промямлил мой любопытствующий конкурент в обладании вдовой, — Откуда второй? А первый? Где тогда первый? — растерянно поинтересовался подпол.

— У тетки моей в Саратове воспитывается. Чтобы нам не мешать. Дело-то молодое! — и я по-товарищески подмигнул товарищу подполковнику.

— Свободен! — рявкнул внезапно осерчавший Колмыков, швыряя по столу в мою сторону доведенный мною до кондиций отказняк.

До Вадима Юрьевича, кажется, дошло, что над ним нещадно глумятся.

Забрав подшивку и приложенные к ней свои бумажки, я молча удалился.

Ощущения, что я бросил тень на вдовью честь мадам Мордвинцевой, у меня не было. Барышня хотела эпатажа, ну так пусть и кушает его полным ситечком. Так-то я ее понимал. С моей посильной помощью ее фантомные оковы пали и, отвязавшись, вдова решила порезвиться, тираня недругов. И ничего предосудительного в этом я не видел. С другой стороны, я ведь тоже не юноша бледный, со взором горящим. Быть потешной болонкой под ногами экзальтированной дамочки мне, битому-перебитому волчаре, было бы как-то стремно. Хоть и волнительно. Но, опять же, с высоты предыдущей мудрости я не просто понимал Софу, я ей сочувствовал и по-любому был на ее стороне.

Бедняжка два с лишним года страдала не только от потери близкого ей человека. Над ней довлели еврейские родственники со своими дурацкими представлениями о жизни и о морали. Плюс еще какие-то ее собственные глупые условности и чудовищная плотская неудовлетворенность. Ее, вдобавок, то и дело пытались некорректно затащить в койку всякие там аморальные типы и кобелирующие личности. Навроде вот этого хлыща в сшитой на заказ фуражке. Кстати, надо будет и себе такую же справить…

Внезапно и совсем уж некстати мелькнуло в голове пикантное воспоминание. Как сам я, не далее, как вчера задирал Софе подол и торопливо стаскивал с нее исподнее, уперев несчастную вдову носом в стол. Но я быстро отогнал эти нехорошие мысли. Как не вполне уместные в данный конкретный момент. Сравнивать себя, совсем не такого, с, безусловно, «таким» подполковником Колмыковым мне показалось кощунственным. Ибо каждый думает, что он не каждый. Само собой, я же не каждый! Тут ведь, самое главное, так это самому себе все правильно объяснить. Про себя самого. Н-да…

В кабинете надрывался телефон, значит, Тиунова на месте не было. Я поднял трубку. На мое междометие на том конце отреагировал Вова Нагаев. Друг сообщил, что просьбу мою он выполнил, гильзу, капсюли и порох у Толика забрал. И тут же напряг меня, поведав, что сегодня Локтионов ночевать будет в своей квартире, так как он отпросился из больнички домой на побывку. Чтобы помыться и постираться. И, что стираться и, наверное, мыться он будет при помощи своей подруги. Которая заявится к нему после работы и аж до самого утра. По всему выходило, что ночлега на локтионовской хате мне сегодня не видать. Вариантов было всего два. Либо ночевать в общаге, либо у Софьи.

В беспокойную общагу с общественным сортиром мне никак не хотелось. Получалось, что этой ночью я опять буду квартировать у знойной Софы. Перспектива провести без сна вторую ночь страшила, но я всё же надеялся на гуманизм вдовы. Договорившись с Нагаевым, что заеду к нему сегодня вечером на опорный, я перезвонил Мордвинцевой. Набившись на постой, я предупредил, что зайду к ней в универмаг после работы и попросил ее меня дождаться. Использовать вдову я решил сегодня в полной мере. Помимо ее роскошного белого тела, ужина и ночлега, я рассчитывал еще и на ее автомобиль. Переться через весь город к Вове, а потом еще долго возвращаться обратно на общественном транспорте мне не хотелось. Просто было жалко и сил, и ног, и времени. Судя по взыгравшему голосу Софы, она еще мной не натешилась и моим присутствием в своей койке вроде бы пока еще не тяготилась.

Отработав до конца рабочего дня, я запер кабинет и направился на выход. На лестнице меня перехватил здешний замполит. Это был второй, кроме Колмыкова подполковник, наблюдавший мое феерическое прибытие на службу утром. Замполит Косинцев занудствовал минут пятнадцать, попрекая меня за мое вчерашнее отсутствие на политзанятиях. Ссылки на мою чрезвычайную занятость и договоренность с Тиуновым он отмел сходу и предупредил, что в следующий четверг он лично проверит мой конспект по вчерашней теме.

Почтение к руководящей и направляющей роли КПСС я утратил давным-давно. Еще лет тридцать назад. Свое существование эта насквозь протухшая организация прекратила на моих глазах. И ни один человек в стране не заплакал по этому поводу. Слушая полит-муд#ка, я чуть было не вспылил. Но вовремя вспомнив, какое нынче время, мудро прикусил язык. Чтобы не посылать дармоеда Косинцева по непечатному адресу, я просто соврал ему, что на политзанятия езжу в свой родной РОВД и, что конспект мой хранится там же. Упитанный профессиональный бездельник, разумеется, мне не поверил. Он пообещал, что созвонится со своим коллегой из Советского и проверит мою версию. И ведь позвонит, сука, лениво подумалось мне…

В опорный пункт к Нагаеву мы приехали к семи часам. Софа захотела посмотреть на мое рабочее место и я не стал ей возражать. Когда мы вошли, я ей показал пальцем на свой стол. За ним она и расположилась, тихо поздоровавшись с моим сразу приосанившимся другом. У Вовы на приеме была кляузница Павлюченкова. Следует отметить, что эта немолодая и нехорошая женщина проживала на моем участке и, стало быть, сию чашу мой напарник сейчас испивал за меня. Но, когда я подошел к нему, чтобы поздороваться, то увидел на его столе с десяток потрепанных трудовых книжек и чувство безмерной вины отступило. Ибо это по моей наколке Нагаев собрал неплохой урожай и сейчас строчил направления на исследование изъятых документов. При этом он делал вид, что внимательно выслушивает мерзкую сутяжницу Павлюченкову и конспектирует ее бредни. А та, по своему обыкновению, опять бессовестно керосинила на своих несчастных соседей.

В оживающей, но пока все еще ущербной памяти прояснилась стойкая неприязнь к этой немолодой и подлой бабе. Гражданка Павлюченкова не имела корыстных мотивов в изничтожении соседского существования, она просто была энтузиасткой. Все подлости, которые она делала людям, она творила исключительно из любви к искусству. В еще недавнем прошлом школьная учительница, а теперь просто профессиональная сволочь на пенсии.

Выйдя на пенсион, она лишилась официальной возможности калечить души подрастающего поколения и теперь весь свой яд непрерывно впрыскивала соседям. И ладно, если бы она отравляла жизнь только этим несчастным. Людям, в общем-то, вполне приличным, но по какому-то подлому дьявольскому умыслу попавшим в одну с ней коммуналку. Главная беда была в том, что, будучи сволочью хорошо образованной, она делала это в письменной форме. Заваливая своими гнусными поклёпами канцелярию не только Советского РОВД, но и все вышестоящие инстанции. Пиетета перед высокими должностями она давно уже не испытывала и потому состояла в активной переписке с руководителями совпарт-органов, прокуратуры и милиции не только района, но также города и области. Она непрерывно и методично отправляла жалобы на несчастную семью, каждый раз по-новому раскрывая их антиобщественную и преступную сущность. Честно говоря, я тихо удивлялся, как изводимые ею соседи еще не прибили ее. Или не повесились сами. Все дерьмо, отправляемое отставной учительницей по высоким кабинетам, с административных высот по бюрократической канализации потом неизменно спускалось ко мне. И по каждой ее жалобе я был вынужден вновь проводить обстоятельную проверку и собирать обширный материал. Чтобы потом обоснованно отписаться в очередную инстанцию, откуда за исходящими номерами мне было спущено рукописное дерьмо злобной суки Павлюченковой.

Мне захотелось спасти друга от выноса мозга, а заодно и себя оградить от визитов этой достойнейшей женщины в самом скором будущем. В голову пришла идея, благодаря которой я надеялся на какое-то время отвадить мерзавку от нашего с Вовой офиса. Как буду списывать стул, я еще не знал, но ради Павлюченковой мне его было не жалко. Здоровье и нервы, они завсегда дороже.

— Александра Петровна, будьте любезны, подождите в коридоре десять минут, нам служебный вопрос надо обсудить! — выпроводил я за дверь жалобщицу.

— Вова, дай-ка мне коврик, который ты от экспертов принес. Ты его еще никуда не установил? — обратился я к товарищу, только что выполнившему двухмесячный план по раскрываемости и теперь косившему глаза налево.

Нагаев неохотно оторвал свой восхищенный взгляд от сисек Софьи Львовны и молча достал из шкафа химловушку «Коврик». Аккуратно выложив на стол спецсредство, Вова вытащил из дипломата еще один сверток и тоже положил на стол.

— Это от Еникеева. То, что ты просил, — не зная, кто такая есть моя спутница, Нагаев на всякий случай не стал распространяться о содержимом пакета.

Я кивнул ему, уже начав потрошить химловушку «Коврик». Надо было очень аккуратно, ни в коем случае не раздавив, достать из него одну из полутора десятков капсул тонкого стекла. Эта химловушка была предназначена для установки в кассовых помещениях, где на ночь остаются большие денежные суммы. Подробно и обязательно под роспись проинструктированный кассир, уходя с работы, укладывал это изделие за порогом внутри кассового помещения. А утром, придя на работу, также аккуратно его убирал. Расчет был на то, что вор, пробравшийся в кассу, наступит на этот девайс и передавит длинные, в палец толщиной колбочки с бесцветной спецжидкостью. И, соответственно, перепачкает подошвы своей обуви содержимым этих капсул.

Весь подвох был в уникальности этой специфической жидкости. Была ли это органика или она являлось продуктом синтеза, никто не знал. Но по своему химическому составу жидкость соответствовала тем выделениям, которые появляются у женских собак в период течки. След злоумышленника после того, как его нога наступала на такой коврик, держался много дней. Он оставался даже после дождя. Собаки всех мастей и особенно кобели, забывая про сон и еду, только и делали, что, уткнувшись носом в землю, бегали взад-вперед по всему маршруту жулика, неосторожно ступившего на «Коврик». Служебные бобики кинологической службы УВД исключением не были, Но они, заодно с поиском текущей суки, таскали за собой специально обученного человека и попутно раскрывали кражу или покушение на нее.

Действуя с осторожностью сапера, я взял капсулу. После чего подошел к стулу, с которого бывшая учительница раскрывала Вове глаза на врагов народа, которые по совместительству являлись ее соседями. Многократно обернув капсулу бланками протоколов, я надломил ее сверху, как ампулу с новокаином. С величайшей осторожностью я вылил прозрачное маслянистое содержимое капсулы на тряпочное сиденье стула. С чувством глубочайшего удовлетворения я облегченно выдохнул — мне удалось не пролить ни капли мимо стула и, главное, не измазаться самому.

— Стул потом вынеси на мусорку! И стекло с бумажками, — велел я Вове.

— Александра Петровна! — шумнул я в коридор, призывая посетительницу, — Мы закончили! Присаживайтесь, пожалуйста! — я осторожно пододвинул стул зашмыгнувшей в служебное помещение пенсионерке.

Павлюченкова, окинула присутствующих и особенно меня подозрительным взглядом. Ей давно уже не перепадало в этом кабинете такого галантного обхождения. Но на заряженный стул она, не заметив подвоха, все-таки села. Теперь бы побыстрее выпроводить ее на улицу. Нагаев уже въехал в мой замысел и, судя по довольной ухмылке напарника, он его оценил. Что нужно делать дальше, он понимал не хуже меня. Вот только непосвященная Софья Львовна хлопала своими огромными семитскими глазами и смотрела на меня, как на хулигана, который только что демонстративно испортил воздух в автобусе. Мало чего понимая в вероломной милицейщине, она, тем не менее, видела, что прямо на ее глазах я совершал какую-то каверзу по отношению к пожилой и прилично одетой женщине. Но рта своего, она, слава богу, пока не раскрывала.

Быстро доопросив Павлюченкову по ее очередному доносу, Вова пообещал тщательно во всем разобраться и отпустил пасквилянтку. Пока та выходила на улицу, я успел справиться относительно новостей от Блондина. Новостей не было. Забрав со стола посылку от Толика, я попрощался с Нагаевым, повторно предупредив его, чтобы он не вздумал вываливать на алтарь раскрываемости Советского РОВД все палки по подделкам разом. Вова клятвенно побожился. На улицу мы вышли втроем. Нагаев нес на вытянутой руке стул, держа его за спинку. Двумя пальцами второй руки он придерживал кулек с порожней поломанной капсулой.

Метрах в сорока маячила спина старой склочницы. Жила она в этом же квартале и до дома ей идти было меньше километра. Путь ее лежал по внутриквартальному проезду вдоль длинных пятиэтажек. Первый, хоть и некрупный, но уже пылко влюбленный кобелек подскочил к пенсионерке, когда та удалилась шагов на сто. Собачий самец бесстыдно тыкался носом в то место, которым Павлюченкова впитывала со стула приворотное зелье. Пока она злобно отмахивалась сумкой от вожделеющего бобика, ее популярность в местном собачьем сообществе росла как на дрожжах. Потереться об ее седалище своими интимными местами стремились уже не только бесхозные дворняги. Свое влечение к вздорной старой суке активно старались выразить рвавшиеся с поводков и домашние ловеласы от собачьего племени.

Вечер для мадам Павлюченковой переставал быть томным. Внезапно став примой собачьей свадьбы, старая пескоструйщица взвыла и вместо того, чтобы спрятаться в ближайшем подъезде, вдарилась бечь в сторону своего дома. Этот необдуманный маневр лишь добавил куражу и экспрессии в поведение распутных собак мужеского пола. Обезумевшие от страсти псы догоняли кляузницу и наскакивали на нее, уже совсем не скрывая своих низменных намерений. С диким и протяжным воем вздорная грымза метнулась напрямик через детскую площадку и скрылась с глаз за углом. Думаю, что за всю свою долгую жизнь ведьма Павлюченкова не получала столько искреннего внимания и любви от кобелирующих особей.

Я с трудом затолкал недоумевающую Софу в ее автомобиль и, сев за руль, направился в сторону ее дома. Не сказать, что мое настроение сильно повысилось, но некоторое удовлетворение я испытал. Креативное мышление, оно все-таки рулит. А Павлюченкову я все равно давно уже недолюбливал.

— Что это было? — Софья Львовна смотрела на меня с некоторой опаской.

— Карма! — попытался я объяснить увиденное ею, как можно лаконичнее.

— Я тебе не дура! — самонадеянно зашипела дочь израилева и ткнула меня кулаком в плечо, — Говори, что это было? Зачем? Почему эти собаки?… И вообще, что это?!

Нарываться на скандал мне не было никакого резона, поскольку ночлег на сегодняшнюю ночь мне предоставляла именно эта любопытная фемина. Панцирная сетка общаговской койки не шла ни в какое сравнение с шикарной софьиной двуспальной кроватью.

— Видишь ли, Софьюшка, эта подлая горгона не очень любит людей и те, соответственно, платят ей взаимностью. Но бог, видимо, все же есть и он милостив. А потому он не мог оставить старую, хоть и не очень хорошую женщину совсем уж без чьего-то внимания, — я терпеливо взялся объяснять происшедшее внимательно слушавшей меня Мордвинцевой. — Но, вместе с тем, бог, уж не знаю, Иисус это или Яхве, он не только милостив, он еще и справедлив. А потому, душа моя, к этой вот старой суке Павлюченковой он послал стаю развратных кобелей. К тебе же, Соня, заметь, он послал меня! Мужчину, несомненно, высоко-нравственного, честного и доброго!

Я со значением посмотрел на Софу и для весомости сказанного вознес к потолку ее жигуля указательный палец и продолжил.

— Да, Соня, человека, не постесняюсь сказать, ценящего в женщине помимо ее телесной красоты, еще и ум, а также тонкую ее душу! — изящно польстил я любознательной Софье Львовне, заруливая с проспекта в ее двор.

Впервые вдова меня не перебивала и сосредоточенно слушала, время от времени искоса бросая в мою сторону недоверчивые взгляды. Для пущей убедительности, произнося крайнюю фразу, я привнес в свои интонации изрядную долю восторженного восхищения. Теперь Софья внимала, повернувшись ко мне всем своим выдающимся бюстом. Вот такие бюсты и надо бы ставить на родине дважды Героев СССР, вместо унылых тех, которые ставят сейчас, — совсем не к месту пронеслось в голове.

— Это я к тому, Соня, что ты богоугодная женщина! И мало того, что ты богоугодная, ты еще и, не побоюсь этого слова, ты божественная! — вернулся словами и мыслями я к вдове. — Хороши у тебя также грудь и улыбка!

— Ну да, богоугодная, а иначе бы у меня туфли не сперли, — вздохнула Софа и откинулась на спинку, смирившись с моим почти неприкрытым стебом.

Комментировать мой восторженный пассаж относительно своей груди она не стала, но было заметно, что осталась им довольна.

Добравшись до дома, мы каждый занялись своим делом. Софья принялась готовить ужин, а я стал мастерить электрохимическую западню для любителя вдовьей обувки. Сначала я снарядил пиропатрон из гильзы. Через дырку для капсюля приспособил вовнутрь частично порушенную лампочку от фонарика с зарядом пироксилина, добытым из трех капсюлей. Насыпав в гильзу примерно полграмма пороха, я слабо запыжил заряд. Почти все остальное пространство гильзы заполнил родамином. Замыкатель слепил из обычной бельевой прищепки, вставив между контактами кусочек фотопленки, привязанный за квадратную дырку к нитке. Спаяв провода, добавив в схему батарейку и прилепив равномерно все элементы резиновым клеем к дну коробки, насторожил ловушку по принципу обычной растяжки. Теперь любой, кто откроет коробку, вместе с грохотом микровзрыва, неизбежно получит в воровскую харю лиловое облако родамина. Очень большое облако, так как родамина я не пожалел. Да и с порохом, кажется, тоже переборщил. Н-да…

— А скажи мне, душа моя, почему твой кабинет как проходной двор? Как так получается, что в него имеют доступ посторонние? — начал пытать я Софью, уже минут десять с интересом наблюдавшую за моими манипуляциями.

— Посторонние доступа не имеют. Имеют только свои. Уборщица, мой заместитель и главбух. В мое отсутствие только они зайти могут. Хотя, многие знают, что ключ еще у секретаря в ящике стола лежит. Секретарь у меня в декрете, за нее обычно кто-нибудь из товароведов или из бухгалтерии сидит.

— Я и говорю, проходной двор у тебя, а не кабинет! — повторился я с нелестной оценкой.

— У нас все на доверии, по-другому в торговле нельзя. Меня часто не бывает на месте, а доступ к документации необходим, — упорствовала упрямая директриса. — Да и не пропадало у нас ничего, в первый раз такое случилось!

— Ладно, в понедельник положишь коробку на видное место в своем кабинете, а сама весь день форси в этих туфлях. В конце рабочего дня в сейф их закроешь, или с собой унесешь, но только незаметно! И с работы уйдешь на час пораньше! Поняла?

— Поняла, — вздохнув, согласилась Софья Львовна. — Думаешь, клюнет?

— Не знаю, посмотрим. Есть пошли. И в койку! Спать очень хочу.

Уснуть сразу же после предосудительного, но настолько же и приятного акта прелюбодеяния не удалось, любопытствующую Софью потянуло на разговоры. Незамедлительно отворачиваться к стенке от ласковой и гостеприимной женщины, которую я только что и со вкусом употребил, мне показалось бестактным и неблагодарным. Пришлось поддерживать беседу и уже сквозь дрему отвечать на ее вопросы. Вовремя вспомнив, что завтра суббота и на службу идти не надо, я окончательно расслабился и стал еще добродушнее. Приветливо погладив вдовицу по гладкой заднице, я уже было окончательно закрыл глаза.

— Сергей, а сколько тебе лет? — вернула меня в сознание беспокойная Софа.

— Как и тебе, душа моя, двадцать три скоро будет, — я снова попытался отключиться.

— Ты ведь знаешь, что мне тридцать один! У тебя же в бумагах все написано!

— Мне лучше знать, сколько лет тебе, Софья, уж ты мне поверь! Возраст женщины оценивается не по паспорту. А по глазам, по груди и по заднице. И твоя задница, Соня, тянет не больше, чем на девятнадцать, слово офицера! Зуб даю! Все, спать давай! — попытался я унять неугомонную вдову.

— Я одного твоего гуся своим девчонкам на работе отдала, в общий котел, — сообщила заметно подобревшим голосом моя непоседливая бессонница.

— Это ты правильно сделала, — уже засыпая, похвалил я нежадную Софью.

— А второго сегодня до обеда отцу завезла, когда в управление торга ездила. Завтра с утра тетка придет и приготовит. Мы с тобой к обеду приглашены, имей в виду! Соня приподнялась на локте и строгим, нетерпящим возражений директорским взглядом попыталась пресечь мои поползновения спрыгнуть с этого сомнительного удовольствия.

Сон пропал, его место заняло чувство безысходности, вины и тревоги. И еще раздражения. Завтра я рассчитывал быть дома. То есть, в локтионовской квартире. За всю прошедшую неделю мы только лишь созванивались с Татьяной и наша встреча планировалась как раз на эту субботу. Обижать судейскую барышню мне не хотелось, она этого не заслужила. К тому же мне не нравилось, что мной вот так беспардонно пытаются манипулировать, заранее не считаясь с моим мнением и распорядком.

— Душа моя, я, конечно хоть и не старый, но уже матерый подкаблучник, тут ты права. Но позволь мне самому определять, что, когда и куда! У меня на завтрашний день другие виды, — я категорически отвернулся от нахальной сожительницы.

Мало того, что теперь сон и так не шел, сзади еще послышались нетипичные для Софы звуки. Я ожидал попреков, криков и даже предложений покинуть койку и выйти вон. Но вместо всего этого, из-за плеча, со стороны железной вдовы слышались приглушенные всхлипы и шмыганье носом. Снежная королева универмага на поверку оказалась обычной бабой. Со всеми сопутствующими ее голове тараканами.

— Ты, Софа, эти свои еврейские штучки брось, я и сам иудей со стажем, меня слезами не проймешь! — отреагировал я голосом, полностью убрав из него сострадание.

На всякий случай я попытался перевести печаль её разочарований в самый обычный скандал. Уж лучше пусть злится, чем плачет. Ради этого я был готов из теплой постели среди ночи упереться в общагу. То, что Софа не притворяется огорченной до слез, я не сомневался, хотя и был удивлен.

Мне в спину судорожно вздохнули и наступила тишина. Тишина, которая хуже громогласных проклятий. Пришлось поворачиваться лицом к горю.

— Скажи честно, ты, правда, еврей? — последовал вопрос, которого я ожидал меньше всего.

— Ортодоксальный! — я был готов соглашаться с чем угодно, лишь бы слезы не хлынули вновь, — Могла бы это выяснить и без рыданий! Эх, Софа, Софа…

— Да мне-то все равно, еврей ты или нет, но ведь ты, наверное, опять врешь? Ты мне все время врешь! Все время! — Софья горестно всхлипнула и упрямо отвернула голову.

Признавать ее правоту и извиняться было никак нельзя, ибо тут же последует новый поток горьких вдовьих слез. Единственный выход, так это превратить текущую трагедию в фарс.

— Азохен вэй! Да неужто какой-то шлимазл из гоев может иметь такой ум, которым у меня полная голова, а, Софа? И потом, в отличие от тебя и даже работая в советской милиции у этих гоев, я соблюдаю шаббат. А также знаю и строго чту все традиции, и ритуалы нашей веры. Вот скажи мне, Софа, знаешь ли ты, как при крещении нам, иудейским мальчикам определяют крестного отца? — она задумалась, — Вижу, что не знаешь! — я укоризненно вздохнул.

— Не знаю, — вынуждена была сознаться Софья, офигевшая от потока ереси, которую я нес, — Как его определяют? — хлюпать носом она уже позабыла. Непреодолимое женское любопытство, как и следовало ожидать, победило непереносимые страдания.

— Ну, ты ведь, я надеюсь, знаешь, что нам, евреям, иногда делают обрезание?

— Это я знаю, — непочтительно хмыкнула неправильная советская еврейка.

— Так вот, отрезанную часть бросают в котел, в котором варится еврейский куриный суп. А потом все присутствовавшие при обрезании мужчины садятся вокруг котла и по очереди хлебают этот суп ложками. Кому достался обрезок, тот и есть крестный, — я с превосходством посвященного в главное таинство, снисходительно посмотрел на неуверенно молчавшую Софу.

— Не знаю, я думаю, что ты опять врешь. Да и какая разница, еврей, не еврей! Тебе трудно, что ли сходить со мной завтра? Тебе все равно, а для меня это важно! — вдова замолкла, ожидая моей реакции, — А я тебе за это твою бумажку подпишу, что никто мои туфли не воровал! — отчаянно пошла с главных козырей Софья, так и не дождавшись моего ответа.

— Не надо бумажки, я и так с тобой пойду! — мне вдруг стало не по себе от такого непривычного проявления слабости этой прежде неслабой женщины. Взвизгнув, Софа навалилась на меня сверху.

Очень хотелось верить, что меня сейчас не развели, как юного лоха, коварно устрашив бабьими соплями и слезами. И судя по придавленному вдовьей плотью, но опять резко взбодрившемуся организму, мой сон опять откладывался…

Проснулись мы поздно. Пока Соня готовилась к визиту, я, взяв ее машину, поехал домой. Очень хотелось побриться своей бритвой, а не той, которой она бреет себе подмышки. И сменить наконец-то одежду и белье. Стирать каждый вечер трусы с носками мне было нетрудно, но уже хотелось поменять и прочее облачение.

Побрившись и переодевшись, я намеревался вернуться к той, которая уже начала вить из меня веревки. По пути, из автомата я перезвонил Татьяне и, сославшись на рабочую субботу, перенес встречу на завтра. При этом я ощущал себя таким же потерпевшим от лукавых происков сионизма, как и обманутую мной судью. Безусловно, вынужденно обманутую. И быть может поэтому, правильно уловив мое подавленное настроение, Татьяна не только не обиделась, но и отнеслась ко мне с сочувствием. Эх, хорошая она девка! Н-да…

У меня было свободных часа два или чуть больше и я решил посмотреть со стороны на тот самый магазинчик, что на Свободе. Кто такой Хасаныч, я уже немного знал. И про Гарифулина Дамира, водившего знакомство с одним из нападавших в лифте, я тоже навел справки. Запрос по Форме № 126, на этих двоих Нагаев по моей просьбе направил сразу, как только мне их слил Чирок. Вчера из ИЦ обе Формы вернулись. На обратной стороне каждой были скупые отметки о судимости обоих. Гарифулин, как и поведал Блондин, был осужден в 1965 году за умышленное убийство, которое и отбыл от звонка до звонка. А Нигматуллин Марат Хасанович был более заслуженным бродягой. Судили его трижды. В его активе были в основном имущественные преступления. Но самая первая его судимость была за нанесение тяжких телесных повреждений. И заполучил он ее в возрасте семнадцати лет. Действительно, отбывали они свои судимости на одной зоне строгого режима УР 42/10. Из тех же Форм было видно, что осуждены они оба были в этом городе, только Дамир Советским райсудом, а Хасаныч Кировским. Татьяна уже пообещала мне поднять из архива суда дело Нигматуллина, а, чтобы посмотреть дело Хасаныча я собирался наведаться в суд Кировского района.

К самому магазину я подъезжать не стал и оставил машину в соседнем дворе.

Располагалась торговая точка Хасаныча на первом этаже жилой пятиэтажки. Обогнув здание, я прошелся мимо тыльной стороны дома, где были подъездные двери. Магазин и сзади выглядел обычным, не хуже и не лучше других. Вот только было одно небольшое отличие. От дворовой железной трансформаторной будки по трем отдельно врытым столбам тянулся высоковольтный кабель, который через заложенное кирпичом окно, заходил вовнутрь. Рядом располагалась широкая распашная дверь и небольшой пандус для приемки товара. Присев на лавочку у крайнего подъезда, я решил осмотреться. Если есть дверь, то через нее кто-то должен входить и выходить. Судя по большой банке из-под томатной пасты, наполовину заполненной окурками, этот или эти «кто-то» были заядлыми курильщиками.

Ждать пришлось долго, но не напрасно. Минут через двадцать дверь в Сезам сначала заскрипела замком, а потом отворилась, выпустив наружу мужичка в синем халате. Мужичок достал из пачки сигарету и направился к лавке. Усевшись рядом, он закурил. Это была удача и я начал соображать, с чего начать разговор. Но все получилось проще и прозаичнее.

— Есть свинина и сосиски, говядина с вечерним завозом будет, — с ленивой солидностью сообщил мясной король в замызганном халате.

До меня дошло, что здесь и сейчас имеет место бизнес в бизнесе. Хасаныч обувает государство, а вот этот невзрачный персонаж обувает Хасаныча. Вор у вора ворует колбасу.

— Я бы говядины взял, пару кило. Когда подойти? — захотелось мне зачем-то узнать время вечернего завоза.

— В семь подгребай! — солидно произнес халатоносец и с достоинством удалился в хранилище дефицита.

Еще не зная, зачем мне понадобилось знать график завозов, я начал приглядываться к кабелю. По всем правилам так не должно было быть, чтобы кабель, в руку толщиной, то есть, немалой мощности, висел соплей в воздухе. Значит, это непредусмотренная проектом линия, иначе она была бы в земле. Стало быть, дополнительные мощности в магазин заведены по-левому. Это очень хорошо, такие доказательства моментально не уничтожить. Опять же, появляется дополнительный вопрос, за чей счет банкет? И кто получает бабло за отведенные и уведенные киловатты?

Посчитав свой разведвыход небесполезным, я не спеша направился к машине, обдумывая увиденное. Если моих мозгов хватило, чтобы заметить косяк с электричеством, то куда смотрит курирующий объект опер БХСС и инспектор Пожнадзора? Скорее всего, смотрят они в глаза Хасаныча. Преданно и просительно. И думаю, что смотрят регулярно. Значит информация Блондина о двух мощных, но левых холодильных камерах вполне соответствует действительности. Мне начинала сильно не нравиться наглость жуликов. Судя по масштабам налаженных хищений, идиотами они не были. Тогда получается, что у них есть крепкие основания никого и ничего не бояться. А это, в свою очередь означает, что крыша у этих ребят расположена на самом пике угнетающей верхушки. И не города, а области. Вряд ли тут напрямую замазан первый секретарь обкома, но прикрывает Хасаныча, а, может быть Муху, кто-то не ниже зав отделом промышленности или торговли. Или даже секретарь по промышленности и торговле. И без руководства УБХСС области здесь обойтись тоже никак не могло. Мне становилось все грустнее и грустнее.

Бренность моего бытия была так очевидна, что хотелось прямо сейчас посадить в бежевую «тройку» Татьяну и Софу, залить полный бак и валить куда подальше отсюда. Только сейчас до меня дошло, что Сонька для меня стала значить не меньше Татьяны. Вроде бы и не татарин я, как Нагаев Вова, но вот так получается, что и сам я тоже азиат. В поступках, в помыслах и слове. Теперь я понял посыл, заставивший Сергея Александровича написать эти строчки. Н-да…

Отъехав подальше в сторону центра, я остановил машину и закрыв ее, пошел вдоль улицы. Хотелось что-то придумать, но в голову ничего не приходило. Главная проблема была в том, что я был один. Ни Вову, ни Локтионова в этой ситуации рассматривать в качестве единой команды и соратников я не мог. Не потому, что они плохие и ненадежные. И того и другого я воспринимал, как товарищей. А Вову и вовсе считал другом. Но я имел основания на них полагаться только в случае преодоления текущей рутинной работы и каких-то несмертельных форс-мажоров. А в этой ситуации все было по-другому. Слишком уж большие ставки оказались на кону.

Так ничего и не придумав, я пошел назад к машине. В ближайшее время убивать меня вроде бы не должны, а за это время я что-нибудь, да придумаю.

Теперь самое время обдумать грядущее. Похоже, что через час для меня начнется мое не самое любимое, но постоянно приходящее развлечение. Игра в футбол на минном поле. Сонька тащит меня в родню. И, похоже, что тащит она меня демонстрировать. Тревожит не то, что она меня играет втемную, с этим я, пожалуй, готов смириться. Неуютно мне от того, что я и здесь голый. Я изгой в этой бытности, а все они воспринимают меня нормальным и здешним. А у меня за душой, кроме казенной портупеи нет ни хрена. Ни родни, ни друзей, по большому счету. Ничего нет. И, вдобавок так случилось, что находиться рядом со мной кому-либо стало опасным. Без малейшей натяжки и патетики, по-настоящему смертельно опасно. Получается так, что, осознавая степень своей прокаженности, я бессовестно толкаюсь среди людей, уже ставших мне близкими. И вот сейчас, совсем скоро, я пойду в дом Сонькиных родителей. И не пойти уже тоже нельзя. Н-да…

Почти ровно в час, с двумя бутылками подаренного нам вина и с одним купленным тортом мы с Софой позвонили в дверь с непривычной глазу бронзовой табличкой «Профессор Лев Борисович Лишневский». Надо сказать, что и дом ейного папы был тоже непростой. Находился он у драмтеатра за квартал от набережной Волги. И, как доподлинно мне было известно, жили в нем люди, руководящие областью и городом. Фамилия с таблички мне тоже была знакома.

Вопрос, встревоживший меня, задать спутнице я не успел, дверь открылась. На пороге стоял мужик лет пятидесяти пяти, а, может и старше. В лицах Софьи и этого барственного джентльмена было что-то общее, родственное. Ранее ректора своего университета я видел дважды. Один раз издалека, в актовом зале, сразу после моего поступления в университет. И еще однажды, вблизи, когда срочно пробился к нему на прием, чтобы подписать академ перед уходом в армию. В отличие от своей дочери, на еврея Лев Борисович не походил. Во всяком случае, при взгляде на него, пятая графа мне не вспомнилась.

Родня расцеловалась, а мне досталось крепкое рукопожатие и быстрый внимательный взгляд. Я очень надеялся, что папенька меня не опознали и не вспомнили. В коридоре из-за угла появилась невысокая и как финик сморщенная пожилая женщина. Вот она-то как раз никаких сомнений относительно своей принадлежности к потомкам авраамовым не вызывала. Уже не тетенька, но еще не древняя бабушка была носата и на мир смотрела живыми умными глазами. Ее мелкие коротко остриженные кудряшки были окрашены в непонятный черно-фиолетовый цвет. Завершала ее образ зажатая в зубах дымящаяся беломорина. Встав напротив и не ответив на приветствие племянницы, курильщица без суеты и стеснения очень внимательно рассматривала меня.

— Моя тетя Пана Борисовна! — назвала мне свою сродственницу вдруг оробевшая Софья. — А это Сергей, мой знакомый, — еще больше утратив уверенность в голосе, она представила меня.

— Знакомый, значит!… — продолжая изучать меня, с неодобрительным сомнением произнесла мелкая, но колоритная тетка, — Левенштейн! Пана Борисовна Левенштейн, — протянула она мне свою сухонькую ладошку.

Рука у мадам Левенштейн оказалась неожиданно крепкой. А голос у этой мелкой и невзрачной на вид тетки был властный и гораздо громче, чем ему следовало бы быть при данных обстоятельствах. Может, это как-то связанно с ее профессией? Либо она пивом круглый год на улице торгует, либо в бане простыни и тазики выдает, сходу предположила моя дедукция. Ей бы еще кожанка с маузером очень были бы к лицу. Цигарка в зубах у нее уже присутствует. Мощная такая карлица! Демон революции твою бога мать…

Пришлось представляться и мне. В каком качестве я был доставлен сюда, я до сих пор так и не узнал. Пока ехали, на все мои вопросы Софья отвечала неопределенно и уклончиво. Единственное, в чем она меня уверила, так это в том, что ни к чему меня этот поход к ее родне не обяжет. И то хлеб!

— Со мной пойдем, поможешь! — скомандовала племяннице любительница Беломора и обе они удалились по коридору, надо полагать, на кухню.

— Пойдемте и мы молодой человек, прошу! — папенька Лев Борисович указующим ленинским жестом направил меня в распашные створки дверей. Я покорно поплелся за профессором, проклиная себя за проявленную вчера мягкотелость. Еще в прошлом бытии мне не единожды приходилось бывать в гостях у родственников моих любимых женщин. Тех, которые снизошли до меня с Олимпа своей богоизбранности. И каждый раз это было то ли экзаменом, то ли кастингом. Я непрестанно чувствовал, что меня осматривают, обнюхивают и ощупывают. Как цыгане чужую лошадь на ярмарке. Решая, свести ее нынешней ночью со двора хозяина к себе в табор или поискать другую, получше. Только, что зубы показать не требовали. Вот и сегодня опять все будет, как всегда. Потому, что народ, подаривший человечеству православие и Христа на кресте, состоит из людей очень консервативных и до крайности обстоятельных в выборе зятьёв.

А квартирка-то знатная, подумалось мне, когда я вошел в зал в три окна, метров двадцати пяти, а то и поболе. Кроме цветного «Рубина», пускающего лаковые блики со своих деревянных боков, у одного из двух окон стоял рояль с закрытой крышкой. Неужто Софья еще и на роялях музицирует, уважительно мелькнуло в мозгу. Ай да Соня! Над инструментом на стене висел портрет красивой женщины. Если бы не ее возраст к сорока, то я бы подумал, что это Софья Львовна. Сходство было поразительным. Если это ее мать, то почему она отсутствует? Посреди комнаты стоял массивный обеденный стол, покрытый скатертью и сервировкой. Профессор взял со стола бутылку коньяка с двумя бокалами и сел в кресло. Мне он указал на соседнее. В зал шмыгнула Софья с какими-то тарелками в руках. Со мной взглядом она почему-то не захотела встречаться. Тем временем профессор наполнил коньяком пузатые коньячные бокалы.

— Итак, молодой человек, как давно вы знакомы с Софьей? — приложившись к своей посудине, спросил он.

Я в это время согревал бокал с коньяком в ладонях, так как бутылку, видимо, недавно достали из холодильника. Вроде бы и ректор Лев Борисович, и даже профессор, а коньяк правильно пить не умеет. А вот я холодный коньяк не пью уже лет тридцать, мстительно подумал я, с завистью оглядывая профессорские хоромы.

— По нынешним временам немало, неделю, как уже, — втянув носом пары достойного напитка, ответил я сонькиному родителю и с удовольствием покатал глоток языком по нёбу.

Отреагировать Лев Борисович не успел, в комнату, на большом фаянсовом блюде его дочь внесла целиком зажаренного гуся. Гусь блестел темно-янтарными боками и потеками жира. Он источал такой аромат, который начисто отбивал интерес даже к коньяку. Захотелось побыстрее услышать приглашение к столу. Это раз! И Лыба, он, все-таки молодец! Хоть он и Лыба. Это два! Продуманная Софа никакого корма мне сегодня с самого утра не задавала. И вот теперь я был готов радовать еврейскую семью своим неподдельно зверским аппетитом. Или огорчать своей плебейской гойской прожорливостью…

— Все за стол! — скомандовала младшая Лишневская-Мордвинцева и я постарался не опередить никого из присутствующих, дабы соблюсти приличия.

Софья указала мне место рядом с собой и мне это понравилось. Потому как ее тетка, еще совсем недавно смотревшая на меня без особой кровожадности, теперь почему-то зыркала очень недобро. Странно это, ведь я ничего еще не успел. Даже сказать чего-нибудь невпопад и уж, тем более, удивить кого-то из присутствующих необдуманным действием. Ни в скатерть не сморкался, ни ложек по карманам не рассовывал, а меня уже не любят в этом доме. Ну и ладно, лишь бы допустили к еде и дали сколько-то времени на поесть, а там бог им судья…

— А расскажите-ка нам молодой человек еще раз, как евреи своим младенцам крестных выбирают? — не выдержав, язвительно обратилась ко мне тетка болтливой вдовы сразу же после первого тоста за знакомство. К слову сказать, в отличие от нас с профессором, потягивающих коньяк, она пила водку.

Лев Борисович перестал жевать, а его дочурка пошла малиновыми пятнами.

— Тетя!! Я ведь тебя просила! — она жалобно посмотрела на сверкающую чернотой колючих глаз родственницу, — Сергей, я только поинтересовалась у тети Паны, правда ли то, что ты мне рассказывал, — попыталась объяснить свою неуместную болтливость Софья и последовавшее за ней бешенство родственницы.

— Нет, конечно, не правда. Это я так пошутил, — невозмутимость, с которой я признался в безобидном розыгрыше вдовы, далась мне нелегко, слишком уж свирепо смотрела на меня ее непримиримая тетка. — Просто я очень веселый человек, Соня! Очень добрый и веселый, — крайнюю фразу я уже произнес, проникновенно глядя в лаза ее тетушки.

Чтобы быть убедительным, мне даже пришлось пожать плечами. Развести руками я не мог, поскольку держал в правой шматок гуся. И, чтобы как-то отсрочить дальнейшие оправдания перед софьиной родней, и собраться с мыслями, я откусил от жареной птицы кусок побольше. И стал его тщательно пережевывать, сосредоточенно глядя в свою тарелку. Стараясь при этом не подавиться под искрящимся взглядом скандальной иудейки. Профессор по-прежнему удивленно молчал, переводя взгляд со своей темпераментной сестрицы на меня, потом на дочь и обратно.

Быстро собравшись, я решил, что отпускать ситуацию на самотек и оставлять инициативу пузырящейся мадам Левенштейн было бы слишком опасно. Последствия могли вылиться в ее непредсказуемую агрессию. Едва дожевав, я быстро наполнил ее рюмку водкой, а софьин фужер вином. И только потом налил нам с ее папенькой коньяку в бокалы.

— За вас, уважаемая Пана Борисовна! За ваш проницательный ум и за ваш кулинарный талант! Сонечка мне очень много про вас рассказывала и я рад безмерно, что мы с вами наконец-то подружились! Ваше здоровье, дражайшая Пана Борисовна! — я стремительно протянул свой бокал через стол и чокнулся с рюмкой оторопевшей женщины.

Софья с энтузиазмом меня поддержала и тоже выпалила свою порцию дифирамбов в сторону родственницы. И только профессор, не понимая происходящего, с видом австралийского страуса, но никак не доктора наук, крутил головой и поочередно оглядывал странно суетящихся сотрапезников.

— Ты где его взяла? — мадам Левенштейн по-пролетарски пренебрегла закуской после того, как профессионально, одним глотком намахнула сорокоградусной. — Я тебя спрашиваю, Сонька, ты кого привела в дом? Кто он такой, этот прощелыга?! — не убавляя голоса, поинтересовалась она и вперила свой жгучий взгляд в расстроенную племянницу.

— Я вовсе не прощелыга, тетя Пана! — отчаянно, вместо Софьи пустился я в оправдания, не стесняясь фамильярности, но и не соглашаясь с этой мегерой, — Я, как раз, наоборот! Я милиционер! И милиционер, прошу заметить, наш, советский! А еще я комсомолец и, можно сказать, приличный человек! — последнее я постарался произнести с наибольшей убедительностью, так как сам в свои слова верил не очень.

— Что здесь происходит, черт возьми? — отморозился вдруг Лев Борисович, — Пана, почему ты так напустилась на молодого человека, и почему он прощелыга?! Изволь сейчас же объясниться, Пана!

Запалив беломорину и тем немного успокоившись, тетка Софы обстоятельно пересказала изложенную мною версию всего вивисекционного ритуала еврейских крестин. От моей трактовки определения крестного отца по иудейской процедуре она не отклонилась ни на йоту. Глаза возмущенной женщины сверкали так же, как и ее папироска во время нервных затяжек.

Профессор Лишневский ржал как конь. Со слезами и всхлипываниями. Его дочь ему вторила. Сначала нервно подхихикивая и неуверенно поглядывая на тетку. А потом также в полный голос, и уже не обращая ни на кого внимания. Наверное, реакция папеньки приоткрыла ей глаза относительно нелепости описываемого церемониала. Мадам Левенштейн оскорбилась поведением родни. Судорожно натыкав свою папиросину в пепельницу, она стремительно выскочила из-за стола. Родственников это не остановило, а вот я поднялся следом. Нам холокоста, который наоборот, не надо! Особенно, со стороны обиженных иудеек. Нам нужен мир во всем мире. Уж я-то знал, что еврейские женщины, когда они всерьез осерчают и назначат тебя причиной своей обиды, это не просто волнительно, это еще и очень грустно. К счастью, тетка кинулась не на выход, а всего лишь на кухню. Это кратно облегчало задачу. Пошел на кухню и я, правда, не так быстро. Шел долго. Хорошие квартиры в этом доме, большие.

Тетя Пана стояла у плиты и, пытаясь добыть огонь, одну за другой ломала спички, нервно шоркая ими об коробок. Слова, которыми она дополняла свои действия, с нормативной лексикой не соотносились никак. Я за такие слова обычно составлял административные протоколы на пьяных люмпенов, как за мелкое хулиганство. Благоразумно не став делать Пане Борисовне никаких замечаний, я молча забрал из ее руки коробок и высек желаемое. Она, должно быть машинально, крутнула на плите ручку. Благодаря нашим совместным действиям конфорка загорелась синим пламенем.

— Чайник? — дружелюбно спросил я, нависнув над чересчур темпераментной тетенькой, так болезненно переживающей за традиции своих соплеменников.

После секундного замешательства мадам Левенштейн согласно кивнула. Свалив этим кивком с моей души камень. Миру — мир, всем бабам — счастье!

Больше никто из нас не произнес ни слова. Зато в комнату мы вернулись вместе, превнеся в нее торт и аромат свежезаваренного чая. Пожалуй, что не такого исхода от случившейся эскапады своей родственницы ожидали профессор и его дочь. Они уже отошли от приступа дикого веселья. Маятник их настроения, походу, уже было качнулся в сторону тревоги. Но, завидев нас с Паной Борисовной, не обливающих друг друга кипятком и ругательствами, папенька с дочкой выдохнули и вновь заулыбались. Теперь, самое главное, это следить за своим базаром и в ближайшие полчаса не взбодрить софьину тетку еще чем-либо. Тем, что она опять сочтет за гнусный выпад оголтелого антисемитизма. А потом, со всем нашим уважением поблагодарить хозяев за гостеприимство и подобру-поздорову валить из этого дома.

— Ну спасибо, голубчик! Повеселили вы меня, давно я так не смеялся! — без околичностей выразил мне признательность Лев Борисович. — Это же надо такое придумать! — он помотал головой, по всей вероятности, представив группу товарищей в пейсах и кипах, сидящих вокруг казана и поочередно ныряющих туда ложками за почетным званием еврейского крестного.

— Лева, разве это смешно? С каких это пор, Лева, тебя стали веселить эти оскорбительные антисемитские пошлости? — уже без необузданной ярости, но по-прежнему крайне неодобрительно покачала головой его сестра.

— И таки да, молодой человек, мне очень хочется верить, что ваша выходка, это всего лишь идиотская глупость, а не злой антисемитский умысел! — с суховатой грустью осудила меня Пана Борисовна. Похоже, что в угоду племяннице она готова была уже поступиться принципами и завершить процедуру остракизма по отношению ко мне.

Нет уж, дудки! На такой печальной ноте, да еще с клеймом олигофрена-антисемита я примиряться с мадам Левенштейн никак не желал. Мне еще почти полтора года в университете учиться, в котором ее брат ректором.

— Наговариваете вы на меня, уважаемая Пана Борисовна, грех это! — попер я буром, — Как это я, будучи комсомольцем, то есть членом Ленинского союза молодежи, могу быть антисемитом?! Вы уж меня извините великодушно, но вы сами себе противоречите! Я, Ленин и антисемитизм! Нонсенс! Разве такое возможно?! Так не бывает! — беззастенчиво уровняв себя с генетическим классиком международного терроризма, пустился я в дебри софистики и демагогии. Ленинского братца Сашу, иудейского террориста, помешанного на взрывах русского царя, я благоразумно поминать не стал. Повесили упыря и поделом ему. Нет плохих национальностей, есть выродки из них.

— При чем тут комсомол и уж тем более, причем здесь Ленин, юноша? — устало махнула рукой софьина тетка и вновь потянулась к своим папиросам.

— А при том! Уж вы меня простите, но если бы вы, уважаемая Пана Борисовна, также как и я изучали в университете историю, то вы бы мне сейчас этого вопроса не задали! — постарался я отвлечь тетку от ее удушливой махры.

Профессор после моих слов утробно хрюкнул и отвернулся, а Софья снова вжала голову в плечи.

— Что?!! Что вы сказали, любезный? — мне показалось, что Пану Борисовну прямо сейчас хватит родимчик. — К вашему сведению, милейший, я заведую кафедрой истории КПСС в политехническом институте! Я доктор наук! Исторических наук, чтоб вы знали! — продолжала распаляться остепенённая, но так и не остепенившаяся к своим зрелым годам темпераментная женщина.

— Тогда тем более мне непонятны ваши претензии, дражайшая Пана Борисовна! Даже я, рядовой комсомолец, не являюсь доктором наук, но как любитель истории, знаю, что Владимир Ильич был исконным евреем. Будь я антисемитом, разве бы я пребывал в организации с его именем? Где тут логика?

— А с чего вы взяли, молодой человек, что Ленин еврей по национальности?

Мадам Левенштейн с подозрительным прищуром принялась что-то высматривать в моих глазах. Интересно, служила ли она в НКВД? И, если служила, то кем? Смотрит, будто целится…

— Ну как же, разве вы не знаете, что его дед по материнской линии Сруль Мойшевич Бланк был самым, что ни на есть иудеем. Или я ошибаюсь?

Историческая женщина пристально и недобро вглядывалась в мои глаза, будто решая, расстрелять меня прямо сейчас или влепить мне всё тот же расстрел, но только с отсрочкой. Ничего не придумав, она достала папиросу.

— Нет, не ошибаетесь. Но откуда вы об этом знаете? Ни в одном открытом источнике этого нет! — вполголоса поинтересовалась мадам Левенштейн. — Я кроме политеха, в университете Марксизма-Ленинизма преподаю и там, уверяю вас, самая обширная библиотека по данной тематике, но и в ней про еврейское происхождение Ленина также никаких данных нет! Это закрытая информация, молодой человек! — назидательно поведала ярая марксистка.

Ха! Удивила! Университет Марксизма-Ленинизма! Он и для меня совсем не чуждое удовольствие. Сомнительное, но не чуждое! В прошлой моей ипостаси, как только загнали меня в КПСС, так сразу и отправили в этот нудный УМЛ на два года. В дополнение к обязаловке выписывать газету «Правда» и журнал «Коммунист». Хорошо, хоть посещать его допускалось не каждый вечер, все-таки понимали марксисты, что служба в МВД, это не просиживание штанов в бухгалтерии совхоза «Светлый путь». Однако, к тщательной проверке конспектов в УМЛ относились без дураков, жестко и бескомпромиссно. Не имея собственных конспектов, сдать зачеты было не реально. А вылетев из УМЛ, можно было забыть о хорошей карьере и идти в отдел кадров за обходным.

Ну и, относительно пикантных подробностей о марксистко-ленинской братии, так это сейчас их нет в свободном доступе, а в девяностые, когда началось поветрие на рассекречивание архивов, много чего наружу повылазило. Порой такого порнушно-криминального из того, что коммунистическая идеология изо всех сил стыдливо умалчивала до самого последнего, что покраснеть хочется. И про самих Маркса с Лениным, и про их изощренных последователей.

— А что касается марксизма, многоуважаемая Пана Борисовна, то позвольте спросить, известно ли вам, что поздний Маркс разочаровался в своей теории и заявил, что отныне он себя марксистом не считает? — все дальше и дальше уводил я историческую тетку от скользкой темы антисемитизма и от своей в нем постыдной роли.

— Так вы, друг мой, вдобавок еще и ревизионист?! — всполошилась историчка с незаурядными способностями в области кулинарии, — Или вы провокатор?

— Ни то и не другое, я всего лишь за то, чтобы не делать культа даже из самых признанных классиков. Я за решения двадцатого съезда нашей партии, Пана Борисовна! Классики исторического материализма, они тоже люди. Со всеми своими слабостями, а потому, ничто человеческое им также не чуждо. Тот же Маркс, например, не любил мыться и от того до самой смерти страдал от фурункулеза. А вот племянницу свою, напротив, он очень любил!…

Тут я, пусть и с опозданием, но осекся. Углубляться в тему инцеста главного основоположника научного коммунизма, в эти дремучие времена было смерти подобно. Пылкая проповедница марксизма тоже не решилась продолжать дальнейшие прения относительно своего бородатого божества. Что одного, что второго. В соответствии с традициями и методичками совковых идеологов Пана Борисовна поступила проще, она сразу и бескомпромиссно перешла на личности.

— Никакой вы не милиционер! И уж тем более, никак не советский! Вы идеологический враг! — горячо, но как-то неубедительно кипятилась тетка.

В ответ мне тоже приходилось повышать градус демагогии и ханжества.

— Я, товарищ Левенштейн, вообще-то комсомолец, я добровольцем в армии отслужил! Все проверки прошел и теперь я офицер советской милиции! А вы, вот так запросто мне такие обидные ярлыки изволите лепить! Нехорошо клеветать на молодежь СССР! Не по-нашему это, не по-советски! — поймал я за язык так неосторожно подставившуюся, в общем-то, неплохую повариху.

Мадам Левенштейн растерянно замолчала и, ища поддержки, повернулась к брату профессору. Но тот почему-то не спешил вступать в нашу перепалку. Лев Борисович разглядывал меня и задумчиво попивал коньяк. Софья тоже сосредоточилась на торте, стараясь не поднимать испуганных глаз ни на кого из присутствующих. Я с удовлетворением подумал, что, скорее всего, она уже и сама не рада, что ей удалось затащить меня на их семейную Голгофу.

— А скажите, Сергей, кто ваши родители? — все-таки вступил в разговор хозяин дома, — Если это не секрет, конечно, — тактично добавил он.

— Не секрет. Мои родители давно умерли, еще до моего совершеннолетия. Сиротствую я, — без лишних эмоций выдал я информацию о своем доноре.

— Прошу меня простить! — вежливый профессор не только повинился, но и склонил голову, а потом продолжил, — Ведь это вы, Сергей, тогда, три года назад своего однокурсника избили и в армию из университета ушли?

Оказывается, никто не забыт и ничто не забыто. Теперь уже памятливый ректор не показался мне излишне щепетильным. Пора собираться домой.

— Так это ты Мишку Гольдштейна тогда отлупил? — оживилась Софа.

— Я. — отпираться не имело смысла, память у ее отца была отменной, — Но никакой антисемитской подоплеки в том мордобое не было! — на всякий случай пояснил я ее тетке, специально повернувшись к ней, — Там кроме Гольдштейна, в его компании еще другие активные участники были. И все, как один, гои, — счел нужным уточнить я.

Далее чаевничали и поедали торт мы уже без споров и пререканий. Теткин задор угас, да и высказала она уже все, что против меня имела. Я тоже вел себя прилично. Обстоятельно и, по возможности, честно отвечая на вопросы софьиной родни. А родня, будучи интеллигенцией самого высокого пошиба, допрашивала меня умеренно, границ не переходя. Но мне все больше и больше хотелось домой. Потискав под столом бедро вдовы и обратив тем самым ее внимание на себя, я скосил глаза в сторону выхода. Софья кивнула, но все же прощаться с родней не стала.

— Надо помочь убраться и посуду помыть, — нашептала она мне в ухо, когда отец и тетка увлеклись разговором о чем-то своем.

— Я тогда пойду, а ты оставайся, — прошипел я в ответ и уже в полный голос рассыпался в благодарности за вкусный обед, теплый прием и радушие.

Провожая меня до выхода, Софья попыталась всучить мне ключи от своей квартиры, но я вывернулся, сказав, что у меня дела сегодняшним вечером. Окончательно поручкавшись на прощанье с Львом Борисовичем и Паной Борисовной, я покинул профессорские хоромы.

Воскресенье минуло штатно. В субботу, будучи отпущенным из гостей подобру-поздорову, я сразу отправился домой отсыпаться и восстанавливать силы. Весь воскресный выходной мы с Татьяной провели по-семейному тихо и благочинно. Время прошло как-то незаметно. В стирке рубашек, в приготовлении еды и в партерной борьбе, которая время от времени затеивалась то в постели, то где придется. Татьяна никак не могла насытиться и постоянно создавала предпосылки к очередному соитию. У меня начало появляться подозрение, что обе барышни, спинным мозгом чувствуя наличие неведомой конкурентки, пытаются измотать меня с той лишь целью, чтобы не оставить ни малейшего шанса на проявление моего либидо на стороне.

Утром, проклиная судьбу-злодейку подневольного поденщика, я отправился в Волжский РОВД. Где опять надо было отбывать унылую канцелярскую барщину. А, отчасти умиротворенная судья Таня Липатникова, улыбаясь чему-то, поехала в свое судебное присутствие дальше вершить советское правосудие. Она намекала, что готова и сегодня посетить меня с неофициальным дружеским визитом, но я ничего определенного ей не ответил, так как этим вечером собирался на встречу с Чирком. Нагаев вчера телефонировал мне, что тому есть, что мне поведать.

Едва я разложил на столе косячную макулатуру, как в дверь заглянул Тиунов.

— Пошли в Ленинскую комнату, Осколков с Косинцевым всех собирают! Наткнувшись на мой демонстративно недоумевающий взгляд, он вздохнул, — Пошли, пошли, они всех зовут! Там инструктор из райкома и еще парторг с бабами из ТТУ приперлись. Опять из-за своего маньяка жилы нам тянуть будут, суки! Давай, пошли быстрей, Косинцев и так злой, как собака.

Пока я убирал отказные в сейф, пока мы шли по коридорам и лестницам на второй этаж, капитан вводил меня в курс проблемы. В СССР маньяков, в соответствии с марксистко-ленинской теорией быть не могло по определению. И потому, разумеется, их не было. Как не было Чикатиллы, частной собственности, и прочих мерзостей, присущих лишь западной буржуазии. Но на территории Волжского района, вопреки всем установкам партии и правительства, один несознательный маньяк все же как-то образовался и даже прижился. Особой кровожадностью этот гаденыш не досаждал, поскольку никого не убивал и даже никого не насильничал. Этакий, можно сказать, маньяк-вегетарианец.

Однако время от времени, он все-таки проявлял свою маньячную сущность и выходил на охоту. Справедливости ради, следует отметить, что аморальные притязания извращуги были специфическими и распространялись они только на узкую категорию граждан. Вернее сказать, гражданок. Жертвами срамника были исключительно работницы городского трамвайно-троллейбусного управления. А, если говорить совсем конкретно, то водительницы трамваев.

— Ты понимаешь, — возмущался Тиунов, — Они там всем городским ТТУ своим бабам нормальный сортир поставить не могут, а мы должны за них отдуваться и этого паскуду искать! Четвертый месяц ловим! Будто нам больше заняться нечем!

Благодаря рассказу капитана, картина несколько прояснилась. На конечной трамвайной остановке под названием «Поляна имени Фрунзе», помимо диспетчерской, располагалось кольцо рельсового пути. По нему трамваи разворачивались и ехали в обратную сторону. От самых рабочих окраин и в центр города. Это кольцо было в диаметре более двухсот метров и занимало оно там весь поросший бурьяном пустырь. Ближайшим объектом от этого пустыря в сторону центра был завод электрооборудования. Это самое оборудование предназначалось вроде бы как для тракторов, но все в городе знали, что в большинстве своем трактора эти были подводные. И, что еще какая-то часть этих тракторов время от времени летала в космос.

Главная интимная проблема трамвайщиц заключалась в том, что ни воды, ни канализации к диспетчерской проведено не было. И, соответственно, дамская комната водительниц находилась за пределами этой самой диспетчерской. На удалении метров тридцати, в дощатом скворечнике деревенского типа. Этим обстоятельством уже четвертый месяц безнаказанно пользовался неизвестный эстет-затейник. Дождавшись, когда натерпевшаяся на долгом маршруте трамвайная леди угнездится над дыркой, он просовывал свою блудливую руку в специально проделанную позади будки прореху. И по-хозяйски хватал несчастную за причинное место. Поскольку век повальных эпиляций еще не наступил, то ухватиться у него получалось не только за пирожок, но и за изрядный клок шерсти. А основательно ухватившись, отпускать присевшую он сразу не спешил. Так несчастные и орали вприсядку, выпучив от ужаса глаза. Очень многие из застигнутых врасплох женщин от происходящего непотребства сильно пугались. А некоторые из внезапно пойманных и устроившихся просто пописать, там же заодно и какали. А потом все они, не выбирая выражений, каждый раз и в замысловатых формулировках выражали свое крайнее неудовольствие. И не только руководству родного ТТУ, но и в адрес всегда и во всем виноватой милиции. И отдельно следует отметить, что ни одна из пойманных за интимное естество барышень, не нашла в себе сил отнестись со сколь-нибудь толерантным пониманием к своеобразному увлечению затейника.

В ленкомнату мы с капитаном вошли под змеиным взглядом подполковника Косинцева, встретившего нас шипением. За столом президиума сидели хмурые люди. Осколкова и Косинцева я знал, а трое других, в гражданском, были мне незнакомы. Весь первый ряд занимали пролетарского вида тетки. Остальное пространство зала заполнили около полусотни офицеров. Тиунов рассказал мне, кто есть кто в президиуме и в зале.

— Все мои здесь, а также ротные со своими командирами взводов из патрульно-постовой службы и из ОВО, — шепотом пояснил Тиунов, — Только зря все это, несколько раз мы эти облавы устраивали, не попадается он!

То же самое, но только с трибуны и с дополнениями нелицеприятного свойства в адрес подчиненных, высказал замполит Косинцев. Ругая своих, пришлых он не стеснялся. Замполит явно дистанцировал свою руководяще-партийную задницу от милицейских сослуживцев. Себя он позиционировал в одном окопе с представителем райкома. Солидный заведующий отделом административных органов Волжского райкома КПСС сидел, надувшись, как вурдалак и в зал тоже глядел без доброжелательности. Тетки из первого ряда, поначалу тихие и неуверенные в присутствии такого количества милиционеров в форме, постепенно осваивались и посматривали на ментов уже без особого почтения. Поднявшийся из-за президиумного стола пожилой мужик, представившись председателем профкома ТТУ, сначала вслух пожалел своих беззащитных членок, а потом дал слово коллеге по профкому.

— Что же это такое получается, дорогие товарищи милиционеры? Мы работаем, для всего города стараемся! Людей возим и вас ведь тоже возим! — ментов, очевидно, в ТТУ за людей не шибко воспринимали, — Каждый день, ни свет, ни заря, в любую погоду мы на линии, а нам даже в туалет спокойно сходить не дают!

Крупнотелая женщина, летами далеко за сорок, не стала подниматься к начальству на трибуну, а резала правду-матку прямо с места. Повернувшись к залу, трамвайная профсоюзница без особого стеснения и со всей пролетарской прямотой клеймила притихший личный состав Волжского РОВД. Начав более или менее спокойно и связно, она быстро сбилась на эмоции, а потом и на более привычную манеру речи.

— Больше часа едешь с другого конца города, терпишь из последних сил, едва не обоссавшись, и только присядешь, а тебя хватают! Да так хватают, что потом не сесть! Чего вы ржете, паразиты?! — зычно пресекла, вдруг в край, обозлившаяся трамвайщица неуместные ухмылки правоохранителей, — Вас бы так! Я-то ладно, я женщина в возрасте и в жизни всякого повидала, а моя сменщица, она же девчонка совсем! Скромная, недавно только школу закончила! Не поступила и теперь стаж для института зарабатывает. Так этот, которого вы полгода никак поймать не можете, он ее вчера так прихватил, что она сегодня на линию выезжать отказалась! Хорошо еще, что уже темно было и никто не видел, как она вчера с голой задницей из уборной мимо заводской проходной летела!

Мое воображение быстро выдало в мозг образ тургеневской комсомолки. В оранжевой жилетке и со спущенными труселями, несущейся как лань вдоль трамвайных путей мимо проходной завода. Картинка меня настолько впечатлила, что предательская улыбка на какое-то время все-таки осветила мое лицо. На свою беду стоял я прямо перед распаленной рассказчицей и эта моя безобидная улыбка взорвала тетку уже всерьез. Она опять назвала присутствующих бездельниками и паразитами на теле рабочего класса, но уже многократно и во весь голос. Вскочившая с ее ряда группа поддержки от ТТУ и также пребывающая в состоянии крайней неуравновешенности, тоже загалдела, не выбирая выражений. То, что они находятся в милиции, их не остановило.

— В общем так, уважаемый товарищ из райкома! — повернулась окончательно вышедшая из берегов баба к президиуму, — Если они, — не поворачиваясь, тетка через плечо безошибочно ткнула пальцем почему-то именно в меня, — Если они этого ирода не поймают и он опять кого-то из наших прихватит, то мы всей сменой на линию не выйдем! Имей это в виду! И тогда вы сами пассажиров по маршруту возите!

Президиум ошеломленно застыл, а товарки безумной забастовщицы хором поддержали ее угрозу. Сочтя свою миссию выполненной, трамвайные дамы, не обращая внимания на руководящие реплики со сцены, шумно удалились из зала.

— Ну, что, доволен?! — главным виновником трамвайно-бабьего бунта замполит Косинцев сходу, без длительных раздумий решительно назначил меня.

Никто из присутствующих, включая сидевших напротив руководящих товарищей, оспаривать его выбор не стал. Наверное, как громоотвод, я всех устраивал. Ай да твари! Они четвертый месяц с этим маньяком сопли жуют, а я, выходит, теперь самый виноватый в этом генитальном терроризме?! Вот уж нет, дорогие товарищи, крайним в вашем раздолбайстве я быть не намерен! Замысел хитрожопого замполита перевести стрелки на чужого сотрудника перед завотделом мне был понятен. Прямо сейчас стать козлом отпущения перед райкомовским упырем сам Косинцев благоразумно не желал, он просто хотел выиграть время.

— Никак нет, недоволен, товарищ подполковник! Должен заметить, плохо вы тут в Волжском работаете! — провел я демаркацию, отделив свой Советский РОВД от их антисоветского Волжского. — У нас, в Советском РОВД, таких мерзавцев так подолгу не ловят! — с глумливой швейковской доброжелательностью ответил я узаконенному партийному бездельнику, — У нас таких мерзавцев загодя профилактируют! — кротко глядя в глаза упитанному замполиту добавил я. — Мы о трудящихся нашего Советского района ответственно заботимся, мы свой пролетариат в обиду не даем, мы его бережем!

Косинцев какое-то время молча лупал на меня своими бельмами, а райкомовец о чем-то шептался с майором Осколковым. Лицо майора становилось все кислее и кислее.

— Ты тут особо-то не умничай, Корнеев! — вклинился надроченный райкомовцем Осколков, — распустили вас там в Советском! Почему не по форме одет? — наконец таки нашел язвенник чем ко мне прицепиться. — Капитан Тиунов, почему он у тебя не по форме на службу ходит?

— Товарищи, товарищи! — районный партиец позвенел стаканом об графин, — С дисциплиной вы тут позже и без нас разберетесь! А сейчас будьте любезны, доложите, как и когда вы эту проблему решите! Я надеюсь, товарищ Косинцев, и вы, майор, отдаете себе отчет, что будет, если эти женщины не выйдут на маршрут? Вы понимаете, что это по вашей вине люди не будут вовремя доставлены к рабочим местам? Что план нескольких предприятий города, выпускающих оборонную продукцию, будет сорван? Про обычные заводы я уже молчу! Уверяю вас, товарищ подполковник, если такое произойдет, то полетит не только ваша голова! Одним приказом вашего министра будет уволено все руководство не только вашего РОВД, но и УВД города! Про то, что и сам он наверняка не усидит в своем теплом кресле, райкомовец промолчал.

Больше часа руководящие товарищи занимались имитацией мастурбации, переливая из пустого в порожнее и отрывая личный состав от несения службы. Когда все выдохлись и чужие удалились, замы пошли на второй круг неконструктивного словоблудия, пытаясь добиться от подчиненных озарения и реальных предложений по задержанию дамского угодника. Подчиненные, зная, что их невысоких должностей глобальные репрессии вряд ли коснутся, вяло изображали мыслительный процесс и радение за службу. Да и маньяк уже доказал им свою мистическую неуловимость.

— А ты чего молчишь, умник? — вспомнил обо мне взбодренный райкомовцем замполит. — Ты ж хвалился, что у вас в Советском такие проблемы запросто решают?! — обратил он внимание присутствующих на мою персону.

Желания полемизировать со штатным милицейским болтуном у меня не было. Но выцыганить неделю факультативного посещения их РОВД, соблазн был велик. Сейчас Косинцев напуган грядущими репрессиями и можно попробовать его развести на более свободный график посещения Волжского. С отказными материалами я вроде бы успевал, но вот для личных моих дел по мясокомбинатовской теме, времени мне не хватало катастрофически. А свободное время мне сейчас было необходимо, чтобы понять криминальные процессы, происходящие на далекой отсюда «мясухе». Понять и сделать все, чтобы эти процессы не завершились для меня могильным холмиком.

— Я бы мог попытаться этот вопрос решить, но мне тогда надо в ТТУ на два-три дня отбыть, — забросил я наживку. — А уж там дальше как пойдет.

Косинцев с Осколковым смотрели на меня с большим недоверием и своего нездорового скепсиса даже не думали скрывать. Я же им отвечал добрым и честным взглядом афериста из МММ. Терять мне было нечего. Все равно, скоро мы расстанемся. И, опять же, так и так, расстанемся мы не друзьями.

— Тиунов, как он там с отмененными отказными управляется? И ты имей в виду, командировку у нас ему не продлят! — майор также был заметно расстроен недобрыми посулами райкомовского товарища по партии.

— Товарищ майор, Корнеев вроде бы успевает, но, может, попросить у Колмыкова оперов в помощь? Сами-то мы уже несколько раз облавы устраивали и никакого результата. ППС, ОВО и дружинников для облавы и прочесывания привлекали. Мои ребята несколько ночей с дружинниками в засадах просидели, но этот п#здострадалец будто бы чувствует, что его пасут, так ни разу и не появился, когда мы его ждали. А как только нет никого, так он опять тэтэушных баб щемит. Оперов подключать надо, может быть, оперативным путем что получится? — в очередной раз мудрый Тиунов попытался поделиться с соседней службой грядущими пряниками за неудачи своих подчиненных.

— Я-то попрошу, да только никто оперов грузить твоим извращенцем не будет. И ты это сам не хуже меня знаешь. За полугодие райотдел на последнем месте в области по раскрываемости, а тут ты еще со своим половым энтузиастом, — он повернулся ко мне, — Ладно, Корнеев, ты попробуй, авось, у тебя что-то и получится, — безнадежно махнул рукой язвенник. На том все и разошлись.

До обеда я, как проклятый, шерстил и дорабатывал процессуальные огрехи местных товарищей. Не стесняясь загружать подсобной работой и их самих.

Ближе к вечеру я созвонился с Софьей и напомнил ей порядок ее действий. Сегодня я хотел ее подстраховать и поприсутствовать поблизости от магазина после окончания его работы. Вероятность того, что злодей проявится в первый же день, была очень невелика, но я рассчитывал, что потом смогу смотаться на софьиной машине на встречу с Чирком. Я уже начинал привыкать к наличию транспорта под задницей. Сонька, на удивление, не жлобилась и в машине мне не отказывала. К своей «тройке», как и к остальным вещам она относилась спокойно и без особого благоговения. Исключение составляло лишь белье и обувь, к которым она испытывала слабость. Возможно, это было как-то связано с повышенными трудностями в добывании дефицита ее эксклюзивных размеров.

Без пятнадцати шесть Софья подхватила меня с остановки неподалеку от своего универмага. Сделав круг, мы встали напротив магазинного двора. Нам удалось удачно втиснуться между машинами на площадке у двух соседних пятиэтажек. Двор магазина, с этой стороны огороженный забором из металлической сетки просматривался достаточно хорошо. Персонал «Светланы» будет выходить через служебный выход прямо перед нашими глазами. Во дворе универмага были припаркованы две легковушки.

— Чьи машины? — задал я вопрос нетерпеливо ерзающей на сиденье Софико.

— На «Жигулях» завсекцией из галантереи катается, а красный «Москвич» моего заместителя.

— Ты туфли спрятала? — продолжил я пытать свою соохотницу за обувным крадуном.

— Вон они! — не оборачиваясь, директриса мотнула головой в сторону заднего сиденья.

Время в засаде, как оно всегда и бывает, тянулось медленно. Мы успели обсудить мое позавчерашнее поведение в гостях. Совершенно неприемлемое, с точки зрения Софьи Львовны. Она-то с самого детства знала, что спорить с ее теткой нельзя, потому, что никто из родни с ней не спорит. Почти никогда. И посему она была твердо убеждена, что никто другой этого также делать не смеет. Даже такой наглец, как я. Софа несколько раз неодобрительно и, как мне показалось, с чужого голоса, в запальчивости назвала меня антисемитом и антисоветчиком. Хорошо еще, мелькнуло в голове, что коньяка профессор наливал мне вчера не вдоволь. А то, ко всему прочему, блеснул бы я своими познаниями о бесславном конце вождя мирового пролетариата. Расслабился бы и на свою беду приоткрыл бы глаза почтенному семейству на пошлейшие обстоятельства, характеризующие личность родителя совка. Рассказал бы, что загнулся их картавый кумир не от какого-то благородного недуга, более приличествующего лидеру мирового Интернационала, а от постыднейшего сифилиса. В самой своей последней стадии сгноившего мозг великого Ильича. И тогда, прямо у накрытого стола, они меня и затоптали бы за осквернение священной памяти о мавзолейном террористе-сифилитике. Всем семейством пинали бы. Впрочем, Сонька, может быть, и воздержалась бы.

Я уже начал собираться с мыслями, чтобы, не прибегая к мату, возразить этой политически зашоренной иудейской нахалке. Но в этот самый момент увидел, как к «Москвичу» подходит мужик с ворохом упаковочной бумаги. Лицо мужика показалось мне знакомым.

— Рот закрой! — бесцеремонно прервал я сидящую рядом обличительницу. Которая интонациями своей тетки и ее же глаголом жгла и клеймила меня почем зря. За мои, в общем-то, безобидные, пусть и слегка вольные шутки. И за правдивые, хоть и политически не выверенные побасенки. То есть, так получалось, что чморила меня Софья Львовна за мое комсомольское прямодушие, принципиальность и искренность.

— Кто это? — потыкал я пальцем в сторону прилично одетого персонажа, который с барственной осанкой и важным лицом садился в красный «Москвич».

— Заместитель мой. Изевлин Виктор, — мельком мазнув взглядом по объекту моего внимания, сбилась Софа и уже начала набирать воздух своей объемной грудью, чтобы уже во весь голос оскорбиться моей вопиющей грубостью.

Но не успела. Сев в автомобиль и захлопнув дверь, ее заместитель склонился над правым пассажирским сиденьем, куда он положил сверток. И через пару секунд прозрачный салон «Москвича» стал черно-синим. Будто осьминог выпустил в аквариуме облако своих чернил. Одновременно мы услышали громкий хлопок. Мадам Мордвинцева, секундой ранее что-то начавшая возмущенно роптать в мою сторону, так и замерла с открытым ртом.

— Поехали, душа моя, злодея пленять! — толкнул я локтем вдову, — Попался твой фетишист! Хорошо попался, с поличным! — я довольно похлопал по круглой коленке, находившуюся в ступоре Софу. — Поехали, говорю, пока он не очнулся!

— Не может быть! Зачем они ему? — пролепетала все еще пребывающая в прострации заявительница, — Я же его на свое место рекомендовать хотела!…

Радостной Мордвинцева не выглядела, она, скорее, выглядела удрученной.

— Софа, не тупи! Откуда мне знать, для чего этому уроду твои лыжи понадобились?! Не удивлюсь, если он их сам хотел носить перед зеркалом. А, может, он дрочить на них собирался долгими зимними вечерами. Вас ведь, торгашей, не поймёшь. Ну да ты не волнуйся, мы его об этом потом обязательно расспросим! Заводи бибику, поехали уже!

Отблеск разума появился в глазах директрисы и она повернула ключ в замке зажигания. К воровскому «Москвичу», с учетом всех углов и поворотов, мы подскочили меньше, чем за две минуты. Дверь красного авто была открыта до упора и почти уже осевшая взвесь родамина вполне позволяла рассмотреть в салоне доморощенного Фантомаса. И распахнутую обувную коробку в грязном клубке упаковочной бумаги на правом пассажирском сиденье. Даже в этом, аватаровском колоре, я узнал лицо того представительного мужика, который заглядывал в кабинет Софьи во время нашей с ней самой первой встречи.

Мужик ни на кого не обращал внимания. Он блевал и кашлял, кашлял и блевал. Прямо через порог «Москвича». К запаху блевотины из салона все явственнее пробивался смрад испражнений. По всей вероятности, сонькин заместитель никак не ожидал такого подлого подвоха от коробки, которую он так опрометчиво подтибрил из ее кабинета. На срабатывание щедро мною сдобренного порохом пиропатрона он отреагировал протестом своего кишечника. И тоже, не скупясь. В голове некстати пронеслась мысль, что далеко не всегда содержание соответствует форме. Вроде бы такой крупный мужик, да еще с таким волевым лицом и вот, на тебе! А с другой стороны, будь я на месте этого Виктора Изевлина? Во время столь внезапного и оглушающего микровзрыва? Да еще в таком вот замкнутом пространстве, объемом с собачью будку? Да еще, плюс фактор полнейшей неожиданности и плюс жуткий ужас фиолетово-удушливой темноты, мгновенно поглотившей дневной свет! Армагедон в отдельно взятом «Москвиче», да и только! Так, что еще совсем неизвестно, чем бы я сам при схожих обстоятельствах порадовал бы публику. Н-да!…

— Иди, вызывай милицию! — повернулся я к бенефициарше родаминового фейерверка и фонтана рвотных масс, — Ты только звони не в Волжский, а по 02! И обязательно скажи, что в машине выстрел был, иначе они сюда часа два ехать будут. А еще уточни, что машина стоит во дворе магазина, а то эти ухари крутанутся у главного входа и с чистой совестью дальше поедут.

Софья Львовна безропотно унеслась выполнять мое указание, а во дворе, вокруг «Москвича» уже начали собираться любопытствующие граждане. Потом из двери универмага стали опасливо появляться работники прилавка. Коллеги вороватого засранца, вроде бы с непраздным интересом заглядывали в знакомый им руководящий «Москвич», но сразу отходили, морща носы.

Сирены я услышал еще до того, как возвратилась вдовствующая директриса. Во двор универмага, блистая мигалкой, влетел канареечного раскраса УАЗ ОВО и сразу за ним гаишный «Москвич». И тоже с работающей на крыше люстрой, и с энергичной музыкой. Вот ведь придурки! Непуганый совок во всей его красе! А если здесь и, правда, перестрелка?! Да, ребята, счастливые вы люди, не стреляют тут по вам пока что. Из каждого автомобиля шустро повыскакивали по двое милицейских. С табельными ПээМами в руках и с азартом ягдтерьеров в глазах, они без каких-либо раздумий кинулись ко мне. Но не тут-то было, задарма крутить себе руки я им не позволил, подняв над головой в развернутом виде служебное удостоверение.

— Я свой! Здесь по поручению подполковника Колмыкова! — громко и внятно выкрикнул я набегавшим милиционерам хорошо знакомую им фамилию. Пароль сработал, милицейские сбились с рыси и слегка отвели от меня стволы.

К двум завывающим сиренам стоящих машин прибавилась третья. Во двор въехал еще один УАЗ с иллюминацией. Этот был уже зеленый и системы «буханка». Из него тоже выскочили мужики в форме, но видя, что райотдельцы уже здесь и ничего, выходящего за рамки дозволенного не происходит, изображать группу захвата они не стали. Сзади ко мне подошла жертва покушения.

Да! Подлого и гнусного покушения на кражу очередной пары вдовьих туфель. Софья Львовна уже полностью пришла в себя и на блюющее содержимое «Москвича» смотрела с вполне осознанным брезгливым презрением. И, надо признаться, я ее понимал, поскольку инфузионный повод для проявления брезгливости уже далеко распространился за пределы зевак, собравшихся вокруг криминального автомобиля.

Дежурный опер, приехавший на дежурной же «буханке», уже вернул мне ксиву и очень внимательно выслушивал мои пояснения относительно происходящего. Я понимал причину сытого удовлетворения во взгляде работника уголовного розыска. Вот так нежданно, как с куста, на него свалилась халявная двухэпизодная палка раскрытой кражи. Разочаровывать я его не стал, иначе, утратив из-под носа одну из двух дармовых морковок, он может перестать должным образом работать по первым сонькиным башмакам. Тем более, что клиент, которого я ему подсуропил, был отнюдь не в альпийских фиалках, а даже наоборот, весь в говне и в родамине. Общаться же с ним в ближайший час-полтора оперу придется очень близко. Ох, и не завидовал же я этому сыскарю!…

Экипажи ГАИ и ОВО, экстренно пригнанные дежурным по пинку из УВД, были отпущены и отбыли нести службу по своим маршрутам и постовым ведомостям. А мы втроем поднялись в директорский кабинет. Софьиного зама остались сторожить участковый и водитель дежурной смены. В кабинете Софья Львовна предъявила оперу свою копию акта установки мной химловушки и рассказала о предыдущей краже. Бьющий копытом инспектор УР тут же отзвонился дежурному и бодро доложил ему о раскрытии кражи. Потом предупредил его, что выезжает на неотложный обыск в адрес злодея. Ни возбужденного дела, ни постановления следователя на обыск, санкционированного прокурором еще не было. Но, логично рассудив, что попавшийся с поличным интеллигентный барыга вскорости непременно расколется, опер решил не размениваться на условности и не терять времени. Будучи уверенным, что дежурный следак никуда не денется и прикроет его правовой нигилизм, работник «угла» решил не миндальничать. Он пообещал дежурному, что сразу же из адреса жулика отправит машину за следователем в РОВД. Как и большинство оперов, этот тоже оказался азартным и охочим до халявы. И это было хорошо. Если в квартире Изевлина все еще находятся стыренные у Софы два месяца назад туфли, то и сегодняшнее ее счастье тоже будет двойным.

Главные трудности начались, когда все мы спустились во двор. Водитель дежурного уазика ни в какую не хотел пускать в свой автомобиль обосранца.

Даже в задний «собачник» УАЗа, предназначенный как раз для перевозки задержанных. В воровском «Москвиче» транспортировать обувного злодея тоже было никак невозможно. Да и не сумеет любитель сонькиных туфель сейчас чем-либо рулить. Уж больно сильно сомлел вороватый Витек. А сесть на его место вряд ли найдутся желающие. Даже без учета лилово-фиолетовой родаминовой пыли, густо припорошившей весь салон. Оставив волжан спорить и разбираться, как они повезут ароматного клиента, мы с Софьей Львовной вернулись в ее кабинет.

Понять по виду Софии, какие настроения преобладают в ее голове, огорчена она или довольна, у меня пока не получалось. Женская душа, она и без этих криминальных свистоплясок, самые, что ни на есть потёмки. Да и бог с ней, я свои обязательства честно выполнил, теперь черед за потерпевшей. А, что до ее горестного разочарования в своем подчиненном, то не мой рак головы.

— А, что Софа, не хочешь ли ты написать мне ту самую бумажку, из-за которой ты мне давеча в лицо кукиши совала? Да еще вдобавок словами хулительными меня срамила всяко-разно? — подойдя к холодильнику, я без спроса достал из него бутылку с нарзаном.

Софья Львовна Мордвинцева сидела за своим столом и опять крутила своей крупной породистой башкой. Дежавю, твою мать! А мне сегодня еще на встречу с Чирком ехать. Никак невозможно мне сейчас вдову лечить. Цейтнот у меня.

— Что, опять? — не отходя от холодильника, недоверчиво поинтересовался я. — Сначала бумажку и только потом все остальное! — не сдавался я ушлой вдове.

— Правда болит! Чего тебе, трудно, что ли? — страдала Софа и, вроде бы, вполне натурально. — Дверь только закрой, не дай бог, кто из волжских балбесов зайдет! Да и моим не надо видеть, как милиционер меня со спины тискает, не поймут. Только плечи и шею…

А если бы тискал спереди, то поняли бы? Странная логика у моей подруги.

Впрочем, их, торговцев, не поймешь… Все было, как в прошлый раз. Но «Ятрань» была предусмотрительно из розетки выключена и потому сегодня все обошлось без ужасающего грохота и жуткого стресса. Встречное заявление Софья Львовна мне все-таки написала. Ради защиты ментов Волжского РОВД от кровожадного прокурора, мне приходилось самоотверженно затыкать амбразуру собственным телом…

Просчитав логистику и, чтобы повсюду успеть, я решил ехать к Блондину вместе с Софьей. Оставив ее в машине за углом детского садика, я скрылся во дворах. Чирок уже ждал меня на лавке дворового скверика. С достоинством пожав протянутую мной руку, информатор не стал растекаться по древу, а сразу начал вываливать добытую информацию. И надо сказать, информация эта была стратегического значения. Даже по криминальным меркам республиканского пошиба. А то и союзного.

— Ты понимаешь, Егорыч!… Выходной контроль, он, само собой у них свой и пропустит все, что Муха велит! Но ведь и экспертизы, когда комбинатовских на чем-то ловят, тоже всегда назначают по одной и той же методике! Что ОБХСС, что следователей всегда интересует только избыток в фарше крахмала, костной муки или лишней воды и соли! Но никто и никогда еще не проверял содержимое сосисок или колбасы на присутствие целлюлозы! Нет пока еще такой методики!

Мой гениальный Блондин едва не подпрыгивал на лавке от крайней степени возбуждения. Его речь не соответствовала уже привычному для меня имиджу асоциального гражданина Черняева. Я слышал речи не дважды сиженного притоносодержателя и мелкого грабителя, но мудрого инженера-технолога.

— Эти ребята каждый день по две тонны бумаги завозят! И, соответственно, потом по две тонны неучтенного дефицита в виде колбасно-сосисочных изделий ежедневно вывозят и реализуют! Пять тысяч рублей каждые сутки, Егорыч, они в карман кладут только на колбасе и сосисках! В день, Егорыч!

Бедолага Черняев завистливо исходил слюной от уже подсчитанных им барышей отчаянных комбинатовских аферистов. Доходчиво, на уровне колбасных обрезков, объяснив мне одну из масштабных схем воровства, Блондин посеял в моей душе нешуточную тревогу.

Распрощавшись с агентом, я возвращался к машине и ломал голову, как я буду реализовывать столь масштабную оперативную информацию. Такую инфу преобразовать в уголовное дело и довести его до суда, есть очень немалая проблема. Ладно, доводить до суда, то не мой вопрос. Моя задача в том, чтобы запустить процессы и сделать их необратимыми. И желательно, чтобы еще самому уцелеть и выжить при этой реализации. Получается, что проблема уже двойная, а то и тройная!

В данном случае, безусловно, имеет место быть хищение государственного имущества в особо крупных размерах. А это ни много, ни мало, а статья 93 прим. тутошнего УК. Самая страшная после измены родине статья. И наказывается она вплоть до высшей меры. Опять же, это при том, что комбинатовские ухари хищают долго, системно, да еще и в составе организованной группы лиц. Так что, мимо баночки с зеленкой и расстрельной стенки эти ребята никак не прошмыгнут. Самая страшная беда в том, что и они это знают не хуже меня. И собственная жизнь им дорога совсем не как память. Соответственно, обороняться они станут без каких-либо сантиментов. Жестко будут отбиваться! Особенно, на начальной стадии своих доследственных взаимоотношений с младшим лейтенантом Корнеевым. Ох, как кроваво они будут защищать свои жизни! Без малейших скидок на сиротство наивного мамлея и на глупость его юных лет.

Главный парадокс заключается в том, что реализация данной информации является единственным путем к моему спасению. Иначе, мне просто не выжить. Даже при всем своем желании, я не имею возможности отступить. Теперь, если не я их, то они меня. Выбора у меня не было.

Софья Львовна исправно дожидалась меня в автомобиле. Находилась она в состоянии крайней задумчивости. Высокий лоб ее красивого лица пересекала продольная морщинка. Наверное, все еще никак не могла понять, зачем заместителю понадобились ее башмаки. А, может, она по другому поводу впала в мечтательность, но в любом случае, сидела Соня на удивление смирно.

— Ну, что Софа, поехали в твой любимый Волжский орган внутренних дел? — начал я выводить из транса обороненную мной от коварного похитителя даму. — Как ни крути, но мы с тобой обещались оперу приехать и допроситься еще до того, как они сводку в УВД подавать будут. Пора нам, солнце мое! И, мало ли, вдруг тебе еще раз несказанно свезло и он там, на шмоне у злодея Изевлина, первую пару твоих туфель нашел?

— Да, хорошо бы, — как-то безучастно отреагировала она, — Сергей, скажи, а какие у нас с тобой отношения? — неожиданно и без всякого перехода ударила меня свинцовым вопросом по темечку вдова.

И вопрос этот, несмотря на всю его кажущуюся безобидность, мне очень не понравился. Ощущение того, что это шах и до мата остается один, максимум, два хода, неприятно овеяло мою, доселе свободную душу. Как же так! Я ведь сделал все, чтобы мудрая еврейская родня жестко вразумила Соньку. Не могли же папенька с теткой не объяснить Софе, что не пара я ей. Должны же были они доказать ей на пальцах, что в одну телегу впрячь не можно осла и трепетную лань! Безродный мент-антисемит, да еще с безбашенной ересью антисоветчины в голове! Такой зять, ну никак не для рафинированной еврейской семьи. Семьи, где вся родня, сплошь люди приличные. Все, как на подбор, либо профессора, либо доктора наук, либо просто достойные торговые люди. А тут, нате вам, мало того, что сирота безродный, еще и контуженный гой из общаги!

Видимо, что-то не сработало. Но демонстративно отрекаться от влюбленной Софьи, обижая ее сейчас, вот так, сходу, мне тоже не хотелось. Во-первых, она хороший человек. Очень хороший! И даже ее вздорная тетка Пана Борисовна Левенштей, тоже вполне себе славная женщина. Вон, как она лыбинского гуся вкусно изготовила! А во-вторых, папа у Софы состоит в должности ректора именно в том университете, который мне все-таки надо бы как-то окончить. Н-да…

— У нас с тобой, душа моя, очень хорошие отношения! Лучших отношений и быть не может, Софа. Чем те отношения, которые у нас с тобой. Опять же, ноги у тебя не так, чтобы очень кривые, и горб не так, чтобы уж слишком большой! — привычно нес я околесицу, пытаясь сбить с толку подругу будней моих милицейских.

К разговору, затеянному заневестившейся вдовой я оказался не готов и теперь пытался перевести диалог в пошловато-шутливую колею. Но попытка эта не проканала, Софья на мое пустословие не отреагировала никак. Ни кулаком в бок меня не ткнула, ни даже словом крепким, как это прежде не раз бывало, не одарила. Поскольку мы уже подъезжали к РОВД, я, сделав вид, что сосредоточился на рулении, прибавил газу. К моему счастью, зайдя в райотдел, мы сразу же попали в лапы к дежурному следователю.

— Где вас носит? — едва не брызжа слюной, шипел следак, — Я уже обыск без санкции оформил, а у меня потерпевшая еще не допрошена! Пошли ко мне в кабинет!

Мы с Софой двинулись вслед за капитаном на третий этаж в следственное отделение. Допроситься надо было и мне, поскольку роковую химловушку устанавливал я. И еще так получалось, что вороватого заместителя Софьи формально задерживал тоже я. А ведь они потом меня еще и в судебный процесс свидетелем вызовут!

На десерт нас, вернее, Софью Львовну, следователь порадовал изъятыми у Изевлина туфлями. Теми, что фигурировали в эпизоде двухмесячной давности. Вместо благодарности, мне пришлось немного огорчить капитана и объяснить ему ситуацию с отказным по первой краже. Следак скривился, как от объявления, что его несовершеннолетняя любовница родила ему двойню. Но подставлять Колмыкова перед прокурором с фальсификацией отказняка по первому заявлению гражданки Мордвинцевой, он не посмел. Засунув свои принципы куда-то там себе поглубже и провернув их там по часовой стрелке, капитан начал допрашивать Софью только по сегодняшнему эпизоду.

— Ты его уже допросил? — задал я следаку скребущий душу вопрос.

— Конечно допросил! Опер обыск уже провел без возбужденного дела и без всякого поручения, а я только потом его допросил. Слава аллаху, теперь вот и вас допросил наконец-то! — следователь явно испытывал облегчение от того, что вся эта туфельно-родаминовая авантюра начала как-то вползать в процессуальные рамки УПК.

— Признался? — продолжал я выведывать тайну следствия у процессуально независимого лица.

— А куда ему деваться? Ты же его с поличным взял и туфли по старому эпизоду у него изъяли. Чин по чину изъяли, при понятых-соседях. Да и не в том он состоянии, чтобы хвостом крутить. Он, кстати, почти не слышит, ты чего там с коробкой намутил? Смотри, если он в прокуратуру жалобу накатает, прокурор мимо нее не пройдет!

— Да хрен с ним, пусть катает, пока ему экспертизу проведут, слух у него уже восстановится, — отмахнулся я, — Ты лучше скажи, задавал я вопрос следаку, зачем он эти туфли хищал? На хрена ему бабская обувь? Корыстный мотив?

— Не корыстный, — помотал головой следак и повернулся к моей подружке.

— Чем вы, Софья Львовна, так Изевлину насолили? Где вы ему так дорогу перешли? — капитан с любопытством разглядывал уставшую, но по-прежнему прекрасноликую директрису «Светланы».

Софья от такого кунштюка аж дернулась. Было видно, что она не играет свое удивление и действительно не понимает происходящего.

— Я? Ему дорогу?? — ее и без того огромные глаза округлились, — Да я ему свое место передать хотела! И его кандидатуру на универмаг практически уже согласовала в Управлении торговли! — она обессиленно сникла.

— Скажите, Софья Львовна, а он об этом знал? Вы говорили Изевлину о таких его карьерных перспективах? — следователь с интересом ждал ответа.

— Нет, не говорила. Во-первых, только на прошлой неделе все определилось более или менее, а потом, просто хотела сделать сюрприз.

— Эх, Софья Львовна, Софья Львовна! Вам бы надо было ему хотя бы намекнуть. Ведь Изевлин уже три года в замах ходил до вас, а по всем его раскладам, это он должен был занять директорское место. Но из Торга прислали вас и опять он остался лишь замом. Вот и поехала крыша у мужика! А сюрприз у вас получился, тут уж никак не поспоришь! — следак покосился на меня.

После соблюдения всех процессуальных урядиц, мы с Софой поехали к ней. Сразу сваливать домой, не прояснив поднятый ею вопрос относительно наших отношений, было бы как-то неправильно. Возврат любимых туфель, конечно же, в какой-то степени компенсировал ей предательство заместителя и, соответственно, утрату веры в человечество. И это хорошо. Плохо то, что эта пылкая и своенравная вдова что-то там себе напридумывала и все решила за меня. Так или иначе, но воспринимать себя ее очередной потерей, мне не хотелось. Она и без того уже вдова. Впрочем, и чьим-то приобретением я себя считать тоже отказывался. С высоты своей замшелой будущной мудрости я точно знал, что в отличие от черствых и примитивных мужчин, женщины произошли не от диких бразильских обезьян. Они, вместе со своими гормональными качелями, безусловно, появились откуда-то из далекого космоса. Следовательно, и логика у них тоже своя, загадочная, ни в коей мере общечеловеческой не поддающаяся. Тараканы в их голове тонкие и хрупкие. Поэтому лишний раз ломать психику ставшей мне по-настоящему близкой барышни и быть очередным ее болезненным разочарованием я не хотел.

Зайдя в квартиру, Соня небрежно бросила у входа сверток с возвращенными туфлями. Меня это покоробило. Столько суеты и нервов было потрачено на их возврат! Один лишь коллапс с «Ятранью» чего стоил моей расшатанной психике. А она эти туфли швырнула, будто пустой пакет от молока. Хотя и я, и даже коварный жулик Витёк Изевлин доподлинно знаем, что обувь для нее, есть предмет поклонения и страсти.

— Душа моя, ты чего такая пасмурная? Все же получилось и ты даже не в пролете!

Обувку тебе вернули, подлого Витьку Изевлина наказали, так чего же ты жало плющишь? — притворялся я идиотом, делая вид, что не понимаю причин ее меланхолии.

— Руки мой, ужинать будем, — отмахнулась по-прежнему нерадостная хозяйка дома. — А за туфли тебе спасибо, честно говоря, не верила я, что ты их отыщешь, да еще и жулика поймаешь! — потихоньку все же начала оттаивать Софья.

Ужинали мы в более непринужденной обстановке, но радостной Софа все равно не выглядела. В благодарность за ночлег и ужин и, чтобы как-то развеселить вдову, я начал рассказывать ей про злоключения трамвайного персонала и про секс-бесчинства рукастого маньяка. К моему удивлению, Соня беды притесняемых женщин приняла близко к сердцу. Она даже передернулась, видимо, представив себя на месте прихваченных трамвайных дам.

— Ужас какой! Но ведь ты же его поймаешь? — не столько вопросительно, сколько утверждающе, спросила она меня, — Сережа, его обязательно надо поймать!

— Попытаюсь, только ведь я не в Волжском, а в Советском райотделе служу, душа моя!

И ты скажи мне, куда ты из своего универмага уходишь? Или это секрет?

— Секрет! — моя домохозяйка налила мне чаю в большую фарфоровую кружку, которую специально для меня принесла вчера из закромов «Светланы» и продолжила, — но тебе я скажу, — На следующей неделе директор Облторга подпишет приказ о моем назначении заместителем директора ЦУМа. Там директор через полгода уходит на пенсию и на его место планируют назначить меня.

Вот это карьера! В тридцать-то лет! ЦУМ, это главный и самый большой универмаг области! С другой стороны, при таком папе, ничего в этом удивительного нет. Слава богу, живем в стране с равными для всех возможностями…

Софья будто бы читала мои мысли. Она строго посмотрела на меня.

— Между прочим, я Плехановку с красным дипломом окончила! И поступала в нее сама! И в этом назначении мой отец никак не участвует! — она снова начала терять ровное расположение духа.

Надо было уводить ее и от этой темы, иначе перевозбудившаяся вдова сама не уснет и мне не даст выспаться.

— Софико, а расскажи мне про мясокомбинат, что там за люди им руководят?

Решил я совместить полезное с полезным. Софу от неприятных мыслей отвлечь и дополнительной информации по проблемному объекту почерпнуть в свою оперскую копилку.

— А что мясокомбинат? Кто тебя там интересует? И чего вдруг ты про него спросил? — вместо ожидаемого мной состояния расслабленности, Софья заметно напряглась.

— Тебе чего там надо, ведь твой участок в городе и до комбината от него далеко? — моя заботливая напарница по отлову вороватых засранцев забеспокоилась не на шутку.

— Ничего мне там не надо, просто мой старший, чей это участок, в больницу слег, а стало быть, мне придется через неделю его территорию обслуживать. Как только закончится моя командировка в Волжском, так и повесят на меня мясокомбинат.

Мордвинцева еще больше загрузилась. Было видно, что перспектива такой моей ротации ее не радует.

— Сергей, а чего ты в районе прозябаешь, мозги у тебя светлые, в университете учишься, может тебе в городское УВД перейти? — небрежно, как о чем-то обыденном поинтересовалась Софья Львовна.

— Я, Соня, в милиции без году неделя. И потом, образование у меня неоконченное, а значит, номер мой шестнадцатый и место мое в районе на земле! — провел я курс краткого милицейско-кадрового ликбеза для заботливой вдовы.

— Ерунда! — легкомысленно отмахнулась вдова, — Завтра я переговорю с отцом и через неделю, из этого долбанного Волжского сразу выйдешь на службу в городское УВД.

Предложение было до крайности заманчивым, но настолько же и странным и неприемлемым.

— Софа, душа моя, я тебя не о переводе спросил, я тебя попросил по мясокомбинату мне глаза приоткрыть! — начал я загонять в прежнюю колею заботливую девушку.

А девушка смотрела на меня, как обвязанного гранатами панфиловца, незавидная судьба которого через самое непродолжительное время должна завершиться под беспощадным вражеским танком.

— Не надо тебе туда, плохое это место! И место плохое, и ты слишком уж неправильный мент для такого места, — подруга уже забыла пытать меня на предмет наших отношений и изо всех сил пыталась достучаться до моего разума.

— Я тебя уже немного знаю, а где не знаю, там чувствую. Ты ведь не просто так меня спрашиваешь про мясокомбинат? — она хмуро посмотрела на меня.

Крутить бейсы неглупой Соне было непродуктивно, она явно что-то знала о гадюшнике, из которого я ждал беды. И я решил не играть в многоходовки.

— Мне все равно придется выйти на ту землю. И все равно придется залазить в комбинат. Я уже и так туда залез. То, что ты видишь на моей голове, это оттуда. Вопрос только в том, сунусь я туда через неделю, как слепой щенок или хоть что-то буду знать об этой помойке. Если можешь, помоги мне, Соня, расскажи.

А Соня в это время совсем другими глазами осматривала шрамы на моей голове, надо сказать, уже неплохо прикрытые отросшими волосами. Сейчас ей, совершенно точно, было не до выяснений нюансов в нашей с ней лавстори.

— Никто ничего точно не знает про дела, которые там творятся. Но то, что там крутятся огромные деньги и, что деньги эти левые, известно даже мне. Если бы не Сергей Викторович, то всех бы там давно пересажали. Но у Мухи везде связи и все от него кормятся. Поэтому, тебя свои же и уничтожат! — рот у Соньки некрасиво скривился и она вдруг начала подвывать.

Обычно она старалась производить впечатление, а тут было видно, что ей все равно, как она сейчас выглядит.

— Ваш генерал никогда не пойдет против Мухи. И прокуратура не пойдет. — немного успокоившись начала между всхлипами излагать Софа, — Каждую пятницу шофера милицейских и прокурорских начальников города и области заезжают на территорию комбината и выезжают оттуда с полными багажниками.

— Я примерно знаю на чем они деньги делают. Про одну схему знаю достаточно детально. Но Плехановку я не заканчивал. Даже на тройки. Сонь, подскажи, как хлопнуть этих упырей, а? Чтобы надежно и чтобы они не спрыгнули, — я просительно уставился на расстроенную и испуганную Софу.

— Торопить я тебя не буду, неделя у меня еще есть, ты подумай пожалуйста, на чем их зацепить.

— Хорошо, я подумаю, — с какой-то отрешенностью произнесла она и начала убирать со стола.

Сегодняшняя обязательная программа была бурной. Может быть, Софа набирала эмоций впрок или таким образом пережигала в себе тревоги и страхи. Однако крайним в ее треволнениях как всегда оказался я. Изо всех сил стараясь измотать и тем самым отвлечь вдову от рвущих ее сердце переживаний, я сам выдохся и обессилел. Пока дополз до кухни и размародерил вдовьи запасы нарзана, она перестелила постель. После почти литра шипучей минералки, да еще на свежих и сухих простынях, я снова почувствовал себя венцом природы. Софья Львовна, тоже стала эмоционально поуравновешенней и носом уже не шмыгала.

— Я тебе очень благодарна, спасибо тебе! — без надрыва и очень спокойно произнесла она.

— Носи, не стаптывай! — расслабленно и абсолютно бездумно ответил я, дождавшись наконец благодарности за возвращенные импортные шузы.

— Я не за туфли. Я за то, что моя жизнь раскрасилась, раньше она серая была.

Я скосил глаза. Сонька, подперев щеку, смотрела куда-то мне за ухо, туда, где кроме стены ничего не было. И было понятно, что ничего она там не видит. Ощущение было, что взгляд ее направлен внутрь себя самой. Несколько секунд я мучился и пытался понять, где и когда мне довелось увидеть это лицо и этот взгляд. Вспомнил и понял, как только Соня подняла на меня глаза. Выражение этого лица и этих глаз я видел в дальнем углу старой ташлинской церкви. Саму икону Богородицы я так и не вспомнил, а глаза и печальную умиротворенность того лика я видел сейчас перед собой.

— Ты чего? — тревожно потеребила меня за плечо снова земная Сонька, — Что с тобой?

— Со мной все хорошо. Потому, что ты здесь, потому, что ты рядом. Я тоже тебе очень благодарен…

В трамвайно-троллейбусное управление я приехал к восьми утра и сразу пошел искать профком. Профком я нашел, но дверь его оказалась закрытой. Председателя, того самого мужика, который с трибуны Волжского РОВД вчера переживал за своих водительниц, я обнаружил в депо ТТУ. Было видно, что кабинетным бюрократом он не был и прямого общения с трудовыми массами не чурался. Петр Васильевич Карабанов стоял в окружении женщин, что-то от них выслушивая. Тетки, напоминая собой стаю индюшек, о чем-то наперебой галдели. Я напрягся. Не дай бог, если за прошедшие сутки опять кого-то из здешних красоток прищучил рукастый ловелас. Тогда они мне самому прямо сейчас все и поотрывают. И не только руки. Отомстят, так сказать, за все свои страхи и чьи-то беспонтовые хватания. Без малейшей жалости и снисхождения. И не принимая моих оправданий, что сам я ни разу не маньяк. Что служу я в Советском РОВД, а вовсе даже не в Волжском, они тоже слушать не станут. Я слишком хорошо помнил диалектический постулат, что именно булыжник, а никак не разум, является главным оружием возмущенного пролетариата. Вряд ли у здешних пролетарок, измученных непоследовательными приставаниями маньяка, головы устроены как-то по-другому. А то, что кипит их разум возмущенный, вчера было видно и без очков.

— Здравствуйте, Петр Васильевич! И вы, девушки, тоже здравствуйте! — приветливо поздоровался я с возбужденными тетками, большинству из которых было за сорок.

Профсоюзник и трамвайщицы, повернувшись ко мне, удивленно замолкли, оглядывая незнакомого им вежливого парня в партикулярном платье.

— Я из милиции, буду вашего туалетного разбойника искать! — сообщил я им.

Председатель, узнав меня, протянул руку, а бабы недружелюбно загалдели. Все правильно, натерпелись они за четыре месяца от писькохватальщика. А тут вот он я! И пусть не маньяк, но, хоть кто-то! На ком можно и душу отвести, и свою обиду на тяжкую бабью долю выместить. Вполне себе достойный мальчик для битья. Тем более, что как раз молод, да еще и мент.

— И как же ты его искать будешь? — спросила меня молодая, чисто одетая женщина, после того, как дамы в робе и в оранжевых безрукавках вдоволь проорались.

Чтобы сдвинуться в общении с мертвой точки, надо было чем-то сбить их агрессию. Тетенек надо было как-то расположить к себе или, на худой конец, чем-то их развеселить. Впрочем, касательно женщин, это почти одно и то же.

— Все будет строго по научной криминалистике и по закону, девушки. Мы с вами пойдем путем проведения следственного эксперимента с последующим опознанием, — заверил я страдалиц. — Для этого мне сначала у вас тут всех пострадавших от маньяка определить надо.

— Ну вот они мы! Тут почти всем досталось! — бойко выдала мне интересующие меня сведения миловидная особа в приталенной синей спецовке, — И еще почитай полтора десятка нас таких, которые бестолку пострадали.

И, как-то особого стеснения я в них не заметил, когда почти все присутствующие согласно закивали. За исключением лишь товарища Карабанова и еще двух теток, которыми маньяк по какой-то причине пренебрег.

— Ну вот и отлично! Тогда после обеда и начнем! Я стану каждый день к той уборной привозить подозреваемых, а вы будете опознавать, его это рука или нет. Придется немного потерпеть, но зато за месяц, ну, максимум, за полтора, я думаю, мы с вами его обязательно определим! — бодро ознакомил я присутствующих дам с научной методикой опознания маньяка и параллельного отсева всех непричастных мужчин мегаполиса.

— Вы, девушки, даже не сомневайтесь, полгорода проверим, но с вашей помощью мы этого злодея обязательно поймаем! — бодро завершил я веселую шутку милицейского юмора, логично ожидая понимающих улыбок женщин.

Председатель профкома ТТУ товарищ Карабанов как-то не совсем уверенно, но все же выразил солидарность профкома с законом и советской милицией. Сделал он это, поочередно оглядывая женщин и мелко кивая им головой. Тем самым как бы одобряя науку криминалистику и мой сыскной оптимизм.

Наступило гробовое молчание. Женщины в робе и та, что в чистом, смеяться никак не желали. И Петр Васильевич в создании веселого настроения меня не поддержал. Смеяться одному над собственной шуткой мне тоже не хотелось.

— А как-то по-другому нельзя, товарищ милиционер? — слегка покраснев, поинтересовалась миловидная тэтэушница в синей робе, — Уж слишком больно он хватает! И не надо полгорода! Может, вы его без этого научного опознания как-нибудь попробуете найти? — смущенно улыбнулась мне милая дамочка.

Остальные женщины загомонили, присоединяясь к просьбе подруги, а я даже растерялся от такой их реакции. Объяснять, что это была всего лишь шутка и подставлять свои прелести толпам мужиков им не придется, я на всякий случай, не стал. Да уж, подзабыл я махровые советские времена, не так, наверное, нынче шутит с народом милиция. Или она вообще тут с народом никак не шутит? Н-да!…

Из сложившейся не совсем простой ситуации надо было как-то выбираться. И выбираться с миром. По возможности, без болезненных репутационных, то бишь, без дисциплинарных для меня потерь. Выговора мне совсем не хотелось. В прежнем своем бытии ладить с женщинами я вроде бы умел неплохо. С ними, главное, не вступать в бестолковые и продолжительные пререкания. И, самое главное, следует вовремя им уступить. Им это нравится.

— Ну как можно отказать таким симпатичным девушкам?! — привычно пошел я на поводу у окруживших меня просительниц. — Всю жизнь из меня такие как вы красавицы веревки вьют! — махнул я рукой, изобразив полнейшее отчаяние юного подкаблучника. — Придется мне опять пойти на сделку с совестью и закон ради вас нарушить! — я сделал вид, что задумался, а потом продолжил, — Только тогда уж и вы меня не подведите, и про этот наш разговор никому не рассказывайте, годится? — простодушно оглядел я их. — А то дойдет до моего начальства и придется все делать по закону!

Тетеньки опять загалдели, но уже улыбчиво, с нотками облегчения и благодарности. Все они, включая товарища Карабанова, клятвенно заверили меня, что никому и никогда не проговорятся о моем отступлении от правил. Плохо ли, хорошо ли, но расположить к себе барышень, натерпевшихся от генитального щипача мне всё же удалось. И пусть, не всех, но все они, быть может, мне и не понадобятся. Лишь бы до сурового милицейского руководства не дошли слухи о моих процессуальных новациях в следственно-розыскной деятельности…

Под занавес председатель профкома сообщил, что директором ТТУ уже спущено в отдел капстроительства распоряжение о постройке вместо проблемного дощатого сортира капитального кирпичного сооружения.

— Все, мои дорогие, теперь, как только строители вернутся из подшефного колхоза, так за два-три дня они вам там каменный туалет поставят. И даже свет вам туда проведут! Раньше никак! До конца уборочной их не отпустят!

Женщины особо не воодушевились и карабановского оптимизма не приняли.

— Васильич, мы и без лампочки не промахнемся, а строители из колхоза только месяца через полтора, не раньше вернутся! А до того как нам быть? — в женских голосах вновь начали проявляться тревога и глухое недовольство.

— Бабоньки, так вот же товарищ милиционер специально для этого к нам прибыл, он вас в обиду не даст, он этого подлеца обязательно поймает!

Прожженный профсоюзник лихо перевел стрелки и все внимание теток на меня. Мне оставалось лишь согласно склонить голову.

Переписав из присутствующих всех, кого коснулась рука извращенца, я в компании женщины в цивильном, оказавшейся диспетчером, пошел в ее конторку. Там находился интересующий меня график подвижного состава и, вдобавок, оказалась еще одна тетка. Которая была более почтенного возраста, чем та, что привела меня. Мне были предложены чай с вареньем и домашнего изготовления плюшки. Та, с которой я пришел, несмотря на свои лета «за тридцать», демократично сочла меня за ровню и назвалась просто Верой. А старшая вторая, без излишнего кокетства и претензий на что либо, представилась Любовью Михайловной. Обе они горячо выразили полнейшее понимание важности стоявшей передо мной задачи и проявили готовность всемерно помогать мне.

— Скажите, Вера, а как так получилось, что этот греховодник и до вас добрался? — начал я расспрашивать угощавшую меня женщину, — Ведь вы здесь, а тот злосчастный туалет аж на другом конце города находится? Или вы в той диспетчерской тогда работали?

Вера, заботливо подкладывавшая на мое блюдце варенье, отрицательно покачала головой и вздохнула.

— Я тут второй месяц диспетчером, а раньше я на линии работала. Вожатой.

За приятной беседой и поеданием домашней выпечки мне удалось кое-что выяснить. Выходило, что пока еще неизвестный мне половой агрессор свою разбойничью деятельность начал в апреле этого года. Оказалось, что самой первой его жертвой случилась некая Сутормина Галина. Девица видная, но, по общему мнению моих собеседниц своенравная и слишком много о себе понимающая. И на данный момент, уже два месяца, как из ТТУ уволившаяся. Этой Суторминой, поначалу и досталось больше всех от рукастого мучителя.

— Сначала этот охальник только ее и щемил. Почти каждую смену внимание он ей оказывал, — без особого сочувствия к Суторминой поведала мне Вера.

— Точно! Это из-за него она и уволилась, — подтвердила Любовь Михайловна.

Данное обстоятельство уже было реальной зацепкой и давало хоть какой-то намек для выявления причинно-следственной связи. Поговорить бы с ней, с этой, много о себе понимающей Суторминой Галиной. Отчего это у маньяка такая устойчивая симпатия к ней приключилась? Почему так сложилось, что он на ней сосредоточился? Кто он? Соблюдающий инкогнито добрый знакомый или тайный поклонник из числа пассажиров?

— Скажите мне, девушки, а, что за человек она, эта Галина Сутормина? Мне показалось, что вы не очень по-доброму о ней вспоминаете? Или?… — не стал я мудрить и напрямую поинтересовался о любимице тайного эротомана Гале.

— Не показалось тебе, не заслужила она, чтобы добром ее вспоминали! — Вера поджала губы, а старшая соседка по диспетчерскому офису ей поддакнула.

— Злая она на язык и за зубами его держать не умела. Как про других, так не стеснялась сплетни распускать, а сама шибче всех на передок слаба была! — Любовь Михайловна заговорщицки подмигнула мне в сторону вдруг озаботившейся чайником Веру.

Женский коллектив, это почти всегда переполненный кладезь с очень интригующей информацией. И он, этот кладезь, зачастую является подарком для любителя пошлых сплетен или для какого-нибудь мента. Взявшегося, к примеру, за поиск сексуального озорника. Впрочем, тот, кто сможет провести четкую грань между, вроде бы, никчемной досужей сплетней и полезной оперативной информацией, пусть первым бросит в меня камень!

Поначалу трамвайные диспетчеры мялись, поджимали губы и мой интерес относительно взаимоотношений в коллективе удовлетворять не рвались. Но постепенно, где мытьем, где катаньем, а порой с использованием тонких провокационных вопросов, мне все-таки удалось кое-что выяснить про слабую на передок Галю Сутормину. Говорила в основном Любовь Михайловна, время от времени, поглядывая на Веру, как бы согласовывая с ней свою откровенность. А когда та после телефонного звонка вышла из диспетчерской, то ветеранша ТТУ уже разговорилась на полную катушку.

Постепенно Санта Барбара трамвайно-троллейбусного управления стала открываться в моей голове своими колоритными картинками. Страсти здесь порой кипели шекспировские. Сказывалась чрезмерная концентрация женщин на одном квадратном километре. И дело даже не в том, что мужиков в ТТУ было так мало. Дело в том, что женщин здесь было слишком много. Мне повезло с собеседницей, она не только владела обширной информацией, ей еще и очень хотелось ею поделиться. Видимо, у этой заслуженной женщины давно не было рядом свежих ушей, да еще таких благодарных. Внимающих с самым живым искренним интересом и побуждающих ее к потокам новых слов. И эти слова ее саму пьянили. Мне оставалось лишь время от времени округлять глаза и поощрительно удивляться.

Оказывается, моя новая знакомая Вера и сильная своей слабостью Галина Сутормина в недалеком прошлом были соперницами. Они непримиримо конкурировали в борьбе за внимание некого Эдуарда Сарайкина. Этот Сарайкин был восхитительно холост и числился на предприятии маляром, хотя сам он называл себя художником. Он заслуженно слыл в ТТУ завидным женихом. Помимо жуткого гендерного перекоса на одном отдельно взятом предприятии, в активе Эдуарда присутствовала яркая харизматичность творческой личности. Выражавшаяся в его почти чеховской бородке и в легком косоглазии. Которое при желании всегда можно было расценить, как томную загадочность взора художника. И еще его отличало умение легко оперировать культурными словами. На фоне и без того немногих мужчин трамвайно-троллейбусного коллектива, привычно объяснявшихся с барышнями-водительницами на русском матерном, Сарайкин выглядел аристократом. Он мог разговаривать с женщинами хоть пять минут, хоть десять и при этом, совсем не прибегая к ненормативной лексике! Эта его особенность уже сама по себе подкупала женщин своей необыкновенной утонченностью. Отдельно стоит отметить, что Эдуард не стеснялся делать дамам комплименты. А некоторых он даже приглашал в свою пропахшую растворителем и красками кандейку, которую он называл мастерской художника, чтобы попить там чаю. Женщин ТТУ, не сильно избалованных вниманием благородных мужчин из числа творческой интеллигенции, подобное обхождение чрезвычайно интриговало и влекло.

— Все хорошо у Верочки с этим художником наладилось. Они вроде бы и жить вместе стали, да эта стерва Галька все порушила! — распереживалась о несчастье своей сослуживицы Любовь Михайловна, — Увела эта сука ее мужика, а ведь Вера на втором месяце была! Эх, да что там, все вы мужики одинаковые! Кобели и сволочи! — логично завершила свое повествование мудрая женщина, вдруг озлобившись и смерив меня неодобрительным взглядом.

Прерывать продуктивно начатый разговор и терять всезнающую собеседницу мне совсем не улыбалось. Надо было быстро и убедительно доказывать внезапно осерчавшей бабушке, что я-то как раз не такой. Что ни фига я не кобель и даже местами не сволочь. Пожаловаться ей на свою врожденную импотенцию, что ли? А что, способ проверенный, работает как автомат Калашникова, безотказно. Женщины в таких случаях обычно теряются, и начинают относиться ко мне убогому очень бережно и порой с далеко заходящим состраданием. Но нет, не тот вариант, слишком уж пожилая и словоохотливая она женщина, эта баба Люба. Наверняка не удержится и через полчаса кому-нибудь по секрету расскажет про мою беду. И уже через час, со скоростью лесного пожара печальная весть накроет весь трамвайный коллектив. А меня здесь уже многие знают. Так-то пофиг, я здесь ненадолго, но местные молодайки своим сочувствием замучают, это факт. И тогда мне точно, не до оперативно-розыскных мероприятий будет.

— Не такой я, Любовь Михайловна, совсем не такой! Меня самого жена бросила, — я состроил скорбное лицо под суровым взглядом моралистки.

— Пил, небось? — недоверчиво, но потеплевшим голосом спросила бабушка.

— Непьющий я. Совсем непьющий! И даже не курю, — методично продолжал я давить на жалость много повидавшей женщины.

— Так чего ж ей не хватало-то, жене-то твоей? — недоуменно выдохнула баба Люба, — Вот ведь бабы суки какие, мужик не пьет, не гуляет, да еще и не курит! — мигом пересмотрела свое отношение ко мне сказительница, — Постой, а давай мы тебе у нас хорошую девку подберем? И женись! — вспыхнула она идеей, которая ей сразу же понравилась. — А что, у нас тут, знаешь, какие хорошие девки есть!

Вроде бы получилось свернуть бабку с тропы войны полов и надо бы продолжить оперативно-следственную работу. Неровен час, вернется Вера на свое рабочее место и красноречие моей информаторши сразу угаснет.

— Я согласен, Любовь Михайловна, но мне сначала вашего рукоблуда поймать надо! Если не поймаю его, то попрут меня со службы и тогда не до женитьбы мне будет, — печально вздохнул я, — Вы уж мне помогите!

— Спрашивай! — с пониманием отнеслась к моему служебному рвению добрая женщина. — Все тебе расскажу, я тут все про всех знаю! — она поудобнее уселась на своем дермантиновом стуле с вышитой подушечкой на сиденье.

— Что за человек этот Сарайкин Эдуард? Может, это он к туалетному непотребству разохотился? — выдал я первую пришедшую на ум версию.

Любовь Михайловна пожевала губами и ненадолго задумалась, глядя в окно.

— Может и он. Мне этот художник никогда не нравился! И с Верой он, опять же, очень нехорошо обошелся. Точно, он это! — уже уверенно подтвердила мои подозрения сопереживающая Вере ветеранша ТТУ, — Он, паскудник, кроме него больше некому!

— Зря ты, тёть Люб! — раздался от двери негромкий верин голос, — Эдик как раз в больнице лежал, когда Гальку первый раз этот гад прихватил. Да и уехали они из города к его матери в Октябрьск, как только он из больницы выписался. Почти уж два месяца, как они там живут.

— Точно! Художника тогда по башке кто-то стукнул, — с видимой неохотой признала сарайкинское алиби Любовь Михайловна. — А ты, Верка, дура жалостливая, еще и в больницу к этому косоглазому ходила! — она укоризненно повернулась в сторону своей молодой подруги.

Вера торопливо взяла со своего стола какие-то документы и опять вышла.

— Переживает! — вздохнув, пояснила мне баба Люба, — Да было бы из-за кого!

— Любовь Михайловна, а кто по голове художника Сарайкина стукнул? — поинтересовался я по инерции, — Это он здесь с кем-то подрался? С кем? И почему он косоглазый?

— Не дрался он ни с кем, в городе его побили, вроде бы. По башке сзади дали и все, — без малейшего сочувствия к ударенному Эдуарду отмахнулась она. — А почему он косоглазый, так это мне неизвестно, косоглазый и всё тут!

Дверь, через которую минуту назад удалилась расстроенная Вера, вновьприоткрылась и в проем просунулась рыжая голова в очках и в фуражке. Помимо фуражки и очков, голова имела добродушное конопатое лицо и принадлежала она нескладному крупному парню годов двадцати пяти.

— Тётя Люба, чего тут вам поправить? — косясь в мою сторону, обратился рыжий к диспетчерше, — Меня Степаныч послал, говорит, заявка от вас была.

Только теперь я заметил деревянный ящик с плотницким инструментом в его руках. Во время своего монолога парень продолжал исподволь изучать меня.

— Эк, проснулись! Она уже второй месяц у вас, эта заявка! Жара, а окно ни открыть, ни закрыть невозможно, — насела на рыжего моя собеседница.

Как же не фартит женскому контингенту ТТУ с ассортиментом женихов! И без того немногочисленные мужики здесь либо рыжие, либо косоглазые! Это ведь, кажется, Петр Первый издал указ, в котором рыжих и косоглазых допускать к свидетельству по уголовным делам строго запрещалось?

Я терпеливо молчал, ожидая ухода плотника. При третьем лишнем баба Люба с прежней своей откровенностью сплетничать не будет. Рыжий еще покрутился у окна, померил створки раскладным метром и ушел.

— Кто это, Любовь Михайловна? — привычно, как это свойственно каждому оперу пылесосить любую информацию, поинтересовался я личностью конопатого.

— Пашка, плотником работает в нашей АХЧ. Хороший парень, — похвалила она рыжего, — Безотказный и работящий. Он тоже за этой профурсеткой Галькой Суторминой таскался, только слишком уж он прост для нее был. Отшила она его. Ты его себе в помощники возьми, он парень простоватый, зато крепкий и добросовестный. Пашка главный дружинник у нас. Мужиков и так мало, так они еще и гнушаются на дружину ходить. А из одних баб какая дружина! Вот Пашка и выручает. Он никогда не отказывает и отгулов за дежурства не требует.

Вернулась Вера и до того откровенный разговор с бабой Любой, скомкался. Пополнив со слов диспетчеров список потерпевших и поблагодарив их за угощение, я направился в депо. Мне нужно было найти место, где тетки пьют чай, ругают мужиков и перемывают кости друг другу.

Таким местом в депо оказалась бытовка, в которой я провел в общей сложности больше трех часов. И потерянным это время я бы назвать не решился. Женщины менялись, не задерживаясь за столом подолгу. Они приходили и, попив чаю, строго по часам уходили к своим трамваям, чтобы снова ехать по маршруту, а я оставался. Уже дважды сбегав побрызгать, я мужественно продолжал чаевничать с каждой новой компанией перекурщиц. Меня уже знали по имени и почти не стеснялись. И все наперебой старались чем-то угостить. В осваиваемой мной среде наступило именно то состояние, когда имело смысл задавать вопросы, чужим меня здесь уже не считали.

Если утром на меня недружелюбно косились, то сейчас не таясь отвечали на все вопросы, которые я задавал.

Лихоимец разнообразием трамвайщиц не баловал. Контактировал он с ними исключительно в сумерки или в темное время суток. Щемил он их всегда молча. Какое-то время, под аккомпанемент визга, он их придерживал, а потом, так же, молча, отпускал и исчезал. Те, которым со злодеем пришлось пересечься не единожды, по опыту уже знали, что дальше несанкционированного хапка затейник не идет. Поэтому на второй и, тем более, на третий раз, они реагировали уже чуть спокойнее. Но по-прежнему, без понимания чужой слабости к изыскам. И оттого каждый раз очень сердились. Позже, после доверительных коллективных бесед с дамами я понял, как мне показалось, главную причину их раздражения.

— Сволочь он! Если есть интерес к женщине, можно ведь по-человечески подойти, зачем так-то хватать?! — горячилась одна из моих собеседниц. — У нас в депо баб, больше половины разведенных! А вокруг либо одни алкаши, либо женатые. Нету мужиков!

Сидящие рядом за длинным столом бытовки женщины, согласно зашумели.

— Да пусть даже женатый и пусть выпивает! Лишь бы меру знал. Да я сама налью, главное, чтобы все по-человечески было, по согласию! — понимающе вторила ей, сидевшая рядом коллега, нервно крутя в пальцах доминошку.

Разговор соскальзывал в иное русло, никак не соответствующее стоявшей передо мной задаче. При всем своем сочувствии к женщинам, я понимал, что озвученную проблему, да еще в масштабах всего ТТУ я решить не смогу. Но зато я по-прежнему был готов принимать все доступные мне меры к розыску самовольного захватчика их гениталий.

Среди всех прочих бед и чаяний, которыми охотно делились женщины, проскальзывали и крупицы интересующей меня информации. Уже дважды и от разных тетенек мне прилетело, что у Суторминой все-таки был поклонник из числа пассажиров. Обе источницы, каждая по отдельности поведали, что это был молодой самец не то кавказской, не то азиатской наружности. Был он невысокий и коренастый. И та, и другая ехали с работы на трамвае, который вела Галя и они утверждали, что нерусский пассажир стоял у двери в кабину и настойчиво пытался общаться с их коллегой. После некоторых колебаний мне даже выдали адрес, по которому в Октябрьске со своим косоглазым бойфрендом сейчас проживает Сутормина. До этого заштатного городишки было больше ста километров. Для себя я твердо решил, что если Софья Львовна откажет мне в льготной аренде своего авто, то в эту далекую зажопину на общественном транспорте я не поеду.

Сходив с Верой на обед в ведомственную столовую, и узнав, до которого часа она работает, я продолжил свою оперативно-розыскную деятельность на территории предприятия. К тому времени, когда вечером на проходной мы встретились с младшей диспетчершей, о коллективе ТТУ и о его незримых течениях я знал, если не все, то очень многое. И обоснованно надеялся, что выяснил немало для себя полезного. Но большую часть моей головы занимал таинственный пассажир нерусской наружности.

Жила Вера неподалеку от своей работы, всего в четырех остановках, поэтому медленно прогуливаясь, провожались мы с ней пешком. Метров через двести она взяла меня под руку. А еще через два километра я знал почти все то, что было пережито их любовным треугольником. Имеется в виду тот самый равнобедренный треугольник, состоявший из двух первых тэтэушных красавиц-водительниц и одного маляра-интеллигента всё того же ТТУ.

— Зайдешь? — глядя куда-то на левый лацкан моего пиджака, спросила Вера, когда мы остановились напротив ее подъезда. — У меня кофе хороший есть!

Не зайти было нельзя. Было бы большим свинством теперь к ней не зайти. Утро сегодняшнего дня и весь вечер, вплоть до этой вот минуты, я, с цинизмом прозектора ковырялся в еще незаживших ранах ее души. Вновь заставляя вспоминать и переживать не самые веселые моменты крайнего года ее жизни. Однако и зайти сейчас к Вере тоже не представлялось возможным. По той простой причине, что нелегкое вчерашнее объяснение с Софьей и последующая за ним процедура доказывания своей симпатии к ней, высосали из моего организма все жизненные силы. Более или менее достоверно убедить вдову, что она есть вершина совершенства и, что ее возраст совсем ничего для меня не значит, удалось уже далеко за полночь. И только лишь после того, как я трижды и очень добросовестно вскарабкался на эту самую вершину. Процесс доказывания растянулся на большую половину ночи и теперь мне было необходимо выспаться. И, если до обеда я еще как-то держался, то последние часа три я жил на автопилоте.

Мне очень не хотелось обидеть отказом эту незаслуженно обойденную счастьем молодую женщину. Надо было опять как-то извернуться и в очередной раз сыграть в футбол на минном поле. Я приобнял Веру за талию и подтянул ее к себе. Она не противилась.

— Зайду, конечно! Вот отосплюсь и обязательно зайду! — не стал я врать, ссылаясь на службу, которая порой и опасна, и трудна. — Ты ведь девушка очень красивая, так что после кофе я не удержусь и непременно домогаться тебя стану. И да, ты на будущее имей в виду, я парень настырный, мне проще дать, чем отказать!

— Ну-у-у… — оживившись, протянула Вера, — Ладно, домогайся, я потерплю!

— Ты-то потерпишь, а я всю последнюю неделю спал лишь урывками. Опасаюсь я, вдруг, конфуз у меня выйдет? И как мне потом с такой душевной травмой дальше жить? Только и останется мне потом, что взять и застрелиться! Или в ванной от стыда на твоих колготках повеситься, пистолет-то я не взял сегодня, — похлопал я себя по бокам для пущей убедительности.

— Не волнуйся, я тебе отдельно постелю и ты выспишься! — немного повеселев, по-прежнему не сдавалась Вера.

— Ты сама-то веришь в то, что сейчас сказала? — укоризненно посмотрел я в глаза не столь уже печальной молодицы. — Ночевать рядом с такой шикарной красавицей и на отдельной постели?! Ты за кого меня принимаешь, Вера? Или обидеть хочешь? Эх, ты, Вера! — бессовестно перегрузил я свое чувство вины на добрую девушку. Попрощались мы хорошо, по-доброму, Вера не обиделась, что я не остался. Но она взяла с меня слово, что в гости к ней я зайду в самое ближайшее время.

К остановке я шел, планируя свой завтрашний день, исходя из того, что заниматься буду только женским вопросом. День сегодняшний, проведенный в дамском коллективе, всколыхнул в моей душе ностальгические проблески из той, из предыдущей жизни. Вспомнился мой прежний женский коллектив. Золотые были времена! Теперь уже без чьих-либо понуканий, мне самому хотелось помочь прекрасной половине трамвайно-троллейбусного коллектива. По той лишь причине, что эта половина женщины. Поначалу, вроде бы встретив меня хмуро и настороженно, эти тетеньки быстро ко мне переменились и потом всячески стремились мне угодить. От всей своей женской души угощали и искренне старались помочь.

В результате сегодняшних мытарств, в контуженной голове постепенно проявлялось понимание того, из чьей задницы растут те злые руки. Руки, так по-хамски хватающие лучшую половину человечества за ее интимные места. По-хорошему, чтобы окончательно увериться в своих подозрениях, мне бы надо порасспросить Сутормину и еще раз посетить отдел труда и заработной платы ТТУ. В ОТИЗе я рассчитывал ознакомиться со сменными табелями выхода трудящихся на работу. А еще завтра мне надо будет решить пару организационно-технических вопросов для поимки дамского угодника прямо на месте его злодеяний. На том самом месте, изменить которое нельзя.

Поскольку ночевал я сегодня дома и один, то утром, во время бритья, я смотрел в отражение своих глаз с глубочайшим уважением. Потому, как в зеркале видел морально-устойчивого и выспавшегося человека. По крайней мере, сегодня. Позавтракав, я поехал не в Волжский, а в «Светлану» к Софье Львовне. После того, как я вкратце рассказал ей о сексуальном терроризме по отношению к городскому трамвайному сообществу и по секрету поведал о своих оперативно-розыскных планах, она безропотно отдала мне машину на целый день. Условие, что ночевать я приеду к ней, не озвучивалось, но оно подразумевалось по умолчанию. То, что в благодарность за предоставление во временное пользование автомобиля мне приходится расплачиваться с Софой услугами интимного свойства, меня конечно, коробило. Я уже и так, без какой-либо корысти скучал по ней, если мы не виделись несколько часов. Единственное, что меня хоть как-то мирило с душой и совестью, так это то, что на торговлю своим телом я иду не ради блуда, а ради защиты женщин ТТУ от плотских посягательств извращенца.

Надо сказать, что с автомобилем под задницей жить стало лучше, жить стало веселее. Теперь мне нужна была протекция майора Осколкова или на худой конец капитана Тиунова. Предводителя участковых я застал в его служебном кабинете. Он не стал меня расспрашивать о вчерашнем дне. Тиунов уже с неделю не задавал мне никаких вопросов. Особенно после радикального решения проблемы относительно добычи встречного заявления от Мордвинцевой. Вот и сейчас он со мной просто поздоровался.

— Здравия желаю, Александр Ильич! — тоже проявил я вежливость к старшему по званию, — Помощь твоя нужна! Рыбнадзор, насколько я знаю, на вашей территории квартирует?

— На нашей. А зачем тебе рыбнадзор, из знакомых кто-то попался? — мышление прагматичного капитана Тиунова было сугубо прикладным.

— Не попался еще, но очень надеюсь, что попадется. Я на машине, давай вместе съездим в инспекцию к рыбникам, тебя ведь там знают? — спросил я капитана.

— Знают, рейдуем вместе, половина городской Волги по нашей территории течет и далеко за городом река тоже наша, — не разочаровал меня Ильич и начал собираться, убирая свои бумажки в сейф. — Водной-то милиции с гулькин хер, вот мы им и помогаем с браконьерами воевать.

Инспекция рыбоохраны была неподалеку, на два квартала ниже к Волге.

Можно было дойти пешком, но какой дурак будет бить ноги, имея такой роскошный транспорт в распоряжении, как «Жигули» самой последней модели? К инспекции мы подкатили с шиком. Тиунов не стал мелочиться и повел меня сразу к начальнику. Ехали мы недолго, но я успел изложить ему свою нужду в борцах с речным браконьерством. Капитан с сомнением поглядывал на меня, но вслух своего скепсиса не выражал. Походу, какой-то порог в его сознании я перешагнул и какой-никакой, но авторитет в его глазах своими экзерсисами заработал.

— А чего рваные? Уничтожения за этот год еще не было, там хорошие сетки есть на складе. Ты, Ильич, говори, какая ячея и какие порядки нужны, я дам команду, вам выберут нормальные, — немного удивился нашим скромным запросам пожилой мужик с капитанскими нашивками на речфлотовских погонах, — Земля-то, она, круглая, а мы милицию уважаем и добро помним!

Пришлось коротко объяснить, для чего нам надобна браконьерская снасть. Заручившись обещанием рыбника, что завтра утром потребные сетки будут готовы, мы с Тиуновым поехали на рекогносцировку. По пустырю «Поляны Фрунзе» мы с капитаном собирали репьи минут сорок. Пометив на листочке все, что меня интересовало, я повез Ильича обратно в Волжский. Самому мне надо было потом ехать в ТТУ, после которого я собирался покрутиться вокруг остановки, на которой к Суторминой подсаживался назойливый моджахед. А затем предстояло еще переться к ней в Октябрьский. В РОВД я без стеснения стребовал с Тиунова сорок литров бензина для поездки в Октябрьский. Ильич безропотно достал из нагрудного кармана форменной рубашки удостоверение и вынув из него четыре розовых талона на АИ-95, протянул мне их.

В трамвайно-троллейбусном заведении я пробыл дольше, чем планировал. Хорошо, что перед визитом в ОТИЗ я сначала зашел в отдел кадров. А потом еще не поленился пообщаться с главным трамвайным дружинником, который по совместительству вдобавок оказался начальником АХЧ. Мужик он был знающий, поскольку на предприятии проработал лет тридцать. Я выслушал его исчерпывающие ответы на все мои вопросы. А после того, как он мне настоятельно порекомендовал привлечь к поимке маньяка-затейника своего плотника Пашу Петрунина, я согласился, что так будет лучше. Плотник Паша, даром, что рыжий, однако, в соответствии с людской молвой, от дополнительной общественной нагрузки отказываться не стал. К поимке упыря он изъявил стремление приступить уже сегодняшним вечером. И все отправления естественных надобностей трамвайщиц был готов охранять с вечера и допоздна, вплоть до последнего трамвая.

— Сегодня и завтра не надо, там ППС до двух часов ночи подежурит, а вот в выходные и на следующей неделе твоя помощь понадобится! — успокоил я Павлика. — А потом там постоянный пост будет с восьми вечера и до того часу, пока трамваи ходят. Начальство решило, что пост от РОВД будет до того дня, как вернутся ваши строители из колхоза и каменный толчок бабам возведут.

Огнеголовый плотник-дружинник слушал меня очень внимательно и понятливо кивал, выражая непреклонную решимость охранять общественный порядок вокруг сортира. Свободного от работы времени ему было не жалко.

— Паша, а ты что-нибудь слышал о нерусском джигите, который к Гале клеился? — под конец разговора задал я вопрос, наудачу ткнув пальцем в небо. Петрунин замер на пару секунд, а потом отрицательно помотал своей яркой головой из стороны в сторону.

Из Октябрьска мне хотелось вернуться засветло и я решил, что устанавливать личность нерусского поклонника Суторминой я буду завтра. И, не теряя времени, сразу из ТТУ двинулся на деловое свидание к слабой на передок Гале. На въезде в город я зашел на пост ГАИ и, предъявив удостоверение пожилому старшине, получил от него подробное объяснение, как проще добраться до улицы Шмидта. Городишко оказался невелик и минут через пятнадцать я уже стучался в калитку дома с номером 16.

Назвать красавицей вышедшую со двора Сутормину, если, конечно, это она, было сложно. Этому мешали выраженные пигментные пятна на ее лице. И все-таки, это была Галя, в отделе кадров мне показали ее фото. Ее заметно выпирающий живот соответствовал не менее, как четырем месяцам интересного положения. Из чего стало ясно, что интеллигентный, но косоглазый маляр Эдуард Сарайкин является до крайности аморальным типом. И по моей считалке выходило так, что беременностями Веру и Галю он наградил практически синхронно. Быть может, не так уж и погорячился Петр Первый со своим дискриминационным указом, касательно особей, страдающих страбизмом. Хотя, не исключено, что Сарайкин им не страдал, а наслаждался.

— Здравствуйте! Я из милиции, могу я видеть Сутормину Галину? — задал я свой самый первый вопрос и полез за удостоверением в карман пиджака.

На мои, в общем-то, безобидные слова икряная Галя отреагировала слишком неадекватно. Судорожно вздохнув, она, одной рукой схватилась за живот, а другой, нашарив за спиной забор, сползла по нему на лавочку у калитки.

— Я знала, что рано или поздно вы придете! — побледнев, прошептала она.

Сегодняшнее утро началось с того, что, доставив Софью Львовну в ее лавку, я поехал на причал рыбоохраны. Встретивший меня похмельный старик в застиранном тельнике, по виду был ровесником браконьерского выстрела Авроры в октябре семнадцатого. Он повел меня в сарай, где неподалеку от входа лежали несколько связанных по кольцам сетей. Сетки были изрядно юзанными, но еще крепкими и по виду той самой длины, как я и просил.

— Забирай! Только, как понесешь? — равнодушно спросил ветеран Очакова.

Отвечать старикану я не стал, я просто очень внимательно вгляделся в его выцветшие от возраста и алкоголизма глаза. Как ни странно, но дед от юношеского взгляда смутился. Потом, видимо устыдившись своей слабости, плюнул на пол, едва не попав на сети, махнул рукой и пошел в угол сарая, откуда притащил целый ворох пахнущих рыбой мешков.

Приехав в Волжский РОВД, я сначала заглянул к Тиунову и уже с ним мы пошли к заму по службе майору Осколкову. К счастью, тот был на месте.

— Где я тебе людей найду? Заранее такие вещи планировать надо, а оголять посты и маршруты я не буду! — всерьез взъерепенился кислоликий язвенник.

— Дело хозяйское, тогда выставляйте на каждый день пост у того нужника!

Далее сушить свой мозг за Осколкова и прочую руководящую камарилью Волжского райотдела мне не хотелось. Вызывало досаду лишь то, что были зазря потерянны целых два дня. Лучше бы я их на решение своих шкурных проблем потратил. И, чего уж там, тэтэушных теток мне тоже было жалко и никак не меньше бездарно потерянного времени. Дебилы, бл#дь! — как говаривал в таких случаях один интеллигентный дипломат с лошадиным лицом из моего прошлого будущего. Однако повторить эту короткую, но объективную фразу вслух я не решился.

Но и без озвучки мидовского перла мое поведение было расценено как непозволительная дерзость. Майор грохнул кулаком по столу и вскочил.

— Ты, младшой, особо-то не гоношись! Не по чину ты ведешь себя, Корнеев! И с чего ты взял, что он сегодня сунется? — сбавил обороты Осколков.

— Чувствую! — не вдаваясь в подробности, ответил я и направился к выходу.

— Сергей, погоди! — прорезался Тиунов, — Виктор Петрович, надо бы прислушаться к Корнееву, я полагаю, он знает, что делает! — обратился поверивший в меня Ильич к майору. — Я своих человек семь после первой смены выведу и со второй смены еще столько же задержу. Вы нам только от вытрезвителя четверых дайте, а остальных от ППС без ущерба взять можно. Дело-то и впрямь тухлое, завотделом райкомовский не просто так стращать нас приходил. Если что, то не дотянем до пенсии, погонят нас!

Майор задумался. Было видно, что уходить на гражданку без пенсии он не хотел.

— Ладно, может ты и прав, на сегодня и на завтра я тебе людей соберу. Лишь бы толк был, а то сам знаешь, холку мне намылить в области желающие найдутся. В девятнадцать часов в Ленкомнате сам инструктаж проведешь, будут тебе люди, — тусклое лицо Осколкова еще больше осунулось.

— Понял, товарищ майор! — Тиунов ожил, — Разрешите идти?

В ответ зам по службе привычно махнул рукой, отпуская нас восвояси.

— Надо, чтобы ПеПСы не только пешие были, пусть с ними три-четыре машины будут. И вытрезвитель вместе с людьми пусть свой луноход даст, — по пути в кабинет Тиунова транслировал я ему свои пожелания.

Уже часа два, как ночь своей пасмурной чернотой беспросветно закрасила вечерние сумерки. Фонарь над диспетчерской освещал только саму домушку диспетчерской и большой куст сирени рядом с ней. А еще лавочку под кустом и всё. Объект стратегического значения типа «сортир», задуманный на единственное очко, еле-еле просматривался в темноте. И то, не далее, как метров с двадцати. Лампочку на невысоком столбе, расположенном по пути к скворечнику от диспетчерской, я разбил самолично еще днем. Ту, что тускло мерцала внутри сооружения, я оставил.

Все двадцать шесть единиц личного состава, кого удалось наскрести по сусекам Волжского РОВД, находились далеко за пределами кольца «Поляны Фрунзе». Там же, но еще дальше были два УАЗа ППС и аж шесть мотоциклов ОВО, ГАИ и участковых. Лишь я один сидел внутри трамвайного кольца, спрятавшись за кустом какого-то чапыжника, шагах в десяти от злополучного толчка. Места, чтобы рядом спрятаться еще кому-то просто не было. Под страхом объявления неполного служебного соответствия всем участникам рейда было категорически запрещено курить, переговариваться и пользоваться носимыми и автомобильными радиостанциями. Все рации работали только на прием и звук их был убавлен до едва слышимого. Через мое плечо на ремне висел громоздкий и тяжелый кирпич носимой «Виолы». Насколько я помнил, в райотделах уже должны были быть легкие оперативные «Кайры» скрытого ношения, но, когда я заикнулся по этому поводу, на меня посмотрели с искренним удивлением. Хорошо, что мобильники пока еще отсутствуют, иначе неминуемо кто-нибудь, да спалился бы. И никаких дружинников. Секретность, мать ее!

Облава была организована по антитеррористическому трафарету второй чеченской войны. Там уже далеко не всегда дозволялось перепахивать тяжелой артиллерией и «Градами» населенные пункты вместе с чертями из незаконных вооруженных формирований и их пособниками, именуемыми мирными жителями. Чтобы не возбуждать правозащитников и западные СМИ, зашедшую в село банду ночью аккуратно вспугивали и гнали по специально оставленному коридору. А там уже множили на ноль автоматно-пулеметным огнем и противопехотными минами. Вот и здесь, половому агрессору для отхода был оставлен сектор пустыря с бурьяном и редкими кустами. Как раз в сторону Волги и шириной метров тридцати пяти. Самый лучший путь отхода для любого, кто не захочет быть пойманным у толчка. Качественно оцепить весь периметр не было никакой возможности, на это понадобилось бы роты три солдат. И тогда терялся бы весь смысл облавы. Почти все, как всегда, только мин у меня не было. Зато были сети.

Трамваи звенели все реже и реже, а эстет, которого так ждали двадцать шесть милиционеров и еще я, за удовольствием все не шел. Почти все трамвайные тетки, до того, как отметить путевой лист у диспетчера, шустро бегали в означенную будку. Две, самые робкие или ленивые, не постеснялись фонаря и напрудили прямо позади лавки. Настроение уже пересекло нулевую отметку и все ниже уходило в минуса. А комары, которых из-за жесткого режима маскировки я опасался должным образом отгонять и бить, все больше и больше наглели, и расшатывали мою психику. О том, какими словами меня поминают сейчас соратники по засаде, я старался не думать. Думал я только о том, что через сорок минут, развернувшись по кольцу вокруг толчка, в город уйдет последний сегодняшний трамвай.

Едва слышно трижды прощелкал тональный вызов «Виолы». Через десять секунд сигнал продублировали. Это могло означать только одно. Что кто-то напрямик по тропинке двигается через пустырь в сторону диспетчерской. Вероятность того, что в первом часу ночи какой-то лирически настроенный горожанин решил прогуляться по пыльным зарослям репейника, была невысока. Мне очень хотелось думать, что это был наш клиент. Пощелкав тангеткой рации в ответ, я поднял с земли тяжелую ракетницу, которую мне вручил сегодняшним вечером Тиунов. До того он при мне переломил ствол и зарядил ее сигнальным патроном. Вместо стертого временем воронения, этот девайс был покрыт рыжими пятнами ржавчины. Железяка древняя и явно левая, наверняка ее изъяли у кого-то по случаю.

Темный силуэт к моей величайшей радости отвернул от основной тропы и направился в сторону сортира, слившись через секунду с темным пятном его очертаний. Сомнения развеялись, на девяносто процентов это был тот самый дамский угодник. Любимец, сука, милицейской публики и женщин. Теперь бы еще коллеги не подвели и сделали все так, как я их инструктировал! Беспощадно, раз пять инструктировал.

Вдали, отражаясь от рельсов, засветились фары предпоследнего на сегодня трамвая. Я многократно без счета надавливал тангету, давая команду на замыкание оцепления, а сам, напрягая зрение, пытался рассмотреть, что там происходит у скворечника. Лишь бы никто из водителей разнокалиберного милицейского транспорта не завел раньше времени двигатель или, чего хуже, машинально не щелкнул переключателем фар. Толчок своими контурами, как черная дыра вселенной, скрывал предмет моих желаний. Не спугнуть бы его, ох, не спугнуть бы!…

Пустая сцепка из двух вагонов, громыхая, медленно подкатила и с лязгом остановилась напротив диспетчерской. Именно во время этого шумно приближающегося грохота, должны были съехаться и замкнуть кольцо машины и мотоциклы. Оба вагона светились в ночи, как две оранжереи. Вокруг стало гораздо светлее и я вжался в пыльные колючки куста. Охотник за гениталиями по-прежнему, был для меня невидим. Из передней двери головного вагона спустилась тетка в оранжевой безрукавке и резво, без промедления направилась к деревянному кабинету на одно рабочее место. Шла она быстро, но постоянно озираясь по сторонам. Как хорошо, что эта трамвайщица оказалась женщиной приличной и хорошо воспитанной. Если бы она уселась подмывать куст сирени, шансы на поимку ее потенциального ухажера рухнули бы вдвое.

Оранжевая жилетка скрылась в клозете и время остановилось. Несколько последующих секунд неопределенности показались мне вечностью. Однако вечность продлилась недолго, ее прервал истошный вопль. Если бы я не знал, что в отхожем месте сейчас находится обыкновенная женщина, то ни пола, ни возраста, ни вероисповедания существа, так нечеловечески кричащего, я определить не смог бы. Видимо, в отличие от уже многих дам ТТУ, интимная встреча с мозолистой рукой настойчивого поклонника была для нее первой. И оттого такой волнительной.

Из-под куста я вскочил еще до того, как самый первый визг прервался на вдох. На спусковой крючок ракетницы я нажал одновременно со своим стартом в сторону эпицентра эротической фантасмагории. Зеленый шар, громыхнув, улетел в ночное небо, а я, не жалея ботинок, уже летел быстрее лани к месту переплетения ярчайших межполовых эмоций. Коллеги тоже не подвели. Почти одновременно и относительно равномерно по кругу кольца включились фары и взревели моторы разномастной милицейской техники. И только, как и полагалось, прямо и чуть правее темнела прореха. Именно туда и метнулась черная фигура изверга. Отставая на десяток метров, с тяжелой ракетницей в правой руке и больно бьющей по левому боку рацией, бежал и я, изо всех сил стараясь не споткнуться.

Злодей летел в спасительную темноту не разбирая дороги. Он пёр через кусты, как кабан на долгожданную случку. Вскоре впереди кроме треска раздались звуки падения, интенсивной возни и бессвязного мата. Сети сработали!

— Сюда! — заорал я не жалея связок, — Все ко мне! — а сам двинулся на мат.

Вокруг еще громче загудели моторы, в охотничьем азарте милицейские водилы, не жалея закрепленной за ними техники, как на танках ринулись через колдобины пустыря.

Через секунду я наткнулся на рычащую и копошащуюся в бурьяне фигуру. Существо рвало на себе сеть и пыталось встать на ноги. Судя по габаритам, ценитель женских прелестей был крупнее меня. Подмога была уже рядом, но не успевала. Появилось отчетливое понимание того, что, когда этот упырь через секунду-другую освободится от пут и окажется на ногах, мне придется туго. Никаких рисков относительно борьбы или, тем более, взаимного мордобоя я не предусматривал изначально. Своей головой я дорожил, а она и без того уже изрядно настрадалась в обоих моих жизнях, выбрав весь лимит контузий. Без какой-либо тени сомнения я примерился и изо всех сил саданул охальника рукояткой ракетницы по темечку. Прямо через знакомую фуражку.

Наручников у меня не было и пришлось выдирать ремень из штанов рыжего Павлика. Он был в отключке и пока что лежал смирно. Чтобы связать ему руки, пришлось выпутывать верхнюю половину дружинника из сетки. Сначала из одной, а потом из второй. Это он удачно влетел. Впрочем, дальше таких сеток было растянуто еще штук пять-шесть. А потому, шансов ускользнуть у конопатого карася не было никаких. Ноги я ему на всякий случай обмотал дополнительно все той же сетью. К нам с Павлушей уже сбежались почти все участники загонной охоты. И даже подкатил на своем мотоциклете мой друг, старлей Лыба.

Из сортира выглядывало перепуганное лицо трамвайной терпилицы. Выходить на волю она не решалась. Понять женщину было можно. Сначала в самый ответственный момент ее прихватила чья-то неведомая рука. Причем, за такое место, которое предназначено совсем для другого обхождения. Потом непродолжительный салют, дикие крики множества мужиков и рев моторов. При таких сюрпризах судьбы, нерешительность и томление души может обуять и видавшего виды мужика. Что характерно, из двери диспетчерской тоже никто не вышел. Но свет в ее окнах погас. Видать, тот, кто в ней находился, решил притвориться отсутствующим.

— Егорыч, тут гвоздодер и сумка с инструментами, — подошел ко мне Лыба.

В руках расторопного участкового была фомка и брезентовая сумка для противогаза. А Павлик-то, действительно парень добросовестный, вон, как основательно подготовился к свиданию! Его бы способности, да в мирных целях!

— Положи на место, приедет следак, он изымет, — велел я, отряхивая брюки от репьев и пыли. — Будь другом, сходи, успокой диспетчершу и позвони дежурному в райотдел, — попросил я Лыбу, который, в отличие от меня, был в форме.

— По рации уже связались, группа скоро будет, — успокоил меня мой боевой товарищ.

Я уже начал беспокоиться, не прибил ли я осколковской фузеей сортирного казанову, но тот зашевелился и замычал. Два ПеПСа подняли его на ноги и встряхнули. Встряхнули так, что голова плотника мотнулась, как у неживого.

— Ты же говорил, что сегодня здесь никого не будет! — неожиданно укорил он меня нетвердым голосом.

— Так получилось, — пожал я плечами, — Ты уж извини! Иначе бы ты не пришел, — как мог, попытался я оправдаться перед лучшим дружинником трамвайно-троллейбусного управления.

— Так и знал, что ментам верить нельзя! — вынес свой суровый вердикт рыжий плотник-скорохват и презрительно харкнул себе под ноги.

Спорить с Пашей и отстаивать честь мундира, доказывая, что он не прав, я посчитал лишним. Тем более, что обманул-то я его и, правда, умышленно. Н-да…

Посчитав свою миссию на «Поляне Фрунзе» выполненной, я попросил своего соратника по засадному полку Лыбу отвезти меня к Волжскому РОВД. Там я оставил автомобиль Софьи Львовны и теперь надо было его оттуда забрать. Дожидаться следователя мне не хотелось, тут и без меня, чтобы обоснованно возбудиться, было кого допросить. Единственный вопрос, который меня интересовал, так это то, какую статью будут примерять Павлику за циничное ущемление женских достоинств. Но сегодня его в любом случае не отпустят, а завтра утром я на него вывалю сто третью УК, а на гарнир еще и сто восьмую.

Одним из основных бенефициаров поимки маньяка стал старший лейтенант Лыба. В благодарность за то, что он довез меня до машины и, чего уж там, за недавно подаренных гусей, я отдал ему лавры главного охотника за коварным п#здохватом. Перед тем, как отбыть из РОВД на ночевку к Софье Львовне, я, прямо в дежурке, надиктовал ему рапорт, который, по моему настоянию и был заштампован дежурным для учета и сводки. Теперь все высокие руководящие товарищи и принимающий процессуальное решение следак, будут знать и видеть, что герой, изловивший злодея, это никто иной, как старший лейтенант Лыба. Стало быть, поощрение в приказе ему уже обеспечено. Мне-то, все равно, никакие преференции в Волжском не светили ни при каких обстоятельствах. Во-первых, потому, что я из Советского и, стало быть чужой, а во-вторых, у Колмыкова я поперек горла торчу ненавистной костью по причине соперничества на любовном фронте. Лишь бы благодарный Лыба опять гусями отдариваться не затеялся, запоздало пришло мне в голову, когда я уже подъезжал к дому Софьи. Или еще какой другой, более крупной скотиной. С него станется…

Лезть в глаза к начальству Волжского райотдела со своими суждениями и почерпнутыми у Суторминой знаниями, я посчитал преждевременным. Но при этом, все же не поленился зайти в дежурку и поинтересоваться касательно судьбы рыжего Павлика. Уже принявший смену старлей, сунул мне сцепленные скрепкой три бумажки. Это были протокол на Петрунина П.И. за мелкое хулиганство и два стандартных по краткости и содержанию к нему объяснения. Оказывается, задержан Павлик был не за что иное, как за нецензурную брань на трамвайной остановке «Поляна им. Фрунзе». И не более того. Данный пассаж говорил только об одном — о крайней степени растерянности милицейского руководства Волжского РОВД. Похоже, что коллеги были в затруднении. Своим наличием, данный протокол молча вопил о непреодолимых трудностях в квалификации противоправных действий Павлуши. Износом, то есть, изнасилованием, в его действиях и не пахло, пахло лишь нужником. Как не присутствовало там и ответственности за нанесение телесных повреждений. Поскольку ни единожды не было зафиксировано ни синяков, ни ссадин, ни вырванного клока шерсти. Пустырь, с одиноким на нем сортиром, на общественное место тоже никак не тянул. А, хоть и назначили бы его таковым, то общественный порядок Павлик там не нарушал и к многочисленным гражданам своего явного неуважения не выказывал. Ибо действовал он всегда тет-а-тет. Каждый раз выражая свое, безусловно искреннее, восхищение посетительницам отхожего места. Пусть даже и таким экзотическим способом. По всему выходило, что половой агрессор рыжей масти, самым возмутительным образом выпадал из правового поля.

От ненавистных отказных меня оторвал Тиунов. Войдя в кабинет, он молча расположился за столом напротив.

— Чего опять? — насторожился я, подозревая очередной подвох от временного руководства.

— Да так! — неопределенно махнул рукой капитан, — Поймали мы рыжего, слава богу, да только теперь непонятно, куда его девать. Начальник следствия с Косинцевым в прокуратуру поехали советоваться. Как бы пи#дострадальца отпускать не пришлось.

— Да ты чего, Ильич! Бабы из трамвайного вас не поймут! — возмутился я.

— Не поймут, — уныло согласился Тиунов, — Да хрен с ними, с бабами, но вот, если мы его отпустим, а он еще чего-нибудь учудит, то тогда точно разгонят всех! И меня тоже в народное хозяйство выпрут, — сокрушенно расстраивался предводитель каманчей. Участковых инспекторов, то есть.

Пришло время доставать заначку. Но делиться ей бесплатно я не собирался.

— Ильич, а если я поднесу следствию железные основания закрыть хапугу, то неделю отгулов мне Осколков даст? — забросил я наживку капитану.

— Да ладно! — встрепенулся Тиунов, — Не врешь? — он недоверчиво уставился на меня. — А с отказными успеешь?

— Не вру. Успею. Мало того, еще и дело на Петрунина прокуратура возбудит, а не ваш следак. Это я к тому, что с рыжим мудохаться будет прокурорское следствие, а не ментовское.

Сопоставив кое-какие «дано», я вынужден был сосредоточиться на плотнике-дружиннике. В кадрах, изучив его анкету, я наткнулся на сведения об окончании им вспомогательной школы. Это насторожило. В ОТиЗе по табелям выхода я выяснил, что все известные мне генитальные свидания водительниц и тайного поклонника норок, произошли в свободное от работы время дефективного Павлика. В сознании отложилось также то обстоятельство, что жестяная заплатка на дырке, через которую злоумышленник покушался на дамские причиндалы, не носила ни малейших следов вандализма. Впечатление складывалось, что ее отдирали и затем прибивали назад одни и те же руки. Ну и полученные от бабы Любы сведения о любовном треугольнике, в котором рыжий потерпел фиаско. Чтобы замкнуть кольцо, нужна была встреча со слабой на передок Суторминой.

Благодаря нежадной на автомобиль Соне, я поимел возможность запытать мадемуазель Галю. Собственно, пытать ее не пришлось. Просто не понадобилось пытать. Едва услышав, что я из милиции и приехал по ее душу, Сутормина поплыла и начала колоться еще до того, как я начал задавать вопросы. Без какого-либо давления с моей стороны и понуканий. Что, в общем-то отрадно, так как ломать психику беременной женщине, это удовольствие сомнительное. Хотя, если на кону была бы чья-то жизнь, то ее беременность и тонкая душевная организация меня бы не остановили.

Оно потом, по большому счету, так и оказалось. Но мне повезло и колоться Галина начала задолго до необходимости хмурить на нее брови.

— Я его не натравливала, ему наши бабы про Умалата рассказали. Паша спросил, а я, дура, взяла и сказала, что да, прохода не дает, что замуж меня зовет, — торопливо оправдывалась Сутормина, оглаживая свой живот.

С ее слов выходило, что Петрунин к тому времени уже два с половиной года безуспешно добивался ее расположения. Делал он это скучно и неуклюже. Обычными ухаживаниями и прочими незначительными знаками внимания. Не достигнув за такое продолжительное время от Галины сколь-нибудь внятной взаимности, рыжий Паша решил завоевать ее самым радикальным способом. Защитив от домогательств неведомо откуда, но так вовремя появившегося нахального абрека. Безнадежно прослыв в ТТУ простаком, Павлик, тем не менее, оказался стратегом. Он рассчитал, что, оборонив свою возлюбленную от назойливого инородца, он не только устранит одного из конкурентов. Ему виделось, что вдобавок он выставит перед Галей второго соперника, то есть, косоглазого Сарайкина, слабаком и трусом. И тем самым, убив сразу двух зайцев, он устелет перед собой розами освободившийся путь к сердцу той, которую так давно вожделеет.

Но убить получилось только одного зайца. И не повезло в этой трамвайной шекспировщине нормальному ингушскому парню Котиеву Умалату. Рыжий отелло проломил ему голову, подло подкравшись сзади. Сделал он это в прохладных весенних сумерках неподалеку от политеховской общаги, где квартировал приехавший на сессию ингуш. Бил Павлик наверняка. Обрезком специально отпиленной на работе арматурины. Для надежности бил он дважды.

Но, как часто это бывает в жизни, женская любовь оказалась зла, слепа и нелогична. Сутормина, освобожденная от домогательств несчастного Умалата, на шею Павлику не бросилась, а бросилась она к этническому мордвину Эдуарду Сарайкину. От которого Галя уже была в тягости. О чем она простодушно и поведала Павлуше, попросив его не препятствовать их с Эдиком счастью. И пообещав не выдавать мокрушника властям. Мольбам избранницы тот не внял. Поняв, что сделана только половина необходимого для торжества справедливости и любви, рыжий открыл охоту и на художника. Однако при всей своей косоглазости, Эдуард оказался счастливее и изворотливее ингуша. После первого удара по голове, он не выпал из сознания, а, наоборот, изо всех сил кинулся от опасности к людям, истошно крича и зовя на помощь милицию. Павлик рисковать не стал и догонять косого не бросился, справедливо рассудив, что Галя его не сдаст, а сам Сарайкин его не видел.

После того, как художник надежно слег в нейрохирургию, Павел с букетом заявился к Галине и в который уже раз сделал ей предложение. Он справедливо полагал, что теперь-то уж точно все препятствия устранены и глаза Суторминой достаточно открылись, дабы увидеть всю бескрайность его чувств к ней. Но случилось невозможное и впервые Петрунин засомневался, а, может и правду мужики говорят, что все бабы дуры? Разве могла Галина, будучи хоть на самую малость разумным существом, отвергнуть его? После всего, что он ради нее сделал?! После отказа Галины, Павлуша уже обиделся на нее. Но бить любимую железом по голове он не стал. Он придумал для нее иные меры воспитательного характера. С этого и началась генитально-хватательная эпидемия в ТТУ. Сутормина, быстро сообразив, руки какого захватчика систематически теребят ее первичные признаки, быстро забрала своего косоглазого суженого из больнички и эвакуировалась вместе с ним из города. А огнеголовый Павлик уже вошел во вкус…

Убежавший к майору Осколкову Тиунов, позвонил мне уже через пять минут.

— Поднимайся к Николаю Васильевичу! Давай быстрей! — суетился капитан.

— Ты, Корнеев, правда компру на Петрунина имеешь? — майор традиционно мне не доверял. — Ильич говорит, что вроде бы прокурорская статья рыжему светит? Так?

— Точно так, — подтвердил я тиуновскую декларацию, — Два состава. Один прокурорский, другой наш.

— Да хер с ним, что второй наш! Если первая статья прокурорская, то и вторая им достанется до кучи! Лишь бы от нас эта тухлятина свалилась!

Я молчал. И Тиунов молчал. Осколков тоже попытался сыграть в молчанку, но я его победил.

— Чего хочешь? — язвенник неприветливо поинтересовался моими условиями.

— До конца командировки ухожу в отгулы. Отказные сдаю в пятницу утром.

— Хрен с тобой, даешь по рыжему расклад и свободен! Он точно успеет? — майор повернулся к Ильичу.

— Успеет, там ерунда осталась, товарищ майор! — облегченно уверил своего прямого начальника капитан Тиунов.

В эту пятницу, то есть сегодня, моя командировка в Волжском РОВД наконец-то заканчивалась. Я планировал отметить с утра командировочное удостоверение и, сдав исполненные материалы, еще до обеда свалить домой. Этот месяц я вполне продуктивно и добросовестно отпахал на волжан и простодушно рассчитывал на соответствующее к себе отношение. Но не тут-то было. Выжимая из чужого сотрудника напоследок все, что только можно, сегодня меня поставили на суточное дежурство. И в результате, вместо отгульной пятницы, на которую я раскатал губу, я потерял из двух законных выходных еще и субботу. Которую я наверняка потрачу не на приятный досуг с той, которая звалась Татьяной. А на тупой холостяцкий отсып после традиционно суетных суток с пятницы на субботу. Провести выходные именно с ней, меня сподвигла все возрастающая привязанность к Софье. Я уже начинал опасаться такой зависимости. Причина, скорее всего, была в том, что Татьяну выбирал себе мой донор, а Софью добыл уже я сам.

Дежурство проходило штатно, где-то уже ближе к вечернему разводу мне отметили командировку и в принципе, можно было бы свалить домой. Но не срослось. Зам по службе Осколков оказался непрост и мою командировку оставил у дежурного, строго наказав тому отдать мне ее утром после смены. Приняв очередную подлость системы как данность, я, очень не торопясь, собирал первичные материалы, тратя по три часа там, где запросто можно было обойтись часом. Дежурный все понимал и даже хмурился, но наезжать на кабального мента из чужого РОВД даже не пытался. Ибо бесполезно. Утром субботы, за час с небольшим до смены, через 02 УВД области поступила телефонограмма из станции переливания крови о смерти ее главврача. Судя по сообщению, там могли присутствовать признаки насильственной смерти.

— Ты пойми, дружище, — убеждал меня измотанный беспокойной пятничной ночью дежурный старлей, — Там точно нет никакого криминала и это не жилой сектор, значит, поквартирного обхода тебе делать не надо будет.

— Ну и на хрена тогда мне туда переться? — резонно отбрыкивался я, угрюмо поглядывая на настенные часы дежурки, мысленно подгоняя стрелки к 9-00.

— Ну, ты же понимаешь, там целый главврач зажмурился, номенклатура, бл#дь! Группу я собрал и прокурорский следак туда подъедет. И Косинцев попрется, он сегодня ответственный. Выручай, брат! Сам понимаешь, если там кто-то из города будет, то обязательно в сводке укажут, что группа от нас в неполном составе выехала и меня тогда обязательно вы#бут! — дежурный смотрел на меня с мольбой, беззастенчиво давя на мою человеческую жалость и корпоративную порядочность. И да, опасения его были реальны.

— Мне капитана через четыре месяца получать и взыскания ну никак не надо. А я тебе вот прямо сейчас твои документы отдам и ты оттуда сразу домой, а? — скулил дежурный, крутя в руках мои бумажки.

Старлея было жалко, да и не гадил он мне в эти дежурные сутки, хотя мог.

— А Косинцев туда на кой ляд собрался? — уже смирившись и устало зевая, поинтересовался я, вспомнив про рыхлого замполита Волжского РОВД, человечишку непомерно амбициозного, вздорного, и мстительного.

— Так сегодня Стрельникова от судмедэкспертизы дежурит, а он ее уже полгода как обхаживает, — доверительно поделился информацией дежурный, понявший, что я уже сломался.

Судебно-медицинского эксперта Стрельникову Аллу Викторовну я знал еще по юрфаку, где она читала студентам свою специализацию. И по моей работе в милиции мы с ней также частенько пересекались. Не восхищаться этой женщиной было трудно. Кроме того, что к своим двадцати восьми годам она была кандидатом медицинских наук и экспертом высшей категории, у нее было много других несравнимых достоинств. Мало того, что она была хороша собой, она еще была умна и обладала превосходным чувством юмора. Ко мне же она относилась со снисходительной симпатией, благосклонно принимая порой двусмысленные комплименты. Если бы не знать, что эта изящная женщина ежедневно потрошит мертвяков, иногда неделю-другую пролежавших в воде или в земле, то можно было бы пропасть, беспросветно в нее влюбившись.

На место происшествия мы выехали по-взрослому. С нами не было только служебной милицейской собаки со специально обученным для ее выгула человеком. Помимо ответственного от руководства Косинцева, были криминалист экспертно-криминалистического отделения и инспектор ОБХСС. Бэхов тоже припахивали по графику на сутки по линии уголовного розыска, чередуя их с инспекторами «угла» для облегчения тяжкой жизни последних. Этот колбасник, как называли в милицейской среде гладких обэхэсэсников, был юн, тощ и очкаст. Несмотря на свою вызывающую неказистость, борец с расхитителями социалистической собственности был напыщен и своей исключительности не скрывал. Что ж, это тоже свойственно почти всем бэхам. Может быть, именно поэтому все остальные милицейские службы часто относятся к ним без особой симпатии.

Труп главврача лежал на полу его же кабинета между столом и ближним окном. По всему судя, лежал он там с ночи или с позднего вечера, так как трупное окоченение уже наступило. На волосистой части головы покойника была рана, которую он вполне мог заполучить, упав и ударившись о батарею. Несколько смущал натюрморт на столе, который включал в себя недопитую бутылку коньяка и початую коробку шоколадных конфет с порезанным на блюдце лимоном. Главное, что стаканов на столе было два. Два обычных тонкостенных стакана с заметными потожировыми отпечатками на них. Несколькими минутами позже из городского УВД подъехали ответственный и старший опер УР. Городской ответственный добросовестно переписал всех присутствующих.

Я не стал подобно бэху путаться под ногами у двух экспертов и следователя прокуратуры. Обеспечив следака двумя понятыми из числа персонала станции, я удалился в приемную к заплаканной секретарше. Аккуратно воспользовавшись ее растерянностью и слезливыми переживаниями, я, не жидясь, отсыпал из пачки со слоном чаю в заварочник и залил его кипятком.

В холодильнике приемной нашлись колбаса и сыр, из которых теперь уже бесхозная секретарша по моему наущению безропотно настрогала мне бутербродов. После беспокойных суток мне очень хотелось есть. Заодно, пользуясь случаем и халявой, я решил угостить Аллу Викторовну. Но дожидаться, пока согласно прописанной процедуре мадам Стрельникова вынет градусник из задницы покойника и надиктует следаку свое экспертное мнение, я не стал. Уж очень манили бутерброды. Минут пятнадцать я без помех напитывал свой молодой организм и сочувственно кивал горестно всхлипывающей секретарше. Время от времени я тактично побуждал ее еще подрезать убывающих белков, жиров и углеводов.

Из кабинета покойного выскочил бэхээсник и резво направился ко мне.

— Молодой человек, товарищ подполковник распорядился, чтобы вы организовали машину. Вот направление, тело осмотрено, его можно увозить. Он, наивно сверкая очечками, протянул мне бумажку. Молодой, рьяный колбасник и даже мундирчик на нем еще не обмялся. Скорее всего, он совсем свежий новобранец, цену себе уже знающий, но общению еще не обученный. — Вы документ-то возьмите! — он настырно совал мне в руки свою бумажку.

Эвон, как! Меня аж передернуло. Вот ведь суки неблагодарные, ты им только палец дай, а уж они всю руку оттяпают и еще на шею взлезут. Ну, Косинцев, ну, паскуда хитрожопая! Распорядился он, видишь ли. Нашел крайнего.

Замполит, он и в Африке замполит, самое бессовестное и бесполезное животное в природе. И этот салабон туда же. Белая кость, голубая кровь… По инструкции медтранспорт станции, а так же любые продуктовые и пассажирские автомобили задействовать для перевозки трупов нельзя.

Организовать машину, это значит, мне сейчас надо идти на дорогу и превышать свои служебные полномочия. Тормознуть грузовую машину не фокус, а вот зашугивать водителя и принуждать его к погрузке трупа, это уж хрен вам ребята! Да и зачем мне эта факультативная погрузка-выгрузка жмура на территории чужого района, да еще в мое давно уже личное время? На хрена мне оно надо?!

— Вы что-то перепутали, юноша! Подполковник никак не мог отдать мне такого распоряжения. С ноля часов сегодняшнего дня моя командировка в Волжском РОВД закончилась. О чем есть соответствующая отметка. С почти искренним сочувствием я глядел в глаза защитника соцэкономики.

— А кто же тогда обеспечит транспорт и доставку трупа? — беспомощно удивился колбасный придурок.

Было видно, что очкарик даже не помышлял об участии собственной персоны в этом ответственном процессе. Надо было быстрее сваливать, иначе скандал со вздорным замполитом мне точно обеспечен. С другой стороны, Косинцев мне нет никто, а на то, чтобы отравлять мне жизнь, у меня есть свое собственное начальство.

— Ну не знаю, это товарищ Косинцев сегодня ответственный по РОВД, вот пусть он и думает, а я не имею права, поскольку уже девять часов, как отпущен на родину, — я и не думал брать в руки все еще протянутую мне бумажку.

— Ну хорошо! — очкарик явно на меня озлобился, наконец-то понимая, что забота о трупе главврача повисает на нем, — Как говорите, его зовут? — этот напыщенный задрот продолжал вводить меня в искушение своим вопиющим невежеством. Звания и ФИО всех руководителей горрайоргана, в который ты попал служить, надо знать как Отче наш. Назубок и с первого дня службы. А лучше заранее до этого первого дня.

— Подполковник Косинцев Владлен Спирохетович, — покорно поделился я более подробными данными замполита, немного споткнувшись на отчестве.

— Странное какое-то отчество, — недовольно удивился хитромудрый бэх.

— Нормальное, — не согласился я, пожав плечами. — Обычное греческое отчество.

— А разве товарищ подполковник грек? — подозрительно посмотрел на меня недоверчивый охранитель закромов социалистической родины.

— Грек! — решительно кивнув головой, заверил я очкарика, — Еще какой грек. Потомственный. Папа грек и мама гречка…

— Ждите здесь! — худосочная фигура метнулась обратно в кабинет покойного главврача, откуда слышались негромкие голоса группы и профессионально сочный баритон замполита Волжского РОВД.

Не совладав с искушением и с очередным бутером в руке я двинулся вслед за ним, к приоткрытой двери. Чтобы не только всё слышать, но и видеть.

— Владлен Спирохетович! — подскочил к упитанному подполу очкастый ябедник, — Там этот участковый не хочет машину искать! Говорит, что вы не можете отдавать ему никаких распоряжений, говорит, что он с сегодняшнего дня откомандированный!

Проявив комсомольскую принципиальность, четырехглазый стукачок обернулся и торжествующе встретился окулярами своих очков с моим задумчивым взглядом.

Присутствующие замолчали, а судмедэксперт Алла Викторовна не совсем аристократично хрюкнула и отвернулась к своему открытому чемоданчику. Не знаю, как там следователь прокуратуры, эксперт-криминалист и прочие городские коллеги, но обе женщины-понятые в белых халатах, как мне показалось, латынью в необходимом объеме владели.

— Какой еще на хер Спирохетович?! Я Васильевич! — громогласно принялся настаивать заместитель по политической части, неприязненно взирая на моментально оробевшего бэха. — Это ты чего? Почему это я Спирохетович?

Ничего не понимающий подпол надвигался на съежившегося полудурка.

— Спирохета, это бацилла-переносчик сифилиса, — поправив очки, негромко, но внятно пояснила подполковнику Косинцеву одна из дам-понятых.

— Бледная спирохета, — с профессиональной серьезностью любезно уточнила вторая, оторвавшись от подписания протокола осмотра.

Лица остальных правоохранительных коллег, включая прокурорского следака, сделались такими, будто все они сами уже неделю страдают от запора.

Замполит Косинцев, как вытащенный на песок сазан, молча открывал рот и пучил глаза на очкастого фискала, а его упитанная физиономия наливалась пурпуром. Похоже, что из-за бестактности очкастого инспектора в нашей следственно-оперативной группе назрел нешуточный скандал. Уж как-то всё не очень хорошо получилось с товарищем подполковником, видимо всерьез его обидел новый подчиненный по линии ОБХСС. Пора было мне отсюда уходить, пусть они тут сами между собой разбираются.

Выходя из здания, я не без некоторого удовлетворения поймал себя на мысли, что точно знаю, как с этого дня будут всуе поминать замполита Косинцева в РОВД и в прокуратуре Волжского района. А также в УВД и в городском бюро судебно-медицинских экспертиз. Я почти не сомневался, что на ближайший месяц подполковник станет самым популярным замполитом милицейского гарнизона нашего города. Слишком уж много присутствовало публики. И вряд ли теперь уже товарищ подполковник добьется взаимной симпатии от Аллы. Завидовать карьерному росту юного бэхээсника тоже, думаю, не стоит. Потому как совсем не с того он свою службу начал. Напрасно он замполита Косинцева прилюдно ославил, назвав того Спирохетычем. Замполиты такого не прощают. Н-да…

Почти всю прошлую неделю я провел, будучи «ногами» за Дамиром и за Хасанычем. Благодаря нежадной на машину Софье, я имел возможность сопровождать по городу грузовой ГАЗ-52 Дамира и двадцать первую «Волгу» Хасаныча. В полной мере оценив, насколько нелегок хлеб «наружников», я благодарил советскую эпоху за неизбалованность населения личным автотранспортом. В толчее двадцать первого века пасти жуликов было бы намного труднее. Но был в этом и минус, так как кататься за ними приходилось на одной и той же машине. Мне еще очень повезло, что «тройка» Сони была неброского бежевого цвета, а не вызывающе красного или желтого. Неделя получилась суетной, но зато теперь я знал о этих двух намного больше, чем сразу после рассказа Черняева. И все же недостаточно, чтобы принимать хоть какое-то решение.

Ежедневно ранним утром Дамир на своем фургоне бывал у рампы типографии областного Дома печати. Там в его грузовик попадал весь суточный брак идеологического фронта. Потом он последовательно объезжал несколько магазинов, где ему загружали туалетную бумагу. Только после этого мухинский друг устремлялся на территорию мясокомбината. Туда я своего любопытного носа за ним не совал, но доподлинно знал от Блондина, что вся бракованная макулатура и весь подтирочный материал выгружались в колбасном цеху. Там же, после разгрузки специфичного, но столь необходимого ингридиента для колбасных изделий, в фургон Дамира попадала готовая продукция в виде колбасы, сарделек и сосисок. Которую он добросовестно вез на улицу Свободы, прямиком в магазин Хасаныча.

Справедливости ради, следует отметить, что не один Дамир со своим грузовиком снабжал магазин на Свободы. Несколькими рейсами за сутки туда доставлялась и другая продукция мясокомбината. Но бумажная тема была только его эксклюзивом. Каждый раз, доставив колбасу к прилавку, Дамир до обеда просиживал в кабинете Хасаныча. На обед они ездили вместе, в ресторан под названием «Север». Вернувшись из которого, Хасаныч приступал к своим директорским обязанностям, а его кореш, завершив свой рабочий день, ехал домой. Приглядывая за магазином, я с некоторым удивлением отметил, что большая часть товара уходит из него самовывозом. С заднего выхода, начиная с предобеденного времени, то и дело отъезжали разномастные транспортные средства, увозя колбасу и мясо.

По моим прикидкам, ежедневно из этого заведения розничной торговли вывозилось более пяти тонн мясной продукции. А ведь это был всего лишь магазин, а не мясной цех и не склад готовой продукции. С учетом того объема, который оживленно реализовался с прилавков Хасаныча, в голове высвечивалась астрономическая сумма. Даже для постсоветского времени.

Схему эти ребята отстроили грамотную, тут не поспоришь. Но абсолютно безопасной она тоже не выглядела. В случае наезда правоохранителей, вся эта мясная авантюра должна была сразу посыпаться. Даже без проведения мудреных встречных проверок. И не понимать это прискорбное для себя обстоятельство, люди, придумавшее и воплотившие такую масштабную аферу, не могли. Значит, они в себе и в тех, кто их прикрывает, крепко уверены. Знать бы еще, кто их прикрывает. Н-да…

Уже второй день Спецкомендатура № 2 трясется и потеет, как припадочный эпилептик. Опера, отрядники и сам ее начальник майор Аблаев бегают, будто наскипидаренные. Спецконтингент, то есть условно-освобожденные зеки, уже подвергнуты и продолжают подвергаться обструкции и репрессиям со стороны своей администрации. Они не стонут и не воют в полный голос только потому, что боятся навлечь на себя дополнительные кары от своих сатрапов.

Что-то случилось в этой печальной обители. Но ни в райотдел, ни мне, на чьей территории расположена «спецура» номер два, никаких тревожных сведений о каких-либо форс-мажорах не поступает. Не хотят СКовские выносить сор из своей избы. Оно и понятно, кому нужны сверхнормативные тяготы и лишения… Забегали и ко мне несколько раз эти, еще позавчера расслабленные, а нынче так взбодренные СКовцы. И каждый раз, не открывая души и причин своей тревоги, пытались провести разведопрос. Не получая конкретных вопросов, на провокации комендачей я не велся. Коль не считают меня достойным своей откровенности, пусть тогда своим умом до всего и доходят.

Дело в том, что в понедельник, допоздна задержавшись на участке, я остался ночевать в опорном. Мало того, что не хотелось куда-то переться среди ночи, так еще и Локтионов опять решил покинуть на ночь свою больничку и устроить себе побывку дома. Присутствовать в квартире и слушать, как он злостно нарушая больничный режим, прелюбодействует во внебрачных отношениях, мне не хотелось. А в кабинете у меня был диван и в шкафу имелись простыни и одеяло с подушкой. Мыльно-рыльные принадлежности в нижнем ящике стола тоже были. Позвонив домохозяйке Соне, я предупредил, что ночевать не приду. В ее тоне ощутимо чувствовались сомнения относительно правдоподобности моей версии. Мне даже было предложено приехать за мной и довезти до нормальной постели и сытного ужина. Но я заупрямился и решительно отказался от навязчивой вдовьей заботы.

Приведя в порядок к завтрашнему дню бумажки и почистив на ночь зубы, я лег спать. Но уже через час сон мой был прерван самым бессовестным и варварским образом. Поначалу я даже не понял, что за жестяной грохот раздается за окном кабинета. И раз, и два, и три. Не включая света, я быстро надел штаны и обулся. Выйдя на каменное крыльцо торца здания, я огляделся. От звезд и Луны было светло, а летняя ночь была тиха и спокойна. Вокруг не было ни души. Думать, что шум мне почудился, одновременно хотелось и не так, чтобы очень. Хотелось, потому что манил уютный диван с подушкой и одеялом. А не очень, потому что признавать себя контуженным придурком мне было некомфортно. Только поэтому я и начал так старательно осматривать все вокруг.

Нет, я пока еще не придурок и мои контузии здесь ни при чем. Все еще крепкая, но ржавая жестяная водосточная труба, спускавшаяся от самой крыши, соприкасалась с железным козырьком крыльца. Отсутствующие решетки на окнах четвертого и пятого этажей комендатуры, завершили логическую цепочку. Понятно откуда грохот. Налицо имела место самовольная отлучка трех «химарей». Удошники, благополучно отметившись на вечерней проверке и дождавшись, когда дежурная смена ментов, заперев все запоры, отправится на отдых, ушли на волю. Может быть, они отправились совершать преступления, а, может быть, просто свалили на блядки. От их самоволки мне ни тепло, ни холодно. Воровать и грабить рядом со спецкомендатурой, то есть на моем участке, тертые жульманы ни при каких обстоятельствах не станут, в этом я был уверен. С другой стороны, такие неподконтрольные процессы на моей земле, это практически, проявление неуважения лично ко мне. А это неправильно и достойно не только порицания, но и наказания.

По существующему порядку, мне бы надо сейчас надеть к штанам рубашку и фуражку. А потом спуститься с крыльца и обойдя здание, настырно ломиться в железную дверь центрального входа СК № 2. Заспанная дежурная смена будет поднимать на проверку свой контингент, а потом долго и нудно проводить эту самую проверку. После чего мне придется писать рапорт и дальше участвовать во всех их игрищах. А именно, в проверке территории и объектов, на ней расположенных. Участок мой и потому отказаться от этих пошлостей у меня никак не получится. То есть, это означает, что весь остаток этой ночи полетит коту под хвост. А завтра после отбоя дотошная Софья Львовна легко определит, что сегодняшняя ночь была у меня бессонной. Ну и на фига мне иметь недружественно настроенную еврейскую женщину в своем активе? Нет, нам такой хоккей не нужен! Посетив туалетную комнату, я пошел спать.

И вот, начиная со вчерашнего раннего утра, и теперь уже вторые сутки Спецкомендатура № 2 Советского РОВД стоит на ушах. Ее менты сходят с ума в своем тихом отчаянии, а зеки воют от нещадных репрессий и непрерывного применения к ним методов дедукции. В отличие от тупых английских сыщиков, дедукция в СК № 2 осуществляется в виде вульгарного, но чрезвычайно действенного мордобоя и связывания «ласточкой» спецконтингета. «Химари» и рады бы в чем-то признаться, но, кажется, они и сами не знают в чем. Кто-то из них уже раскололся в каких-то прежних своих грехах, но, видимо, не того ждала администрация. Репрессии нарастали, а ясность все никак не наступала.

Причина переполоха мне была известна. Во всем была виновата труба. Ржавая водосточная труба. По которой условно-досрочно освобожденные зеки по ночам сваливали в город. Остается только догадываться, как долго функционировала эта железная дорога и сколько преступлений в ночном городе насовершали «химари» спецкомендатуры номер два Советского РОВД. Преступлений, шансы на раскрытие которых, были равны нулю. Потому что алиби этим поганцам обеспечивала вся система МВД СССР. По всем журналам проверок, данные жулики числились сидящими под замком и под надежной охраной милиции. Даже при наличии у уголовного розыска оперативной информации о том, что конкретные «химари» совершили ночью кражу, разбой или изнасилование, ничего не произойдет. Администрация СК № 2 будет до последнего доказывать, что их жулики всю ночь были на месте. Иначе дело возбудят уже на них самих.

Позавчера я опять задержался на опорном, но уже целенаправленно и преисполненный коварством. Днем набрал у старшины райотдела пол-литровую банку солидола. Перемешав с ним остатки родамина и дождавшись темноты, встал на перила крыльца и измазал трубу. Смазки я не жалел, трубу извазюкал, насколько хватило роста и вытянутой руки. Сам, к счастью, уберегся и завершил техническое мероприятие с чистыми руками и холодной головой.

Судя по переполоху, вот уже вторые сутки сотрясающему «спецуру», той ночью «химари» от самоволки тоже не воздержались. И на утренней проверке они приятно удивили родоминовой раскраской не только дежурную смену Спецкомендатуры, но и поднятых по тревоге начальника, отрядников и оперов. И, если несведущие зеки просто пытались отмыть с себя непонятную краску с запахом солидола, то менты, покрываясь испариной, прекрасно понимали, что их спокойная жизнь подошла к завершению. А оттого свирепствовали нещадно.

Поскольку комендачи запытывали меня втемную, я тоже душу им открывать не стал и про покраску родамином трубы им не поведал. Глядишь, службу вспомнят, а, может, и раскроют чего, с зеками общаясь.

Вчера к Вове приходила Людмила Васильевна Боровикова, директор комплексного общежития завода имени Орджоникидзе. Женщина со следами былой красоты и в возрасте. От Вовы я знал, что до недавнего времени она работала на заводе начальником управления соцкультбыта. Вообще-то, это она была главной везущей лошадкой в сфере социалки всего производственного объединения. Но, что-то там приключилось в заводских верхах и на ее место пришел более достойный специалист. По чистой случайности, им как раз оказался племянник заместителя директора моторостроительного ПО имени Орджоникидзе по социальным вопросам. А Боровикова, попереживав о превратностях судьбы, но дисциплинированно вняв крылатой фразе своего руководства, что молодым у нас везде дорога, три месяца назад возглавила заводскую комплексную общагу. Не то, чтобы ее так привлекла карьера общажного руководителя, просто ей хотелось доработать оставшиеся два с половиной года до своей пенсии на родном предприятии. Где она всех знала и где все знали ее. Опять же, тетку грели перспективы немалых льгот за солидный непрерывный стаж на одном предприятии.

Сам завод находился в промкомзоне района, на земле Локтионова. А вот его громадная общага расположилась на территории участкового инспектора Советского РОВД лейтенанта Нагаева. Но общагой это заведение можно было назвать, лишь очень сильно покривив душой. Без какого-либо преувеличения, это был город в городе. В «комплексе», как народ называл длинное девятиэтажное комплексное общежитие, как в Греции, было все. Кинозал, библиотека, магазин и даже парикмахерская. Была столовая и буфет, в котором до часу ночи, пришедшие со второй смены жильцы, могли поужинать, а также купить себе продукты и полуфабрикаты. Строго говоря, в «комплекс» входили три общежития, каждое со своим комендантом и штатом воспитателей. Но все они подчинялись Боровиковой, которая и осуществляла общее руководство. Обычно, в случае какой-либо нужды она звонила Нагаеву по телефону и приглашала его к себе, а вчера снизошла и заявилась самолично.

Из общения Людмилы Васильевны и Вовы, я уяснил, что причиной ее визита и давней Вовиной головной боли была группа этнически нерусских лиц. Большей своей частью незаконно проживавшей в «комплексе». Надо сказать, что несмотря на эту длящуюся проблему, моя память на нее никак не откликнулась. Такая избирательность моего головного процессора начинала уже напрягать. Вот и вчера, не подавая виду, я чувствовал себя тупым инородным телом в беседе Нагаева и Боровиковой.

По их разговору выходило, что стая кавказских граждан паразитического образа существования, уже больше года отравляла жизнь добропорядочным строителям социализма в отдельно взятом общежитии. Костяк этой шайки составляли азеровские братья Кулиевы. Назим, Гамид и Ильхам. Причем, в общежитии был прописан лишь один из них, старший. Тот, который ранее судимый, Назим. Он числился в заводском профилактории сторожем, с графиком сутки через трое. Остальные джигиты вообще никакого касательства к заводу не имели, а, стало быть, и формального права находиться в «комплексе» у них не было. Но они находились. И практически в нем жили. Братья Кулиевы занимали целый блок. Блок, это две комнаты, плюс небольшая кухня-прихожая и туалет с душем. Несмотря на нехватку мест в общаге, в блок к Назиму никто не хотел селиться. Просто потому, что боялись. Мало того, кроме братьев там постоянно паслись еще четверо гамадрилов. Односельчанин Кулиевых Гусейн и еще трое мутных хачиков. Похоже, что на русской земле все многовековые араратско-азеровские междоусобицы и распри сошли на нет. Забылась даже резня хачей тюркским сообществом в 1915 году. Оказавшись на славянской территории, выбранной ими для кормления, эти прежде непримиримые нацмены, стали по отношению друг к другу ярыми толерастами.

Боровикова ушла, сообщив напоследок, что аровско-азерские блатные интернационалисты обычно кучкуются в общаге после восьми вечера. Она пообещала нам, что завтра вечером, вместе с воспитателями и комендантами, она будет на месте. После ее ухода мой напарник принялся вводить меня в суть проблемы.

— Эти чурбаны уже достали! — горячился мой русско-татарский друг, — Все беды в «комплексе» от них. Эти твари не только водкой по ночам торгуют, они там еще маковой соломкой барыжат. То, что эти ишаки нагло к девкам пристают, об этом я уже и не говорю, — кипятился мой самый доверенный товарищ по РОВД.

— А, чего это мы с тобой их так распустили? Почему эти басмачи все еще не на лесосеке? — искренне изумился я, на самом деле, не понимая абсурда происходящего.

— Ну ты даешь! Ты и этого не помнишь? — уныло и, с каким-то сочувствием посмотрел на меня напарник.

— Ты, Вова, в моей ране своим ржавым гвоздем не ковыряйся, ты излагай все, как есть и со всеми досадными подробностями! Итак, в чем подвох?

— У одного из этих хачей, у Вазгена Дегояна его родной дядя в городской прокуратуре работает. Гагик Радикович Ягутян. Он там начальник отдела и как раз за органами внутренних дел надзирает. На нас с тобой в прошлом году чуть дело не возбудил за рейд по «комплексу». В аккурат под Новый год, сука! Мы тогда с тобой всю эту шоблу по «мелкому» оформили и в камеру закрыли. А потом два месяца в прокуратуру, как на работу по повесткам ходили.

— Это чего он так закусился? Мы же с тобой закон никогда не нарушаем. А, если и нарушаем, то всегда по закону! Что-то не так по бумажкам оформили? — опять удивился я.

— Оформили все, как надо. И протоколы, и объяснения свидетелей, и рапорта на применение физической силы и на связывание. Просто ты его племяннику тогда челюсть сломал. Вот прокурорский ара и озверел. Посадить тебя пообещался и меня заодно с тобой. Все абреки на нас обоих заявы написали и в судмедэкспертизу сходили, побои сняли. Мы им в тот раз и правда, хорошо ввалили. Они девку к себе в комнату затащили, та едва от них вырвалась. А Вазген потом еще про твою маму нехорошо сказал, вот ты и расстроился.

— А как нам спрыгнуть удалось? Руководство заступилось? — недоверчиво поинтересовался я у подельника по преступному проявлению национализма к братьям низшим, вслух предположив самое невероятное.

По своему прошлому многострадальному ментовскому опыту я очень хорошо помнил, что милицейское руководство в таких случаях моментально прячется под корягу. И в самом лучшем случае, оно просто не помогает прокуратуре грызть попавших в ее челюсти ментов. С которых вот только что само же и требовало беспощадной борьбы с преступностью, показателей, и результатов.

— На хер мы не сдались нашему руководству! — зло сплюнул Вова, — Слоник тогда сразу нам с тобой предложил рапорта задним числом написать. Об увольнении. Хорошо, что Локтионов нас не бросил, помог. Консультировал, как и что говорить. И что делать. Связи свои подключал. Короче, если б не Михалыч, уехали бы мы с тобой, Серега, на тринадцатую зону в Тагил!

— Подельников, Вова, на одну зону не отправляют, — как сумел, успокоил я пребывающего в расстроенных чувствах товарища.

Нагаев вчера пообещал Боровиковой, что завтра, то есть сегодня вечером, он обязательно посетит ее «комплекс» и в очередной раз призовет к порядку охамевший аро-азерский интернационал. И вот мы подъехали к общежитию. Все на той же «буханке» четвертого ГПЗ. Я, Нагаев и мой внештатник Толя Еникеев со своим другом Мишей. Миша был подстать Толику, такой же рослый крепыш. Еникеев его отрекомендовал в самой превосходной степени. Как своего надежного товарища по охоте и по мордобойному спорту в обществе «Трудовые резервы».

— Сначала к Боровиковой зайдем, она дождаться обещала нас сегодня, — скомандовал я спутникам, — И пусть она с нами к моджахедам прогуляется, нам сегодня лишние свидетели не помешают.

— Зачем нам свидетели, Серега? От этих свидетелей потом одни неприятности в прокуратуре будут! — всполошился Вова.

И всполошился, надо сказать, он вполне резонно. Иногда от свидетелей вреда больше, чем пользы. Ну да не в этом конкретном случае.

— У нас вон, Толик с Мишей свидетели! — логично рассудив, кивнул на парней мой коллега по службе закону и отечеству.

— Это они свидетели ровно до тех пор, пока их самих Ягутян в фигуранты не запишет. А как запишет, так мы сразу останемся без свидетелей, — вполголоса вразумлял я друга. — Ты, Вова, мне не мешай и все будет нормально, зачистим мы твой «комплекс» от криминальной черноты.

В ответ лейтенант Нагаев с неуверенной задумчивостью молча посмотрел на вывеску «Добро пожаловать!», расположенную над козырьком входа в «комплекс». Меня насторожила такая меланхоличная нерешительность друга.

— Или ты просто номер отбыть сюда пришел? Если так, то тогда по-быстрому проверим паспортный режим на этаже и свалим. Земля твоя, друг мой, тебе и решать! — я вопросительно посмотрел на напарника, ожидая его ответа.

— Да как ты их уберешь, если за ними городская прокуратура? Сожрет нас Ягутян. Как пить дать, сожрет! Кто мы и, кто он! Опять он, сука, в нас вцепится. И на этот раз, точно, дело возбудит! — Вова нервно поправил кобуру на ремне. — Но и черножопых так оставлять тоже нельзя, мне потом в «комплексе», хоть не показывайся!

Нагаев тоскливо смотрел на меня и в его взгляде сквозила робкая надежда на коварный креатив контуженного друга. Мне стало обидно за коллегу, которого самая справедливая в мире советская система упорно пытается поставить в коленно-локтевую позицию перед шайкой полудиких муфлонов.

— Не бзди, мой друг Вова! В конце концов, кто из нас двоих потомок Чингисхана?! Ты у нас кто, боевой татарин или какой-то там ссыкливый французский румын? Мы с тобой офицеры или где? Победим мы твоих басурман, ты, главное, не отставай, когда я их прессовать начну! — взбодрил я приунывшего участкового инспектора. — Но и поперед не лезь. Чтоб без моей команды никакой инициативы! Понял меня? — мой друг и соратник ободренно заулыбался и кивнул козырьком фуражки.

Подозвав Толика и Мишу, я коротко их проинструктировал. Если в Еникееве уже была какая-то относительная уверенность, то Михаила я видел впервые и сразу задействовать его в таком мероприятии было рискованно. Однако выбора не было, пришлось довериться рекомендациям Анатолия.

— Когда мы начнем на джигитов давить, вы там книжки по углам и полкам смотрите. Те, которые на их языке. У них всегда при себе такие книжки бывают. Художественные там или религиозные, нам без разницы. И письма с их родины смотрите. Тоже, которые на чурекском. Конверты оставляйте, а письма втихаря забирайте и, чем больше, тем оно лучше будет.

— А книги-то зачем? Мы же их языка все равно не знаем, — по обыкновению засомневался в целесообразности моих указаний критичный Еникеев.

— Я знаю! — оборвал я его, — Делайте, как говорю! Ищите нерусские книжки и выдирайте из них по две-три страницы в разных местах. Чтобы сразу заметно не было. Равномерно выдирайте и под корень, чтоб вся страница была. И прячьте их незаметно. Понятно?

Было видно, что никому ничего непонятно, но все трое согласно закивали головами.

Оставив в коридоре своих помощников, мы с Вовой зашли в директорский кабинет. Боровикова нас ждала. Вместе с ней, там были еще четыре возрастные, но молодящиеся женщины. Мы поздоровались, тетки неуверенно заулыбались. Эко, как тут примучили коренной народ понаехавшие национальные меньшинства!

— Нам бы поговорить, Людмила Васильевна? — скосил я глаза на остальных женщин.

Та среагировала правильно и моментально выпроводила подчиненных дам в приемную.

— На месте ваши хулиганы? — осведомился я у Боровиковой.

— На месте! Вся компания в сборе, ждут, когда я домой уйду. Опять водкой сегодня торговать будут, вахтер сказала, что две тяжелые сумки пронесли. Сергей Егорыч, я ума не приложу, как от них избавиться. Выписать Кулиева невозможно, он на заводе числится, да и родственник у его друга в прокуратуре! Они им уже внаглую пугают. А самое обидное, что его мой преемник по прежней работе опекает, дела у них какие-то общие! — директриса обреченно махнула рукой.

— Так это же отлично! Людмила Васильевна, мы сейчас с вами посетим этих нехороших людей, но пусть кроме вас еще кто-то из персонала будет. Только, чтоб надежные. Не обязательно все четверо, — я кивнул на дверь в приемную, — Пусть двое или даже одна, лишь бы они потом не переобулись, когда их в прокуратуру пригласят.

Я настоял, чтобы она прямо сейчас под мою диктовку написала от руки распоряжение. О проведении силами ее комендантов и воспитателей, а также привлеченных работников милиции, проверки паспортного режима во вверенном ей комплексном общежитии. И заставил сделать это под копирку в двух экземплярах, один из которых сразу же забрал. Теперь никто не сможет обвинить нас с Вовой в самостийном милицейском произволе. На почве наших личных неприязненных отношений к семье Кулиевых и иже с ними.

В том, что после сегодняшнего мероприятия, всех его участников с русской стороны уже завтра начнут дергать, я ничуть не сомневался. И это хорошо, это входило в мои планы. Градус конфликта с братовьями Кулиевыми и их прокурорской крышей следует повышать, но повышать так, как это нужно лучшим представителям советской милиции. То есть, нам с Вовой.

— Они все надежные. И все они этих мерзавцев терпеть не могут! Все настрадались за год от этих подонков! — горячо заверила меня Боровикова.

— Тогда пошли, Людмила Васильевна, посетим логово подлых абреков! Но, не забудьте, как только мы составим на них протоколы, вы сразу уводите своих сотрудниц к себе в кабинет. Но сначала минут на пять в коридоре под дверью задержитесь, так надо. Справа от двери. А потом, как только мы их упакуем, я к вам обязательно зайду, вы своих девушек не отпускайте, они понадобятся!

Кажется, что моя уверенная невозмутимость немного успокоила и воодушевила мадам директрису. Во всяком случае, она достаточно резво поспешила за мной из своего кабинета.

Шайка Кулиева встретила нас не любезно. Можно даже сказать, что встретили нас в его блоке враждебно. Гости с южных окраин советской империи, гостями себя совсем не считали. Напротив, вели они себя, как полноправные хозяева земли русской. Дождавшись пары нецензурных выражений, произнесенных, хоть и с акцентом, но вполне понятно, мы принялись действовать. Теперь все необходимые, а, главное, подтверждаемые пятью свидетелями основания, у нас были. Действовали мы больно, но в высшей степени аккуратно. Загодя проинструктированные Миша и Толик били басмачей только в поддых, на короткое время выключая тех из активной жизни. Мы же с Вовой вязали буйных зверьков в позиции «ласточка». Любой человек, связанный таким образом, если только он не индийский йог, уже через двадцать минут гарантированно продаст и родину, и собственную задницу. Лишь бы развязали.

Затем мы с Нагаевым принялись составлять протоколы на южных гостей за нецензурную брань в общежитии. Свидетельские объяснения женщин к протоколам, для экономии времени и для надежности, я заставил писать собственноручно. К тому времени, как еще совсем недавно грозные кауказцы, запищали, как первоклассницы в кресле стоматолога, все административные материалы были уже готовы. Торжествующие женщины по моему кивку удалились за дверь. Параллельно отметил, как Толик и Миша продуктивно разоряют полки и тумбочки, добывая заказанную мной макулатуру.

Развязав прокурорского племянника, я поставил его на ноги и произведя ему загиб руки за спину, дождался страдальческих завываний. Потом, развернув рылом амбициозного хачика в противоположную от зрительниц сторону, вывел его в коридор. Там и начал играть предпоследний акт антикоррупционного марлезонского действа.

— Так ты, Вазген, говоришь, что твой дядя-прокурор с тобой в доле и нас всех накажет? — озабоченным тоном задал я вопрос гражданину Дегояну.

— Накажет! Клянусь мамой, сильно накажет! Вас всех посадит, а этих старых параституток с работы выгонит! — прокурорский племяш расценил мою провокацию, как тревожную обеспокоенность за изменчивую ментовскую судьбу и, как трусливое колебание. — Дядя Гагик большой человек в прокуратуре и очень любит меня! Отпусти, козел, мне больно!

Не отпуская прокурорского любимца, я обернулся через плечо и оглядел Боровикову со стоявшими рядом с ней женщинами. Судя по их лицам, искрометный пассаж Вазгена касательно старых проституток, их глубоко тронул. Громогласно определив этих благочестивых дам в категорию профурсеток, гражданин Дегоян конечно же их расстроил. Но троекратно он их рассердил, назвав профурсетками старыми. Теперь уже я в достаточной степени был уверен, что наше доверительное общение с моим араратским другом в их памяти задержится надолго. На пару недель, так это уж точно. А больше нам и не надо.

— Все, девушки, здесь вы больше не нужны, идите к себе, минут через пятнадцать я к вам приду! — доброжелательно обратился я к дамам.

Морально сломленных и, едва перебирающих затекшими ногами чебуреков, мы загрузили в «буханку». Еще минут двадцать ушло на изложение должностными женщинами в собственноручном формате услышанных ими громких заявлений Вазгенчика о доле прокурорского дяди в крамольных делах нерусской банды. И о том, что этот прокурорский дядя за задержание любимого племянника всех посадит и уволит. Особенно «старых параституток» из числа административно-воспитательного персонала комплексного общежития. Программа «минимум» была выполнена. Теперь надо везти задержанных в опорный и уже там завершать начатое.

Выгрузив в опорном пункте буйных сынов кауказа, мы разделили их поровну. Почти поровну. На земляка братьев Кулиевых Гусейна у меня были свои далеко идущие планы и я его определил в араратскую сборную. Их всех четверых отвели в угол кабинета и через холодную трубу отопления сковали двумя парами наручников. Еще совсем недавно борзые хачикяны, теперь тихим овечьим гуртом стояли в углу и даже не попискивали. Вазген, крепко ответивший своими почками за «козла» еще по пути сюда, сидел на корточках и тихо подвывал, переживая, очевидно, за нелегкую судьбу своего гонимого по миру араратского народа. А, может, и похер ему было на свой народ, и скулил он исключительно исходя из личных болезненных ощущений…

Братья Кулиевы, включая уже дважды сиженного и оттого более мудрого Назима, тоже в амбицию уже не впадали и вели себя крайне благообразно. Начать я решил именно с Назима. Чтобы знал, говно, кому кланяться. Загнув по моей просьбе на полу в традиционные «ласточки» Гамида и Ильхама, Толик и Миша растянули поперек вовиного стола голожопого Назима. Тот, когда только стали заголять его задницу, ожидаемо забеспокоился, почувствовав неладное. Гордый сын кауказа задергался и заверещал, очевидно предположив самое постыдное злоключение для своей задницы. Но двух тычков Миши вполне хватило, чтобы он обмяк и не мешал дальше творить с ним циничное беззаконие. Его братья, извернувшись на полу и позабыв про собственные непереносимые страдания, с ужасом взирали на происходящее.

Я подошел к сидящему на корточках Вазгену и, протянув руку, потребовал у него брючный ремень. Прекратив скулить, любимый племянник прокурора, кряхтя поднялся и опасливо озираясь, вытянул из штанов свой ремешок.

— Прости, начальник! Бес попутал! Прости! Мамой клянусь, случайно так сказал! Мы ведь с тобой христиане, ты прости меня, начальник! Христиане ведь должны прощать друг друга! — суетливо и не очень убедительно хлопотал примерный араратский христианин. Все еще не понимая, зачем мне понадобился его ремень.

Вопреки расхожему утверждению о вопиющей черножопости кауказского народонаселения, упитанное седалище Назима особой смуглостью не отличалось. Абрек, видимо, уже смирился с любым, пусть и самым печальным или постыдным исходом для своей жопы. Никаких протестующих звуков гражданин Кулиев уже не издавал. Хотя было хорошо видно, что находится он в полном рассудке и в трезвой памяти.

Что сейчас испытывал Назим при обработке его филейных частей, присутствующим оставалось лишь только предполагать. Судя по его поросячьим визгам, получаемые джигитом эмоции, безусловно, были яркими, но положительными они ему все равно не казались. Я тоже особого удовольствия от порки азера не получал, но работа, есть работа и делать ее следовало на совесть. Ремешок у Вазгена был хороший, явно привезенный из далекой аровской родины и с какими-то металлическими насечками под серебро по всей длине. Живее всего Назим реагировал на соприкосновение своей задницы именно с этими железяками. Очень быстро его молочно-белая жопа стала сначала ярко-красной, как у гамадрила из зоопарка, а уже через два десятка ударов, окончательно перекрасилась в черно-синюю. При особенно удачных попаданиях, на назимовской заднице оставались отпечатки бляшек с вазгеновского ремешка.

С интересом на происходящее смотрела только правоохранительная часть присутствующих. А вот криминальные личности испытывали легко заметный ужас, справедливо полагая, что назимовская жопа олицетворяет собой символическую первую ласточку и для их задниц. Кстати, если о птичках, то братья Назима уже и без ремня завывали от собственных оргазмических ощущений. Они уже давно и слишком явно тяготились своими акробатическими этюдами «аля ласточка». Да и их старший брат тоже уже достиг пика острых ощущений. Задач подвергнуть пыткам семейство Кулиевых я перед собой не ставил. Поскольку производимая процедура несла лишь оперативно-воспитательную нагрузку, то пора уже было производить на вовином столе процесс брато-замещения.

По моей команде Толик и Миша отпустили с лобно-воспитательного стола, затравленно озирающегося по сторонам и плачущего самыми натуральными слезами Назима. А я, прямо на его глазах и со словами самой искренней благодарности вернул ремешок оробевшему Вазгену. Тот в растерянности стал торопливо вставлять его себе в штаны. Видимо, с туго затянутым ремнем на портках он чувствовал себя в большей безопасности.

Следующим был Ильхам. И снова в процесс воспитания был включен ремень его араратского друга и коллеги по криминальному ремеслу. Но уже не Вазгена, а Самвела. Лейтенант Нагаев трудился на совесть. Наверное он вспомнил все неприятности за год, которые ему достались из-за семейства Кулиевых. Ради справедливости следует отметить, что Ильхам визжал гораздо громче своего старшего брата. Он не просто визжал, он между взвизгами успевал еще что-то причитать на своем непонятном тюркском наречии.

Через час все достопочтимое семейство Кулиевых было нещадно выпорото. Даже смотреть было больно, как они натягивали на свои распухшие задницы цвета сизых голубей, трусы и штаны. Поскольку все личные документы семерых джигитов из общаги мы забрали, то я сел за свой стол разбирать толстую пачку их аусвайсов. Джигитам я решил оставить только военные билеты. Военник всем хорош, он содержит фотографию и вполне годится для любых процессуальных действий репрессивного характера по отношению к его владельцу. И в тоже время он существенно уступает паспорту, содержащему данные о наличии прописки и возможности купить билет на самолет. Права были только у четверых, их я тоже сразу отложил в сторону вместе с паспортами.

Все семеро джигитов, и, которые поротые, и те, кого это счастье обошло стороной, теперь вели себя более, чем прилично. Все они без исключения, в графе «объяснение нарушителя» своих протоколов о мелком хулиганстве и о злостном неповиновении законным требованиям работника милиции, не только признали свою вину, но и раскаялись в содеянном. Письменно и собственноручно. Я уже начал сомневаться, а такие ли уж мерзавцы эти братья Кулиевы и их аровские друзья.

Однако время было позднее и на лирические отступления его не оставалось. Утрамбовав моджахедов в «буханку», мы повезли их в РОВД. На задницах, хоть и на полу, сидели все хачики и Гусейн. А вот братья Кулиевы всю дорогу в тесном УАЗе провели в позе крайнего изумления, то есть, раком. Я затруднялся даже предположить, по прошествии какого времени их седалища вернут себе весь свой прежний функционал.

— Серег, а чего мы только братьев выпороли? — начал меня пытать Нагаев, когда мы, сдав помдежу в РОВД задержанных, уже ехали по домам.

— Ведь один хер, прокурорский дядя Ягутян завтра нас рвать начнет! Какая разница, за троих нам отвечать или за семерых? — как ни странно, но удрученным Вова при таких мыслях не выглядел.

— А с чего ты, Вова, взял, что нам вообще кто-то за эти драные азерские жопы предъявлять будет? Кабы мы им челюсти или ребра повредили, то они с удовольствием бы кричали об этом. И заявления уже завтра бы на нас написали. А так, если про эту порку пойдет молва, то братья уже никогда не смогут поехать к себе на родину. На них там все пальцами показывать будут и руки им никто не подаст. Их позор на всю их родню ляжет, Вова! Да что там родина, они здесь уже через неделю на рынок зайти не смогут, чтобы баранины и овощей себе на стол купить. А уедут куда, так и там их слухи догонят, везде их диаспоры расплодились. И все это, дружище, они намного лучше меня знают. Нет, Вова, поверь, за сегодняшнюю порку нам никто плохого слова не скажет, можем поспорить! — я протянул Нагаеву пятерню.

— Нет уж, я разумный татарин, а не глупый идиот-азер, чтоб с тобой спорить! — рассудительно отказался мой друг от пари и на какое-то время задумался.

— Но тогда, тем более, чего бы им всем семерым сегодня жопы не разодрать, остальные-то четверо ни хера не лучше Кулиевых! — опять вскинулся мой неуемный друг.

— Мы сегодня, друг мой Вова, — начал я оперативный ликбез для своего напарника, — Провели очень серьезное оперативное мероприятие по разобщению устойчивой преступной этнической группировки. Но, если бы мы выпороли всех джигитов без исключения, их бы это не разобщило, а, напротив, только бы сплотило. И в большей степени, сплотило бы на почве их общей лютой ненависти к нам с тобой лично. И тогда нам пришлось бы оглядываться даже днем. Каждые полминуты. Это раз!

Нагаев внимательно слушал, а сидевшие на передних сиденьях Миша и Толик не обращали никакого внимания на наш разговор, они трепались об охоте.

— И, если ты обратил внимание, пороли мы не просто отдельную родо-племенную группу из одной семьи. Выпоротые братья Кулиевы принадлежат строго одной национальности. А стегали мы их ремнями другой группы и отнюдь не самой дружественной им нации. Теперь в их группировке это проявится в самой полной мере. И в самое ближайшее время эти мразотные шакалы перережутся до жуткой кровной мести, и им уже точно будет не до нас с тобой. Про свой криминальный бизнес они тоже позабудут, не до того им будет. Это два!

— У них, Серега, общие дела, а ради денег они договорятся, — задумчиво произнес Нагаев, — Они договорятся и ары будут молчать про порку братьев.

— Нет, Вова, они, может и договорились бы, если бы Кулиевых мы нашими с тобой ремнями пороли. Но мы пороли их ремнями хачиков. Когда их всех завтра по звонку Ягутяна из РОВД отпустят, то первое, что они сделают, выйдя на улицу, так это за ближайшим же углом начнут друг другу мамой клясться, что никогда и никому не раскроют страшную тайну об кулиевском позоре. Но ты мне поверь, Вова, этой клятвы хватит дня на два, максимум на три. Или я ничего не понимаю в непоколебимой чести и клятвах джигитов! А если это дело с оглаской поротых жоп затянется, то мы сами организуем им утечку. Не то, чтобы со зла, а так, из дружеского расположения… Будут, суки, наперед знать, как русских девок без спроса по углам щемить и как на ментов обзываться! Н-да…

Вова сосредоточенно смотрел в прыгающий пол «буханки» и машинально кивал головой. Судя по всему, мой напарник правильно воспринимал оперскую науку лихих девяностых.

— А с Ягутяном-то что? Он ведь все равно нам жизни не даст, рано или поздно найдет за что нас с тобой закрыть! — Нагаев поднял на меня пытливые раскосые глаза.

— А с Ягутяном, Вова, мы с тобой тоже что-нибудь придумаем, есть у меня кое-какие мысли на этот счет.

Вот уже неделя, как Татьяна повышает свою судейскую квалификацию на каких-то курсах в Москве. А я опять квартирую у гостеприимной Софьи Львовны. Оно бы ничего и сытно, и душе приятно, но слишком уж далеко приходится ездить на службу. Справедливости ради стоит сказать, что Софа совсем не жлобится насчет машины и постоянно предлагает мне свою «тройку» во временное пользование. Но я стараюсь лишний раз не злоупотреблять ее щедростью. Дабы не впадать в слишком уж явную зависимость. Хотя, человек слаб, а соблазн велик. Очень оно удобно преодолевать тяготы и лишения милицейской службы, имея под задницей личный транспорт. Вот и сегодня, завезя хозяйку универмага на работу, я не стал отказываться от предложенных колес и в Советский поехал на машине.

В РОВД меня ждала внеочередная радость в виде сверхпланового суточного дежурства. Коллега, тот, который капитан Расторгуев, неожиданно ушел на больничный и крайним в этом форс-мажоре был признан я. Все планы, которые я задумал на сегодня, изящно соскользнули коту под хвост.

Неприятный сюрприз с дежурством с самого раннего утра стремительно пролонгировался в два сообщения из клинической больницы. Попытка суицида и подпольный аборт. Вспомнилось, как в прошлой жизни, когда я примерно в этом же возрасте начал милицейскую карьеру с лямки участкового, меня по первости изрядно смущала и тяготила необходимость подробного опроса теток на предмет их самообортирования. Поначалу мне, двадцатилетнему юнцу, было как-то стремно опрашивать их о тонкостях процесса. О том, как они вводили себе в матку водку или мыло. Но потом я пообвык. В конце концов, это они дуры, а не я. До сих пор непонятно, что подвигает взрослых женщин подвергать себя такому надругательству, когда можно пройти эту процедуру в условиях медучреждения вполне легально и абсолютно бесплатно. Однако делать нечего и надо выдвигаться в больницу, чтобы собирать материал для двух отказных. Потому как, ежели некая мадам совершала интимное действо в одиночестве, то все было вполне законно. А вот, если ей ассистировала подружка, либо кто-то еще, то тут уже наступала уголовная ответственность. То же самое касалось и попыток суицида. Приходилось собирать подробный проверочный материал касательно признаков доведения до самоубийства.

Сначала я хотел прогуляться до больнички пешком. Она находилась не так уж далеко от райотдела и, следовательно, иллюзий, что дежурный даст мне машину у меня не было. Потом вспомнил юность и пошел во двор за софьиной «тройкой». Надо было заехать в бюро судебно-медицинских экспертиз. На мое счастье, в печальной обители жмуров и трупорезов, помимо специфичного амбре, меня встретила несравненная Алла Викторовна Стрельникова. Удивленно округлив глаза на мою необычную просьбу и хмыкнув, она как-то по-новому взглянула на меня, но не отказала и любопытствовать не стала.

— Пошли, затейник! — она еще раз с интересом посмотрела на меня, но уже с прищуром.

Заведя меня в свой кабинет и недолго порывшись в шкафу, Алла достала картонную коробку из-под каких-то медикаментов.

— Выбирай! — Стрельникова с веселой заинтересованностью следила за тем, как я роюсь в ее запасах, — А, что, неплохой выбор, Сережа! — признала она наличие у меня вкуса, заглянув в отобранное мной. — Ты заходи, я тебе еще, что-нибудь отложу!

— Вот только вы, Алла Викторовна, в состоянии понять пристрастия интеллигентного молодого человека с тонкой душевной организацией! Спасибо вам! На первое время мне и этого хватит, — благодарно улыбнулся я понимающей чужие слабости женщине.

Чтобы не разочаровывать эту утонченную красавицу и не разрушать интригу, я не стал что-либо ей объяснять или как-то оправдываться. Так я и удалился под ее неподдельно заинтересованным взглядом.

Сначала я зашел в гинекологию, где быстро заполнил объяснение от крупной барышни тридцати годов с ведерными грудями, едва помещавшимися в застиранной больничной сорочке с завязками на декольте. Она возлегала на железной койке и страдающей совсем не выглядела. Кровожадным я не был, а потому сразу объяснил абортэссе диспозицию статьи за незаконное производство аборта. Дама проживала в общежитии швейной фабрики, из которой ее с кровотечением и доставили на скорой. То, что без помощи подружек по общаге не обошлось, понятно было и ежу. Но дело это житейское и впутывать в него государство я счел неуместным. Все равно, даже, если я сейчас задавлю эту крупнотелую бедолагу и получу от нее правдивые показания, то уже завтра она от них отопрётся. Будучи православным атеистом, я решил, что бог им всем судья и направился в токсикологию к суициднице.

Еще в РОВД я увидел в сообщении, что самоубийственная девица была совершеннолетней и поэтому спихнуть ее на инспектора ДКМ шансов не было никаких. Прошлый опыт настоятельно мне подсказывал, что в этом постпрыщавом возрасте мамзели сводят счеты с жизнью преимущественно из-за несчастной любви. И главная беда была в том, что девушки народ необычайно упорный и в своих суицидных устремлениях чаще всего пытаются довести дело до логического конца. Даже после утомительных промываний желудка, реанимации и родительских рыданий. В прошлой юности я эмпирическим путем нащупал действенный антисуицидный инструмент и сегодня именно им я и намеревался отпрофилактировать очередную дуру.

Бледная девица с несчастным лицом, но не потерявшим целеустремленности взглядом, лежала на такой же железной койке, что и та, которая так неосторожно поковырялась в себе катетером. Рядом с ней на стуле сидела заплаканная женщина и перебирала пальцы ее правой руки. Мать, скорее всего. Это хорошо, что она здесь, заодно и ее опрошу. Может, через час-другой и постановление вынесу. В палате на четверых больше никого не было.

— Евгения Юрьевна Борискина? — задал я вопрос траванувшейся элениумом балбеске, точно зная и без ее ответа, что она, это она.

Вместо курицы с промытыми кишками, за нее утвердительно ответила ее несчастная родительница. Поскольку стульев в палате больше не было, я, заявив о строгих милицейских правилах допроса самоубийц, выставил несчастную женщину из палаты. Ни к чему ей еще раз слушать и переживать случившееся. Усевшись напротив слегка отдающей неромантической блевотиной Евгении Юрьевны, я достал из папки бланк объяснения и начал задавать свои бестактные вопросы. Жертва несчастной любви отвечала неохотно, упорно не называя ни имен, ни фамилий. Предмет ее страсти так и остался в тайне. В глазах промытой, но не переубежденной бестолочи светилось трагическое упрямство. Ее мать, зная свою дочь, скорее всего, этим и была огорчена до слез. Она, очевидно, понимала, что дочурка в своих намерениях не переменилась и наверняка продолжит начатое.

— А хочешь, я тебе сейчас расскажу, какие мысли в твоей голове сейчас заплетаются? — я, насколько мог, безразлично посмотрел на это вот глупое материнское горе. — Такие, как ты в каждое дежурство мне здесь попадаются и все вы до жуткой скуки одинаковые! Как трафаретные! — я с легким пренебрежением смотрел на упивающуюся своей трагической исключительностью молодую дуру.

Борискина недоверчиво уперлась в меня недобрым взглядом. Она не поленилась даже повернуть в мою сторону голову со слипшимися волосами. Было заметно, что Евгения категорически не верит в возможность массовости таких, как у нее страданий и повторения кем-то столь исключительной судьбы, которая выпала ей. Дожидаться какого-то ответа я не стал, просто было жалко времени.

— Ты сейчас лежишь и думаешь, что тебе сегодня просто не повезло и ты осталась жива. Но все равно ты завершишь то, что задумала. И когда у тебя все получится, ты будешь лежать в белом гробу и непременно в белом же платье. Вся такая до ужаса красивая и торжественная. А вокруг все будут горевать и плакать. То, что родители и родственники будут убиваться от горя, это ерунда. Чего о них думать! На то они и родители. Главное, что у НЕГО наконец-то откроются глаза! И, что ОН наконец-то поймет, что навсегда тебя потерял и от того будет вне себя от непоправимой беды. Он даже, может быть, никогда больше ни на кого из других девушек не посмотрит, поняв, какое счастье потерял безвозвратно. Он будет стоять у гроба и плакать, а ты будешь лежать красивая и смертельно недоступная.

Равнодушно разглядывая жертву несчастной любви, я выдавал своей единственной слушательнице ее незамысловатую мелодраму в шекспировском стиле. А несчастная мадемуазель Борискина, видимо, рисуя в своем сознании описываемые мной картинки, непроизвольно играла бледным лицом. Гримасы на ее физиономии менялись от горестной до мстительно-удовлетворенной, потом опять к горестной и так по кругу. Но под конец моего монолога она уже, что-то заподозрив, смотрела на меня с неприкрытым недоверием.

— Но я вынужден тебя разочаровать, гражданка Борискина Евгения! Плакать над твоим гробом будут только родители. И еще твоя близкая родня. Подружки, конечно, тоже всплакнут. А уже вечером забудут про тебя и, поддернув повыше юбчонки, пойдут на танцы. А тот, ради которого ты готова самоубиться, он, скорее всего, даже не придет на похороны и тебя в твоем гробу не увидит. Просто потому, что побоится твоих родителей. Да и зачем ты ему мертвая, если даже живая ты ему оказалась не нужна?

Неудавшаяся суицидница Борискина смотрела на меня уже с лютой ненавистью. По ее щекам текли слезы и слезы эти были от бескрайнего разочарования несбывшихся надежд и от искренней жалости к самой себе.

— А еще, Борискина, я вынужден сказать тебе, что все без исключения самоубийцы очень плохо выглядят! И, особенно, самоубийцы женского пола. У тех, кто отравился, лица синюшные и с некрасивым выражением. Никакой грим не помогает. Кто повесился, у тех язык вываливается и рот, если не подвязать, то всегда открывается. Да, слушай, ты же еще с крыши можешь прыгнуть, но тогда уже совсем беда! Тогда лицо у тебя будет всмятку и мозги по асфальту разлетятся. Но, это, если они есть. Есть у тебя, Борискина, мозги? — я с удовлетворением наблюдал, как меняется в сторону ужаса лицо самоотравительницы Борискиной.

— На, посмотри, как вы обычно выглядите после того, как у вас получается себя убить, — я начал выдавать ей фотографии трупов, выпрошенные сегодня у Стрельниковой.

На фотографиях были только женские тела. Со смятыми лицами, с вывалившимися языками, распухшие в воде и так далее, и тому подобное… И все они были обнаженные, лежащие на прозекторских столах. С грубо зашитыми швами почти от самого горла и до самого паха. Все мои картинки, которые я демонстрировал сейчас Евгении, были не для нормальных людей. Она таращила глаза и, мне подумалось, что, если бы ее не промыли насквозь совсем недавно, то меня она бы точно сейчас заблевала.

— Ладно, ты сама решай, жить тебе или помирать, — деловито собрав мертвую фото-порнуху в единую колоду, резюмировал я, — А пока пиши вот тут внизу: «С моих слов записано верно и мной прочитано», и распишись.

Гражданка Борискина, как механическая кукла покорно выполнила все, что я с нее стребовал и теперь безумными глазами смотрела куда-то сквозь меня.

Что-то мне подсказывало, что самоубиваться Евгения Юрьевна больше не будет. По крайней мере, в ближайшем настоящем и обозримом будущем. Опросив ее мать, я пошел в ординаторскую добирать необходимые бумажки для отказного материала. А еще нужно было позвонить в дежурку и узнать оперативную обстановку за текущие сутки.

— Бросай там все и срочно езжай на Физкультурную 86, там поножовщина! — без надрыва, но очень настоятельно скомандовал мне дежурный Мальцев. — Я час назад группу на кражу послал, как освободятся, к тебе подтянутся! И опера сейчас какого-нибудь пришлю, а ты давай, туда лети и отзвонись, что там!

На Физкультурную я прибыл минут через десять. Нужный подъезд восемьдесят шестого дома я определил по стоявшей у него машине скорой помощи. Поднявшись на третий этаж, я вошел в открытую дверь квартиры справа. В дальней спальной комнате на широкой и обильно залитой гемоглобином кровати подвывал совершенно голый крупный мужик. Над ним, без суеты, но очень встревоженно хлопотали доктор и фельдшер скорой. Они что-то делали в районе паха стонущего нудиста. Рядом с ними бестолково металась перепачканная кровью женщина с безумными глазами.

— Уберите ее! Мешает! — заметив меня боковым зрением, скомандовал врач, указав кивком на тетку, — Это она его, — и он снова занялся воющим мужиком.

Внимательно осмотрев женщину и не обнаружив у нее в руках колюще-режущих предметов, я, аккуратно взяв ее за руки, потеснил в коридор.

— Пойдемте, не нужно здесь мешать, — контролируя руки женщины, я выдавил ее в зал и усадил на диван.

Осмысленность в ее глазах так и не появилась. В коридоре кто-то затопал и в распахнутых дверях появился мужик с носилками. Оставив носилки у стены, он прошел к медикам и о чем-то там с ними заговорил. Как я понял, это был водитель скорой. Переговорив с доктором, он зашел в зал и присев на стул укоризненно уставился на измазанную кровью полоумную тетку.

— Что тут произошло? — начал я запытывать единственного вменяемого и не занятого делом человека в этой квартире. — Кто она? — указал я на сидевшую на диване.

— Жена. А он муж, — указал на спальню водила скорой и, не стесняясь хозяйки квартиры, закурил. — Это она его, — водила дословно повторил слова доктора, кивнув на безучастно сидевшую женщину.

Пока медики возились в спальне с изуродованным мужиком, мне удалось выяснить, что здесь совсем недавно произошло. Оказалось, что виной всему опять была любовь. Которая вместе с голодом так незатейливо и очень жестоко правит миром и людскими судьбами. Сидящая передо мной на диване женщина была женой потерпевшего и вместе с ним была прописана в этой квартире. Счастливая двадцатилетняя семейная жизнь этой прожившей в любви и согласии пары, рухнула меньше, чем сорок минут тому назад. Вместо того, чтобы приехать с дачи завтра, вот эта женщина, совершенно напрасно вернулась домой сегодня, нарушив свое же обещание мужу. А вернувшись, застала в своей супружеской постели не только любимого мужа, но и подколодную змею-разлучницу. Свою подругу, к слову. Которая по совместительству была еще и соседкой из квартиры напротив. Быть может, если бы прелюбодеи, натешившись друг другом, спали бы под одеялом, то все закончилось бы банальным скандалом. Но по причине жаркого лета греховодники спали поверх одеяла, бесстыдно оголив свои первичные половые признаки. От такой картины и внезапно вскрывшегося предательства двух близких людей, разум обманутой и темпераментной женщины помутился. Настолько, что, схватив в ванной опасную бритву супруга, она, одной рукой оттянув его свисток, второй полоснула его под самый корень бритвой. Опомнилась несчастная от фонтана крови и дикого вопля, превращенного ею в евнуха мужа-изменщика.

Заглянувшая в зал фельдшерица увела водителя с носилками в спальню, а я, не спуская глаз с оскопительницы, начал накручивать диск, стоящего на журнальном столике телефона. Следовало известить дежурного, чтобы тот высылал группу. Как ни прискорбно, но в действиях несчастной и обманутой супружницы присутствовали признаки преступления, предусматривающего уголовную ответственность по статье 108 УК РСФСР. Без всякого сомнения, ждет ее дорога дальняя и казенный дом за нанесение тяжких телесных повреждений. И, что самое обидное, независимо от того, как поведет себя по отношению к ней потерпевший. Даже, если он везде и всюду будет биться за ее свободу, тетка сядет. И сядет надолго.

Обколотого обезболивающими сатира-обрезанца понесли в машину скорой помощи, а я начал приводить в чувство хозяйку квартиры. Нюхнув нашатыря из презентованного фельдшером пузырька, новоиспеченная преступница по тяжкой сто восьмой горько разрыдалась. Слишком уж решительно и бесповоротно она сегодня разрубила гордиев узел. Н-да…

Свой законный отсыпной после суточного дежурства я потратил на фасовку наркотиков и на встречу с Блондином. Маковая соломка в объеме половины наволочки досталась нам с Вовой от братьев Кулиевых еще в конце прошлого года. Несмотря на безупречно произведенное изъятие и отсутствие каких-либо процессуальных косяков, наш материал по этой наркоте был беспощадно затоптан. И затоптал его не кто иной, как вазгеновский дядя из городской прокуратуры. Советник юстиции Ягутян, не мудрствуя лукаво, поставил все с ног на голову и обвинил нас с Нагаевым не только в превышении должностных полномочий, но и в фальсификации материала. Тогда ему почти удалось нас уничтожить. Если бы майор Локтионов за нас не вписался, то сидели бы мы сейчас с Вовой в местах не столь отдаленных. Хотя и очень далеких отсюда. Кто-то в солнечной Мордовии, а кто-то и в не менее солнечном Нижнем Тагиле. Ни то, ни другое место отсидки меня своим климатом не манили, как, впрочем, наверняка, они также не манили и Вову. Но тогда злому и прожженому коррумпированному прокурору противостояли два наивных двадцатилетних салабона. А теперь шалишь, товарищ Ягутян, теперь мы с тобой пободаемся на равных. Как минимум, на равных…

Готовой к рознице наркоты получилось достаточно много. Пора было налаживать доверительные отношения с непоротым односельчанином братовьёв Кулиевых Гусейном. Для этого я и позвал на встречу своего агента Блондина. Юрий Николаевич Черняев вопреки моим опасениям упираться не стал и к моему предложению поучаствовать в оперативном мероприятии отнесся с интересом. Он даже взялся частично обеспечить его реквизитом. А вот по тревожной для меня теме мясокомбината понимания у нас с ним пока что не было. Не сложилось. Ни у Чирка, ни, соответственно, у меня. И я осознавал с предельной ясностью, что этого ежа голыми ягодицами и в мамлеевских погонах мне не задавить. Значит, придется продолжать собирать информацию, морщить ум и активировать все имеющиеся навыки. А после всего этого уже напрягать свою оперативно-следственную квалификацию.

Беспокойные бессонные сутки прошедшего дежурства давали о себе знать и ближе к вечеру меня начало понемногу плющить. Забрав после работы из торговых рядов Софью Львовну, я привез ее домой. К ней домой. У Локтионова я уже не появлялся несколько дней, нарушая тем самым наши с ним джентльменские соглашения. Я догадывался, что какую-то часть доказухи из добытого оперативным путем, Михалыч наверняка хранит где-то в тайниках своей квартиры. Для того он и организовал пригляд за своей хатой, поселив меня в нее, пока сам лежит в больничке со своим профессиональным наследием в виде язвы желудка.

Выйдя из ванной, моя проголодавшаяся домохозяйка, трепеща изящными ноздрями, сразу потянулась на кухню. Совсем не по-директорски и уж точно, не как дочь и племянница двух профессоров с докторскими степенями, Софа жадно хлебала сваренный мною и протомленный в духовке гороховый суп. А уж гороховый суп я сам любил и варить его умел получше многих профессиональных кулинаров. Хотя-бы потому, что в отличие от профессионалов и в нарушение всех калькуляций, на три литра воды помещал в кастрюлю цельный килограмм копченых свиных ребрышек и еще такой же полновесный килограмм качественной говядины. Не забыв при этом пережарить на рыночном беконе две больших, но мелко наструганных луковицы. После закладки таких достойнейших ингредиентов, да еще в таких пропорциях, супчик, как и всегда, был обречен на аншлаг. А Софа, как раз и была девицей не только рослой, а также в теле, но еще и с хорошим аппетитом. И, даже не постесняюсь этого слова, барышней она была весьма прожорливой. Старательно не глядя в мою сторону, Софико, во второй раз встав из-за стола, сама в два половника налила себе добавку. И продолжила гурманствовать теперь уже без прежней остервенелости.

— Сегодня на диване один буду спать. В зале лягу! — неодобрительно косясь на нее произнес я угрюмо.

— Чего это? Почему один на диване? Ты, что, девку себе молодую уже в своей ментовке присмотрел? — набычилась Софья Львовна, не донеся до рта полную ложку.

— Не зли меня Софа и ерундой не болтай! Я к тебе, хоть и неравнодушен, но подзатыльник за необоснованные предъявы ты у меня получишь на общих основаниях! — строго нахмурив брови посмотрел я на нее, — Какая еще на хрен малолетка способна состязаться с твоим пятым номером?

Ревнивая вдова, скосив взгляд на свою выдающуюся грудь, удовлетворенно хмыкнула и пасмурность на ее прекрасном семитском лике сменилась самодовольным добродушием. Она вроде бы опять потянула ложку ко рту, но снова остановилась.

— А, чего тогда? — повторно задав волнующий ее вопрос и не дожидаясь ответа, она принялась за дополнительную порцию ароматного варева.

— Слишком уж много горохового супа ты нынче на ужин съела! — с присущей мне милицейской деликатностью пояснил я вновь замеревшей вдове причину нашего раздельного сна сегодняшней ночью.

— Дурак! — от покрасневших до цвета малины щек Софьи Львовны можно было бы прикуривать. Но ложку она, все таки отложила и тарелку от себя отодвинула.

— Знамо дело, дурак. Тоже мне, новость! Был бы я умный, разве пошел бы тогда в милицию служить! — спорить с осерчавшей Соней мне не хотелось. — Был бы я умный, я бы сейчас, как и ты, по торговой части промышлял! — подмигнул я ей.

— А что!! — уцепившись за опрометчиво обороненные мной слова, воспарила фантазиями моя красивая в своей розовощекой сытости сожительница, — Пошли ко мне замом! Я даже не сомневаюсь, что у тебя все получится! Сергей, я ведь не шучу!

Воодушевленные новой авантюрной идеей, шестьдесят семь килограммов золотого кадрового фонда Министра торговли СССР резво вскочили со своего стула и нахально взгромоздились на хлипкие лейтенантские коленки.

Делать было нечего, пришлось поднимать на руки приютившую меня вдову и нести ее в койку. Других действенных путей отвлечь Софу от внезапно вспыхнувшей в ее голове и так понравившейся ей идеи, я не видел.

— Думала я, как мухинских жуликов тебе лучше поймать. И ничего не придумала, — после моих интенсивных отвлекающих маневров сама завела разговор Софья.

Уже наполовину погрузившись в сон, я моментально взбодрился. Тема начатого разговора была для меня в самом прямом смысле жизненно-важной.

— Слишком у них все быстро происходит от начала аферы о до реализации левой продукции. — задумчиво объясняла мне свои экспертные рассуждения моя консультирующая умница.

— Кто-то очень умный придумал эту схему. Никаких тебе дополнительных фондов с неизбежными следами в договорах и в бухгалтерских проводках! Привезли наполнитель-неучтенку, а меньше, чем за сутки уже весь левак реализован и съеден. Скоропорт, он и есть скоропорт! Это тебе не промтовары. — Софа виновата взглянула на меня из-под моей подмышки, где она устроилась.

— Вот и я уже всю голову себе сломал. Не поджигать же колбасный цех, когда они левый фарш месить начинают! — нерадостно вздохнул я, покрепче приобняв свою квартирную хозяйку. — Ладно, что-нибудь придумаю, давай спать!

Утром, всю дорогу по пути к универмагу я развлекался, вздыхая и укоризненно поглядывая на директрису «Светланы». Софья Львовна, несмотря на свою профессию, всегда спала крепким и беспробудным сном честного человека. И об этой своей завидной особенности она, разумеется, хорошо знала. А потому, как-то обоснованно мне возразить и оспорить мои невысказанные вслух инсинуации она не могла. На мои двусмысленные утренние клятвы, что после сегодняшней шумной ночи я больше никогда не стану готовить гороховый суп, она лишь краснела лицом и время от времени показывала мне язык. А потом и вовсе адаптировалась к моим попрекам и в ответ на мои удручающие вздохи и неодобрительные покачивания головой, отвечала нахальным хихиканьем.

Высадив квартирную хозяйку во дворе ее универмага, я направился в РОВД. Утреннее совещание у Слоника вроде бы проходило без эксцессов и мы уже с Вовой готовились заняться своими делами. Но, искоса поглядывавший на нас Тарасов, все же не выдержал.

— Корнеев, а что там у вас в комплексе опять приключилось с этими индейцами? — нейтрально поинтересовался товарищ майор, задумчиво глядя куда-то в сторону.

Свой вопрос он почему-то задал мне, а не участковому инспектору Нагаеву, на чьей территории собственно и находилось комплексное общежитие. Сделав вид, что не заметил этого несоответствия, я дисциплинированно поднялся со стула.

— Все штатно, Анатолий Иванович! Плановое мероприятие по проверке паспортного режима. Боровикова, это та, которая директор комплекса, обратилась к нам с Нагаевым, мы и поучаствовали. Вот ее распоряжение для своих, — я достал из папки и протянул майору рукописную писульку общажной царицы.

Тарасов от протянутой бумажки отмахнулся, видимо, он не сомневался, что мы с Вовой с этой стороны свои задницы надежно прикрыли. Но своего интереса к нам по-прежнему не утратил.

— Дежурный доложил, что трое Кулиевых так всю ночь и простояли в камере. И, что в суд они так раком и ехали. Чего вы там с ними опять учудили?

— Все в пределах дозволенного, товарищ майор! — посчитал нужным влезть в разговор лейтенант Нагаев, — Это у них такая национальная особенность. Если чувствуют вину, то только раком в суд едут! — съехидничал осмелевший от непривычной безнаказанности со стороны прокуратуры Вова. И тут же осекся под свинцовым взглядом Слоника.

— То, что вы им жопы до черноты набили, это мне известно! — майор по-прежнему хотел общаться со мной, а, почему-то не с обслуживающим комплекс Нагаевым. — Мне другое интересно, почему это вас самих еще за задницы не взяли? И почему Ягутян даже не мычит в вашу сторону, а? Скажи мне, Корнеев, почему так? Что такого на территории района происходит, чего мне неизвестно? — начальство уже не скрывало своего дымящегося любопытства.

— Анатолий Иванович, мы с лейтенантом Нагаевым имеем основания полагать, что братья Кулиевы осознали всю степень своей вины в административном правонарушении. И потому они не посчитали нужным оспаривать составленные на них протоколы, — честно глядя в пытливые глаза Слоника, ответил я за нас с Вовой. — Они пять суток получили и даже не отрицали в суде своей вины. И ары вместе с ними тоже свою вину признали. Там только один азер не сутки, а штраф получил, но мы его за злостное неповиновение и не оформляли. Только по мелкому.

Майор Тарасов смотрел на меня тяжелым неверящим взглядом. И чего больше было в этом его взгляде, злости или любопытства, я определить так и не смог.

— Ладно, все свободны! — махнул он начальственной дланью и личный состав службы участковых инспекторов бодро потянулся из его кабинета на волю.

Непоротого и административно свободного Гусейна мы перехватили метрах в трехстах от комплекса. По нашему звонку, пятнадцать минут назад комендант общежития выпроводила непрописанного в общаге джигита на улицу. Надо сказать, что спорить с осмелевшей начальницей общежития азер, во вновь сложившихся реалиях не посмел. Покинув здание, он поплелся в сторону остановки. Там-то мы его и спеленали, засунув вперед головой в еникеевскую «буханку». В салоне УАЗика уже находился закованный в наручники Чирок. Блондин вполне правдоподобно изображал из себя расстроенного каторжанина и уныло вздыхал, глядя в окно на мелькающие пейзажи городских окраин.

Съехав с асфальта, мы по грунтовке прокатились вглубь редколесья. Через чахлые деревья виднелось кладбище «Рубежное». Толик остановился на небольшой полянке у ямы, которую они с Михаилом вчера выкопали по указанию Нагаева. Гусейн заметно нервничал, озираясь по сторонам. Вова его пристегнул к основанию бокового сиденья так, что осматриваться он мог очень ограниченно. Стоя на коленях, административно свободный, но по факту стреноженный наручниками Гусейн, выглядывал из окна УАЗа, как трусливый солдат из окопа, видя деревья на уровне трехметровой высоты.

— Выводи! — скомандовал я Анатолию показав полученным в оружейке пистолетом на Блондина.

Юрий Николаевич Черняев, посвященный в режиссерский замысел, нас не подвел. Он изо всех сил изображал тревожную обеспокоенность, переходящую в панику. Причитать и каяться он начал сразу же после того, как Нагаев суровым голосом зачитал ему приговор секретного заседания Особого Суда. Из которого следовало, что Петров Владимир Иванович, будучи злостным нарушителем общественного порядка и торговцем наркотическими веществами, был приговорен к смертной казни через расстрел. Чирок упивался своей ролью и блажил так, что я уже начал беспокоиться, что кто-нибудь, да услышит его страдания со стороны дороги или кладбища. Чтобы не рисковать приватностью процесса, я скомкал процедуру.

— Именем Российской Социалистической Федеративной Республики огонь! — с этими словами нажал я на рычаг стартового пистолета. Гусейн в УАЗе подавленно молчал.

Слава богу, у Черняева хватило ума заткнуться сразу после выстрела. Толик помог ему аккуратно спуститься в яму, предварительно измазав лицо «расстрелянного» разведенной гуашью. Заготовленная Черняевым при помощи его Алевтины коровья кровь, слишком быстро свернулась.

— Следующий! — бодро скомандовал я, но уже через минуту понял, насколько все мы просчитались с непреодолимостью желания Гусейна пожить как можно подольше. Он визжал, бился аки лев и ни в какую не желал отстегиваться от толиковой «буханки». Впервые в жизни я видел человека, с такой страстью возлюбившего свои кандалы. Еникееву наконец надоели брызги соплей и слез. Он единственной затрещиной обездвижил жизнелюбивого джигита, после чего мы вытащили того наружу. Руки, сомлевшему Гусейну мы все же обрядили в браслеты, застегнув их сзади. Побрызгав на наркоторговца из канистры, Толик привел его в чувство.

— Встань! — велел Нагаев окончательно растратившему весь свой кауказский апломб джигиту.

Мокрый моджахед-наркоторговец сначала с трудом встал на четвереньки и только потом поднялся на две конечности, с трудом преодолевая позывы опять рухнуть на землю.

— Мамедов Гусейн Мурадович, двенадцатого января тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения, уроженец села Кейчили Шамкирского района Азерской ССР, за систематическое нарушение общественного порядка, за сбыт наркотических средств секретным решением Особого Суда приговаривается к смертной казни через расстрел! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит!

Гусейн опять повалился на землю и завыл. Бежать, как я опасался, он даже не подумал. Хулиган и наркоторговец ползал по земле и клялся, что больше никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах! Божился, что прямо сегодня пешим порядком покинет город, а потом и Россию. Поскольку мы были на службе, то, разумеется, мольбам Мамедова мы не вняли и процедура исполнения приговора неумолимо продолжилась. Толик одним рывком поднял Гусейна на ноги, а Вова сунул ему в руку шариковую самописку. Подойдя к лишенцу, я потребовал расписаться в каком-то бланке из своей папки. Невидящими глазами наркоторговец поводил по бумаге и покорно поставил свою закорючку.

Все, что именем Российской Социалистической и так далее, Гусейн, как мне кажется, не слышал. Он тихонько выл на одной ноте и, если бы Еникеев его не держал на своей мощной вытянутой руке, приговоренный упал бы сразу.

Вместе с выстрелом стартовика, расстрелянный Мамедов освободил свой мочевой пузырь и рухнул, как подкошенный на пожухлую листву.

— Не помер бы! — глухо раздался из могилы черняевский голос. Обернувшись, я увидел обеспокоенные глаза и верхнюю половину головы любопытного Блондина.

— Егорыч, я и сам почти поверил, что вы его замочите! — вполне серьезно сообщил перетрухнувший Чирок. — Больно уж вы все по-настоящему тут сделали.

— Ты откуда знаешь, Юра, как оно все по-настоящему-то бывает? Тебя, что, расстреливали уже? — хохотнул Вова.

— Не расстреливали, но, наверное, так все и бывает, — невесело донеслось из могилы, где скрылось полголовы моего агента.

Пора было завершать процедуру казни и возвращать расстрельную команду в город. Это Еникееву мы сегодня выписали повестку на целый день, а самих нас с Вовой никто от несения службы не освобождал. Я кивнул Толяну на недострелённого.

— Реанимируй обоссанца! И не жалей воды, нам еще с ним работать предстоит. А ты сними с него браслеты! — велел я Нагаеву.

Понадобилась почти вся двадцатилитровая канистра, прежде, чем Гусейн начал подавать признаки жизни. Сначала он просто пошевелился. Потом повернулся на живот и засеменил на четвереньках, не разбирая дороги, в сторону ямы, где изображал роль трупа Блондин. Вова вовремя перехватил пинком Гусейна, направив его в сторону от ямы.

— Это как же я так промахнулся? — присел я над находящимся в прострации наркодилером, — Мамедов, ты жить-то хочешь, или тебя добить? — уверенности, что азер меня слышит, у меня не было, уж слишком потерянным он выглядел.

Тем не менее, совсем никакой нарко-паразит меня услышал и глаза его, поднятые от земли, стали наполняться осмысленностью. Мыча что-то нечленораздельное, Мамедов интенсивно и хаотично тряс головой, очевидно давая понять присутствующим, что жить он хочет и, что достреливать его ни в коем случае не надо.

— Есть еще вода? — желая ускорить процесс осознания, спросил я Еникеева.

Тот отрицательно покачал головой и сказал, что есть только канистра с бензином. Если Гусейна сейчас облить бензином, пытаясь таким образом его взбодрить, то можно окончательно лишить его разума, подумал я. И решительно отказался от этой мысли. Толик снял вопрос гораздо быстрее и проще, дав нарко-бизнесмену леща.

Мокрый до нитки и обоссанный гражданин Мамедов без понуканий сел на задницу и уже вращал глазами вполне осмысленно. Дальнейший наш разговор теперь начал складываться совсем конструктивно. Гусейн Мурадович не запирался ни в чем. Он откровенно поведал о всех грехах братьев Кулиевых и Вазгена. Как о тех, в которых участвовал сам, так и о тех, про которые просто знал от своих подельников. О том, что Вазген заносит долю своему дяде, он тоже рассказал. Так оно или нет, знали только сам Вазген и его дядя. Однако Гусейн был в этом абсолютно уверен. Поскольку именно по протекции прокурора Ягутяна их компания в промышленных количествах закупала в магазине «Автолюбитель» дефицитные запчасти, которыми они потом спекулировали. Коммерцию они вели непосредственно с директором магазина и, что характерно, каждый раз по звонку дяди Вазгена.

Полтора часа ушло только на то, чтобы Мамедов собственноручно изложил свои обличающие показания на односельчан Кулиевых, на Вазгена и на его прокурорского дядю. Забрав у Гусейна единственный его документ в виде военника, я велел ему явиться завтра в 15–00 к нам в опорный. Предупредив, что, если он сбежит из города, мне придется в соответствии с вступившим в законную силу приговором его дорасстрелять. Для достоверности Нагаев подвел наркоторговца к могиле и указав на лежавшего в ней Чирка, пообещал ему такую же незавидную судьбу.

— Ладно, Гусейн, ты иди отсюда, нам еще того зарыть надо, — указал я пистолетом в сторону ямы. — До города тут недалеко, а ты вон обоссался, так что, в машину мы тебя не посадим, сам понимаешь!

Косясь на ствол в моей руке, гражданин Мамедов заверил, что все понимает и на обратную доставку он не претендует. Что до города доберется самостоятельно, а завтра будет, как штык. После чего он бодрой трусцой и часто оглядываясь, удалился в сторону трассы.

Вчерашний день для нас с лейтенантом Нагаевым закончился поздно. Сначала были запланированные расстрелы, отнявшие почти все дообеденное время. Потом такая же плановая проверка технической укрепленности финансовых и иных организаций, расположенных на наших с Вовой участках. Моему напарнику повезло, у него всего и было-то четыре магазина на его территории и одно спецавтохозяйство. А вот мне досталось помимо отделения Промстройбанка еще кафе «Снежинка», ПНД № 3 с сейфами для наркотических средств и также три магазина. Чтобы не тратить время на коллективную стрельбу по бумажным воробьям, мы разделились. Свои объекты я прошел часа за три и оставалось обследовать только банкиров. Именно сегодня день был кассовый и все пространство перед входом отделения банка было заполнено разномастным транспортом. И хрен бы на него, но это заведение располагалось на первом этаже обычной внутриквартальной пятиэтажки, занимая крыло в два подъезда. И вокруг тоже были жилые дома. Жители давно и вполне уместно возмущались стихийными наплывами транспорта клиентов банка. Который, в виде грузовиков и легковушек, не помещаясь на мизерной площадке перед финансовым учреждением, безжалостно вытаптывал своими колесами травку между домами. Мало того, он еще занимал все свободное жизненное пространство. А крайним был я, потому что все жалобы шли сначала ко мне, а потом, когда это не помогало, уже на меня.

Воевать со всевозможными СМУ, ПМК, СМП и прочими строительными трестами города, мне было не под силу. Мои грозные письма в любые вышестоящие организации, равно, как и протоколы, которые я успевал составить на одного-двух водителей, заехавших на газон автомобилей, погоды не делали вообще. Руководство РОВД все понимало и лишь разводило руками, советуя почаще составлять протоколы на шоферню. На мои просьбы и требования установить запрещающие знаки, мне выдавались рекомендации заткнуться и не умничать. Но вот на жалобы со стороны неудовлетворенных жителей в отношении самого меня и моего бездействия, Тарасов реагировал более охотно. С периодичностью в полторы-две недели он регулярно по этому поводу устраивал мне публичную порку во время утренних совещаний.

Уже на подходе к ненавистному финансовому учреждению я начал ощущать ломоту в зубах и унылую печаль в копчике. Зрелище, мало того, что не радовало, оно обещало очередную коллективную жалобу на мое преступное неисполнение служебных обязанностей. Автомобили всех цветов, мастей и марок нагло заполонили пространство, на котором обычно резвились дети и гуляли старухи из близлежащих домов. Окинув тоскливым взглядом сонмище транспортных средств, я перевел взор на вход в отделение банка. Глаза остановились на красном деревянном щите с багром, лопатой и топором. А также двумя коническими ведрами. Решение проблемы пришло в голову моментально.

Передумав проводить проверку технической укрепленности объекта, я развернулся и направился к угловому подъезду соседнего дома. Там, в обществе трех или четырех сопливых и до крайности чумазых внуков, на лавочке сидела моя подучетница Марья Васильевна Климачева. Бабка Климачева, несмотря на тщедушность своего телосложения, женщиной была духовитой и на учете у меня состояла сразу в трех ипостасях. Во-первых, как лицо, ранее судимое, потом, как псих-больная и еще, как систематически злоупотребляющая спиртными напитками. На учет в ПНД поставил ее я сам. И не потому, что она действительно была психованной дурой, а, исходя исключительно из своих личных шкурных интересов. Благо ПНД № 3, находился на моей территории, а с его главврачом Ниной Вячеславовной Журавлевой мы были почти близкими друзьями. Стать окончательно близкими товарищами нам постоянно мешали или моя, или ее занятость. Либо еще какие-то досадные мелочи.

Дело в том, что Марья Васильевна при всей своей добродушной веселости, была старушкой очень живой и справедливой, а оттого чрезвычайно скандальной. Эти две индивидуальные особенности ее характера вдобавок накладывались на третью, на не менее специфичную. А именно, на ее чрезмерное пристрастие к алкоголю. В результате такого слияния получалась жуткая термоядерная смесь, не позволяющая маленькой старушке мирно уживаться с соседями по коммуналке, которых было, аж две семьи на одну с ней квартиру. Иногда, от особо острых приступов принципиальности бабки Климачевой, плакали не только соседи по квартире, но и по всему подъезду.

У нее уже были за плечами две судимости и крайняя, как раз по второй части статьи 206 УК РСФСР. Причем, с реальным двухлетним сроком лишения свободы, который темпераментная бабка отбыла от звонка до звонка. Намучившись с ней и устав по два-три раза в месяц собирать подшивки отказных, я пришел к выводу, что надо официально объявить гражданку Климачеву дурой. Был, разумеется, еще выход. Можно было опять отправить ее на кичу, но мне было не по душе такое решение вопроса. Во-первых, по отношению к Марье Васильевне, даже при всех ее косяках и закидонах, я испытывал непонятную мне самому симпатию. Во-вторых, у нее была медаль «За Отвагу» и еще одна «За взятие Будапешта». Такие же медали, среди прочих, были и у моего отца. И в-третьих, Климачева раз в неделю на общественных началах прибиралась в моем опорном. Не совсем бесплатно, но очень добросовестно. Платил я ей по твердому тарифу. Либо изъятым самогоном, либо брагой. Брагой, это, когда не получалось подгадать изъятие продукта к завершению процесса самогоноварения.

Мое возмущенную озабоченность творящимся безобразием Климачева не только поняла, но и сразу одобрила, и разделила. Повторно и более конкретно заручившись моими гарантиями своей безнаказанности, Марья Васильевна бодро подхватилась с лавки и направилась к входу отделения Промстройбанка. Не замедляя хода, она дотянулась до красного топора на пожарном щите и двинулась дальше.

В Испании я никогда не был и корриду видел только по телевизору. То, что я наблюдал сейчас воочию, не шло ни в какое сравнение с пресным зрелищем южно-европейского скотоубийства. Марья Васильевна Климачева была в эти мгновения в своей стихии и могла дать сто очков форы любому тореадору. Бабка вихрем металась между автомобилями и отчаянно рубила красным противопожарным топором по лобовым стеклам, фарам и капотам. Мужики-водилы, превосходя своей массой старушку вдвое, а, может, и больше, в панике прятались под панели своих авто. А те, кто курили снаружи, даже не смели в первую минуту что-либо пискнуть или как-то иным способом противостоять дикому акту вандализма. И только трусливо отбежав на безопасное расстояние, они начали предпринимать попытки как-то увещевать разошедшуюся в безудержном буйстве старуху.

Заметив, что большая часть легковушек уже беспощадно отмудохана и, главное, что Марья Васильевна начала всерьез выдыхаться, на сцену вышел я.

С трудом остановив, вошедшую в раж, но изрядно подуставшую Климачеву, я осторожно забрал из ее рук топор. Глаза, дико сверкавшие из-под седых косматых волосьев на сморщенном лице моей подучетницы, были сейчас не глазами советской пенсионерки. Они в этот момент были зыркалами самого свирепого в своем диком безумстве берсерка. Теперь я вообще не сомневался в боевых медалях этой отчаянной бабульки.

Сбившиеся в гомонящую, но по-прежнему нерешительную отару, водители, все еще с безопасного расстояния пеняли мне на мою старушку. А высыпавшие на крыльцо банка клиенты с ужасом оглядывали доверенные им на время исковерканные автомобили. Понять переживаемый главбухами и финансистами ужас было несложно. Выпросив у директора своей организации для поездки в банк персональную «Волгу» или УАЗ, они теперь терялись в мыслях, очевидно решая, а стоит ли им вообще возвращаться когда-либо в свою контору. По нынешним благостным временам, добыть сверхлимитное лобовое стекло или фару, оно, конечно, легче, чем слетать в космос, но и не так, чтобы намного проще.

Подхватив под локоток бабушку Климачеву и с красным топором в другой руке, я медленно повел ее к себе в опорный. Пока стада потерпевших сформируются и самоорганизуются, надо было успеть подготовиться в процессуальном плане к отражению их ущербных претензий. А заодно и по-доброму расплатиться с Марьей Васильевной. За последние пару месяцев у нас с Вовой поднакопилось самогонной продукции от самых разных частных производителей. А потому, была реальная возможность, полистать результаты, полученные из Санэпидстанции, куда мы направляли образцы для химических исследований. Чтобы выбрать для народной мстительницы самогонку с меньшим содержанием сивухи. Бабушка, выпустив весь негативный пар, теперь тоже выглядела удовлетворенной и вполне смирной. Видя мое благодушное к ней расположение, она ненавязчиво пыталась раскрутить меня на сверхоговорённый литр авторского самопляса.

Мотивированно, с предъявлением заверенной главврачом ПНД № 3 выписки из истории болезни гражданки Климачевой М.В., я отослал прибывшую в опорный делегацию автотерпил в сторону моря. Разъяснив галдящим и страждущим их права, я посоветовал им обратиться с письменными заявлениями в дежурную часть Советского РОВД. Объяснив им не только их права, но и неизбежную ответственность по статье 144 административного кодекса. А еще пообещал им, что от РОВД обязательно будет представление в совпарторганы на их организации по поводу уничтожения зеленых насаждений во дворе, где проживают советские трудящиеся. В завершение я доверительно сообщил газонным вандалам, что жители трех домов готовят на них коллективную жалобу в обком партии. И, что их кляуза на орденоносного ветерана ВОВ Марью Васильевну Климачеву, относительно сегодняшних событий, будет самым неопровержимым признанием ими своей вины перед обкомом КПСС в экологическом терроризме. Шипя и изрыгая угрозы в адрес безумной старухи и покрывающего ее бандитизм участкового, адепты Промстройбанка удалились не солоно хлебавши.

— Егорыч, ты не сомневайся, я, если что, я завсегда! — Марья Васильевна Климачева прижимая к груди укутанные в газету две поллитры с самогонкой, пятилась на выход, — А полы я тебе, хоть сейчас помою, — без особой уверенности в голосе пообещала она, еще сильнее прижав к себе бутылки.

— Не надо сегодня, — не стал я посягать на блистательный бенефис боевой старушки принуждением ее к обыденному половому акту, — И завтра не надо, до следующей недели терпит, полы пока чистые. Ты, главное, не переборщи сегодня и соседей не тирань! — без особой надежды то ли потребовал, то ли попросил я старуху. — Договорились?

— Договорились, Егорыч, ей богу, договорились! — мелко кивая своим морщинистым лицом, победившая Гитлера и Промстройбанк бабка Климачева, наконец-то скрылась за дверью. Скрылась, прижимая к своему бесстрашному сердцу сивушный гонорар, который уже давно был ей дороже ее, добытых собственной кровью, медалей.

— Чего тут происходит? — ввалился в опорный мой напарник Вова, — Там во дворе демонстрация, как на Первое Мая! Чего они сюда приходили?

— На бабушку Климачеву керосинить приходили. Она машины им немного покоцала, вот и обиделись твари! — указал я Нагаеву н прислоненный к сейфу пожарный топор.

Вова, похоже, ничего толком из сказанного не понял, но дальше расспрашивать меня не стал. Его, видимо, заботило больше другое. Придет ли к нам сегодня после обеда гражданин Мамедов Гусейн или нет.

— Очень надеюсь, Вова, что не придет. Два с половиной часа назад его корешей из приемника с суток должны были отпустить. Полагаю, что братовья Кулиевы прямо сейчас усиленно пытают Гусейна на предмет того, почему из всей их банды только его не пороли и даже на сутки не посадили. А наш недорасстреленный, заливаясь слезами, рассказывает им, как чудом вчера от расстрела ушел. Что пуля у его виска просвистела. Про убиенного, и в той яме захороненного Чирка тоже, думаю, расскажет. Очень надеюсь, что не удержится у него вода в жопе.

— И чего? — напрягся Вова, — Они же его к Ягутяну сразу потащат!

— Конечно, потащат! Вот только Ягутян ему не поверит, — успокоил я Нагаева и тот облегченно выдохнул. — Сначала не поверит, а потом поверит, уж больно соблазн велик! А он при всех своих мозгах все равно баклажан, а, значит, барыга! И, стало быть, выгоды своей несказанной упустить не пожелает. Вернее, не сможет. В крови у них, у баклажанов, тяга к выгоде! Так что, готовься Вова, завтра нас с тобой арестовывать будут! — обнадежил я друга.

Мой друг и соратник по борьбе с мировым злом и этнической преступностью окончательно потерялся и смотрел на меня бессмысленными карими глазами. Только теперь до меня дошло, что Вова расстроился по-настоящему и, что напуган он тоже всерьез. Мысленно обругав себя самыми матерными словами, я начал объяснять другу происходящее. И наш с ним замысел.

Постепенно несвойственная вовиному лицу аристократичная бледность сошла на нет и щеки его начали розоветь. Уверенности в его глазах прибавилось ненамного, но озираться он прекратил и внимал осмысленно. В очередной раз я порадовался, насколько мне повезло с напарником. Въезжал он быстро и уже минут через пять, вместо страха в его глазах искрился оперской кураж.

Утренняя оперативка уже подходила к своему завершению и я уже в десятый раз бросал обеспокоенные взгляды на дверь. Майор Тарасов, что-то уловивший в наших с Вовой зырканьях в сторону выхода, тоже недоуменно начал посматривать то на нас, то на дверь из своего кабинета. Я уже почти свыкся с крахом своих расчетов, когда дверь кабинета заместителя начальника Советского РОВД распахнулась от чьего-то хамского тычка.

На пороге, в позе Командора, стоял начальник отдела городской прокуратуры по надзору за органами внутренних дел советник юстиции Гайк Радикович Ягутян. Собственной персоной! За его узкоплечей фигурой в форменном мундире виднелись сопровождающие его лица в прокурорском, милицейском и зеленом обмундировании. Все правильно, Ягутян прибыл в полном комплекте. Он взял не только своих, но и ментов из города или области. И даже инспекцию по личному составу из областного УВД не поленился притащить. Стало быть, начальник УВД области в курсе происходящего и уже готовится к звонкой затрещине из Москвы. Потому как без мерзостстного для любого милицейского руководителя спецсообщения в МВД СССР, сегодняшнее прокурорское мероприятие уже никак не обойдется.

Прежде, чем о чем-то спросить советника юстиции, майор Тарасов с ненавистью посмотрел на меня. Он понял, чего мы с Вовой так ждали. Вернее, подумал, чего мы так опасались, нетерпеливо поглядывая на дверь. Все опасливые сомнения Слоника, которые роились в последние дни в его лобастой голове касательно двух мутных подчиненных, подтвердились. Да еще в такой демонстративной и зубодробительной форме. Но сдаваться без боя Слон не собирался и тем набрал в моих глазах десяток очков.

— В чем дело, Гайк Радикович? У меня совещание, можно было бы и подождать! — повысил майор голос, — Или хотя бы постучаться, вы не у себя в кабинете!

Ай да, Слоник! Ай да, молодец! Никак не ожидал я, что майор Тарасов, даже не узнав глубины жопы, в которую, судя по всему крепко попали его подчиненные, будет так непочтительно гавкать на прокурорских. Еще десяток очков положил я на чашу весов, в которой находился зам по службе.

— Ты, майор, спесь свою придержи, не твой день сегодня! — ехидно ощерился прокурор по надзору, — А кабинет у тебя скоро другой будет, в этом, я так думаю, ты уже не задержишься. На получилось у тебя, Тарасов, в начальниках долго служить, на землю пойдешь! Вон, две вакансии освободилось, любую выбирай! — уже совсем не стесняясь, прокурорский ара пальцем показал на нас с Вовой. А стоявшие за Ягутяном его подчиненные с мелкими звездочками в петлицах подобострастно залыбились, оценив тонкий юмор своего шефа. Сопровождавшие прокурорских менты неодобрительно хмурились и только зеленые инспектора по личному составу, как и прокурорские, выглядели жизнерадостно.

По указующему персту Ягутяна понурые менты, отводя глаза, приблизились к нам с Вовой, держа перед собой браслеты. Майор и капитан внутренней службы из инспекции по личному составу удовлетворенно взирали издали, фиксируя происходящее для своей сучьей ведомственной справки. Заметно пришибленный Тарасов, быстро перегорев, занял позицию непротивления прокурорскому злу. Личный состав службы участковых инспекторов с опасливым неодобрением наблюдал за происходящим. И только Ягутян торжествовал, сладострастно ожидая звука трещеток наручников на наших с лейтенантом Нагаевым запястьях.

А вот хер тебе, обезьяна сутулая! Я теперешний, на два порядка мудрее, циничнее и профессиональнее тебя совкового и, всего лишь сорокалетнего. Ведь это не ты, а я прошел девяностые и остался жив. А, если учесть, что все эти девяностые я провел не в ХОЗУ и не в разрешительной системе, а в РУБОП, то порядков моего превосходства над тобой будет не два, а гораздо больше. Да и вообще, если сравнивать нас по возрасту, то, когда твой папа только стряхивал тебя в твою маму, я уже срочную службу тащил в Советской Армии старшиной роты.

— Отставить, Вова! — одернул я Нагаева, уже протягивающего руки навстречу наручникам, — И вы, мужики, лучше не нарывайтесь на увольнение за незаконное лишение свободы действующих сотрудников милиции! Мы тут не просто так, мы с лейтенантом свои служебные обязанности исполняем! И, вообще, это не ваша война! — рыкнул я на старлея с летехой в серо-синей ментовской форме. Те, с мигом разгладившимися лицами, облегченно отшагнули назад.

— Слышь, ара! — вызывающе по-хамски обратился я к советнику юстиции, — Если ты нас сейчас арестовываешь, то будь любезен, ознакомь-ка нас с постановлением о возбуждении уголовного дела! Это для начала. А потом уж и с постановлением о заключении под стражу! Ты ведь за законностью надзираешь? — не вставая со стула и, демонстративно закинув ногу на ногу, без малейшего почтения обратился я к нервно заигравшему желваками Ягутяну.

Не дождавшись от него никакой реакции на свою отповедь, я внимательно посмотрел в глаза Слонику и заметив, что он просыпается, продолжил не менее громогласно и нагло.

— А раз ты, гражданин Ягутян, поставлен советской властью закон блюсти, то будь добр и сам строго по закону действовать! И запомни, здесь цивилизованная Россия, а не твой родной аул на горе Арарат! — я с нескрываемым удовольствием отметил, как злобно перекосилась физиономия моего прокурорского недруга.

Нарываясь на скандал, я сейчас стремился не столько оскорбить прокурора, сколько старался правильно сыграть на публику. В просторном кабинете майора Тарасова сейчас скопилось поболее двадцати человек и далеко не все они были поклонниками прокурорского ведомства. Да и спутников Ягутяна надо было как-то деморализовать. Как можно эффективнее, а, главное, побыстрее. Чтобы не считали они его непробиваемым танком и истиной в последней инстанции. И, чтобы не перли они зажмурившись, по его указке, творя беспредел. Который затем нам с Вовой придется преодолевать с потом и кровью. По большей части не их, а своей. Краем глаза я сек поляну и с удовлетворением отмечал, что готовность слепо повиноваться своему опарафиненному начальнику, у свиты советника юстиции постепенно тает.

— Ну? Где постановление?! — уже не опасаясь наручников, я протянул руку в сторону прокурорских, сбившихся в кучку и нетерпеливо пощелкал пальцами.

Не ожидавший от сопливого мамлея такой прыти и абсолютно беспрецедентного хамства, растерявшийся Гайк Радикович непростительно долго собирался с мыслями. А когда собрался, я уже понял, что первый раунд этого противостояния мы с Вовой выиграли вчистую.

Однако надо отдать должное, в растерянности Ягутян пребывал недолго.

— Ты, гражданин Корнеев, не беспокойся, будет тебе постановление! И о возбуждение уголовного дела, и санкция на твой арест тебе будет! И тебе, и всем твоим подельникам! — слово «гражданин» прокурорский выделил особо, давая понять всем присутствующим, что я уже изгой в правоохранительной системе.

— С прокурором города вопрос об аресте Корнеева и Нагаева уже решен! — эти слова он произнес, обращаясь к майору Тарасову, снова пытаясь его деморализовать и вогнать в спячку. — Сейчас мы проследуем в одно место и оттуда они сразу в СИЗО поедут, можете в этом не сомневаться, Анатолий Иванович!

Тарасов внимательно слушал уже пришедшего в себя Ягутяна, но смотрел при этом он на меня. Уверенно глядя ему в глаза, я едва заметно покачал головой.

— Куда это вы, Гайк Радикович, собираетесь проследовать с моими подчиненными? — Слоник, похоже, на что-то решился и кажется, это «что-то» было не в русле настроений прокурорского ары.

— Не очень далеко, майор, это совсем неподалеку от Рубежного кладбища, — змеиный торжествующий взгляд Ягутяна светился в мою сторону радиактивными лучами. — Что, Корнеев, прокатимся до «Рубёжки»? — издевательски подмигнул мне Ягутян.

Чтобы совсем уж не разочаровывать советника юстиции раньше времени, я удрученно склонил голову. Счастливый Ягутян победно оглядел своих соратников и снова насел на заместителя Советского РОВД.

— Так и быть, майор, наручники я на них надевать не буду, пусть из райотдела свободными выходят. Но поедут они с моими людьми и по-отдельности друг от друга, — тоном, не терпящим никаких возражений, произнес ара из надзорного органа.

Ехали мы с Вовой, как и предрек Ягутян, порознь. Меня зажали с двух сторон на заднем сиденье черной «Волги» зеленые, а Нагаева загрузили в «Москвич» с ментами. Кроме этих двух машин был еще «Рафик» городского УВД, в салоне которого я заметил знакомого судмедэксперта.

По моей настоятельной просьбе, к «Рубёжке» нас сопровождали сам майор Тарасов и начальник участковых капитан Щекаев. Впрочем, они бы туда поехали и без моей просьбы, поскольку есть соответствующий регламент и не исполнить его они не имели права. Можно было бы обойтись и без них, команда к кладбищу выезжала слишком разношерстная и вряд ли Ягутян смог бы совсем уж откровенно что-то «схимичить». Но мне захотелось перестраховаться. Тарасов, с недобрыми вестями сходил к начальнику РОВД майору Макарову и вернувшись от него чернее тучи, смотрел на всех зверем.

На место позавчерашней казни Чирка мы ехали с красно-синей иллюминацией и громкой энергичной музыкой сирен. Как и всякий южный человек, Гайк Радикович Ягутян любил обставлять свою персону блестящей мишурой, визгливой музыкой и разноцветными лампочками. Очевидно не так уж часто ему приходилось передвигаться по городу на персональной черной «Волге» прокурора города, да еще в сопровождении кортежа с мигалками. Даже с заднего сиденья было видно, с каким наслаждением и по капле впитывает в себя свой триумф советник юстиции. Спокойно Ягутяну не сиделось. Он, то снимал с панели трубку радиотелефона «Алтай» и не решившись воспользоваться диковинным девайсом, доступным в совке лишь небожителям, помещал ее обратно. То оборачивался ко мне и ехидно подмигивая, по-товарищески обещал мне пятнадцать лет отсидки на южном побережье моря Лаптевых. Короче, торжествовал и веселился прокурорский ара на все сто и от полной души.

Понты в повседневной жизни иногда тоже помогают. С помощью сирен и мигалок, на месте мы были минут через двадцать пять. Там нас уже ожидали коллеги из приснопамятного Волжского РОВД, в чью юрисдикцию входила данная территория. Теперь я почти окончательно успокоился. Слишком уж товарищ Ягутян широко обставился массовкой, чтобы можно было потом переиграть ситуацию.

Отдельно от дежурной «буханки» волжан, в отдалении, на краю поляны стоял белый «жигуль» с водителем и двумя пассажирами внутри. Как ни приглядывался, разглядеть толком я их там не смог.

Советник юстиции Ягутян был в этот момент одновременно и главным именинником, и распорядителем собственной свадьбы. На которой он был и женихом, и невестой. И понять его было несложно. Ведь это был его звездный час. Который случается по большому везению и только единственный раз в жизни. И далеко не у всех смертных. Даже, если эти смертные работают в прокуратуре. Именно сейчас он превращался из неизвестной никому безродной золушки в прокурорского принца. Разоблачение организованной банды ментов-убийц и их гражданских пособников выводило обычного начальника отдела городской прокуратуры на союзный уровень. Через час, как только откопают труп, он сам лично под своей фамилией вынесет постановление о возбуждении резонансного на весь Советский Союз уголовного дела. А уже завтра утром эта его, ранее никому неизвестная фамилия, будет на слуху у Самого! У Генерального прокурора СССР! Через месяц, от силы, через два, он, Ягутян Гайк Радикович, досрочно станет старшим советником юстиции! И не в самом конце длинного алфавитного списка, а, как в таких случаях бывает, в отдельном именном приказе Генпрокурора страны! Ведь не каждый год в СССР удается надзорному за ОВД прокурору раскрыть преступную группу убийц, состоящую из нескольких действующих офицеров милиции и их гражданских пособников.

Глядя на ушедшего в себя Ягутяна, я читал на физиономии прокурорского оборотня все его немудреные, но безмерно амбициозные и радостные мысли. О том, что уже к зиме он, как минимум, будет начальником управления в областной прокуратуре. Или даже заместителем областного прокурора. А поскольку его фамилия с завтрашнего дня будет известна в Москве, то, возможно, недалек тот знаменательный день, когда Гайк Радикович и сам туда переберется. А это уже совсем другие возможности и совсем другое уважение от окружающих! Особенно, от земляков. Это уже не тонкие конверты с купюрами, это банковские упаковки!

— Пошли, Корнеев! Недолго тебе на свободе дышать осталось! — бесцеремонно схватив за рукав, Ягутян потащил меня к небольшому холмику, который своей трагичной чернотой выделялся на краю поляны.

Там уже стояли менты-волжане и двое помятых асоциальных личностей с лопатами. Вся милицейско-прокурорская толпа встала вокруг кучки лесного чернозема.

Тамада Ягутян затянул свою унылую прокурорскую волынку, предлагая нам с Вовой во всем чистосердечно сознаться и прилюдно раскаяться, облегчив тем самым свою незавидную участь. Но ни сознаваться, ни каяться мы с Нагаевым не стали. И тогда, пока еще просто советник юстиции, дал отмашку землекопам.

Несмотря на похмельный вид, мужички копали споро. Да и не мудрено, поскольку только позавчера мы эту яму зарыли и земля еще не слежалась. Уже через метр Гайк Радикович забеспокоился и повернувшись к белым «жигулям», начал призывно размахивать руками. Я не очень удивился, когда из легковушки вылезли Вазген с Гусейном. Третий обитатель малолитражки так и остался в машине. Джигиты подойдя к толпе милиционеров в форме, испуганно, по-сиротски жались к своему духовному лидеру в прокурорском мундире.

— Точно здесь? — уже совсем не таясь и никого не стесняясь, взволнованно спросил прокурор по надзору у жмущегося к нему Гусейна.

— Здесь, уважаемый, точно здесь! Глубже надо копать! Еще полметра надо! — опасливо поглядывая в мою сторону, недостреленный Гусейн изо всех сил старался помочь правосудию.

Но еще полметра копать не понадобилось. Лопата очередного сменного алкокопателя во что-то уперлась. Стоявшие широким кругом милицейские и прокурорские, ужавшись в диаметре, придвинулись к яме. Ягутян, торжествующе оглянувшись на меня, возбудился еще больше и шагнул к могиле убиенного беспредельными ментами Петрова Владимира Павловича.

— Это не мертвяк! — равнодушно сообщил из ямы могильщик, — Доставать?

Столпившимся вокруг правоведам уже хотелось хоть какой-то развязки и они зашумели, требуя находку наверх. Мужичок без особого труда вытащил из-под своих ног большой сверток, закрученный в черный руберойд и положил его на край ямы.

— Копай дальше! Глубже копай! — нервно скомандовал алкашу Ягутян, а сам кинулся разматывать находку.

Не обращая внимания на налипшую землю и не боясь испачкаться, Гайк Радикович нетерпеливо рвал руберойд на куски. Добравшись до туго набитого целлофанового пакета величиной с большой портфель, прокурор разорвал и его. На землю и в яму посыпались аккуратные свертки, размером со спичечный коробок каждый. Собственно, три дня назад спичечным коробком я и отмерял при фасовке маковую соломку, изъятую в прошлом декабре у братьев Кулиевых. Все пакетики были, как из-под одной мамки. Завернуты они были однообразно и в печатные книжные страницы с абсолютно нерусским текстом. Только совсем небольшая часть упаковок состояла из тетрадных листков, исписанных рукописными словами. На очень корявом русском и на, опять же, каком-то непонятном чурекском.

Эксперт-криминалист Волжского РОВД, с которым я был шапочно знаком по недавней командировке, уже потрошил часть извлеченных из свертка упаковок.

— Маковая соломка! — уверенно произнес кто-то из стоявших рядом ментов. — А труп где? Сказали же, что тут труп будет?! — недоуменно обратился он к одному из прокурорских из свиты Ягутяна.

— Будет труп! Будет! — нервно пообещал Гайк Радикович и грозно повернулся всем своим некрупным телом к Гусейну, — Ведь он будет? Мамедов, ведь будет труп? — советник юстиции от полноты чувств и переживаний даже пустил петуха на последней фразе.

Судя по тому, как растерянный Гусейн испуганно пятился от ямы, он уже не был уверен, как прежде, что в яме еще что-то обнаружится. Да и не удивительно, поскольку залезший на смену второй землероб уже закопался гораздо глубже, чем давеча там лежал Блондин.

— Тут еще какие-то бумаги, Гайк Радикович! — заверещал ягутяновский прихлебатель из прокурорских, держа в руках вытащенные из целлофана листки.

— Да пошел ты на хер с этими бумагами! — не оборачиваясь к своему подчиненному, злобно огрызнулся надзорный прокурор.

— Где труп, сука?!! — дотянувшись наконец до недостреленного мной Гусейна, визжал от переизбытка чувств надзорный прокурор, тряся несчастного, как терьер крысу. — Где труп, падла? Ты же мамой клялся, что сам в этой яме труп видел!!!

Гайк Радикович себя совсем уже не контролировал и истерил без какой-либо мхатовщины. То ли он понял, в какой блудняк попал, то ли так расстроился от внезапно рухнувшей мечты относительно своей стремительной карьеры.

— Анатолий Иванович! Товарищ майор!! — дергал я за рукав своего начальника, — Надо эти бумаги у них забрать! — уже не размениваясь ни на какую субординацию, подталкивал я Слоника в сторону недоумевающего прокурорского с листками в руках.

Поняв, что в данный момент с майором Тарасовым мне каши не сварить даже при наличии котелка, воды и концентрата, я сам подскочил к ягутяновской шестерке и выхватил у него из рук так хорошо знакомые мне листочки.

— Есть тут кто из Волжской прокуратуры? — со всей мочи заорал я, — Вы из Волжской? — с надеждой глядя на худосочного очкарика с четырьмя мелкими звездочками в петлицах, еще раз выкрикнул я.

— Я прокурор Волжкого района Солодуха Игорь Всеволодович! — важно представился очкастый утырок, — Что вы хотели, товарищ младший лейтенант? — очкарик с явным удовольствием сделал акцент на слове «младший». Видимо и сам он тяготился собственным невеликим чином при своей столь высокой должности.

— Надо в строгом соответствии с законом изъять вот эти документы, товарищ прокурор! — помахал я перед ним рукописными листками, — Вы же видели, что они были в найденном в этой яме свертке? Да это, собственно, все здесь присутствующие видели! — на всякий случай вслух застолбил я очевидное.

— Видел! — признался тощий, но важный Игорь Всеволодович. — А что в этих бумагах? — неохотно поинтересовался он.

Обещанного старшим коллегой из городской прокуратуры трупа на подведомственной ему территории не случилось. И прокурор Волжского района был тому чрезвычайно рад. Все остальное, в том числе и обнаруженную наркоту, он считал сопутствующими данному недоразумению мелочами, никак не достойными его прокурорского внимания.

— Так мы сейчас и посмотрим, товарищ прокурор! — не отпускал я его заинтересованности от себя. — Товарищи офицеры, прошу вашего внимания! Это не надолго, тут всего несколько страниц! — без малейшего колебания соврал я коллегам, так как бумажек было гораздо больше.

Уже после первых, зачитанных мною страниц, на поляне стихли даже кузнечики. Признания братьев Кулиевых, равно, как и племянника прокурора по надзору Вазгена, были заслушаны с большим интересом. Не встретив возражений со стороны ментов и волжского прокурора, я огласил покаянные пасквили всех семерых джигитов. Поначалу, советник юстиции Ягутян попытался было заткнуть мне рот, но воспрявший из анабиоза Слоник так на него гавкнул, что мелкотелый оборотень съежился и больше уже под ногами не путался.

После громогласной демонстрации всех признаний, их описали и внесли в протокол осмотра места преступления. Труп не труп, но полведра маковой соломки, это тоже не фунт изюма!

В обратный путь экипажи сформировались стихийно и совершенно в других составах. С пошлыми предложениями примерить браслеты к нам с Вовой никто уже не приставал. Но бесхозными наручники не остались, они таки нашли себе клиентов и оказались на руках Вазгена, Гусейна и старшего Кулиева. Так и несостоявшийся старший советник юстиции Гайк Радикович Ягутян, ни с кем не прощаясь, уехал на черной «Волге» городского прокурора.

— Садись, Корнеев! И ты, Нагаев, тоже садись! — со своего командирского места указал нам Слоник на заднее сиденье, где уже сидел наш прямой начальник Щекаев. Переглянувшись и смирившись с неизбежным, мы с Вовой полезли в машину.

— Рассказывай! — оба майора, Тарасов и Макаров делали вид, что смотрят на меня, если не по-приятельски, то уж точно, не как строгие командиры и по-доброму.

Каждый из них даже по-отдельности для меня был и царь, и бог, и воинский начальник. А тут сразу двое и оба до ужаса приветливые. Ничего не скажешь, молодцы! Быстро они среагировали на аномалию. Я-то думал, что какая-никакая фора еще на два-три фортеля у меня есть. Ан, нет! Слоник-то совсем не прост и это знание теперь надо постоянно держать в мозгу.

Да, меня не ругали и, более того, меня, участкового инспектора и младшего лейтенанта посадили с собой за один стол сам начальник РОВД Владимир Алексеевич Макаров и его заместитель майор Тарасов. И стол этот был не тот, который предназначен для совещаний с нижестоящими. На этом столе стояла едва початая бутылка «Столичной» и начальственная закусь в виде нарезанной копченой колбасы, сыра и прочей снеди. Но даже не это бросалось в глаза. Настораживало то, что рюмок тоже было три. Ровно столько, сколько за столом располагалось присутствующих. Вместе со мной, то есть. Мне это обстоятельство очень не нравилось. Будь я и впрямь, двадцати с небольшим годов младшим лейтенантом, то и мысли, сейчас наполнявшие мою голову, наверняка, были бы другими. Но по факту лет мне было почти в три раза больше и потому, щенячьей радости от не по чину оказанного мне почета я не испытывал.

А на нее, на эту щенячью восторженность и был расчет у этих двух майоров. Съевших не одну собаку на оперской работе. Сырых и, наверняка, без соли. Матерые волчары, глядели на меня с, как им казалось, искренней отеческой благожелательностью и в ответ на свою бутафорию ждали мальчишеских откровений. Даже будучи в полтора раза старше них, любой нормальный человек наверняка повелся бы на товарищеское добродушие этих прекрасных людей. На удивление оказавшимися такими душевными и простыми в общении с подчиненным мамлеем. И рюмку они мне наполнили и выпить предложили, чокнувшись со мной по-свойски. Так запросто, что будто бы уже и не в первый раз. Надо же, какие славные у меня начальники!

Они все еще ничего обо мне не понимали, но все-таки насторожились некоторыми уже состоявшимися и текущими обстоятельствами. Так непонятно характеризовавшими мою мутную личность. Как ни красился я в серый цвет, но дураки редко становятся начальниками РОВД. И вот, эти руководящие милиционеры не на шутку всполошились. Настолько, что решили пропустить конфетно-букетный период в виде неторопливого и пристального изучения непонятного казачка. Это я так думаю. Во всяком случае, я бы на их месте обязательно встревожился. Особенно после вчерашнего.

Дабы не множить подозрения, гнушаться поднесенной рюмкой я не стал и послушно выпил. И сходу прокололся, машинально взяв закусить не кружок дефицитной колбасы, как это сделал бы нормальный лейтенант, а ломтик лимона. Мало того, этот несчастный пятак лимона я еще и в солонку макнул перед тем, как сунуть в рот. Майоры как бы незаметно переглянулись. Оно и понятно, не должен пацан моих нынешних лет обладать пониманием в подобного рода гурманстве. Горьким алкашом он уже быть может, наука это нехитрая и постигается быстро. А вот питейным сибаритом, умеющим с толком закусить первый лафитник, к двадцати годам стать сложно. Культура пития и закуси нарабатывается путем многолетних, обстоятельных тренировок и экспериментов на самом себе. Умеренно и никак не в подворотне или в студенческой общаге. Да и лимон в руководящую солонку я макнул не постеснявшись, как если бы она стояла на моей собственной кухне. Впрочем, лимон, это не пальцы и не яйца, ткнуть им в солонку не зазорно. Но, тем не менее… Они же не знают, что даже не будучи генералом, но замещая генеральскую должность, я в ежедневном рабочем порядке почти три года напрямую общался с начальником Департамента МВД страны. А также несколько раз в неделю с профильным заместителем и с самим министром. И тоже обыденно. Расслабился, непорядок…

Надо было что-то быстро решать. Решать, что из имеющейся информации им можно скормить. Без особого ущерба для себя. Чтобы и не очень много, но и не слишком мало. Во-первых, они не дураки, а во-вторых, поняв, что я их вожу за нос, майоры бросят трепать меня и возьмутся за Вову. И начнут, говоря образно, его тестикулы методично подтягивать к его же переносице. Подставлять под эту волнительную процедуру Нагаева мне не хотелось.

— Что рассказывать, товарищ майор? — промокнув губы салфеткой и вытерев ею пальцы, с готовностью поинтересовался я у Макарова. Салфетка, она тоже прокол, как и лимон, но мне надо было потянуть время и что-то сообразить.

— Сережа, тут чужих, а тем более, прокурорских нет и опасаться тебе никого не надо. Так что ты нам бейсы не крути, будь добр! — вроде бы по-отечески мягко, но в то же время вполне требовательно обратился ко мне Слоник.

Понятно. Значит, злым, вернее, суровым старшим товарищем из них двоих сегодня будет он. А Макаров, наоборот, будет добрым и заботливым начальником. Ну так никто и не против, пусть играются. Однако давать какие-либо информационные авансы этим двум славным майорам я не собирался. Их игрища никак не повод для моей глупости. Пусть они конкретизируют свои вопросы и тем самым обозначат свои аппетиты и осведомленность. А уж мы подумаем, имеет ли смысл нам растрогаться от их доброты и поддаться соблазну эксгибиционизма.

— Анатолий Иванович, уж это я хорошо понимаю! От вас с товарищем майором у меня секретов нет! Вы же помните, что это именно я настоял, чтоб вы к «Рубежке» с нами поехали. И крамольные бумажки я сразу вам отдал, как только у прокурорского забрал! Вы ведь помните? — с выражением легкой обиды на лице заволновался я, изображая обеспокоенность его недоверием.

— Ну да, ну да… — Слоник с легкой неуверенностью посмотрел на Макарова.

— А ты скажи, Корнеев, как есть скажи, откуда в той яме ханка образовалась? Много ханки! И бумаги эти там откуда? — начальник РОВД Макаров разглядывал меня, не скрывая своего интереса, уже напрочь отбросив дешевые реверансы, с которых начал Слон, — Ты только не ври, не надо, ты ведь не считаешь, что мы глупее тебя, а, Корнеев?!

Владимир Алексеевич указал Тарасову глазами на пустые рюмки. И мне показалось, что этот знак не часть коварного замысла, а, что ему просто самому захотелось выпить водки. А это не есть хорошо. Значит он растерян или злится. Скорее всего злится потому что растерян. И все от того, что не складываются у него в голове пазлы относительно сидящего перед ним писюлька в мамлеевских погонах. Нет, нам такой хоккей не нужен! Злой начальник РОВД нам ни к чему.

— Не думаю я так, товарищ майор! Я год в милиции всего, а вы с Анатолием Ивановичем, наверное, раз в двадцать больше моего уже отслужили! — польстил я своим руководящим собутыльникам, — Тут вообще все просто! Один из братьев Кулиевых мне эту информацию слил. У них там промеж себя обиды, вот я и воспользовался! — без малейшего зазрения совести опустился я до циничного обмана своего прямого руководства. — А потом я уже через Мамедова закинул Ягутяну дезу, что мы с Нагаевым барыгу пристрелили и около «Рубежки» прикопали. Он на эту шнягу повелся, а дальше вы и сами все знаете. Нам от Ягутяна надо было избавиться, он посадить нас обещался! — вполголоса доверительно поведал я товарищам майорам абсолютную правду, — Заодно он самолично всю доказуху против своих басмачей нам легализовал! — простодушно объяснил я Макарову свои мотивы, делая вид, что полный идиот и не понимаю виртуозности проделанной комбинации.

Майоры ошарашенно переглянулись и почему-то уставились на меня, как на убогого. Было видно, что Макаров силится понять, кто перед ним, скорбный умом везунчик или наглый манипулятор, цинично сношающий мозги ему лично и его заместителю. В его глазах читалось, что в последнее ему верить хотелось меньше всего. Владимир Алексеевич выдохнул и показал Тарасову пальцем на свою рюмку. Видимо, он решил, что я пока слишком соплив и не достоин, чтобы меня следовало опасаться. Я тоже выдохнул. Мысленно.

Братья Кулиевы, Гусейн и все три ары находятся сейчас в СИЗО. И поскольку числятся они там за прокуратурой Волжского района, то ни Макаров, ни Тарасов поговорить с ними не смогут. Если, конечно, приспичит, то майоры напрягутся и тропинки к джигитам протопчут, но им не это надо. Их больше интересует мой конфликт с Ягутяном и, самое главное, последствия этого конфликта для них лично. Ну и понимания им хочется относительно моей сомнительной персоны.

Тарасов настойчиво придвинул мне наполненную тару и проследил, чтобы я ее опорожнил в себя до капли. Сам он к своей рюмке не притронулся, зато снова позаботился о наполнении наших с Макаровым. Драконить руководство в мои расчеты не входило. Мне надо, кровь из носа, устаканить ситуацию и остаться на локтионовском участке. Иначе я не смогу хоть как-то контролировать ситуацию на мясухе. И без того времени потеряно до обидного много. Подспудно где-то в мозгу зрело ощущение, что на решение проблемы у меня осталось не более двух недель. Я бы на месте комбинатовских воротил дольше не тянул с моей зачисткой.

Помурыжив еще часа полтора, майоры разжали свои ласковые челюсти и отпустили меня, настоятельно рекомендовав никуда больше не влазить без их на то ведома или указания. И немедленно информировать их о малейших новостях, касательно Ягутяна и посещений Волжской прокуратуры. Клятвенно заверив руководство и поблагодарив за угощение, я, не задерживаясь, ретировался.

Вчера, прямо от кладбища почти вся организованная советником юстиции Ягутяном оперативно-следственная группа выдвинулась в комплексное общежитие. С нами не поехали только городские менты и зеленые инспектора ИЛС. Они на «Рафике» городского УВД вместе с судмедэкспертом удалились даже не попрощавшись. Подъехав к комплексу, прямо у ступеней входа мы увидели черную «Волгу», городского прокурора, на которой сегодня с такой помпой гарцевал Гайк Радикович Ягутян. В машине никого не было. Даже водителя. Вспыхнувшая тревога заставила меня очень быстро рвануть вовнутрь. К дверям блока братьев Кулиевых мы с Вовой подскочили уже через пару минут, поднявшись на четвертый этаж без лифта. И вовремя.

В коридоре, у хлипкой оргалитовой двери кулиевского блока бесновался наш с Вовой басурманский недруг. Ягутян, не выбирая выражений, на чистейшем русском матерном требовал от стоявшей тут же Боровиковой выдать ему все запасные ключи от дверей блока. Советник юстиции, потеряв лицо и самообладание еще у пустой могилы Чирка, здесь также вел себя несолидно до безобразия. Он с восточным темпераментом размахивал руками, ругался и всячески пытался запугать директоршу комплекса Боровикову и еще двух женщин, которых я помнил по прошлому визиту. Не надо было долго думать, чтобы понять, что Ягутян, как наскипидаренный прилетел сюда зачищать всевозможные улики против своей шайки.

— Ломай! — брызжа слюной, почти визжал Гайк Радикович водителю персоналки. — Под мою ответственность! Ломай, говорю! — требовал он от нерешительного мужика в возрасте, держащего в руках монтажку.

— Не имеете права! — робко попискивали общежитские топ-менеджеры, не приближаясь близко к разъяренному прокурору.

Увидев нас с Вовой, Боровикова ожила и расправила плечи. Молодец баба! Не отдала ключи! Увидев реакцию на лицах женщин на наше с Вовой появление, Ягутян обернулся. А обернувшись и узрев нас, сбледнул и сник.

— Это ты чего здесь бурагозишь? — протиснулся я между ним и дверью, — А ну отошел! А вы, любезный, в тюрьму захотели? — обратился я к водиле, по-прежнему держащему в руках монтировку, — А ну, Вова, доставай-ка наручники, я вижу, тут на разбойное нападение умысел присутствует! — блефовал я уже по-черному, действуя по принципу «пан или пропал».

— Ты чего несешь, Корнеев! Какой разбой? Я прокурор по надзору! — взвизгнул товарищ Ягутян, а его извозчик в это время благоразумно шмыгнул в сторону лестницы.

— Это ненадолго, гражданин Ягутян! Не сегодня, так завтра тебя обязательно отстранят от должности, а там, может быть, и вовсе закроют! — громко, в расчете на присутствующих женщин пообещал я. — Уж ты не сомневайся, паскуда, я для тебя постараюсь!

В коридоре уже появились сопровождающие лица из числа милицейских и прокурорских Волжского района. Отдельным айсбергом приближался рослый Слон, он же майор Тарасов. Из-за его представительной фигуры с любопытством выглядывал капитан Щекаев.

Обескураженная, но сильно повеселевшая с нашим появлением Боровикова, быстро приблизилась к нам с Нагаевым. А вместе с ней, прижавшиеся к директрисе, как к наседке, придвинулись и две тетки, отчаянно державшие оборону против прокурорского ары. Три женщины, не веря до конца в избавление их общаги от прокурорско-басмаческого ига, смотрели на прибывающих ментов с опасливой надеждой.

— Сергей Егорович, а ведь у нас ключей нет, эти бандиты, они замки поменяли и нам комплекта ключей не дали! Я им говорила, что по инструкции ключ от общей двери в блок должен быть у коменданта, но им, как об стенку горох! — директриса комплекса, опасаясь пришлых, обращалась только ко мне.

— Вы, Людмила Васильевна, не беспокойтесь, эти абреки здесь больше жить не будут! — постарался я как-то успокоить женщину, — Троих уже задержали, скоро и остальных к ним в чулан отправим! Правильно я говорю, а, Гайк Радикович? — не удержался и подмигнул я еще недавно такому грозному советнику юстиции.

— Это мы еще посмотрим! — затравлено озираясь на присутствующих, которые с любопытством прислушивались к нашей перепалке, прошипел Ягутян и бочком начал продвигаться на выход.

Еще когда у лесной могилки ластали Кулиева, Гусейна и Вазгена, я под шумок обшманал карманы этих троих и забрал у них ключи, все которые только нашел. Теперь, достав отобранные три связки, мы с Вовой начали их примерять к замку. Долго мучиться не пришлось, все двери открылись без проблем.

Обыск проводили волжане, благо присутствовал сам товарищ Солодуха. Поскольку наркота была обнаружена на их территории, то и здесь, в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом, банковали они. Понятыми были присутствовавшие с самого начала спутницы Боровиковой. Ее я попросил уйти к себе и дождаться меня в кабинете. Тетка дисциплинированно кивнула и порысила в сторону лифта. Нравилось мне иметь дело с Людмилой Васильевной, деловая она женщина. Деловая и надежная. Пожалуй, что покрепче иных мужиков будет. Под Ягутяна, во всяком случае она не прогнулась и все мои инструкции, как себя с ним вести, она выполнила безупречно. Хотя я видел, как страшно ей было.

Кроме национальных книжек с следами выдранных страниц и пустых почтовых конвертов, в комнатах было много еще чего изъято. Целлофановый пакет с маковой соломкой, объемом литров на пять и три больших сумки с автозапчастями. Два с половиной десятка бутылок водки Солодуха, к величайшему разочарованию своих спутников, изымать запретил. Справедливо заявив, что водка не запчасти и умысел на спекуляцию ей доказать будет невозможно.

Майор Тарасов, удостоверившись, что нас Нагаевым ни за убийство, ни за что-либо менее предосудительное сегодня арестовывать не будут, отбыл, поспешая, на базу, унося эту благую весть начальнику Советского РОВД.

Убедившись, что все необходимое для закрепления доказательной базы по хранению наркотиков братьями Кулиевыми и их друзьями изъято, я пошел к Боровиковой. При всей уверенности в принципиальности и честолюбии прокурора Солодухи, я хотел подстраховаться. Не сегодня, так завтра, но дело из Волжской прокуратуры заберут в область. И мне очень уж не хотелось, чтобы у Гайка Радиковича оставались хоть какие-то шансы спрыгнуть со сковородки. Не добив его в этот раз, означало самому себе подсунуть под задницу гранату.

Долго убеждать Людмилу Васильевну не пришлось. Ее вообще не пришлось убеждать. Все мои доводы и предложения по окончательному изничтожению Ягутяна она приняла сразу и с энтузиазмом. Около часа я ей надиктовывал коллективный пасквиль от жителей комплексного общежития на шайку беспредельщиков и наркоторговцев Кулиевых. А также на их покровителя и по совместительству работника городской прокуратуры Ягутяна Г.Р.

— Людмила Васильевна, главное, чтобы было как можно больше подписей! Соберете десятка три? — задал я директрисе самый актуальный вопрос.

— Соберем! Больше соберем! Они тут всем хуже горькой редьки надоели! — убежденно заверила меня Боровикова. — Только вот не слишком ли круто копии еще и ЦК отправлять? Может, обкома и областной прокуратуры хватит? — боязливо поинтересовалась женщина.

— А не надо туда ничего отправлять, все равно сюда все спустят, — успокоил я ее, — Просто на обкомовской жалобе надо отдельной строчкой указать, что еще копия в ЦК КПСС отправлена. Для надежности, пусть знают, что и в ЦК все на контроле стоит. Уж вы поверьте, Людмила Васильевна, я дело вам говорю!

— Я вам, Сережа, верю! Господи, неужели и правда мы от этих оглоедов избавимся? — тут же нелогично усомнилась она в моих словах после того, как только что заявила о своей вере в мое коварство и защиту от абреков.

— Правда, дражайшая Людмила Васильевна. Вы только дайте команду своим комендантам, воспитателям и вахтерам, чтобы, как только остальные джигиты в комплексе появятся, пусть немедленно звонят в милицию!

Приняв от администрации комплексного общежития комплимент в виде бесплатного коррупционного обеда, мы с Вовой удалились наводить порядок на моей территории.

На столе стояла извлеченная из холодильника вторая бутылка «Столичной». Макаров закусил очередную рюмку и откинулся в кресле, вытянув ноги.

— Что думаешь, Толя? — дождавшись, когда его заместитель сделал то же самое, спросил он.

Подчиненный ему майор с ответом не торопился. Задумчиво пережевывая заброшенный вслед за глотком водки в рот лепесток сыра, он неопределенно пожал своими борцовскими плечами. Дожевав и проглотив, ответил.

— Ты знаешь, он ведь даже еще не волчонок, он еще щенок. Я вчера не поленился и его личное дело посмотрел в кадрах. Нет там ничего такого, чтобы можно было задумываться на эту тему. Пацан он еще, полных двадцать два ему. И служит он год всего. Валерка Локтионов опер, конечно, сильный, спорить не буду. Однако он хоть и натаскивает их с Нагаевым, но до такой степени обучить оперской работе за год невозможно. Да и сам Валера вряд ли на такую комбинацию решился. Да чего я тебе объясняю, ты это не хуже меня знаешь, — Слон поднял глаза на шефа.

— Знаю, Толя, знаю! Я тебе больше скажу, но у меня не проходит ощущение, что этот твой Корнеев не только того Ягутяна вчера вы#б как школьника, не снимая штанов. Он еще и нас с тобой сейчас мордой по столу повозил. Как сопливых стажеров повозил! Ладно, наливай, Толя! — расстроенный непониманием происходящего, махнул рукой начальник райотдела.

Следующую рюмку они какое-то время закусывали молча, прокручивая в головах и анализируя произошедшее совсем недавно за этим столом.

— Кто за Ягутяном стоит, ты в курсе? — выйдя из раздумий, обратился к начальнику Тарасов, — Это я к тому, что никто ведь не поверит, что это пацан самостоятельно его так подставил. Надо бы нам продумать, как отбрехиваться будем, если что.

— Не поверят. Да я и сам, если честно, не верю, Толя! Я всю службу на оперативной работе, но таких мероприятий за собой не припомню. Ну ладно там жуликов переиграть, но тут-то не мальчик, тут взрослый мужик, да еще начальник отдела прокуратуры города! Может, действительно, все случайно у него так получилось, а? — майор Макаров с надеждой взглянул на своего зама.

В ответ Тарасов лишь привычно пожал своими биндюжными плечами.

— Корнеев, бл#дь, ты совсем придурок?! Ты, что, окончательно охерел?!!

Я стоял строго по уставной стойке «смирно», как никогда не стоял даже перед министром в прошлой жизни. Обычно вальяжный до барственной снисходительности майор Тарасов, бегал вокруг меня, брызгая слюной и умудряясь, при своем почти двухметровом росте, заглядывать мне в глаза практически в упор на каждом своем витке.

Весть о нетрадиционных изысках старшего эксперта-криминалиста Мартынюка распространилась по райотделу со скоростью лесного пожара. Уже через час райотдел задорно гудел и искрился, как неисправная микроволновка. Только сейчас я понял, как мне повезло, что неуч и патологический лентяй Вася, по приезду с кражи, дабы не быть припаханным к проведению экспертиз, сразу свалил в областное ЭКО. Со всем изъятым с места преступления добром, которое он так до конца и не распробовал. А, ведь за ним наверняка закреплено табельное оружие… Н-да…

Если честно, то я не ожидал такой стремительной и живой реакции от вроде бы вполне вменяемого личного состава РОВД. Ведь все сотрудники взрослые и адекватные люди. И при поступлении на службу прошли строгий отбор у психологов и психиатров. Все-таки классик марксизма-ленинизма был прав, когда-то давно провозгласив, что именно бытие определяет сознание человека. Виной всему я назначил свои последние несколько десятилетий, прожитые в эпоху повальной толерантности и интернета. Не иначе как реклама женских тампонов и прокладок по всем каналам телевизора ослабили мою бдительность в этом вопросе. А здесь государство, как та святая инквизиция в дремучие средние века, всей своей мощью репрессирует всех, кто «не такой». И статья 121 УК по-прежнему является грозой советских педерастов. Да, как-то нехорошо получилось с Василием…

Слоник наконец-то выдохся и обессиленно опустился на посетительский стул в общем ряду у стены. Подняв глаза, он с ненавистью изучал мою почтительно-скорбную физиономию. Теперь уже точно бить не будет, облегченно подумалось мне.

— Корнеев, бл#дь, ну на хера?! И без того вторые сутки вся прокуратура области на ушах стоит! Ни областной, ни городской прокуроры не знают, что с твоим Ягутяном делать! Начальник областного УВД нашего шефа два часа на ковре раком ставил, все выпытывал, за что-же тот надзорного прокурора так изощренно сожрать решил. Ты не поверишь, Сережа, но никто заверения Макарова всерьез не принимает, что он ни причем! Никто! Не верят ему люди, Корнеев, ни наши, ни прокурорские! Не укладывается у них в голове, что это сопливый младший лейтенант из райотдела вдруг сам по себе взялся воспитывать городского прокурора по надзору! И теперь, когда вся область, стиснув жопу, ждет привета из Москвы, ты, мерзавец такой, опять взялся шутки шутить! Что-ж тебя, Сережа, так слабо по башке-то стукнули? Лучше бы ты еще месяц-другой в больнице пролежал! — тоскливо выдохнул окончательно поникший Слон.

Первый закон криминалитета гласит: «Сознаешься — меньше дадут. Не сознаешься — вообще ничего не дадут!» Его я и решил придерживаться.

— Товарищ майор, ну я-то здесь каким боком, если Мартынюк сам идиот? Старший группы Савинов дал указание помочь ему с анализом, я и помог. С маковой соломкой я работать умею, потому и провел за него экспресс, а с опиюшкой на бинтах я дела никогда не имел, методики не знаю, потому и не стал связываться. А то, что Вася, как дитя малое, все в рот тащит, я не виноват! — в глаза Тарасова я смотрел самым открытым и честным взглядом, на который только был способен.

В ответ заместитель начальника РОВД по службе смотрел на меня с печалью во взгляде и безучастно качал головой, как китайский болванчик. Только не из стороны в сторону, а сверху вниз.

— Ты, Сережа, мало того, что наглец и беспредельщик, ты еще и своего начальника практически в глаза идиотом сейчас объявляешь! — Слон без особых ярких эмоций, если не считать горькой укоризны во взгляде, осуждающе смотрел мне в глаза. — Ты кому сейчас по ушам пытаешься ездить, сынок? Ты же еще по малолетству в штанишки писался, а я уже жуликов ловил! — Тарасов встал и подойдя к подоконнику, налил в стакан воды из графина.

— Дело даже не в том, что у Мартынюка тесть заместитель начальника ХОЗУ УВД. И не в том, что теперь весь личный состав Советского РОВД, включая баб, будет получать вещевое довольствие исключительно не ниже пятьдесят шестого размера. — Тарасов так и стоял, позабыв про стакан в руке, — Беда в том, Корнеев, что этот анекдот про Мартынюка и бабские причиндалы нам всем еще ох, как аукнется! Не то время ты для шуток выбрал, лейтенант! Не то… — Слон, так и не пригубив, поставил стакан на стол и задумался. — А Васе надо будет на родину к себе, в Пензу переводиться, — машинально закончил он, — Не получится у него теперь служба в нашей области…

— А ты моли бога, Корнеев, чтобы они сейчас там в областном ЭКО вытяжку из этих бинтов выпаривать не затеялись! Таких идиотов, как Вася, там, конечно же нет, но мало ли! — безучастно пожал плечами Анатолий Иванович. И, еще, ты крепко думай, что в прокуратуре говорить будешь, просто так они от тебя не отцепятся! Твое счастье, что не все у них там Ягутяна любят. Ладно, иди…

Да уж, неуправляемые гормоны юноши бледного со взором горящим, воистину, есть явление непредсказуемое и порой опасное. Очень сложно не косячить, сочетая в одной голове два разума. Один из которых избыточно обременен умом, осторожностью и профессиональной мудростью, а второй каждую секунду рвется в лихую сабельную атаку.

Фраза Тарасова про Ягутяна и прокурорскую ответку, сознание царапнула и я пошел звонить Боровиковой. Надо встречаться и договариваться о согласованной обороне. Тетка она взрослая и жизнью битая, а стало быть, находясь с ней в одном окопе, можно и откусаться. Щекаевский кабинет встретил меня закрытой на замок дверью и я пошел звонить в дежурку.

В комплексе мне были рады и уже через пятнадцать минут после встречи я вкусно обедал в компании с Боровиковой. Чтобы не светиться в общем зале, накрыть стол директриса распорядилась в банкетном. Только теперь, почуяв запахи общепита, я понял, насколько проголодался.

— Спасибо вам, Сергей Егорович! — уже в который раз возблагодарила меня директриса, — Как хорошо без этих поганцев стало!

— Не за что, Людмила Васильевна, мы с Нагаевым свою работу сделали, только и всего, — я с удовольствием поглощал солянку, перед этим меньше, чем за минуту расправившись с плошкой салата, — Вкусно стали кормить у вас, раньше похуже было! — не подумав, но зато искренне ляпнул я.

— Так я, как пришла в комплекс, через неделю, кроме посудомоек, всю бригаду поваров уволила. Ладно бы только тащили, так они еще и людей кормили безобразно. Пыталась говорить с завпроизводством, но понимания не нашла. Пришлось новых поваров набирать, — пожалилась Боровикова.

— Золотой вы руководитель, Людмила Васильевна! С вами, наверное, приятно было бы работать. У вас тут в комплексе какие-нибудь вакансии есть? Это я к тому, что, если меня со службы попрут, возьмете на работу?

Боровикова, пьющая в этот момент морс, поперхнулась и закашлялась. Встав и обойдя стол, я аккуратно похлопал ее по спине, стараясь не попадать по выпирающим через блузку застежкам бюстгалтера.

— Почему? За что вас попрут? — откашлявшись и промокнув глаза салфеткой, обеспокоенно спросила она. — Из-за этих подонков?

— Извините, Людмила Васильевна, это я так пошутил неудачно. Подонки арестованы и месяца через два поедут лес валить или шить рукавицы. А вот их прокурорский дядюшка крови нам с вами может еще попить, — едва успевшая оправиться от кашля, хозяйка комплекса вновь тревожно нахмурилась.

— Но, если мы с вами, дражайшая Людмила Васильевна, будем действовать правильно и говорить только то, что нужно, то все будет хорошо. Уж вы мне поверьте! — успокоил я нашу с Вовой союзницу по борьбе с этнической преступностью. — А можно добавки? — бестактно поинтересовался я, ткнув вилкой в пустую тарелку из-под картошки по-деревенски.

— Да конечно же можно! — обрадованно захлопотала Боровикова, — Валя! — позвала она немолодую полную женщину, поглядывавшую в нашу сторону от прикрытой двери, — Сергею Егоровичу твоя картошка понравилась, добавки просит! И мне попить еще, будь добра, принеси пожалуйста!

Тетенька в белом заулыбалась и скрылась за дверью. А я начал подробно инструктировать Боровикову, как ей и ее подчиненным нужно себя вести с прокурорскими. Что можно им говорить, а, самое главное, чего говорить не стоит ни при каких обстоятельствах.

— Вы письма в инстанции, про которые я говорил, отправили? — поинтересовался я, благодарно кивнув Вале, принесшей мне поджаристую картошку с мясом и свежие приборы.

— Отправили, на следующий же день все отправили! — заверила меня Боровикова, — И подписей больше сотни собрали. Можно было бы и больше, но вы же сказали, что время дорого? — она вопросительно посмотрела на меня.

— Все правильно, теперь ждите, когда вас в прокуратуру пригласят. И помните, Людмила Васильевна, пока мы с вами все делаем правильно, нас с вами не одна сволочь не достанет! Вы меня понимаете? — я строго посмотрел в умеренно накрашенные глаза директрисы.

— Я понимаю! И знаете, Сергей Егорович, я почему-то вам верю, что все будет так, как вы говорите. А за нас не беспокойтесь, мы все сделаем, как вы сказали! — Боровикова приложила ладошку к своей груди и я ей тоже поверил.

Потому что ничего другого мне не оставалось. Все, что мог, я уже сделал и теперь дальнейший ход запущенных процессов от меня почти не зависел.

Осоловев как Каштанка от обильной и вкусной еды, я обрел полнейшее душевное равновесие. Золотая женщина Валя в качестве добавки принесла мне двойную порцию своей божественной картошки и теперь я доподлинно знал, что означает неблагозвучное выражение «обожрался, как дурак на поминках». Поблагодарив за угощение директрису, я не поленился зайти в варочный зал и выразить свое восхищенное спасибо Вале и ее двум соратницам. Взрослые тетки в белом засмущались, видимо до этого с милицией у них выстраивались отношения на менее позитивной ноте.

— Сережа! — взяла меня под руку Боровикова, — Вы позволите мне вас так называть? — она решила проводить меня до выхода из своих владений.

— Да! Позволяю! — стараясь не впасть в сытую сонливость, благосклонно мотнул я головой.

— Я бы хотела с вами проконсультироваться. По своему личному вопросу. Вернее, даже обратиться к вам за помощью! — хлебосольная директриса нерешительно заглянула мне в глаза.

— Обращайтесь! — опять милостиво кивнул я, борясь с желанием впасть в послеобеденную спячку прямо не ходу.

— Вы, наверное, в курсе моих проблем на прошлой работе и той причины, по которой я оказалась здесь? — женщина замолкла, ожидая моей реакции.

— В общих чертах, Людмила Васильевна, только в общих чертах. Я слышал, что кому-то из родственников руководства объединения приглянулось ваше место на заводе. Или у меня неверная информация? — я не понимал, чего хочет Боровикова.

— Нет, все верно, у вас правильная информация. Так вот, Сергей, мне бы очень хотелось вернуться на свое прежнее место. Для меня это очень важно! — рука директрисы на моем предплечье напряглась.

Я от неожиданности остановился и уставился на Боровикову. Сонливость от удивления прошла, но сообразить, что там придумала эта тетка, мне пока еще не удавалось.

— Людмила Васильевна, я обеими руками «за», но при чем здесь я? Служу я не по вашему ведомству, да и должность у меня, как вы сами понимаете, слишком мала, чтобы я мог вам составить протекцию. — я пытался разглядеть в ее глазах то, что не услышал или не понял на слух.

— Вы все правильно сказали, Сергей, и про свою невеликую должность и про то, что ведомства у нас с вами разные, но…

Тут Боровикова нерешительно запнулась.

— Видите ли, я последнее время много думала о том, как вы ловко расправились с этой шайкой. Мало того, вы не испугались и вступили в противостояние с их покровителем из городской прокуратуры. И знаете, Сережа, мне очень отрадно видеть, что каждый свой шаг в этом конфликте вы делаете очень продуманно, и, самое главное, очень профессионально. Боюсь сглазить, но думаю, что Ягутяна вы тоже победите, как и его шпану.

Хозяйка комплекса замолкла. Мы уже вышли на улицу и стояли на площадке перед входом. Перечить умной бабе, раскусившей мое продуманное коварство в отношении криминальных иноверцев мне было лениво. Да и не барышня я, чтобы ударяться в приступы кокетства по каждому поводу.

— Дело в том, Сергей, что Виктор Яковлевич Савицкий, — продолжила Боровикова, — Это тот, человек, который занял мое место, — пояснила она, увидев мое недоумение, — Так вот, этот Савицкий за последние три месяца уже уничтожил половину того, что я нарабатывала годами. И я не сомневаюсь, что к концу года он не только окончательно разрушит все, что я сделала, но и разгонит всех специалистов. А я подбирала их долгие годы и люди шли ко мне потому, что верили мне. И вот теперь этот непорядочный и абсолютно некомпетентный человек выживает квалифицированных сотрудников.

— Людмила Васильевна, я вас понимаю, но давайте сократим лирическую часть? — стараясь не обидеть разрумянившуюся тетеньку, прервал я ее пламенный монолог, — Вы просто скажите внятно, чего вы хотите и чем я могу вам помочь. И, если это в моих силах, то я обязательно помогу.

— Правда? — обрадованно засветилась Боровикова, — Спасибо вам, Сергей! — директриса смотрела на меня с такой признательностью, будто я только что усыновил дюжину ее незаконнорожденных детей. — Помогите мне пожалуйста убрать Савицкого?

Я окончательно проснулся и посмотрел на заказчицу моих киллерских услуг. Неужели до нее дошла расстрельная история и она поверила в ее достоверность?!

— Людмила Васильевна, побойтесь бога, я по другой части!! — всполошился я, несказанно удивившись кровожадности этой, с виду вполне себе милой женщины, — Поверьте, не стоит ваша прежняя должность таких страстей. Сам не возьму греха на душу и вам не советую!

Боровикова, застыв, какое-то время удивленно смотрела на меня, а потом расхохоталась. Смеялась она долго, мне даже пришлось одолжить ей свой носовой платок, чтобы промокнуть глаза.

— Вы меня переоценили, Сергей! Я, конечно, люблю свою прежнюю работу, но все же не настолько, поверьте! Да и этот мерзавец Савицкий не стоит того, чтобы такой грех брать на душу! — все еще веселясь, убеждала меня заказчица.

— Уж вы тогда сделайте милость, дражайшая Людмила Васильевна, объяснитесь! — хмуро потребовал я у этой непонятой мною женщины.

— Видите ли, Сергей, я взрослая женщина и долго проработала на разных руководящих должностях. Я повидала всяких нехороших людей, в том числе и откровенных жуликов. Но этот Савицкий за три месяца своего пребывания на моем месте натворил столько, что, если бы не его родственник, меня бы уже давно позвали назад. Мало того, что он развалил всю работу, он еще и погряз в злоупотреблениях. Вы улавливаете аналогию с Ягутяном и его племянником?

У меня отлегло от сердца. Замысел Боровиковой был не таким кровожадным, каким он показался мне в начале разговора. Убивать ради ее места под солнцем никого не надо и это уже хорошо. Однако после недавнего разговора с Тарасовым, влезать в новый блудняк будет слишком уж вопиющей авантюрой. С другой стороны, отказывать сейчас этой женщине было бы тоже верхом неразумности. Слишком многое зависит от нее самой и ее подчиненных в моем конфликте с прокурорскими. И, если прокуратура займет позицию защиты своего корпоративного мерзавца, без лояльной Боровиковой на свободе мне не остаться. Не только мне, но также Нагаеву и Толику с Мишей. Вот ведь паскудство! И в шапке дурак, и не в шапке дурак… Н-да…

— Знаете, Людмила Васильевна, — решил я потянуть время и взять паузу, чтобы поразмыслить над ситуацией, — Вы через своих бывших сотрудников по прежней работе соберите компромат на преемника и через недельку мы с вами пообщаемся на эту тему, годится? — не отвечая однозначно, соскользнул я с конкретики.

— Годится! — обрадовалась моя собеседница, — Через неделю я буду готова! Спасибо вам, Сергей! — снова прослезилась благодарная Боровикова и я опять полез за платком.

До опорного я добрался через полчаса. Я начал раскладывать полученные для исполнения документы, когда зазвонил телефон.

— Серега, только что по городской сводке прошло, твою знакомую машина сбила. Ее в клиническую больницу увезли. Состояние очень тяжелое!…