Приключения обновленного Фрунзе продолжаются.
Он победил врагов внутренних, изменив курс развития Союза в сторону умеренной и гармоничной социал-демократии. Разгромил финансовый интернационал, выбивая почву из-под ног у людей, спровоцировавших Первую, а потом и Вторую Мировые войны. Устроил гражданскую войну в США, сбросив ее бремя с загривка остального мира. Вернул обновленной советской России земли Польши и Бессарабию. Отбил Маньчжурию, хотя и пока без Порт-Артура. Но… война никогда не кончается…
Воспользовавшись моментом слабости, старый враг постарался обложить Союз со всех сторон, пытаясь запустить его развал и раздел. Сумеет ли Фрунзе парировать этот выпад? Сможет ли отбить последнюю отчаянную атаку и вырвать для своей страны мир? Хотя бы на время.
Это завершающий том романа Фрунзе.
1.1 — правка форматирования, оформление сносок, отдельные правки
Тяжело груженый сухогруз медленно выгребал в сторону Санкт-Петербурга. Легкий ветерок трепал флаг Греции. И, судя по судовым документам, он двигался из Бразилии с грузом бальзы, которую Россия активно скупала.
И вот — нейтральные воды миновали.
Сухогруз вошел в территориальные воды Союза. И там его уже ждали пограничники. После взрыва в Скапа-Флоу и прихода US Navy в Кронштадт Михаил Васильевич начал вводить чуть ли не драконовские меры безопасности. Просто потому, что ожидал ответа.
С тех пор прошло уже полгода.
Однако меры безопасности оставались на высоте и ничуть не притуплялись. В том числе и потому, что Фрунзе лично и регулярно за ними следил. Вот пограничные корабли и встречали все более-менее крупные суда прямо у нейтральных вод, где и производили первичный осмотр. Чтобы удостовериться — это водоплавающее средство угрозы для акватории не несет.
Подали сигнал.
Сухогруз не остановился.
Правда выбежал какой-то человек и начал махать сигнальными флажками. Сообщая, что корабль потерял управление и просит помощи.
Командир сторожевого шлюпа[1] отреагировал достаточно спокойно. С начала навигации это был уже седьмой утративший управление крупный корабль. И каждый раз на то имелись вполне вески причины. Так что, чуть помедлив он передал на сухогруз застопорить машины и лечь в дрейф с обещанием вызвать буксиры.
Но тщетно.
С сухогруза ответили, что двери в машинное отделение заклинило. Дескать, там был пожар. И теперь паровая машина, работала в том режиме, в котором ее последний раз оставили. Котлы же были на жидком топливе и не требовали кочегаров.
Очень натянутое объяснение.
Очень.
Однако оно было дано. И все это время корабль шел в глубь акватории, приближаясь к Кронштадту.
Командир задумался.
Ведь безопасность должна быть безопасной, как их неоднократно наставлял сам генеральный секретарь. Иначе она могла легко превратить в того дракона, который наносит вред едва ли не больше, чем настоящий враг. Так что устраивать сцены на ровном месте, да еще на фоне стольких поломок, командир не хотел.
Присмотрелся к сухогрузу.
Достал справочник.
Полистал.
Нашел его. Глянул на вместимость. Прикинул массу бальзы такого объема. Оценил осадку. И… побледнел. Было совершенно очевидно — на сухогрузе было что-то другое. Существенно более тяжелое.
— Открыть огонь по носовой оконечности, — скомандовал он.
— Командир? — удивленно переспросил страший помощник.
— Что непонятного? Огонь! — рявкнул неестественно бледный командир сторожевого шлюпа.
Секунд десять спустя кормовое 100-мм орудие ударило.
Мгновение.
Удар снаряда в обшивку. Менее чем на полметра выше ватерлинии. Почти у самого среза воды.
Какая-то доля секунды.
И носовая оконечность сухогруза вспухла взрывом…
Командир корабля медленно поднялся на ноги, опираясь на стену рубки. Перед глазами все плыло. В голове гудело.
Корабль качало.
Сильно.
В округе не наблюдалось ни одного целого стекла. Шлюп спасло только то, что он не держался в пяти кабельтовых от сухогруза. Того самого, который сейчас уходил под воду, задрав корму.
Уже через час к месту трагедии прибыли водолазы из Кронштадта, которые обнаружили трюмы, заполненные взрывчаткой…
— Чудо… не иначе, — покачав головой произнес Фрунзе, разговаривая по телефону с Кронштадтом.
— Взрыв пошел вверх. — хмуро произнес начальник комиссии. — Да и не сильный он получился. В носовом отсеке было всего-ничего взрывчатки. Просто прибавок, который распихивали по углам. Основной заряд размещался в трюме, между которым и тем зарядом в носу располагалось несколько отсеков. Того, что было в носу, хватило для повреждения довольно хлипкого корпуса, но этого заряда оказалось недостаточно для детонации по цепочке основных зарядов.
— А как они планировали все это подрывать?
— Синхронизированные электродетонаторы с центральным таймером. Но при взрыве на носу он вышел из строя. Корпус повело, вот его и повредило.
— А что там за взрывчатка, кстати?
— Тротил.
— Ого! Не жадничают. И много?
— Сейчас сложно сказать. Полагаю, что около семи тысяч тонн. До конца извлечения только порядок могу предположить.
— Ценный трофей, — хмыкнул Фрунзе. — А ребята как?
— Повезло им. В рубашке родились. Контузии, ушибы, порезы. Ничего серьезного. Госпитализировано только двое, но их в течение нескольких дней выпишут.
— Хорошо. Запросите на них всех представления к правительственным наградам. Плюс оплачиваемый отпуск и премии.
— Уже подготовили Михаил Васильевич.
— Отлично. Тогда как завершите расследование, присылайте их в Москву. Тут и наградим. Лично награжу. Вы ведь понимаете, что они предотвратили?
— Как не понимать? — усмехнулся начальник комиссии. — Тут весь Питер о том лишь и судачит. Это ведь флот американский хотели подмочить.
— Подмочить? Он скученно стоял в Кронштадте. Если ты бы там эти семь тысяч тонн взорвались — его, скорее всего, больше бы не осталось. Заодно и нам базу всю разворотило. Тут не подмочить. Тут все в труху бы разнесло.
— Прикажите снять усиление?
— Никак нет. Нужно сохранять бдительность…
— Мам, а можно я киску поглажу?
— Можно, только утюг положи на место.
— Начнем, — произнес Фрунзе, садясь на свое место. — Что нам скажет начальник транспортного цеха? — поинтересовался он, глядя на Артура Артузова, то есть, Фраучи[2], продолжавшего начальствовать на КГБ.
— Греки к данному теракту не имеют никакого отношения.
— Как будто кто-то, кроме англичан, вообще на него решился бы. — фыркнул генсек. — Удалось выяснить, почему наши островные друзья сделали ставку на них?
— Полагаю речь идет о случайности.
— Случайности? — перебил его Генрих Мюллер, который выбился в начальники полиции Союза. И добился на этом поприще немалых успехов.
— Именно. — невозмутимо кивнул Фраучи. — Просто удалось провернуть сделку именно с греческой подставной компанией, которая принадлежит МИ-6. Судя по тому, что мне удалось узнать, англичане готовили несколько покупок сухогрузов под эти цели. Через разных посредников. Греки управились быстрее.
— То есть, мы имеем потенциально несколько новых брандеров?
— Да. — чуть помедлив кивнув Фраучи.
— Прелестно. Вы установили названия купленных для этих целей кораблей?
— Да. Но, думаю, что их теперь продадут и воспользуются новыми. Я действовал несколько неловко, так что выдал свой интерес.
— Не страшно. Так, пожалуй, даже лучше будет. Цель у них, как я понимаю, US Navy?
— Без всякого сомнения. После терактов в Портсмуте и Скапа-Флоу Великобритания более не может считаться королевой морей. У них осталось семь линкоров по двадцать восемь тысяч тонн с 381-мм пушками, один линейный крейсер и три авианосца. Это много. Это внушительно. Но это существенно меньше, чем теперь у нас. И это не принципиально больше, чем у французов или итальянцев.
— А они не боятся, что мы начнем войну и, воспользовавшись, преимуществом во флоте, высадим десант на их прекрасный остров? — усмехнувшись, спросил Триандафилов, занявший пост наркома обороны, после того, как Фрунзе стал генеральным секретарем.
— Неделю назад было подписано соглашение о том, что Великобритания передала Франции старые Германские колонии. А также свои права на Южно-Африканский Союз.
— Чтобы они вписались за них в войну?
— Судя по всему. Данные о соглашении пока не выносятся в публичное поле и носят характер договора о намерениях. Как я смог узнать. Вероятно, отдавать просто так они не хотят, опасаясь отказа Франции от участия в военной кампании. Или имитации. Так как по нашим данным Париж пока не готов к большой войне.
— Войне значит. И какие у нее цели?
— Этого узнать мы не смогли. До документов в Париже пока не добрались.
— Судя по той разведывательной информации, что предоставил Артур, — произнес Триандафилов, — цели войны достаточно очевидны.
— Французы сейчас тихо высаживаются в Прибалтике. — поспешно произнес Фраучи, перебивая наркома обороны. — Французские части оформлены как «отпускники» и частными лицами заезжают в Ригу. В гражданской одежде. Где им выделяют документы и обмундирование литовской, латвийской и эстонской армий. А потом выдают их же оружие, доставленное сюда же, в рамках военных поставок. Через кредиты, взятые в парижских банках.
— И сколько их?
— Точных сведений нет. Оценочно уже перебралось несколько дивизий.
— Финляндия?
— Туда заезжают англичане. По такой же схеме. Они же частью заезжают и в Прибалтику, как личный состав авиации. Туманный Альбион отвечает всецело за авиацию. Ее там французской почти нет. Плюс англичане завозят пехотные дивизии в Финляндию. Рельеф не позволяет в тех местах эффективно использовать танки, так что… — развел руками Фраучи.
— Еще что-то?
— Судя по всему сейчас идут какие-то переговоры с руководством Дании, Швеции и Норвегии. Но ясности в этом нет никакой. Секретничают.
— Норвегии? — удивился Михаил Васильевич. — А эти еще им зачем понадобились?
— А Мурманск? — удивился командующий Балтийским флотом Александр Михайлович. Он был единственным из моряков, представлен на этом совещании. — С баз в Норвегии можно оперировать против Мурманска и Архангельска. Да, мы сильно сейчас вкладываемся в его развитие. И уже не первый год. Но Северного флота по сути еще нет. То, что мы называем столь гордым именем — это эскадра, не более. Для размещения более серьезных сил там просто нет подходящей инфраструктуры. Так что, большого сопротивления они не окажут. Не чем. И у англичан будет приличный шанс закрыть нам этот порт.
— На Балтике война. Мурманск в блокаде. Черное море перекроют турками. А Дальний Восток японцами. — подытожил Триандафилов. — Судя по нехорошим подвижкам они стремятся обложить нас со всех сторон.
— И какова цель?
— Программа минимум — флот. — твердо произнес Триандафилов. — Уничтожить, а лучше захватить US Navy. Во всяком случае пока он не боеспособен. Программа максимум — поражение Советской власти.
— Ты не хватил лишка? — напрягся Фрунзе.
— Куда там? — мрачно махнул рукой нарком обороны. — Удар со стороны Прибалтики очевидно будет направлен на Санкт-Петербург. Со стороны Финляндии — тоже. Это вполне очевидно. Если они возьмут город, от смогут развить наступление на Москву вдоль железной дороги.
— Питер — ключевой промышленный город Союза, — произнес Фраучи. — Да, у нас сейчас много чего есть еще. Но парировать утрату Питера нам пока нечем. Там есть довольно много уникальных производств.
— Мы же проведем мобилизацию и выбьем их.
— Не факт, — покачал головой Фраучи. — Владимир Кириакович правильно говорит. Они собираются перекрыть Черное море турками. То есть, ведут с ними переговоры, очевидно, обещая наше Закавказье. Возможно Крым и Кавказ. Так же ведут переговоры с Румынией, Польшей, Ираном, Китаем и Японией. Судя по всему, если они смогут продемонстрировать успех, на нас навалятся со всех сторон. Мобилизацию, мы, конечно, проведем. Но поможет она нам вряд ли.
— Сражаться с полнокровными регулярными войсками Франции и Великобритании — совсем не тоже самое, что и крошечными отрядами Белого движения или бандитами. — тут же дополнил Триандафилов. — А народная милиция только-только формируется…
Фрунзе хмуро на них уставился.
3-ий корпус постоянной готовности, БТГ и два авиаполка в рамках договора уже переправились в США. 2-ой корпус стоял в Маньчжурии, сдерживая японцев. И только 1-ый располагался под Москвой. Самый боеспособный, но всего один.
Еще имелся Западный корпус, а точнее уже три, то они лишь числились частями РККА, являясь по сути возрожденным Райсхеер в подчинении Берлина. В теории эти силы, укомплектованные ветеранами Мировой войны, можно было снять и перебросить к Прибалтике поближе. Но на практике они выступали важным центром силы, который позволял удержать власть над Восточной Германией, то есть, Пруссией, как ее стали именовать, союзным Москве силам.
Да, конечно, имелись еще шесть новых корпусов постоянной готовности. Которые создавали с перспективой развертывания четырех полевых армий по два корпуса в каждой[3]. Но с этим делом имелись серьезные проблемы. Снаряжение нашлось. Это хоть и было проблемой, но вполне решаемой. А вот квалифицированный личный состав подобрать в нужном объеме не вышло.
Его на первые три корпуса выгребли почти под чистую.
Да, переход на сторону Союза львиной доли РОВС, состоявшей преимущественно из офицеров, в какой-то мере решил этот вопрос. Но не кардинально. Ведь Михаил Васильевич очень высоко задрал квалификационную планку. Из-за чего формально эти корпуса числились развернутыми и укомплектованными. Но их боеготовность не шла ни в какое сравнение ни только с 1-ым, бывшим этаким эталоном, но и даже со 2-ым или 3-им. И чем выше шли звания-должности, тем сильнее это чувствовалось. Так что эти шесть корпусов могли выступать только в роли некоего второго эшелона. В представлении генсека.
Кстати, именно из-за их развертывания ситуация с народной милицией и буксовала. Унтер- и оберкомандирского состава для нее попросту не хватило. Разве что номинального. Но это профанация, которой Фрунзе заниматься не собирался. Дорого и глупо.
В Союзе была установлена новая и в целом достаточно непривычная система построения военной карьеры. Для того, чтобы начать оную требовалось поступать на службу изначально рядовым. Вне зависимости от образования. Ну, почти. Потому как без начальной школы не брали даже в солдаты.
Потом год действительной службы, после которой можно было пойти на курсы младших унтеров. Но только в том случае, если за плечами имелся гимназический курс, каковой приравнивался ко второй образовательной ступени. После чего год службы капралом — и можно идти на новые курсы — уже для старших унтеров.
Еще год службы. Сержантом. А дальше вилка вариантов: или идти в военные специалисты идти, становясь этаким аналогом уоррен-офицеров, или поступать в военное училище чтобы стать обер-командиром.
Отучился.
Вышел поручиком.
И служи. До капитана. Чтобы идти дальше требовалась учеба в военной академии, что было этаким аналогом четвертой образовательной ступени, позволяя добраться уже до полковника.
Хочешь дальше?
Получи вторую 4-ую ступень по одному из утвержденных профилей, чтобы убрать потолок роста. Потому что генералы — это уже больше чем полевые командиры. И им требовался куда более широкий кругозор и образование.
Медленная система получалась. Но она позволяла решить главный вопрос — насытить войска толковыми унтерами и оберами, без которых любая армия не более чем вооруженный сброд. Более того, любой командир начинал с низов и волей-неволей службу знал. А потому вероятность появления всякого рода случайных персонажей становилась достаточно невысокой. Ну и смазывалась традиционная пропасть между офицерским корпусом и остальной армией. Ведь каждый генерал теперь должен был и рядовым лямку потянуть немного.
Понятно, на первых парах пришлось аттестовать имеющие кадры, условно зачтя им подходящее временное звание. С обязательством подтянуть образовательный уровень. Но к 1931 году порядка 45 % этих «временных» не справились и оказались уволены из армии. Что, к слову, очень сильно очистило армию от революционного элемента. В ней остались на командных позициях преимущественно профессионалы и просто головастые ребята. А таким редко по душе какие-бы то ни было революционные потрясения. Да и подход к жизни у них иной.
Строго говоря профессионализм и хорошее образование хорошая прививка от революционных настроений. Понятно, не без погрешностей. Но такие ребята весьма редко рвутся на баррикады обладая достаточно развитым интеллектом для осознания последствий. Не только и не столько для себя, сколько для общества.
Так вот — все это было очень хорошо.
Просто замечательно.
Но если рядовых и унтеров в новые корпуса Фрунзе в целом сумел набрать без критических проблем. То уже с оберами наблюдались трудности. Особенно с теми, что прошли полный цикл от рядовых. Штаб-командиры и генералы же… они почти все висели с временными званиями выданными СИЛЬНЫМ авансом.
В народной милиции же только 17 % унтеров и 2 % оберов имели адекватную аттестацию. А дальше — дыра… черная… точнее шоколадная. Из-за чего фактом существования этой самой народной милиции должно было пренебречь. В лучшем случае с нее можно было тянуть пополнения для нижних чинов. Причем довольно скверного качества. Да, куда как лучше случайно призванных сантехников да таксистов, но…
И как воевать?
Еще бы года два-три и было полегче. Эти корпуса удалось бы подтянуть и привести в порядок какие-то формирования в народной милиции. А так…
Относительно неплохо все было, наверное, только в авиации.
От личного состава требовались в первую очередь индивидуальные ремесленные навыки. Что удавалось достаточно быстро подтянуть путем интенсивной практики. Дорого. Но зато и пилоты умели летать, и «аэродромные гномы» все это чинить. Командиры же их в силу небольшого количества управляемых элементов могли не отличаться особо высокой компетентностью именно как командиры. И какой-то полковник от авиации выступал кем-то вроде «играющего тренера», чем управленца-аналитика. Что позволяло вполне обходиться «временными» званиями, не разворачивая авиационных формаций крупнее полка. Во всяком случае — пока.
Так или иначе — воевать сейчас было не время. Тем более в такой неудачной конфигурации…
— И как так получилось, — наконец произнес Фрунзе, — что англичане сумели так все славно обстряпать? Окружая нас кольцом врагов. Да еще после столь тяжелого поражения МИ-6, включая уничтоженный архив.
— А зачем им для этого МИ-6? — удивился Фраучи. — В дипломатических миссиях имелась вся необходимая оперативная информация. Центральный архив для них огромная утрата, но не фатальная. Потому как оперативные службы на местах имели достаточную степень информированности. А тут игра идет на дипломатическом уровне.
— И что на это сможет ответить наша дипломатия? — спросил генеральный секретарь графа Игнатьева.
— Англичане пытаются втянуть в войну с нами и Турцию, и Иран. Разом. Обещая им Закавказье. Это очевидный конфликт интересов. Ведь строго говоря армянские земли туркам не сильно нужны, а на азербайджанские — облизывается Иран.
— В Турции и Иране об этом знают?
— Разумеется. Но в любом случае — пока англичане и французы не продемонстрируют силу — эти страны не решатся.
— Турки не пытаются торговаться с нами?
— А зачем? Пока рано. Если Антанта сумеет взять Санкт-Петербург, то это будет лишено смысла. А вот если мы сумеем воспрепятствовать этому, то да — начнут. И очень активно.
— А Иран?
— Иран в целом очень осторожен. Там прекрасно помнят, как английские и русские войска в годы Мировой войны его оккупировали. И никто не смог даже пискнуть. Так что ввязываться в разборки между Лондоном и нами он не сильно рвется. Опасается. Вот если в ходе военной кампании выявиться явный победитель — тогда да. Тогда это позволит подтолкнуть Иран к решительным действиям. У проигравшего, как известно, союзников нет.
— Афганистан?
— Местное духовенство за нас стоит крепко, как и крестьянство. Сотрудничество с нами выгодно и тем, и другим. Поэтому английских эмиссаров они сами нам сдают. — произнес Фраучи. — Прямо от самой границы их принимают. Так что там все хорошо.
— Новый свет?
— Все неопределенно. — повел плечами граф Игнатьев. — Если обобщать — они хотят посидеть в стороне и понаблюдать. Да там и не ожидается большой драки.
— Кроме США, — поправил его Фраучи.
— Ну да. Но там Гражданская война и так идет. Там без этого никуда.
— А японцы?
— Они как известно полны противоречий. Но, скорее всего, попытаются решить как-то вопрос с Маньчжурией. В принципе мы можем в любой момент заключить мирный договор, если откажемся от своих претензий.
— И кем мы будем в их глазах?
— Северными варварами, — улыбнулся граф Игнатьев. — Мы ими будем в любом случае.
— Я бы предпочел, чтобы они нас считали смертельно опасными северными варварами, с которыми не нужно связываться. Впрочем, конфликт этот нам в любом случае выгоден. Каждый день простоя для Японии приближает ее банкротство. Сколько они там линкоров заложили?
— Четыре новых. И это только линкоров. Там у них развернута большая судостроительная программа, которая была усилена после Портсмута и Скапа-Флоу.
— Усилена? — ошалело переспросил Фрунзе.
— Так точно, — кивнул граф Игнатьев.
— А куда там усиливать то? И так денег нет.
— Именно по этой причине я считаю они попытаются в ближайшее время решить вопрос силой. Вынудив нас заключить мирный договор. Полагаю, что они будут ждать момента, когда мы завязнем в боевых действиях на Балтийском театре, который заблокирует наш новый флот, не позволяя его перебросить на восток.
— А потом, в случае успеха, перебрасывать его будет некуда?
— Если не получится вопрос решить быстро — да. Но, повторюсь, они не заинтересованы в затягивании. Им важно завершить войну как можно скорее. Они готовы даже уступить юг Сахалина ради этого…
Михаил Васильевич пил чай.
С баранками.
Супруга сидела рядом и о чем-то щебетала. После той истории с вербовкой она очень активно пыталась «вляпаться» в новую историю. Но к ней кроме отдельных неудачливых соблазнителей теперь никто не подходил. Особенно после того, как с ней попытались восстановить связь британские агенты и люди Фраучи повязали и непосредственного исполнителя, и его кураторов. И вот теперь она сама искала в режиме «акулы» такого рода цели. Из-за чего регулярно вляпываясь во всякие забавные истории…
— Ты какой-то хмурый, — тихо произнесла Любовь Петровна, перескочив с темы.
— Предчувствие. Очень плохое предчувствие… — медленно произнес генсек и посмотрел на часы, мерно тикавшие на стене.
Был глубокий вечер.
Скоро должны были доставить вечернюю корреспонденцию. Самую важную. Включая заметки секретаря по итогам дня. И после чтения, если никаких форс-мажоров не наблюдалось, Михаил Васильевич планировал отбой. Прогулки он совершал по утрам, до завтрака. Так было легче проснуться и прийти в тонус. Поэтому вечера в обычные дни проходили достаточно спокойно.
Раздался звонок в дверь от которого генсек невольно вздрогнул. Встал. Подошел к коридору и, не выходя в него, открыл дверцу шкафа, где стоял кинескоп. Нажал на кнопку включения. Дождался прогрева. Пощелкал тумблером, переключаясь между камерами. И только после этого вышел в коридор перед дверью, который чисто технически был простреливаемым. Условно. Потому что входная дверь стояла металлическая в деревянной отделке и ни один из пистолетов или револьверов взять ее не мог. Но мало ли?
Подошел.
Заглянул в глазок перископического прибора, который через призмы смотрел с потолка на людей у двери. И убедившись, что там все тот же хорошо знакомый посыльный от секретаря в сопровождении бойца службы охраны, открыл дверь.
Не быстрая процедура.
Зато безопасная.
После серии покушений он старался быть бдительным и осторожным. Ездил исключительно на тяжелых бронированных лимузинах, построенных на базе грузовика, в составе кортежа. Или в небольших специальных поездах. Бронированных опять же.
Паранойя.
Да.
Она у него волей-неволей развивалась и крепла. Так как время от времени удавалось вскрыть подготовку к очередному покушению…
Принял пакет.
Пожелал хороший ночи.
Прошел в свой кабинет и начал читать.
Его окно выходило во двор, который находился под круглосуточной охраной. Да и стол располагался так, чтобы с улицы генсек не просматривался. Можно было, конечно, что-то закинуть снаружи. Но с охраняемой территории это представлялось малореальным. А если уж кто-то что-то и кинет, то применялись дополнительные меры начиная с толстого бронированного стекла в тройном пакете, из-за которого подоконника по сути и не оставалось…
Бензовоз ехал своей дорогой по улице Герцена, также известной как Большая Никитская. Но тут раз — и свернул на улицу Грановского, резко завернув руль и пробив шлагбаум.
Ему навстречу выбежало несколько сотрудников охраны. Начали что-то кричать. Но водитель вместо того, чтобы попытаться остановить автомобиль — упал на пассажирское сиденье.
Они открыли огонь из пистолетов.
Но безрезультатно.
Кабина грузовика оказалась забронирована. А стрелять в цистерну они не решились. Вдруг взорвется?
Мгновение.
Гулко ударил по узкой улочке громкий, сочный выстрел. Это с чердака дежуривший егерь отработал из 20-мм самозарядной тяжелой винтовки, не просто пробивший покрышку, но и изрядно разворотив колесный диск.
Грузовик отреагировал мгновенно.
Он мотнул мордой и почти сразу уперся в угол здания. Где и заглох.
— Твою мать! — рявкнул подбегающий сотрудник охраны. — Ты что творишь?!
Водитель выглянул, показавшись ненадолго на виду.
Лихорадочно огляделся.
Его лицо перекосила ярость.
Он что-то нажал, открывая рот для крика… но… не успел…
Грянул взрыв!
ВЗРЫВ!
Михаил Васильевич стряхнул пыль, которая насыпалась с потолка на листок. И продолжил читать.
Секунд пять.
На улице послышался топот. Крики.
Он спокойно достал пистолет. Проверил, что магазин полон. Взвел его, дослав патрон в патронник, и поставил на предохранитель.
Чуть помедлив достал еще несколько полных магазинов. Пару рассовал по карманам. Один оставил на столе — рядом с пистолетом.
Детей, к счастью, не было.
Они отдыхали с бабушкой на подмосковной даче. Ведь на дворе была майская суббота. И к счастью, праздновать 9-ое в привычном для Фрунзе ключе не требовалось. Ведь страшной и ужасной Великой Отечественной войны еще не случилось. Поэтому, после первомайских праздников, дети выезжали на выходные загород. Чтобы дышать более свежим воздухом и больше проводить времени на природе.
Сам же нарком себе этого позволить не мог.
Как и его супруга, ставшая куда ближе к нему после той дурацкой истории с мнимой вербовкой. Став не просто удобной женщиной для организации семейного уюта, а своего рода сподвижницей. Соратницей.
Строго говоря она и раньше вмешивалась осторожно.
Сейчас же Михаил Васильевич взял этот шаловливый экспромт под свой контроль и частенько поручал Любови Петровны различные задания. По линии взаимодействия с разного рода творческой интеллигенцией. Но не только. Совсем не только. Но именно по художественной специфике она старалась словно на полноценной работе, держа своего рода салон. В старых традициях имперской России…
— Что случилось? — спросила она, входя в кабинет.
— Произошел взрыв.
— А это зачем? — кивнула она на пистолет.
Фрунзе не ответил.
Их отвлек звонок в дверь.
Секунда.
И Любовь Петровна прошмыгнула к пульту наблюдения, к кинескопу, который супруг не выключил. Там стояло трое бойцов охраны. Оружия в руках не держали.
Раздался звонок телефона.
— Слушаю. — максимально равнодушным голосом произнес Фрунзе.
— Михаил Васильевич. Говорит Иванов. Была попытка прорыва к зданию.
— А что за взрыв?
— Когда грузовик заблокировали, он инициировал взрыватель вручную. Вероятно, покушение. Я послал к вам своих людей. Полагаю, нужно как можно скорее вам уехать. В кремль. Мало ли что они еще задумали?
— Нет.
— Что? Но почему?
— Отправьте пустой кортеж в кремль.
— Вы думаете?..
— Я бы сделал так.
— Понял. Исполняю. — произнес начальник смены и положил трубку.
Секунд через пятнадцать в дверь перестали звонить. И бойцы охраны удалились. Им передали приказ по мини-радиостанции…
Где-то через минуту три бронированных лимузина мягко урча моторами выехали из сквера и направились на Воздвиженку, чтобы оттуда перебраться на Моховую и далее в кремль.
Михаил Васильевич как услышал звук тронувшихся авто, открыл секундомер, стоя у карты. Скорость их движения ему была известна. Как и график движения. Он много раз проезжал по этому маршруту.
Секундная стрелка бежала циферблату.
Палец двигался по карте.
Бабах! Донесся глухой звук взрыва откуда-то издалека.
Палец замер на перекрестке Моховой и Воздвиженки.
Чуть помедлив он взял трубку телефона и нажав на кнопку, вызвал пост охраны:
— Уже слышал, — ответил начальник смены не дожидаясь вопроса.
— Вызовите мне Фраучи и Миллера. Кратко введя их в курс дела. Пусть объявляют план перехват. Возможно наблюдатели или кураторы покушения попытаются выехать из Москвы.
— Слушаюсь.
— Там что взорвалось на нашей улице?
— Бензовоз?
— А на Моховой?
— Не могу знать.
— Судя по звуку взрыва — что-то аналогичное.
— Судя по всему.
— Пусть московская полиция проверит все бензовозы. И вышлите наряды в автопарки, откуда эти приехали. И домой к ним людей пошлите.
— Слушаюсь.
Фрунзе положил трубку.
Подошел к супруге и спросил:
— Ты как?
— Хорошо, — нервно улыбнувшись, ответила она.
И он ее обнял.
Крепко.
Прижимая к себе…
Новое покушение. Теперь их могли убить обоих.
Противник повышал ставки.
Видимо ему ужасно не понравилось какаться и писаться в Вестминстерском дворце после того жуткого взрыва.
— Почему ты их не пустил? Этих бойцов охраны. — тихо спросила Любовь Петровна.
— А ты уверена, что они не предатели?
— Не поехал тоже из-за опасений?
— Чтобы подстрелить куропатку нужно ее спугнуть, вынудив взлететь из травы. Не так ли?
— Я ничего в охоте не смыслю.
— Это не важно. Главное, что смыслю я.
— И что будешь делать?
— Сейчас обезопасим периметр. Потом я отправлюсь на радиостанцию и выступлю с обращением. Где расскажу, что враги Советского союза опять пытались меня убить. Чтобы выступление вышло утром.
— А если они задумали переворот, как тогда, с Троцким?
Михаил Васильевич завис на несколько секунд.
После чего быстрыми шагами достиг телефона. Набрал комендатуру 1-ого корпуса постоянной готовности и отдал распоряжение немедленно выдвигаться к Москве. Отправив для обеспечения охраны генерального секретаря вперед одну тяжелую БТГ. На всякий случай.
Разорвал соединение.
И снова набрал начальника охраны. Тот трубку не взял, так как сам разговаривал по параллельной линии. Но через зама Фрунзе привел всю охрану так сказать, в ружье. Из-за чего была открыта оружейная комната и личный состав получив тяжелое вооружение, занял оборону периметра. Да и существующие посты получили соответствующее распоряжения.
После чего генсек подошел к шкафчику, где стоял кинескоп системы видеонаблюдения. Откинул крышку под ним. И начал, щелкая тумблерами, наблюдать за тем, что происходило вокруг. Ожидая развития событий.
Свыше сорока камер.
Они перекрывали весь периметр и подходы. Включая прилегающие улицы. Часть камер уже работали в режиме ночного видения и дублировали наиболее важные направления. Зворыкин постарался, сделав преобразователь.
Минут через пять подъехали наряды особистов и полиции. Еще через десять — наряды с собаками, специально натасканными на поиск взрывчатки. И начали все обшаривать. В первую очередь автомобили, находящиеся в зоне оцепления. Мало ли?
Через двадцать семь минут в квартиру вошел Фраучи и Мюллер. Они встретились ранее и успели кое-что обсудить.
— Чаю? — спросил Фрунзе, когда они уселись.
В этот момент пискнула радиостанция Фраучи. Он ее тоже таскал с собой, будучи постоянно на связи. Стержневые лампы позволили сделать что-то вроде «уоки-токи» — небольшой переносной радиостанции для голосового общения, размером примерно с полбатона хлеба. Запас автономности был небольшой. Радиус действия тоже. Но пользы от нее было невероятно много. Во всяком случае и Фраучи, и Мюллер таскали их с собой постоянно, а в их служебных автомобилях стояла рация помощнее и специально обученный человек, который осуществлял связь своего патрона с внешним миром.
Да и охрана генсека такими же пользовалась…
Михаил Васильевич кивнул, дескать, отвечай.
Тот нажал на кнопку и произнес:
— Фраучи. Слушаю.
— В Москве засекли три радиостанции. Вещают на волнах главных союзных радиостанций. Передача зациклена. Видимо с записи. Будто бы диктатор, захвативший власть, в Союзе, убит. И теперь людям нужно выходить на улицы и восстанавливать завоевания революции.
— Где они?
— Двигаются.
— Как быстро накроют?
— Обещали в течение четверти часа.
— Ясно. Доложите через четверть часа. Отбой…
— Интересно, как это они так сумели быстро восстановить свою агентуру? — спросил Фрунзе в гнетущей тишине.
— Региональные отделения МИ-6 далеко не всё передали в центр. И мы сумели накрыть только часть агентуры… А может быть это не они?
— А кто? Французы? Не смеши меня. Кому это покушение выгодно из тех, кто его может провернуть? Что? Большой список?
Ранним утром по всем крупным радиостанциям Советского Союза, в нарушении всякого графика и планов, транслировалось выступление генерального секретаря:
«
Покушение…
Снова покушение…
Михаил Васильевич был крайне недоволен тем, что его противник верен своим гнилым традициям. И что намек, данный в Вестминстерском дворце, не был понят. Более того — вызвал бурную ответную реакцию, выходящую за рамки адекватности и требующую безусловного наказания. И англичанам было плевать на то, что это им прилетело за их дела, за их проказы. Нет. У них в голове было крепка формула: «А нас за что?» которую в той, прошлой жизни генсек слышал неоднократно, но почти всегда в крайне гнилом контексте.
Ставки поднимались. Доходя едва ли не до абсурда.
И вот теперь он в кремле.
Не хотел ведь… не хотел…
Но оставаться на старой квартире оказалось слишком рискованно. Тут и повреждение дома тем взрывом, и заключение комиссии, которая предоставила Фрунзе несколько десятков способов его устранения на старом месте жительства. А старая крепость в центре столицы — это все-таки старая крепость. В ней довольно трудно генерального секретаря достать при мал-мало налаженной службе охраны. Все-таки периметр, стены и все-такое. Разве что на реке можно было что-то взорвать монументальное, но этот вариант купировали жестким контролем судоходства на этом участке.
Фрунзе бы отказался.
Он хотел с улицы Грановского сразу переехать в специально построенный правительственный квартал. Но с ним были трудности. Переезжать пока было некуда.
На Воробьевых горах его возводить не стали из-за нарастающих проблем с грунтами. И уже на стадии строительства массивных фундаментов стало ясно — его лучше перенести. Действительно монументальный комплекс тут не возвести без чрезвычайных проблем. Причем долгоиграющих. Поэтому воспользовавшись одним из параллельных проектов, стали строить правительственный квартал по правую руку от Тверской улицы за Садовым бульваром. До Самотечной. Что формировало чуть выгнутый прямоугольный массив длинной полтора километра и шириной около семисот метров. Это место с одной стороны было достаточно удалено от Москвы-реки. И сценарий с баржей англичане провернуть не могли. С другой стороны, оно хоть и подходило довольно близко к Белорусскому вокзалу, но только одним углом. И не так, чтобы в упор.
Ближе к Самотечной должна была расположиться главная державная высотка, спроектированная под впечатлением от Бурдж-Халифа. Окруженная красивым парком. Здесь генсек планировал разместить правительство, верховный совет, свою резиденцию и прочие центральные органы власти.
Ближе к Тверской должны были встать башни пониже. Существенно пониже. Для офисов ведущих компаний Союза и разных иных важных объектов хозяйственного комплекса.
Между ними красивый парк.
Под ними единый многоярусный подземный атриум, переходящий в бомбоубежище. Натуральный Vault в духе игры Fallout, только без комплексов для заморозки обитателей. Там же должна была разместиться и станция метро. Куда уж без нее?
Метро, кстати, уже начали строить, несколько раньше, чем в оригинальной истории. Глубокого залегания. И сразу так, чтобы станции и тоннели можно было использовать в качестве бомбоубежищ. А то мало ли большая война? Их сразу делали с защитой от затопления, системой принудительной вентиляции, автономными электрогенераторами и запасами топлива, складами продуктов длительного хранения, своими источниками воды, отдельной канализацией и различными вспомогательными сервисными объектами.
Вот к этой системе подземных коммуникаций будущий правительственный квартал и планировали подключить. Но это дело будущего. Ту же правительственную высотку только начали строить. Энергично. Со всем рвением. Но на нее требовалось время. А пока Михаил Васильевич размещался в кремле. В здании Сената, где традиционно с 1918 года выделялись квартиры правительственным чиновникам…
Зазвонил телефон.
Генсек нехотя отошел от окна и снял трубку.
— Слушаю. Фрунзе.
— Горит Фраучи. У нас ЧП.
— Что случилось?
— На латвийской границе стрельба.
— Стычка?
— В том-то и дело, что нет. С заставы доложили, что на той стороне идет бой. Подняли автожир. Сказали, что кто-то в советской форме атакует латвийскую заставу. Я ни о каких подобных вылазках не знаю.
Фрунзе замолчал на несколько секунд, обдумывая ситуацию. С той стороны собеседник не спешил прерывать эти размышления, прекрасно понимая, насколько странной выглядит подобная ситуацию. Наконец, после затянувшегося молчания, генсек произнес:
— Заставе атаковать неизвестных. Цель — помощь заставе Латвии и захватить языка. Лучше языков.
— Михаил Васильевич, вы уверены?
— Да. Уверен. Если будет возможность — подчистите свое участие. В идеале тихо подойти. Взять несколько ряженых. И так же тихо отойти.
— Ряженых?
— Ты полагаешься, что это кто-то иной? Очевидная же провокация. И нам нужно взять за яйца тех, кто ее затеял. В общем — действуй.
С чем и положил трубку.
Несколько секунд ожидания.
И он снова ее снял. Вызвал секретаря. И произнес:
— Соедини меня с Игнатьевым. Да. Хорошо. Жду.
Генеральный секретарь нервно прошелся по комнате. Остановился, потирая переносицу. Потом потер лицо. Подошел к столу. Отпил теплый, свежий, ароматный чай. Терпкий. Черный. Без сахара.
Поглядел на трубку.
И взял ее в руки.
Это был любимая трубка Иосифа Виссарионовича. И он ее хранил.
— Не сработались… — тихо, почти шепотом произнес Фрунзе. — Он не был врагом Сталина. Он не считал его врагом Союза. В чем-то ошибающимся, скудно образованным и излишне увлекающимся — да. Но не более. И вполне искренне хотел войти с ним в тандем. Но… увы… Иосиф не мог работать в таком режиме. Любой человек, дышащий ему в затылок, занимая вторую позицию для него был врагом. И пропасть между ним, и подчиненными в его представлении, являлась залогом надежности и стабильности власти. Фрунзе же получался слишком ярким. А таких не любят…
Вот и не сработались.
Хотя определенное чувство вины вынудило Михаила Васильевича усыновить младших детей Сталина и опекать старшего. Да вот эту трубку держал. На память.
Не так он себе представлял «друга всех физкультурников». Не так.
Хотя вполне отдавал себе отчет, что в той кровавой каше, каковой была плеяда вооруженных переворотов 1917 года разной степени успешности, и последующая Гражданская война, иных людей бы и не выкристаллизовалось. Сталин, как и многие иные был продуктом своей эпохи. И попытка его идеализировать чуть было не стоило Фрунзе жизни. Причем неоднократно…
Зазвонил телефон.
— Фрунзе. Слушаю.
— Игнатьев. Вы меня искали Михаил Васильевич?
— Да. Сейчас на латвийской границе ряженные в советскую форму атаковали латвийский пограничный пост. Потрудитесь вызвать посла Латвии и вручить ему ноту протеста. И потребуйте объяснений, дабы он прояснил, чем был вызван этот маскарад.
— Кхм…
— Удивлены?
— Еще как. Вы уверены, что нужно именно так действовать?
— Да. Сейчас пограничники попробуют взять языков для допроса. И мы сможем точно узнать, кто там ряжеными переоделся. Но это не особо и важно. В общем, вызывай посла и начисти ему харю. Образно. Ну и не забудь разослать письма по остальным посольствам, разъясняя инцидент.
— Ох… даже не знаю…
— Зато я знаю. Действуй. Судя по всему, они пытаются начать войну. И строить бедного родственника нам не с руки. Или вы хотите, чтобы бремя белого человека, продолжало лежат тяжелым грузом у нас на загривке?
— Михаил Васильевич, мне кажется вы несколько превратно трактуете «бремя белого человека». Обычно под этим выражением подразумевают долю несения цивилизации диким народам.
— И что, англичане ее кому-то принесли? Грабят и убивают. Только выдумали красивых повод для того, чтобы их никто не воспринимал обычными разбойниками, каковыми они и являются по сути. А их бремя — это крест, который на своем горбу тащит все остальное человечество. В том числе и белые варвары, такие как мы с вами.
— Я понимаю, но…
— Что, но? Хотите, чтобы Россия вновь испытала то, что с ней случилось в 1917 году?
— Нет.
— Тогда идите и набейте морду послу. Ведите себя так, словно он — нашкодивший щенок, обоссавший ваши любимые тапки. Поняли?
— Понял.
— Действуйте.
Вечером того же дня в Лондоне…
— Да что он себе позволяет?! — с порога воскликнул холеный мужчина лет шестидесяти.
— А вы не привыкли к тому, что этот варвар постоянно устраивает сцены? — фыркнул упитанный мужчина в возрасте с пышными усами.
— Как к этому можно привыкнуть? Как?! Эти варвары совсем от рук отбились! Творят черт знает, что! Им пора преподать урок и хорошенько их выпороть!
— А вы не боитесь, что этот варвар по своему обыкновению нас нашей же розгой и отлупит? — хохотнул упитанный мужчина средних лет с чисто выбритым лицом, которое, несмотря на это, все равно выглядело помятым. — Как мне кажется Фрунзе ясно дал понять, что контролирует ситуацию и что он — отнюдь не эта бесхребетная амеба — Николай.
— У него всего один корпус о двух дивизиях! Он хорош, но он всего один. Мы разнесем его в пух и прах! Ему просто не хватит людей! Кроме того, мы — не поляки. Да и уроки польской кампании выучили.
— У него есть еще шесть корпусов.
— Ах оставьте! — манерно махнул рукой этот холеный мужчина. — Он же сам их за полноценные не считает. Там нет офицеров и генералов. Просто случайные люди на должностях для вида. Ведь старых балбесов он разогнал, а новых пока не вырастил. Так что эти шесть корпусов — просто стадо, сброд, толпа быдла.
— Хорошо вооруженного быдла.
— Ну… да, пусть так. Но у нас то сколько сил? Мы легко сомнем его войска. Его корпус просто не сможет быть везде. А эти не заменят его. Мобилизацию же он проводить не будет. Это лишено смысла. Против наших, закаленных в Великой войне войск, выставлять сброд с опытом Гражданской войны — не серьезно.
— Мы не знаем, что он будет делать, — заметил сухонький мужчина в годах.
— И он дал понять — он ждет нас.
— Ну ждет, и что?
— Я бы не советовал лезть в берлогу к медведю, который проснулся и ждет охотника. Плохая идея. Даже если охотник с ружьем, а медведь — нет. Полагаю, что нужно все отменить.
— Вы верно шутите! — аж взвизгнул холеный мужчина. — И простить ему то, что он устроил в Лондоне, Портсмуте и Скапа-Флоу?! Вы же понимаете — если мы его примерно не накажем, то потеряем лицо. И это — не фигура речи. Нас… нас просто разорвут!
— Хотите, чтобы нас разорвал он? Или думаете, что мы не потеряем лицо сильнее, если мы полезем в берлогу к медведю и он нас там задерет или того хуже?
— Риск, конечно, есть… — кивнул холеный мужчина. — Но если мы не вернем должок, то нам конец. Из региональных отделений МИ-6 доносят ужасные новости. Например, в Индии начались бурления. Причем не ясно кто именно воду мутит. Да и Франция. Мы что, зря дали ей возможность так усилиться? Она же нас и растерзает, если ее не обломать о русских. Нет. Нам нужно действовать. И примерно, демонстративно наказать этого охамевшего варвара. На кого оно рук поднял?! Скотина!!!
— Поменьше эмоций, — мрачно произнес мужчина с серьезным лицом, который за беседой наблюдал, не вмешиваясь.
— Но как?
— Выпейте воды. Сядьте. В конце концов такое поведение не подобает вашему статусу. Сир. Что же войны, то я соглашусь. Если мы не накажет обидчика, показав всему миру, что будет с тем, кто покусится на «Священный град на холме», то нас сожрут. Уже целая толпа шакалов скалиться и ждет, чем все обернется.
Все помолчали.
Обдумывая ситуацию.
Спускать такое оскорбление и создавать крайне прецедент не хотелось. Даже один раз. Даже в столь риской ситуации. Так что утром Латвия выкатила Москве ультиматум, обвинив ее во всех смертных грехах. Потребовав выдать ей всех виновных в нападении на заставу. А также графа Игнатьева, нанесшего оскорбление послу. Ну и, само собой, выплатить огромную компенсацию, как семьям погибших, так и государству. Более того, Латвия потребовала, чтобы на каждой советской заставе вдоль границы, находился полномочный представитель их страны. Литва, Эстония и Финляндия тотчас же присоединились. А Лига наций выступила с осуждением Союза, который, де, вел себя как хулиган. И призвал Советский Союз, который не состоял в этой организации, не только выполнить все «справедливые» требования Латвии, но и принести свои извинения.
Одна беда — газетная кампания заглохла так и не начавшись.
Так получилось, что в среде журналистов уже знали — все, кто писал откровенные гадости и лживые поклепы во время Советско-польской войны — мертвы. Все. Вообще. Поголовно. По разным причинам. Но если верить воплям одного французского следователя, которого упекли в дурдом, то это дело рук Фрунзе.
А значит, что?
Правильно.
Очередные заказы на поливание помоями Союза журналисты брали неохотно. А если их вынуждали, то старались быть максимально нейтральными и непредвзятыми. Из-за чего мощной истерики не получилось. И редактора не бились за эту «высотку», так как тоже прекрасно знали, что к чему. И внезапно захлебнуться в луже по пути домой не хотели…
— Мистер Скрябин[4], — произнес Герберт Гувер, встречая у порога своего кабинета особо уполномоченного посла в США от Советского Союза. — Рад вас видеть. Как вы добрались?
— Быстро и с комфортом, — произнес он, пожимая протянутую руку. — Дирижабли крайне комфортны. Не трясет, не качает, можно разместиться с удобством, и почти также быстро, как на самолете. Перелет ведь без промежуточных посадок.
— Славно! Прошу, — сделал он приглашающий жест, дабы гость проходил в помещение.
Зашли.
Разместились.
Заказали кофе.
— Я слышал, что у Советского Союза появились проблемы, — осторожно начал Герберт Гувер. — Сможет ли он выполнять свои обязательства?
— Вы о той заварушке, что намечается в Прибалтике и Финляндии?
— Да, но не только…
— Погодите, — перебил его Скрябин. — Вы видимо не в курсе.
— В курсе чего?
— Осенью 1928 года Михаил Васильевич договорился с представителями Великобритании и Франции о том, что Прибалтика и Финляндия войдут в состав Советского Союза. И вся эта возня — просто небольшое цирковое представление для сторонних наблюдателей. Но это, само собой, между нами. Придавать огласке это не нужно.
— А утопление Королевского флота — это тоже следствие договоренности?
— Вполне. Считайте это игрой. Ведь ответственность за эти взрывы никто до сих пор не взял. Поначалу было, ирландские повстанцы что-то заявили, но потом отреклись. Так что… — развел руками Скрябин.
— Но всем же известно, что это сделал Союз.
— И у вас есть доказательства? — усмехнулся Скрябин. — Вот то, что в текущих обстоятельствах это заявление удобно для решения ряда задач — тут да, я соглашусь с вами. Кроме того, вы же не хуже меня знаете манеру англичан обвинять нас безосновательно. Они ее переняли у поляков, которые сочиняли в былые времена массу самых безумных небылиц про русских.
— Вы говорите странные вещи…
— Идет передел мира. Формируются новые центры силы. Старые же, такие как Великобритания, пытаются выжить и не потерять слишком много. Они ведь стоят в одном шаге от того, чтобы французы начали открыто занимать их колонии.
— У Франции для этого нет флота.
— Пока нет. Точнее его недостаточно. Но они уже заложили четыре новых линкора. Остатки же Королевского флота можно легко уничтожить, урезав до такого состояния, чтобы даже текущий французский флот справился. Так что… нет, их сейчас сдерживает не это.
Повисло долгое молчание.
Герберт Гувер задумался, пытаясь осознать услышанное. Обычно ведь дела делали иначе…
— Или вы думаете отчего Михаил Васильевич так спокоен? Как и мы все. — произнес Скрябин, нарушая тишину. — Франция не заинтересована участвовать в серьезной войне. Зачем ей еще одна бойня? Тем более в такой конфигурации…
— Вы хотите сказать…
— Я хочу сказать, что эта вся заварушка не продлится долго. Маленькая локальная война. Так что можете не переживать — Советский Союз выполнит свои обязательства в полном объеме. И защитит территорию Соединенных штатов, контролируемую федеральным правительством.
— Я рад это слышать.
— Собственно ради этого я и прибыл…
К маю 1931 года США развалились на несколько больших осколков. Аккурат по экономическим зонам.
Федеральное правительство, которое продолжало именовать себя США, удерживало Новую Англию, Нью-Йорк и Среднюю Атлантику. Плюс-минус. Это была самая развитая с промышленной точки зрения территория. Однако ни сырья своего в достатке, ни еды, особенно еды у них почти не имелось.
Средний запад, который лежал к востоку от США, провозгласил некое Содружество, под эгидой Великобритании. И концентрировал в своих руках одну из важнейших житниц региона. С чуть-чуть развитой промышленностью и определенной сырьевой базой. Туманный Альбион хапнул этот регион потому, что Канаду требовалось снабжать продовольствием. И какое-либо развитое производство в колониях в рамках идеи развития Великобритании было запрещено.
Южные штаты, выращивающие традиционно технические культуры для промышленности и сахарный тростник, возродили Конфедерацию. Получив поддержку и покровительство Парижа. Очень большую. Ибо французской промышленности это самое сырье, да еще задешево, было очень важно и нужно, давая мощный импульс развития.
Аляска, Гавайи и кое-какие еще острова отошли к Союзу.
Западное же побережье пока находилось в состоянии сплошной анархии. И, учитывая тот факт, что оно было очень слабо развито, до него не было никому дела. Во всяком случае — пока. Ископаемое сырье — да. Но куда его возить? Через Содружество и Конфедерацию к федератам? Так они не пропустят, ибо враждебны. В Англию? Далеко и не выгодно. В Японию? Еще хуже — англичане сразу активизируются и заколют этот вопрос радикальными методами…
Хотя, надо сказать, именно Япония стала очень активно облизываться на западное побережье. Теоретически. Потому как возможности туда зайти не имела.
Но главное, конечно, происходило на восточном побережье. Где враждебность Содружества и Конфедерации по отношению к Федерации грозила вылиться в серьезную войну. Даже несмотря на то, что в отличие от 1861 года федеральное правительство не пыталось восстановить контроль над утраченными территориями, корпус РККА вряд ли бы смог отсидеться в покое. Зачем война? Так ни Лондону, ни Парижу этот мощный промышленный узел в Новом Свете был не нужен. Вот они своих новых сателлитов и накручивали. А те и рады стараться. Ведь отделившись, они пытались всячески продемонстрировать будто бы они другие, дабы оправдать это самое отделение. И стремительно превращались в этакие Анти-США двух разных форматов.
Фрунзе же выстраивал обновленную Российскую Империю в ее новой вехе — Советском Союзе, на разделении труда. Каждый регион должен был на чем-то специализировать. И быть не состоятельным автономно. То есть, отделиться не мог бы без фатальных последствий для экономики. И видел остатки США — Федерацию — как очень выгодное приобретение. В перспективе…
— Вы понимаете, почему ни Содружество, ни Конфедерация не открывают полноценных боевых действий? — спросил Скрябин.
— Разумеется. Сырье и продовольствие. Особенно продовольствие. Это лето мы еще как-то продержимся. Но зима… она явно будет долгой и сложной.
— Собственно ради этого я и прибыл. Советский Союз готов осуществить поставку вам продовольствия.
— Сколько?
— Достаточно, чтобы предотвратить у вас голод.
— И что вы хотите взамен?
— Денег, чтобы оплатить это продовольствие, у вас нет, а те, что есть — ничего не стоят. Но оно и не нужно. Сейчас это лишнее. Мы поставим продовольствие. Правительству. Вы введете продовольственные карточки и постараетесь предотвратить голодные бунты. Иначе пока не получится. Взамен мы хотели бы, получить от вас тоже некоторые товары. Например, нам известно, что у вас на складах лежит полсотни шестнадцатидюймовых пушек, которые вы делали под свернутую корабельную программу. Мы хотели бы, чтобы вы их доделали и запустили производство новых. Предприятия ведь у вас все еще существуют. А нам они очень нужны.
— Зачем, если не секрет?
— Береговые батареи в первую очередь. Кроме того, нас интересуют корабельные башни главного калибра под них. Те, что вы делали для линкоров типа Колорадо. И кое-какие еще товары судостроительной тематики.
— Паровые турбины?
— В том числе, — улыбнулся Скрябин, доставая из-за пазухи список того, что Союз интересовало.
По задумке Фрунзе этот небольшой осколок былого величия США мог бы стать специализированным промышленным районом. Да, производить 16-дюймовые пушки, снаряды и прочее у себя под боком было бы неплохо. Но это долго… очень долго. А тут уже все готово. Нужно просто кинуть клич и вернуть разбежавшихся рабочих, которым месяцами не платили зарплату. Не всех же перевезли в Союз, совсем не всех.
На самом деле Скрябин лукавил.
Мощные береговые батареи, конечно, интересовали Советский Союз. По мнению Фрунзе, такие орудия и в начале XXI века могли наделать дел. Особенно, если их оснастить активно-реактивными управляемыми снарядами. В будущем. Тем более в таких местах, где не требовалось бить на сотни километров. Но и про корабли он не забывал.
Линкоры типа Пенсильвания, Нью-Мексико, Теннесси и Колорадо обладали очень близкими параметрами. Во всяком случае по корпусу — самой дорогой их части. Одна беда — первые три типа были вооружены 381-мм пушками — по три штуки в башне, и только «Колорадо» — парами 406-мм. Вот и было решено провести их глубокую модернизацию. Заменить орудия, поставить современную систему ПВО, противоторпедную защиту, носовой бульб с подруливающим устройством и силовую установку, превращая в дизель-электроходы. Доводя нормальное водоизмещение до формальных тридцати пяти тысяч тонн, оговоренных в договоре. Через что предполагалось получить десять вполне современных и мощных линкоров, способных выступать очень серьезным аргументом на международной арене. Малой кровью. Ибо корпуса — самое сложное — уже и так были готовы.
Понял это Гувер или нет — не ясно. Но он очень оживился.
После того, как Союз получил флот, он мог с чистой совестью кинуть своего партнера, поступив в лучших традициях англо-саксонской цивилизации. Ведь воевать ради интересов США ему не с руки. Зачем? А раз он оставался верен своим договоренностям, то в представлении президента и остального истеблишмента, имел какие-то цели и интересы скрытые и непонятные. И вот — они прояснились. Может быть и не все, но все выглядело вполне достоверно. Получение современной корабельной артиллерии главного калибра в нужном объеме — аргумент. И еще какой! Не так много стран в мире могли изготавливать полноценные 16-дюймовые морские пушки с длиной ствола 45–50 калибров. США, Великобритания да Япония. Причем у США были лучшие образцы…
— И это еще не все, — улыбнулся Скрябин.
— Слушаю вас внимательно.
— Нам известно, что вы занимались разработкой 18-дюймовых морских пушек. У вас сохранились по ним наработки?
— Насколько я знаю — да. Даже где-то одно или два орудия сохранилось.
— Прекрасно. Мы заинтересованы в том, чтобы вы возобновили работы по этому направлению. Сначала, конечно, доделка 16-дюймовых и выпуск снарядов к ним. Это приоритетное направление. Потом запуск производства новых 16-дюймовых орудий и лейнеров к ним. И только потом работы по 18-дюймам. Они нас интересуют, но не настолько сильно.
— Для береговых батарей?
— Безусловно. Ведь договор об ограничении морских вооружений не разрешает ставить на корабли такие артиллерийские установки.
— Без всякого сомнения, — усмехнулся Герберт Гувер и подмигнул.
Скрябин сохранил невозмутимость и никак не отреагировал на подобные намеки. На этом они и распрощались.
А несколько минут спустя в том же кабинете началось совещание, участники которого сидели в помещении неподалеку и слушали трансляцию переговоров. Тут стояло несколько микрофонов, звук с которых собирали в единый поток и выводили на колонку — специально для данного случая. Еще и записывался синхронно на советский же магнитофон…
— Что вы думаете по поводу предложения, озвученного Скрябиным? — напряженно спросил Гувер.
— Выглядит подозрительно. — вице-президент.
— Согласен, — кивнул государственный секретарь. — Эти красные явно что-то хотят, но помалкивают.
— Разве? — спросил министр обороны. — Вы хоть представляете, какие проблемы получить эти орудия? Тем более для них.
— А что у них не так?
— У почти под основание все судостроение после Гражданской войны уничтожено было, — заметил президент.
— Ну…
— Вот то-то и оно. — не унывал министр обороны. — Много стран такие пушки делают? А хорошие? А почему? У Франции ничего достойного нет, а если бы и было — не продаст. У Великобритании только пушки Бринка, но их мало. А то, что у них на корабли ставится — дрянь. Еще японцы есть, но у них тоже все не слава богу. И они тоже не продадут.
— Почему же? — оживился госсекретарь. — Если Союз согласиться обменять территориальные претензии на 16-дюймовые пушки — они их ему охотно продадут.
— Вы полагаете?
— Я уверен. — улыбнулся госсекретарь, человек, отвечающий в США за внешнюю политику. — Во всяком случае, мне докладывали, что такие разговоры в Токио ходят.
— Эта ловушка с Маньчжурией у него вышла славной. — с улыбкой заметил министр финансов. — Он просто выдаивает бюджет Японии без всякой стрельбы. И когда тот окончательно прохудится, все материковые владения Японии может будет брать голыми руками.
— Да, но долго ли она продлится? — возразил министр обороны.
— Если честно, господа, я не уверен в словах Скрябина. Мне кажется — он блефует. — произнес госсекретарь.
— В чем же?
— В том, что намечающаяся война — договорная. Я достаточно хорошо знаю настроения в Лондоне и убежден — и король, и весь истеблишмент переполнены решимости поставить на место зарвавшихся русских.
— Надо же… беда… — фыркнул министр обороны. — Мерзкие русские покусились на святое право англичан покушаться на их жизни! Это ни в какие ворота не лезет! Варвары!
— Не юродствуйте, — недовольно произнес президент.
— А я и не юродствую. Если кто не знает, то я хочу напомнить — именно англичане с французами и затеяли революцию в феврале 1917 года, после которого началась эта русская катастрофа, которая унесла людей больше, чем Великая война на полях сражений у любой, даже самой пострадавшей страны. Причем била эта война по тылам. Этакий марш Шермана к морю, после которой Россия осталась лежать выжженной и разоренной пустошью.
— Благодаря этой революции такие как Фрунзе смогли прийти к власти! Им англичан целовать нужно, а не устраивать то, что они затеяли! — раздраженно заметил госсекретарь. — Хочу вам напомнить — именно Фрунзе стоял за той статьей Муссолини.
— Это не доказано!
— Это всем известно!
— Как отметил Молотов, — хмуро заметил президент, — если нет доказательств, это все домыслы. Да, удобные. Но мы не можем исходить в своих выводах из чьих-то фантазий.
— Англичанам достоверно известно, что всю эту историю с финансовым интернационалом Фрунзе рассказал покойному Гинденбургу за год или более до всех этих событий.
— Гинденбург мертв. — твердо сказал президент. — Доказательств нет, не так ли? А англичане сторона заинтересованная. Мало ли что они говорят? Вот откуда Муссолини узнал — это вопрос. Но Фрунзе как источник таких сведений не выдерживает никакой критики. Потому что неизвестно откуда сам Фрунзе об этом знает. Это же обычный полевой командир повстанцев. Он, в отличие от того же Троцкого или Бухарина не был приближен к банкирам, контролирующим ФРС. Впрочем, и эти двое не знали и максимум догадывались. Простые исполнители.
— Это другой вопрос.
— Это главный вопрос. Если Фрунзе не мог это знать, то как он мог что-то сообщить Гинденбургу или Муссолини? Что за выдумки?
Все замолчали, задумавшись.
— Я полагаю у нас нет права поддаваться искушению подобного рода провокаций. Англичанам выгодно нас рассорить с русскими. Особенно сейчас. Поэтому они будут для этого делать все от них зависящее. И уж вот такие байки пускать просто обязаны. Наша же задача отсеивать их, не поддаваясь манипуляциям.
— Если Фрунзе не сообщал ничего Муссолини, то что же получается? — задумчиво спросил вице-президент.
— Что, соврав в одном, англичане могли вам, господин госсекретарь, соврать и в другом. Не так ли? — произнес спикер палаты представителей. — А значит их версия о том, что именно русские устроили взрывы в Портсмуте, Лондоне и Скапа-Флоу могут быть или ложью, или заблуждением.
— А кто тогда?
— А кому это выгодно?
— Нам, — криво улыбнулся президент.
— А еще?
— Японцам, французам, возможно немцам и итальянцам. Возможно. И это я не беру совсем туземные страны.
— Вы думаете, что японцы смогли бы провернуть такую операцию? — усмехнулся госсекретарь. — Вздор! Тем более, что ряженых полицейских видели. Вполне европейской внешности.
— Японцы могли нанять европейцев.
— Исключено. Англичане бы узнали. Их там было много. Такого не утаишь.
— Немцам не до того. — произнес министр обороны.
— Да, пожалуй, — кивнул госсекретарь. — Тогда остаются французы и итальянцы. Французам выгоднее всего. Уничтожение Королевского флота позволяет им вновь попытаться вернуть свое старое положение. Итальянцы же… я не понимаю мотивов их поступков. Мне кажется, что Муссолини красуется. Ему нравится быть обличителем. Но ради этого устраивать такие сложные операции… не верю…
— Остаются французы, — хмыкнув подвел итог президент. — Они и могли сделать, и имели с этого большие выгоды. Да и настроения антианглийские в Париже сильные.
— И они сейчас хотят участвовать в карательной операции против Союза?
— А почему нет? Как там говорится? Держи своих друзей близко, а врагов еще ближе? Тем более у англичан осталось еще много кораблей. Не удивлюсь, если они постараются найти способ от них избавиться.
— А мне нравится версия Скрябина! — громко произнес министр обороны.
— Чем же? Зачем этот цирк нужен?
— Французы спешно перевооружаются. Так что им жизненно важно провести испытание нового оружия в бою. Ради чего они даже пожертвуют несколькими дивизиями. Возможно. Но серьезной мясорубки, скорее всего, не будет. Она им не нужна. Да и делить с Союзом ей нечего.
— А мировую гегемонию?
— Для этого нужно идти ва-банк. В том числе и на мясорубку, если потребуется. Вот англичане — да, возможно, готовы рискнуть всем. Но сколько у них войск? Сильно меньше, чем у французов. Сколько-то уже под рукой. Сколько-то поднимут по мобилизации ветеранов Великой войны. Максимум дюжину дивизий или около того, я думаю. Это если быстро. Для Союза эти силы какой-либо смертельной угрозы не представляют. Особенно, если у них у самих танки вроде тех, что они нам поставили.
— А что там?
— У него лобовая броня — шесть дюймов, да бортовая в три. Я знаю, что у англичан на вооружении стоит. И поверьте — этим всем барахлом бороться с такими танками будет ОЧЕНЬ сложно.
— Значит у англичан вся надежда на французов?
— Да. Которым, как вы понимаете, нужно решать свои вопросы, а не сходиться с русскими насмерть. И что-то мне подсказывает, что англичанам в эту кампанию ой как не поздоровиться.
— Ваши бы слова да Богу в уши, — фыркнул госсекретарь.
— Хорошо господа, давайте подведем итог. Итак, что мы имеем? Предложение от Союза поставлять нам продовольствие. В качестве оплаты они хотя морские пушки, башни, снаряды и прочее корабельное имущество. Кто согласен?
Раннее-раннее утро.
Темнота.
Рассвет только-только виднеется вдали как легкое зарево у горизонта.
Михаил Васильевич зашел в помещение Ставки. Со времен Польской кампании 1928 года его серьезно усовершенствовали.
Карты теперь было две.
Глобальная карта мира. Монументальная. Во всю стену. Со смотровой площадкой расположенной таким образом, что голова наблюдателя оказывается примерно на уровне экватора. И пять метров до карты позволяет ее нормально охватить.
Эта карта была выполнена с физическим отображением рельефа. Что давало возможность принципиально лучше оценивать ситуацию. Города, дороги, границы, реки, леса, болота, тундры и так далее — все это здесь было отображено. Этакий гранд-макет для военных нужд, по которому специальный персонал перемещал значки воинских частей и соединений, сообразно поступающим данным.
Вторая карта располагалась на противоположной стене. Занимая ее треть. Отражая театр боевых действий. Тоже гранд-макет. Только куда более детальный. Две оставшиеся трети — это пространства еще под два ключевых театра. Так сказать — на вырост.
Между ними располагалось многоярусное пространство для управления войсками и принятия военно-политических решений. Включая оперативный зал заседаний — аквариум с двойными остекленными стенами.
К главному залу прилегали многочисленные помещения для связистов, шифровальщиков, аналитиков и так далее. Ну и казарма со всеми необходимыми вспомогательными сервисами, так как персонал Ставки на время боевых действий не должен был покидать ее территории. Просто ради сохранения секретности. Разве что по особым случаям.
Фрунзе глянул на большие часы. Точнее на их батарею, висевшую на третье стене, на карте с символическим разделением мира на часовые пояса. Глянул на свои наручные. Чуть их поправил, потому что тут — специальная сервисная служба следила за безупречной точностью хода.
И прошел вперед — к старшему офицеру.
— У вас все готово?
— Так точно, Михаил Васильевич.
— Время?
— Еще четверть часа до запланированного начала.
— Действуйте.
— Есть. — козырнул он и начал отдавать распоряжения. Точнее команды. На местах все командиры уже знали, что делать и ждали только ключевого слова для начала.
Сегодня истекал последний день ультиматума. В полночь. То есть, через двадцать с гаком часов. И корпуса французских отпускников уже сосредоточились у границы Прибалтийских стран для рывка. Открыто. Дерзко. Нагло.
Этим Фрунзе и постарался воспользоваться.
Если нельзя избежать войны, то нужно бить первым. Потому как любое промедление — есть ни что иное, как способ усилить противника. Это если не аксиома, то близкое к этому утверждение. Во всяком случае так считал Фрунзе.
Да, существовала традиционная система морали, завязанная на образе агрессора. Но, по мнению Михаила Васильевича ее специально выдумали для манипуляций и спекуляций. Ведь так удобно — обвинить агрессора, напавшего на бедного и беззащитного провокатора. К счастью генеральный секретарь придерживался той позиции, что лучше быть плохим мальчиком, но живым и победившим, чем хорошим, зато трупом или того хуже.
Тут ведь как?
Общение между державами, как бы это смешным не казалось, достаточно примитивно. И во многом схоже с общением подростков. Спустил унижение от одного всего раз — и все. Каждый будет считать, что в праве с тобой так себя вести. Из-за чего полагал, что любое показное стремление к миролюбию окружающими воспринимается как слабость. Не больше, не меньше.
Да — примитивы.
Да — банальности.
Да — это никак не бьется с высоким образом цивилизованного человека.
Ну так и что?
Посему граф Игнатьев посреди ночи разбудил послов Латвии, Литвы и Эстонии. Пригласил к себе. И вручил за четверть часа до начала операции акты об объявлении войны.
И отпустил этих ошарашенных людей.
Предупредив, что им в течение часа нужно будет покинуть Москву и по специально организованному коридору выехать в Польшу. Вместе со всем персоналом. Пользоваться советскими средствами связи им запрещается. Только той радиостанциями, что находилась в их посольствах.
Когда же они прибыли туда, то застали посольства полностью обесточенными. Запустили резервные генераторы. Но радиостанция отправить ничего не смогли из-за специально включенных «глушилок» — генераторов помех.
Сжечь документы они не успели. Да им и не дали бы. А те, что они попытались вывезти, у них отобрали на выходе из посольства перед загрузкой в автобус. Фрунзе рассудил, что спасать они будут наиболее компрометирующие документы. Вот так и поступил.
Тем временем на границе разворачивалась куда более страшная и масштабная драма…
Когда французы начали высаживать своих отпускников в Риге, Фрунзе также стал стягивать к границам с Прибалтикой войска. Понятно, что 1-ый корпус и шесть новых корпусов. Это основа. Но куда важнее была авиация и артиллерия резерва ставки. К моменту удара здесь оказалось сосредоточено полсотни 180-мм железнодорожных пушек и практически все бомбардировщики с дирижаблями. Ну и большая часть истребителей. Включая самые первоклассные И-2.
И вот вся эта воздушная армада поднялась в воздух. Еще в ночи. И через четверть часа после сообщения послам Латвии, Литвы и Эстонии об объявлении войны, пересекла их государственные границы. С тем, чтобы нанести удар по сконцентрированным для удара французским «кулакам». Как раз в тот момент, когда утро уже взяло свое и видимость наладилась.
Первая волна должна была уничтожить точки ПВО.
Впереди шли самолеты-разведчики на приличной высоте — куда малокалиберные автоматические установки уже не доставали, а эффективность крупных калибров была ничтожной по одиночным целям из-за отсутствия радиовзрывателей. Они, благодаря отличной оптике, примечали позиции ПВО, благо, что плюс-минус накидать вероятное их размещение не требовало великого труда. В Генштабе не только своей армией занимались, но и изучали как уставы с наставлениями вероятного противника, так и его практику для того, чтобы лучше моделировать его поведение.
После чего наводили идущие следом штурмовики. И те заходили в «ножницы» на эти зенитки. То есть, разом с двух противоположных сторон. И подавляли их не пулеметным или пушечным огнем, а теми самыми НУРСами, которые в прошлом году приняли на вооружение, так как их можно было пускать с 1,5–2 километров. Из-за чего у них под крыльями висели целые батареи пусковых установок с большим запасом этих неуправляемых ракет.
При этом на цель они заходили низко идя чуть ли не над верхушками деревьев. Чтобы как можно дольше не находиться в зоне поражения. Пускали несколько ракетных пар. И тут же уходили в вираж, опять прижимаясь к деревьям.
С самолета-разведчика визуально осуществляли контроль поражения цели. И наводили на следующую.
Истребители же болтались чуть в стороне и обеспечивали прикрытие. А то мало ли?
Вторая волна авианалета шла следом. Иной раз в визуальной видимости. Она уже наносила полноценные бомбовые удары по противнику.
В первую очередь, конечно, по аэродромам.
Их «спалили» уже давно. Хватило несколько ночных пролетов самолетов-разведчиков на большой высоте. Ибо противник о светомаскировке, видимо, ничего не знал.
На них заходились тяжелые «бобры», которые высыпали на взлетно-посадочные полосы сонм малых бомб. С той целью, чтобы если и не уничтожить самолеты и личный состав, то не дать самолетам взлетать. Перепахав там все. Пусть не глубоко, не широко, но… это и не важно. Главное, чтобы самолет не мог совершить разбег для взлета из-за воронок.
Да — их засыплют.
Да — очень скоро самолеты противника смогут взлететь.
Но очень скоро — это часы. И этих часов самолетам никто не собирался давать. В таком деле ведь главное не сбавлять темпа… Советские же истребители, сопровождавшие этих «бобров» «резали» те немногочисленные истребители противника, что успели взлететь и не давали это сделать остальным, до того, как свое дело сделают бомбы.
Шугали в общем.
Но не аэродромами едиными.
Новейшие двухмоторные бомбардировщики, отчаянно напоминавшие знаменитые Москито, и основная масса старых бипланов Р-1М обрушились со всей своей решительностью и безжалостностью на тылы, расположенные в непосредственном тылу сконцентрированных в ударные кулаки французских войск. В первую очередь удар пришелся по складам топлива, боеприпасов и продовольствия. Заваливая их зажигательными бомбами. Теми самыми — начиненными пирогелем. Только уже нормальным, а не старым эрзац-вариантом.
Причем высокая концентрация войск диктовала и концентрацию этих запасов. Ведь в рамках решительного наступления, к которому они готовились, топливо с боеприпасами требовалось перевозить вслед за войсками. Причем в темпе. Чтобы обеспечивать бесперебойное снабжение. Вот и сконцентрировали большие запасы первой очереди.
Дирижабли же ударили по местам размещения личного состава этих ударных кулаков. Те стояли преимущественно в палаточных городках, ибо найти под такую толпу людей капитальные строения было не реально. Вот по таким полям палаток и просыпали целый сонм крошечных осколочных бомб — ОАБ-5. Не 50 и даже не 10, а 5. То есть, мелкие, пятикилограммовые бомбы, которые падая с такой высоты, разлетались широким и довольно равномерным роем. Из-за чего происходила своего рода имитация кассетных боеприпасов. Ну — плюс-минус.
Параллельно и на земле происходило свое движение.
Вместе с первыми взрывами неуправляемых ракет государственную границу пересекли тяжелые БТГ. Те самые, что были полностью укомплектованы тяжелыми танки в качестве основного боевого средства. Пехота же их двигалась на гусеничных БТР и БМП. Ну и различными САУ их не обделили.
Их задача была проста — по возможности, не вступая в бой обогнуть боевые порядки противника и занять логистические узлы. Отрезая войска неприятеля от снабжения. И нанося мощнейший удар по так называемой морали войск. Ведь ничто так не деморализует корпуса да дивизии, чем неприятель у них в тылу.
Основные же силы 1-ого корпуса, наступающего в полосе прорыва БТГ, должны были уничтожить неприятеля на единственном направлении — Рижском. Продвигаясь на него от Полоцка. К чему они и приступили. С толком, с мерой, с расстановкой.
Их атаку поддерживала 180-мм железнодорожная артиллерия, которую координировали самолеты-разведчики, болтавшиеся в воздухе. Они же передавали оперативные сведения и остальным наступающим силам. В первую очередь для того, чтобы избежать совершенно не нужных случайностей. Перемещение войск ведь с высоты наблюдалось отчетливо. Благо, что каких-либо значимых лесных массивов уже давно не наблюдалось. Вырубили…
Получаса не прошло с первых выстрелов, как передовые подразделения 1-ого корпуса вошли в боевое соприкосновение с первыми французами. Не считая пограничных застав. Но их смяли еще БТГ, походя. Да и что там ограниченные контингенты легких сил были в состоянии противопоставить тяжелым танкам? Правильно. Ничего. Посему особенно даже боев там никаких не было. Так — мелкие стычки, после которых пограничники отступали. Нередко организованно.
Так вот — начался бой.
Настоящий.
Наступающий корпус столкнулся лоб в лоб с полноценными французскими дивизиями.
Но что-то пошло не так…
После страшной бомбардировки сонмом мелких осколочных бомб во французских частях творился форменный бардак. Раненных оказалось бесчисленно. И все вокруг захлестывала паника пополам с истерикой. Никто не знал, что происходит. С тыловых железнодорожных узлов приходили телефонограммы, сообщающие о прорыве советских танков. Со складов звонили, прося помощи в тушении пожара. А в воздухе постоянно что-то гудело… и это что-то было с красными звездами, в то время как союзной авиации не наблюдалось вовсе. Да еще и прилеты чего-то крупнокалиберного пошли.
Поэтому, когда завязался бой, продлился он недолго. И полностью деморализованные французы начали отходить. Где-то организованно. Но в основном беспорядочно.
Паника ведь заразительная дрянь.
Раз.
И огромная толпа здоровых мужчин, готовых еще совсем недавно драться, разбегается в разные стороны сверкая копытами.
Вспомогательные корпуса при этом пока не приходили в движение.
Рано.
По задумке Генштаба 4-ый и 5-ый корпуса должны были поддержать наступление 1-ого корпуса. Выступая его второй и третьей линиями. 6-ой и 7-ой — прикрывали границу с Литвой. 8-ой и 9-ый — границу с Эстонией.
Основное же наступление шло на Ригу.
И это было утро.
Самое что ни на есть раннее.
Весь день «аэродромные гномы» старались, выжимая из себя все возможное и невозможное, чтобы самолеты делали все новые и новые вылеты. Пилоты же к вечеру едва ли не падали от усталости. Из-за чего волна авианалетов шла за волной.
Разбомбив взлетно-посадочные полосы вражеских аэродромов, благо, что их было не так уж и много, советские самолеты вернулись. Вновь вернулись к тем «вскопанным» полям. Но другие. В этот раз ими были Р-1М с неуправляемыми ракетами на подвесах, которыми постарались уничтожить как можно больше самолетов.
А сопровождавшие их истребители, своим пулеметным вооружением «кошмарили» бегающих в беспорядке людей. Били автомобили, которые пытались куда-то ехать. Старались дать короткую очередь в бочки с топливом или еще куда. Ну и зорко следили за тем, чтобы нигде не образовывалась организованная огневая точка зенитного толка. А если такая и образовывалась, то оперативно на нее реагировали, беря в «ножницы». Впрочем, именно следили за этим всем не сами пилоты-истребители, а командиры, болтающийся чуть выше. И дирижируя всем этим оркестром.
Так или иначе, но к вечеру 1 июня 1931 года авиации корпуса вторжения больше не существовало. Во всяком случае той, что успели расположить на аэродромах.
Не легче было и другим.
Дирижабли успели раз «заправиться» новой порцией мелких осколочных бомб. И люто отутюжить отходящие французские войска. Причем удары по живой силе наносились лишь в полосе наступления. Концентрированно. Мощно. Массированно. В то время как фланговые группировки в Литве и Эстонии просто старались парализовать, лишая запасов топлива. Да, в Прибалтике расстояния небольшие. Но это было не важно. Тот же танк на одной заправке не мог да день отвоевать, превращаясь после в достаточно уязвимый железный ДОТ. Грузовики и того хуже, просто вставая и утрачивая всякую пользу.
Вечером же, уже по темноте, дирижабли совершили свой третий налет — в этот раз на порт Риги, засыпав его «зажигалка», дабы остановить высадку войск неприятеля и выгрузку грузов. Их сопровождали тяжелые бомбардировщики, которые от щедрот своих делились бомбами ФАБ-5 °C. Почти что обычных фугасными бомбами. Только начиненными серанитом — смесью аммиачной селитры и серы. Ничего такого. Обычное взрывчатое вещество. Нюансом которого заключался в обильном выделение серного ангидрида после взрыва. Побочный эффект, так сказать. И эти клубы белого дыма с едким запахом вызывали раздражение и жжение во всей дыхательной системе. Отпугивая тем самым активных участников тушения пожаров и просто разгоняя людей из портового района куда подальше.
Был определенный риск получить обвинение в применении отравляющих боевых веществ. Небольшой. В теории. Но как таковых именно химических бомб никто не скидывал. Эти ведь и маркировку имели как фугасные, и действовали как фугасные. Да и серанит был одним из бесчисленных вариантов взрывчаток на основе аммиачной селитры. Вон — в Великую войну и не таким «говном» стреляли. Да еще и доказать нужно, увязав клубы серного ангидрида со взрывами бомб. Мало ли что в порту горит?
— Ну что, товарищи, — произнес Фрунзе, глянув на то, как часовая стрелка достигла двенадцати. — Полночь. Поздравляю вас с первым днем войны.
Все присутствующие заулыбались. Кто-то нервно, но большинство воодушевленно.
Михаил Васильевич же с трудом сдержал грусть в глазах. На него почему-то накатило. Он вспомнил, что после Великой Отечественной войны офицерский корпус в Советском Союзе воспитывался в парадигме «лишь бы не было войны». Из-за чего очень скоро получилось так, что советские офицеры стали самыми яркими и последовательными сторонниками мира в государстве. Хотя именно они должны были являться ярыми ястребами, ратовавшими за силовые решения.
Ведь война — это то, ради чего они живут.
Должны жить.
Это же их профессия.
Это то место, где они могут достигнуть наивысшего своего проявления.
А тут такая нелепица…
И вылилась она в череду крайне трагичных последствий.
Да, примерно с середины 1960-х годов Союз уже было не спасти. Но не спасти в том числе и из-за того, что руководству страны оказалось не на кого опереться в той Гражданской войне, которая бы началась, попытайся они спасти Союз, приводя в чувства элиты национальных республик.
И Михаил Васильевич, помня это, столько возился со своим офицерским корпусом. Прикладывая все усилия к тому, чтобы военные ратовали за военные решения. А то бегали миротворцами всех фасонов, каковых и без них найдется немало… а им, как говаривал адмирал Ушаков, «надобно турка бить». Ну, может и не турка, но подхода держаться именно такого.
Несмотря на все усилия РККА французы сумели организоваться и предпринять контрудар. Контрудары. Сразу с левого и правого флангов, стараясь срезать образовавшийся выступ. Все-таки авиация в основной своей массе работала в полосе наступления, обеспечивая, совместно с тяжелой артиллерией, быстрый и легкий прорыв. В том числе и за счет того, что долбила врага методично, без лишних временных лакун. То есть, не давая очухаться и закрепиться.
А вот на флангах удары авиацией наносились только в первый день. Они вывели из строя аэродромы да склады с горючим-боеприпасами. И все. Поэтому, подтянув топливо с удаленных, портовых складов, французы пошли в контратаку. Рига ведь была не единственным портом Ливонии.
Самолеты-разведчики смогли заметить приход в движение всех этих войск почти сразу. Вот что-что, а на разведчиков Фрунзе не скупился. И после того как была фактически уничтожена союзная истребительная авиация прямо на аэродромах, они болтались в воздухе почти постоянно. Охватывая при этом весь регион.
Почти.
И какие-то удаленные районы посещали редко и мало. Но важные «пасли» так, что комар не проскочил бы без их ведома. Вот и не проскочили. А это, в свою очередь, позволило своевременно отреагировать…
Тяжелые танки Char B1 шли организованной колонной по проселочной дороге. Сухой. И не сильно разбитой.
Не самый лучший для них вариант, но в данном направлении имелась только она. А наступать требовалось. И приходилось перепахивать гусеницами ее, а не давить шоссе вроде «макадама».
Сопровождающие их легкие танки Renault R29 двигались в авангарде и усилении середины и конца колонны. Вторая половина которой была представлена грузовиками с пехотой. Французы не сильно налегали на пехоту сопровождения, но таки ее включили в минимальном объеме, полагая, что для танковых частей она не сильно нужны.
— Товсь! — скомандовал командир взвода легких ПТ САУ. — Беглым! Пли!
И несколько кустов на бровке отдаленного холма внезапно ожили, окутавшись дымами.
Противотанковые самоходки, созданные на базе легкого танка, путем установки длинной 75-мм пушки Канэ в рубку, открыли огонь по колонне противника. А чтобы их раньше времени не обнаружили — увешали лобовую свою проекцию свежими ветками для имитации кустов. Те еще не успели подсохнуть, так что с определенной дистанции давали очень неплохую маскировку.
Залп.
И тупоголовые[5] бронебойные каморные[6] снаряды, разработанные специально для 75-мм пушки Канэ, улетели к цели. Довольно качественного металла. Фрунзе помнил о том, с какой проблемой в годы Великой Отечественной войны столкнулись ПТО[7]. И загодя проверил бронебойные снаряды различных полевых систем на профпригодность. Чтобы не раскалывались. Настреливая их приличное количество по разным броневым плитам. Так что вкусные и сочные борта Renault R29 в скромные 40-мм они брали надежно и верно с весьма приличной дистанции. И не подводили.
Да, французы не сильно увлекались высокой твердостью внешнего слоя брони. И такие ухищрения со снарядами были излишне. Но чем черт не шутит? В таком вопросе лучше перебдеть, чем недобдеть…
— Снаряд! — кричал командир САУ.
И заряжающий закидывал выстрел в пушку с казенной части. Лязгал затвор. И звучал выстрел.
Уже не в залпе. А в индивидуальном порядке.
Каждый командир САУ выбирал цели сам по себе, стараясь выбить как можно больше легких танков сопровождения.
— Снаряд! — вновь кричал командир…
И так продолжалось до тех пор, пока французы не стали реагировать. Системы радиосвязи в танках у них не имелось. Средств наблюдения за полем боля нормальных также не было. Однако взрывы достаточно быстро заметили — громыхало-то от души. Даже в одном боекомплект детонировал и жахнуло вообще невероятно громко. И к тому моменту, как ПТ САУ отстреляли по пять-шесть снарядов, французы уже поняли откуда «ветер дует».
Тяжелые танки развернулись.
Выставили свою «волосатую грудь» и пошли вперед. Прямо на позиции ПТ САУ. Стреляя из своих легких орудий на ходу. Их невысокая скорость позволяла это делать. И даже куда-то там попадать. Легкие же ПТ САУ спасало только то, что лобовая проекция их аппаратов была экранирована. Из-за чего с дистанции в километр это пробить можно было только достаточно тяжелыми орудиями. Если в лоб. Борта понятное дело — из качественного «картона».
Впрочем, испытывать судьбу они не стали. И, повинуясь приказу командира этой отдельной легкой самоходной ПТ роты, резко сдали назад. Уйдя на обратный скат холма.
Раз.
И все. Не видно.
Впрочем, французов это не остановило. Даже скорее подзадорило. Ведь получалось, что враг бежит. А значит они сильнее. И… тут огонь открыла зенитная батарея.
Длинноствольные 88-мм зенитные пушки были также недурно замаскированы кустами. Даже несмотря на то, что располагались на самоходных грузовых шасси. Вся батарея, что стояла в чистом поле, за счет обильного количества веточек выглядела словно небольшой островок кустарника на окраине поля.
Залп.
И тяжелые танки, подставив свои 60-мм борта, получили в них довольно увесистые «плюхи». Достаточно было одной «таблетки», чтобы выбить танк. Там ведь тоже прилетали тупоголовые бронебойные снаряды каморного типа. И тех семидесяти пяти граммов тротила, что взрывалось внутри боевой машины хватало ей за глаза.
Одновременно с этим, с другого фаса этой засадной позиции, выехали легкие ПТ САУ второй отдельной роты. И начали настреливать по легким танкам французов и их иной легкой бронетехнике. Само собой, увешанные кустами до неприличия…
Минуты не прошло как начался форменный бардак в стане неприятеля. Первый стихийный поворот ордера смешал его ряды, сильно затруднив управление. После же того, как заработали зенитки и тяжелые танки стали лопаться словно мыльные пузыри, все полностью пришло в полную негодность.
Теперь каждый экипаж был сам по себе.
Контратака на первую засадную позицию, само собой захлебнулась. Танкисты заметались. Кто-то, конечно, продолжил наступление и даже достиг искомой бровки холма. Но там и остался. Ведь легкие ПТ САУ первой роты успели сменить позицию и встретить появившиеся танки противника вновь фланкирующим огнем. Причем в этот раз перекрестным.
А учитывая тот факт, что выехало легких танков французов на бровку меньше десяти, то «лопнули» они меньше чем за минуту. Пум-пум-пум… с сочными брызгами из бензина и крови…
Уже через пять минут после начала боя французы начали отступать. Кто-то развернул свои машины назад и постарался как можно скорее покинуть место бойни.
Кто-то отходил на своих двоих.
Особенно это касалось пехоты, попавшей в этот артиллерийский мешок практически голой. Образно говоря. Потому как ехала на грузовиках, не имевших совсем никакой брони. Так-то да — поначалу все стреляли бронебойными снарядами. Особой угрозы получить осколок не было. Даже при прямом попадании снаряда в грузовик. Они их насквозь прошивали, словно какие-то старинные пушечные ядра повозку или плетеную ограду. Поначалу. Но те же тяжелые танки кончились довольно быстро. И 88-мм зенитки перешли на осколочные снаряды с готовыми поражающими элементами, которыми стали плотно работать по живой силе противника.
Чуть погодя к ним присоединилась и вторая рота ПТ САУ, открывшая огонь аналогичными снарядами, только калибром 75-мм. В то время как первая рота легких ПТ САУ, не успела поучаствовать во всеобщем веселье. К тому моменту как им удалось выкатиться на новую позицию, тратить именно что выстрелы артиллерийских орудий для уничтожения рассеянных сил неприятеля было уже не нужно.
Командир этого сводного полка дал отмашку. И вперед пошли два мотопехотных батальонов 4-ого корпуса постоянной готовности. Он все это время стояли в резерве и ждал своего часа.
Дождались.
И теперь их гусеничные БМП да БТР ринулись в атаку. Давая очереди из 13-мм пулеметов и 20-мм автоматических пушек с коротких остановок. Чтобы как можно сильнее «приголубить» разбегающихся в панике французов…
— Что у нас? — спросил Фрунзе, войдя в «аквариум» Ставки.
— Все в рамках ожиданий, Михаил Васильевич, — ответил Триандафилов. — Противник перешел в наступление. Мы работаем от активной обороны.
— 4-ым и 5-ым корпуса?
— Так точно.
— А они могут так?
— Отчего же нет? Великого ума не требуется. Да и мы сами стараемся ставить задачи так, чтобы неверно их трактовать было затруднительно. Сведения к нам сюда стекаются очень подробные.
— Да-да, — покивал головой генсек. — Это я уже слышал. Какие потери?
— Скромные.
— А точнее? Вот 4-ый корпус сколько потерял человек во время отражения французской контратаки?
— Сорок два убитыми и двести девяносто одни ранеными, — произнес один из офицеров. — Тяжелых двадцать семь.
— А бронетехники?
— Пять легки ПТ САУ, два БМП и дюжину БТР.
— И все? А грузовики? Зенитки? Иную артиллерию?
— Как ни странно, пока удается избежать этих потерь. — произнес Триандафилов. — Французы наступают слишком нагло. И их артиллерия отстала, будучи не в состоянии поддерживать танковые кулаки. Поэтому потери у нас идут только в местах непосредственного лобового соприкосновения с массами французских танков. Да и то — редко. В большинстве случаев засады удались.
— А дальше что?
— Мы временно замедлили наступление 1-ого корпуса на Ригу. И переключили всю ударную и истребительную авиацию на фланги, равно как и тяжелую артиллерию. — произнес начальник Генерального штаба. — Это позволило смешать вторую линию французского контрнаступления.
— Чтобы вынудить противника к полномасштабному отступлению с «зависанием» на спешно возводимых оборонительных позициях в глубоком тылу мы вы готовим контрудары, со своей стороны. — продолжил за него Триандафилов.
— Их имитацию, — спешно поправил его офицер Генштаба.
— Да, имитацию, — кивнул нарком Обороны.
— То есть? Почему имитацию?
— Для полноценного удара корпуса не готовы. Они не справятся без больших потерь. Поэтому мы хотим воспользоваться преимуществом в мобильности и разведывательных данных. И выдвинуть на фланги французских группировок нашу мотопехоту. Демонстративно. Чтобы, избегая окружения они отошли.
— А если атакуют?
— Не должны. По ним сейчас плотно работает авиация и тяжелая артиллерия. Там форменный бардак. Мы в первую очередь стараемся уничтожить штабы. Чтобы довести этот хаос до максимума.
— А истребители открыли охоту за грузовиками и телегами, — дополнил офицер Генштаба. — Мы стараемся у них выбить все транспортные средства «последней мили», чтобы нарушить снабжение топливом, боеприпасами и продовольствием. Ну и вывоз раненых максимально затруднить. А раненые они сильно сковывают боевые части, отвлекая людей.
— Англичане новых полков авиации не пытаются развернуть?
— Пытаются — в Таллине.
— А чего так далеко?
— Они пытались и ближе к линии фронта их развернуть. Два раза. Ничем хорошим это не закончилось, — оскалился в многозначительной улыбке нарком.
Фрунзе немного помолчал, разглядывая через стекло карту театра боевых действий.
— Не нравится мне, что мы замедлили темп наступления на Ригу. Без отвлечения основных ударных средств эти контрудары было не остановить?
— Вероятно, можно было. Но ценой больших потерь 4-ого и 5-ого корпусов. Французы вложились в этих удары очень серьезно.
— И теперь вы предлагаете заплатить большими потерями 1-ого корпуса? Самой нашей боеспособности части. Или французы, давление на которых прекратилось, не бросятся окапываться самым отчаянным образом?
— А оно не прекратилось. Корпус продолжает давить. Просто осторожно. И работая своими силами. В конце концов у него и у самого есть серьезные артиллерийские системы.
— Вы не хуже меня знаете, что их недостаточно.
— Для вскрытия крепкой обороны — возможно. Но французы не успели ее подготовить. Да, темпы наступления корпуса сильно замедлились. Но он продолжает наступать. И потери остаются в пределах ожидания. Мы специально снизили темп, чтобы сохранить с одной стороны давление, а с другой не угробить корпус.
— При сохранении среднесуточных потерь мы потратим существенно больше людей и техники при прохождении каждого километра путь с меньшим темпом.
— Да. Но у нас очень мало сил. И зеленые корпуса… мы бы их потеряли после отражения этих контратак. Возможно даже пришлось бы выводить на переформирование. В этом случае потребовалось бы вообще прекращать наступление на Ригу и откатываться назад, переходя к обороне.
— Ладно. — хмуро произнес Фрунзе, не отрываясь от карты. — А что наши англо-финны?
— Сидят тихо. Насколько мы можем судить — укрепляют оборону.
— Не собираются атаковать?
— Нет.
— То есть, я вас правильно понимаю, англичане хотят выиграть эту кампанию, за счет французов?
— Без всякого сомнения. У нас на Карельском перешейке очень мало войск. Да и те — милиция. У нас ведь ее очень мало. А ничего другого нет. Не спецназ же туда ставить в общевойсковой бой? Так вот. При желании англичане смогли бы ее пробить. Да, милиция у нас хорошо вооруженная, но это не регулярные войска. Впрочем, англичане не спешат этим воспользоваться, видя, что мы держим все боеспособные части где-то еще. И они завязаны. Их не перебросить в Карелию.
— Мда… они в своем репертуаре.
— К тому же они опасаются попасть под удар орудий Балтийского флота.
— Они не знают, что мы прошляпили боезапасы? И что нашим новым кораблям нечем стрелять?
— Знают, конечно. Полагаю, что это их рук дело. Но у нас есть как минимум два монитора и несколько наших линкоров. А их двенадцатидюймовые пушки — тоже вполне аргумент. И достать они могут очень далеко, простреливая большую часть перешейка.
— Странные они… ой странные… — покачал головой генсек.
— Они обычные. Вы, Михаил Васильевич, разве от них чего-то иного ожидали? Они ведь по сути наняли французов повоевать против нас. Сами же просто рядом маячат, обозначая присутствие.
Чуть помедлив, генсек прошел к телефону. Набрал внутреннюю диспетчерскую Ставки, которая приняв пароль и идентифицировав говорящего, соединила его Фраучи.
— Как продвигается наш морской вопрос?
— Вы по поводу снарядов?
— Да. Удалось выяснить, почему в погреба было загружено все что угодно, кроме них?
— При подготовке флота к переходу имел место бардак. Мы нашли распоряжения, в которых прямо говорилось о загрузке в погреба личное имущества моряков, переезжающих в Союз.
— Но ведь акт был подписан. И там числились боеприпасы к орудийным системам. Его, получается, подмахнули?
— Вероятно.
— И где эти люди, которые это сделали?
— В бывшем США они сейчас.
— А точнее?
— Если бы я смог ответить на этот вопрос, то их бы уже везли в Москву. Скрылись мерзавцы. Либо в Конфедерации сидят, либо в Содружестве. А вы сами знаете — туда мы пока нормально внедриться не можем.
Фрунзе поиграл желваками.
Помедлил.
И, после доброй минуты, произнес:
— Хорошо. Понял тебя. Отбой.
И положил трубку.
— Как они в проливе на них не напали, — покачал головой Триандафилов.
— Не решились бы на открытое нападение. Они ведь не хотят увидеть красную армию в Дели. А до него нам идти недалеко. И защищаться там им от нас будет крайне сложно.
Все помолчали.
Это был старый разговор. Нарком не верил, что угроза войны в Индии могла остановить англичан от нападения. И считал, что те не знали об отсутствия снарядов на кораблях. И что эту пакость им учинил кто-то иной.
Генсек же не видел, кому еще выгодно так гадить Союзу. Тем более, в сложившимся контексте. Ведь рано или поздно эти самые снаряды удалось бы или купить, или изготовить самим. И скорее рано, чем поздно. И поспешность, с которой англичане организовали это нападение, выдает их информированность.
Хотя, конечно, возможно они узнали об этом уже постфактум. Когда корабли оказались в Кронштадте и американские моряки стали языком чесать…
— Это нельзя так оставлять, — покачал головой Фрунзе.
— Что именно?
— Блаженное состояние англичане.
— Но у нас нет сил для операций еще и на этом фронте.
— А Валаам?
— Там довольно сильная береговая оборона. Лайми завезли несколько десятков хороших артиллерийских «стволов». Да, силы острова защищают небольшие. Но если мы попытаемся высадиться, то понесем большие потери. В водичке Ладоги особо не поплаваешь. Даже летом из-за родников очень холодная. А морская пехота нам еще нужна.
— ВДВ.
— Что ВДВ?
— Зачем нам преодолевать береговую оборону? Давайте там высадим полк ВДВ. Отвлечем несколько дирижаблей на сутки. И закроем этот вопрос.
— Ну… — завис Триандафилов, уставившись на карту.
Потом взял листок и начал делать расчеты. По телефону запросил подробную карту о расположении войск и военных объектов на островах. Выявленных, во всяком случае. И пошло-поехало. В конце концов ВДВ действительно прохлаждались. А каких-то значимых защитных средств в глубине острова у финнов не имелось. Да, по большей части все пространство там было заросшим лесом. Но имелись и поля. Покосы.
После очень непродолжительного обсуждения этой темы, пришли к выводу, что именно дирижабли использовать не стоит. Потому как часть береговой обороны состояла из зениток — этаких универсальных установок. А выбрасывать десант в ночи на пятачки полей, окруженные густым лесами — самоубийство. Так что решили применять планеры. Благо, что для аэроклубов, открытых по всей стране, их делали серийно. Самые разные. В том числе и довольно крупные. Вот, заведя самолетами эти планеры вглубь финской акватории, их можно было отправить на острова с севера. То есть, оттуда, откуда подвоха никто не ожидает. Бесшумность же позволяла избежать преждевременного обнаружения…
Корабли чуть покачивались на легкой волне. Едва-едва.
Экипажи отдыхали.
Только вахтенные мрачно посматривали в ночную темноту. Новости о быстром наступлении Красной армии, разбившей хваленые французские части, вгоняли в тоску. Противник был уже недалеко от Риги и вскорости, возможно даже завтра, кораблям придется вступить в бой.
Да как артиллерия поддержки.
Но это и пугало. Потому как внезапно сильная авиация союзников взяла и испарилась из-за халатности на местах. А именно так оценивали известия об уничтожении самолетов прямо на аэродромах. Глупо и тупо… и очень стыдно… Из-за чего угроза авианалетов на флот становилась более чем реальной.
А тут еще и контратака французов захлебнулась. Об этом, конечно, никто официально не объявлял. Но на кораблях по какой-то неведомой причине о том знали и ходили все мрачными. Прекрасно понимая, что военная кампания явно не задалась. Так что флаги Латвии, которые развевались над остатками Королевского флота, перешедшего вроде как в лизинг этой небольшой, но гордой стране, вгоняли в особую тоску экипажи. Мало кто из них считал разумным ввязываться во всю эту историю… и чем дальше, тем больше…
Тем временем со стороны моря заходили советские дирижабли.
Тихо.
Погасив всякие огни, чтобы их не заприметили заранее.
Прожекторы ПВО союзников исправно рыскали по небу в поисках целей. Но больше ориентируясь по полусфере берега. В то время как небо над кораблями оставалось девственно черным. Полноценно накрывать акваторию мощные береговые прожекторы не могли. Поэтому руководство решило вообще не дергаться. Просто на самих кораблях потушили почти все огни. Ну, почти. Совсем в полную темноту вогнать их было небезопасно для местной технической навигации.
Дирижабли шли довольно высоко. На высоте около семи километров, из-за чего экипажи были вынуждены пользоваться дыхательными масками. Такая высота была нужна для того, чтобы минимизировать вероятную угрозу зенитного обстрела. Ведь после первых взрывов прожектора ПВО сразу начнут их искать. И найдя — подсвечивать для огня зениток. А на семи километров в этих условиях даже по таким крупным целям как дирижабли, довольно проблематично вести огонь.
Вот они и двигались в вышине. Минуту за минутой подкрадываясь к своей цели… своим целям…
Наконец под ними показался рейд, где в ночной темноте едва-едва различались силуэты кораблей. Да и то — условно. Во всяком случае никто бы не поручился, что им это не кажется в той мешанине блеклых отблесков и густых теней на водной глади.
— Работаем, — произнес командир первого дирижабля.
И спустя полминуты с внутреннего держателя соскользнула первая тяжелая бомба. ФАБ-5000. Стальной, сварной корпус. Почти что дюжина взрывателей. Внутри же — тротил, перемешанный с алюминиевой пудрой.
Секунд десять.
И с направляющей сорвалась следующая бомба. А потом еще, и еще, и еще…
Всего типовой дирижабль второй серии нес до 50 тонн полезной нагрузки, так что девять таких тяжелых бомб мог себе позволить. А с определенными ухищрениями и все десять.
БАХ!
БАБАХ!
Стало эхом отдаваться откуда-то снизу. Поднимая вверх высоченные столпы воды. Упругие и широкие.
Вот что-то сверкнуло.
Видимо удалось добиться попадания. Куда-то.
В темноте, на ощупь, даже предположить, какую цель получилось поразить, было невозможно. Да и целей что-то потопить не стояло. Шугануть — да. Напугать. Вынудить отступить… На очень непродолжительное время взрыв вроде бы что-то осветил, но дым почти сразу все это компенсировал. Густой и черный — он обильно повалил, затягивая рану своей смрадной, удушливой массой…
Не прошло и четверти минуты, как прожекторы стали рыскать, в поисках злодеев. И, что примечательно, даже какие-то силуэты смогли выхватить в ночном небе. Но едва различимые настолько, что никто бы не поручился, что это не облака. Однако стрельбу открыли.
А с британских авианосцев начали подниматься самолеты.
Они находились на боевом дежурстве. И готовились что днем, что ночью отразить налет на флот. Слишком уж очевидным был удар по нему. По большому счету ведь только тяжелые боевые корабли имели возможность отразить нападение Красной армии.
Ну…
Может и нет. Но без них надежды удержать Ригу не было вовсе. Поэтому штаб командования надеялся использовать тяжелые корабли как артиллерию дивизионного звена. Только очень тяжелую. Способную одних только пяти и шестидюймовых снарядов насыпать массу практически по любому из пригородов Риги. А если потребуется, то и главным калибром угостить.
И вот — налет.
Самолеты были полностью готовы и ждали только вылета. Пилоты — тоже. Дежурная смена пила чай и коротала время за байками. Так что минуты не прошло с первых взрывов, как они уже бежали к своим самолетам.
Пробег.
Взлет.
И набор высоты по восходящей спирали.
При этом по команде с флагмана береговые средства ПВО прекратили стрелять. Все равно целей не видно. А угрозу для своих истребителей такой огонь представлял.
И тут — началось…
Оказалось, что дирижабли шли не в одиночку. Их прикрывали тяжелые истребители. Которые в атаку и пошли, пользуясь своим преимуществом — примитивными системами ночного видения.
Изначально их делали для оснащения кораблей. Но Зворыкин сумел миниатюризировать установку для монтажа в тяжелый истребитель. Инфракрасный прожектор, камера, оптико-электронный преобразователь и простенький кинескоп с крошечным разрешением.
Ничего особенного.
Все уже имелось. Оставалось только «обработать напильником» и правильно применить.
Качество картинки даже не дрянь, а полный абзац. Удавалось различать только бесформенные пятна, связанные с работающими двигателями. Но и этого хватало, что позволяло в воздухе определять где кто.
Одиночное пятно — палубные истребители. Два пятна рядом — тяжелые истребители. Дирижабли же выглядели довольно массивно проступая большим силуэтом. У них ведь имелась система защиты от обледенения из-за чего весь массив жесткого каркаса для баллонов светился пусть и не ярко, но заметно.
Вооружение же тяжелых истребителей позволяло быстро и почти что безболезненно сбивать неприятеля. Сбривать. Разрывая самолеты англичан в клочья.
Палубные истребители пытались сопротивляться.
Дураков среди летчиков не было. И «лайми» практически сразу просекли, что их атакуют. И что это все — одна сплошная ловушка. Но… не видно же ничего. Тяжелые же истребители в маневренный бой не вступали и били на проходе.
Выныривая из кромешной тьмы давали короткую очередь из 20-мм автоматических пушек тонкостенными снарядами с повышенным содержанием взрывчатки. Местными аналогами Minengeschoß. Даже одно попадание такой «плюхи» в довольно хлипкие палубные бипланы ставило на нем жирный такой крест. Но их прилетало обычно два-три. Из-за чего эти «пепелацы» буквально лопались, разлетаясь.
После чего тяжелый истребитель, проявившись на несколько секунд во вспышке взрывов о пламени огня, исчезал, ныряя в темноту. Раз. И его вновь не видно.
Хуже того — это яркие пятна, какими падали горящие палубники, сильно мешали зрению пилотов. И тех, и других. Только советские истребители ориентировались по прибору. И с довольно высокой степенью безошибочности выходили на цель. Раз за разом… раз за разом…
На земле не выдержали и начали стрелять из зенитных пушек, видя это безобразие. Но несколько снарядов, прилетевших с кораблей, заставил зенитки замолчать. Отрезвив. Помочь истребителям они не могли, а вот сгубить жалкие остатки самолетов союзников — очень даже…
— Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город… — медленно произнес Фрунзе, когда прочитал доклад о ходе боя. Оперативный. Потому что вся эта операция отслеживалась из Ставки в реальном времени. Ретрансляторы на легких дирижаблях первого поколения позволили иметь прямую связь с авиагруппой…
Окружающие как-то странно скосились на Михаила Васильевича, но промолчали. Он иногда выдавал странные словечки и выражения. Все уже привыкли…
Приняв доклад о том, что все идет как надо, генеральный секретарь отправился на встречу с исторической секцией Академии наук и просто толковыми историками, которых ему подбирала контрразведки. Обе. И политическая, подчиненная Фраучи, и военная, что была под рукой Триандафилова.
— Здравствуйте товарищи, — поздоровался генсек, входя в просторную комнату для переговоров.
Те отозвались нестройным хором.
Поздно.
Ночь на дворе.
И Михаил Васильевич многим поломал график жизни-работы, вытащив вот так непонятно для чего. Да еще и из разных городов, поселив в московские гостиницы. Поэтому люди не пылали большим уж энтузиазмом и здоровались лишь из вежливости и осторожности. Так-то у ряда по лицу было ясно — сказали бы, много чего сказали, если бы не статус Фрунзе.
— Прошу прощения за долгое ожидание. Вас покормили? — спросил Михаил Васильевич.
— Да. Да. Конечно. — стало раздаваться отовсюду.
— Нормально заселили?
И вновь он услышал отовсюду положительный ответ на все лады. Но уже несколько более позитивный. Людям было приятно, что столь высокий начальник заботится об их быте. Несмотря на все неудобства.
— Хорошо, — кивнул Фрунзе. — Тогда к делу. Я собрал вас для того, чтобы обсудить два важных вопроса: экспериментальную историю и военно-патриотическое воспитание.
— Экспериментальную историю? — удивился профессор Городцов Василий Алексеевич.
— Да. Именно так. У нас есть некоторые представления о прошлом, основанные на письменных источниках различной достоверности[8] и отрывочных археологических сведениях[9]. А так как история — это наука, то было бы логично, в экспериментальном порядке эти гипотезы проверять. Например, реконструировать технологию производства металла на Руси из болотных руд. Аутентичными инструментами. С тем, чтобы оценить различные аспекты производительности труда. Или там изготовление кольчуги, шлема, меча, топора, оковки на лопату и прочего. Или сверление-пиление камня по-древнеегипетски. Или перетаскивание больших блоков-мегалитов. И так далее, и тому подобное. Работы — непочатый край.
— У нас по многим вопросам очень условные предположения. — заметил профессор Бахрушин. — Не окажется ли так, что мы выдумаем историю?
— Главная цель этого будущего НИИ — проверить степень адекватности гипотез. Самостоятельным доказательством такие опыты вряд ли могут стать. Параллельно нужно повысить интенсивность и масштаб научно-исследовательской деятельности в целом. Систематизация и введение в оборот архива старинных документов и актов. Их обобщение и анализ. То есть, все наши старые царские архивы нужно будет перетряхнуть от и до. По монастырям проехаться. По музеям, по их запасникам, вводя в научный оборот не только самые ценные и интересные находки, а все, что у них лежит в запасниках. Ну и археология. Правительство разработало металлоискатели переносные для военных нужд, но готово выделить их вам для раскопок. Водолазное снаряжение. И прочее. Так что — ищите, а потом анализируйте и проверяйте.
— И сколько нам всего выделят на это? Ведь война же.
— Война не может идти вечно. И ресурсов она у нас отнимает немного. Так что выделим столько, сколько потребуется. Тем более, что сколько у вас людей? Даже если поставить условно «под археологическое и архивное ружье» тысячу студентов при научном руководстве двух-трех десятков профессоров — страна такой нагрузки даже не заметит.
— Но ведь в экспериментальную историю будут ложиться не только компактные исследования, вроде получения кричного железа, но и…
— Верно. — перебил его Фрунзе. — Но тут мы подходим ко второму вопросу. Тесно с ним связанному. Смотрите. В рамках экспериментальной истории нам нужно будет сделать несколько исторических парков. Например, крепость какую-нибудь старинную полностью восстановить в типичном для времен Ивана Грозного виде. Ту же Коломну или Зарайск, или Тулу, или еще что. Полностью все обустроить. И водить туда людей, в первую очередь молодежь. Можно подумать над тем, как восстановить Смоленскую крепость, которая, как я слышал — была крупнейшей в Европе. И так далее. Предполагаемый список я хочу получить от вас, как от специалистов.
— А кто эти парки будет обслуживать? — спросил академик Готье. — Вы же сами говорите, что у нас мало людей. И я в этом с вами полностью согласен. Более того — быстро их найти не получится.
— Клубы военно-исторической реконструкции. — произнес Фрунзе. — Нам нужно создавать такие объединения, в которых бы люди, не ученые, хотели прикоснуться к старине. Например, у нас есть Крым. Во времена Античности там стояли римские войска. А значит, что? Правильно. Можно по крупным городам страны организовать клубы, которые бы занимались реконструкцией тех или формаций разных эпох. Легионов там, когорт или еще чего. А потом съезжались бы раз в год на большой тематический фестиваль в Крым по которому потом выпускался бы альманах, делались бы киноматериалы и так далее. И так по иным эпохам-регионам. Вот этим объединениям подобные исторические парки и передавать, чтобы они их поддерживали.
— А… — начал было говорить Готье, но осекся и сильно задумался.
Все присутствующие были несколько обескуражены и в то же время вдохновлены словами генерального секретаря. Такой интерес к истории… странный…
— Также нам нужно заняться вопросами восстановления старинного инженерно-технического наследия. — продолжал меж тем Фрунзе. — Например, сделать реплику первого отечественного броненосца — Петра Великого. И ряда других старинных кораблей. Для того, чтобы превратить их в своего рода мини-парки исторического толка и водить туда молодежь. Корабли в этом плане очень показательны, но не обязательны. Главное — дать возможность мальчишкам пощупать историю.
— Парусные корабли вы тоже хотите восстанавливать? — поинтересовался Жерве. — По ним ведь мало материалов. Нередко не чертежи, но эскизы самого общего характера.
— Мало. Но надо. Если раскопаете материалы, то и Орел Алексея Михайловича построим. А так — скорее всего со знаковых кораблей эпохи Петра начнем. Полтава, Ингерманланд и так далее. Ну или с драккаров викингов и древнерусских ладей. И так до Русско-Японской войны. Аврору вот надо будет привести в порядок, чтобы люди могли ее осмотреть, представляя устройство. К механизмам спуститься и так далее. Возможно что-то из эскадренных броненосцев сделаем. Посмотрим. Это, на самом деле, не так дорого. Но крайне важно. Потому что одного посещения броненосца в юности может хватить, чтобы парень увлекся флотом и связал свою жизнь с ним. И не только с флотом.
Так и болтали.
Долго.
Часа три или даже больше. Из-за чего разошлись только утро. Но никто не роптал. Более того — если поначалу историки были больше «пришибленные мешком», то есть, скорее озадачены, чем вдохновлены, то потом глазки загорелись и пошло величайшее оживление. Они, наконец, поняли, ЧТО им предложил генеральный секретарь. Так что, по номерам отелей они расходились прям натурально всклокоченные. И не по своим номерам, а собираясь дальше это обсуждать. Под впечатлением. Ведь Фрунзе потребовал от них составить план мероприятий для оценки порядка финансирования и выделения смежных специалистов на ближайшие пять, десять и пятнадцать лет…
— Не понимаю, зачем сейчас все это? — спросила супруга, когда Фрунзе пришел домой. — Страна воюет. А тут — история… Вот уж нелепица. Разве она на что-то влияет? Это же дела давно минувших дней.
— Эта война пройдет. Рано или поздно. И я тешу себя надежной, что наши враги обломают о нас зубы. И тогда, поняв, что силой нас не взять, сменят тактику.
— Ударят по прошлому? — с сарказмом спросила она.
— Среди прочего. Народ, который не знает своего прошлого, не узнает и своего будущего. Потому как можно будет ему «втирать» любую дичь, удобную для разрушения внутреннего единства. Например, через концепцию так называемого «мнимого золотого века». И тогда у нас пойдут великие племена, что выкопали, допустим, Черное море в незапамятные времена. Или того хуже. История — это наш тыл. Идеологический тыл. А чтобы победить в долгой борьбе — тылы — это то, куда наносятся приоритетные удары.
— Не понимаю, — покачала она головой. — Как можно атаковать прошлое? Оно же уже прошло.
— Прошлое — это наше воспоминания о нем. И если их нет, то их всегда можно выдумать. И если на академическом уровне не заниматься популяризацией правильной, целостной и непротиворечивой картинки прошлого, то я уверен — наши враги станут поддерживать всяких фальсификаторов и фантазеров. И чем более дикие идеи те начнут транслировать, тем лучше. Из-за чего мы окажется завалены бредовыми мифами и легендами. А они, в свою очередь, смогут стать идеологическим фундаментом для чего угодно. В том числе и экстремизма.
— Милый, тебе не кажется, что ты сгущаешь краски и нагнетаешь?
— О нет… — покачал головой Фрунзе. — Мы не так давно воевали с Польшей из-за Украины, в которой шло по сути создание искусственной нации. А вместе с тем и искусственной истории, дабы объяснить и оправдать природу их отделения. Уже сейчас слышались голоса, что именно украинский народ — наследник древней Руси, а вся остальная Россия — это так, приблудные. Что становилось основой вражды. К слову, через ту самую концепцию о «мнимом Золотом веке», который им создавали сначала австрийцы, а потом уже мы сами по дурости своей. Чем все закончилось? Войной. К счастью удалось избежать больших жертв. А что было бы, если бы это все развивалось десятилетиями? Новый виток Гражданской войны? Брат на брата, отец на сына. Только потому, что один брат себя посчитал себя лучше другого по этническому признаку?
Любовь Петровна задумчиво промолчала.
— Нет милая, история — это не шалости. Это война. Большая, тяжелая война. Война за будущее.
Город замер в мрачном ожидании.
Тишина.
Простые люди забились в подвалы и старались не привлекать к себе внимания. На всякий случай.
После ночного налета дирижаблей на рейд даже те немногочисленные ополчения горожан рассосались. Все-таки взрывы ФАБ-5000 действовали крайне скверно на психику людей. Особенно близкие. Тем более, что несколько таких бомб промахнулись мимо воды. И портовые служащие, разбегаясь, сообщали о том ужасе, который видели. Воронки диаметром по шесть метров и глубиной в три внушали. Равно как и сопутствующие разрушения построек.
Это было страшно…
Это было жутко…
Особенно для тех, кто пережил эти взрывы в относительной близости, спасаясь в капитальных постройках порта.
Так или иначе, но утром Рига была подавлена и деморализована. Тем более, что Королевский флот спешно покинул рейд, оставив там останки линейного крейсера Худ и нескольких кораблей поменьше. Это означало, что своевременной артиллерийской поддержки у них не будет. И…
В общем, когда к городу, под прикрытием огневого вала, устроенного советской артиллерией, подошли 1-ая и 2-ая отдельная штурмовая инженерно-саперная бригады, противников у них имелось немного. Ополчения разбежались. А войска были представлены в основном тыловыми службами. Да и те отличались невысоким боевым духом. Эти французы с англичанами и сами бы разбежались, если бы могли. Но местные жители не сильно привечали их, считая вполне справедливо, виновниками своих бед…
Медленно хрустя мощными гусеницами по каменной мостовой медленно ехала вперед тяжелая штурмовая САУ, вооруженная 152-мм легкой гаубицей. Неподвижная, закрытая рубка. Лоб в 152-мм миллиметров толщиной, борта в 76-мм.
Поворот.
Она остановилась на узкой улочке.
Механик-водитель выключил правый борт и осторожно газуя повернулся, вписываясь в габариты между слишком близко расположенными домами. Небольшая задержка. И снова малый вперед.
Пустая улица.
Только неубранный уже который день мусор.
Чуть погодя ехали легкие машины огневой поддержки, переделанные из легких танков. С толстыми экранами во лбу. В башне спаренные 13-мм пулеметы под полный выстрел[10]. Но главное — длинные ленты, уложенные в короба подбашенной корзины, вращающиеся вместе с установкой. Весь боекомплект там. Что позволяло не отвлекаться на перезарядку во время боя.
Дальше — пехота.
Штурмовики.
Внимательно осматривающие окна прилегающих домов.
Вдруг из одного такого окна вылетела бутылка с зажигательной смесью. И промахнувшись упала на каменную мостовую чуть в стороне от штурмовой САУ. Хотя явно метила в нее.
Та, как ни в чем ни бывало, продолжила ехать дальше. А штурмовики, закинув несколько гранат с легких ручных гранатометов в то окно, отправили в подъезд отделение.
Тишина.
Только тяжелое дыхание и хруст какого-то мусора под ногами.
Поворот лестницы.
Штурмовик с автоматическим карабином в руках осторожно выглянул, готовясь при случае открыть огонь со всей возможной поспешностью. Никого. Хотел было уже идти дальше, но тут на мгновение в дверном проеме сверху появилась рука, кидающая гранату.
Полет.
Подскок, после удара о ступеньку.
И боец, словно заправский футболист, ударом ноги отбил ее обратно, а сам шагнул назад, скрываясь за лестничным пролетом. При этом идущий рядом напарник выставил баллистический щит, за котором они оба и укрылись.
Не бог весь что, но от пуль, картечи и осколков он прикрывал.
Взрыв.
И третий штурмовик, не зевая, выступил вперед. Вскинул свое оружие. Вложился. И с ручного легкого револьверного гранатомета выпустил все пять гранат. На которых был отключен ударный взрыватель. Чтобы можно было закидывать их через рикошет.
Барабан опустел. Он отступил, давая дорогу другим.
А с той стороны послышался топот нескольких пар, быстро удаляющихся ног.
Пара секунд.
И прозвучала серия взрывов — сработало самоуничтожение. Если бы не ушли — там бы все посекло мелкими осколками. Убить не убило бы почти наверняка, но ранеными оказались все. Что как бы не хуже в условиях боя…
Штурмовики же, услышав этот топот и взрывы, шустро продвигались вперед. Пользуясь моментом.
Дверной проем.
Один закинул туда ручную гранату.
Тишина. Видимо уже отошли. Оттого и не реагировали.
Взрыв.
И штурмовики стремительно ворвались внутрь.
Вдали, через пару сквозных дверных проемов пошло какое-то движение. Аккуратно за импровизированной баррикады из мебели. Но пострелять никто не успел. Штурмовик с легким ручным пулеметом и системой питания Скорпион — то есть, рюкзаком за спиной с патронами, откуда они по рукаву подавались в оружие — открыл огонь. Короткими очередями. На подавление. Благо, что боеприпасов хватало.
А звено его прикрывающее стремительно продвинувшись, начало закидывать гранатами укрытых за капитальными стенами противников.
Бам.
Бам.
Бам.
Раздавались взрывы вперемежку с матом. Видимо зацепили кого-то. И неприятель оттуда отступить еще не успел.
Вперед выступили штурмовики с дробовиками и пистолетами-пулеметами. Они выглядели как настоящие рыцари в сверкающих доспехах.
Самые крепкие, здоровые и коренастые ребята «упаковывались» в специально изготовленные доспехи, созданные по аналогии с лучшими историческими образцами. Из высоколегированной стали с прекрасной механической и термической обработки. Кираса «гусиная грудь» при этом обладала очень большой склонностью к рикошетированию попавших в нее пуль.
Не панацея и тяжело. Но из-за высокой дифференцированной защиты получалось добиться во фронте очень приличной защиты. Во всяком случае обычные винтовочные пули она держала. Тыл же давал защиту от мелких осколков и ограничено от пистолетных пуль. А чтобы не упасть быстро от переутомления и отбирали самых крепких, выносливых, невысоких и коренастых. Ну и лишнего барахла они не несли. Только броню, оружие и рабочий запас боеприпасов. Все остальное тащили либо их боевые товарищи, либо ехало в технике. Что позволяло уложиться в разумную нагрузку по килограммам…
Вот эти ребята и вломились внутрь.
Короткая перестрелка.
И тишина…
Минуты не прошло с начала боя, как секция этажа оказалась зачищенная от противников, которые собирались, судя по запасам бутылок с зажигательной смесью, держать тут довольно долгую оборону. Еще несколько минут — быстрый осмотр остальных этажей. И отделение штурмовиков вышло на улицу, и вся группа продолжила наступление…
Перекресток.
Бах!
И в борт штурмовой САУ, пытающейся там протиснуться, влетает снаряд. К счастью от 47-мм старой морской пушки Гочкиса. Чугунный. Из-за чего он раскололся на поверхности крепкой крупповской брони, не нанеся никакого вреда.
Машина еще не успела развернуться. А из-за угла выглянул советский штурмовик с ручным 80-мм гранатометом. Почти сразу выстрелил и скрылся, отойдя назад за угол.
Бух!
Раздался взрыв фугасной гранаты, разорвавшейся где-то там.
Промахнулся. Видимо. Потому что новый 47-мм снаряд ударил в борт разворачивающейся штурмовой САУ.
Боец с гранатометом вновь высунулся.
От взрыва и выстрелов уже поднялась довольно сильная пыль с каменной брусчатки. Из-за чего толком было не разглядеть неприятеля. И куда стрелять — не ясно.
Секунд пять спустя — новый выстрел. И 47-мм снаряд попал в гусеницу штурмовой САУ, перебив ее.
Штурмовик выстрелил на удачу — туда, где, как ему показалось, находилась установка. И тут же упал. Из окон стреляли. Из пулемета. Вот его и срезали, карауля.
Новый выстрел 47-мм пушки. И вторая гусеница штурмовой САУ оказалась перебита. Из-за чего она замерла в раскоряченном виде. Та ведь пыталась довернуть на цель, крутя целой гусеницей.
Штурмовики попытались подавить огневые точки из носимого оружия. Но потеряв еще двоих отошли. Слишком много пулеметов. И дистанция неудобная для стрельбы навскидку. Далековато.
И тут выкатила машина огневой поддержке. Коротким рывком она преодолела прострел между углом здания и корпусом штурмовой САУ. Остановилась за ней, выставив поверх башню и открыла огонь из 13-мм пулеметов.
Бах!
Ударила 47-мм пушка. Но бронебойный снаряд не пробил башню машины огневой поддержки, уйдя в рикошет свечкой вверх. Не расколовшись на удивление.
И все.
13-мм пули с такой дистанции достаточно уверенно пробивали противоосколочный щит пушки. И за считанные секунды, нащупав ее, МОП разворотила там все. Порубив среди прочего и расчет, пытавшийся выстрелить повторно по ней.
Потом еще одну пушку. Ту, что сумел-таки на время подавить 80-мм гранатомет и теперь она была почти готова открыть огонь. Дальше выкатилась вторая МОП и, поддержав огнем штурмовиков, позволила им подойти к зданию и зачистить его. Там, правда, оказались неприятные фланкирующие позиции. Но вынесенные недалеко. Так что удалось их подавить довольно быстро. Сначала накидать «дымовух», закрыв неприятелю обзор, а потом под прикрытием дыма подойти к этим позициям, закидать их гранатами…
Штурм Риги развивался очень динамично.
В отличие от Варшавы в последней Советско-Польской войне в столицу Латвии не сумели отойти какие-либо значимые полевые войска. Их рассеяли по пути, вынудив отойти в сторону с линии наступления. Побросав тяжелое вооружение и оставив склады. Да еще и в полном беспорядке.
Тяжелое же поражение контрнаступления и удары по складам привели к серьезным проблемам у фланкирующих группировок. Тех, что стояли в Эстонии и Литве. Поэтому накануне — 4 июня — на них начали осторожное наступление части блокирующих корпусов. И перед объединенным командованием неприятеля встал вопрос об эвакуации.
Но вот беда — Дюнкерк совсем не получался.
Авиацию противник утратил в первые часы кампании почти полностью. На аэродромах. Во всяком случае на театре военных действий. И прикрыть свои корабли не мог. Поэтому воспользоваться превосходством своего многочисленного гражданского флота не получалось. Самолеты РККА мешали.
Особенно это усилилось после ночного налета на рейд Риги.
Все стало ясно — Фрунзе не шутит и шутить не собирается. Равно как и строить из себя гуманиста. Как говорится — воюя воюй. Поэтому никаких жестов доброй воли он не предпринимал, методично давя врага в меру своих возможностей. Авиация же, освободившаяся в целом 5 июня, с Рижского направления, полностью переключилась на работу по портам и логистике в регионе. Отдельные сухогрузы или транспорты пытались заходить в порты. Но не проходило и нескольких часов, чтобы по ним не попытались нанести бомбовый или торпедный удар. И мало кто уходил не обиженным.
Над отступающими же войсками врага разбрасывали наспех напечатанные листовки, призывая французов сдаваться. Обещая горячее питание, возможность помыться и жизнь. Не так, чтобы кто-то особенно и бежал воспользоваться этим предложением, но на моральный дух неприятеля это, безусловно, оказывало дополнительное давление…
Так или иначе — Ливонская кампания перешла в стадию избиения. У врага не имелось возможности отступить и перегруппироваться. Чтобы привести свои войска в порядок. Очень маленькая территория — отступать по сути то и не куда. Высаживать подкрепления тоже не представлялось возможным. Как и забрать отходящие части.
В общем — грусть-печаль.
И командование это прекрасно понимали, лихорадочно предпринимая хоть какие-то усилия. Хоть что-то…
Положение чуть-чуть облегчалось из-за того, что уже 1 числа, сразу после открытия боевых действий, акваторию Финского залива начали засыпать минами. На всякий случай. Ту ее часть, что поближе к Кронштадту. Вдруг у Союза получится найти боеприпасы для новых кораблей? Вот своего рода минный пояс и формировали из сплошных полей заграждений. Опасаясь поначалу внезапного появления нового флота, а потом и старых линкоров и эсминцами РККФ. Впрочем, на ситуацию в целом это влияло мало. И разницы между очень плохо и совсем караул по сути своей не было никакой. Десант французов и англичан находился в откровенно отчаянном положении…
Тем временем в Москве Любовь Петровна подлила мужу чая и села рядом. С теплотой глядя на него и какой-то надеждой.
— Что-то случилось? — поняв намек спросил Михаил Васильевич. Он как-то уже научился по мимике и взглядам ее читать. Не как открытую книгу, но общий лейтмотив — вполне. Все-таки актриса она была природная и умела создавать и драматические моменты, и иные, даже вне сцены.
— Да нет. С чего ты взял?
— Я тебя очень хорошо знаю. Ты ведь явно хочешь меня о чем-то попросить. Косметика какая-то редкая нужна?
— Нет, милый. Все есть. Я просто переживаю за сестру.
— А что с ней? Самочувствие?
— Я тут подумала, что они, — мотнула она головой неопределенно, — ведь могут выйти не на меня. Я для них карта крапленая. После такого провала они скорее постараются убить меня, чем заново завербовать.
— Я тоже думал, что тебе нужно усилить охрану.
— А наши родственники? Ты не боишься, что они на них выйдут и через них что-то предпримут?
Фрунзе задумался.
Жена подняла тему, которую он гнал от себя. Да, мал-мало решал вопрос с безопасностью родственников до третьего колена. И все. Но ведь они регулярно бывают у него дома и что мешает, кому-то из них что-то подсыпать им в сахарницу? Да и разговоры поднимаются иной раз очень неосторожные. Понятное дело, он сам держит язык за зубами. В главном. Но кое-какие мелочи волей-неволей проскакивает. И умный из таких оговорок сделает правильный вывод.
— И что ты предлагаешь? — наконец, отхлебнув чая, спросил генеральный секретарь. — Отказаться от общения с ними?
— Они все — простые люди. Ты их специально стараешься держать подальше от государственных должностей.
— Правильно. Потому что в противном случае злые языки всякое про меня станут болтать.
— Цари родственников держали поближе не просто так.
— Я не царь.
— Брось. Или тебе не докладывают о том, как тебя в народе называют?
— Милая, я не царь. А называть могут как пожелают. На заборе вот сколько всего бывает написано интересного. Но я что-то не видел, чтобы там перечисленное висело.
— А вот это ты зря. — произнесла Любовь Петровна, нервно дернув щекой. — Ты тот, кем тебя считают остальные. Ты миф, созданный вокруг тебя. Вот ты борешься с культом личности. И знаешь к чему это привело?
— К чему же? — нахмурился Фрунзе.
— Еще лет пять назад было такое понятие как вожди революции. А сейчас его нет. И поверь — судя по тому, как все идет, еще через пять лет все будут говорить только о том, что революцию сделал лично ты. Помнишь ты рассказывал о том, как раздували роль Иосифа?
— Я борюсь с этим!
— Из-за чего в газетах почти что не возвеличивают лидеров Союза. На слуху только ты. Ты и пустота. Понимаешь? Выбор невелик. Да, какие-то имена мелькают. И даже высокопоставленные. Однако пропасть между тобой и остальными растет семимильными шагами. Еще немного и у простых людей именно ты будешь всецело персонализироваться с государством. Боюсь, что о таком и Иосиф, и цари могли только мечтать. Особенно если мы громко победим в этой войне, которой, если что — ты руководишь. А значит и победа будет твоя. Не так ли?
Михаил Васильевич молча уставился на супругу, не зная, что ответить. Перегнул палку. Увлекся. И что печально, не отследил. Да и как это можно было бы отследить? Ведь его инструкции в целом неплохо выполняли. Не без косяков, но в целом верно и своевременно.
— А ты думаешь, почему Романовы и старые рода потихоньку возвращаются. Почему Александр Михайлович служит?
— Почему? — на автомате спросил Фрунзе.
— Потому что Советы — это, по сути, аналог постоянно действующего Земского собора. И они тебя выбрали. Да так, что у тебя в руках по сути сосредоточилась вся полнота власти. В их глазах ты — почти что монарх. Не хватает только коронации. А они сами себя ощущают на тех же правах, что и Рюриковичи, после воцарения Романовых. Просто смена династии.
— Если бы ты не была моей женой, с которой я прошел немалые испытания, то я подумал, что ты сейчас занимаешься провокацией.
— Понимаю, что звучит странно…
— Милая, — твердо произнес Фрунзе. — Кто тебе попросил это мне рассказать?
— Никто.
— Серьезно?
— Эти разговоры в кулуарах звучат уже давно. Еще до того, как тебя выбрали генеральным секретарем. Еще до создания Верховного совета. Нововеховцы болтали, что можно и коронацию провести. А чтобы все чин по чину было — собрать разогнанное Учредительное собрание и утвердить тебя на царство. Ну и монархию конституционную. Это было еще до созыва постояннодействующего Верховного совета.
— А сейчас что болтают?
— Что как у поляков у нас повелось, а у тех от римлян. Что де избираемый монарх. И Верховный совет в шутку Сенатом зовут.
— Поляки. Нашли на что ориентироваться, — покачал головой Фрунзе.
— А чем тебе не нравиться?
— Бардак же. Сами себя сожрали и свою Res Publica, ну, то есть, Речь Посполитую, ежели на их лад.
— А римлянам подражать можно? — фыркнула Любовь Петровна. — Я знатоков поспрашивала, так там бардака и гражданских войн было во много раз больше, чем у поляков. Просто несколько веков одного сплошного безумия. Им везло только в том, что рядом сильных держав не оказывалось. Пока, наконец, окончательно не разложившись в этом внутреннем… хм… шляхетском противостоянии, их не сожрали простые варвары.
— Не скажи. Римляне — это бренд. Понимаешь? Бренд и бред хоть и звучат похоже, но это разные вещи.
— Бренд? Что это?
— Имя. Популярное и всеми уважаемое имя. Когда никому не нужный человек безумствует — это всех раздражает. А если уважаемый, да еще не мешая наблюдателям, то вызывает массу интереса и оживленное обсуждение.
— Ясно, — кивнула супруга. — А что по тому, что я тебе сказала?
— Я подумаю.
— И долго? Ты ведь понимаешь — момент острый.
— Ты даже не понимаешь, насколько он острый. — с грустью в голосе ответил Михаил Васильевич…
По дневной, залитой солнцем Москве ехало несколько черных легковых автомобилей. Довольно крупных. В них всякий без сомнения могли опознать серийно выпускаемые правительственные лимузины, построенные на базе 3-тонного грузовика.
Эти автомобили напоминали этакий, чуть измененный, Cadillac Imperial. Только капот покороче под V12 двигатель — тот самый, что ставился на самолеты. С впрыском, турбонаддувом и прочими прелестями. Что обеспечивала тяжелому лимузину и приличную максимальную скорость, и хорошую динамику.
Бронированному лимузину, к слову. Хорошо бронированному.
И еще лучше упакованному. В нем имелось все, что только можно было впихнуть в современный на тот момент автомобиль. Включая кондиционер, разработанный специально для него. Из-за чего базу пришлось делать шире, чем у Кадиллака. Ибо «все» иначе не влезало. Главным же писком являлась радиостанция с достаточно приличным радиусом связи. Ибо связь — альфа и омега государственного управления.
Выпуск им наладили серийно. Мелкосерийно, в смысле. Потому как требования к качеству были исключительно высокие. Но на выходе к лету 1931 года их уже «наклепали» чуть более двухсот штук. Что позволило сформировать крупные группы таких автомобилей в правительственных гаражах Москвы, Санкт-Петербурга и по несколько авто в другие крупные города отправить. Причем на этом не останавливались, ибо требовалось их несколько тысяч…
Важным нюансом их регламентной эксплуатации было то, что запрещались любые изменения внешности. Вообще. В принципе. И два стоящих рядом лимузина должны были отличаться только номерами государственной регистрации. Внешне. При должном уходе.
Цель такого шага была проста — обеспечить возможность использовать произвольную группу автомобилей генеральным секретарем для каждой отдельной поездки.
Для чего?
А чтобы не получалось отследить — кто и куда едет. Вот и наркомы на таких ездят, и прочие крупные чиновники. И иной раз группами.
Такой подход позволял решить многие вопросы по безопасности. Не все, но сильно облегчал жизнь в плане противодействия покушениям. Одновременно решая еще один вопрос.
Фрунзе славился внезапными проверками, в том числе и самых низовых звеньев. А кто там на самом деле едет за тонированными окнами — поди разбери. Вот и народ, и руководство на местах вид такого автомобиля тонизировал. Даже если он просто проезжал в видимости. Мало ли он остановится и из него выйдет генсек? Вот. Правильно. Никто не мог поручиться. Поэтому даже дворники мели улицу лучше, заприметив, что по ней как-то проехал такой безликий черный авто…
Вот и сегодня — три подобных лимузина проскочив по улочкам города, очищенным во многом от конского состава, остановились у ворот автобусного парка. Дежурный, заметив их, аж подпрыгнул. Начал икать от переживаний. Но с открытием ворот не замешкался. Кто там? А не важно. Одного их вида хватило, чтобы взять под козырек.
Кортеж заехал внутрь.
Прокатился к боксам.
И остановившись в тенечке, выпустил наружу гостей.
— Фрунзе! Это Фрунзе! — раздались шепотки отовсюду.
Узнали.
Охрана старалась не сильно давить на окружающих своим присутствием. Но работу свою делала. И контролировала периметр, готовая в любой момент открыть огонь.
Михаил Васильевич же подошел к стоящему в открытом боксе электробусу и с какой-то блаженной улыбкой осмотрел аппарат. Его проектировали с нуля. И можно было, по сути, слепить все что угодно из-за особенностей конструкции. Вот генсек и заказал визуальный «косплей» знаменитого пазика — ПАЗ-672. Ну, плюс-минус. Немало провозившись с художником и дизайнерами.
Все плевать, в общем-то, а ему ностальгия. Заодно и новое слово в автомобильном дизайне сказать. Почему нет?
Строго говоря электромобили появились чуть ли не раньше классических авто на бензиновых двигателях. И до Великой Депрессии выпускались достаточно массово. Понятно, что не в Союзе. Но все же. И что самое забавное, их эксплуатационные особенности соотносились с ДВС-конкурентами примерно также, как и в каком-нибудь 2020-ом году.
А значит, что? Правильно. Махнув рукой на все, Михаил Васильевич постарался привлечь ряд американских производителей, переманив их в Союз. С тем, чтобы перевести общественный транспорт крупных городов на электричество. Чтобы дышалось легче. Да и тише было. Понятно, что без перегибов и фанатизма, ибо электротехника не выглядела панацеей. И для пригородных, междугородного сообщения и малых городов компания MAN разрабатывала дизельные автобусы. В том числе и специальный школьный автобус для сельской местности…
— Привет, — произнес генсек, подходя к шоферу. И протянул ему руку для рукопожатия.
— Ну привет, коль не шутишь, — подозрительно произнес тот, явно Фрунзе не узнав. Ну или сделав вид. А потому неспешно вытер руку тряпицей и пожал протянутую пятерню. Вынудив тем самым Михаил Николаевича ждать.
— Как тебе аппарат? — махнул головой генсек, указывая на электробус.
— Интересный. Осваиваю помаленьку.
— А в масле где измазался?
— Рулевое смазывал. Течет.
— Течет? Сильно масло уходит?
— Каждый день подбавлять надо, иначе и до беды недалеко. На второй день, как эти ляктробусы поставили, у Кузьмича заклинило управление. Чудом аварии избежал. Вот — теперь смазываем.
— Сообщил?
— А то? Мы все уже не по одному разу написали. Только толку?
— Молчат?
— Кормят завтраками.
— А сам думаешь, в чем беда?
Ответить шофер не успел. Выбежал директор автобусного парка. Лицо бледное, в красное пятнышко. И лоб на ходу тряпочкой протирает, с которого явно катились крупные капли пота.
Фрунзе посмотрел на часы.
— Три минуты, сорок две секунды. А вы быстро.
— Так как узнал, что вы, Михаил Васильевич, к нам пожаловали, все дела бросил и сюда.
— А кто же их делает?
— Кого?
— Дела твои. Ведь автобусный парк должен работать.
— Так замы и делают.
— Ясно. Ну хорошо, коли так. Вот, товарищ, говорит, что рулевое течет. Клинит. С изготовителем связывались? Что они говорят?
— Как не связываться? Связывались, — затараторил директор, явно и сильно нервничая, отчего заикаясь. — Говорят, что работают над этим вопросом.
— И какие сроки?
— Так… нет никаких пока. — еще сильнее побледнел директор, хотя куда уж бледнее.
— Завтра мне доложишь в какие сроки они это устранят. Если они не дадут точных сроков и гарантий, то о том и доложишь. Ясно?
— Так точно!
— Хорошо. — и обернувшись к шоферу, спросил. — А люди как? Интересуются новинкой?
— Кто как? — в том же тоне ответил водитель, выдавая тот факт, что прекрасно узнал собеседника сразу. — Пацаны и молодежь глазеют. Лапают. Норовят под днище заглянуть. И охотно катаются. А вот старики пропускают. Не садятся. Ждут автобуса.
— Почему?
— Вот что не знаю, то не знаю.
— Да боятся они! — выкрикнул один из слесарей, что поблизости стоял.
— А чего боятся?
— Так вестимо! Кто-то по Москве слухи пустил, де, ляктробус током бьется. И те, у кого старое сердце, в него садится нельзя. Опасно.
Фрунзе аж в лице изменился.
— В трамвай, значит, садиться можно, а в электробус нет?
— Так — то трамвай. К нему уже все привыкли. И ток так родной, привычный. А тут — неведомая таратайка. Мне сосед намедни убедительно так доказывал, что их и нет вовсе. А про них только фантазеры байки пускают. Когда же я ему сообщил, что ремонтирую их, то чуть морду не начистил, обзывая вруном…
Следующие минут пятнадцать сотрудники парка рассказывали байки, которые слышали про электробусы. Одна дурнее другой. Хотя иные и смешными получались. Наконец, Фрунзе заметил стоящего в сторонке Теслу… которого здесь быть совсем не должно было. Совсем. У него своих задач было вагон и маленькая тележка. И судя по сконфуженному виду, он это и сам понимал. Так что, поблагодарив работников, генсек подошел к нему и поздоровавшись спросил:
— Никола, а ты что тут делаешь?
— Так… попросили помочь. Говорят, что у них проблемы с токами утечки…
— С токами утечки значит… — покивал Фрунзе. — Давай отойдем.
Он нехотя кивнул и последовал за генсеком в сторонку.
— Скажи мне, за сколько дел ты уже брался? Десятки… многие десятки, если не сотни. Из них до ума довел только стержневые лампы. А остальное?
— Легкий конвертоплан проходит государственные испытания.
— Да? Не знал. Какой вариант?
— Кхм… ну… я даже не знаю, какой он по бумагам. Тот, у которого один двигатель и привод легкими коленчатыми валами обоих воздушных винтов.
— Там семь или восемь моделей таких было.
— А… ну… не знаю. Какой-то. Мы добились устойчивой синхронизации оборотов и должной надежности.
— Ладно. Два дела. А остальные? Сколько дел ты взял и бросил?
— Но меня попросили помочь…
— Знаешь сколько денег Союз тратит на твои опыты? Кстати говоря денег, которые берет вот у них через налоги и сборы. То есть, по сути, платят они. Представляешь, сколько ты денег у этих ребят, которым решил помочь, на ветер пустил? У их детей буквально изо рта вырвал, в виде лишнего куска хлеба.
— Но я ведь хотел помочь… — вновь промямлил Никола.
— Вот это, — кивнул Фрунзе на электробус, — технология будущего. Думаешь она сама по себе возможна? Да черта-с два! Если ты не придумаешь радиовзрыватели, то в вероятной большой войне нас разбомбят в пыль. И никакого будущего у нас не будет. Ты гениальный изобретатель. Тебе этот вопрос решить — раз плюнуть. И ты тянешь. Чего? Чтобы этих ребят смешали с землей бомбами?
— Я…
— Что ты? Маленький мальчик? Этот электробус — временный эрзац вариант. Его улучшай — не улучшай, ничего годного не выйдет. Нужны новые, более емкие аккумуляторы. А их нет. Их не удалось разработать. В том числе и потому, что ты метаешься от проекта к проекту и ничего толком не делаешь. Нужны автоматические управляющие устройства, без которого весь потенциал не раскрыть. Собирать их на лампах — безумие. А с полупроводниками, которые бы подошли на эту роль, ты бросил работать. Устал. Надоело. Отвлекся. Аналогично и с вычислителями ламповыми. Их ведь для станков делают зачем? Чтобы научиться делать вот такие простые вещи. Потом — вот сюда. И не только. И не только. Я ведь тебе задания стараюсь подбирать такие, чтобы с далеким прицелом. Чтобы твой гениальный мозг смог развернуться. А ты что делаешь? Все спускаешь в сортир?
— Слаб… увлекаюсь… извините…
— Что значит извините? Ради тех денег, которые ты выкинул в выгребную яму у нас вся страна старается. И ее не устроит «извините». Понимаешь? — холодно не шептал, не то шипел Фрунзе.
— Понимаю…
— А я думаю, что нет. В общем так. Сроку тебе две недели. И жду от тебя доклад по радиовзрывателям. Не сделаешь — лабораторию твою закроем. А тебя отправим по стране кататься — выступать перед с лекциями о будущем науки. Языком болтать не мешки ворочать. Судя по всему — это единственное, что ты можешь делать относительно стабильно и надежно. Ты ведь, сукин сын, совсем совесть потерял. Премию имени тебя утвердили. А ты чему детей учишь? Как проваливать порученную работу? Так что ли?..
Рабочие были достаточно далеко и не слышали разговор. Но суть его была и так очевидна. По Москве чем дальше, тем больше ходят слухи в духе «царь-то не настоящий». То есть, Теслу все больше и больше людей начинали называть шарлатаном. Который обманул доверчивого и доброго генерального секретаря и теперь «сосет» из него народные денежки. А отдельные, самые гнилые слухи, звучали и того хуже. Вот их Михаил Васильевич Николе и пересказал в дальнейшем разговоре, вогнав того в состояние близкое к ужасу и панике одновременно.
И, надо сказать, это подействовало.
Через неделю он записался на прием к Фрунзе с вполне себе работающим прототипом радиовзрывателя. Причем довольно компактного, что позволяло его ставить даже в 40-мм зенитные снаряды. Ну, в теории. Да, ослаблялось их действие само по себе, но из-за своевременного подрыва это компенсировалось с лихвой. Ну и потом, замкнувшийся в себе Тесла начал работать на износ. Ибо репутации шарлатана и пустого человека, которая со слов Фрунзе над ним нависла, ударила по его самолюбию страшнее всякого укора. Грозя поставить жирный крест в его представлении на всем деле его жизни. Пугая на пару порядков сильнее даже потенциального лишения лаборатории, самой оснащенной в мире, к слову…
Тем временем Любовь Петровна вошла в ювелирный магазин. Собственно, сам магазин ей был не сильно нужен. А вот авторские работы одного ювелира посмотреть хотела. Для дела. Требовалось подобрать исполнителя ряда сувениров для дипломатических подарков. Охрана же осталась снаружи. Благо, что тут было тихое, спокойное местечко с вполне благополучными контингентами посетителей…
Тихий разговор с директором магазина, который лично вышел к столь значимому посетителю, прервался звоном колокольчика. Это открылась входная дверь, пропуская посетителя.
На него многие обернулись.
Молодой мужчина одетый по моде, но без излишеств. Ну и в одежде чувствовалась некоторая потрепанность, хотя она была вполне чиста и цела. Но опытный глаз выхватывал какие-то малозначительные детали. Этот человек не был похож на посетителя такого заведения. Хотя, впрочем, почему нет? Быть может он зашел приобрести обручальное кольцо или еще что-то? Данный магазин реализовывал и такие товары, что, впрочем, не было его профилем.
Мазнув по нему взглядом, Любовь Петровна, потеряла всякий интерес и вернулась к беседе с директором, который стоял с ней рядом с витриной. Со стороны посетителей. Так было проще. А сотрудница, по ту сторону прилавка, подавала им то одно, то другое. Из-за чего казалось, будто бы они — два посетителя, чуть ли не муж с женой, что-то обсуждающие с продавцом.
Также поступили окружающие. Это невзрачный, чистый, но застиранный гость не вызвал у них никакого интереса.
А зря… очень зря…
— Руки вверх! Всем! — крикнул он где-то минуту спустя.
Все посетители и сотрудники вновь повернули голову к нему. И обнаружили в его руках пистолет с глушителем, которым он водил то туда, то сюда.
— Руки! Все задираем! — вновь крикнул он. — Ну!
Раз повел.
Два, стараясь как можно шире охватить аудиторию, чтобы никто не ушел не напуганным.
Вот его пистолет, пройдя мимо сектора с Любовью Петровной, начал удаляться. Чем супруга генсека и воспользовалась.
Сунула руку в свою дамскую сумочку. И выхватив лежащий там револьвер навела его на противника, заняв правильную, устойчивую стойку для стрельбы с хватом двумя руками. Уж что-что, а минимальную стрелковую и тактическую подготовку Фрунзе своей жене дал. Ситуации ведь разные бывают.
И подходящее оружие дал.
Это был советский вариант знаменитого английского «Бульдога» под патрон, аналогичный.45 Adams. Большой калибр и убедительная, массивная пуля в нем сочеталась с маленькой начальной скоростью. Это позволяло относительно комфортно стрелять из компактных револьверов, которые не получилось бы из-за размеров взять полноценным хватом. Дистанция же боя таких револьверов была — в упор. То есть, не дальше 10–15 метров. Из-за чего каких-то выдающихся показателей баллистики от них не требовалось.
Сам же по себе револьвер не представлял собой ничего особенного. Короткий такой, компактный, но крепкий и добротный аппарат с рукояткой, имеющей «бобровый хвост», откидывающийся в бок пятизарядный магазин с экстрактором и достаточно мягкий механизм двойного действия. Вполне подходящий даже для слабых женских рук.
Их мал-мало начали с января выпускать на гражданский рынок. Как компактное оружие самозащиты. Что стало возможным из-за принятия, наконец, нормальных законов об оружии и самообороне.
В Союзе в 1931 году, несмотря на все ухищрения советской власти предыдущих лет, на руках находилось огромное количество «стволов». Да и толку от попыток максимально их изъять не было никакого. Потому как выходило, что разоруженное общество оставалось один на один с вооруженными преступниками. Люди это отчетливо понимали, сталкивая повседневно с этим злом. Поэтому сдавать оружие не спешили. А там, где удавалось более-менее решить этот вопрос, начинала стремительно расти преступность. Полиция ведь могла реагировать в основном только постфактум. Ибо к каждому гражданину ее не приставишь, чем злоумышленники и пользовались.
И это — на фоне очень жестких расправ, которую правительство вело с организованной преступностью. И Фрунзе в ужас приходил от мыслей, что там получилось бы, если не эта борьба с ОПГ.
Вот и решился.
Колебался.
Долго колебался.
На него давил и старый опыт России из XXI века, и действующий опыт молодого Союз, которые старались максимально разоружить простых граждан. И поначалу он действовал в той же парадигме. Но сначала пришлось пойти на уступки для народной милиции, позволив ей приобретать и хранить в том числе боевое оружие. А потом и принять нормальные законы, регулирующие оборот оружия, нормы его ношения и самообороны для остальных граждан. Включая вот такой вот «короткоствол»[11]. Без него оказалось никуда, ибо постоянно таскать по улицам что-то большое и длинномерное выглядело откровенно плохой идеей. Излишне провокационной…
Так или иначе, но Любовь Петровна выхватила свой револьвер[12]. И заняв стойку крикнула:
— Бросай оружие!
Этот злоумышленник вздрогнул от неожиданного выкрика. И, не думая бросать пистолет, начал поворачиваться к ней.
Она же, не будь дурой, взяла и выстрелила.
В плечо.
Бах!
И этот бедолага заорал, падая и хватаясь за свое правое плечо. Разумеется, выронив пистолет.
Меньше чем через тридцать секунд после этого в помещение ворвалась охрана с компактными пистолетами-пулеметами на перевес. И в темпе взяла все под контроль. Позволив Любови Петровне расслабиться.
Это был первый ее выстрел в человека. Отчего, на откате, стало трясти крупной дрожью. Ведь одно дело в тире по мишеням палить, нарабатывая стрелковые рефлексы. И совсем другое, когда в человека. Во всяком случае вот так — считай в упор и для достаточно чувствительной женской натуры. Кровищи то! Ух! Плечо тяжелая тупоносая экспансивная пуля знатно разворотила…
Вызвали полицию.
Та быстро прибыла, благо, что отделение оказалось недалеко. Приняла горе-злоумышленника, которому уже оказали первую помощь. Также шустро опросила Любовь Петровну, чтобы ее отпустить. Но уходя та замерла в дверях…
— Что-то случилось? — осторожно спросил начальник ее охраны.
— Пистолет.
— Что пистолет?
— Откуда у него пистолет с ЭТИМ глушителем? Пистолет армейский. Что само по себе странно. Откуда он у него? Но это еще куда не шло. Но вот глушитель. Он ведь Зарайской мастерской. Или я ошиблась?
Начальник охраны несколько секунд промедлил, размышляя.
Быстрым шагом прошел к оружию.
Надел перчатки.
Осторожно его взял, чтобы не стереть возможные отпечатки пальцев.
Внимательно осмотрел.
И выдохнул.
— Нет, к счастью, нет. Кустарный. Но похож.
— Разберитесь с этим. — довольно строго произнесла супруга генсека, которую вся эта история крайне напрягла. Впрочем, особых указаний начальнику охраны давать не следовало. Он сам знал, что делать. И, кивнул, прошел к телефону, вызывая нужных специалистов…
Михаил Васильевич с наслаждением опустился в кресло и расслабился. Тяжелый день, полный беготни подошел к концу. Наконец-то. До полуночи еще было время и он решил просто побездельничать.
Любовь Петровна принесла ему чай, поставив на журнальный столик чашку с блюдечком. И сама села рядом, разместившись на соседнем кресле.
— Ты как? Отпустило? — подув на горячий напиток, спросил ее муж.
— Странно как-то. За день по много раз ловлю себя на мысли, что рука оказывается в сумочке. На револьвере.
— Доставала?
— Нет. Просто проверю, что он на месте и уберу руку. Иной раз даже поглажу, словно кошечку. Странно так… гладить металл…
— Ну и славно. Я думаю, что это даже хорошо. Такая встряска нам всем на пользу. Заодно нашли недоработки твоей охраны. Этого кадра ведь ребята пропустили.
— Он на вид не представлял угрозы.
— Он на вид не представлял и ценности для ювелирного магазина. Было видно, что у него нет денег. Нужно было его хотя бы опросить — зачем он туда идет. И проводить. Но нет. Отмахнулись.
— Не суди их строго. Я тоже не обратила на него внимания.
— Ты и не должна была. Это не твоя профессия.
— Ты думаешь, он шел за мной?
— Судя по результатам психиатрической экспертизы, этот парень явно имеет серьезные проблемы с «кукушкой». Идеалист. То есть, живет в выдуманном им мире. Хуже того, с рядом навязчивых идей. Ты разве не заметила странные взгляд?
— Нет. Он не смотрел никому в глаза, когда входил. Все больше под ноги глядел. Но это и понятно — там ступеньки.
— А зря. Взгляд его выдает с головой. Он туда пошел по наводке, как выяснил Артузов. Сейчас этого знакомого пытаются найти. Тот ему сказал, что в магазин завезли новые украшения из золота и скоро будет инкассация. То есть, там есть и наличность, причем много, и в достатке изделий из золота, которые можно переплавить и реализовать потом без оглядки на его происхождение.
— Но это ведь не правда. — нахмурилась Любовь Петровна.
— Верно. Не правда. Инкассация была с утра и наличности в кассе хватало только для размена и сдачи. Да и с золотыми изделиями там проблема. Магазин специализируется на камнях и кости. Так что, следствие, в сотрудничестве с врачами, предполагают, что он начал бы психовать, когда узнал, что нет ни денег, ни золота. Скорее всего стал бы стрелять. И вероятность твоей гибели они оценивают выше чем в семьдесят процентов. Магазинчик маленький. Людей почти нет. И… ну ты и так понимаешь.
— Покушение?
— Скорее всего. Но хитрое. Враг стал интереснее работать.
— Не удивлюсь, если попробует в следующий раз действовать через банщика или массажиста. Я уже поставил задачу службе безопасности. Они формируют сетку людей, с которыми мы постоянно контактируем вне работы. И проверяют их контакты и то, чем они живут.
— Ты представляешь, сколько это работы? Особенно в моем случае?
— Представляю. Поэтому тебе нужно будет водить с собой… хм… секретаря.
— И что люди подумают? — усмехнулась Любовь Петровна. — Молодой, здоровый парень, ходящий хвостиком рядом. Даже в баню. Нужно ли нам это?
— Ну… — задумался Фрунзе. — В принципе да, ты права. Лучше, чтобы тебя сопровождала специально подготовленная женщина.
— И тебя тоже, — вполне серьезно произнесла супруга.
— А ты ревновать не будешь?
— Брось. Раньше я постоянно ездила за тобой из-за ревности и страха потерять семью. Но сейчас дел так много, что на это почти не остается времени. Поэтому я стала относится спокойно к твоим разъездам.
— Ты ведь понимаешь, о чем я.
— Понимаю. И надеюсь, тебе хватит ума не спать с подчиненными. А ты вроде как не дурак.
— Отрадно это слышать. — усмехнулся Фрунзе.
— Ты уже знаешь, где подбирать этих женщин? Сам понимаешь — не каждая для такого сгодится.
— Думаю, что тут без тебя не обойтись. Для мужчины женщина — темный лес. И я не хочу, чтобы всякие прошмандовки пробрались в службу безопасности. Да, проверять — проверим. Но мало ли какие мотивы той или иной особой двигают? Поможешь?
— Разумеется. — усмехнулась Любовь Петровна. — И я бы обиделась, если бы ты не попросил моей помощи.
— И какой, на твой взгляд, ключевой критерий?
— Бесплодность.
— Оу… и почему?
— Потому что если твоя секретарша родит ребенка, то доказывать общественному мнению, что он не от тебя — пустое дело. А это ударит по нашему имиджу. Понятно, что во времена старых царей те позволяли себе и не такое. Иной раз заводя по выводку бастардов. Но ты ведь стоишь за крепкие семейный ценности, так что такие слухи ни к чему.
— Или ты просто ревнуешь?
— Или я просто ревную. — согласилась супруга. — Потому что я первая буду думать, что это драная кошка нагуляла ребенка от тебя…
— Слушай, по поводу, нагуляла. А ты не в курсе, у Якова с Эддой все серьезно?
— А у Якова может быть что-то серьезно? — фыркнула Любовь Петровна. — По страсти женился, в пику отцу. Потом развелся. Теперь вот новый роман. Они оба страстные натуры. Горячие. Вряд ли такие сойдутся надолго. Хотя кто знает? Быть может эта страсть их и удержит вместе.
— Мне ее отец писал, интересовался. Уже и до него дошло.
— А ему это зачем? Тревожится? Или хочет поставить разгулявшуюся кобылку в стойло? Боится, что она себе не ровен час голову со своей авиацией сломает?
— Ты знаешь, мне кажется, он другие цели преследует. Не секрет, что я к Яше отношусь хорошо и опекаю. Он мне среди детей Иосифа больше всего нравится. Я его и не усыновил только из-за того, что велик возрастом. Поэтому за глаза поговаривают, что он мне как приемный сын. И…
— Поняла. Но… не знаю… — покачала супруга головой.
— Муссолини отчаянно борется и ищет поддержку. Любую. Англичане и французы из-за Балтийской кампании снизили давление на Италию. И он смог дух перевести. И сейчас мы — единственная страна, которая его поддерживает. Тем более, что договориться с католиками не получилось. Мы не смогли купить у них Польшу и западные земли по Карпатам в обмен на поддержку в борьбе с протестантами.
— Может быть они ждут исхода Балтийской войны? — повела бровью Любовь Петровна.
— Они вели себя осторожно и раньше, высказывая заинтересованность, но не идя дальше. Вряд ли это связано с Балтийской кампанией.
— Не хотят с нами сотрудничать?
— Возможно. Не знаю. С французами пошли охотно на контакт. И даже с протестантами-англичанами. Ведут себя… — Фрунзе обреченно махнул рукой. — Не те это католики. Не те.
— А может дело в том, что они действительно не те?
— В каком смысле?
— Может быть ты не с теми пытался договариваться? Папа — это Папа. Он не хозяин своему слову, так как представляет определенные круги, говоря не от себя. Папа во многом заложник политической конъюнктуры. А вот отдельные кардиналы — вполне могут быть договороспособными. И, особенно некоторые ордена.
— А ты думаешь ордена ведут свою игру?
— А почему нет? В любом случае, нужно поискать тех, с кем там можно договариваться.
— То есть, поддержка Муссолини плохая идея и ты думаешь, что его нужно выторговать за сотрудничество с католиками?
— Отчего же? У того, кто проигрывает, нет союзников. Ты сам мне это много раз говорил. И если Беня выиграет, то, тем самым, нанесет удар по текущему Папе и его сторонникам. Учитывая тот факт, что они его уже похоронили, причем отнюдь не фигурально, вряд ли он станет с ними миндальничать в случае своей победы. Так что, нанеся им поражение руками Бени, ты сможешь вернуться к переговорам.
— А что мне у него просить взамен помощи? Мы же не можем ее оказывать просто так. Чай не благотворительный фонд.
— А что он может дать?
— Земли в Италии нам не нужны. Да и передача земли сильно ударит по репутации Бени. А больше… не знаю.
— Денег у него нет.
— Вот-вот. А что еще просить?
— Если он планирует раздавить Папу и его приспешников, то что можно взять у них?
Фрунзе задумался.
Побледнел.
Помолчал.
— Не уверен, что это нужно просить? — усмехнулась супруга, поняв, о чем он подумал.
— Архивы Ватикана… я даже не знаю, благо это будет или проклятье.
— Попроси мощи и реликвии, чтобы Беня передал их православным священникам. Нашим, разумеется.
— Это настроит против него католиков Италии. Такое просить не стоит.
— Ну… придумай что-нибудь. — улыбнулась супруга. — Но помощь ему оказывать нужно. Вплоть до посылки спецназа или даже войск. Он — тот якорь, который как кость в горле для англичан и французов. Поэтому чем дольше он там сидит, тем лучше. То, что они к нам сунулись, говорит о том, что они слишком хорошо живут. Слишком хорошо.
— Ты никогда так не говорила. — задумчиво произнес Фрунзе. — Как и в тот раз, говоря про Императора. Про то, что им должен стать я.
— Что значит должен? — усмехнулась Любовь Петровна. — Ты им и так являешься. Точно также, как некогда им являлся Октавиан Август, державшийся республиканских атрибутов с удивительным упорством. Но разве это что-то меняло? По сути.
— Ладно. Хорошо. Оставим этот вопрос. Но католики. Эти мысли тоже сами пришли тебе в голову?
— Здесь нет. Не буду врать. Я пообщалась с рядом католических священников и мне шепнули на ушко, что далеко не все в католическом мире довольным тем, что Рим пляшет под дудку протестантов.
— Англичан…
— А кто они? Протестанты и есть. Папа и его окружение, как мне шепнули, очень болезненно отреагировали на то, что наши православные священники ведут активную проповедь в Восточной Германии. Они считают эти земли старыми католическими. И…
— Но они уже полтысячелетия таковыми не являются.
— Это что-то меняет? Так или иначе, но эти проповеди их злят. Как и то, что количество православных в Восточной Германии растет. Быстро растет. И уже превысило численность католиков. Ведь последние воспринимались и воспринимаются лютеранами как традиционный враг. Хуже того, часть католиков стало примыкать к молодым и активным православным общинам Германии.
— Папа и его окружение, но не вся элита?
— Да. Именно так мне и сказали. После той истории с упырями многие задумались. И увязали их появление с протестантскими странами. Что только усугубило старые, нагноившиеся вопросы.
Фрунзе задумался.
Отхлебнул чая.
И глянув на супругу, спросил тихо:
— И с кем еще ты ведешь переговоры за моей спиной?
— Я сразу тебе о них сообщаю, — мягко улыбнувшись, произнесла она. — К католическим священникам, кстати, меня пригласили по линии курирования литературы. Так что я шла на встречу не ведая, о чем она пойдет. Предполагая какие-то художественные переводы старых текстов.
— Это не может быть подставой?
— Кто знает? Во всяком случае определенный смысл в их словах есть. Более того, они в целом укладываются в твой план. Ты ведь и так собирался поддерживать Беню. Не так ли?
— Все так.
— Вот. Я просто добавила тебе новый смысл. И новых возможных союзников.
— Эти католики называли какие-то конкретные имена и ордена?
— Они готовы встретиться и обсудить все предметно. Если будет на то твой интерес.
— Хорошо. Передай им, что они меня заинтересовали. Мда. В какое удивительное время мы живем! — покачал головой генсек.
— А что не так?
— Ну как… с одной стороны я прикладываю немало усилий для укрепления церкви в хорошем смысле этого слова. Не храмы на каждом углу строю, конечно, а именно в формате работы с населением. С тем, чтобы купировать разгулявшихся сектантов. Ибо свято место пусто не бывает. И если мы из жизни верующих людей выкинем церковь, то на ее место придут такие люди, что мало не покажется. Никому. И заменить это все атеизмом вкупе с научной картиной мира не выйдет. Она, к сожалению, не для всех. Слишком сложная. Слишком много нужно делать усилий над собой, чтобы ее адекватно воспринимать…
— А с другой стороны научно-технический прогресс?
— Да. Причем такой, который выходит за границы всяких, даже самых смелых ожиданий прошлого. Тот же космос. И сейчас главное, чтобы эти два мощных потока не сошлись в лобовом противостоянии. О чем я уже не раз говорил с патриархом.
— Тебе не кажется, что эта политическая игра выглядит очень дорогой забавой?
— О чем ты?
— О космосе. Какой в нем смысл? Я понимаю — художественные книги и фильмы, комиксы и масса всего прочего. Но это же сказки. Сказки и политическая игра.
— А это не политическая игра, и не сказки… — очень серьезно произнес Фрунзе.
И дальше начал с увлечением рассказывать о своих планах дальнего прицела. Об выгодах, которых несет в себе освоение не то что ближнего или дальнего космоса, а даже орбиты. Причем не чисто научных, но и хозяйственных. Например, связь и наблюдение за планетой, как военно-техническое, так и, метеорологическое, позволяющее с высокой вероятностью в будущем прогнозировать погоду.
Да и дальше — тот же выход в ближний космос. Михаил Васильевич начал рассказывать об астероидах, часть из которых представляли собой большие куски металла[13]. И что, если получится их перехватывать, выводить на орбиту и прицепив тормозные двигатели, спускать по правильной траектории на Землю, чтобы не сгорел или не сильно ударил… особенно если там будут какие-то редкие металлы… да и даже простого железа. Выловить и спустить на Землю астероид, состоящий из 40–50 миллионов тонн железа само по себе, скорее всего, окупит все затраты на это мероприятие… А если вольфрама? А если золота?..
Фрунзе фантазировал в духе строгой научной фантастики и своего уровня понимания физики с высоты 21 века. Супруга слушала и никак не реагировала. Для нее это все было слишком далеким и не реальным. Да, регулярного естественнонаучного образования у нее не имелось, но прагматичность и трезвость мысли находилось на очень высоком уровне. Из-за чего с одной стороны она оценила перспективы. А с другой… поняла, что они настолько далекие, что не представляют какой-то значимой ценности. Во всяком случае в ближайшие десятилетия. О чем мужу и сказала.
— Зря ты недооцениваешь человека, — усмехнулся Фрунзе.
— Проворачивать все эти истории с металлическими астероидами, о которых ты говоришь, невозможно без добротного освоения орбиты. То есть, создания большой, постоянно действующей орбитальной станции о которой ты сам упомянул. А это дело далекого будущего. ОЧЕНЬ далекого.
— Не такого уж и далекого.
— Я, может быть, чего-то не понимаю в физике, но сколько может весить такая станция, могу себе представить. Как ее запихнуть на орбиту? Как снабжать? В книгах, которые я читала, равно как и в фантазиях фантастов, говорится о ракетах. А они сейчас… мягко говоря не способны на такие подвиги. И я не представляю насколько сильно они должны развиться, чтобы все это стало возможным.
— А дирижабли?
— А они тут при чем?
— Я планирую создать станцию в тропосфере на базе дирижаблей. Опорную. Откуда и будут производиться запуски грузовых ракет на орбиту. Что принципиально облегчит задачу и позволит использовать не ракеты, а многоразовые шатлы.
— И как эти шатлы станут загружаться на эту станцию?
— Их будут пустыми поднимать другие дирижабли. Вместе с другими грузами. Для удобства тропосферную станция можно будет сделать подвижной, то есть, опускающейся на разумные высоты для приема грузов. И последующим подъемом обратно. При этом основным источником энергии в покое для нее будет солнечный свет — от солнечных батарей. Сейчас в лабораториях уже получили опытные пластины солнечных батарей. Сильно много их не нужно, так что нас устроит даже лабораторное их производство.
— Ну… не знаю… — покачала она головой. — Все это так призрачно.
— Может и так, но первый этап этой программы я уже инициировал. Сейчас разрабатываются сверхбольшие жесткие дирижабли связи, которые с минимальной командой должны будут вести дежурство на большой высоте. Там мы расположим ретрансляторы радиосвязи и средства наблюдения для метеорологических исследований.
— А дыхание? Там же воздуха нет.
— Есть. Концентрация, правда, низкая. Эту задачу сейчас решают наши ученые.
— Ну… и ты думаешь, что это сработает?
— А почему нет? Отработаем технологию. И перейдем к проектированию тропосферной станции-конструктора из отдельных модулей-дирижаблей жесткой конструкции. В будущем, когда получится решить вопрос с атомной энергией, то на нее поставим маленький реактор, закрыв вопрос с энергетическим обеспечением. Ну и тепловым. Там ведь холодно. Да и различные циклы регенерации можно будет наладить. Кислорода там, воды и прочего. Ну а дальше, как и этот вопрос решим, то займемся уже орбитальной станцией. Сразу большой. Это не так много усилий, как ты думаешь, если не распылятся и не мельтешить. Ну и в большие войны не ввязываться. Я, быть может, орбитальную станцию не застану, но тропосферную — вполне.
— Ты оптимист Миша, — произнесла Любовь Петровна, ласково и по-доброму улыбнувшись. — Веришь в такие сказки.
— Самолет сто лет назад был сказкой. А паровоз — двести лет тому назад даже не мыслился возможным. Более того, в начале XIX века, как только эти самые паровозы появились, ученые всерьез обсуждали вопрос о том, выдержит ли человек скорости в тридцать-сорок километров в час…
— Нашел с чем сравнивать.
— Так разве тут что-то иное? Воздушный бой в каком-нибудь 1812 году казался такой же немыслимой дичью, что орбитальные станции тебе сейчас. Научно-технический прогресс неумолим. Не предсказуем, конечно, но неумолим. Именно по этой причине я и хочу, чтобы церкви придумали, как примириться с наукой. Потому что в противном случае нас в будущем ждут не только величайшие успехи, но и величайшие потрясения.
— Еще чая? — со снисходительной улыбкой спросила жена…
— Папа, смотри какой дяденька лысый!
— Говори тише сынок, а то он услышит.
— Ты думаешь, он не знает?
— Ну что, товарищи. Приступим? — спросил генсек, садясь в кресло во главе стола в «аквариуме» Ставки.
За двойным стеклом шла оживленная работа.
Обыденная, впрочем.
Суета.
Но хорошо упорядоченная. Из-за чего все это копошение чем-то напоминало работу муравейника, в котором, за кажущимся хаосом каждый муравей был на своем месте и делал то, что ему поручено. Из-за чего, несмотря на суету, все шло как надо. Во всяком случае генеральный секретарь на это надеялся.
Он достал папку.
Развязал завязки. Достал первые листы. Посмотрел их. И вопросительно взглянул на Триандафилова, ожидая начала доклада.
— Михаил Васильевич, — произнес нарком обороны. — Военная компания в Ливонии в целом завершилась. Французские войска массово сдают в плен. Отдельные очаги сопротивления еще есть, но маленькие, разрозненные и они не представляют никакой значимой угрозы. Сейчас мы купируем их. И подтягиваем штурмовиков с тяжелыми штурмовыми САУ для их подавления минимальными потерями.
— А Ревель? — спросил Фрунзе. — Я слышал, что там наметились определенные сложности.
— Временные сложности.
— В чем же они заключаются?
— Англичане, действуя с финляндских аэродромов, оказывают поддержку этому городу и отходящим к нему французским частям. Из-за чего мы не можем полноценно противодействовать эвакуации.
— И что, наши И-2 не справляются?
— Их не так много, а англичане развернули там, наверное, всю свою истребительную авиацию, собранную в Финляндии. У них ограниченное количество вылетов в сутки. Мы и так их используем на пределе возможностей. И-1 тоже в деле. Но… — развел руками Триандафилов. — Какие-то французские части англичане вывезут на другой берег Финского залива.
— Много?
— Пока не ясно. Максимум до дивизии. Сводная. Причем без тяжелых вооружений, так как эвакуация идет на всем подряд. В основном на всяком хламе вроде рыбачьих баркасов.
Фрунзе задумался, уставившись на карту театра боевых действий.
Финляндия была проблемой.
Бравурные утверждения, которыми он пытался убедить Маннергейма склонить финские элиты на компромисс, были не так уж и просты в реализации. Во всяком случае пока корабли нового флота не получат боеприпасы. Без US Navy при доминирующей группировке Королевского флота десант лишен всякого смысла. Они перережут снабжение. Ну — в теории.
Авиация — да — хорошо. В теории — это хороший аргумент против флота. Но ВВС даже в одной серьезной битве за один город надрывается.
Более-менее в наличии только И-1. Однако эти истребители погоды не сделают, так как бомб не несут. Старые бомбардировщики Р-1М тоже — максимум смогут кидать 250-килограммовые подарки. А их явно недостаточно для значимых повреждений больших кораблей. Тем более, что легкое ПВО в виде крупнокалиберных пулеметов и 40-мм «пом-помов» будут наносить невероятный урон этим хлипким конструкциям, этаким «кукурузникам на максималках». А вот именно что современных бомбардировщиков и торпедоносцев было на пересчет. За кадром оставались еще дирижабли. Но туда их старались не совать из-за большого количества зенитных пушек. Англичане выучили урок Риги и теперь караулили небо со всех сторон.
Можно, конечно, произвести десант на наглости, а снабжать потом по воздуху. Но риски… риски были невероятно большими. Особенно после первого звоночка в Ревель.
— Нехорошо… — нарушил тишину Михаил Васильевич, подводя итог произнесенным словам доклада.
— Нехорошо, — согласился с генсеком Триандафилов. — Но мы сейчас не может в этой охоте за лоханками потратить все наши запасы современных боевых машин. Кто знает, что там будет дальше?
— А что с французами? — после еще одной затянувшейся паузы, спросил Фрунзе. — Как они реагируют на поражение?
— Их общество в ярости. — произнес фон Николаи, отвечающий за военную разведку Союза в этом варианте истории. — Можно даже сказать — в бешенстве. Французы отказываются верить в то, что «какие-то варвары» побили их победоносные войска. Да еще превосходящие и таким лихим образом. Газеты раскалены добела. Иной раз кажется, что вспыхнут прямо в руках при чтении. Правительство под чудовищным давлением.
— Давлением? — удивился Фрунзе. — Люди просит расширения войны?
— Люди просят ответов. Они не хотят продолжения этой войны, а вот ответов, почему французы так быстро и легко проиграли — да. Де Голль, который официально курировал подготовку операции, сидит под домашним арестом. А его популярность сдувается буквально на глазах. Да и положение Петена все более и более шаткое.
— Кроме того, наша провокация на тему того, что эта война — договорная между Москвой и Лондоном, набирает популярность. Правительство оцепило полицией британское посольство, которое постоянно осаждается митингующими. — добавил Артузов.
— Они в ЭТО поверили?
— Чем чудовищнее ложь, тем легче в нее вериться. — пожал плечами Николаи. — И это только цветочки. Французы сами знаете сколько всего выдумали! О! Мое почтение! Поговаривают, что сам Петен так считает.
— А сами англичане не пытаются это купировать? Ну, в смысле, предотвратить это крайне опасное для них течение общественной мысли.
— Наступлением в Карелии? — усмехнулся фон Николаи.
— Хотя бы.
— Они с ним тупо не успели. Да и… — замялся он. — В Финляндии не все так гладко. Их элита хоть и бросается на нас, но словами. Ввязываться в тяжелые бои они не спешат. Ваши слова про молодежь их по-настоящему испугали. Амбиции амбициями, но ставить на кон будущее всего народа они боятся. Ведь любая более-менее серьезная война может подорвать демографию финнов самым решительным образом. Вплоть до непоправимых масштабов. Да и… даже самые горячие головы не верят, что Финляндия в состоянии один на один бороться с Союзом. Даже с поддержкой западных союзников. Вот кричать кричат, а делать… — развел руками начальник военной разведки.
— Погодите. Как это англичане не успели развернуться в Финляндии? Они же вместе с французами начали высадку.
— А вот. Они больше с Ливонией возились. Причем ударно и ответственно. Готовили там аэродромы и склады для обеспечения их деятельности.
— Которые мы разбомбили в первые часы?
— Те самые. — улыбнулся фон Николаи. — Поэтому и не успели совершить оперативное развертывание войск в Финляндии. Их транспорты в основном шли в Ливонию до начала упреждающего удара французов. Насколько мы знаем — они пытались, опасаясь, что все лавры победы заберет себе Париж. Но транспортная система не позволила. Не только она, конечно. Впрочем, по вполне объективным причинам они не могли успеть начать полноценное наступление в Карелии. Они до сих пор это сделать не могут. Хотя скоро должны завершить подготовку.
— Но им ведь это наступление не так уж было и нужно в случае успеха французов?
— Ну… — пожевал губы, затягивая с ответом фон Николаи. — Мы полагаем, что англичане рассчитывали на успех французского удара. И на то, что мы попытаемся бросить любые силы на его купирование. И уведем туда все до чего дотянемся. Что оголит карельскую границу, давая им возможность ударить малыми силами.
— В этом что-то есть, — кивнул генсек.
— Судя по тем приготовлениям, которые вскрыли наши ребята в Карелии, именно этот сценарий и планировался. При этом основной удар планировался не через линию наших укреплений, а в их обход, через Ладогу. Мы выявили большое количество малых плавательных средств, накопленных у города Сортавала. Для дивизии — не меньше.
— И куда они собирались высадиться?
— Мы точно не знаем. Самым очевидным является Шлиссельбург. Возможно — устье Волхова с наступлением на Новгород, что позволяло бы перерезать в самые сжатые сроки железной дороги в Санкт-Петербург. Это ведь глубокий тыл. И каких-то внятных войск там у нас не будет.
— Да, — согласился Триандафилов, — Генштаб считает, что удар по направлению к Новгороду выглядит более предпочтительным для англичан. В текущей обстановке.
— Слишком сложно… — покачал головой Фрунзе.
— В каком смысле?
— Слишком сложное объяснение. Для среднестатистического человека — излишнее количество элементов. Нужно проще и понятнее. Иначе будет казаться, что морочат голову. Да, пусть это все правда, и что англичане действительно пытались. Но кто им поверит? Как у них получится убедить простых обывателей Франции, что они им не враги? Во всяком случае в этой войне.
— Так у англичан и не получается. — улыбнулся Артузов. — Париж кипит. И попытки объясниться ни к чему не приводят. Тупик… Раз за разом.
— Отрадно, если так. Хм. Но затягивать эту войну не стоит. Каждый ее день не действует в наших интересах. Долгая война — верный способ обанкротится. Возражений нет? Отлично. Теперь главный вопрос — как быстро получится высвободить наши войска в Ливонии для новых операций?
— Недели через две, не раньше. Много пленных. Много трофеев. Это все нужно переварить. — ответил Триандафилов. — А потом и отдохнуть людям. Хотя бы неделю. Я бы закладывался на месяц. С учетом остаточных боев и ревельского эпизода. Ну и время на переброску.
— А когда мы сможем получить боеприпасы для нового флота?
Тишина.
— И чего молчим?
— Обуховский завод делает все возможное для того, чтобы наладить выпуск 14-ти и 16-дюймовых снарядов. Но это в принципе сделать быстро невозможно. Нет ровным счетом ничего. Ни станков, ни оснастки, ни технологии. Да и людей придется с других задач снимать. Я не могу сказать, какие сроки. Слишком много непредсказуемых факторов.
— Я понимаю ваше нежелание брать на себя ответственность за сорванные сроки. Но мне нужны даты для планирования. — строго произнес Фрунзе. — В какой срок, если все пойдет хорошо, вы начнете их выпуск серийно? Не закроется потребности флота, а начнете закрывать уже?
— Не меньше полугода.
— Быстрее никак?
— Даже полгода — это практически сказочно. И я бы сам не стал надеется на него.
У Фрунзе задергался глаз. Но он не стал ничего комментировать… Обуховским заводом руководил человек ответственный и если он говорит — полгода, то… нужно искать другие пути…
— Что-то удалось выяснить по этому покушению в ювелирном? — спросил генсек начальника КГБ, после завершения совещания Ставки.
— Дядька Семен, который дал наводку, как в воду канул. Мы его передали в розыск, но… — развел руками Артузов.
— Удалось установить личность этого Семена?
— Бобыль. Алкоголик. Перебивался случайными заработками. Познакомился с этим придурком во дворе, когда они оба пили. Опрос жителей показал — не притворялся, честно пил. Иногда спал под забором.
— Думаешь ликвидировали?
— А есть варианты? Мавр сделал свое дело. И этот мавр слишком много знал. Во всяком случае — он мог указать не следующее звено в цепочке. Мы пытаемся сейчас установить круг лиц, с которым он общался. Но это крайне непросто. Он ведь не тихий алкоголик и выпивая частенько отправлялся на поиски приключений. Да и не каждый день ночевал у себя. Ну или хотя бы, не валяясь где-то во дворе.
— А этот, с пистолетом. Он кто?
— Студент-филолог. Учился на переводчика. Но отчислен за неуспеваемость.
— На самом деле?
— Официально да, но, как мне кажется, там что-то еще. Пытаемся выяснить. Так или иначе, но жил переводами. По сути нищенствовал. Задолжал за аренду комнаты. Полгода уже не платил, но ему пока прощали из жалости. Не мог устроиться на работу. Последнее время начал выпивать.
— Почему не мог устроится? Мне казалось, что в Москве постоянный дефицит рабочих рук. Квалифицированных и образованных. И даже студент-недоучка все равно имеет образование куда выше, чем простой рабочий. Такого на простые должности с удовольствием возьмут.
— А вот и нет. Опрос показал, что его не решались брать. Несколько раз брали учеником. Он сломал станок и так — по мелочи напортачил. Один раз его мастера увезли в больницу. В общем — горе луковое. Хотя, опять же, как мне кажется, там что-то еще есть. Очень уж легко его вспоминают и нервно реагируют.
— Пистолет он откуда взял?
— Дядька Семен дал. Он по пьяни болтал, дескать, в недалеком прошлом военный человек был.
— Так и есть? Бывший революционный вождь что ли?
— Если только совсем неприметный. Он никогда в РККА не состоял. В царской армии тоже.
— Анархист?
— Или бандит. Да и кто его знает, кто еще? Сведений по его личности очень мало. Так часто бывает с теми людьми, которые тихо сидели.
— Либо со шпионами, пользующимися выдуманными личинами?
— Ну или так. Люди из ниоткуда. Англичане, к счастью, не уделяют такого уж вдумчивого внимания проработке легенды. Не устной, а путем правки всякого рода архивных документов. Хотя бы частично. Чтобы создавать эффект присутствия.
— Значит шпион…
— Не факт. Мы не можем установить. Да и вряд ли шпион бы так пил.
— Может быть был в образе?
— По пьяни можно многое проболтать.
— Ну ладно. Тебе виднее. Хм. По номеру выяснили откуда пистолет?
— Номер сбит. Везде. Но он очевидно там присутствовал. Это явно не кустарная копия.
— Красиво… красиво работают скоты… И когда мы научимся уже вот это все купировать и предупреждать? Неужели документы, которые мы захватили в архиве МИ-6 ничего не дали?
— Они не дали главного — людей. — грустно произнес Артузов. — У меня люди падают от усталости. И взять новых неоткуда. Образованных специалистов с подходящими личными качествами у нас запасных нет. И снять их неоткуда. Везде нужны и везде дефицит. Острый. И еще несколько лет не будет. У нас и до революции их было не богато, а после нее… особенно после Гражданской войны — вообще — днем с огнем не найдешь. Больше половины штата — немцы-иммигранты. Бывшие сотрудники германского сыска или разведки.
— А у англичан что, людей бездонная бочка?
— У них побольше. Сильно больше. В конце концов они тут резвились практически без укорота весь XIX век. Накопилось. Некоторые семьи несколько поколений им служили или с ними сотрудничали. Документы показали, что они способствовали, например, продвижения лояльной им интеллигенции. Тут денежку занесли, замолвив словечко. Там помогли. И люди с удобными для них взглядами потихоньку, вроде как сами, занимали все более высокие и высокие позиции. Не только в государственном аппарате, но и в общественности. Откуда и взялась интеллигенция, которая отправляющая поздравительные открытки Императору Японии после Цусимы. Думаешь, что это говно куда-то делось? Увы… Это наше все. И нам с ним десятилетиями работать, потому что говно это во многом талантливое. И отложило толстенный «культурный слой». И это — только один аспект. Маленький. Туда куда не ткни — кажется, что кругом враги. Да и нападать — не оборонять. Людей поменьше нужно, так как ты сам выбираешь место и время удара. И периметр держать не нужно.
— По этому делу есть хоть что-то хорошее? — хмуро спросил Фрунзе, который напоминанием об интеллигенции чуть ли не в депрессию сваливался.
Слишком уж много всяких вопросов в этой области ему чуть ли не ежедневно нужно было решать лично… Компромиссно. Выбирая между двух зол. И нередко не видя возможности наказать без серьезного ущерба для дела. И хорошо, если этот интеллигент просто великовозрастный ребенок, вроде Теслы. Так нет. Всякого рода мерзавцев, о которых сказал Артузов, тоже хватало. Михаил Васильевич с удовольствием бы их всех расстрелял. Своего рукой. А иногда даже казалось, что и зарезал бы. Тупым ножом. Или молотком забил. Но кем их заменить? За XIX век была выстроена очень грамотная и стройная система воспроизводства антироссийской культурной и интеллектуальной элиты, в которой патриоты шли как белые вороны. А создавать вакуум опасно. Вот и приходилось медленно, вдумчиво работать с ними с приторно вежливой улыбкой, скрывающей гримасу отвращения… не ко всем, безусловно. Хватало действительно толковых, здравых и адекватных людей. Но их было слишком мало на общем фоне того субстрата, что ему достался от Серебряного века и предыдущих эпох. Субстрата… или даже скорее субстанции… и меняться она не шибко и хотела, раздраженная требованием властей заняться уже позитивным, созидательным делом, а не продолжать вгонять людей в депрессивное и подавленное состояние тотальной безнадеги…
— Не так много списанных пистолетов этой модели. Их поставляли только в силовые структуры. И, очевидно, что этот «ствол» попал в руки злоумышленникам до начала войны. Так что, есть шанс выяснить — откуда он к ним попал.
— Если мне не изменяет память, там несколько сотен списанных. Каждый отрабатывать? Ты же говоришь, что у тебя людей не хватает.
— На производстве имеет место колебание химического состава металла. Небольшое. В зависимости от партий. Мы сейчас делаем оценку самого пистолета и опорных образцов, чтобы установить наибольшую сходимость. И понять, к какой партии он относится. А дальше количество вариантов списания должно резко сократиться.
— Ну… вариант. Что-то еще?
— Продолжаем опрашивать жильцов и пытаемся построить потенциальные места для поиска тех мест, которые посещал дядька Семен. Шпион он или его использую в темную, но он пил и волей-неволей совершал оговорки о том, куда он ходил. Вот мы и хотим эти места выяснить. Мало ли он в парке предпочитал встречаться со связным? Значит оперативники смогут среди постоянных посетителей этих парков, что выгуливают там, например, собачек, найти тех, кто его видел. Возможно тех, кто даже контактировал с ним. Тех же продавцов или еще кого. Работа сложная, но определенная надежда есть.
— Хорошо. Сроки?
— Нам нужно как минимум еще несколько дней, чтобы локализовать эти места. Сам понимаешь — опрос свидетелей — отдельная форма цирка. Десять человек опроси, видевших преступление, и получишь десять мнений. Вполне возможно, что и противоречащих друг другу. Плюс, нужно иметь в виду, что он сам мог целенаправленно врать. Мало ли?
Фрунзе помолчал, внимательно глядя в глаза Артузову. И, после пары минут паузы, спросил:
— Ты можешь гарантировать, что в ближайшие дни это не повториться? Я имею в виду покушение.
— Нет. — нехотя ответил Артузов. — Скорее всего группа, подготовившая и совершившая это покушение все еще на месте. И вероятнее всего готовит что-то новое.
— Ты предлагаешь мне всю семью держать под домашним арестом? Кабы чего не вышло?
— Да. Потому что после провала, было бы логично активизироваться по этому направлению. Вывези их на дачу. Там хороший периметр и относительно свободно. Все лучше, чем в городе в четырех стенах сидеть.
— Думаешь активизируются?
— Почти уверен. И не только в плане убийства. Я не исключаю и попыток похищения, чтобы надавить на тебя.
— Мать… мать… мать… привычно отозвалось эхо, — скривившись, произнес Фрунзе.
Английские солдаты медленно продвигались по лесу.
Осторожно.
Стараясь не шуметь.
Вслушиваясь в звуки природы. К ветру. К стуку веток от покачивающихся деревьев…
Вот что-то булькнуло слева. Видимо поднялся очередной пузырь с газом от чего-то гниющего в заболоченной низине. Вот хрустнуло что-то под сапогом нерадивого солдата. Хотя он старался. Впрочем, из-за сырости хруст оказался довольно тихий — раскисла та палочка. Размякла. Только сердцевина и хрустнула. Сдавленно так. Словно с зажатым ртом.
Впрочем, солдаты хоть и прислушивались, но внимания не обращали на эти мелочи. Уже привыкли. И искали в этом белом шуме что-то более осмысленное. Что могло бы выдать врага…
Вот на небольшой опушке мелькнул пограничный столб. От которого в обе стороны шла просека. Местами не сильно то и просматриваемая из-за камней и неровностей рельефа.
Карелия.
Удивительно красивые места.
Выходы скальных пород перемежаются оврагами с заболоченными низинами, мелкими речками да озерами или заводями. Причем почти беспрестанно. И лес еще. Много леса. Густого. Из-за чего видимость на большей части карельского перешейка хорошо если метров тридцать-пятьдесят.
Потому то такую просеку и устроили.
Хоть какая-то черта. Не перепутаешь.
Английские солдаты усмехнулись, глядя на ее беспечную ничтожность. И уверенно шагнули на нейтральную территорию.
Шаг.
Еще.
Еще.
Еще.
Вот уже и опушка противоположной стороны. И… какой-то странный металлический щелчок. Непривычный. Солдат по инерции пошел дальше, подняв ногу. Раздался хлопок. И почти сразу за которым последовал взрыв. И вой…
Это противопехотная мина-лягушка сработала, угостив незваных гостей готовыми поражающими элементами. Слева и справа тем временем раздавались аналогичные взрывы. Советский Союз подготовился и к этому испытанию…
Фрунзе и Генштаб отлично понимали, что сил крайне мало для закрытия двух направлений. Поэтому было принято решение достать со складов мины и произвести их постановку на полосе обороны. Потому что крайне немногочисленные части народной милиции, собранные тут, и еще менее многочисленные пограничники, справиться с несколькими английскими дивизиями не смогли бы. Тем более, с двумя-тремя корпусами, которыми пугала разведка…
В годы Первой мировой войны мины в современном понимании этого слова не использовались. Да, они существовали. По сути мина как средство борьбы с крепостными стенами появилась даже раньше пороха. Ибо изначально это просто подкоп под стены для их осадки и обрушения. А дальше это все только развивалось. Но медленно. И на полях Соммы или Вердена стояли многие тысячи километров колючей проволоки, но полевых мин не имелось. Вообще.
Когда они появились?
Массово — только во второй половине 1930-х годов. По большому счету Вторая мировая война стала их одним сплошным дебютом. Гранд-дебютом. Фрунзе решил немного ускорить процесс и уже к 1929 году группа Дьяконова смогла разработать несколько устройств разного назначения и принципа действия. Все испытать. И передать предприятиям для запуска в производство: без особого размаха, но серийного.
Вот этими изделиями, переданными со складов, границу на Карельском перешейке и заминировали специально обученные саперы. Их ведь тоже обучали ставить и снимать такие заграждения. В том числе — быстро.
Поражающие элементы у этих «лягушек» были мелкие, легкие. Их цель не убить. Их цель ранить. Как можно больше. Ибо один раненый выбивает сразу двух или даже трех бойцов для своей эвакуации. Ну и в тылу мороки добавляет немало…
Пограничники наблюдавшие за этим действом из секретов лишь молчаливо улыбнулись. Внезапное наступление оказалось не таким уж и внезапным — вон какие фанфары. Хотя, конечно, англичане были неосторожны, не хранили светомаскировку так, что их даже с разведывательных самолетов «срисовали». И успели своевременно подготовиться, выведя пограничников в поля. Накопление войск Великобритании ведь шло хоть и быстро, но ни день и ни два.
Англичан, впрочем, этот «дверной звонок» не смутил. И они пошли вперед. Решительно и в чем-то озлобленно.
Прям вот энергично.
Словно ожидали за ближайшими деревьями русских солдат.
И… сразу влетели в минное поле. Оно ведь не узкой полосой стояло по линии границы. Отнюдь, нет. А в глубину метров до трехсот — трехсот пятидесяти. И мины там имелись разные.
И лягушки. И направленные фугасы, присыпанные щебенкой, выступающий вторичными снарядами. И даже обычные гранаты с взрывателями типа УЗРГ, стоявшие на растяжках. Причем растяжках, поставленных на разных уровнях. Из-за чего было совершенно непонятно куда смотреть. Под ноги или выше…
Взрывы происходили почти постоянно.
То тут, то там.
Лес, казалось, ожил, и заготавливал для своих деревьев прикормку. Почвы то бедные. А тут столько органики само пришло…
Полчаса… долгие полчаса шла эта свистопляска. Пока на нескольких участках английские солдаты не вышли в чистый лес. За полосу.
По цепочке передали.
И унтера с офицерами очень быстро организовали проходы остальных солдат по этим импровизированным коридорам. Их специально оставили для минирования. Чтобы, так сказать, добрыми намерениями вымостить ту самую дорожку. Ведь так удобно, когда — вот там — взрывы, а вот там — нет. Точнее не нет, а мало, очень мало. И взрывов почти что и не было. Очевидно же куда надо идти в такой обстановке? Очевидно. Вот люди и направились…
Людей потряхивало от страха пополам с адреналином. Первый раз в таком участвовали. Но отступить ветераны Великой войны не могли. Честь не позволяла. Да и засмеются потом. Ибо там, полтора десятилетия назад, было страшнее. НАМНОГО страшнее…
Батальоны накопились.
Привели себя в порядок, компенсируя выбитых.
Выдвинули передовые дозоры, которые к невероятной радости своей обнаружили — дальше мин нет.
На лицах солдат заиграли улыбки.
Казалось, что все самое страшное закончилось. И теперь, дойдя до красных позиций они их сомнут. Ведь руководство самым тщательным образом доводило до них сведения о численности и качестве противника, занявшего оборону на этом участке. Ну о пограничниках. Но о них вскользь. Ну, подумаешь, какие-то пограничники? Когда и где они представляли значимую угрозу для линейных войск? В товарном объеме. Правильно. Нигде. Их задача в другом. Они не для большой и правильной войны. Это скорее специалисты по борьбе с бандами, чем с солдатами. Посему воспринимались они соответствующе. Как ровно место, полностью игнорируясь.
Наконец раздались команды и батальоны пошли вперед. Нестройными ватажкам. Потому что держать хоть какой-то строй в этих буераках было чертовски сложно.
Отошли метров на триста по лесу.
И тут на фоне обычных лесных звуков диссонирующим громким хлопком прозвучал выстрел. И в небо взлетела зеленая ракета. Потом еще. И еще.
— Три зеленых свистка, — одними губами, бесшумно произнес поручик пограничной стражи. — Криво усмехнулся.
Вложился, устраивая по удобнее приклад карабина.
И нажал на спусковой крючок.
Раздался сдавленных хлопок, похожий на кашель… хриплый кашель… И один из британских офицеров упал.
Еще выстрел.
Еще.
После чего поручик плавным движением покинул позицию. Отходя. Лохматый как леший в своем специальном маскхалате. Лицо тоже замазано, чтобы в этой буйство зелени и болота было не разглядеть.
Для этой операции для пограничников выделили оружие спецназа — бесшумные карабины. Те самый, что взводы ССО применяли в Афганистане. Созданные на базе Remington Model 8 под новый патрон с тяжелой дозвуковой 13-мм пулей. Способной уверенно поражать цели и на дистанция прекрасно подходящих для этих мест. Интегрированный же глушитель, по типу Винтореза, очень недурно глушил выстрел. Что затрудняло не только визуальное из-за маскировки, но и акустическое обнаружение стрелка. Этот «кашель» не сильно то и выделялся на фоне звуков леса. Из-за чего в лучшем случае было ясно направление откуда был произведен выстрел. Плюс-минус.
Выглядело это так, словно ожил лес.
Вновь.
Словно дети богини Дану вышли на тропу войны после определенного научно-технического прогресса. Что пугало и напрягало. Ветеранам Первой мировой войны не гоже было отступать. Теперь перед вот таким вот странным и бестолковым, как им казалось, врагом. Не правильным. Не настоящим. Карикатурным.
Они ринулись в атаку. Но быстро продвигаться по этим буеракам было нельзя. В принципе. Пограничники же старались стрелять с таких позиций, чтобы между ними и неприятелем был либо овраг, либо какой-то бурелом, либо завал из камней. Препятствие, иными словами. И такое, что за легкое полевое укрепление могло бы сойти, если бы не являлось чем-то природным. Что позволяло им своевременно отходить. Так что сильной драки не получилось.
Преодоление полосы минных постановок критически подорвало моральный дух даже этих, закаленных ветеранов Великой войны. И уже через несколько минут этой безумной перестрелки в лесу, они побежали. Тем более, что первыми падали их офицеры с унтерами, в которых метили отдельно. И без которых все это войско стремительно превращалось в обычное, пусть и вооруженное, стадо. Пусть даже и ветеранов.
Сначала с какими-то дикими криками назад бросились отдельные личности. Их даже свои пытались остановить, а то и пристрелить. А потом побежали все, так как паника нахлынула нешуточная. Срываясь в едином порыве словно лавина.
Понеся перед этим не такие уж и сильные потери.
Да и что там могла настрелять горстка пограничников супротив двух дивизий? Пусть и не полнокровных после того минного поля. Да, били «эльфы» метко. Но после одного-двух выстрелов меняли позиции, опасаясь ответного массированного огня. Каковой «лайми» вели очень плотный. Вот буквально заливая лес перед собой пулями, благо, что боекомплект имели расширенный, втрое.
Стреляли и шли вперед.
Сначала с каким-то интересом, а потом все больше на нервах.
Ведь несмотря на шквальный огонь по лесу англичане продолжали падать постоянно и это чудовищно нервировало. В то время как лес, на который они наступали, совсем не приносил трупов. Словно и нет никакого врага. Наступают… наступают… а толку — нет.
Конечно, пограничники тоже гибли. Заградительный то огонь довольно существенный. Но в основном их тела в мохнатой камуфляжной защите скатывались в низины. То есть туда, где в заболоченной водичке или мхе их заметить было крайне сложно. Особенно если не знать, что искать.
Лишь единицы убитых оставались лежать на относительно удобных для наблюдения местах. И на тех англичане набрасывались в порыве страха и ярости. И пытались «добить», орудую прикладами и штыками. Бездумно. Отчего особенно то и не осознавая, что и как с ними ведет бой.
Обстрел пограничников же не ослабевал. Он шел методично и относительно равномерно. В какие-то моменты отдельным личностям даже казалось, будто эти выстрелы чем-то напоминают тиканье стрелки метронома. Которую даже на йоту сбить с ее пути не удавалось.
Вот и переполнилась чаша терпения.
И побежали они. В панике побежали. Прямо на минное поле. Да не по проходам, а так… напрямик.
— Кто же их всех хоронить то будет, — задумчиво произнес капитан пограничников, наблюдая в бинокль за этим безумием. Казалось, что в лесу проходит китайский новый год и кто-то решил поджечь связки петард. Только громче обычных. Вон как хлопали…
Вечером англичане вновь подступились к это полосе.
Начали разминировать.
Но компетентных саперов у них тут не имелось, поэтому после трех суток возни и довольно больших потерь, они ограничились тем, что расставили флажки по периметру выявленных им коридоров.
Ну а что? Вполне решение.
Одна беда — эти проходы были известны и советской стороне. Ведь она сама их и создавала. Так что, когда на следующее утро началось новое наступление, туда ударила артиллерия.
Вошли войска.
Только втянулись.
И пошли прилеты.
Не очень часто. Почти в беспокоящем режиме. Одна беда — все они шли шестидюймовыми снарядами с приличной дистанции. И ложились в достаточно узкие для таких «чемоданов» коридоры. В рамках эллипсов рассеивания, то есть, орудия поставили таким образом, чтобы снаряд накрывал произвольный участок прохода без корректировки наведения.
Стреляли хитро.
Спорадически.
Из-за чего подстроиться под них не удавалось и после нескольких часов пустых игр в кошки-мышки со смертью, англичане вновь отошли…
Наступление Великобритании на Санкт-Петербург снова захлебнулось в самом начале. А его требовали на самом верху. Раздражение Франции становилось критичным. И в Лондоне хотели смягчить ситуацию, показав, что английские солдаты тоже дерутся. Но что-то пошло не так…
Столичные власти Туманного Альбиона орали по телефону на местный генералитет, грозя всеми мыслимыми и немыслимыми карами. Командование финляндской армией Великобритании орало на уже на своих подчиненных. И этот рев раненой коровы шел дальше — вплоть до рядовых. Но толку это почти не приносило.
Потому как, когда англичане подтянули свои орудия для контрбатарейной борьбы, то получили прилеты главным калибром флота. Старые еще имперские линкоры угостили двенадцатидюймовыми фугасами места скопления войск. А оба монитора, войдя в Ладогу, ударили уже оттуда. Из-за чего удалось перекрыть полностью весь перешеек. И в моменте накрыть все накопленные войска. Что, в свою очередь, сорвало и это наступление. Через несколько дней его попытались повторить по новой. Но… Генштаб развлекался как мог, используя свои крайне ограниченные ресурсы. И пытаясь протянуть время до высвобождения основных сил РККА в Ливонии. И надо сказать — немало преуспел в этих своих фантазиях, давая супротивнику качественный, вдумчивый петтинг… разогревая так сказать, перед самым важным и интимным… если, конечно, будет интерес пойти дальше, а не просто подразнить эту «англичанку», которая в кой-то веки была не в состоянии гадить…
Тем временем в порт Таранто вошел советский корабль. Контейнеровоз. Официально он вез… да не важно что. Муру какую-то, не привлекающую внимание. Достаточно интересную, чтобы ее в Италии хотели бы приобрести, особенно в силу торговых санкций, наложенных на нее Францией и Великобританией. И в должной степени безопасную, чтобы ни англичане, ни французы не попытались ее перехватить в Средиземном море.
Так-то война не была объявлена. Официально и открыто.
Да.
И Советский Союз воевал только с Латвией, Литвой, Эстонией и Финляндией. Но всегда можно решить вопросы «особым образом», если не морочить себе голову всякими формальностями. В том числе и весьма популярным в последние годы методом «вывешиванием флага» одного из этих государств над своими войсками или кораблями. Передавая их вроде бы как в лизинг. Для чего на каждом британском боевом корабле находился весь пакет потенциальных «представителей» этих стран-посредников в этой войне. Что позволяло в любой момент переобуться в воздухе.
Раз.
И британцы уже в праве брать «приз» по всем законам и обычаям военного времени.
Раз.
И они уже обычные ребята, рассекающие моря под своим обычным флагом. Хотя, конечно, так шалить никто впустую не хотел. Соблюдая какое-никакое, а приличие. Окно Овертона оно ведь открывается легко. И лишний раз в эту «форточку» просовывать слоников не стоит. Потом и не закрыть можно. А иметь против себя противников, которые также шалят не хотелось совершенно…
Корабль пришвартовался.
И его стали разгружать, ставя контейнеры сразу на железнодорожные платформы. И увозя… куда-то.
По документам в одно место, а на деле эти контейнеры отвозили в укромные места и разгружали, доставая из них современное стрелковое вооружение и боеприпасы. Различное. Советское. Включая специальное, вроде компактных пистолетов-пулеметов. Совсем уж особое, вроде тех карабинов с интегрированным глушителем, конечно, не поставляли. Но этот контейнеровоз был уже вторым кораблем, привезшим в Италию груз оружия для людей Муссолини.
Так получилось, что армия держала нейтралитет. Благодаря давлению Франции с Англией, поддержанной курией. Из-за чего его сторонники внезапно оказались слабо вооружены. В отличие от их противников. Что не просто сдерживало возможности для силового подавления всех этих итальянских «майданов», но и ставило людей Муссолини в крайне неудобное положение. Если не жертв, то очень близких к этому людей.
Это злило.
Это бесило.
Но что можно было сделать, когда вооруженные люди тебя выдавливали с площадей. Открывая огонь на поражение в случае неподчинения. К счастью боевиков, способных стрелять в безоружных, у поднятых против Бенито сил, оказалось немного. Из-за чего он еще держался. Хоть и вяло. Просто на ярости близкой к бешенству своих сторонников.
И тут им привезли «армянского коньяка». Пару контейнеров.
Отчего на площади Италии внезапно не стало душно. Потому как его ребята стали туда выходить до зубов вооруженные. И сходу открывая огонь на поражение воздавать за недели… а то и месяцы унижения. Уж у них-то после того, что пришлось перед этим испытать, моральных проблем с нажатием на спусковой крючок не наблюдалось. А учитывая критическое превосходство в вооружениях — это сразу стало сказываться на общей политической обстановке.
Сначала были подавлены крупные постоянные митинги. И по улицам городов, за которые шла борьба, покатились грузовики, набитые до зубов вооруженными людьми. В качестве патруля.
А потом малые отряды сторонников стали вламываться в издательства, что все эти дни поливали их помоями. Без всякого стеснения и зазрения совести. И доводить до них принципы свободы слова самым летальным образом.
Да и вообще пошел дым коромыслом. Из-за чего курия даже обратилась к армейскому руководству, чтобы оно вступилось. Но то не спешило с активными действиями. В том числе и потому, что все это время довольно хмуро наблюдало за тем, как Бенито и его люди дерутся практически без оружия против этих вот… которые подозрительно напоминали предателей Родины. Да — деньги. Да — гарантии. Да — угрозы личным накоплениям в банках. Только это и останавливало многих генералов от вмешательства. Тогда. Сейчас же они тыкали курию носом в условиях договора и с нескрываемой улыбкой говорили о том, что они верны своему нейтралитету…
Семен стоял у окна и курил.
Знал, что вредно. Об этом везде плакаты теперь висели. Но привычка — великое дело. И просто так отказаться он не мог. Чай из беспризорников и курить начал раньше, чем читать и писать.
Было как-то пусто.
Выходной день.
А делать-то особенно и нечего. Если бы не плавающий график, то он был с коллегами что-то организовал. А так… один. Один в большом городе.
В кинотеатр идти? Так там он уже все видел. Новые фильмы далеко не каждую неделю появлялись. И не каждый из них оказывался интересным. Даже по названию.
В театр? Как-то неловко. Он там чувствовал себя чужим и лишним. Да и дорого этого. Жена раз-два в год заставляла туда ходить из-под палки. Чтобы быть не хуже других. И было, о чем с подругами судачить. Сам же он добровольно туда вряд ли отправился бы.
На балет? Еще хуже.
В музей? Не интересно. Он там, правда, ни разу не был. Но коллеги по работе рассказывали, что ничего интересного там нет. И курить во время нахождения внутри не разрешают.
Что еще?
Скачки. Скучно. Он не азартный человек. Да и лошади… Как-то пришел посмотреть, но так и не понял, чего все так оживленно обсуждают. А ставки делать не решился — денег жалко.
Спорт? Еще хуже. Побегать самому, попинать мячик или как-то порезвиться он всегда был охоч. А смотреть за другими — скука. Да еще в окружении какой-то орущей толпы. Куда это годиться?
Вот и выходило, что особо и пойти ему было некуда. И он готовился к тому, что весь свой выходной день проведет, маясь от безделья.
Докурил.
Потушил сигарету в импровизированной пепельнице из консервной банки. Кидать за окно уже отучился. Бешенная старушка со второго этажа, что возился с цветочками у дома, его как-то за этим поймала. И, улучив момент, огрела лопатой по спине. Потому что слова ее он проигнорировал.
И что ему делать? Драться с ней? Засмеют. Ждать очередной удар из-за угла? А старушка прям лютая была и била от всей души. Вот, поразмыслив, он и перестал окурки на улицу выбрасывать. Из любви к своей спине. А то ведь неровен час и развалиться она после очередного удара черенком.
Мазнул взглядом по книге. Анна Каренина с закладкой странице не то на десятой, не то на одиннадцатой. Она там у него уже почти год уже. Специально кто-то дал почитать. Чтобы просвещался. А он… он не мог это читать. Заумно. Скучно. Нудно. И жизнь такая далекая, что тошно.
Подошел к радио.
Включил его.
Шла традиционная уже утренняя передача. Физкультурная. Сейчас пожужжат со своими махами и приседаниями, да начнут следующую — поинтереснее. Байки станут травить. Поэтому оставив ее, он усмехнулся и пошел готовить завтрак. Какой-нибудь… есть хотелось не сильно, но надо было себя чем-то занять, чтобы время не текло так медленно и вязко…
Но не успел он и заняться этими делами, как раздался звонок в дверь. От чего Семен крайне удивился. Он ведь гостей не звал и не ждал. Да и кому он мог понадобиться в такую рань? Может что на заводе случилось? И за ним прислали? Что было бы неплохо. Уж чего-чего, а скучать там никто не даст.
Подошел к двери.
Открыл замок.
Толкнул дверь, открывая и… замер. Там, в проеме стоял генеральный секретарь собственной персоной. Вот прямо как с фотокарточек газетных или портретов.
— Доброго утра. Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро. Тарам-парам, тарам-парам. На то оно и утро. — произнес Фрунзе с добродушной улыбкой. — Стихоплет из меня не важный. Но надеюсь, судить строго не будите.
— Так вы в гости? — как-то растерянно спросил Семен.
— В гости, конечно. Примете?
— Отчего же не принять? Проходите. — произнес, посторонившись рабочий и давая проход гостю.
И генсек вошел, оставляя в коридоре своих охранников.
Осмотрелся молча. И направился на кухню.
— Не с пустыми руками я. Неприлично с пустыми ходить. Вот, держите. — сказал он и поставил на стол тряпичную сумку с чем-то. — Это небольшой гостинец к столу. Как ваша жена поживает? Детишки?
— Так вроде бы хорошо. К маме деревню они поехали.
— А вы что же? Отдохнуть от них решили?
— Да не. Я бы поехал. Всяко лучше, чем вот так киснуть. Но отпуска не дают. Война. Заказов много.
— Ну да, ну да. Дело серьезное. Ну да ничего — супостата разгоним и снова все наладится.
— Может и наладится. Дай та Бог. — отметил рабочий и дернулся было перекрестится на красный уголок, да икон там не обнаружил. Оттого руку и опустил. Верно старая крестьянская привычка аукалась.
— Вы меня узнали?
— Так как же вас не узнать Михаил Васильевич?
— Я о другом. Помните, мы с вами в кабаке письмо сочиняли?
— Как не помнить, — засмущался Семен Иванов. — Вы тогда еще в … как его?
— Гриме?
— Да, в гриме были и вызвались сами себе писать послание от всех рабочих. Я, когда узнал, чуть со стыда не сгорел.
— Отчего же? Мы разве что-то дурное делали?
— Так… — не нашелся что ответить рабочий.
— С жильем же все решилось положительно?
— Еще как! Я о лучшем и мечтать не мог.
— Вот — а вы боялись. — добродушно улыбнулся Фрунзе. — Чтоб вы знали, я такие вылазки постоянно делаю. С простыми людьми общаюсь. О невзгодах их узнаю.
— А как же ваши… ну эти… как их? Они что же не говорят вам? Отчего сами то ноги топчете?
— Говорят. Но есть простое и очень действенное правило. Доверяй, но проверяй. Во всем. Всех. Вот я и проверяю. Вдруг падла какая завелась? Вдруг глаз замылился? Вдруг еще какая беда случилась? Я ведь в кабак не просто так зашел. Тоже поговорить с простыми людьми хотел. Послушать, что они говорят и какими бедами живут.
— А я говорил! — расплылся в улыбке рабочий. — А мне не верили. Говорили, что я все выдумываю.
— А и пусть болтают. Что нам с того? Собаки лают караван идет. В конце концов не на Фомах неверующих стоит этот мир.
— Тоже верно.
— Как на работе? Не притесняют? Директор то по шапке тогда знатно получил, что не уследил по жилью. Иной бы выждал, когда о вас наверху забудут, да тихо отомстил.
— Да вроде нет. Тихо живу. Тихо работаю. Как все. Никто не трогает. Словно и нет меня. Даже странно как-то.
— Ну и хорошо. Это неплохой вариант. Могло быть и хуже. Ты, кстати, учился не пошел?
— Так… — растерялся Семен, не зная, что ответить.
— Ты разве не понял, отчего тебя не трогают?
— Нет.
— Думают, что я держу это дело на карандаше. Опасаются. Так что — самое время учится. И пытаться, пользуясь такими мыслями, развиваться. По карьере идти. Али не хочешь стать мастером или бригадиром?
— Как же не хочу? Только совсем дурень того не желает.
— Вот и иди учись. По профилю. По вечерам. Всяко лучше, чем киснуть, как ты говоришь.
— Я… даже не знаю…
— Так понятное дело — не знаешь. А как выучишься — знаний поприбавится. — перебил его Фрунзе. — Впрочем, дело твое. Я ведь к тебе не за этим заехал. Поговорить хотел. Послушать что рабочие болтают. Так сказать, без лишнего смущения. А то ведь там, в кабаке многие выглядели зажато и скованно. Стеснялись. Бравировали друг перед другом. А мне ведь иное требуется.
— Да я не так уж и много знаю.
— В курилке — вся светская жизнь завода. Али ты того не ведал? Или не ходишь туда?
— Ну…
И Семен Иванов начал потихоньку повествовать. Сбивчиво. Неловко. Прыгая с темы на тему. И больше говоря не о глобальных вещах, а о мелочах. Обычных жизненных трудностях.
Кто с чем сталкивается.
Кто как это решает.
И так далее.
А Михаил Васильевич сидел и на ус мотал. Иногда делая пометки у себя в блокнотике. Так как именно это ему и требовалось.
Он очень хорошо знал, что в конце 1950-х годов, когда Хрущев затеял реформу Совнархозов, вскрылась одна грустная вещь. Оказалось, что Госплан планировал к строительству что-то свое и строго под нужды верховного правительства. С интересами же народа это «что-то» соотносилось очень относительно. На местах же, получив власть самостоятельно решать, что, где и когда строить, бросились возводить жилые дома, магазины и прочие объекты бытовой инфраструктуры. Наплевав на всякие указивки сверху. Благо, что теперь было можно.
Понятно, что кроме вполне объективного социального заказа было и стремление к укреплению национальных элит на местах. Но это совсем не исключало того факта, что Госплан играл в слепого и глухого акына. И планировал сферического коня в вакууме ради достижения им светлого будущего. Желательно завтра. А народ? Какой народ?
Фрунзе только диву давался степени невменяемости и низкой проработанности планов, которые ему как генсеку регулярно подавали на рассмотрение. Ведь Госплан в этом варианте истории никуда не делся. У него правда функции несколько изменились. И вместо создания детального плана, он прорабатывал стратегию развития. Рекомендательного характера. Однако он был.
И кроме такой стратегии занимался разработкой инвестиционных программ. Например, по освоению какого-то месторождения. Сколько-чего надо. По производству — да — все относительно нормально. А вот по быту работников — беда. Словно и нет там этих людей. Словно вместо людей там юниты какие-то из какой-то компьютерной стратегии. Которые нуждаются в минимальном… всем минимальном. Иной раз казалось, что не под людей планировали, а под осликов или коров.
Он их за это жестко Госплан критиковал.
Тот потихоньку развивался.
Учился.
Рос над собой.
С каждым разом создавая все более и более продуманные проекты. Но в какой-то момент генсек поймал себя на мысли, что специалисты Госплана выдумывают потребности и желания людей. По себе. По брату. По свату.
Проверка показала — так и есть.
Но ругать их было не за что. Никакого внятного и объективного механизма и тем более механизмов для выполнения такой работы у них не имелось. Да, существовала традиция жалоб и обращений. Но это лишь капля в море, причем капля с одного из края моря проблем.
Его убеждали в том, что в целом — нормально все. Что если люди не жалуются, значит все нормально.
Порочный путь.
Опасный путь.
Ведь не обо всем можно говорить в публичном поле. Хватало и стыдных или табуированных тем, которые никуда при этом не деваются. И если ими не заниматься, то начинают нарывать. Вот Фрунзе и захотел самому пощупать ситуацию. Отправившись в небольшое турне по простым людям.
Так-то вылазки в город под гримом он уже не делал. Уже больше года. Слишком опасно. Ограничившись внезапной проверкой объектов. Но это же не то. Это другой уровень контроля. Не низовой. И понять, насколько адекватна внутренняя политика потребностям людей, с помощью таких поездок, не удастся. Вот и пришлось ездить по отдельным персонажам для приватных бесед…
— Ты ведь мне в тот раз сильно помог.
— Я?
— Конечно. Ты. — кивнул Фрунзе, — принимая чашку чая, заваренную Семеном. — Человек слаб. При всем желании все знать и видеть не может. Оттого и человек, а не Бог. И вопрос жилья рабочих меня, как наркома обороны не то, чтобы не интересовал… нет… я о таких вещах даже и не думал. Мне было намного важнее, чтобы на военных заводах производство поднималось. Чтобы технология соблюдалась. Чтобы качество росло, а издержки падали. Ну и так далее. Совсем иной пласт интересов. А ты, задав правильный вопрос, заставил задуматься. Ведь от того, как люди живут, зависит и качество их труда.
Семен Иванов даже не нашелся что и ответить. Его слова генсека удивили до крайности. Это ведь что получалось? Неужели из-за одной его жалобы началось массовое жилищное строительство? Неужели даже один голос может так много, поданные в нужное время в нужном месте?
— Внезапно оказалось, — продолжал Фрунзе, — что те, кто должны были отвечать за этот вопрос, делали это не должным образом. Не бездельничали. Нет. Они просто специально стремились к тому, чтобы люди у друга на головах жили. Чтобы своего жилья у людей не было. И имущества, чтобы у них не имелось. И вообще все что можно перевести в класс общего… общественного. Их послушать — то даже жен и детей.
— Неужто?
— Увы… дурь. Сам понимаешь. Куда это годится? Но они именно так видели цели революции. Даже несмотря на то, что рабочие, интересы которых эти безумцы должны были представлять, желали совсем иного. Вот, утонув в своих навязчивых идеях, эти вредители и трудились не покладая рук. Ломая нам с вами всю жизнь. А остальные чиновники сидели на своих местах и видели только свои задачи. У них ведь своя работа. И… так бы мы досиделись до полной ручки, загнав трудовой народ стоя в совершенно изуверское состояние. Так что — благодарю.
— Так если нужно, я еще могу что-то спросить, — обескураженно произнес рабочий.
— Так спрашивай. У нас есть полчаса. После чего я поеду. Дела.
И Семен Иванов… растерялся.
Выпало у него все из головы. В том числе и наболевшие вопросы. Все. Только дурь всякая в голове и осталась да на язык просилась.
Так и проболтали о пустом.
После чего Фрунзе попрощался и удалился.
— Михаил Васильевич, быстро вы, — произнес начальник охраны, когда генсек вышел из подъезда.
— Скучно, — тяжело вздохнув, ответил он. — Не разговор, а переливание с пустого в порожнее. Совсем он растерялся. Совсем оказался не готов.
— Но вы сами же и говорили, что будет так.
— Говорил. Но надеялся, что какие-нибудь интересные мысли или замечания примечу. Видно не с каждым такое пройдет. Ему остроты взгляда не хватает. Живет как в тумане. Внезапно оказалось, что, работая руками, он даже не пытался думать. Наверное, к таким и заезжать не стоит. Хотя… не знаю, нужно подумать.
— Сожалеете, что приехали?
— О нет… нет… он ведь теперь болтать начнет. Рассказывать, что к нему лично Фрунзе приезжал. Спрашивал о том, как живет, как поручение его выполнили.
— Так не поверят же.
— Не поверят. Но болтать все одно будут. Такие слухи очень полезны. Особенно сейчас, когда враг предпринимает решительные усилия по дестабилизации тыла. Слышал же, что я де, в бункере сижу и носа не высовываю из него?
— Как не слышать?
— Вот. С этим нужно бороться. А как бороться? Запрещать такое говорить? Ну это же смешно. Нужно замещать другими слухами. Более интересными и живыми. Так что поехали дальше. Кто у нас следующий?
Начальник охраны что-то ответил, подсмотрев в блокнот. Но генсек замер, словно громом пораженный. Он вспомнил слова жены. Он ведь опять занимался не чем иным, как укреплением культам своей личности. На уже новом принципе. С таким подходом не удивительно, что…
— Слушай, — произнес Михаил Васильевич, перебивая начальника охраны. — Мне тут шепнули крамольную мысль, будто меня царем кличут за глаза.
— Императором, — поправил его собеседник.
— И часто?
— Бывает. Сам слышал и ни раз. В магазинах иной довольно оживленные разговоры. А что?
— Да нет… ничего. Поехали… — ответил Фрунзе и погрузившись в машину замолчал. Ему было над чем подумать…
Следующим объектом был прораб, что работал на возведении нового жилого дома эконом-класса. И Михаил Васильевич планировал послушать о том, как ведутся работы на этом уровне осознания. Заодно навестить случайного знакомого, с которым в рюмочной познакомился при обстоятельствах схожих с этим Семеном.
В сегменте эконом-жилья строили пока блочные дома. На панельные дома еще, к сожалению, а может и к счастью пока не перешли. Тут как посмотреть. Хорошие многослойные панели делать пока не научились. А плохие годились для жилищного строительства также как собачья будка из-за крайне низких эксплуатационных качеств. Да и парк тяжелых грузовиков, без которых массово с панельками не развернуться, оставлял желать лучшего. Не все такие авто шли в армию. Уже не все. Но пока их все одно — не хватало. Нарасхват они были. В драку. Так что — первое поколение массовой экономичной застройки только набирало свои обороты. И до второго было не так чтобы и близко. Лет пять, не меньше…
После прораба Фрунзе ждала балерина. Но не для тех целей, о которых истинные гусары могли бы подумать. А для разговора об искусстве. И так до самого вечера. Часа-полтора. Следующий…
День визитов.
День наблюдений.
День пиара.
Главное в этот день было опережать слухи и не повторяться. Чтобы враги, у которых без сомнения в столице все еще оставались и наблюдатели, и исполнители, не успели отреагировать. Слухи же… Фрунзе был уверен — этот Семен не далее, чем через час разболтает кому-то о визите самого генсека. Его высмеют. И так пойдет-поедет. А где-то дня через два-три слухи, пущенные разными людьми, начнут пересекаться. И без всякого сомнения трансформируются. Смех уйдет, сменившись оживлением. И ожиданием.
А уж как возбудятся всякого рода чиновники, осознав, что напрямую на самый верх может уйти информация. Мимо них. В обход. В том числе и та, которую они хотели бы… утаить что ли или умолчать. Что также добавить живости моменту. Бодрости.
И Артузов очень рассчитывал, что это позволит вынудить вражескую агентуру шевелиться и суетиться. Чтобы во время следующей волны визитов, ликвидировать генсека. А то она после тех взрывов бензовозов как-то затихла. Так что эти визиты убивали разом целую толпу зайцев. В лучших традициях барона Мюнхгаузена. Хотя нет. Он там шомполом уток бил. Или что-то в этом духе…
— Встать! Суд идет! — громко рявкнул чей-то голос и Лев Давыдович поднялся со своей лавки.
Расследование наконец подошло к концу и удалось сформировать одно большой дело, объединив в него целую плеяду малых. Где-то может быть и надумано, но во всяком случае — не голословно…
Начался большой процесс.
Грандиозный просто.
Который проводился открыто и публично. В том числе и потому, что он рассматривался как важный пиар-шаг на международной арене. Направленный на дискредитацию врагов Союза…
Несмотря на боевые действия в Ливонии и Финляндии с Францией и Великобританией дипломатические отношения Советский Союз не прерывал. Официально войны между этими странами не велось. И, в принципе, поддерживалась определенная игра в подобие приличий.
Вся планета была в курсе, что в Ливонии советские войска разгромили французские и английские. Но официально говорили о том, что Союз там побил армии Латвии, Литвы и Эстонии. Даже про добровольческие формирования никто официально не болтал лишнего. Разве что вскользь. Зачем? Кто желает и так все знает, а остальным тревожиться совсем ни к чему. Да и удобно это для формирования определенного общественного мнения, когда большой и сильный Союз бьет маленьких и слабых «прибалтийских тигров». Так что вся эта война велась в публичном поле очень забавно. Почти что вежливо и деликатно. На словах — одно, на деле — второе, в планах — третье. Словно классические войны Нового времени вроде войны за Испанское наследство или Австрийское. И какой-то явной ожесточенности в риторике не наблюдалось. Просто деликатное фехтование. Да, с заказными убийствами и терактами. Да с определенными пакостями на уровне диверсий. Но это и раньше случалось. Посему из общего образа вся эта грязь не выбивалась.
Получилось так почти что случайно.
Англичане и французы и хотели бы увлечься с грязной болтовней, да журналисты их, после чистки, ставшей широко известной в узких кругах, не рвались. Выводы все сделали правильные. И… найти журналиста, который готов был поливать Союз помоями оказалось крайне непростой задаче. А даже если такой появлялся, то коллеги по цеху сразу же ему на ушко докладывали обстоятельства. После чего он тут же сдувался. Ведь деньги деньгами. А жизнь жизнью. И поверить в то, что правительство Франции или Великобритании станет очень уж дорожить жизнью каждого отдельного журналиста никто из них не мог. Да и не пытался, ибо это даже звучало абсурдно.
Оттого и буксовала привычная уже английская да французская истерика, которые в своем обыкновении раздували с XIX века. Союз же этим делом заниматься и не пытался. Зачем? Клеймить в чем-то противников глупо во время войны. Ну поорешь. Ну покидаешься фекалиями. Но потом ведь война закончится. А ничто не может идти вечно. И ты пойдешь с этими противниками торговать или еще как-то сотрудничать. С теми самыми, кого ты совсем недавно клеймил и смешивал с грязью. И как ты после этого будешь выглядеть? Правильно. Глупо. Очень глупо. Как дерьмо. А репутация такая штука, что ее легко потерять и сложно заработать.
Расчеловечивать врага и нагнетать имеет смысл только в двух случаях. Или ты понимаешь, что «потом» для тебя не будет и, проигрывая ты пытаешься как можно сильнее хлопнуть дверью. То есть, «уходя гасите всех». Или идет тотальная война на уничтожение тебя, и тебе нужно мобилизовать все что только можно. Во всех остальных случаях — это тупик. Более того — прекрасный способ самому себе подложить свинью… грязную, вонючую свинью…
И в данном случае не было ни того, ни другого.
Да, англичане и французы хотели провести государственный переворот в Союзе. С тем, чтобы свергнуть Фрунзе. Да, они стремились к расколу и ослаблению страны. Но в этом цель войны мало чем отличалась от аналогичной войны между Вилларибо и Виллабаджо в каком-нибудь 16 или 18 веках. И никто не хотел именно что физического уничтожения населения для освобождения так сказать жизненного пространства. Из-за чего подобные войны и не носили характера явного и системного ожесточения. Во всяком случае — несравнимо ни с первой, ни со второй Мировыми войнами.
И это хорошо. И это правильно.
Почему?
Так ведь война — это продолжение политики иными средствами. А политика — это искусство управления. Управление чем? Правильно, хозяйством. То есть, экономикой. Вот и получается, что война — это просто акт хозяйственной деятельности. Конечно, если ты дурак или под веществами, то да, можешь увлекаться всякими глупостями. Но вообще то война — это способ решения хозяйственных задач силовым путем. Не больше и не меньше.
И Фрунзе это понимал отчетливо.
Поэтому и не стремился раздувать пустую волну всеобщей истерии и ненависти, хотя и мог. Дурное дело, как известно, то нехитрое. Другой вопрос, что ударить по тылам неприятеля через дискредитацию личностей в администрации было и интересно, и полезно, и выгодно.
Ради чего этот процесс и затевался.
Михаил Васильевич мог давно закрыть всю эту историю, просто проведя всех задержанных через закрытые слушания. И тихо расстреляв. Ибо было за что. А приличную часть мог бы и по несколько раз расстрелять, если бы в реальности существовали некроманты и осужденных можно было воскрешать после казни.
Но нет.
Он не спешил.
И расследование продолжалось.
Дела росли.
Дела срастались-объединялись. И формировались в нечто поистине грандиозное…
И вот — первый день публичного слушания. В зале суда масса журналистов со всего света. Идет запись на кинопленку. Идет радиовещание. Прямое.
Причем не только на территорию Союза, но и за его пределы.
Зачем?
Никто пока не знает, но тот же Муссолини наготове. Он понимает — Фрунзе не пойдет на такой шаг, если ничего не задумал. В Париже и Лондоне — тоже напряжены…
Михаил Николаевич был вынужден присутствовать на этих заседаниях суда. Но сам не выступал. Он занимал позицию арбитра, наблюдающего над действом.
Выступали другие.
И начали эти другие издалека — с обвинения Троцкого в измене Родине. Что звучало достаточно… неожиданно что ли. Ибо любого революционера в общем-то под эту статью можно подвести без каких-либо хитростей да манипуляций. Отчего даже сам Лев Давыдович растерялся.
А вот дальше началось интересное. Потому что это обвинение требовалось как ядро, на которое впоследствии, как на снежный ком, стали наматывать дела остальных. Подтягивая и расширяя обвинение. Зачитывая заключение комиссий. Результаты эксгумаций. Показания свидетелей. И так далее. Уже через час работы суда стала проступать монументальность дела от которого заерзали очень многие.
Общая линия обвинения пыталась доказать, что в ряды революционеров «затесались» враги. И что преследуя интересы Финансового интернационала, они стремились разрушить Россию и вогнать ее в наибольшую разруху. И, вместе с тем, разжечь пожар Мировой революции, дабы он охватил всю Европу.
Зачем?
Не секрет. Чтобы поставить самую развитую часть планеты в долговое рабство. То есть, помочь Финансовому интернационалу установить свою власть и мировую гегемонию. И что деятельность этих революционеров не имела ни малейшего отношения к борьбе за благополучие трудового народа. Который они стремились ограбить и вогнать в полное ничтожество. Воспринимая просто как дрова… как топливо… как ресурс… не больше…
И в процессе всплывали имена… очень неприятные имена различных европейских чиновников. Ведь пришлось углубиться в прошлое. Ибо хвосты событий Гражданской войны и последующих событий уходили в былые годы. Откатывались до революций 1917 года и уходили дальше — в дела Мировой войны. По полочкам там все раскладывая. Кто, куда, как, кому и сколько заносил, чтобы ее начать. Как нагнеталась обстановка в России, чтобы ее «правильно» закончила. И как за это платили простые люди. Касаясь и других держав в том же формате, но минимально и делая акцент на Великобритании и том, как она пыталась выкрутиться — дабы «не делиться победой». И как этой алчностью пользовались игроки от Финансового интернационала.
Пошли и дальше.
Подняв дела Русско-японской войны. И даже местами добирались до событий эпохи Александра II. Указав, например, на очень странную избирательную тактику эсеров, выбивавших царских чиновников по хорошо наблюдаемому принципу. Стараясь убить как можно больше дельных людей, большинство же чиновников мерзавцев и злодеев демонстративно не трогая. То есть, просто и доходчиво показав, что душевным порывом простых эсеров пользовались продажные мерзавцы…
Но это все экскурсы.
Детальные, да.
Увлекательные, очень.
Но экскурсы.
Главными же выступали события Гражданской войны. Грязной, мрачной и мерзкой по определению. Однако обойти ее никак было нельзя. И тут то обвинение развернулось.
Например, Троцкому вменили геноцид русского народа. Ведь именно он стоял у руля силовых операций, когда подавлялись крестьянские восстания. Например, на той же Тамбовщине. Но это был лишь один эпизод. Один маленький эпизод, который тонул в целом море иные…
Самым вкусным же оказалось перечисление поименно тех людей, которые помогали вывозить из России награбленное. Как по линии Свердлова и далее Коминтерна, так и Троцкого и его родственным связям. Да с указанием конкретных сумм. Что стало возможным только из-за тотального кризиса в США. Банки рушились. Многие влиятельные банкиры подались в бега. Поэтому купить «внутреннюю кухню» с подробным учетом поступления награбленных средств оказалось несложно и недорого. Строго говоря, если бы не эти документы, очень многое в обвинении оказалось бы шито белыми нитками. Но справились…
Люди же советские, слушая по вечерам эти ужасы, зверели. Им ведь прямой эфир слушать было не с руки. Трудится надо. Поэтому им по вечерам включали передачу с выборкой лучшего.
Да и по остальной Европе было не лучше. Люди примеряли эти события на себя, на свои страны и находили слишком много параллелей. Скорее даже излишне много.
Уж что-что, а разбор этого процесса шел чуть ли не в реальном времени. И если поливать Союз помоями никто не спешил из журналистов, то вот тут они буквально дрались за публикации. И каждое утро начиналось в газетах с обсуждения вчерашнего заседания. Особенно если оно как-то касалось европейских стран.
А оно касалось.
Каждый день.
Больше всех, впрочем, доставалось англичанам. Специально. В материалах дела хватало компроматов на всех. Но озвучивали, конечно, в первую очередь вещи так или иначе, связанные с Туманным Альбионом. Стараясь показать его тесные и глубокие связи с Финансовым интернационалом. И что, по сути, он был не столько жертвой, сколько подельником, которого кинули…
Пару раз давали слово и Троцкому.
Лично.
И он выступал с пламенной речью, стараясь как можно сильнее перевести стрелки. И выставить себя жертвой мошенников.
Оправдываться говоря, что «это не я» после озвученных фактов он даже не пытался. Глупо. Да никто и не поверит. Поэтому он давил на то, что его вводили в заблуждение люди из его ближайшего окружения. Он, де, честный революционер. А они — мерзавцы! А то, что пользовался чужими деньгами, так на благо трудового народа же. И ему было плевать на то, ради чего эти деньги ему давались. Мало ли у кого какие иллюзии?
Другим тоже давали слово.
И они вели себя аналогично, пытаясь перенести тяжесть вины на чужие плечи. Что выглядело низко, мелко, мерзко и противно. Во всяком случае именно такую реакцию вызывали эти оправдательные порывы. На что и был расчет…
Неделя.
Добрая неделя этого спектакля.
Она достигла апогея и люди стали уставать.
Во всей Европе говорили только о процессе. А и так общеизвестные факты, которые на нем были озвучены, начали давать результат. Истеблишмент вступал в новую эпоху большой драки, стараясь пользуясь моментом подсидеть и сожрать своих конкурентов. Ведь у многих рыльце было в пушку, что породило определенное оживление…
Громче всех трубил, конечно, Муссолини.
Эта атака на англичан позволила ему на ее волне ударить по Курии. И начать ее клеймить за «сделку с Дьяволом». Что вкупе с решительными действиями его вооруженных сторонников в целом сумело переломить обстановку в Италии. Которая менялась буквально на глазах… по часам…
Мафия, которая выступала главным силовым крылом его противников, просто испарялась. Он и раньше с ней не нянчился, теперь же просто выбивал подчистую, стараясь уничтожить как класс, физически. Даже там, где повода вроде и не было. А обычные протестующие — они не представляли значимой силы, даже если их удавалось вывести много. Впрочем, выводить их становилось все сложнее и сложнее.
Отчего область за областью возвращалась под его контроль. Город за городом. А вместе с тем менялась риторика курии. Становясь все мягче и осторожнее. Что, впрочем, ни на что не влияло. Он-то не забыл то, что они говорили. Он не забыл то, к чему они призывали.
И самые прозорливые из кардиналов уже осторожно выезжали из Италии. Кто на лечение, кто в командировку… но почему-то все больше в Парагвай там или Бразилию, или еще куда подальше. И с членами семьи. И с самым ценным имуществом, распродавая недвижимость в Италии. Негласно. По бросовым ценам…
Фрунзе же, добившись своих целей, дал отмашку и процесс довольно быстро закрыли. Там уже было озвучено достаточно. И нагнетать дальше становилось попросту опасным. В том числе и из-за того, что можно увлечься. И зайти слишком далеко. Придя к тому, что в глазах простого народа все революционеры окажутся злом. Доказательств то, по сути, хватало. А это было лишним…
— … признать виновным! — громко произнес судья, завершая зачитывание приговора. — И приговорить к смертной казни через повешение.
Троцкий выслушал приговор. Побледнел. Пошатнулся. Но устоял на ногах и не рухнул на лавку…
— … признать виновным! — также громко прозвучал приговор Тухачевскому.
— … признать виновным! — завершился приговор остальным. Включая тех, кто уже был покойником. Так, среди прочего, осудили Свердлова и ряд других деятелей. Не трогали только Джугашвили по личной просьбе Фрунзе. Сказывался определенный пиетет к Сталину, который сдерживал Михаила Васильевича от ликвидации своего противника. Что было бы и логично, и правильно. Но… не мог Фрунзе переступить через тот насквозь мифологизированный образ, созданный и вбитый в его сознание. Ни сейчас, ни тогда.
— Торжествуешь? — хриплым, нервным голосом спросил Троцкий, когда к его камере подошел Фрунзе. — Пришел поглумиться?
— Просто посмотреть в глаза.
— И что ты там видишь?
— Страх. Ты ведь боишься смерти. Стольких убил, а сам боишься.
— Любой человек ее боится и не спешит приблизить.
— Тухачевский стойко принял приговор. И Ворошилов. И многие другие. А тебя вон — трясет как осинку.
— Когда?
— Когда тебя повесят?
— Да. Скорее бы.
— Сначала по законам Советского Союза ты будешь вправе подать апелляцию. И мы подождем. Потом еще что-то придумаем. И камеру тебе дадим такую, чтобы ты видел казни других.
— Зачем? — скривился Лев Давыдович.
— А то ты не знаешь?
— Не знаю. Мы ведь могли бы договориться. Зачем все это? Столько прошли вместе… и теперь… я не понимаю…
— Договориться?! После того, как ты меня подставил в Крыму? После того, как ты меня подставил на Украине? О нет. Мы с тобой ни о чем договориться бы не смогли.
— Но мы не могли оставить их в живых!
— Кто знает? — пожал плечами Фрунзе. — Во всяком случае ты все сделал так, чтобы я оказался в глазах общественности человеком, который не держит свое слово. Это был прямой удар по репутации. Нетрудно догадаться, что таким образом ты меня пытался задвинуть. А то слишком много популярности и влияния набрал. Не так ли?
— Ничего подобного!
— Ну конечно…
— Не веришь?
— Тебе? Нет.
— Какой ты злопамятный… — покачал головой Троцкий. — Коммунисту таким быть негоже.
— Чья бы корова мычала.
— Может быть все же договоримся?
— О чем? — усмехнулся Фрунзе. — После этого процесса?
— Повесить вместо меня кого-то другого не великая сложность. А я…
— А ты что? Спрячешься где-то и будешь всю жизнь трястись от мысли, что тебя раскроют? Или объявишь, что сбежал? Или скажешь людям, что обманул меня? Что ты?
— Я буду тихо сидеть в Мексике.
— Не смеши мои подковы. Ты сможешь сидеть тихо, только если тебе язык вырвать. Да и то — жестикуляцией сумеешь шуму развести.
— Я сдам тебе все и всех.
— А нужно ли мне это? — усмехнулся Фрунзе. — Да и что ты такого знаешь? Где деньги лежат? Так их уже переложили. Имена? Ты их и так все сдал. А кого не сдал ты, тех сдали другие. Разговорчивых то хватало.
— Я…
— Хватит.
— Прошу! Давай договоримся!
Фрунзе глянул на Льва Давидовича и усмехнулся.
Троцкий не был трусом. И неоднократно за время революции и последующей Гражданской войны проявлял смелость. Иной раз даже отчаянную. Но прошло время. Обстоятельства изменились. Да и он сам размяк, расслабился, изменился. Кроме того, под пули идти не на виселице умирать. Оттого и мужественно принять свою казнь он не мог. И чем дальше, тем сильнее его это накрывало. Ведь повешение — не только позорная казнь, которую традиционно применяют для разбойников, но и весьма болезненная. Мучительная. Самая мучительная из обычных. Особенно если ее проводить правильно. И уж что-что, а это он прекрасно знал…
— Договоримся? — тихо произнес генсек, смерив собеседника ТАКИМ взглядом, что он понял — попал. Вот теперь он точно попал. Ибо столько презрения, ненависти и отвращения он мог бы себе и представить.
Впрочем, Михаил Васильевич дал волю эмоциям лишь на пару секунд. После чего взял себя в руки, став выглядеть как обычно. Улыбчиво и располагающе. Что Троцкому совсем не понравилось. Он отошел к стенке и тихо, сдавленно прошептал:
— Не надо. Чтобы ты не задумал — не надо.
— Неужели ты больше не хочешь избежать виселицы?
— Нет. Прошу. Пусть меня повесят. Просто повесят.
Михаил Васильевич ничего не ответил.
Лишь многообещающе улыбнулся и ушел. А через день осужденных повели на процедуру проверки. Крайне неожиданную. Собрав целую комиссию от патриархата РПУ во главе с патриархом. И переодев в чистую, единообразную одежду заключенных. Ну… относительно чистую. Во всяком случае пропитку этой одежде сделали правильную. И когда на проверку на самых значимых осужденных начали брызгать святой водой, произошло чудо… самовозгорания. Как тогда. Когда вспыхивали упыри. Прямо при всем честном народе…
И Троцкий в этой плеяде шел далеко не первым. Одним из последних, чтобы как можно больше натерпеться страха. Чтобы видеть, как-то один, то другой вспыхивали и сгорали заживо. Но не подряд, а совершено спорадически. Непредсказуемо. Разве что всех, кто вспыхивал, объединяла тяжесть совершенных злодеяний. Которые не искупить и несколькими казнями, если бы таковые было можно провести, воскрешая убитого.
Загоревшихся не тушили.
Их сразу палками оттесняли в сторону, в специальный загон, давая в полной мере насладить всей гаммой чувств от сгорания живьем.
И с каждым шагом Лев Давидович бледнел все сильнее и сильнее, хотя давно уже было некуда. Итак, как полотно. Ибо понимал, что его ждет. Надеялся на то, что пронесет. И его мозг отказывался понимать и принимать происходящее. От святой воды люди не загораются. Это невозможно. Это безумие! Бред! Сказки! Абсурд!
Но они вспыхивали!
И все его существо охватывал ужас. Ибо он вспоминал, как о своих делах, так и увлечениях кабалистикой. И не только. Вдруг это как-то аукнется? Или… может… что-то еще? И ту улыбку Фрунзе. Тот ведь явно что-то знал и устроил это все не просто так…
Страх и сомнения терзали его тем сильнее, чем ближе он был к этой проверке. А тут еще и странная прохлада. Пасмурный день. Раннее утро. Не вспотеешь. Скорее даже зябко…
Вот в мегафон объявили его имя. Не псевдоним, а как его по-настоящему звали.
Вот священник опустил венчик в чашу со святой водой.
— Нет! Не надо! — не выдержав, закричал Троцкий, попытавшийся дернуться.
Но тот умелым взмахом осенил его крестным знамением.
И…
Одежда на нем вспыхнула удивительно горячим пламенем.
Его охватила боль. БОЛЬ! От ощущения сгорания кожи на большей части тела.
И он истошно заорал голосом полным ужаса…
Секунду спустя сотрудники умелыми движениями с помощью палок оттеснили его в сторону. Туда — на площадку с горящими и сгоревшими. Но ему было уже все равно. Он уже не соображал. Все его тело охватило огнем. Волосы с треском и вонью испарились, да и от одежды ничего не осталось — сгорела удивительно быстро. А он сам упал и начал кататься по земле. Но горело уже тело. Занялся от высокой температуры подкожный жир…
И за всем за этим наблюдал стадион. Целый стадион зрителей, пришедших сюда ради любопытства. Слухи про упырей давно ходили. Но тут… вот… появилась возможность лицезреть это своими глазами.
Расстояние было достаточно далеким. Поэтому особых деталей не разглядеть. И все, что им удавалось наблюдать, это то, как некоторые люди, вспыхивали от воды, освещенной в их присутствии. Очень немногие. И выглядело это на удивление натурально… и страшно…
Еще более страшным выглядело то, как ловко с ними управлялись сотрудники органов государственной безопасности. Как отталкивали в сторону. Как давали погореть-поорать. А потом ловко тушили тела из огнетушителя, когда те прекращали дергаться. И также ловко вбивали им в сердца деревянные колья.
— Осиновые! — со знанием дела произносили некоторые обыватели. Хотя также, как и другие могли лишь гадать. — Чтобы не восстал!..
— Приветствую, — произнес Фрунзе, протянув руку.
Филипп Петен ответил, как словом, так и рукопожатием.
Причем без лишней натянутости.
Он смотрел на своего собеседника совсем иначе, нежели бы это было раньше. После Ливонской кампании и недавнего судебного процесса поводов недооценивать правителя Советского Союза у лидера Франции не было. Скорее наоборот.
— Прошу, — махнул рукой Михаил Васильевич, приглашая француза к небольшому импровизированному пикнику. — В нашей жизни так много работы, что было бы преступно терять шансы на хоть какое-то развлечение.
— Пожалуй, — согласился Петен, едва заметно улыбнувшись. — Вы, я так понимаю, хотите договориться.
— Договориться? О нет. Мы просто посидим. Выпьем вина. Скушаем что-то вкусное. Поговорим. И возьмем паузу. И если, хорошенько поразмыслив, у нас появится желание, то уже потом — да — можно будет договариваться.
— Не хотите спешить?
— Вы понимаете… с одной стороны время работает на меня. Но даже если это было бы не так, то я уже имел неудовольствие договариваться с теми, кто этого не желает. Сразу после Польской кампании я пришел к ряду договоренностей с послами Франции и Великобритании. Не удивлюсь, если вы о них даже не в курсе. Ибо ни Париж, ни Лондон даже не пытались соблюдать их. Взять хотя бы войска в Ливонии или Финляндии. Это прямое нарушение договоренностей. И допустить, чтобы эти территории были хотя бы нейтральными, не говоря уже о враждебности — значит поступиться нашими национальными интересами. О чем я и ему говорил, найдя полное понимание. Но мы ведь с вами видим, что посол уверив меня в том, что Париж станет соблюдать интересы Москвы, оказался не более чем пустомелей. Не так ли?
Петен промолчал, но по его выражению лица стало ясно — он в курсе.
— И вот теперь представьте. Я снова сажусь и о чем-то договариваюсь. Теперь уже с вами. Да, вы не посол, вы серьезный человек. Но как это будет выглядеть? Какой смысл договариваться с теми, кто не соблюдает свои слова?
— Понимаю, — согласился Анри, кивнув.
— Вероятно не понимаете. Поясню. У меня, как и у вас, есть определенные обязательства перед моим народом. И оказавшись вновь в ситуации, когда нами так пренебрегли, нам придется развернуть определенные действия. Военно-технического характера. Ибо спускать публичные оскорбления — верная дорога на свалку истории. Не так ли?
Лидер Франции молча кивнул. Присаживаясь на раскладной стульчик. Причем выражение лица его было очень сложным. Такой прозрачный намек на то, французам дадут по жопе, если они снова нарушат данное слово… Он от такого подхода как-то даже растерялся. Подобного никто и никогда себе не позволял.
Фрунзе первый.
Причем, в контексте успеха военной кампании в Ливонии и общей обстановке — его угроза выглядела достаточно неприятно. В Париже ведь в руководстве армии творилась настоящая паника. ТАК разгромить их экспедиционный корпус! Никто и помыслить не мог, что подобное возможно. Ну вероятность поражения — да, допускали. Но с тяжелыми боями. А тут… как пьяную портовую шлюхи разложил… И это пугало. Нет. ПУГАЛО. Ибо внезапно в Париже осознали, что если Союз проведет мобилизацию и выступит войной, подтянув своих друзей, то у них нет ни малейшего шанса. И что горькое поражение 1870–1871 годов окажется еще благоприятным исходом.
Впрочем, на внешности Петена это почти никак не отразилось. Он был спокоен. Разве что чуть более бледен, чем обычно. Фрунзе же, зная о настроениях в Париже, в каких-то бурных эмоциональных реакциях и не нуждался. И так было все понятно…
— Кстати, как вам кампания в Ливонии? — спросил он, нарушая затянувшуюся паузу. — Уверен, что ваши аналитики почерпнули там массу полезной информации и выводов. Как по мне — прекрасная экспериментальная площадка.
— Вы думаете? — несколько растерялся от такого поворота Филипп.
— Разумеется. Только не говорите мне, что Великая Франция собиралась там воевать в полную силу. Я не поверю. А вот обкатать новые вооружения и тактики — да. Очень на то похоже.
— От вас ничего не утаишь, — осторожно произнес Петен, глаза которого, впрочем, выдавали совсем иное.
— А если серьезно, то… Я не знаю, что вам там рассказывали эти англичане, но, признаться я был немало удивлен грандиозностью планов, равно как и их наивностью. Да-да. Я видел подробный план операции загодя. И передали его мне… — генсек сделал паузу, — впрочем, это пока лишнее. На что вообще вы рассчитывали в этой авантюре?
— На то, что вы не будете наносить упреждающий удар по скопившимся у границы войскам. — чуть помедлив, ответил Филипп.
— Серьезно? Мы так похожи на идиотов?
— Атаковать превосходящие силы… это — не самое очевидное решение.
— И вы можете предложить другой вариант быстрой и легкой победы в той обстановке?
— Нет. — чуть пожевав губы ответил Анри.
— Мне сильно не нравится китайский трактат «Искусство войны». Там много вздора. В первую очередь из-за того, что он писал для тех, кому война чужда и противна. И доведение до нее — признак провала. Что, как вы понимаете, для европейской цивилизации нелепо. Война — это инструмент. Не более. И политик, отбрасывающий этот инструмент, что каменщик без шпателя. Посему общие идеи китайского трактата нужно воспринимать крайне осторожно, работая как с инфекционным больным. Чтобы не заразиться. Но и здравые вещи там встречаются.
— Это славно, что вы читаете книжки.
— Вот не надо ёрничать. Ведь если повернуть вашу фразу против вас, то выходит, что Франция проиграла Ливонскую кампанию, потому что книжек не читает. Не так ли? — Петен хотел было что-то возразить, но Фрунзе перебил его. — Это пустая пикировка. Так что давайте вернемся в конструктивное русло.
Его собеседник промолчал.
— Чего вы хотите?
— Мы?
— Да. Вы. Франция. Глобально. Понятно, что, влезая в этот конфликт, вы стремились приобрести новые колонии. Но ведь подписан только договор о намерениях. И он, насколько я могу судить, подразумевает некоторую успешность боевых действий. Так что Лондон вам не заплатит. Иными словами — вы умылись кровью в Ливонии впустую. Но это — мелкий локальный конфликт. Неприятный. Но не более. Вот обманули вас ваши соседи в очередной раз. Наелись вы бесплатно говна. А дальше то что? К чему вы стремитесь в целом? К мировому господству?
— Полагаете, это плохая цель?
— Ну как вам сказать… технически она вполне осуществима. Но это все очень быстро закончится, если не занять людей чем-то глобально более важным. Помните Древний Рим? На пике могущества он погряз в бесконечной Гражданской войне и череде революций, которые помножили на ноль все его достижения, и позволили диким оборванцам-варварам разорить и разграбить их дом, уничтожив всю их цивилизацию. Это — то, что ждет того, кто достигнет глобальной гегемонии, если только…
— Если только, что?
— Он не предложит им новые цели для захвата. Планета кончилась? Но есть другие. Эта звездная система исчерпала себя? Добро пожаловать куда-нибудь еще. Людям нужна большая цель и пространство для расширения. Чтобы они как древний змей не начали пожирать самих себя. И если объединить всю планету, то нужно направить людей куда-то во вне. В космос. Как вы понимаете — человечество к этому пока не готово. Технически.
— Я слышал, что вы увлечены космосом. Это как-то связано?
— Без всякого сомнения. Но это годы. Десятилетия. Если не столетия. И пока не удалось найти, чем занять людей, мировая гегемония — это прекрасный способ уничтожить свою цивилизацию. Причем самым дурным образом — через самоуничтожение… саморазрушение… Рим сожрал сам себя в бесконечной череде гражданских конфликтов. В принципе это можно как-то купировать. Но что мешает обществу разложиться и самоуничтожиться иначе? Например, борясь с революциями воспитать мужчин, которые бы вели себя как женщины, а женщин с поведением мужчин? Что, как вы понимаете, закончиться очень печально.
— Звучит абсурдно и нелепо, — усмехнулся Петен. — Но допустим. И что вы предлагаете?
— Я предлагаю баланс. Систему сдержек и противовесов. Для чего нужно поделить мир на две-три зоны. Во главе каждой встанет государство-лидер. И эти зоны начнут конкурировать между собой. Осторожно. Ибо цель не победа, а поддержание себя в тонусе. Этакая физкультура, а не олимпийская борьба. Для чего потребуются, например, войны. Но осторожные и адекватные локальные войны. Думаю, вы не страдаете гуманизмом и понимаете, что та армия, что не воюет, превращается в декорацию… фикцию… она атрофируется, как рука, что висит без дела вдоль тела. Вот. И так во всем. Здоровая и здравая конкуренция, но направленная не на захват мирового господства. Во всяком случае до тех пор, пока мы не сможем предложить людям некую большую цель после объединения планеты в единое государство. Благо, что после развала США нам есть что осваивать в этом мире.
Помолчали.
— Две-три зоны? Я так понимаю, вы предлагаете создать зону Франции и зону Союза. Так?
— А третий кто? Великобритании?
— А вы от них не устали?
— Что значит устали?
— А то и значит. Да, Франция иной раз тоже опускалась до всякого рода мерзостей. Но в целом она вела дела в плане развития своей цивилизации достаточно прилично и адекватно. В отличие от англичан. К чему традиционно стремилась Франция? К прогрессу в культуре, науке, моде, если хотите. Чем в это же самое время занималась Англия? Спонсировала пиратов, устраивали революции и истребляла народы в захваченных колониях. Не так ли?
— Да. В какой-то мере. Но вы явно утрируете.
— Утрирую. Но разве мир в чем-то проиграет, если Великобритания станет просто Англией — маленькой малозначительной страной? Бремя белого человека, которое они подняли на свое знамя, оказалось не тем, что можно было бы предположить. Это не их бремя, как белых людей, нести цивилизацию другим народам. Это они — бремя для остальных людей.
— Значит, вы не видите ее лидером третьей зоны? — улыбнулся Петен.
— Нет. К тому же, не думаю, что Франции нужен сильный конкурент под боком. Это слишком нервно и опасно. Особенно помня о том, сколько революций они уже организовали и какие планы имели в отношении вас.
— Планы?
— Ой, да бросьте. Вы что не знали, что они собирались утопить вас в восстаниях после того, как вашими руками разгромили бы Союз?
— Да, эти планы нам известны. Но они кажутся нам не реальными.
— Расскажите это отрубленной голове Людовика XVI или Луи-Наполеону, наблюдающему очередную коммуну в Париже. — едко усмехнулся Фрунзе. — Поверьте мне — бунт — дело плевое. Его организовать очень несложно, если умеючи.
— Пожалуй, — нехотя произнес Филипп. — И кем вы видите третьего?
— Нужен кто-то на Дальнем Востоке. Японцы самые очевидные кандидаты, но они увлечены опасными идеями. Вполне подходящими для маленькой, ничтожной страны на краю света, но никак не годящимися для Империи. И если дать им вырасти, то это закончится поистине чудовищным кровопролитием. А оно нам надо? Не думаю. Нам невменяемая кровожадная химмера совсем ни к чему.
— Китай? Мне сложно себе представить, что Китай встал на один уровень с Францией.
— А что на этот уровень встала Япония? Ведь какие-то полвека назад это была недоразвитая страна на краю мира.
— Ну… после Русско-японской войны и прочего… они сделали очень большой рывок.
— Как вы понимаете — им просто занесли денег и дали технологии. Уверен — найти здравого человека в Китае и через него возродить эту державу окажется не так уж и сложно. Во всяком случае Китай, в отличие от Японии, обладает тысячелетней имперской историей. И при некотором усилии сможет стать относительно адекватным региональным центром силы. К тому же — полностью безопасным для нас.
— Это еще почему?
— Из хорошего железа не делают гвоздей, а хорошие люди не идут в армию. Это народная китайская пословица вот уже несколько тысячелетий. Если для нас воинская доблесть — это без всякого сомнения высшее проявление человека, то у них во главе угла стоят чиновники. Плохие из них вояки. Не умеют, не любят и не хотят.
— Слишком много усилий, — покачал головой Петен.
— Согласен. Поэтому я и говорю — две-три зоны. Справятся — молодцы, нет — ну и ладно. Нам больше достанется.
— А Индия? Древняя культура.
— Они замкнуты сами на себе и не смогут распространить свое влияние на окружающее пространство. Очень специфическая культура. Да и отношение к иным народам крайне занятное. Может быть, вы не в курсе, но после посещения своих храмов европейцами они заново их освящают. Тоже самое они делают только после посещения храмов неприкасаемыми — низшей их кастой. Если же послушать их разговоры, то самый лучший не индус, проживший свою жизнь достойно, после смерти переродится женщиной самого ничтожного клана неприкасаемых. А после того, как проживет и эту жизнь достойно, то станет в этом клане мужчиной.
— Вы серьезно?
— Более чем. Мы для них полулюди. Неполноценные существа. Все мы — не индусы. Но в силу определенных обстоятельств, им плевать на нас. У них своя жизнь и свои цели. Как вы понимаете, при таком подходе выстроить какую-либо значимую зону влияния они не смогут. Им другие люди не нужны.
— У меня иное представление об Индии.
— Да Бога ради. Мы даже можем попробовать создать две восточные Империи. Вы — Индию, мы — Китай. Но это — мелочи. Главное, чтобы мы с вами сошлись в главном — в наших взаимоотношениях. Не так ли?
— Без всякого сомнения.
— Я знаю, что Франция воспринимает себя духовным наследником Западной Римской Империи. И Наполеон Бонапарт этого не скрывал. Так ведь?
— Да.
— А Россия считает себя наследником Восточной Римской Империи. Чем вам не модель? Хотя, пожалуй, провозглашать наши страны Империями будет несколько опрометчево. В идеале еще Китайскую Империю в какой-то форме возродить и все это грамотно сбалансировать.
— Мне казалось, что вы очень дружны с Муссолини. — задумчиво произнес Петен.
— Конфигурации этих зон обсуждаемы. В конце концов при Юстиниане Италия была в составе Византии. Да и определенные нейтральные зоны нам тоже нужны. Чтобы не так сильно искрило.
— В Париже вряд ли с таким взглядом согласятся.
— Ничего страшного. Противоречия вынудят нас шевелиться и искать решения. Главное, чтобы не случилось безумия Великой войны.
— Допустим. Хм. Французский посол уже обманул вас. А вы мне такое предлагаете. На что вы рассчитываете?
— На то, что вы больше француз, чем англичанин.
Петен промолчал. Лишь невольно дернув щекой, словно от оплеухи.
— Кстати, что мы разговоры разговариваем на сухую? — и махнул в сторону мангала. — Заодно и то, что нам повар приготовил отведаем. Если честно, между нами, я не был уверен в том, что мне насоветовали по кулинарии в отношении французской кухни. Поэтому я подстраховался с более простыми блюдами.
— Вот как? Мне казалось, что русские аристократы знают в ней толк. А их довольно много вернулось домой.
— Знают. Но вся эта встреча готовилась впопыхах, так что я просто не успел ни у какого надежного знатока проконсультироваться. Ведь речь не о ресторанных блюдах, а о пикнике.
— И что вас так смутило?
— Ну… понимаете. Мне сказали, что во Франции все любят устриц и лягушек. Мне это показалось странным. Но времени проверять уже не оставалось. Поэтому вот, — произнес Фрунзе и указал на мангал, где жарилось несколько шампуров с большими жирными лягушками. — При всем уважении к Франции я к таким изыскам не готов. Да и не уверен, что консультант надо мной не пошутил. Поэтому и решил подстраховаться. И заказать блюда попроще, но проверенные.
Филипп подошел поближе. Взял один такой шампур. Покрутил с каким-то ошалелым видом перед собой. Словно бы изучая какую-то диковинку. Осторожно поставил его обратно. После чего с какой-то особой брезгливостью вытер руки о фартук повара.
— Полагаю, что ваш консультант обладал отвратительным чувством юмора. — с едва скрываемым раздражением произнес он.
— Мне тоже так показалось. Но мало ли? Вон шведы сюрстреминг едят. Эта тухлая рыба. Так-то вроде как квашенная, но воняет как тухлая. И никто кроме шведов ее добровольно есть не желает. Так что, мало ли? В мире полно необычных вещей.
— И кто так пошутил? Если не секрет, конечно. Я его знаю?
— Александр Михайлович. Великий князь. Также известный как Сандро. Вы должны его знать.
— О… да… устриц он тоже предложил вот так приготовить? — кивнул Петен на вертел с жирными жареными лягушками…
— Он рассказал, что их едят… — начал Фрунзе травить очередную кулинарную байку.
Разговорились.
И так, слово за слово, смолотили с десяток шампуров хорошего шашлыка из молодого барашка, вперемешку со сделанным из свиной шейки. Не брезгуя помидорами, зеленью и прочем. Само собой, под приличное сухое красное вино.
И чем больше вина в них вливалось, тем меньше становилась напряженность. Да и шутки начинали вызывать не раздражение, а улыбки. Так что… дошло даже до того, что Петен попробовал лапку жареной лягушки. Долго плевался и полоскал рот вином. А потом клеймил тех придурков, что придумали этот стереотип…
— Японцы, как ты верно заметил, опасны, — заметил Петен. — Очень опасны. И чтобы возродить Китай их нужно сломать. А это крайне непростая задача.
— Они сами себя сломают. — икнув, заметил Фрунзе. — Нужно им просто помочь. Их ресурсы не безграничны, в отличие от амбиций. Они сами надорвутся, если правильно подойти к делу.
— Допустим. А англичане? Они ведь все еще сильны. Ты меня, конечно, прости, но то, что Союз получил американский флот еще ничего не значит. У вас нет традиций. У вас нет моряков. У вас нет целей для него. Постоит-постоит, да и скиснет. Я вообще удивился что они согласились перебраться к вам. Поэтому англичане все еще держат титул главной морской нации. И крепко держат. И будут держать, контролируя моря.
— Ну это поправимо, — криво усмехнулся генсек.
— Ты думаешь?
— Уверен. Кроме того, нам столько кораблей не нужно. И мы часть, пусть и не самую лучшую, может продать вам. Чтобы уравнять ваши шансы с лайми. За какую-нибудь колонию. Например, в Африке. Или еще где. Это обсуждаемо.
— Уровнять шансы? Ты ничего не путаешь? У них все еще серьезный флот, даже несмотря на все твои шалости.
— Доверься мне…
Глубокой ночью того же дня.
Рейд Хельсинки был тревожным. Здесь под финскими флагами стоял британский флот. Он не задерживал надолго нигде. И вот, поучаствовав в операции прикрытия эвакуации французов из Ревеля, отошел сюда. В столицу Финляндии, в ожидании новых приказов.
Скорее всего скоро они отойдут в Стокгольм. Вновь подняв флаги Великобритании. Но пока этого не произошло. И флот приводил себя в порядок, отдыхая после довольно сложной операции…
А из темноты на них медленно накатывали брандеры. То есть, старые транспорты водоизмещением в четыре-пять тысяч тонн, идущие с погашенными огнями.
Вся их прелесть была в том, что управлялись они по радио — с высоко летящего дирижабля.
Для чего на кораблях были сделаны кожухи из тонкого котельного железа, высокой в несколько метров. На носу. Напоминавшие небольшие огороженные сплошным забором пространства без крыши. На дне которых располагались фонари. Сбоку в темноте их было не разглядеть. А вот сверху — очень даже.
Причем у каждого брандера этот кожух был своей формы. У одного в виде стрелки. У второго в виде молотка. У третьего — с кругом на конце «палки». У четвертого — с крестом. И так далее. Что позволяло с дирижабля их идентифицировать визуально в полной темноте. Даже с большой высоты.
И управлять ими соответственно.
Ведь корабли Королевского флота имели подсветку, для организации безопасной навигации на рейде. Чтобы избежать ненужных аварий. Что подсвечивало цели. И позволяло наводить брандеры на цели…
Их заметили.
Загодя.
Кто-то выхватил из тьмы надвигающийся корабль прожектором и по нему открыли огонь. Сначала противоминным калибром. А чуть погодя — и из орудий главного калибра. Отчего этот бандер буквально разорвало и растерзало. Взрыв же взрывчатки произошел в стороне.
Но рейд Хельсинки отличался большим количество окружающих островов и фьордов. Так что, пока весь Королевский флот в истерики долбил по одному неопознанному плавающему объекту, с других сторон к кораблям другие. И тут уже отреагировать не успели. Тем более, что атака брандеров была организована в несколько волн.
Нет, так бы и все разом направили. Чего миндальничать то?
Но технической возможности для этого не имелось. Из-за того, что организовать радиоуправление достаточно большой группы кораблей одновременно не представлялось возможным. Вот и атаковали группами по восемь брандеров за раз. В три волны…
Любовь Петровна сидела в удобном кресле и наблюдала за тем, как где-то далеко за бортом проплывали красивые виды. Дивные. Необычные. Почти сказочные.
Она никогда в своей жизни не выезжала за пределы бывшей Российской Империи. Что только добавляло колорита. Все-таки — экваториальная природа. Да еще в местности не лишенной гор.
Буйство ярких, словно синтетических красок.
Облака.
Стайки каких-то птиц.
А где-то впереди раскинулся город.
Куда менее масштабный, нежели Москва. Но город. И после перелета над Атлантикой увидеть такое крупное поселение оказалось неожиданно приятно.
Дирижабль подошел поближе.
Начал снижаться.
Достаточно мягко.
Плавно.
А потому медленно и несколько пугающе. Казалось, словно ты спускаешься на лифте с большой высоты. Понятно — это не пикирование на самолете, но все равно ощущалось. И вызывала определенную тревожность.
Добравшись до отметки в две тысячи метров дирижабль стал маневрировать, подходя к посадочной площадке.
Это был новый аппарат. Свежего поколения. Первый в своем роде.
Его главным преимуществом было то, что силовая установка, состоящая из нескольких дизельных двигателей, находилась в техническом отсеке гондолы. И ее можно было обслуживать в относительно спокойной обстановке. При этом, для повышения управляемости в полете, в качестве топлива использовался газ, созданный на основе природного. Только с примесями, из-за которых его плотность была равно плотности воздуха. В среднем. И расход топлива не приводил к заметному изменению массы аппарата.
Каждый такой дизель вращал генератор. Который в свою очередь питал общий силовой контур. От которого работали как маршевые электродвигатели, так и маневровые. Это позволяло запускать и останавливать произвольный дизель на ремонт или обслуживание прямо в полете. Не снижая при этом крейсерской скорости хода. А если и снижать во время какого-то критического отказа, то все одно — сохранять определенные маневровые возможности.
Сами электродвигатели также не были вынесены в пилоны. Они находились там же — на технической палубе. А крутящий момент от них передавался пустотелым карданным валом, что позволило тяговые воздушные винты очень интересно упаковать. Они теперь помещались в импеллерах, которые могли вращаться вокруг горизонтальной оси на триста шестьдесят градусов. Что позволяло при необходимости более жестко и точно управлять маневром высоты. В том числе и прижимать дирижабль к земле. Не так чтобы очень надежно, но все это сильно облегчало взлет и посадку. Да и для компенсации воздушных ям и прочих неприятностей очень даже годилось. Причем винты были двойными и соосными, вращаясь в противоположные стороны. Да еще и с переменным шагом, что совокупно позволило заметно поднять КПД движителя.
Дополнительно дирижабль имел еще два маневровых двигателя — в носовой и кормовой оконечности дирижабля. Тоже электрические. И тоже убранные внутрь «скорлупы» в небольшую техническую секцию, куда мог пройти техник. Они также приводили в движение парный соосный воздушный винт в импеллере, который вращался вокруг продольной оси. Что позволяло подруливать в воздухе и компенсировать перепад балансировки.
Поворот в ноль носового и на сто восемьдесят кормового. Полная тяга. И… дирижабль мог начать вращаться вокруг своей оси, разворачиваясь «на месте». В идеале. Который, как известно, достижим не больше, чем сферический конь в вакууме. В случае необходимости можно было усиливать этот эффект подруливая маршевыми, так как они позволяли создавать разнонаправленные векторы тяги. Что обычно это применялось для компенсации отклонений от горизонта. Все-таки вручную балансировать такую здоровую «дуру» было сложно. Особенно при всякого рода неожиданных обстоятельствах. Да и перепуск подъемной силы баллонов штука инерционная. Что иной раз совершенно неприемлемо — времени на это нет.
Конечно, до уровня управляемости самолета дирижаблю было еще далеко. Однако степень маневренности при такой конструкции резко повысилась. Как-никак четыре маршевых двигателя и два маневровых, распределенных вдоль конструкции создавали массу возможностей. Да и обслуживать силовые агрегаты можно без особых проблем. Хоть разбери их все там — в воздухе. Собери потом с использованием запасных частей. И запускай. Пока сам баллон болтается на определенной высоте…
Дирижабль «Ласточка» заходил на посадку.
Капитан, штурман и рулевые находились на мостике. Аварийные команды — у силовых агрегатов и на других позициях.
Вибрации.
Свист ветра, который ближе к земле стал более ощутим. Нет, не усилился, просто менее стабилен из-за восходящих и ниспадающих потоков.
Любовь Петровна в легкой нервозности вцепилась в подлокотники.
Подобным же образом поступили и остальные пассажиры. Ожидая, когда гигант с двухстами тысячами кубометров водорода на борту приземлиться.
Внизу их ждал аэродром.
Специфический.
Построенный специально для дирижаблей.
Конструкция напоминала чем-то стадион. Сколько-то гектаров пространства было огорожено высоким земляным валом, на вершине которого размещалась дополнительная каменная стенка. Что вместе с валом образовывала этакий искусственный картер или котловину, защищенную от ветров. Условно, конечно. Потому что закон Бернулли никто не отменял и сильный ветер, протекающий над стенами норовил выдернуть дирижабль наружу. Вверх.
Чтобы этого не происходило на земле располагалась небольшой участок необычно широкой железной дороги. Ее рельсы крепились за железобетонный монолит так, чтобы сопротивляться попытке поднять их вверх. Имея при этом профиль с Г-образным зацеплением. С той же целью.
На этой «железке» стояла платформа с четырьмя заводными площадками и лебедками. Подлетающий дирижабль скидывал швартовочные концы. Рабочие хватали их. Цепляли на заводные площадки. И лебедкой подтягивали аппарат к земле. Довольно точно его позиционируя в пространстве и крепко удерживая.
От шквалистых порывов ветра дирижабль в этом «кратере» был защищен стенами. Вверх его было не вырвать. А защита от осадков решалась с помощью ангаров, расположенных в концах этой широкой железки.
Всего три линии на шесть дирижаблей…
Первый Д-аэропорт Колумбии. Стандартный. В Союзе таких уже с пару десятков соорудили. На первый взгляд подобные ухищрения казались чрезмерными. Ведь те же самолеты в те годы могли взлетать с простых и дешевых грунтовых аэродромов.
Ключевое слово — в те годы.
Так-то в будущем, Михаил Васильевич прекрасно себе представлял те грандиозные комплексы, которые создавали в XXI веке, называя их аэропортами. На их фоне вся эта возня с искусственным «кратером» не выглядела чем-то из ряда вон выходящим. Особенно если учитывать дальности полетов и, прежде всего, энергетическую эффективность перевозок.
Ведь обычно как получается?
Самый эффективный транспорт в плане затрат энергии на одну тонну груза — это морской. Потом идет железнодорожный. Далее авто. Потом гужевой. И наконец авиа.
И дирижабли относились к этому самому авиа. Не так ли?
Так да не так.
Дирижабли жестких конструкций в относительно умеренных размерах — до ста пятидесяти тысяч кубов — имели энергоэффективность автотранспорта. До трехсот тысяч — уже как у железной дороги. А свыше того, конечно, не становились также хороши, как и морские корабли, но всяко обходили «железку».
Да, даже трехсот тысячник мог за раз вести хорошо если 50–60 тонн груза. Что немного. Считай полтора-два вагона тех лет. Но больше самолета. Медленней. Но быстрее не только морских кораблей, но и грузовых локомотивов…
Большие дирижабли получались очень специфичным видом транспорта, не похожим ни на что, и уникальным в своем роде. Со своими плюсами и минусами. И которые полностью оправдывали создания под них профильной инфраструктуры. Так что в Казани и Долгопрудном крупные дирижабли пекли как горячие пирожки. Ударными темпами развивая. Благо, что задачи под них плодились с удивительной скоростью, опережая их количества и возможности…
Затихли лебедки.
Засуетился экипаж.
Громыхнул придвижной трапп.
Открылась дверь.
И пассажиров попросили на выход.
Первой, понятное дело, пошла Любовь Петровна.
Ее ждали.
Ее встречали.
Она появилась в дверном проеме.
И заиграл оркестр.
Довольно колоритный. Тут и внешность музыкантов сказывалась, и некий диссонанс с их одеждой, и то, что играли они вполне обычную для Союза музыку.
Это было так странно… так мило… что Любовь Петровна невольно улыбнулась. И в таком благожелательном настроении спустилась по трапу.
— Рады приветствовать вас на земле Колумбии! — произнес президент, лично прибывший ее встречать. На русском языке. С довольно сильным акцентом, но речь его была более чем понятной. А нужно ли больше? — Легок ли был ваш полет?
— Вполне. Благодарю. Я очень рада, что мне наконец довелось навестить вашу замечательную страну. — ответила она.
И так, обмениваясь формальными любезностями они прошли к кортежу. Уселись в автомобили. И направились в отель, куда ее со спутниками должны были заселить.
Официальная цель визита — участие в конференции, посвященной развитию образования и культуры Колумбии. Для которой она привезла пару новых кинолент и с пару десятков советской деятелей для выступлений.
На самом же деле на носу маячил референдум. И у руководства Колумбии имелись сомнения, относительно его успеха. Тот самый референдум, который должен был решить — вступать стране в состав Союза или нет. Как конфедерату. И президент лично обратился к Фрунзе с просьбой прибыть и поддержать это действо. Так как противники прикладывали определенные и весьма немаленькие усилия для его противодействия. Сам Михаил Васильевич не мог оставить управление войсками. Все-таки он главнокомандующий. По факту и по закону. Так что прибыла его супруга. Что тоже немало…
— Насколько все сложно? — спросила она, когда двери автомобиля захлопнулись и он тронулся.
— Сложно сказать, — ответил вместо президента начальник полиции, сидевший рядом с водителем. Тоже на русском. — Мы сегодня предотвратили покушение. Хотели в вас стрелять.
— Прямо в меня?
— В дирижабль с вами. Повстанцы. Им кто-то выдал винтовки с зажигательными пулями. Но честные граждане донесли своевременно. И мы их смогли скрутить.
— Когда это выяснилось?
— За несколько минут до приземления. Женщины, заметившие дурное, обратились к охране д-аэродрома. И полиция скрутила злоумышленников. Кто и зачем это все организовал мы пока не знаем. Но обязательно разберемся.
— Будут еще?
— Не удивлюсь, — мрачно произнес президент. — Последние полгода враги лезут отовсюду.
— Ваши?
— В основном те, что когда-то уехали из Колумбии.
— На многих из них заведены уголовные дела за взятки и прочее. — добавил начальник полиции. — И они вынуждены прятаться в соседних странах. А теперь — стараются сорвать референдум используя верных людей. Чтобы потом устроить беспорядки и на их волне провести переворот. Иного способа вернуться для них нет.
— А люди как?
— Простые?
— Да.
— Никак. Им все равно. Они не ждут от референдума ничего хорошего.
— Плохого тоже не ждут, — спешно добавил президент.
— А образованные слои?
— В основном хорошо. Это большие возможности для нашей страны. Но их мало.
— Хорошо. А какой негатив у простых людей? Что они болтают?
— Кто-то распространяет слухи, будто Союз будет себя вести также, как американцы или испанцы. Грабить нас. И если мы войдем в состав Союза как конфедерат, то окажемся скованны по рукам и ногам.
— А то, что мы организовали для ваших жителей обучение? И приняли первые группы.
— Говорят, что после референдума все закончится.
— И что мы продались. — добавил начальник полиции.
— А что же они предлагают?
— Строить Великую Колумбию, — усмехнулся президент. — Самостоятельно. Но набрав кредитов в Великобритании и Франции. Словно это от чего-то защитит.
— Про долговое рабство они не слышали?
— Это простые люди. У них свои страхи. — развел руками президент. — Для них вхождение в Союз — это лишение независимости и собственно — рабство и есть. Многие считают, что этот шаг превратит нас в колонию.
— Договор вы им не разъясняли?
— Нас не сильно хотят слушать. Сами понимаете — страхи… они иной раз так велики, что за ними ничего не увидеть и не услышать.
— То есть, вы полагаете, что референдум сорвется?
— Мы не знаем.
— А кто знает? Вы меня сюда просто так вытащили? Сам полет в зоне поражения английской и французской авиации делало риски едва ли не запредельными. Наши аналитики делали прогнозы в районе семидесяти процентов, что меня собьют. Почти весь полет я провела с парашютом на спине. И вы мне говорите, что не знаете? — холодно и жестко произнесла Любовь Петровна.
Президент промолчал, лишь выразительно взглянув на начальника полиции. Тот тихо спросил его на своем, родном языке. Президент ответил. И еще с минуту они обменивались короткими фразами в максимально нейтральном тоне. Пока, наконец, супруга Фрунзе их не перебила, громко и с раздражением заявив:
— Я здесь не лишняя?!
— Ох… извините… Мы запланировали ряд мероприятий, но участие в них — риск. И мы обсуждали куда вас можно пригласить.
— Какие мероприятия? Какой риск? Какая с них выгода? Давайте я сама решу! Рассказывайте!
— Нужно выступить… — начал перечислять свои хотел президент. И они погрузились в обсуждение деталей.
А уже пару часов спустя Любовь Петровна выступала перед молодыми девушками, собранными местными христианскими общинами. От приходов. Девушками, которые собирались посвятить свою жизнь делу сестер милосердия. Им предлагалось хоть сейчас отправиться в Союз на том пассажирском дирижабле, на котором прибыла супруга генсека сама, где начать бесплатное обучение. С тем, чтобы потом вернуться в Колумбию и заняться подготовкой новым медсестер уже на местах.
— Нам говорили, что в Союзе запрещают католичество. — осторожно спросила одна из медсестер.
— Первый раз о таком слышу. — улыбнулась Любовь Петровна.
— В Союзе создан Синод, в котором нет католиков. — заметила аббатиса.
— Синод — это консультационный орган при правительстве Советского Союза. В него вошли христиане, мусульмане, иудеи и буддисты. На базе него идет обсуждение и устранение противоречий между конфессиями и разрешений сложностей взаимодействия со светской властью. Заметьте — речь идет о христианстве. В целом. Пока оно представлено представителями русской православной церкви. Но никто не запрещает войти туда и представителям католичества. Однако Папа медлит с таким решением. Хотя мы делали такие предложения.
Дальше посыпался целый шквал вопросов.
Самых разных.
Но практически все — с подвохом или как-то связанные с притеснением католиков в Союзе. Видно курия постаралась и накрутила местных.
— Погодите. — примирительно подняв руки, произнесла Любовь Петровна. — Судя по вашим вопросам вы не знакомы с тем, что происходит в Союзе. Опровергать ваши суждения я не думаю правильным. Самым лучшим вариантом будет, если вы отправите в Союз своих представителей и проверите все сами.
— Но законы…
— А вы читали их? Или судите о них по пересказам? — с мягкой улыбкой произнесла Любовь Петровна, которая с трудом излучала доброжелательность, ибо ее основательно уже достали всяким бредом. — Синод создан как инструмент устранения противоречий. Изначально между христианами, мусульманами и иудеями. Мирно. В основе его работы лежит принцип добрых дел. Слова могут быть какими угодно. Но сказано — по делам их узнаете их. Поэтому правильным признается то решение, которое влечет за собой доброе дело или как-то приближает его. Синод расширяется. Изначально в нем были православные, сунниты и иудеи обычного вероисповедания. Сейчас в него вошли шииты и буддисты. С католиками мы ведут переговоры с первых дней его существования. Все-таки в Союзе довольно крупная община католиков. Поэтому было бы желательно, чтобы они тоже там присутствовали. Но пока все наши инициативы сталкиваются с подозрительностью и чрезмерной осторожностью.
— Советский Союз совсем недавно занимался богоборчеством.
— Это в прошлом.
— Но у людей уже успело сложиться представление о нем.
— Поэтому мы и приглашаем вас посмотреть своими глазами. И сделать самостоятельный вывод…
Долгий разговор продолжился.
Трудно.
Но стойкость, с которой Любовь Петровна выдерживала этот поток скепсиса, дал свой эффект. И присутствовавшие на встречи местной католической диаспоры, решились съездить.
Совсем юных медсестер отпускать не стали. А то мало ли? Никто ведь не знает, чему там их научат. Но вот монашек лет тридцати, со сформировавшимся взрослым мышлением и крепкой католической верой — да. Решили направить. Потому что очень уж соблазнительным выглядел шанс получить сразу столько преподавателей основ медицины. И прощупать шансы для дальнейшего сотрудничества. В конце концов Рим прямо не запрещал подобные вещи. Он просто рассказывал «сказки». Которые, впрочем, не сильно бились с тем, что говорила и предлагала эта женщина…
Часа через три наступил перерыв.
Общая молитва, на которую пришла и Любовь Петровна, дабы продемонстрировать стремление к сотрудничеству. Скудная, лаконичная трапеза без всяких излишеств, которой она опять-таки не побрезговала. И новая поездка. К новому собранию еще одной общины, где ей пришлось выступать.
Дирижабль же ее тем же вечером вылетел в Москву, заполненный католическими монашками средних лет. Полных скепсиса и тревоги. И настроенных едва ли не на жертвенную роль свою. Дескать, их там растерзают страшные коммунисты…
— Кошмар! Это просто кошмар! Как вы тут живете? — тихо спросила вечером Любовь Петровна у президента.
— Трудно, как видите, — не менее устало произнес он. В том числе и потому, что за тоже самое время, фоном, провел ничуть не меньше встреч и совещаний, нередко более напряженного характера. Обещать так, чтобы в это поверили — сложно. Особенно если враг уже год или даже больше рассказывает, будто бы ты его собираешься обмануть. И страшилки всякие нагнетает…
— Вы Михаил Васильевич уже становитесь притчей во языцех, — заметил Ататюрк, присаживаясь на стул у небольшого чайного столика. — Такие неожиданные и интересные встречи на природе.
— Погода то какая дивная. И тут из-за бриза не жарко.
— Конечно. Очень благостно. А позвольте полюбопытствовать, отчего же пикник, как у Софии? — произнес он с акцентом, но выбирая занятные порой обороты.
Сразу как Союз стал стремительно набирать силу он и занялся этим вопросом, пригласив для наставничества белогвардейца из числа тех, что решили остаться в Турции. И выучил также, как перед этим освоил французский и немецкий.
— А вы о ней уже слышали?
— Конечно. Эта ваша тайная встреча с Петеном уже на следующий день обсуждалась всей Европой. Теперь вы предлагаете чая попить уже меня. И обстановка… — махнул он рукой. — Горы. Море. Очень необычно. Зачем?
— Это называется инсталляция у художников, — улыбнувшись, ответил Фрунзе.
— Пусть так. Да и к чаю я отношусь очень тепло. Но почему чай? Почему не шашлык? Меня прямо раздирает любопытство.
— Потому что мы с вами — цивилизованные люди. А он — дикарь, варвар. Как мне еще с ним себя вести?
— Петен? Дикарь? Вот уж удивили.
— Только между нами… — голосом заговорщика произнес Фрунзе, подавшись вперед. — Он съел лягушку!
— Что?
— Истину вам говорю — этот варвар сожрал лягушку. Ну какой после этого из него цивилизованный человек? Я-то пошутил, заказав их несколько шампуров. А он взял — и сожрал…
— Ну если так… — расплылся в улыбке Ататюрк.
— Вы знаете — я не мусульманин, а потому ваши запреты духовного характера не блюду. Но лягушка… Боже. Я знал, что французы странные, но, чтобы ТАК? Понятно, если бы в голоде, в нужде такую дрянь съесть для выживания. Никаких вопросов бы не задал. Да даже если бы на спор. Но сытым и довольным ради поиска необычного вкуса… это за гранью моего понимая. Это же ЛЯГУШКА!
— Да, для меня это тоже звучит дико, — согласился визави.
— Ну а если честно, то, как вы правильно заметили, нашу встречу с Петеном обсуждали все кому не лень. Я потому ее спонтанно и организовал, чтобы разведки не успели подготовиться. У нас же так не получилось. Поэтому я и пригласил вас сюда — переговорить с глазу на глаз. Как вы видите — далеко все просматриваться. Никто случайный не подойдет. А наши люди, я надеюсь, лишнего болтать не станут. Звуки же моря и ветра позволяют довольно надежно заглушить работу направленных микрофонов, если кто решится их использовать. Систему эффективного шумоподавления пока не придумали.
— А почему не в кабинете?
— Потому что в кабинетах иной раз бывают уши. Времени обеспечить надежные периметры тут, в Крыму, я пока не нашел. Много работы. Сам почти из Москвы не выезжаю иначе как с проверкой или инспекцией. Отдыхать некогда. Вот до Крыма руки и не доходят в плане организации нормальных резиденций. Так что прошу простить меня за вот такой экспромт. Попив чаю, мы обязательно займемся шашлыком. И уж точно без всяких этих лягушек.
— А эти микрофоны… правленые, они что действительную существуют?
— Направленные. Да. Позволяют послушать иной раз с нескольких километров чужой разговор. А вообще мой совет — если есть возможность — разговаривайте у шумящей воды. Я с супругой часто беседую о важных делах зайдя в ванную комнату и включив воду максимальным напором. Мало ли жучок или может еще что? Осторожность в таких делах не помешает.
— И вода прям помогает?
— Не панацея, но опытные записи, которые сделали мои ребята, отличаются крайней трудностью понимания речи. Особенно если говорить шепотом. А в идеале использовать еще какой-нибудь необычный язык. Желательно редкий и далекий от ходового.
— Интересно…
— Времени у нас немного. А пока… вы ведь догадываетесь, о чем я говорил с Петеном?
— Только догадываюсь.
— О чем же?
— О войне и о том, как ее заканчивать. Она ведь стала внезапно крайне неудобна и невыгодна Парижу.
— Среди прочего. Мы обсуждали послевоенный мир. Как он будет устроен. И я доносил до Петена, что мы не можем допустить, чтобы Ливония и Финляндия были хотя бы нейтральны. Для нас это вопрос национальных интересов. Именно по этой причине они войдут в состав Союза.
— Санкт-Петербург? Речь идет об угрозе вашей старой столице?
— Да, но не только. Там и морские дела, и угроза целому региону, и логистические проблемы… целый ворох разного рода стратегических вопросов.
— Понятно. И к чему вы мне это говорите?
— К тому, что Россия и Турция не вчера познакомились. Мы воевали столетиями. И хорошо за это время друг друга изучили. Как мне кажется — в таких долгих противостояниях и рождается настоящая дружба.
— Да, пожалуй. Но я равно не понимаю намека.
— Я хочу вам сказать, что ни я лично, ни Союз воевать с Турцией не стремится, но…
— Но?
— Но нам стало известно о ваших переговорах с французами и англичанами. Вы думаете я почему вам про направленные микрофоны говорил? Вот потому и говорил. Стенограммы ваших переговоров я читал. И это вынудил нас поднять старый вопрос, который впервые озвучивала еще Екатерина II Великая. А в некоем духовном смысле — аж Зоя Палеолог.
— Проливы?
— Ну Зоя не их имела в виду, она мыслила возрождением Византии, но да. Для нас геополитическим вопросом являются проливы. И мы не можем позволить даже нейтралитета.
— Национальные интересы?
— Они самые.
— И какое отношение проливы имеют к вашим национальным интересам? — холодно спросил Ататюрк. — Там ведь почти что не проживает русских. Да и христиан мало. Что вы там забыли?
— Проливы — это ключ к Черному морю. Тот, кто их контролирует — управляет доступом в эту акваторию. Если контроль в руках врагов — мы оказываемся в нем заперты. В то время как враг всегда может подвести свои или иные враждебные нам корабли. Помните, как в Крымскую войну? Оно нам надо? Думаю, что если бы вы поставили себя на наше место, то тоже не восторгались такими перспективами. Если же контроль нейтрален, то это еще хуже, ибо он не предсказуем. Мы не понимаем к чему готовиться. Приготовления к войне могут подтолкнуть вас в объятия врагов из опасения за себя. А погружение в сугубо мирные дела, в состоянии сделать тоже самое, только уже опираясь на алчность и определенные амбиции.
— Я могу вам поклясться, что Турция не собирается воевать против вас.
— Вы уже ведете переговоры. — улыбнулся Фрунзе. — Впрочем, вам я верю. Лично вам. И допускаю, что вы их ведете, чтобы поморочить голову французам и англичанам. Но я слишком хорошо знаю историю и понимаю — мы с вами не вечны. Надежного наследника у вас нет. А вы — смертны. Более того — внезапно смертны. Съели яда и все. Бывало же уже у вас так, не так ли? И как мне поступать? Пенять вашему сменщику на ваши благие желания? Это смешно. Особенно если вас специально отравят для приведения к власти откровенно антисоветского лидера. Кроме того, мне не хочется держать на Черном море значимый флот. Это дорого. И в общем-то бесполезно. Так что, указанный мною геополитический вопрос встает ребром.
— Значит Россия вновь возвращается к вопросу завоевания проливов?
— Повторюсь — ни я лично, ни правительство Союза воевать не хочет. Это решение — крайность. И я надеюсь на то, что мы с вами сумеем избежать этого.
— Тогда к чему все это?
— К тому, что Великобритания более не игрок. Слышали, что случилось с их кораблями? И теперь этот морской лев максимум может претендовать на титул морского котенка. Беззубого.
— Они построят новые корабли.
— Когда это будет? — усмехнулся Фрунзе. — Тем более, что сразу в бой они новые корабли не бросят. Опасаясь потерять. Так что… лет восемь-десять при самом позитивном для Туманного Альбиона раскладе их роль будет подобна говорящей голове. Скорее всего говорящей беззвучно, так как никто их слушать не станет. А потом, когда они вернутся, если вернутся, мир уже будет другим. И они тоже, так как главной их задачей в текущей обстановке станет удержание колоний и рынков сбыта. Тех самых, которые у них уже пытаются отобрать.
— Допустим. Но есть французы, у которых все в целом неплохо. Даже несмотря на позорное поражение в Ливонии. Будем честны — вы победили не совсем честно. Внезапное нападение — это уловка.
— Это обычный, я бы даже сказал базовый военный прием. И в нем нет ничего не честного. Тем более, что мы совершили внезапное нападение на сконцентрированного для удара врага, готовившегося в течение нескольких суток совершить внезапное нападение на нас. Так что оставьте… это обычное, заслуженное поражение. Точно такое же, какое они потерпели у вас у Дарданелл.
— Ну… допустим. — нехотя согласился Ататюрк. — Но ведь эта победа локального характера. Франция все еще очень крепко стоит на ногах.
— Это так. Но и воевать сильно она не рвется. В случае глобального сухопутного конфликта у них сейчас призрачные шансы на успех. Или вы думаете, что Петен просто так съел лягушку? — улыбнулся Фрунзе. — Да, ему не нравится идея получения Союзом контроля над проливами. В первую очередь из-за французского бизнеса в Константинополе. Но Париж не зависит так сильно от Индии, и он готов договариваться по этому вопросу.
— Готов? Мне посол говорил иное.
— Пусть это останется у него на совести. — добродушно улыбнулся Фрунзе.
— Он врет? — усмехнулся Ататюрк. — К тому же у них есть Индокитай и иные владения в тех краях.
— Которые далеко не так важны для Франции, как Индия для Великобритании. Что же до лжи, то может он и не врет. Это допустимо. Но в этом случае он просто знает ровно столько, сколько нужно.
— Хорошо. И что вы предлагаете? Уступить вам Европейскую часть Турции? Или даже все побережье проливов и Мраморного моря?
— Вы не сможете это сделать. Там стоит Константинополь, который символ турецкого превосходства… символ турецкого успеха. Отдать его — совершить политическое самоубийство. А возможно и не только. Вы не сделаете это без тяжелого военного поражения.
— Прекрасно, что вы это понимаете. Тогда что вы предлагаете? Войти нам в состав Союза?
— Боюсь, что вы не готовы на это пойти. Во всяком случае пока.
— Вы правы — не готовы. И?
— Вы сразу начали заходить с мрачных и тупиковых вариантов. Вот чувствуется, что вас англичане накручивали. На самом деле все решается достаточно просто. Вам ничто не мешает заключить с Союзом военный и экономический договор. Например, долгий оборонительный пакт с отдельным разделом о совместной обороне проливов. С размещением в Босфоре и Дарданеллах советских военных баз.
— А экономический договор?
— Таможенный союз. Мы убираем между нашими странами всякие таможни и ограничения в перевозке товаров и перемещении людей. И совместно ведем таможенный сбор и охрану границ.
— И зачем нам это?
— Потому что это экономически, культурно-политически и военно-стратегически выгодно.
— Нам и с французами выгодно сотрудничать.
— Серьезно? Вы у них покупаете товары, а они у вас — как придется. А все потому, что вы не производите ничего такого, что вот так сильно уж и нужно французам. Аналоги вашим товарам они купят в Испании, Швейцарии и Италии. Или возьмут в своих колониях. А с Союзом ситуация иная. Нам интересны ваши товары, а вам наши. Более того, для нас Турция — это теплые моря. И наши люди могут начать охотно ездить к вам на отдых. Французам это не нужно. И это — не считая долгосрочного сотрудничества. Например, у нас в Поволжье вскрыто множество месторождений газа. И мы уже почти дотянули трубопроводы до Москвы. Знаете, зачем? Чтобы перевести электростанции на газ, который в разы дешевле. Со всеми вытекающими последствиями. Что нам мешает в случае благоприятного исхода заняться созданием магистрального трубопровода в Турцию? А ведь дешевое электричество — это важный инструмент для стимуляции и развития экономики.
— Это… действительно интересно… — кивнул Ататюрк после довольно долгой паузы.
— Как вы понимаете — ни французы, ни англичане ничего подобного вам предложить не могут. А это — лишь малая толика. Экономики Турции и Союз вообще могут находится в режиме взаимного дополнения.
— Пожалуй, пожалуй, — покивал визави, — а причем тут культурно-политический аспект?
— В составе Советского Союза проживает самая большая диаспора тюркских народов. Не так ли?
— Так. И?
— Дело в том, что несмотря на преобладание славянского населения, тюрки играли и играют весьма значимую роль в развитие нашей государственности. Сначала как враг, который позволял нам сплотится, а потом как друг, который стоял с нами плечом к плечу, встречая все испытания. Многие древние тюркские дома служили Империи и Императору и продолжают сейчас прикладывать большие усилия для развития и благополучия Союза. Тюрки для нас — не чужие люди. И вы — турки — сможете отлично, гармонично войти в это поле традиционного сотрудничества. Если, конечно, оно вам интересно. И если, конечно, вы готовы к культурному сотрудничеству. — произнес Фрунзе, прищурившись и пристально посмотрев на Ататюрка.
Тот в духе эпохи пытался продавливать тему весьма экзальтированного толка, в которой тюрки выступали исключительным этносом. Остальные же подавлялись. В том числе силой оружий и в формате, если потребуется, то геноцида. Так что в эти годы и курды, и армяне, и греки, и евреи и тем более разные славяне находились под исключительным давлением. Их заставляли отказываться от своих языков, культур и методов самоидентификации.
Ататюрк молчал.
Ему пассаж Фрунзе не сильно пришелся по душе.
— Или вы думаете я зря говорил про национальные интересы? — меж тем спросил Михаил Васильевич. — Мне известно, что ваши люди мутят воду среди тюрок Союза. И это — прямая угроза. Мне не нужны в тылу бунты и сепаратизм. Поэтому, если это не прекратится, я буду вынужден пойти на полное уничтожение Турции как государства.
— Это большая война. Вы ведь к ней не стремитесь. Так или иначе, но французы на это никогда не пойдут. А мы — не… прибалтийские тигры, — выплюнул с усмешкой это шутливое название лидер Турции. — Мы готовы к войне и понимаем с кем придется драться. При поддержке Франции завоевание Турции станет вам очень дорого.
— Французы на это уже пошли, — усмехнулся Фрунзе, сверкнув холодным, жестким взглядом. — Когда мы обсуждали будущее мироустройство, то среди прочего делили зоны интересов и обсуждали перспективы тех или иных государств. Той же Румынии, которую приговорили. Ну это между нами.
— Приговорили?
— Будучи союзником России она позволила себе напасть на нее и захватить часть территории. Да, потом ее она вернула. Но сам поступок. Он не был наказан. И по здравому рассуждению мы пришли к выводу, что ликвидация этой государственности будет здравым и соразмерным наказанием.
— И что, руководство Румынии уже в курсе?
— Да. Но болтать об этом не стоит. Вы ведь понимаете, о чем я?
— Понимаю. И как ее разделили? Если не секрет.
— Банат — сербам. Валахия — болгарам. Буковина, Молдавия[14] и Добробуджа — нам. Остальное венграм.
— А… элиты?
— В случае доброй воли они будут приняты в элиты соответствующих стран. В ином случае — ликвидированы физически.
— Ясно, — как-то глухо произнес Ататюрк.
— Думаю вы понимаете, что ваши игры в Пантюркизм ведут к необходимости Союз как-то реагировать. И мы при этом ничего не имеем против тюрок. От слова вообще. Нам просто не нужен сепаратизм, который вы пытаетесь поддерживать, стимулировать и развивать в наших землях. Кроме того — армяне жалуются. И мы не можем закрывать глаза на притеснения родственников наших граждан в ваших землях, так как это само по себе спровоцирует сепаратизм.
— Это все… — начал было говорить Ататюрк, но осекся и замолчал, погрузившись в свои мысли.
— Это все печально. Да. Поэтому я и говорю — ни лично я, ни Союз не стремиться к войне с Турцией. Несмотря на то, что Турция прикладывает все усилия, чтобы ее спровоцировать. И я очень надеюсь на ваше здравомыслие. Ибо от войны между нашими державами турки будут последними, кто что-то приобретет. Да и вообще — для вас это станет войной за английские или французские интересы. Точно также, как минувшая Великая война оказалась войной за германский интерес.
— А военное сотрудничество? В чем наша выгода?
— В том, что в случае нападения на вас — вся мощь Союза явится на помощь. Да и возможности для определенных военных авантюр с вашей стороны это откроет. Ведь иметь Союз в качестве тыла, в том числе в качестве источника добровольцев — это одно, и совсем другое — такого тыла не иметь.
— Какие условия сделки?
— Подписание и ратификации договоров о вхождение в оборонительный и таможенный союз. Раз. Подписание соглашение о размещение военных баз Союза на территории Босфора и Дарданелл. Два. Возращение Стамбулу традиционного названия. Три. Ну и выделение резиденции Константинопольского патриарха как экстерриториальных владений Союза с его выводом из подчинения вашему правительству. Четыре. Прекращение преследования людей на своей территории по этническому, языковому и религиозному признаку. Пять. И все.
— И все…
— Это не так много, поверьте, если на другой чаше весов лежит полное уничтожение Турции как государства с физической ликвидации ее текущих элит. Вы, я полагаю, понимаете, что мы достанем где угодно и кого угодно, если потребуется. Помните, чем закончилась история с украинским правительством в изгнании?
— В Нью-Йорке?
— Да. В Нью-Йорке. Там были не все. На текущий момент подчищены те, кто по какой-то причине не приехал на то собрание. Все правительство в изгнании уничтожено поголовно. Чтобы ни у кого не возникало никаких иллюзий.
— Я должен подумать.
— Думайте, конечно. Я бы крайне напрягся, если бы вы сразу согласились. Мне бы было очевидно, что вы задумали меня обмануть. А так — вопрос сложный, время есть. Почему бы не подумать? Только постарайтесь не сильно уж болтать и советоваться с теми, с кем имеет смысл. Например, нам не очень было бы приятно обнародования договоренностей и определенных тайных дел относительно Румынии. Да и о том, о чем мы с вами говорили — не всем надо слышать. И знать. Именно по этой причине мы и разговариваем с вами вот так.
— Боитесь огласке?
— Боюсь саботажа, который после нее последует. Как это ни прискорбно признавать, но в Турции все еще сильны английские позиции. И несмотря на то, что Великобритания уже не игрок в ближайшие годы, они смогут серьезно нагадить. Нам всем. А оно нам надо?
Взрывы.
Взрывы.
Взрывы.
Капрал федеральной армии со смешанными чувствами смотрел на отдаленную высотку, где окопалась советская БТГ. И куда сейчас довольно плотно летели снаряды.
Конфедераты старались.
С одной стороны, на душе у капрала была радость — стреляют то не в них. А снарядов у конфедератов не так уж и много — их ведь все везли из Европы, из Франции. Но с другой — эта БТГ была единственной надеждой их тут… их всех тут, кто пытался сдержать внезапное наступление Конфедерации.
Основные то силы находились на северо-западе. И воевали с Содружеством. Ну, то есть, британскими войсками, которые оттуда наступали. А тут… Тут собрались те силы, которые политкорректно обычно называют тыловыми. Если же говорить на чистоту — то просто части с низкой боеспособностью. Даже на фоне US Army, которая в этом плане никогда не блистала. Поэтому перед этой БТГ, единственной силы, что было можно быстро перепросить, не стояла задача остановить наступление. Нет. Эту совершенно не реальную цель никто ей не ставил. Слишком уж неравные силы. Все выглядело проще. Измотать и замедлить. Выиграть время, то есть. Так как тот сброд, что держал южную границу, слишком уж быстро откатывался на север под ударами французских войск, что прикидывались армией Конфедерации…
Артиллерийская подготовка тем временем продолжалась.
Не так чтобы сильно уж и основательная.
Снарядов у французов для этих целей в достатке действительно не имелось. Равно как и тяжелой артиллерии. А легкие полевые системы могли только сковырнуть то, что лежало на поверхности. Ну и шороху нагнать. Впрочем, для того, чтобы шугануть федеральные силы, сбивая их с укреплений, обычно хватало и их.
РККА оценивались при этом не выше и совсем не лучше.
Да, был прецедент Польской кампании. Но ее предпочитали игнорировать, со ссылкой на то, что там основной силой были поляки. К каковым в Европе традиционно относились… скажем так — предвзято.
Да, недавно произошла трагедия Ливонской кампании. Но там официальный Париж почти полностью возлагал вину на «византийское коварство» Фрунзе и нежелание РККА воевать честно — лицом к лицу.
Поэтому тут, столкнувшись с РККА, французы и сосредоточились на них. Чтобы с одной стороны наказать. А с другой — доказать всеми миру и прежде всего — себе — их никчемность. И что предыдущие два эпизода крупного позора — чистая случайность…
Наконец обстрел закончился.
Взрывы прекратились.
И у людей, наблюдавших за уничтожением позиций БТГ РККА аж в ушах заложило от тишины. А на душе стало крайне нервно и тревожно. Потому что сейчас ведь и за них примутся. Так что ноги в целом уже настроились быстро-быстро отступать. Совершенно в этом вопросе, не консультируясь с головой. Зачесались, то есть. Задергались.
И вот — французы Конфедерации пошли в наступление.
Пройдя через небольшой перелесок на поле вышли их танки. Тяжелые. Идущие скученной группой. Кулаком.
За ними, чуть отстав, выкатились легкие танки. Двигавшиеся со скоростью шагающего пехотинца. Каковых вокруг них «роился» без всякого порядка целый полк или даже два.
И вся эта компания бодрой толпой наступала на, казалось, уничтоженные позиции окопавшейся БТГ. Против федеральных сил чуть погодя выступили совсем смешные отряды. Тоже при поддержке танков, но легких. Но даже они выглядели для янки непреодолимой силой, так как противотанковых орудий у федералов не имелось. Не вообще, а конкретно тут. Ибо месяц назад выгребли все, до чего могли дотянуться для боев на северо-западе.
Кое-что, конечно, наблюдалось. Но старые пушки Гочкиса погоды не делали. Ибо лобовая броня легких французских танков их снаряды вполне держала. Особенно чугунные снаряды. А ничего лучше под рукой у защитников южного фронта не имелось.
Да, если грамотно организовать засаду. Да пострелять в борт этим машинкам. То — шансы имелись. Но при таком давлении ни о каких засадах и говорить не приходилось. Им бы в порядке отойти. Хотя бы в относительном. Чтобы в темпе окопаться на новом месте. И вынудить неприятеля вновь развертываться в боевые порядки, дабы сковырнуть федеральные войска. Одной левой. Но теряя при этом время…
БТГ же их тут и ждало, указав на то, где встать и окапываться. Сколько они тут провели — не ясно, но вроде как сумели добротно окопаться.
— Только это их совершенно не спасло… — мрачно произнес капрал, наблюдая за тем, как на перепаханную землю позиций советского батальона, наступали очень серьезные силы французов. Превосходивших их числом и в целом, свежем состоянии. Во всяком случае — на взгляд капрала.
И вот — когда до передовых тяжелых танков французов оставалось метров пятьсот прозвучал выстрел.
Бах!
И перед окопанным советским танком поднялось облако пыли. А французский «тяж» замер да закоптил… скорее даже зачадил черным, жирным дымом.
Рядом выстрелили еще один советский танк. Тяжелый. Это БТГ было укомплектовано именно ими. И еще один. И еще.
Секунд пятнадцать спустя оказалось, что все тяжелые танки РККА вполне пережили этот артналет. Окопанные по башню с толстой броней они могли пострадать только при прямом попадании снаряда от легких полевых систем французов. Да и то — не факт. Все-таки 152-мм лобовой брони — аргумент с которым не так-то и просто спорить.
Вот и открыли огонь.
А французские тяжелые танки вспыхивали и лопались, словно и не несли тяжелой брони. 75-мм пушка Канэ с хорошим бронебойным тупоголовым каморным снарядом делала свое дело. И со столь небольшой дистанции надежно пробивала их. Поражая прямыми попаданиями в башню, чтобы не возиться с 60-мм плитами лба корпуса, стоящими под приличными углами.
Французы стреляли в ответ.
С коротких остановок.
И даже попадали.
Но их орудия выглядели совершенно беспомощными перед тяжелыми советскими танками. И снаряды то и дело рикошетировали, время от времени высекая снопы искр.
Еще минуту спустя ожила легкая бронетехника РККА.
Она также, как и танки находилась в окопах. Выставив наружу только башню. Да, тут с броней все было сильно хуже. Но и башни не такие крупные. У тех же БТРов — они вообще крошечные. Называется — иди попади. Однако крупнокалиберные пулеметы этих самых пулеметов застучали, очень эффективно отсекая французскую пехоту от их танков. Да и 20-мм автоматические пушки БМП тоже немало этому способствовали. Заодно создавая немало проблем для гусениц неприятеля, работая по второй линии. Вон — одна слетела, не выдержав попаданий малокалиберных снарядов. Вон еще. И еще. Из-за чего легкие танки один за другим замирали. Да еще в дурацкой позе, сильно довернув и подставив борт. Куда им и прилетало.
20-мм бронебойные снаряды не отличались особо выдающимися качествами. Энергии мало. Слишком мало. Но работая короткими очередями, советские БМП довольно уверенно вскрывали легкие французские танки. Верхняя часть их борта была им не по зубам. Но вот нижняя… Там, правда, находились катки, гусеницы и рессоры. Однако прилетающая очередь мал-мало да попадала как надо. Пробивая ослабленную нижнюю часть.
И если одно пробитие погоды не делало, разве только очень удачное. То вот их серия вела к безусловной катастрофе. Возгораний, как правило, не происходило. Ибо снаряды эти были «болванками» без взрывчатки, чтобы повысить пробитие брони. Но вторичные осколки они все же образовывали. И из обломков броневых плит, и из своих разрушающихся «тушек». Поэтому крайне скудным экипажам французских легких танков доставалось от души. Убивать почти никогда не убивало. Но ранило сильно и обширно. Выводя из строя. Особенно командира, которому «коцало» ноги, не давая выполнять свои обязанности. То есть, среди прочего вести огонь из орудия…
Личный состав легкой бронетехники во время артиллерийского налета прятался в специально нарытых щелях. То есть, узких траншеях. И, переждав обстрел, вернулся к своей технике.
Ее потрепало.
Кое-где наблюдались пробития крупными осколками.
Местами даже сработали автоматические огнетушители.
Но в целом — и БТРы и БМП пережили этот обстрел относительно неплохо. Более того, у них ни у кого не пострадала возможность дать ход. Окопы очень неплохо их укрывали от огня вражеской артиллерии.
И тут откуда-то из тыла заработали крупные калибры.
Отчего капрал федеральных войск аж вздрогнул.
За эти дни боев он уже научился по звуку определять примерно какой «gun» стреляет. Вот и сейчас — сначала упал на дно траншеи, а потом, уже лежа там, сообразил — что звук откуда-то не оттуда доносился.
И там же понял — взрывы, то есть, прилеты пошли с французской стороны. А значит стрелял какой-то союзник.
Осторожно поднялся.
Выглянул за бруствер.
И улыбнулся.
Там, откуда совсем недавно доносились выстрелы французской артиллерийской подготовки, рвались советские снаряды. Это САУ со 152-мм легкими гаубицами, улучшив момент, открыли контрбатарейный огонь в надежде, что французы не покинули своих позиций. Что, в принципе, было вполне вероятно. Ведь те применяли буксируемые орудия. И не встречая какой-либо внятной контрбатарейной деятельности федератов, расслабились.
Вот и «получи француз гранату».
Получи и распишись.
Потому что шестидюймовые снаряды этих САУ оказались полной неожиданностью для неприятеля. Да еще какие! Тяжелые, с большим удлинением тонкостенные стальные «подарки» с большим количеством взрывчатки и готовыми поражающими элементами… Летели они крайне неспешно. Почти «пешком шли». Но вот эффект от них…
Наступление французов захлебнулось.
И оставив на поле боя массу подбитых танков и побитых людей, они начали откатываться. Те французы, что наступали на позиции федератов, тоже отходили. Не подавив, а лучше уничтожив эту БТГ соваться вперед на этом участке фронта было слишком опрометчиво. Шанс попасть под фланкирующий огонь выглядел почти стопроцентным. Да и то, как советские тяжелые танки расправились с французскими оппонентами, выглядело очень показательно и назидательно…
Очень скоро стрельба прекратилась.
И на позициях советского батальона взревели моторы. До того и танки, и БМП с БТР «запитывались» от так называемого стояночного мотора, который обеспечивал вентиляцию и электроснабжение. Достаточно тихого и экономного. Двухтактного. Сейчас же завели ходовые двигатели. И начали выезжать из укрытий.
Это действо несколько воодушевило французов.
Неужели отходят?
Но нет.
Выехав назад из своих окопов, танки объехали их и двинулись вперед. Прямо на отходящих французов.
Те остановились и вновь открыли огонь. Особенно их тяжелые танки. Все равно задний ход у них был крайне маленький. И корячиться, откатываясь они могли долго. Вот и ударили из всех стволов, увидев, что не только башни, но и тела машин противника показались.
Но тщетно.
У тяжелых советских танков лобовая броня надежно держала и их противотанковое орудие, и их гаубицу. Снаряды французов не причиняли никакого вреда их противника. Максимум — повреждали гусеницы. Из-за чего машины сильно разворачивало. Но их бортовая 76-мм броня сама по себе являлась серьезной проблемой.
А замерев, такие танки превращались в неподвижную огневую точку, которая начинала стрелять просто как бешенная. Долбя из своего 75-мм орудия словно оглашенные. Так что становилось только хуже…
Остановить БТГ французам не удалось.
Их просто смяли.
Как скорлупу паровым катком…
Слишком непреодолимым препятствием эти танки для них оказались. А БТРы и БМП, идущие во второй волне… им особенно и не досталось проблем. В том числе и потому, что их 40-мм лобовой наклонной брони вполне надежно защищали на дистанции от малокалиберных противотанковых пушек.
Посему французская пехота побежала.
Все бросила и побежала.
И на ее плечах БТГ ворвалась на позиции потрепанной артиллерии. Подавила-побила там все что могла. И, порезвившись, откатилась на свои изначальные позиции…
Чудо не чудо, но день или два на этом участке им выиграть удалось совершенно точно. А может и больше. Так что теперь требовалось починиться. И приготовиться. А в идеале — вообще сменить позиции, загнав сюда федералов. Самим же занять место в стороне…
Но ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю французы не стали атаковать… под рукой свежих танков у них не оказалось. Во всяком случае в значимом количестве. Да и чем бить советские тяжелые машины они пока не придумали. Слишком уж непреодолимыми они получались. Почти ультимативными аппаратами. 76-мм брони даже теми зенитками, что у них имелись, не так-то и просто пробить. В теории. Так-то бронебойных снарядов к зениткам у французов, воюющих за Конфедерацию, просто не было.
И им требовалось время. Достаточно большее, чтобы упустить инициативу.
Про пробитие 152-мм лба и речи не шло. У них вообще ничего вменяемого под рукой не имелось для таких задач. Разве что какие-то морские пушки переделывать в ПТО. Но это какие неповоротливые дуры получатся!
В общем — тупик.
Ступор.
Кризис.
Понятно, что наступать можно было и в другом месте. Но это БТГ могли перебросить для купирования наступления. И… сам факт эффективности этого батальона выдавал всю ту трагедию, которую сейчас испытывали англичане, столкнувшиеся целиком с корпусом. И то, что все их заверения и обещания — пустая болтовня…
Тем временем в Санкт-Петербурге Михаил Васильевич шел по Обуховскому заводу. Осматривал линии по выпуску 406-мм и 356-мм снарядов для морских пушек. Их с горем пополам развернули и начали медленное изготовление. Но это так — приятный бонус.
Быстро закрыть потребность нового Балтийского флота в снарядах эти линии не могли. Их ведь создавали с нуля. Причем в условиях сильно ограниченных ресурсов. Пока освоятся сотрудники. Пока отработают технологию и приловчатся. Пока отработают выпуск и применение оснастки с адекватной эффективностью. Пока… в общем — не меньше года пройдет. А там ведь еще и боеприпасы для остальных «стволов» корабельных…
Сейчас же пока эти линии были больше психологическим и политическим эффектом. Чтобы показать всему миру — вынужденному затворничеству US Navy пришел конец.
Особенно это было сочно и важно на фоне тех потерь, которые понес Королевский флот в Хельсинки. Во время ночной атаки брандеров. Из-за которой его спешно отозвали в Порт-Смут. Потому что еще немного — и от него вообще ничего не останется. Причем дуриком…
И не то, чтобы Фрунзе или его Генштаб применяли какие-то невероятные приемы. Диверсии известны с древности. Как и брандеры. Ими еще верные люди Елизаветы I сумели немало потрепать Непобедимую армаду испанцев. Да и раньше использовались. Так что неготовность англичан к таким испытаниям ударила по их военно-морской репутации чудовищно.
Да, к таким испытаниям в моменте, вряд ли кто-то был бы готов. Но это не помешало англичанам стать посмешищем в глазах всего мира. «Королева морей» оказалась просто дряхлой, ворчливой и зловредной старухой. Которая совсем не держала удара.
И даже здесь — получив пару раз по зубам — сбежала, поджав хвост. Поскуливая. И бросив как свои контингенты в Финляндии, так и верного союзника, который ради Туманного Альбиона пошел на откровенно самоубийственную войну…
Впрочем, за кадром этих производственных линий Обуховского завода, которые открывали и запускали с помой и шумом, было куда более важное дело. А именно поставки из США. От федерального правительства. В которых везли запасы боеприпасов и новые орудийные стволы.
Тихо.
Спокойно.
С минимальным вниманием к этому действу.
Проведя сначала через Панамский канал эти корабли. А потом и доведя до Владивостока. Где их сейчас перегружали в составы. Так что, несмотря на объективные проблемы с производственными линиями в Санкт-Петербурге, очень скоро удастся получить по два-три боекомплекта на каждый линкор. Что позволит их применить в самое ближайшее время.
С пушками же… с ними пока не спешили, хоть и завозили-заказывая. Эти 16-дюймовые орудия действительно требовались для нужд береговой обороны. Но не только. И сразу после завершения этой войны Фрунзе планировал начать модернизацию полученных кораблей американского флота. С тем, чтобы привести тип Пенсильвания, Нью-Мексико и Теннесси к формату Колорадо. То есть, получить десять максимально однотипных линкоров, вооруженных восьмеркой 406-мм пушек каждый…
Император смотрел на министра армии предельно равнодушным взглядом. Словно на пустое место. Хотя нет. Даже пустое место вызывает больше эмоций, чем этот человек. То есть, всячески подчеркивая свое отношение к нему. Во всяком случае демонстрируемое.
Он молчал.
Не позволяя ни дыханию, ни мимики выдать раздражение.
— Вы говорили, что у них очень мало сил, — вместо Император произнес министр флота.
— Так и есть. И говорил. И продолжаю это утверждать. По данным нашей разведки, по данным, что предоставили нам союзники и прочим источникам у них в Маньчжурии не больше одного корпуса. Плюс некоторые части усиления. Плюс китайские ополченцы, которыми можно пренебречь.
— Пренебречь? Интересно. И кто же тогда остановил наших доблестных воинов?
— Время.
— Время?
— Им нужно больше времени. Наш противник отказывается вступать в прямой, честный бой и активно маневрирует.
— И почему же вы его тогда не оттеснили?
— Потому что у нас нет ни их танков, ни их самолетов. Наша страна все свои силы тратить только на корабли. Не так ли? В результате Императорская армия вооружена как придется и чем придется.
От их слов министр флота скривился, словно от мясистого червяка, съеденного вместе с вкусной ягодой-малиной. Но промолчал. Хотя выпад был более чем уместный. Ибо он сам неоднократно защищал перед Императором сокращение военного бюджета в пользу морского.
— Вы говорили, что справитесь, — бесцветно произнес Император.
— Я и сейчас говорю, что справлюсь. Им неоткуда брать резервы. Все силы скованны у Балтийского моря. Плюс, как сообщает разведка, напряжение в Закавказье. Наши английские друзья умело стравливают Союз и Турцию. Подначивая армянских повстанцев на турецкой стороне, они вынуждают Ататюрка на резкие поступки. Провоцируют. На советской же стороне англичане, имитируя деятельность турецкой разведки, разжигают национально-освободительное движение азербайджанцев. При этом английский и французский послы склоняют Ататюрка к войне, обещая помочь.
— Он недавно встречался с Фрунзе. — заметил министр иностранных дел.
— И они не пришли к какому-то решению.
— Никто не знает, о чем они целый час беседовали на скале.
— Их встреча происходила на скале? — удивился Император.
— Фрунзе распорядился накрыть чайный столик на скале в виду моря. Так, чтобы к ним никто не мог подойти незамеченным и послушать. Они сидели за этим столиком. Пили чай. И степенно беседовали. Виды данных мест не отличались изяществом и красотой. Суровые скалы. И шум моря.
— Интересно. Но продолжайте.
— Я считаю, что они ни о чем не договорились. — кивнув, произнес министр армии. — Ататюрк торгуется. Поэтому Фрунзе не может снимать войска, которые с трудом собрал для защиты Закавказья. Также наши английские друзья пытаются склонить Иран к военным действиям.
— Иран не будет воевать, — отрезал министр иностранных дел.
— Вы уверены? Я слышал совсем иные прогнозы.
— Абсолютно. Наши люди, приближенные к шаху, рекомендовали на это не рассчитывать. Шах не хочет войны с Союзом, но и отказывать англичанам не желает. Вот и играет в переговоры. Он стремиться отстаивать свои интересы, а не оказаться инструментом для решения чужих. Да, определенные интересы у Ирана есть к землям Союза. Но на западе он вступает в конфликт с интересами Турции. А на востоке — Афганистана и Индии. Так что, лезть в эту драку он не будет. Не в такой конфигурации.
— И Москва это знает?
— Возможно. Но уж догадывается совершенно точно.
— Даже без Ирана у нас есть Турция и Финляндия. Фрунзе не решится снимать войска и перебрасывать их на Дальний Восток. Во всяком случае пока мы не перейдем их старых границ. Маньчжурия в понимании руководства Союза — новые земли, которые они еще не привыкли считать своими. И есть определенные варианты. Кроме того, война в США складывается непросто. И перед Фрунзе вскоре встанет вопрос подкреплений. Туда. Так что…
— Довольно. — перебил его Император. — С этим ясно. Сколько вам потребуется времени?
— Не могу знать.
— Как это?
— Противник прекрасно вооружен и пользуется преимуществом подвижности и разведки. Мы наносим ему урон. Мы выводим из строя его технику. Что-то он ремонтирует и вновь вводит в эксплуатацию. Так или иначе, но пока эти потери не выглядят существенными. Но они идут. И они не восполняются. А значит в какой-то момент произойдет надлом.
— Вы вновь говорите о превосходстве в вооружении это уже утомило… — холодно заметил министр флота.
— Если вас это утомило, то быть может вы вернете армии из морского бюджета средства, что вы забрали оттуда? Никакой корабль не завоюет земли!
— Довольно! — холодно произнес Император, пресекая эту ругань. А потом обращаясь к министру армии, спросил. — В чем их преимущество?
— Стрелковые системы. Они на голову превосходят наши. Словно мы воюем с фитильными мушкетами против винтовок Генри. Артиллерия. У них очень взвешенная, грамотная и современная артиллерия, организованная на германский манер. Бронетехника. Танки. Бронеавтомобили. Бронетранспортеры. Боевые машины пехоты. Самоходные артиллерийские установки. И прочее. Этого всего много, и оно очень хорошего качества. Как показывает практика — лучшего в мире. Сюда же относятся и самолеты. Средства связи. И другое. Включая такие второстепенные вещи как форма. Она у них просто продуманнее и удобнее нашей, что серьезно сказывается. Тряпки, а все же. Индивидуальные же средства защиты резко снижают потери. И так далее. В Маньчжурии мы столкнулись с армией нового образца.
— Англичане так не считают, — возразил морской министр.
— Англичане позорно бежали из Балтийского моря, а перед тем в Ливонии были побиты совместно с французами.
— Это случайность!
— В США тоже случайность?
— Мы вообще можем их победить? — тихо спросил Император.
— Да. — еще тише и крайне неуверенно ответил министр армии. — Наверное…
— Вы понимаете, что вы говорите!? — рявкнул министр флота.
— Я? Я отчетливо понимаю, что из-за пренебрежения военным бюджетом и разработкой новых вооружений наша армия оказалась в положении отсталой. Из-за перекоса и увлечения корабликами Империя…
— Довольно, — вновь произнес Император и завершил это совещание.
Ему требовалось подумать. Ситуация выглядела уж очень нехорошо. Особенно в свете этого нарастающего военно-технического отставания армии. Из-за чего он, разогнав совещание, вызвал, не афишируя этого, военного министра…
— Как быстро мы сможем наверстать отставание?
— Есть два пути. Первый — разрабатывать все самим. Это долго и дорого. А учитывая то, что почти все деньги уходят морякам, еще и не реально.
— А второй? — спросил Император, поморщившись. Ему не нравилось, когда ему это напоминали. Тем более часто.
— У кого-то все позаимствовать. Но тут есть беда — ни у кого, кроме Советов это заимствовать пока нет смысла.
— Мы можем победить? Только честно. Пустой бравады не нужно.
— Думаю, что не получится. Разве что мы сумеем их измотать. Но в этом случае у нас будут крайне тяжелые потери. И это при условии, что они не станут перебрасывать подкрепления. В принципе — шанс есть. Однако он небольшой. Слишком силен разрыв в нашем отставании. Советы проделали очень вдумчивую работу над ошибками, учтя и опыт Великой войны, и опыт Гражданской. Трезво. И хорошо вложились в развитие средств вооружения и реорганизацию армии. Этот корпус… Я ведь воевал совсем юным в Русско-японскую войну. В те годы у них не было ничего даже отдаленно похожего.
— Вы так ими восторгаетесь…
— У нас — перекос в сторону флота. У них — в сторону сухопутных сил. И также как мы преуспели в военно-морском строительстве они продвинулись в делах армейских. А то и дальше. Мы, я уверен, сможем остановить их, в случае, если советы пожелают совершить десант к нам на острова, наверное. Но тягаться с ними на суше мы не сможем. В ближайшие годы.
— Почему вы сказали сомневаетесь? Вы думаете, что наш флот их не остановит?
— Потому что есть пример Королевского флота. Которого больше нет. И заметьте — Советы еще и не вступили с ним в бой. Флот, как оказалось, очень уязвим. Крайне уязвим. Куда больше, чем мы думали раньше. И… если честно я не уверен, что мы сумеем остановить Союз, возжелав он воевать с нами в полную силу. Остановить не только от уничтожения наших сил на материке, но и от успешного десанта на острова.
Император молча кивнул, и жестом дал понять, что аудиенция закончилась. Когда же военный министр ушел, он подошел к окну и уставился на красивый сад камней, что наблюдался оттуда.
— Он сгущает краски, — тихо произнес морской министр, который слушал весь разговор.
— В чем же? В том, что моряки забирали себе почти все средства страны? Из-за чего теперь у Японии нет современной армии?
— Наши английские и французские союзники считают…
— Хватит! — рявкнул Император. — Что они считают не имеет никакого смысла. Они своими действиями показали, чего стоят наши прогнозы.
— Я считаю, что дело не в вооружениях, а в командовании.
— Вот как? И если я подчиню вам войска южного фронта, вы сумеете разгромить и уничтожить противника?
— Только южного?
— Там сосредоточены силы более чем в десять раз численно превосходящие советский контингент.
— Но китайцы…
— Вас испугали китайцы?
— Нет, но…
— Так что? Вы победите? Или это просто пустая бравада?
— Да.
Император повернулся. Внимательно посмотрел холодным взглядом на морского министра. Едва заметно усмехнулся. И произнес:
— Тогда принимайте командование. Но в случае поражения, думаю, ваш позор будет нестерпим…
Тем временем в Москве состоялся похожий разговор, но уже под руководством Фрунзе.
— Как там обстановка?
— Пока тревожная, — ответил Триандафиллов. — Несмотря на все наши приготовления главная сложность — развернуть систему оперативного управления. Театр боевых действий протяженный и не насыщенный. Разведывательной информации крайне мало.
— Туман войны.
— Своего рода, — усмехнулся нарком. — Мы приблизительно представляем себе где какие соединения японцев стоят. Но о их тыловых приготовлениях мало что знаем.
— Агентура, — пожал плечами Вальтер Николаи, руководящий военной разведкой РККА. — Достаточно сложный регион. Мы только за него взялись. И имеет очень большой процент провалов. Японцы недурно так ловят наших наблюдателей.
— На чем?
— Пока сложно сказать. Закономерностей выяснить не удалось.
— Крот?
— Вряд ли. Мы проверяли. Скорее какие-то бытовые нюансы или еще какие-то второстепенные детали, на которые мы не обращаем внимания.
— А местных удается вербовать?
— Китайцы охотно сотрудничают. Но им не доверяют японцы. И они мало что могут узнать. А корейцы — там все непросто. Пока основные сведения поступают от авиаразведки. Но японцы не англичане с французами и очень неплохо маскируются. Стараются во всяком случае.
— Каковы перспективы кампании? Туда потребуется выделять дополнительные силы?
— Разве что авиацию и какие-то легкие подвижные соединения. Может быть конно-горные бригады перевести из Афганистана. Хотя бы одну. Полностью пересадив на колеса.
— А линейные ударные части?
— Мы не выстраиваем стратегии от лобового противостояния. Поэтому в них особой нужды нет. В дополнительных.
— Это пока мы не ведем пограничные бои. А потом?
— Потом тоже. У японцев сильно растянуты коммуникации. Что на том театре военных действий очень критично. И нет подвижных соединений для купирования маневренных ударов.
— А штурм городов?
— Там мало капитальных строений. Поэтому авиация, особенно если удастся задействовать дирижабли массово, закроют этот вопрос. Я не думаю, что в тех условиях штурмовые действия оправданы. Японцы не французы. У них довольно высок градус фатализма и наблюдается склонность к ближнему бою. Это может увеличить потери. Вплоть до совершенно неприличных. Разве что штурмовиков туда можно перебросить, как они освободятся… если освободятся…
— Ладно. А как общественное мнение реагирует в Японии на это все? Или по этому вопросу тоже нет сведений.
— Есть. Болезненно. Очень болезненно. Газеты полны желчи и злобы. Общественная дискуссия почти постоянно выходит за рамки приличия.
— Вы об этом судите только по газетам?
— В самой Японии у нас есть небольшая агентурная сеть. И мы знаем настроения простого населения, которые кто-то целенаправленно подогревает.
— Англичане?
— Скорее всего кто-то из внутренних игроков. Но кто стоит за ними — не ясно. На строительстве нового линкора сейчас забастовка. Да и вообще — оппозиционные правительству силы во всю пользуются ситуацией. Выдавая себя за истинных слуг Императора.
— Военное лобби?
— Оно среди прочих. Но, я не думаю, что там только они одни. Слишком слабы, чтобы на такое пойти. Их же уже больше двадцати лет держат на голодном пайке.
— И зачем мы сюда пришли? — спросил английский посол у Ататюрка.
— Последнее время я увлечен древним наследием.
— Ищите предков тюркского народа в эллинских руинах? — попытался его задеть собеседник.
— Меня интересует византийское наследие.
— Византийское? Это… неожиданно. Никогда даже не слышал, что вас оно интересует.
— Оно и не интересовало меня до тех пор, пока я не пообщался в Крыму с этим хитрым византийцем. Вот и встревожился. Сон потерял. Аппетит. Пытаюсь понять, чего от него ожидать на самом деле, а в чем он… скажем так, играет.
— Вы имеете в виду Фрунзе?
— Да.
— Но он же румын, а не византиец.
— Молдаванин, да и то наполовину.
— А есть отличие? Румын… молдаванин…
— Румыны — это сборная солянка из венгров, немцев, сербов, цыган и бог знает кого еще под номинальным господством родственных молдаванам валахов. Химера. А молдаване — это молдаване. В той или иной форме их самобытной государственности около тысячи лет. Пусть даже по большей части проведенной в зависимой форме. Называть молдаван румынами тоже самое, что англичан ирландцами.
— Мне говорили, что все не так.
— Вас обманывали. К тому же, дело не в национальности Фрунзе, а в его духе… в его воспитании… в его мировоззрении. В Византии жило и добивалось великого много разных народов. Те же армяне. Хотя, казало бы, где эллины или ромейцы, и где армяне? Византиец — это не национальность.
— Спасибо за экскурс в историю, — с нескрываемым сарказмом в голосе произнес английский посол. — Но почему мы с вами тут? — махнул он рукой, указывая на окружающие их руины. — Вспоминать о былом можно и в более удобных местах.
— Потому что стенограммы наших предыдущих встреч оказывались на столе у Фрунзе.
— Что?!
— Вы не расслышали? Повторить?
— Расслышал. Но… как?
— Какие-то технические ухищрения. Только сильный фоновый шум защищает от подслушивания. И удаленность от людей. Ветер тут вполне подходящий для этого. Сами видите — даже разговаривать сложно.
Посол затравленно оглянулся, выискивая советских шпионов…
— А почему византиец? — наконец спросил он. — Почему именно византиец? Венецианцы тоже отличались хитростью и ловкостью. Да и про нас такое говорят.
— Потому что все хитры по-разному, по-своему. И я, как и мои советники, видим в стиле его работы именно византийский подход. Ранний. Чем-то напоминающий Юстиниана.
— Юстиниан? Эка вы хватили! Обычно его сравнивают с Бисмарком.
— Бисмарк для Фрунзе излишне прямолинеен и слишком неповоротлив в делах тайных операций. А он их и любит, и ценит, и активно использует. Например, вы применили против него журналистов, постаравшись сформировать нужное общественное мнение. Лживое. И что же? Все ваши исполнители убиты.
— Это слухи.
— Это факт! — с нажимом произнес Ататюрк. — Моя разведка проверила и подтвердила факт смерти всех журналистов, которые участвовали в травле Союза во время Польской кампании.
— Многие из них погибли сами. Это случайность.
— Да что вы говорите? — усмехнулся лидер Турции. — Какое удобное совпадение, не так ли? Как вовремя. Как выборочно.
— Мы уверены, в том, что это просто совпадение.
— А мы уверены, что нет. И журналисты тоже. Особенно учитывая тот факт, что Фрунзе предлагал отдать их ему на расправу или осудить самостоятельно.
— Откуда вы это знаете? — дернулся посол.
— Птичка на хвосте принесла. Идем дальше. После того, как вы провели в Союзе серию попыток государственных переворотов и покушений на Фрунзе, он вам ответил. Помните? Провел слаженную операцию. Сначала один теракт в Портсмуте. Достаточно громкий, чтобы ваш истеблишмент сбежался в одно место. А потом подорвал баржу. Демонстративно. Указывая вам на то, насколько хрупки и уязвимы лорды. Разве нет?
— Кто именно это сделал до сих пор достоверное не установлено.
— Что не помешало вам обвинять Союз и даже организовать еще одно покушение. Помните взрывы с бензовозами?
— А с чего вы взяли, что это мы?
— Теперь шар на его стороне. Не боитесь? Королевский флот он уже отправил на дно. Выбив вам зубы. Что дальше? Что у вас самое ценное и важное? Я даже не возьмусь предполагать то, куда именно он вам нанесет удар. А то, что он это сделает — сомнений нет. Тогда и так, как ему будет нужно и удобно. Вы же не поняли с первого раза. Точнее со второго. Но устным увещеваниям вы не поверили.
— Откуда…
— Оставьте, — перебил его Ататюрк. — Это всей Европе известно. Типичный секрет Полишинеля. О том, как вы после Польской кампании разделили Европу на зоны влияния все интересующиеся знают. Без деталей, но знают. Как и о том, что вы, наплевав на свои обещания, развернули новую войну против Фрунзе. Что сильно девальвировало ваше слово… ваше обещание…
— К чему вы все это мне говорите?
— Вы хотите, чтобы Турция вступила в войну. Сулите золотые горы. Обещаете обширные территории и любую помощь. На словах. Но ваши слова ничего не стоят. Им больше никто не верит. Поверят только делам. Как вы собираетесь нам помочь? На деле.
— Мы дадим вам кредит.
— Никогда не слышал о том, чтобы кредитом кто-то воевал.
— Мы дадим вам большой кредит.
— И что — кредит уже научился стрелять?
— Вы же понимаете, что я имею в виду.
— Я-то понимаю. А вы понимаете, что в Ливонии ваши разбиты. В Финляндии в тупике. В Маньчжурии, судя по всему, тоже провал. В США так и вообще проклевывается катастрофа. Да — ресурсы Союза не безграничны. И наше вступление в войну может стать той соломинкой, которая сломает хребет верблюду. А что если нет?
— Вы сомневаетесь?
— О да! Мы сомневаемся… очень сомневаемся. Королевского флота больше нет. Лучшие части английской армии тают в болотах Карелии. Лучшие французские войска разбиты, а их хваленые танки оказались бесполезным барахлом. Ваши самолеты, кстати, тоже. Что дальше?
— Закавказский фронт проходит в горах. Там можно держать оборону малыми силами. И там не нужно много серьезной техники.
— Да что вы говорите!? — раздраженно воскликнул Ататюрк. — Раньше нам там даже большие, чем у русских, силы последний век нас не спасал. Иной раз даже лучше вооруженные. Сейчас же, когда у русских появились особые штурмовые части и прочие необычные войска — и подавно. Наступать, кстати, мы тоже не сможем. В горах — это безумие. А десанты высадить нечем. Флот ведь ваш на дне. Не так ли?
— Помогут французы.
— А они знают, что должны помочь?
— Мы выставим индийские дивизии. Дюжину уж точно. Мы их сейчас комплектуем. Может быть и больше. Это большая сила.
— Это те, которые вы сватаете Ирану? — вежливо улыбнулся лидер Турции.
— Вы притащили меня сюда только для того, чтобы сообщить о своем желании перейти на сторону Фрунзе?
— Переход на сторону Фрунзе означает утрату нами суверенитета и отказ от моей мечты. Как вы понимаете, я пойду на это только от отчаяния. Когда буду понимать, что иного выбора нет.
— Так просто постойте в стороне, — пожал плечами посол. — В войну вы пока не вступили. Что мешает вам отсидеться, если понимаете, что не справитесь?
— Нам был выдвинут ультиматум. Довольно суровый. Так что выбора особенного и нет. Либо мы вступаем в войну, либо подчиняемся. И чтобы вступить в войну я хочу понять, как вы станете нам помогать?
— А что вы хотите? Какую конкретно помощь?
— Большой дешевый кредит. Очень большой. Деньгами. Живыми. На руки. Потому что в случае войны мой бюджет попросту рассыплется. И мне нечем станет выполнять финансовые обязательства. Вот покрытие этого дефицита на два-три года мне и требуется. Это раз. Два. Военные поставки. Мне потребуется все ваше лучшее вооружение в максимальном объеме. Причем без наценок, а лучше бесплатно — в дар. Деньги тоже лучше в дар. И третье — это союзные контингенты. Не индийские или австралийские, а нормальные английские и французские. И числом не меньше трехсот тысяч совокупно. И лучше французские, чем английские. Тех русские хоть и бьют, но они от драки не бегают.
— Не многовато ли будет?
— В самый раз. В противном случае Турцию ждет судьба Ливонии. При этом очень желательно, чтобы вы сумели уговорить Иран. Потому как даже с запрошенной помощью, судя по тому, как РККА бьет вас и французов, шансов у нас немного.
Посол промолчал, недовольно глянув на Ататюрка.
— Быть может вы хотите проиграть эту войну? — вежливо спросил тот.
— Великобритания в этой войне не участвует. Как она может проиграть?
— Да вы что? А почему все знают, что участвует? — усмехнулся лидер Турции. — Как заметил сам Фрунзе — бьют не по паспорту, бьют по лицу. И я вам напоминаю, шар на его стороне. Вы с первого раз предельно прозрачного намека не поняли. Так что в случае поражения я вот даже не представляю, что вас ждет.
— Вы угрожаете?
— У проигрывающих нет союзников. А вы — проигрывающие. Старый, слабый лев, к тому же беззубый, который зачем-то ввязался в драку с медведем. Именно так это все со стороны и выглядит. И… ну вы же понимаете, что наследство люди любят делить и все такое?
— Понимаю, — холодно произнес посол.
— Не обнадеживайте попусту людей. Постарайтесь показать, что вы все еще сильны и опасны. Что вы все еще лев, а жертва таксидермии.
— Какая вам нужна сумма? Мы откроем вам кредитную линию и постараемся решить остальные вопросы.
— Живыми деньгами. Причем лучше золотом. Банковский перевод не самая надежная вещь.
— Отчего же?
— Я слишком старомоден и не доверяю таким вещам. Да и на подкуп кое-что пойдет. А в случае войны платить противнику валютой враждебной страны — это прям странно. Не так ли?
— Странно, — кивнул посол. — Я уточню этот вопрос.
— Уточните. Время пока есть. Подумать. Нам всем.
С чем развернулся и неспешно удалился.
Посол же глядел ему вслед с изрядным раздражением. Ему крайне не понравилось то, что сказал этот человек и как…
Грузовик «Хлеб» подъехал и остановился на одном из темных переулков. Водитель вышел и отправился в ближайший подъезд. Он уже с пару десятков раз так поступал, приезжая раз в несколько дней к своей любовнице.
Из-за хорошей слышимости внутри старого дома все соседи этой дамы были прекрасно проинформированы о том, что они там до утра делали. И даже кое-кто поругался с ней для вида. Но без огонька. В конце концов дело житейское. И даже ругань эта была больше из зависти.
Так что ни сам грузовик, ни водитель вопросов и подозрений не вызывали. Ну приезжает. Ну придаются утехам. Дело то молодое. Даже если вам за тридцать. Тем более, что сам водитель, когда его поймали как-то на лестничной клетке, заявил будто бы он к ней ходит с самыми серьезными намерениями. Но она ни в какую. Любит, но замуж не идет. Что только подстегнуло сплетен и обсуждений.
В общем — Санта-Барбара местного разлива, по рюмкам.
Так что наблюдатель, дежуривший у окна, только усмехнулся, увидев этот грузовик. И не стал поднимать по тревоге всех на конспиративной квартире.
А зря.
Потому что фонарь сегодня не горел уличный. Сломался пару дней назад. И участок от задней части грузовика до ближайшей арки, ведущей во двор, не просматривался. Вот вход и выход с переулка — да, а тут — темень. Да и во дворе — хоть глаз выколи.
Чем и воспользовались бойцы спецназа. Полицейского.
Выждав время, пока все успокоится, они тихо открыли заднюю дверцу фургона. И в темпе пробрались в арку.
Большими кусачками типа болторез скусили навесной замок. Прижав его ветошью, чтобы тише.
Сняли замок.
Прошли дальше.
Дверь в подъезд открылась легко и тихо. Неделю назад ее смазывали. Точнее не ее, а просто все подъездные двери в переулке. Ссылаясь на жалобы жильцов. И никто этому препятствовать не стал, чтобы не вызвать подозрения. Хотя и напряглись. Тогда. Но раз ничего за эти сразу не последовало, то и ладно. Тем более, что эта бригада потом отправилась на соседний переулок и занялась там тем же. А потом и дальше…
Тихо ступая по ступенькам, спецназ пробрался на верхний этаж.
На подходе оказался дежурный. Не спящий. С его позиции отлично «палился» весь переулок. Куда он и смотрел, вдумчиво куря и попивая кофе. Здесь ему сделали прям уголок с креслом и всем необходимым.
Несколько тихий, едва заметных кашляющих звуков. И тот, получив пару пуль в голову, начал оседать, не успев ни крикнуть, ни даже крякнуть. А чтобы он не упал и не поднял лишнего шума, его успели поддержать, подбежав и подхватив под руки.
Для этих целей сделали специальные пистолеты под знаменитый патрон «мелкашки» —.22 LR. На малых дистанциях и в умелых руках — очень опасный патрон. А глушится как! М-м-м! Просто песня…
Можно было бы воспользоваться и ножом, но он мог услышать близкие шаги. И как-то отреагировать. А оно надо?..
Проход вперед.
Дверь.
Закрыта на внутренний засов.
В этот раз не миндальничали, благо что цель находилась уже совсем близко. Поставили у петли заряд тротила. Воткнули взрыватель. Нажали на кнопку таймера. И отошли на этаж ниже.
Взрыв.
Рывок.
Вперед вышли бойцы с легкими револьверными гранатометами. С которых они стали накидывать гранаты со слезоточивым газом. Прям богато. Прям от души. Чтобы дышать стало «легко и приятно». Ну и параллельно закинули несколько светошумовых гранат руками, улучшая эффект.
А дальше… дальше классика.
Бойцы в противогазах и с мощными тактическими фонарями на дробовиках ворвались внутрь. Очень жестко укладывая всех, кто там был замечен. И при малейшем сопротивлении стреляя тяжелыми и большими резиновыми пулями в упор. Что, как правило, не убивало, но выводило из строя очень сильно…
Артузов и Мюллер вышли на людей, которые организовали покушение на Фрунзе. И очень тщательно готовил захват. Эти ребята ограниченно, но сотрудничали с уголовным миром. И удалось найти тех, кто был у них в гостях. И пообщаться… Что позволило понять где и как расположена квартира. Как «палятся» к ней подходы. И что с нее есть выход на чердак, а оттуда на крышу. Район там старый с большим количеством близ или даже вплотную расположенных домов. И было проще оцепить весь район, привлекая армейцев, как при «закрытии Хитровки», чем вылавливать злоумышленников, удравших на крышу. Тем более, что в лицо их почти что не знали. Только нескольких. А все «главнюки» сидели тихо и не отсвечивали. Что создавало им массу возможностей улизнуть. Но именно они и требовались. Причем брать их хотели живыми. Ведь трупы шпионов и их подельников не говорят…
— Лет до двадцати я был мажором.
— А потом?
— А потом отца посадили…
Йоши устало потер лицо ладонями, прогоняя сон.
Утро. Самое раннее утро. Переход от темноты к свету.
Самая сложная пора для караула.
А чего тут караулить? Флот? Советский флот на другом конце планеты. Армия в сотнях километрах. На самих кораблях свои посты. Вход в бухту перегорожен цепью для защиты от подводных лодок. Кроме того — освещается прожекторами, как и все подходы.
Чего тут может случиться?
Йоши это было непонятно, однако приказ есть приказ, и он старался честно нести караульную службу.
И тут, потянувшись, разминаясь, он глянул на восток — в сторону восходящего солнца. Первые лучи которого только-только норовили пробиться из-за моря. И…
Он замер.
Он не поверил своим глазам.
Ему показалось, что они обманывают его. Оттого он их протер и снова глянул. Но нет — ничего не изменилось. Высоко в небе просматривались едва различимые силуэты дирижаблей. Много. Целый флот.
Парень тронул за плечо своего напарника.
Указал в сторону неба.
Тот с минуту также тер глаза и пытался присмотреться.
А потом замер и скинув с плеча винтовку выстрелил. Сделав то, что постеснялся исполнить Йоши, посчитав, что это галлюцинации или просто обман зрения. Ну откуда здесь флот дирижаблей, если в газетах пишут, что он воюет где-то на Балтике?
Завертелась суета.
Сначала то не разобрали из-за чего тревога. Подумали — нарушитель какой. Когда же информация дошла куда надо — момент был упущен. Да и был ли этот момент?..
Застучали 75-мм зенитные пушки «Туре 88» и 100-мм «Туре 14».
И почти одновременно с ними в акватории бухты Порт-Артура начали подниматься огромные столбы воды. От ФАБ-5000. Которые с предельной высоты, на которой шли дирижабли, далеко не всегда попадали в воду. И время от времени падали где-то на берегу, оставляя огромные воронки. Да и вообще не способствовали точности зенитного огня. Который и так был из рук вон плох.
Вся задумка командования и заключалась в том, чтобы атаковать на рассвете. Потому как освещенность этого порта оставляла желать лучшего. И в ночь было бы довольно сложно сориентироваться — куда бомбить.
А так…
Прошли в море восточнее входа в бухте по темноте. Сверились с координатами и ориентирами. Ну хоть какими-то ориентирами, так как какое-то скопление светящихся точек этот город давал. Хотя и не большое. Японце не особенно раскошеливались на его освещение.
И дождавшись рассвета — пошли вперед — в атаку. С тем расчетом, чтобы защитникам, начни они стрелять, солнце светило в глаза. И был эффект контраста. То есть, отвернулся — темно. Повернулся — ярко. Из-за чего зрачок лихорадило бы, не давая нормально адаптироваться. И, как следствие, прицелиться.
Так что били японские зенитки в божий свет как в копеечку, нередко не в состоянии даже угадать с азимутом, не говоря уже о дальности. Чего от них и добивались…
Все-таки Порт-Артур в этом плане укрепили дай боже. Особенно после налета на Ригу. Из-за него в Токио случилась натуральная истерика. И моряки забрали себе почти все тяжелые зенитки и сконцентрировали их на своих базах…
Грохотало от взрывов страшно…
Порт-Артур находился в своеобразном котловане, окруженном холмами и скалами. Из-за чего каждый взрыв порождал целую гамму впечатлений. Особенно тот, что происходил на берегу и не глушился водой.
Громко.
Нервно.
И разрушительно…
Дирижабли бомбили площадь. Поэтому старались просто попасть в квадрат. Но по закону больших чисел иногда такие бомбы залетали и в корабли. И делали с ними ТАКОЕ…
Например, одна ФАБ-5000 умудрилась зацепить корму старого эсминца. Достаточно мелкого. И обломками его осыпали артиллерийские расчеты на берегу, удаленном от места взрыва более чем на две мили.
Да и линкорам или линейным крейсерам легче сильно не было от таких попаданий. Для утопления им было «достаточно одной таблетки». Да и не таблетки даже, а просто чтобы просто близко бомба рванула и гидроударом им обшивку портило — листы расходились да заклепки вылетали. В общем — становилось очень весело. Хотя, казалось бы, бомба шлепнулась в воду не так уж и близко…
Одна бомба упала на Электрических утес.
Случайно.
И сдула оттуда всю артиллерию.
Не то, чтобы установки в воду улетели. Нет. Хотя в чем-то и не без этого. Просто личный состав оказался либо убит, либо ранен, либо полностью деморализован.
Пара бомб упала в городскую застройку, наделав там шума.
Флоту дирижаблей удалось вполне успешно скинуть все ФАБ-5000 на акваторию бухты Порт-Артура. Со вполне ожидаемой точностью. Изрядно потрепав флот, который сюда пригнала страна Восходящего солнца. Сразу после того, как командование над Южным фронтом получили моряки. А потом отвернуть назад, отойти в сторону восходящего солнца, выходя из-под обстрела, потеряв при этом всего два аппарата…
Дожидаться нового утра японцы не стали. И до вечера все корабли, которые остались на ходу, спешно покинули Порт-Артур. От греха подальше. Потому что лишиться флота дурным образом, вслед за Великобританией, Япония не стремилась. Они вообще приняли решение покамест не концентрировать его в кулак. Чтобы не было смысла в вот таких вот налетах…
Параллельно в Маньчжурии началось наступление РККА.
Несмотря на оптимизм Триандафиллова, Фрунзе все-таки перебросил туда усиление. А именно все тяжелые БТГ, что у него имелись свободными. Для боевых действий в Финляндии они все равно не годились. Как и для Закавказья. А тут — в самый раз.
И применил.
Организовав наступление вдоль южной ветки КВЖД.
Ограниченными силами, но… сконцентрировав тут и всю железнодорожную артиллерию, и бронепоезда, и тяжелые БТГ и легкие подвижные соединения, и ударную авиацию. Оставив массиву корпуса постоянной готовности лишь обеспечивать тылы. Ну и держать корейскую границу.
Более того, самым демонстративным образом начал перебрасывать на Дальний восток один из новых и необтесанных корпусов. Чтобы еще сильнее выбесить Токио… Так-как он был плох по советским меркам, но никак не по японским. И мог бы выступить очень большим подспорьем. Например, закрыв корейскую границу, высвобождая все силы нормального корпуса для наступления на юг.
— Как интересно складывается ситуация… — задумчиво произнес Фрунзе, глядя на карту театра боевых действий.
— В каком смысле?
— Прошло четверть века, и мы поменялись местами.
— Японцы наступали с востока, — заметил Триандафиллов.
— Да, кое-что иначе. Но суть от этого не меняется. Идет натиск на Порт-Артур с материка. И наступающая сторона куда лучше технически оснащена, чем защитники. Лучше организована. И флот защитников опять ничего не смог.
— Ну если только так. Хотя я не считаю, что в Русско-японскую они были лучше наших организованы.
— И какие основания для таких выводов?
— Они давили лобовыми атаками.
— Такова была тактика эпохи, — пожал плечами Фрунзе. — Но они смогли осуществить организационно сложную задачу — перебросить по морю превосходящую массу войск. Произвести правильное развертывание этих войск. И снабжать их. Для Российской же Империи даже по железной дороги это сделать не представлялось возможным. Бардак… один сплошной бардак…
— Вы сгущаете краски…
— Вы читали доклад Свечина?
— Да. Но он мягче ситуацию подает.
— Он вообще добрый и мягкий человек. — усмехнулся Фрунзе. — Полный развал в управлении войсками. Отдельные дивизии и бригады вообще теряли эпизодически, забывая про них. О том, как было организовано снабжение… — генсек махнул рукой.
— Ухач-Огорович и все его подельники осуждены.
— Да уж. Осуждены. Посмертно. Толку то от этого? Я бы с удовольствием лично расстрелял того же Куропаткина. Но, увы. Успел сбежать на тот свет.
— Зря вы так. Толку от этого много, — серьезно произнес нарком Обороны. — Мы теперь эту кампанию в академии Генштаб изучаем как пример того, как воевать не надо.
— И Брусиловский прорыв.
— Да. Но как по мне — зря вы его трогали, Михаил Васильевич. Многие бывшие белые занервничали. Да и выглядит это некрасиво. Все-таки Алексей Алексеевич умер.
— Раньше руки не дошли. — пожал плечами Фрунзе. — Да и кто же знал? Но лучше поздно, чем никогда. Ладно, что у нас там? Как идет перегруппировка?
— С Маньчжурией все по плану, я уже докладывал. В Крым переведена вся морская пехота и началась подготовка к десантной операции. Демонстративно. В Закавказье в течение пары недель будет завершена переброска двух корпусов второй линии и горных частей. На границе с Финляндией все вышли на свои позиции. Один корпус мы оставляем в Ливонии, на всякий случай. Второй линии. Остальные войска сосредоточены на Карельском перешейке и между Ладогой с Онегой. Но в бой не вступают.
— США?
— Там все ровно. Ситуация на западном фронте стабилизировалась и корпус был переброшен на юг, где сумел выбить французов сначала из Северной, а потом и из Южной Каролины. Сейчас ребята отдыхают.
— Подкрепления?
— Особых потерь в живой силе нет. А вот износ техники большой. Чинятся. Мы через Владивосток переслали им запчасти.
— Мда… Турки как там? Собираются воевать?
— Пока не ясно, Михаил Васильевич, — ответил Вальтер Николаи. — Концентрация войск на границе с нами в Закавказье прекратилась сразу после того, как мы начали перебрасывать в Севастополь морскую пехоту и десантные средства.
— Нервничают?
— Очевидно.
— А что в Гельсингфорсе? Не готовы еще к переговорам?
— Если бы, — грустно произнес граф Игнатьев. — Они наоборот пытаются мобилизовать всю страну на борьбу с нами. В лозунгах каких только страшилок не озвучивают. У них все русские это коммунисты, монголы и порхатые жидо-казаки. Причем разом. Иногда говорят что-то про демонов, но особенно религиозную тему не используют.
— На линии фронта англичане перешли к обороне. — продолжил Вальтер Николаи. — И теперь большей частью личного состава строят полевые укрепления на Карельском перешейке. Глубоко эшелонированные. Насколько мы смогли понять — по стандартам западного фронта Великой войны.
— Вы не прощупываете их?
— Это большие потери, — покачал головой Триандафиллов. — Наступление в этих глухих лесах и болотах сущее безумие. Даже разведка боем. Только пограничники немного шалят. Но так — без огонька. В ответ те начинают бить из всех стволов. Включая артиллерию.
— А к десанту они готовятся?
— Сложно понять. Скорее всего нет. Ведь мы перебросили морскую пехоту в Севастополь открыто и демонстративно.
— Определенный раскол у них, конечно, наблюдается, — произнес граф Игнатьев.
— Маннергейм?
— Он самый. Он пытается убедить истеблишмент, что война Финляндии один на один с нами — это безумие. И что нужно искать пути выхода из этого кризиса с наименьшими потерями.
— Разумно. Но его не слушают.
— Разумеется. В Финляндии английских войск больше, чем финских. Причем существенно. И он сам сидит с ними на второстепенном участке между Ладогой и Онегой. Отрезанный от столицы и общественного влияния. Причем снабжают его, в отличие от английских войск по остаточному принципу. Он там много кому поперек горла.
— Насколько печально положение его армии?
— Это нам точно не известно. Она боеспособна. Он ее контролирует. А вот добровольческие формирования в подчинении эмиссаров центрального правительства. Но сколько это все продлится — не ясно. Они и снять его с должности не могут, и дать свободу воли, потому что опасаются переворота.
— Постарайтесь узнать о том, как у него там все в плане продовольствия. Это важно. Перебежчики есть?
— Крайне мало. Люди в целом довольны своим командующим. На нашу сторону перебегают чаще всего спасаясь от заслуженного наказания. Прежде всего нестроевые и нижние чины. Они мало что знают.
— А в Токио как? Пока бунт не намечается?
— Император умело подставил под удар моряков. И общественное недовольство в целом канализовано. То есть, управляемо. После позорного бегства японского флота из Порт-Артура в Токио прошел крупный митинг, организованный кланами, стоящими за армейцами.
— Против моряков?
— Да. Точнее против их злоупотреблений. Их обвиняли во всех смертных грехах и требовали расправы.
— И в случае поражение Южного фронта, который им передали, полетят головы?
— Ну… зная обычая японцев, скорее будут вспороты многие животы. Морякам, конечно, приходится очень несладко. Ладно что в тылу бардак с крайне неприятным фоном, так еще и на фронте. Армейские командиры часто саботируют или вообще отказываются выполнять приказы морского командования. Это во многом и является причиной нашего успешного и быстрого наступления. Там бардак. Лютый.
— До открытого столкновения моряков и армейцев не дошло еще?
— Нам о таких эпизодах не известно. Но возможно. Англичане пытаются купировать как-то этот кризис, но, — развел руками Вальтер Николаи.
— Еще и французы ругань начали. — улыбнулся граф Игнатьев.
— Все-таки начали?
— Да. Если честно, я и не надеялся. Но они предъявили Лондону счет за участие в Ливонской военной кампании, обвинив в том, что англичане их подставили. И вообще — рвут и мечут. Во французских газетах даже появились статьи о том, что англичане продали Союзу план наступления из-за чего нам и удалось их упредить встречным ударом.
— Ого! А то, что это могла наша разведка постараться, не говорят?
— Ну какая у нас разведка? — усмехнулся граф Игнатьев. — Мы же дикари, варвары.
— Лягушек жрут они, а варвары мы? Интересный подход.
— Да дались вам эти лягушки, — фыркнул Триандафиллов.
— Смешно же. Как по мне — важный критерий цивилизации. Мне всегда казалось, что цивилизованный человек черти что в рот не будет совать. С голода — ладно, но, чтобы по доброй воле… Ладно. Кстати, нужно подогреть эту слухи и сообщить неофициально о том, что англичане так и поступили. Мы же захватили оригинальные планы операций. Вот их и предъявить в случае чего. Копию обезличенную. Или подумать, когда этим можно подставить.
— Сделаем, — кивнул Вальтер Николаи.
— Занятно получается. Получается англичане загнаны в угол…
— Почти. — произнес граф Игнатьев. — Остается еще Иран, но там все кисло. Шах не желает гробить своих людей за интересы англичан. Тем более на фоне всех этих печальных военных кампаний. Да и в Афганистане… скажем там — местное шиитское духовенство Афганистана очень рекомендовало Ирану не воевать против Союза.
— Вот даже как…
— Да. Настрой населения Афганистана в целом очень лояльный.
— Значит не почти, а точно загнали. Но… загнанная в угол крыса очень опасна, а англичане совсем не крыса. Мы не увлеклись? Они не пойдут на крайности?
— Вряд ли кусать эта крыса бросится именно нас. Те же французы требуют отдать им обещанные колонии. И еще сверху накинуть — в качестве компенсации за подставу. Угрожая, в случае отказа, оккупировать Египет. У англичан ведь нет флота, чтобы им противостоять. Вой идет знатный. И грызня.
— Но они понимают, откуда у всего этого растут ноги?
— Судя по тому, что удалось выяснить, они считают, что вы Михаил Васильевич, договорились с Петеном. И этот наезд сугубо его инициатива.
— А то, что шар на нашей стороне?
— Они это игнорируют. В Лондоне приняты экстраординарные меры безопасности для всех ключевых объектов. Все баржи тщательно досматриваются. Ввоз всего, что может взорваться в Лондон или провоз строго запрещен в размере выше тонны. Да и ту тонну должен сопровождать «бобби». Они уверены, что мы ничего сделать не сможем. И сосредоточились теперь на французах. Все-таки отдавать колонии они не планировали.
— Революцию хотели им устроить?
— Да. Мутят воду. В Париже пытаются раскачать обстановку под соусом социальных требований. Но вы же понимаете — это предлог.
— Разумеется. Пошумят. Потом сделают несколько сакральных жертв. И уже будут требовать смещения преступного правительства. И так далее. Все по канону.
— Не знаю про канон, но предсказуемо, да. Может быть предупредим их?
— Предупредим. Хотя услышат ли они нас — вопрос. Но да ладно. А что по Колумбии? Удалось там договорится с общинами?
— Пока не ясно. Ниточки тянутся в Ватикан. А его Муссолини пока не дожал. Он, кстати, просил еще поставок оружия.
— Мы можем ему помочь? — спросил Фрунзе Триандафиллова.
— Я посмотрю. Чем сможем — поможем. Насколько я помню у него довольно большие аппетиты. Венгры, кстати, тоже просят поставок оружия. И Югославия.
— С Югославией я бы не спешил, — перебил его граф Игнатьев. — Там все очень непросто. Они сейчас ведут переговоры и с англичанами, и с французами. О чем — не ясно.
— А поляки сидят тихо?
— На удивление. Пилсудский занимается внутренними делами этого осколка Польши, что у него остался. И ведет активную переписку с различными людьми в Польской народной республике.
— О чем?
— Да просто расспрашивает о том, как там все идет. Притесняют ли поляков и все такое. Он, очевидно, догадывается, что мы всю эту переписку перлюстрируем.
— Ругают нас?
— Не сильно. Ярые националисты выехали в западную Польшу.
— Так… ладно… — хлопнув по столу произнес Фрунзе. — Где у нас тонкое место? Где может прорвать?
— Торговля. По сути мы в изоляции. Каждая транспортная операция — целая приключение. — не задумываясь ответил граф Игнатьев.
— Нужно дожимать Ататюрка.
— А если он психанет и начнет войну?
— Тогда проблемы с поставками усугубятся. Сейчас он мал-мало пропускает наши корабли. В случае войны останется только Мурманск и Владивосток. Но корабли из Мурманска будут идти мимо откровенно враждебной нам Великобритании и лояльной Лондону Норвегии, а из Владивостока — мимо Японии, с которой мы воюем. Понятно, что пройти можно, если осторожно. Но…
— Иран?
— Он отказал нам в поставках через свою территорию. По той же причине, по которой и не хочет воевать с нами. Наши разборки с англичанами ему не интересны.
— Китай…
— Мы уже ведем переговоры. Но там с логистикой все плохо. Каботажная навигация китайцев очень уязвима для японцев. А развитых железных дорог у них нет. Во всяком случае мы не можем через них прогонять грузы в их южные порты. Да и там море контролируют японцы. Так что даже неизвестно где проще протащить грузы — через Владивосток или южный Китай.
— Дела…
Андрей летел на высоте около трех километров. В паре со своим временным ведомым. Петр был ранен в недавнем бою и произошла подмена. Из-за чего он нервничал.
Передовая нижняя пара истребительного звена была в тактике РККА на острие атаки. Поэтому сработанность пилотов требовалась исключительная. В идеале. Так как от быстрой и скоординированной их работы зависела жизнь. Их жизнь. Которая имела не только общечеловеческую ценность, но и вполне материальную. Что выражалось в стоимости их подготовки. А там только налета, чтобы в первую пару попасть, требовалось от пятисот часов. Минимум. А лучше от тысячи. Причем совместный парный налет желательный был от ста часов.
Новенького же он знал давно. Но летали они вместе редко и мало.
Да, сзади шла вторая пара звена. Старая, проверенная. Где-то на километр выше. И она могла надежно подстраховать. Но все равно — риск серьезный. Особенно учитывая обстоятельства весьма вероятного столкновения с превосходящими силами противника.
Перед Андреем простиралось море. Финский залив.
Едва заметный ветер лишь слегка волновал его поверхность. Едва заметно. Так — мелкая рябь. Да и то — эпизодами. Словно набегами. Отчего возникало ощущение, что самолет спугнул каких-то водным насекомых, что встрепенулись и куда-то побежали.
Редкие жидкие облака.
Жарища.
Видимость практически до горизонта.
Не спрятаться.
Не убежать.
Его И-2 уверенно шел, гудя спаренным соосным винтом в задней части фюзеляжа. Крейсерский режим был выверен массой испытательных вылетов. Что позволило поставить на новую серию этой модели истребителей маленький автомат, позволяющий поддерживать столь удобный режим. И разгружать пилота во время долгих, изнуряющих полетов.
Андрей, как ведущий, открыл планшетку карту.
Море морем, но на высоте в три километра Финский залив просматривал в поперечнике с запасом. И определенные ориентиры на берегу вполне наблюдались. Что позволяло понять — где ты примерно находишься и свериться с маршрутом патрулирования…
После того, как французов выбили из Ливонии, а остатки Королевского флота с позором сбежали из Балтийского моря, сложилась довольно необычная ситуация. Для англо-французских контингентов в Финляндии.
Авиация РККА, сильная, прежде всего своими истребителями, пользуясь подвесными сбрасываемыми баками, добилась в самые сжатые сроки полного контроля в небе над морем. Что позволило активно и очень результативно применять немногочисленную современную более тяжелую авиацию.
Ведь разведчики РККА теперь перекрывали всю Балтику.
Вообще всю.
А истребительные патрули обеспечивали им относительную безопасность работы. Ну и выступали в качестве оперативного резерва. Мало ли где какая острая ситуация возникнет?
Бомбардировщики и торпедоносцы же взлетали по требованию. При поддержке своих эскортных истребителей. И наводились на обнаруженные корабли. Из-за чего днем в Балтике было «безлюдно».
Потому как авиация РККА топила все.
Вот вообще все.
О чем и сообщила сопредельным державам. Той же Швеции, что выступала с самого начала этого конфликта важной перевалочной базой для врагов Союза.
Протесты.
Вопли.
Воззвания…
Фрунзе было плевать.
Он закрыл Балтику для любого судоходства на время этого конфликта. И топил без раздумий и рефлексий все, что пыталось нарушить этот приказ. Только в самой западной Балтике шло определенное послабление для Пруссии.
Лига наций прям ножками топотала.
Но он ее вопли даже не замечал.
Он вел себя так, будто бы в своем праве. И уже через неделю и пару десятков утопленных шаланд это приняли окружающие. Хоть и с явным недовольством и продолжающими визгами.
Причем, что примечательно, к местам утопления вылетали большие гидросамолеты Дорнье советской постройки. И подбирали экипаж. Какой находили. И то — в случае, если с корабля по бомбардировщикам и торпедоносцам не стреляли. Если же кто-то выстрелил, то помощи им не оказывали. О чем, кстати, сразу было сказано.
Сурово.
Грубо.
Разорительно для стран, живущих морем. Но никто ничего поделать с этим не мог. Разве что по ночам моряки с погашенными огнями пытались промышлять. Да отдельные смельчаки грузы возить. Но ночь летом короткая и нередком довольно светлая. Кроме того, в это время взлетали тяжелые двухмоторные истребители, оснащенные примитивными приборами ночного видения. И в этой темноте, с высоты, на холодной поверхности воды кораблики очень хорошо были заметны.
Так что не каждый рыбак по утру возвращался в порт.
В целом это привело к тому, что для Финляндии была установлена полная блокада. Ничего не могло ни приехать, ни уехать. Потому что сухопутным путем возить что-то из Швеции или Норвегии отдельное шоу. В те годы там только собачьими упряжками да по медвежьему говну можно было проехать. Провозят крохи. От чего истеблишмент в Гельсингфорсе резко заскучал. А уж как скисло командование английскими войсками. Все-таки Финляндия не самая плодородная страна. И живет она практически исключительно на привозном продовольствии. На подножном корме там только всякие охотники-собиратели могли бы прокормиться с микроскопический плотностью населения. А тут такое столпотворение здоровых вооруженных мужчин…
Эту блокаду попытались пробить.
Снять.
Но во время битвы за Ревель англичане потеряли слишком много своих истребителей. А у них в Финляндии и так не очень большой контингент находился.
Довольно быстро англичане стали перебрасывали свою авиацию в Швецию. Откуда совершали перелеты в Финляндию.
Впрочем, проблему это не решило.
Авиация РККА установила очень крепкий контроль над Балтикой. И раз за разом встречала такие прорывы.
Да, на полк врагов приходилось три, максимум четыре звена. Но очень опытных пилотов. Атакующих грамотно. И на самолетах, превосходящих неприятеля во всем — от летных характеристик до вооружения.
И-2 пока еще летали с батарей 13-мм пулеметов. Но они располагались компактно в носовом обтекатели. И давали удивительно кучные, густые очереди. Что при атаках на проходе не оставляло «дендрофекальным» истребителям, типичным для 1931 года, никаких шансов. Тем более, что все пули там шли зажигательно-трассирующие. Что для самолетов, сделанных из дерева и перкаля представлялось удивительно опасным…
Добравшиеся же до Финляндии самолеты ждало новое испытание. А именно топливо, запчасти и боеприпасы. Которых было сильно в обрез. Из-за чего к началу августа англичане настолько обнаглели, что стали вылетать на борьбу с советской авиацией с баз в Швеции и Дании. Само собой, раскрасив свои самолеты опознавательными знаками Финляндии.
Это ситуации не переломило. Но осложнило ее. Вот Андрей и нервничал. Он ведь работал в самом основании Финского залива. Да, есть разведка, но…
— Я Орлан-32. Я Орлан-32. — внезапно раздалось в наушниках, предварительно пикнув переключателем дальней связи. — Квадрат 71–42. Вижу группу самолетов. Опознавательные знаки Финляндии. Направляется в квадрат 81–42.
— Я Фазан. — тут же отозвалась центральная диспетчерская, которая работала благодаря небольшому дирижаблю связи, висящему практически над центром Балтики на очень приличной высоте — выше полета истребителей. Его ретранслятор обеспечивал накрытие связью с самолетами во всем регионе. — Группам, — начал перечислять диспетчер, — оставаться в своих квадратах. Остальным выдвинуться в квадрат 81–42.
Он еще трижды повторил.
И замолчал.
Андрей нервно усмехнулся. Его группа не вызывалась. Но это еще ничего не значило. Потому что с каждым днем все более сложные комбинации разыгрывались в воздухе.
Да. Пока за счет хорошей связи и общей координации удавалось обыгрывать англичан. Но потери все равно были. И будут…
— Вижу цель, — пикнув зуммером ближней связи, раздался голос ведомого в наушниках. — На десять ниже. Вдоль воды идет. Дальность пятьдесят или около того.
Командир звена пригляделся — так и есть.
Три самолета шло буквально над морем. Очень рискованно. Но главное — непонятно. Выглядело так, что самолеты летят бесцельно. Или даже патрулируют, что странно делать на такой высоте.
— Коль. Что видно сверху? — спросил Андрей у командира ведомой двойки.
— Чисто.
— Совсем? Может облака?
— Солнце в лицо. Видимость ограниченная. В радиусе зрения чисто.
Несколько секунд Андрей думал.
Нервно.
Лихорадочно.
Его чутье подсказывало — что-то не так. Да, на войне всякое случается и дураков на планете еще лет на сто припасено, или даже на двести. Но дурь обычно имеет какую-то цель. Нередко глупую и примитивную, но цель. А тут… эти самолеты выглядели приманкой. И судя по всему они их увидели, потому что отвернули и имитировали бегство, отходя против солнца.
В принципе — логично.
В теории.
Но в этом случае им самими бы набрать высоту и постараться поставить свой самолет так, чтобы целиться в него было бы затруднительно. А они вдоль воды идут, отчего преимущество позиции пропадало.
Новички?
А если нет?
— Круг. Вверх. — наконец командует Андрей и принимая ручку штурвала на себя начинает входить в восходящую спираль.
Упустить три самолета — не беда. У англичан все равно с топливом трудности. Полетают — пожгут. А вот подставиться — это беда. Поэтому его звено начало набирать высоту, сохраняя эшелонированность. Из-за чего в этой спирали первая пара всегда смотрело в одну сторону, а вторая им за спину. Так и двигались по кругу.
Пришлось надеть дыхательную маску.
Высоковато.
И-2 не был адаптирован к высотным боям, но кислородные маски имел, как и запас сжатого воздуха для дыхания. На всякий случай.
— Вижу цель. Групповую. Север — два. — наконец раздалось в наушниках Андрея.
Он глянул в зеркало заднего вида[15] и усмехнулся. Не подвело чутье.
— Сброс баков. Выходим на них.
Это были еще более вязкие на высоте английские самолеты, которые готовились ловить охотников. Вон — заметили, что звено И-2 делало и сами старались забраться повыше. Но не успевали. При довольно неплохих двигателях к конструкции были вопросы. Перетяжеленная и не самой удачной аэродинамики. Поэтому и не успевали. И заметно не успевали.
Выйдя в горизонт звено И-2 пошло в лобовую атаку. Губительную для любого вражеского истребителя как бы не больше, чем короткая очередь на проходе. Вооруженные 13-мм крупнокалиберными пулеметами под новый усиленный патрон, они существенно превосходили по дистанции эффективного огня британские 7,62-мм пулеметы. Да, там их была целая батарея у неприятеля, но толку с того если в собачью свалку с ними не вступать?
— Дистанция двадцать, — произнес Андрей, сверяясь с целью в сетке прицела, нанесенной на лобовое стекло и памяткой, в которой давались размеры силуэтов самолетов противников. — Готовимся.
Все отозвались, подтверждая.
— Дистанция десять. — вновь произнес ведущий и зажал гашетку.
Его самолет мелко задрожал, а носовой обтекатель окрасился всполохами.
Секунда. Две.
И отпустив гашетку Андрей повел самолет в размазанную бочку, уходя от ответного залпа. Вправо. Его ведомый напротив — влево. С тем, чтобы вернуться в ордер чуть ниже.
Над головой пролетел рой светящихся «пчел». Это англичане стреляли такими же — трассирующе-зажигательными пулями. Только калибром поменьше. И не такими опасными для дюралюминиевого планера.
Выход в горизонт. И уход в вираж с понижением. Судя по маневрам их явно затягивали в собачью свалку, что было не в интересах звена сильно уступающего численно группе противника. Но они от нее уклонялись.
Пикирование с отрывом.
Выход в горизонт.
Боевой разворот.
Новая очередь в лобовой. И новая бочка. И вновь один из противников начинает резко снижаться, явно утратив управление. Все-такие 13-мм пули — серьезный аргумент. Тем более идущие густым роем.
Началась работа.
Аккуратная, но жесткая.
Вторая пара действовала чуть сзади, стараясь держаться повыше. Работая по ситуации. Либо также идя в лобовые, либо угощая на проходе тех, кто решил совершить разворот для преследования первой пары…
Где-то минут через пять боя в эфире ближней связи появился разведчик. Тот что болтался в этом квадрате. Что улучшило информированность звена. Правда в целом было уже и не важно. Пара лобовых сняла с неба пять самолетов противника. Безнаказанно.
Что если не сравняло численность, то сильно ее сблизило. И, вкупе с утратой внезапности, привело неприятеля к решению отступить. Но не в Швецию до которой было далеко, а в сторону Финляндии, что лежала в прямой видимости. До Швеции они бы не успели, ведь И-2 обгоняли их в горизонте. А тут — шанс дотянуть до зениток имелось.
И английские истребители, резко пойдя на снижение постарались разогнаться. Разойдясь широким веером. Идти группой в такой ситуации было смерти подобно…
Вечером того же дня у Фрунзе раздался звонок.
— Михаил Васильевич, — произнес секретарь, — запрос от НКИДа. Соединить?
— Кто там?
— Не уточнял. Попросили соединить.
— Ну давай.
— Михаил Васильевич, это Алексей Алексеевич. Не сильно отвлекаю?
— Что-то случилось?
— Маннергейм хочет поговорить.
— Вот как? Когда и где?
— Да сейчас — ждет на линии. Соединить?
— А соедините. Прям интересно, что он скажет.
…
— Алле. Алле. Как меня слышно? — раздался изрядно приглушенный голос. Связь в эти годы телефонная была довольно посредственной и страдала от затухания сигнала с ростом расстояния.
— Слышу вас Густав. У трубки Фрунзе.
— Михаил Васильевич, что же вы делаете? Зачем эта блокада? Простые же люди гибнут.
— Как гибнут?
— Голодают. Или вам не докладывали?
— Как они могут голодать? Их грабят что ли мародеры?
— Продуктов питания в магазинах почти нет. И цены на них взлетели до небес. Все в армию направляется.
— Продукт, Густав Карлович, это результат некой деятельности. Продукцию питания мы с вами, как и все нормальные люди, справляем в уборную. Зачем вы их в магазинах продаете и тем более в войска направляете, мне не ведомо.
— Михаил Васильевич, русский язык для меня не родной. Я имел в виду — еду.
— Продукты для питания? Да, с ними перебои. Я слышал.
— Простые же люди страдают.
— Так зачем вы забираете у них еду? Солдаты потерпеть не могут?
— Вы не хуже меня знаете, что человек с оружием не очень терпелив.
— Да, согласен, есть такая особенность. Но что вы от меня хотите?
— Женщины и дети голодают! Позвольте поставки продовольствия хотя бы для них. Вы же не с ними воюете.
— А как я проконтролирую, что это продовольствие кушают только они? Вы ведь не хуже меня понимаете, что оно пойдет в армию.
— Но… люди невинные гибнут. Не воины.
— А что, когда финны каких-то десять лет назад резали русских, вас этот вопрос не волновал?
— Вы отлично знаете, что это не так. Но я ничего не мог сделать.
— Вот и я, так получилось, ничего не могу сделать. Меня свои же не поймут, если я станут устраивать эти жесты доброй воли.
— Прошу! Сжальтесь! Это же женщины и дети!
— Вы понимаете, о чем просите? Чтобы английские и финские войска получили продовольствие. И чтобы они убили больше советских солдат. То есть, оставили сиротами уже наших женщин и детей. Вы понимаете, что хотите обменять жизни своих женщин и детей на наших. Дескать, наши могут дохнуть. Не так ли?
— Я не это имел в виду…
— Серьезно? Ну тогда спишем это на ваше недомыслие. Еще что-то?
— Я… о боже…
— Вы знали на что шли. Мы оба это знали. И эти придурки в Гельсингфорсе тоже знали. Так что вините их в гибели мирных и ни в чем неповинных людей. Нацизм, Густав Карлович, всегда таков. Эта кровожадная тварь, которая питается людьми. Пока может — чужими. А как возникают сложности — пожирает своих же. С аппетитом.
— Вы можете принять беженцев? — после затянувшейся паузы спросил Маннергейм.
— И накормить их?
— Да. Это, полагаю, единственный способ гарантировать, что военные не притронуться к их еде.
Фрунзе задумался.
На участке фронта, которым командовал лично Густав боевых действий по сути не велось. Просто редкие перестрелки больше для формальности и шума. Маннергейм прекрасно понимал расклад и старался не перемалывать своих людей в бесполезных атаках. Позволяя отличиться англичанам. Равно как и не провоцировал на активные действия РККА. Поэтому… чуть помедлив, генсек произнес:
— Мы можем договориться о перемирии на вашем участке фронта и принять беженцев. При условии, что они будут вести себя прилично и согласятся поселиться там, где мы им укажем.
— Разумеется. О ином и речи быть не может.
— Тогда я дам команду по линии наркомата обороны и иностранных дел. Граф Игнатьев знает, как с вами связаться?
— Да. Конечно.
— Тогда он свяжется. Постараемся решить этот вопрос в ближайшие дни. Но только после организации перемирия на вашем участке фронта…
Юми была добропорядочная японка. Три года тому назад она с родителями переехала с островов сюда — на Квантунский полуостров. И поселилась на землях, откуда чуть ранее согнали китайских крестьян.
Построили дом.
Занялись хозяйством.
Тихо. Спокойно. Вдумчиво.
И тут — война.
Брат ее любил бравурные высказывания, ссылаясь на то, что доблестные японские воины уже один раз северных варваров били. Да и потом, в Великую войну тех били все, кому не лень. Ибо ленивые и вечно пьяные. Но отец так не радовался и поспешных выводов не делал. Что пугало. Ее. Ведь их теперь не отделяло от этих странных дикарей море. И в случае, если брат не прав, эти самые варвары могли прийти в их дом…
В этот день она, как обычно, встала с рассветом и занялась делами. Их хватало. В частном доме их всегда в достатке.
И тут гул…
Юми заозиралась, прислушиваясь.
Крикнула брата.
Тот и сам крутил головой, пытаясь понять, что происходит. Пока не замер, указав куда-то вверх рукой.
А спустя пару минут над их аккуратным и ухоженным домиком, построенным из разобранных китайских жилищ, полетели самолеты. Много самолетов. Десятки и десятки. Если не сотни. И на их крыльях были звезды.
И братик почему-то не шутил, смотря на них…
Они находились достаточно далеко от линии фронта, которую, как заявляли местные газеты — спрямляли «для удобства обороны» и в рамках «жестов доброй воли», которые безусловно должны делать цивилизованные народы.
И тут — столько советских самолетов.
И летят они как у себя дома. Куда-то на юг — юго-восток…
В результате наступление советских БТГ, поддержанных конно-горными бригадами[16], авиацией и железнодорожными войсками РККА сумело в самые сжатые сроки оттеснить японцев к основанию Квантунского полуострова. Зажав на нем около 220 тысяч солдат и офицеров, не считая гражданских. Совокупно — до миллиона человек. Без учета китайцев, которых с тех земель согнали сами японцев намного раньше.
При этом советские самолеты, контролировали море вокруг полуострова. Да, не так плотно, как на Балтике. Но из-за больших расстояний и применения разведывательных дирижаблей, болтающихся в небе заметно выше высоты полета истребителей, легче от этого не становилось. Японцам. Потому что удавалось своевременно выявить даже отдельные джонки, наводя на них бомбардировщики.
Здесь, правда, современных аппаратов не применяли. В отличие от Балтики. Их и там не хватало. Так что обходились бипланами типа Р-1М, которых прикрывали истребители И-1. Против японской авиации тех лет — за глаза.
Можно даже сказать — с избытком.
Ибо самолетов не только было мало, но и их тактико-технические характеристики не блистали, мягко говоря. Так что, небо здесь, как и на Балтике, находилось в руках РККА. И даже удерживалось куда более крепкой хваткой.
Чтобы спасти ситуацию, японцы попытались перейти к тактике больших конвоев. То есть, формировали крупную группу транспортов. И снабдив их массой кораблей сопровождения, отправляли к берегам Квантунского полуострова. С инструкциями рассыпаться максимально широким фронтом на случай появления дирижаблей с их чудовищными бомбами.
Первый такой конвой командование РККА прозевало. Не успев и с нанесением бомбового удара по скоплению транспортов в портах. И вот — японцы повели второй. Который разведка сумела своевременно заметить и подготовиться…
Медленная «колбаса» конвоя, тянувшаяся на многие мили, вальяжно двигалась вперед. Нормально разогнаться не удавалось из-за изрядной рассогласованности. Управлять ТАКОЙ толпой кораблей представлялось весьма и весьма непростой задачей. Да и ходовые качества у всех кораблей были свои — их ведь собрали по мобилизации в гражданском сегменте. Самые разные. Так что двигался конвой едва ли не шагом.
И тут на горизонте появились самолеты.
Много.
Корабли сопровождения начали выдвигаться вперед. Чтобы встретить гостей из своих зениток. А на авианосцах, что сопровождали конвой, стали поднимать истребители. Там только они в ангарах и стояли ради такого дела… Но эти палубные машинки сразу не летели в бой. Они взлетали и накапливались над своими кораблями-носителями, кружа над ними. Слишком уж много неприятельских самолетов надвигалось. И соваться туда малым числом выглядело самоубийственно.
Но собраться в единый кулак не успели.
От массы «бомбардировщиков», что казалось летели бомбить конвой, оторвались истребители И-1 и бросились в атаку. Резко ускорившись.
Прямо на эти неорганизованные еще группы палубных истребителей-бипланов. Юрких, но медленных. И достаточно слабо вооруженных. Один-два пулемета винтовочного калибра представляли невеликую угрозу для советских истребителей И-1. Да еще с обычными пулями. Даже не трассирующими или зажигательными.
Планеры И-1, изготовленные из клееной бальзы, обладали довольно неплохим запасом прочности. И просто так не разрушались в первого «плевка». Их же вооружение, состоящее из 13-мм пулеметов облегченной баллистики, представляло напротив — очень серьезную угрозу для японских палубных самолетов тех лет. Стреляя отнюдь не болванками, а зажигательными и бронебойно-трассирующими пулями.
Минута.
И большая волна И-1, стянутых, наверное, со всего фронта для этой атаки, прошла частой гребенкой. Выбивая неприятеля. Избивая. Едва ли не насилуя в самой противоестественной форме. Пользуясь и своим численным преимуществом, и техническим, и тактическим, и операционным… Наваливаясь словно снежная лавина над зазевавшимися лыжниками…
Вялая зенитная артиллерия пыталась что-то сделать, помогая своим бипланам. Но ее результативность была очень скромной.
Не хватало скорострельных систем В калибрах 20-40-мм.
Строго говоря их вообще не было.
На кораблях стояли обычные станковые пулеметы под винтовочный калибр, спаренные и счетверенные. А дальше шел разрыв сразу до 75-мм. Из которых по истребителям, да еще без радиовзрывателей, стрелять было практически бесполезно.
Нет, конечно, стреляли.
Бабахало все.
Грохотало.
Но толку…
Больше для успокоения нервов
А хлопки взрывов, да еще в столь массированном объеме скорее мешали, чем помогали стрелять. Создавая мешанину образов и затрудняя видимость. Отчего те самые достаточно немногочисленные пулеметы основного калибра, когда истребители влетали в зону их поражения, оказывались не так эффективны.
Волна прошла.
Многие палубные аппараты японцев, успевшие взлететь, ее не пережили. Упав в воду.
Массовка И-1 проскочив дальше начала совершать разворот для нового наскока. Притянув к себе, наверное, все внимание. Так как кружились они непосредственно над кораблями конвоя.
И тут подошли «бобры». То есть, бомбардировщики. Которые вместо атаки кораблей конвоя, отвернули и зашли на двух километров на авианосцы. Идя как раз на такой высоте, куда ПВО винтовочного калибра уже не доставало. И где орудия в 75 или 100 миллиметров еще не могли нормально работать из-за большого углового смещения целей. Тем более в ситуации, когда сами бомбардировщики не очень и кучковались. И отдельные удачные выстрели задевали минимальное их количество. Да и то — не всегда фатально. Ведь планер Р-1МБ был также деревянный. Не бальза, да. Но сильно легче не становилось. Отдельные шрапнельные шарики не могли нанести самолету фатальные повреждения при попадании. Разве что случайно, зацепив пилота, двигатель или еще что жизненно важное. В основном же требовалось добиться довольно обширных повреждений. И тут одним удачным накрытием, как правильно, не обходилось…
Заходили бомбардировщики организованными группами на авианосцы, размазанные тонким слоем по всему ордеру. Что еще сильнее снижало эффективность ПВО. Ее огонь не удавалось сосредоточить и полноценно массировать, создав трудно преодолеваемую завесу.
Так что — бабахали знатно.
Да только по большей части все мимо.
Сами же «бобры», скинув на авианосцы свои бомбы отворачивали и уходили. Маленькие ФАБ-50. Никакой угрозы эти бомбы не несли для настолько больших кораблей. Хлопушки по сути. Вот только даже одна такая, угодив на палубу ставила крест на любых взлетно-посадочных мероприятиях. Из-за чего даже взлетевшие палубные истребители оказались в ситуации, что садиться им больше некуда. Хотя им никто бы и не дал. Дорезали их буквально второй волной И-1. Которые после чего отвернули, выходя из-под огня. Благо, что дело свое они уже сделали.
Но не улетели, а остались чуть в стороне кружить. Вне зоны действия ПВО. Намекая на то, что ничто еще не закончено.
А тем временем со стороны материке летела новая волна бипланов Р-1МБ. С бомбами уже повесомее. Видимая с кораблей как едва различимые точки…
Транспорты постарались дать максимальный ход, устремившись к берегу. А боевые корабли стали собираться в кулак и разворачиваться в подходящий ордер для повышения эффективности зенитного огня.
Адмирал, командующий этой операцией, прям ощутил холодящее прикосновение ужаса. Потерю авианосца ему не простят. А выводы сделать правильные из первой волны оказалось несложно. Ведь конвой — конвоем. Дело важное, но погоды не делает. Их ведь регулярно нужно водить. А без авианосцев это гиблое дело.
Вот он и поместил эти авианосцы в центр ордера, окружив остальными боевыми кораблями. И постарался прикрыть на случай пуска торпед более легкими «лоханками». Ведь бомбами утопить такую дуру — задача непростая. И он ожидал, что вторая или, быть может, третья волна Р-1МБ принесет торпеды… Так-то да, они их обычно не носили. Но мало ли? Он ведь толком и не знал технические возможности советской авиацией, с которой сегодня столкнулся.
Главное — спасти авианосцы.
Авианосцы…
«Бобры» на рожон сразу лезть не стали.
Они управлялись летящем сильно выше в самолете-разведчике командиром полка. Который и координировал их действия.
Атаковать в лоб волной против изготовившегося к обороне ордера — самоубийственная задача. Ибо тут корабли и без радиовзрывателей сумеют создать завесу с помощь 75-мм и 100-мм снарядов. Даже с дистанцией возиться не нужно. Просто бей примерно в одно место, в которое должны влететь самолеты противника, идущие в атаку. И плотность огня сделает свое дело.
Так что, стремясь не подставляться полк разошелся эскадрами в разные стороны. Заходя на ордер и слева, и справа, и в лоб, и даже с тыла. Потом эскадрильи рассыпались на звенья, которые заняли свои позиции. Сместившись. Чтобы максимально размазать зенитный огонь по фронту и снизить его эффективность.
И началась атака.
Бомбардировщики-бипланы несли в подвесе пары 250-кг бомб. Половина звена — фугасные, вторая половина — зажигательные.
Зажигательные по уже установившейся советской традиции были заполнены пирогелем. Вполне себе полноценным. Со всеми необходимыми присадками. Так что и температуру он давал что надо, и потушить его задача малореальная. А вот фугасы были не простыми ФАБ-250, а ФАБ-25 °C, заполненные серанитом — смесью аммиачной селитры и серы. Их главное преимущество было в том, что при взрыве выделялось много газообразного серного ангидрида — удушливой и очень токсичной гадости, раза в три тяжелее воздуха. Из-за чего образовавшись во время взрыва на корабле, эта мерзость с большей вероятностью должна была уйти вниз — во внутренние помещения, нежели выветриться.
Не вся.
Ну и ладно. Не особо и хотелось всю, как говорится.
Главное ведь то, что даже небольшое количество этого газа вызывало при вдыхании раздражение и жжение во всей дыхательной системе. Что вряд ли способствовало бы работе экипажа. «Одной таблетки», конечно, на большой корабль первого класса явно выглядело недостаточно. Но даже она, в случае удачного попадания, была в состоянии отравить жизнь в самом прямом смысле этого слова… Позволяя пирогелю сделать свое грязное дело.
А тем временем, пока «бобры» подходили и строились для атаки транспорты смогли уйти достаточно далеко. Разорвав дистанцию почти до горизонта. Русские ведь не спешили. Они барражировали вокруг ордера, действуя на нервы. Запаса топлива хватало. С большим запасом. А момент внезапности хотелось подобрать. Ведь люди в напряжении находиться не могут и такие вот паузы могли сделать свое дело. Когда врагу кругом и не понятно откуда будет первый выпад и когда…
И тут — радиоэфир взорвался.
Адмирал готовился отразить атаку кружащих вокруг ордера бомбардировщиков. С нарастающим нервным напряжением наблюдая вдали черные точки третьей волны.
А тут…
— Что они хотят? — раздраженно воскликнул он.
— Дирижабли. — несколько испуганно ответил связист.
— Что дирижабли?
— На них идут дирижабли.
— Рассыпать самым широким фронтом и прорываться! Они что, инструкции забыли?!
— Есть. — козырнул связист и как можно скорее удалился с мостика. Чтобы не маячить на глазах у доведенного почти что до отчаяния адмирала.
Зенитного прикрытия убегающие транспорты не имели.
Вообще.
Его сосредотачивали целиком на военных кораблях, где имелись обученные команды. Поэтому дирижабли, несущие огромное количество относительно небольших бомб, могли заходить на цели очень комфортно и спокойно. Идя чуть выше зоны поражения обычным стрелковым оружием. На высотах, при которых промахнуть даже мимо джонки — не такое уж и простое дело. Если, конечно, не пренебрегать прицельными приспособлениями. Весьма приличными…
Битва за конвой продолжалась.
Советская авиация несла потери. В чем-то даже заметные. Во всяком случае — ощутимые. Во всяком случае по Р-1МБ и их пилотам. Но так или иначе она ставила жирную точку на самой идее вот таких вот конвоев. Слишком уязвимых для такого рода налетов. Укрыть же их мощными, современными зенитными средствами у японцев не имелось никаких возможностей. Да и, пожалуй, ни у кого ресурсов для этого не хватило бы. Что ставило японскую группировку, запертую на Квантунском полуострове в откровенно отчаянное положение. В куда большей степени, чем англо-финские части в Финляндии…
Тем временем в Москве шло все своим чередом.
Дворники подметали улицы.
Рабочие трудились на предприятиях.
Алкоголики что-то праздновали на детских площадках.
Автомобили ехали по своим надобностям.
А Михаил Васильевич проводил очередное бесчисленное заседание. В этот раз посвященное делам военнопленных. Ведь в Ливонии удалось захватить свыше ста пятидесяти тысяч французов. Здоровых, крепких мужчин в основном. И еще не до конца понятно сколько их бегало еще по этому региону, прячась по лесам и подвалам.
Мариновать их в лагерях не хотелось.
Просто так отдавать Парижу — еще больше. Ведь на эту кампанию пришлось потратить немало денег и ресурсов. И за это должен был кто-то заплатить. Война — это акт хозяйственной деятельности, а не потеха для любителей пострелять. А значит она должна приносить прибыль. По возможности. Хотя бы гипотетическую. Во всяком случае тому, кто в ней выигрывает.
Поэтому генеральный секретарь Советского Союза и пытался придумать — куда всех этих деятелей пристроить. Так, чтобы с одной стороны пользу принесли, а с другой — не разориться на их охране или снабжении.
— Я думаю, нам нужно повторить опыт Урала. — произнес Артузов. — И создать из них маленькие строительные отряды, раскидав их по всей стране.
— А хватит у нас людей, чтобы их контролировать? — возразил Мюллер. — Если вдруг что-то пойдет не так и эти людей начнут бунтовать — мы получим очень серьезные проблемы. А это не уголовники или сектанты, которые попытаются сразу сбежать и спрятаться. Это военные люди с опытом боевых действий. Не умоемся ли мы кровью? В тылах.
— А что вы предлагаете?
— Обычные лагеря для военнопленных в отдаленных, безлюдных местах. Пусть лес заготавливают или на каменоломнях трудятся. Но так, чтобы можно было разместить много людей относительно компактно. И не выделять на их охрану очень уж много личного состава…
— Но это же бесполезно!
Спор нарастал.
Сам же Фрунзе молча наблюдал, слушая разные версии. И думал.
Наконец он поднял руку, привлекая внимания.
— Я думаю, что какого-то универсального решения не получится. И нам нужно будет поступить комплексно. Для начала представителям нашей госбезопасности, — кивнул он на Артузова, — нужно пройтись по личному составу пленных и посмотреть — кому из них можно предложить гражданство и присягу. Остальных — в лагеря. Не очень большие. Предложив наиболее подходящим из пленников охрану своих собратьев. Я слышал, что из негров-рабов получались самые лютые надсмотрщики над своими бывшими товарищами. Потому как сильно боялись вернуться в свое старое состояние. Мда. Вряд ли французы как-то принципиально в этом деле отличаются от негров. Ну а дальше работать с этими контингентами. Главная цель — всех, кто поприличнее забрать себе. Интегрировать в наше общество. Из остальных выжать все соки, и после окончания всей этой истории вернуть Франции морально и физически сломленными. В качестве живого назидания остальным французам…
— Приношу вам свои соболезнования, — произнес Фрунзе, глядя на сидящего напротив министра иностранных деля Японии.
Делегация прибыла вчера вечером.
Как раз на одном из военных дирижаблей. Сразу как стало ясно — Квантунская группировка точно будет уничтожена. Что грозило Японии фатальным геополитическим поражением. Комплексным.
Император, конечно, молодец, и сумел канализировать общественное недовольство, направив его на флотскую элиту. Ту самую, что взяла слишком много власти после Цусимы. Но…
Поражение южного фронта в Маньчжурии открывало возможность для утраты Кореи. Оборонять которую становилось крайне сложно, если вообще возможно. И ладно — Кореи. В Квантунской группировке оказывались заперто половина строевых сухопутной армии Японии. Что ставило жирный крест на экспансии. Кем ее осуществлять в случае их утраты? Особенно в свете перспектив потерь, которые маячили в намечающейся корейской кампании.
Это создавало практически идеальные условия для общего системного коллапса, как экономического, так и политического внутри страны. Перенаселение. Тяжелые военные промахи. Толпы озлобленных армейцев, переживших эту бойню. И… да и этого хватит…
На горизонте Японии отчетливо замаячила Гражданская война. Очень многие старые кланы были недовольны своим положением. И желали побороться за свое место под Солнцем пользуясь моментом. Особенно в связи с тем, что случившийся коллапс стал всецелой виной новых кланов — южных, на которых в свое время оперся еще Император Мэйдзи во время своих реформ.
Главными виновниками, конечно, стали кланы старого княжества Сацума, удерживающие власть на флоте. Потому что «потеряли берега» и из-за своего увлечения корабликами оставили Японию с голым задом, то есть, без средств к существованию и армии.
Другими виновниками объявлялись кланы княжеств Тёсю и Тоса, что со времен Мэйдзи отвечали за армию, подвинув в этом плане старые дома. В том числе и такой уважаемый, как Токугава. Тот самый, что выставлял своих представителей в сёгуны. Этих ругали за то, что ничтожны и не сумели отстоять армию, доведя ее до полного ничтожества. И что при сёгунах такого не было.
Слово сёгун вообще стало довольно часто звучать в раздраженных разговорах. Как докладывали Фрунзе. И он с этого немало веселился, так как это слово использовали в той же социальной формуле, что и фамилия Сталина в XXI веке. Дескать, сёгун придет и порядок наведет или при сёгуне такого не было… тем более, что в представлении японских элит Михаил Васильевич выглядел именно таким сёгуном, что установил власть в России и в сжатые сроки навел в ней порядок. Отчего она и побеждала.
Император же от таких заходов откровенно дергался. Потому что это грозило для него очень серьезными и далеко идущими последствиями. Неприятными, разумеется. Убивать его, конечно, бы никто не стал бы. Но вот посадить в золотую клетку и лишить реальной власти, как в эпоху сёгуната — очень даже. И, скорее всего, решетки на стенах этой клетки будут погуще, чтобы не вырваться как во времена Мэйдзи.
Хотя злые языки болтали, что ему бы стоило готовиться и к куда более губительным вещам. Союз уже показал, что умеет организовывать блокаду. А это грозило Японии голодными бунтами. Страшными. И все сокрушающими. Так как население страны восходящего солнца уже давно и критически превышая свои сельскохозяйственные возможности.
Голод и сам по себе мог все смести. Включая Императора и его институт. Но ведь были и другие зависимости. Например, нефть. А ее перерезать Союз мог еще быстрее и проще. После чего отрезать поставки еды становилось совсем легко…
Все выглядело настолько грустно и отчаянно, что Император едва сам не впал в депрессию и не сделал себе сэппуку. Но потом опомнился и животы начали вспарывать те, кто довел Японию до этого коллапса. Начался своего рода «маленький 37-ой год». Кланы княжеств Тёсю, Тоса и конечно же Сацума в течение нескольких дней лишились массы своих представителей. Позор которых, внезапно, оказался нестерпим…
А в Союз отправили переговорщиков, чтобы как можно скорее все урегулировать. Япония была не готова продолжать войну. Никак. Ни в каком формате. Даже несмотря на увещевания англичан, которые традиционно обещали золотые горы. Но, несмотря на свои обещания, ровным счетом ничего не могли сделать. А сражаться за чужие интересы дальше выглядело для Японии верхом безумия.
— Я не вполне вас понимаю. — ответил невозмутимо министр иностранных дел.
— Я слышал, что в вашей стране горе — тяжелое чувство вины унесло почти все руководство министерства флота и морского штаба. Да и многих иных.
— Они поступили как люди чести.
— Без всякого сомнения. Я впечатлен. И даже в чем-то завидую. Было бы славно завести такие порядки и у нас. А то… — махнул рукой Фрунзе. — Иной раз хочется взять кувалду и нанести удар милосердия отдельным, потерявшим совесть людям. В том числе высокопоставленным. А может быть и не один удар.
Министр молча кивнул, принимая ответ. О чем он думал, по его невозмутимому лицу было не понять.
— Я очень рад, что мы наконец сможем снять все возникшие между нашими странами разногласия. — продолжил Фрунзе. — Если я правильно понял, вы ведь для этого и приехали?
— Так и есть. Мой Император желает прекратить эту войну и установить крепкий мир. И согласие.
— И экономическое сотрудничество, не так ли? А то какой мир без торговли?
— Разумеется.
— Хорошо. Тогда предлагаю сразу перейти к делу. Я знаю, что в Японии это не принято. Но вы мой гость и мне хотелось бы, чтобы вы уважили традиции моей страны.
— Мы приложим все усилия.
— Смотрите. Не будем лукавить. В эту войну вы ввязались из-за советов англичан. Чем доставили нам немало хлопот. Более того, вынудили воевать еще и с вами. Что в известной степени затруднило решение финского вопроса. Но вы дрались крепко. Поэтому требовать то, что я хотел раньше, мне кажется бесчестным и неправильным.
Посол молча кивнул.
— Поэтому я хочу юг Маньчжурии с Порт-Артуром и юг Сахалина. На Корею мы более не претендуем. Да, нас все также беспокоит возможность начала вами войны против нас. Внезапно. Что вы как минимум дважды делали в этом столетии. И, чтобы этого не повторилось, Корея должна стать демилитаризованной зоной. То есть, на ее территории нельзя располагать войска. Никакие. Вообще. Ни сухопутные, ни морские. Любой военный корабль должен заходить в порты Кореи только в случае безвыходной ситуации и покидать ее в кратчайшие сроки. Не только японский. Вообще любой.
— Вы просите слишком много.
— Мы не на базаре и не собираюсь торговаться. У меня есть возможность проводить войну дальше. У вас — нет. Время работает на меня. Продолжая блокировать Квантунский полуостров минимальными силами и авиацией, я просто дождусь голода. И когда он сделает свое дело — зачищу территорию. А потом развернусь на восток и займу Корею. И вот тогда я потребую еще и Хоккайдо. Ведь война — это акт хозяйственной деятельности. И было бы глупо вести ее так, чтобы не получать с нее прибыли.
— Хоккайдо? Но зачем он вам? — с трудом сдерживая волнения спросил министр.
— Он закрывает акваторию Охотского моря, делая его полностью внутренним. Кроме того, он позволяет контролировать удобный маршрут из Владивостока в Тихий океан. Это стратегически важный остров. Признаться, уже сейчас от требования его меня сдерживает лишь вежливость и нежелание ставить вас в безвыходное положение. В конце концов Император должен сохранить лицо. И я готов пойти на определенные уступки.
— Даже передача вам южной Маньчжурии и Южного Сахалина будет восприниматься в Японии как потеря лица.
— Россия в свое время потерпела поражение по ряду случайностей. И это, очевидно, вам вскружило голову.
— Мы считаем иначе.
— Конечно, иначе бы не полезли в этот раз на рожон. Следственный комитет Советского Союза провел комплексное расследование и сумел установить массу преступлений, квалифицируемых как государственная измена, в ту войну. Англичане подготовились очень хорошо к той войне. На нужных людей были собраны компроматы, иным занесли денег. Но даже несмотря на это, им пришлось спешно и стихийно организовывать революцию, чтобы спасти Японию от поражения. Если желаете, вам предоставят фотокопию расследования.
— Мы не вполне ему доверяем.
— Какой смысл следственному комитету Советского Союза выгораживать кого бы то ни было в царской России? — усмехнулся Фрунзе. — Впрочем, если пожелаете, вы всегда можете ознакомиться с делом и проверить его в меру своих возможностей.
— Благодарю, — сухо ответил министр.
— В случае, если Япония не станет морочить голову и примет наши текущие условия, мы готовы организовать вам поставки нефти. И, если пожелаете, легких видов вооружений. Стрелкового, прежде всего.
— И бронетехники.
— Легкой. И в ограниченном количестве. Все-таки она нам и самим нужна…
Переговорщик, впрочем, на этом не остановился. И погрузился в обсуждение поставок. Да так, словно мир уже был подписан, и он прибыл для уточнения определенных хозяйственных вопросов.
И это было не удивительно.
Кланы Тёсю и Тоса очень нуждались в как можно более быстром возрождении армии. Чтобы оправдаться, усидеть на своих позициях и воспрепятствовать возрождению сёгуната, призрак которого настолько отчаянно замаячил, что казалось — уже воплотился в крови и плоти.
Впрочем, Михаил Васильевич довольно быстро его охолонил:
— Сначала мы подписываем мир. Ратифицируем его. Решаем территориальные вопросы, споры и границы. Подписываем договор об экономическом сотрудничестве. И уже в рамках его будет решать хозяйственные вопросы. Но не раньше.
— Мы…
— Не верите? — перебил он министра.
Тот уклончиво промолчал. Он не мог сказать, что все может развиваться так быстро, что до экономического договора может не дойти. Или что его подписывать будет уже другое правительство на других условиях. А он сам… хм… не вынесет своего позора. Просто не мог. Фрунзе это прекрасно понимал. Но «генитальные трудности» вот этого конкретного министра интересовали генсека минимально. Зная японцев, он не собирался что-либо пускать на самотек или оставлять недосказанным. В том числе и потому, что помнил — единственной удачной дипломатической стратегией в их отношении их были «черные корабли[17]». Ибо в противном случае — обязательно обманут…
— Мы — не англичане. — медленно произнес Фрунзе. — К тому же мир с вами нам также выгоден. Но если вы мне не доверяете, то зачем пытаетесь со мной заключить мир? Если мое слово для вас ничего не значит, то, о чем вообще можно говорить? Мирный договор — это ведь просто бумажка. Хочешь соблюдаешь, хочешь — нет. Не так ли?
Министр промолчал.
Внимательно посмотрел в глаза генеральному секретарю. Долго так смотрел, играя в гляделки. И едва заметно кивнув, проговорил:
— Да. Договор — это просто бумажка. И вас никто не уличал в том, что вы не держите свое слово. Так что Японии нет оснований волновать…
Фрунзе кивнул, принимая решение.
У них не было возможности отказаться. Но все равно — это было приятно услышать…
Тем же вечером у дальних берегов Шотландии всплыла подводная лодка типа Кит.
Ее ждали.
Несколько сурового вида рыжеволосых мужчин развели костер на берегу у воды, укрывшись от наблюдения с берега высокими скалами. Советская разведка любила использовать такие места рандеву. Да еще и в безлюдных местах. Маскируя их под рыбаков, охотников, алкоголиков там или еще кого.
Волны мерно бились о берег.
Тишина.
Какие-то всплески.
Тихие.
Однако люди у костра напряглись и стали поглядывать в сторону моря.
И верно.
Не ошиблись.
Минут через несколько в каменистый берег ткнулся нос большой надувной лодки, заполненной людьми и ящиками…
Великобритания после истории с Портсмутом, Скапа-Флоу и Лондоном сделала выводы и прикладывала все усилия к тому, чтобы предотвратить новые… хм… «происшествия». И Фрунзе совместно с Артузовым старались их поддержать в этом благородном деле. Распуская слухи всякие, заставляя трудиться, трудиться и еще раз трудиться…
Михаил Васильевич прекрасно знал, что лучший способ преодоления подобных усилий — это их профанация. То есть, превращения в театр безопасности[18]. Люди ведь рано или поздно устают. В том числе и устают бояться. После чего начинают обыденно воспринимает угрозы, которые еще совсем недавно их пугали до ужаса. И если реакция простых людей мало его заботила, то вот «органов» и военно-политического руководства — очень даже. Что открывало большие возможности для нанесения настоящих ударов.
— Рад тебя видеть «американец», — произнес на ломанном русском языке мужчина, вышедший вперед и протянувший руку для рукопожатия.
— Давно не виделись «англичанин», — ответил на ломанном гэльском его собеседник.
Они крепко пожали друг другу руку и задорно оскалились. Во всяком случае иначе их улыбки и нельзя было назвать…
Эндрю затянулся папиросой, глядя в небо.
— Не нравится мне это.
— Опять разведчики кружат. — согласился его старый приятель Ричард.
— Их сегодня особенно много.
— Их последние дни много.
— Неуютно мне как-то.
— Пора бы привыкнуть.
— Может их все же как-то сбить можно?
— Как? — усмехнулся Ричард, который служил как раз на зенитной батарее. — Наши трехдюймовки так высоко не бьют. Более серьезных орудий ПВО у нас нет. Не привезли их сюда. Так что нет — не достать.
— А истребители?
— Самому не смешно? — нервно хмыкнул Ричард. — Взлет наших еще на стадии разбега заметят. И… пустая жертва. Да и не уверен, что там высоко наши истребители что-то смогут.
— Слышал я через шведов хотят высотные истребители доставить.
— Неплохо было бы, — кинув в сторону урны окурок, произнес Ричард. Тот ударился о бортик, отскочил и остался лежать, дымя подле нее. — Но их все равно собьют. На наборе высоты. Мы здесь в ловушке заперты.
— Ты опять начинаешь?
— Не опять, а снова. Еды нет. Снарядов ограничено. Мы уже мало стреляем, даже когда их самолеты входят в зону поражения. Только когда совсем наглеют. Да и то — больше для шума. Дальше что?
— Дальше… — задумчиво произнес Эндрю, не понимая, что ответить. Он так далеко не мыслил.
— Не догадываешься?
— Мы поедем домой?
— Как те французы из Прибалтики, — оскалился Ричард. — Или не слышал, что с ними?
— Откуда? В газетах о том не пишут.
— Они в концентрационных лагерях работают. Говорят, их в шахты угольные загнали. И кормят по выработке.
— А кто говорит?
— Слухами земля полниться.
— Врут.
— А если нет?..
Так бы они и пререкались, если бы в дали не громыхнуло.
— Это что? Где?
— На береговой батарее.
И тут до них донеслось еще несколько сильных взрывов. А еще легкое эхо дальних выстрелов. По береговым батареям явно стреляли…
На самом деле не совсем по ним.
Обновленный Балтийский флот, то есть, US Navy, которому наконец подвезли боеприпасы, проложил проход в минных заграждениях и вступил в бой. Наконец-то.
И теперь вел обстрел, но не береговых батарей, а прикрывающих их позиций ПВО. Довольно жестких и серьезных. Во всяком случае крупнокалиберных браунингов и 40-мм «пом-пом» там было натыкано великое множество. Что делало атаку авиации на ключевые береговые батареи самоубийственным делом.
Зенитки натыкали как придется. В спешке. Не обеспечивая их хорошими укреплениями.
А тут ТАКИЕ гостинцы с предельных дистанций.
Тяжелые корабли Балтийского флота шли у своего берега, перекидывая снаряды практически через весь Финский залив — в поперечнике.
Перед ними, ближе к финскому берегу, шли легкие силы, ставящие дымовую завесу. Чтобы максимально затруднить ответный огонь береговых батарей. Хорошую такую, основательную завесу.
А дальше — над самыми позициями неприятеля висели самолеты-разведчики и разведывательные дирижабли, которые огонь кораблей и корректировали. Организованно. Заранее распределив цели и отработав сценарии.
От Ревеля же, под грохотом этой канонады надвигались бомбардировщики. Как раз стараясь подгадать момент, когда личный состав расчетов ПВО будет еще прятаться, укрываясь от обстрела главным калибром линкоров.
И прятаться хорошо.
Потому как 14 и 16 дюймовые снаряды — это ТАКОЙ аргумент, что проигнорировать его никак нельзя. Чуть зазевался и даже тела твоего не нашли, ибо разнесло на мириады крошечных медвежат. В пыль.
При этом береговые батареи пытались отвечать, вскрыв свои позиции. Чем и воспользовались бомбардировщики.
Часть береговых батарей представляли собой закрытые и хорошо укрепленные позиции. Корабельная башня, стоящая на мощном бетонированном «корабле», врытом в берег. Такую только прямым попаданием можно сковырнуть. Да и то — не факт.
Другая часть батарей представляли собой открытые позиции, укрытые мощными брустверами от фронтального обстрела. Тоже весьма нешуточная защита.
Но все это не имело никакого смысла.
Бомбардировщики тащили зажигательные бомбы, заполненные пирогелем. Жидким. Липким. И крайне сложным в тушении. Который даже падая у башен закрытых батарей умудрялся проникать в щели и поджигать то, что в общем-то гореть не должно было.
Несколько волн.
В воздух поднялись все бомбардировщики, которые сумели собрать для удара в регионе. Все подтянулось. И буквально залило береговые батареи у столицы Финляндии огнем. В самом прямом смысле этого слова. Заодно заполняя нижние помещения продуктами горения и выкуривая через этого засевший там личный состав.
Когда же пожары и взрывы прекратились комиссии, выехавшие на позиции, констатировали — береговых батарей и прикрывающих их средств ПВО у столицы Финляндии больше не было. Вообще.
Балтийский же флот РККА вышел из Финского залива и нарушив границу территориальных вод Швеции прошел в видимости Стокгольма. Демонстративно. Развернув башни главного калибра в сторону города.
В полной тишине.
Ни одно орудие не выстрелило в его сторону. Даже символически. Ни один самолет не взлетел, чтобы хотя бы обозначить свое присутствие в воздухе. Последнее было связано еще и с тем, что сверху, в небе, над тяжелыми боевыми кораблями летели советские истребители. Прозрачно намекая на то, что все эти демарши могут очень печально закончится…
— Значит все-таки готовят десант, — хмуро произнес командующий английскими войсками в Финляндии.
— Я связывался с Маннергеймом. — произнес президент. — Он докладывает, что Союз сосредотачивает против него превосходящие силы. Он считает, что основной удар будет наноситься между Ладогой и Онегой. Карельский перешеек слишком укреплен. И этот удар по береговым батареям преследует только одну цель — оттянуть войска с линии фронта.
— А если он ошибается?
— А если нет? Фрунзе иной раз действует парадоксально.
— Что мешает ему удивить нас всех и ударить открыто?
— Ничего. Но морская пехота сидит в Крыму. А основные силы иных войск сосредоточены на южных фасах обороны. На Карельском перешейке по данным нашей разведки сосредоточены части пограничников и небольшие тыловые подразделения. Оборону держать они могут, но наступать… вряд ли. Их там просто очень мало.
— Вы доверяете Маннергейму?
— Он наш лучший полководец.
— Который пытался заключить перемирие с Союзом и передать ему гражданских в заложники.
— Он пытался спасти их от голода.
— Серьезно? А может он пытался передать людей для того ли, чтобы, угрожая их расправой, вынуждать финские войска к сдаче?
— За Фрунзе подобных поступков никогда не было замечено.
— Все когда-то случается впервые.
— После того, как он публично осуждал подобные дела, совершаемые в ходе Гражданской войны?
— Он осуждал своих политических противников.
Президент Финляндии промолчал, криво посмотрев на англичанина. Тот верно мерил неприятеля по себе. А ведь в стране Саами уже ходили слухи, что англичане держат правительство в заложниках. И через что не дают заключить мир.
— … в заложниках… — медленно произнес президент, невольно озвучив мысль.
— Да. Очень действенный метод, — без какой-то задней мысли подтвердил командующий английскими войсками.
— Верю. Поэтому мы и уступили вашему желанию заблокировать попытки Маннергейма. Так вы считаете, что Фрунзе предпримет морской десант?
— Да.
— А где?
— Это же очевидно — постарается высадиться в столице или ее окрестностях. Он ведь тут уничтожил береговые батареи и большую часть сил ПВО.
— Если вы обратили внимание — он это сделал меньше чем за час. Что мешает ему проломить также защиту на любом другом участке?
— Целесообразность.
— То есть, высаживать десант и сразу вступать в бой увязая в тяжелых уличных боях — это целесообразно. А расчистить небольшой участок побережья и высадиться там — нет? У него ведь масса легких десантных средств, которым порты не нужны. Они прямо на пляж смогут высадить войска.
— Но… хм… да, пожалуй.
— Если вы все также настаиваете на том, что русские высадятся у столицы, то мне понадобится ваш приказ о переброске английских солдат с Карельского перешейка. Ведь там, очевидно, наступления не будет.
— Отчего же?
— Как же? Я же уже сказал, что там же не сосредоточено большого количества войск.
— По данным нашей разведки. Но там совсем рядом Санкт-Петербург, в котором довольно легко спрятать и корпус, и два. Это большой город.
— И как нам оборонять столицу? Снимать войска Маннергейма?
— Поднимать народное ополчение.
— Снова?
— Снова. Вы же хотите не проиграть в этой войне?
Президент скривился. Потом выдавил из себя улыбку. И вежливо попрощавшись, удалился.
— Он нам не верит, — заметил помощник командующего.
— Он хочет жить. А пойдет против нас — и все. Конец ему.
— Он может перебежать к Маннергейму.
— И что ему это даст? Сдастся советам? Да и черт с ним. — усмехнулся командующий. — У нас хватает сторонников в правительстве. И мы найдем того, кто поднимет флаг борьбы Финляндии до конца.
— А снабжение?
— Узкоколейка из Швеции уже строится. Вдоль берега.
— US Navy уже вышел в море.
— Как вышел, так и спрячется обратно. В Стокгольм идет переброска подводных лодок Королевского флота. Несколько крупных кораблей, утопленных у Советов — и они угомонятся.
— Самолеты?
— Может быть. Но у всего есть пределы. Кроме того, на севере наши подводные лодки уже держат в блокаде Мурманск. И из Норвегии идет прокладка узкоколейки. Ударными темпами. Нам нужно не так уж и много продержаться перед тем, как поставки возобновятся.
— Не допустив капитуляции Финляндии?
— Да. Сил для взятия наших позиций в Карелии у русских нет. Вряд ли наступление там для них закончится лучше, чем для нас. Маннергейм хоть и мутный, но на открытую измену не пойдет. И будет делать свое дело как командующий ответственно. А он там оборону держит крепко. Остается десант. Удар по Хельсинки самый выигрышный шаг политически.
— Но ведь морская пехота действительно сидит в Севастополе.
— И что? Как будто ее тайно перебросить не получится? Сила Фрунзе как раз в том, что он умеет маневрировать ограниченными силами. История в Маньчжурии так печально бы не закончилась, если бы он тайно не перебросил туда флот дирижаблей.
— Думаете они зайдут в Крым, заберут морскую пехоту и…
— Не говорите глупостей! Тогда это будет хоть и быстрая, но не скрытая переброска. У него освободились силы после завершения войны в Маньчжурии. Он может завести в Крым обычных людей. Переодеть в форму морской пехоты. Чтобы наши наблюдатели ничего не заметили. А тех в гражданской одежде вывести на север. В поездах. Вырядив отдыхающими и командировочными.
— Так можно предположить все что угодно. Но ведь морскую пехоту на юг перебрасывали не просто так.
— Чтобы напугать Ататюрка. И вынудить его медлить с началом войны. Предполагать, в текущей ситуации Фрунзе начнет еще одну войну — безумие. Ему наоборот нужно гасить пожары на своих границах.
— Говорят, что он ведет переговоры с Ираном, обещая ему кое-какие владения турок за помощь в войне с ними.
— И с греками, — усмехнулся командующий. — Но это все пустые разговоры. Я уверен — он не станет начинать новых военных кампаний, пока не решит этот вопрос. Черноморские проливы сейчас единственный торговый путь, которым он может воспользоваться. Начав войну, он заблокирует и его, оказавшись в полном окружении.
— На Дальнем Востоке все уладилось для него очень удачно.
— Все эти дальние порты — курам на смех. Он через них не сможет ничего толком ни вывезти, ни завести. Экономике что они работают, что нет — никакой разницы. Ему нужна либо Балтика, либо Черное море. Нет. Вся эта история на юге — цирк. Пускание пыли в глаза. Фрунзе сейчас будет решить вопрос с Финляндией. И пока не решит, другие направления трогать не станет.
— А если Ататюрк атакует?
— То тем более. Он не может одновременно наступать на всех фронтах. Обратите внимание как он действует. Он маневрирует небольшим ударным кулаком. И наносит им удары то тут, то там. И нигде одновременно. У него просто сил нет на два одновременных удара. На всех остальных участках он выкручивается минимальными силами. Талантливо. Тут и спорить не о чем. Но минимальными. Это вся война — партия на пределе возможностей. Союз прыгнул выше головы. И пока за счет находчивости и выдумки советского генерального штаба успевает нас опередить. Но мы ведь тоже не стоим на месте.
— Французы нас покинули.
— Вздор. Они торгуются. Для Парижа поражение в Ливонии, а потом и в Каролине — это позор. Его нужно смывать. И как можно скорее. Иначе они не усидят. Думаете в Париже это не понимают?
— Оптимистично, — усмехнулся помощник. — Вы ведь знаете, что говорят в войсках?
— Знаю. И ваша прямая обязанность донести до людей, что время работает на нас. Если получится наладить хорошее снабжение Финляндии, то мы сможет добиться сведения этой войны к status quo. Что уже — победа. Наша победа. Английского оружия, ума и дипломатии, которые в очередной раз посрамят весь остальной мир. И этих варваров из Союза, и лягушатников.
— Рудники.
— Что рудники? При чем тут они?
— Вы ведь знаете, что Фрунзе загнал французских военнопленных, отказавшихся принимать гражданство и присягу Союза на рудники. Если быть точным — в угольные шахты. Это уже известно и солдатам тут — в Финляндии. Так на одной чаше весов — сомнительная слава, а на другой — рудники, которые всех нас ждут. И нас с вами тоже.
— Иногда мне кажется, что вы не мой помощник. — процедил командующий.
— Иногда мне кажется, что нас сюда отправили чтобы избавиться. Слишком беспокойные люди получились из ветеранов Великой войны. Не так ли?
— Я этого не слышал, а вы — не говорили. — холодно произнес командующий и, отвернувшись, решительно удалился…
Тем временем в Баренцевом море появились дирижабли. Не весь флот, конечно. Но весьма приличное их количество. Которые вооружившись большим количеством глубинных бомб вышли на свободную охоту. А то английские подводные лодки что-то совсем расшалились…
— Уютно тут, — произнес Ататюрк, шагая по Соборной площади московского кремля.
— Уютно. — согласился Фрунзе. — И я, признаться, удивлен вашей просьбе.
— Посмотреть на захоронение ваших древних монархов?
— Да. Зачем это вам?
— Любопытно. Просто любопытно.
— Ну… как пожелаете.
Они зашли в Архангельский собор и медленно двинулись по нему.
— Я, признаться, сам сюда никогда не заходил. Не люблю кладбища. — произнес Фрунзе.
— Отчего же? Мертвые не кусаются.
— Мертвые вгоняют в тоску. Трудишься-трудишься. А потом от тебя только вот такой кусочек камня со стертой надписью остается, — указал он на какую-то могилу.
— Тут есть надпись. — ответил Ататюрк. — Нужно просто ближе подойти.
— А что это меняет? Человек лишь вспышка бытия в исторических масштабах. И на кладбищах это слишком отчетливо заметно. Особенно на древних, где иной раз на маленьком пятачке может покоится несколько столетий.
— Вы сегодня как-то мрачно настроены.
— Не выспался. Много приходиться работать. Надо взять отпуск и поехать куда-нибудь к морю. Или в горы. И просто ничего не делать, вкушая шашлык на природе. Я вообще не помню сколько лет уже не отдыхал нормально…
— Отчего же?
— Человек смертен. Хуже того — смертен внезапно. А я хочу успеть как можно больше. Так что, несмотря на желание, отдохнуть вряд ли смогу себе полноценный отдых позволить. Шило в заднице не даст. Не усижу. Так что — максимум поспать на несколько часов больше обычного. И немного ограничить разъезды на пару недель.
Ататюрк покачал головой.
— Так нельзя.
— Пока получается, — усмехнулся Фрунзе. — Вы, я полагаю, решились сделать выбор? Раз открыто приехали в Москву целой делегацией.
— Да. Я завершил консультации и пришел к выводу, что война между Турцией и Россией лишена смысла. Во всяком случае для Турции.
— В последнюю нашу встречу вы не были так решительно настроены. И судя по оговоркам вы явно тяготели к войне. И даже потом активно за нее торговались. Что заставило вас передумать? Если не секрет, конечно.
— Греки продали мне план раздела Турции, предложенный им англичанами.
— Что?! — удивился Фрунзе.
— Англичане хотели задушить Союз в блокаде, провоцируя внутренний взрыв через любых недовольных, а потом… решить вопрос с Турцией. Через революцию и раздел. Усиление Турции не входило в их планы. Любое.
— Это-то понятно. Это я знал. Но почему греки продали вам этот план?
— Знали?
— Мои люди обнесли архив МИ-6. Англичане на каждого своего союзника имеют несколько планов, как его загнать в стойло, если он вдруг окажется слишком успешный. Они иначе не работают. Вы разве этого не знали?
— Мои люди МИ-6 не брали.
— Ну да… Мда… Греки конечно удивили…
— А чего удивляться? Они умеют держать нос по ветру. К тому же им мои люди перед этим продали ваш план, предложенный Турции.
— Как это? Вы за деньги обмениваетесь совершенно секретными сведениями?
— Подслушивать иной раз совсем не обязательно, — грустно усмехнулся Ататюрк. — Я уже решил вопрос с теми дельцами. Но этот секрет оказался не таким уж и дорогим. Администрация… там работают люди. А люди слабы.
— А моими секретами никто не торгует? Ну, кроме тех, что я вам сообщил. Не слышали?
— Торгуют конечно. Но там ничего интересного. Только секреты Полишинеля. Я слышал что-то покупала дипмиссия Парагвая. Но что и зачем — не ясно.
— Парагвая?
— Да. У ваших армян. Я даже грешным делом подумал, что это вы сами торгуете.
— Если у армян, то да — я. Но я отчеты об их деятельности редко смотрю. Только сумму.
— Прибыльно? — пришло время удивляться уже лидеру Турции.
— Родину продавать то? — усмехнулся Фрунзе. — Очень.
— Погодите, — напрягся Ататюрк. — Вы серьезно торгуете своими секретами? Сами?
— Только теми, которые и так все узнают. Или знают. Скажем так — я беру маленькую маржу за скорость. — расплылся в улыбке генсек. — Этим у меня целое управление в КГБ занимается. Доходное дельце.
— Однако…
— Этому невозможно противостоять. Как вы заметили — люди слабы. А если чему-то нельзя противостоять, то это нужно возглавить. И, по возможности, извлекать из этого прибыль. Но это ладно. Слушайте, а греки то чего англичан сдали? Им ведь там, небось, кусок ваших земель предлагали? И вряд ли маленький.
— Так и есть. Предлагали. Всю европейскую часть, все острова и добрый шмат Малой Азии — западной ее части. Древние земли эллинов. Но они не поверили в англичан. А в вас — поверили.
— Поверили? Странный мотив.
— Отчего же? У них накопились определенные обиды на малую Антанту, — усмехнулся Ататюрк. — Они ведь обещали уже им кусок Турции. В недалеком прошлом. А как дошло до дела… Ну да вы и сами помните. В итоге и мы истощены, и они, а выигрыше те, кто им что-то обещал. Повторно наступать на те же грабли они не хотят.
— Их вера в меня отрадна, но на что они рассчитывают? Если вы станете моим союзником, то я не смогу им обещать ничего из ваших земель… — развел руками Фрунзе.
— А им, как я понял, это и не нужно. У них другие планы. Но тут лучше с ними пообщаться. Если вы заинтересовались, то они приедут. Даже просили это передать приватно.
— Да. Пускай приезжают. Поговорить всегда можно…
Фрунзе замолчал и задумался.
Он как-то упустил из внимания подобные факторы, хоть и хорохорится. Его расчет строился на строгой, но достаточно простой логике.
Нанеся поражение французам в Ливонии и Каролине, он добился дискредитации репутации Франции как страны, способной что-то решить силовым путем. Во всяком случае — в ближайшее время.
Срыв наступления англичан на Карельском перешейке силами, по сути, пограничников вкупе с уничтожением Королевского флота поставил в аналогичное положение Великобританию.
Из-за чего никто здравомыслящий больше особенно и не рассчитывал на то, что эти страны что-то смогут противопоставить Союзу в лобовом противостоянии. В горизонте одного-двух лет как минимум. Шансы на успех у них оставались. Но только если действовать исподтишка или в рамках дипломатии и специальных операций. Ну или экономического давления.
А это — совсем другая игра.
Причем, что примечательно, французы из этой партии выпали почти сразу, сцепившись с англичанами из-за обещанных им колоний. Те ведь обещали вернуть им земли, полученные за согласие на интеграцию Парижем северо-западной Германии, и дополнительно сверху кое-что отсыпать за участие Парижа в кампании против Союза.
Он поучаствовал.
Но оплаты не последовало. Что и породило очень непростой дипломатический скандал. Сама же Франция, потеряв лучшие свои дивизии в той мясорубке, в которую ее втянули, занялась фоном лихорадочными приготовлениями. Прямо параллельно нарастающей ругани.
Подготовкой к чему?
Это не так важно. Главное — Франция пыталась спешно подготовить и укомплектовать танковые и моторизованные части. И делала большую работу над ошибками в плане автобронетанковой техники и тактике ее применения. Кто-то из этого делал вывод, что они торгуются и собираются чуть погодя вернуться в эту прокси-войну. Особенно если Финляндия устоит. А кто-то делал вывод — эти силы готовятся для англичан, которые теперь выглядели совсем уж откровенными мошенниками и обманщиками. Причем не только в глазах посвященных в детали элит, а вообще.
Сам Туманный Альбион занимался тем, что всеми силами мутил воду. Как в Союзе, так и во Франции. Потому что, по сути, иных вариантов отбиться у него не оставалось.
И если в землях бывшей Российской Империи у «лайми» наблюдались чудовищные агентурные проблемы, да и КГБ работала уже неплохо, что вкупе с выбитым лояльными Лондону элитами давало о себе знать. Они никак не могли зацепиться и сформировать оппозиционное ядро. Даже те, кто еще пять лет охотно бы пошел на сотрудничество, опасался.
А вот во Франции с каждым днем нарастали беспорядки, вынуждая Петена выводить не просто полицию для их подавления, но и войска. Под соусом чего шли торги. Под ковром. Дескать, уймитесь, и мы «поможем вам унять повстанцев». Хотя, чем дальше, тем меньше эти самые повстанцы слушались Лондона, получая самостоятельные источники финансирования. Та же Франция была неоднородной. Как малая Франция в границах 1918 года, так и большая, в которую вошла германия западнее Эльбы. Особенно большая. Если бы Париж шел от успеха к успеху, то да — эти земли бы относительно тихо сидели. Но поражения, причем настолько решительные и обидные отдались эхом и пробудили раздражение националистов. А их позиции в регионе были очень сильны.
С национализмом вообще занятно выходило.
Париж действовал именно от него, максимально разгоняя эту тему. Из-за чего Большая Франция, выглядела откровенным лоскутным одеялом, в котором и бретонцы, и бургундцы, и окситанцы подняли голову… По сути это привело к изрядному испытанию той государственной модели, которую породил Наполеон I Бонапарт.
Строго говоря англичане на это изначально и рассчитывали, прокачивая эту тему сразу. То есть, с первых попыток построить Великую Францию. Поднимая заодно и местечковые националистические темы. Дескать, великие французы стоят на плечах великих франков, бретонцев, бургундов, готов и так далее. Что позволило дальше качнуть эту тему на местах и усилить «самосознание спящих народов». Со всеми, как говорится, вытекающими субстанциями, характерными для такого подхода.
Союз — напротив, методично душа любой национализм. Вообще. В принципе. Что позволяло ему выглядеть достаточно однородным и монолитным. Так как старые национальности, нередко и не оформленные толком, заменялись концептом советский человек…
Понятно — полностью преодолеть националистический кризис, который пытались развить и укрепить в бывшей Российской Империи с октября 1917 года не удалось. А местами и раньше… сильно раньше… Слишком много сил на это было потрачено. Слишком многие сознания искажены. Что вынуждало Туманный Альбион работать против Союза иначе.
С одной стороны, искать союзников внутри. Любых. Вообще любых. Главное — недовольных Фрунзе. И пытаться через них раскачать обстановку. А с другой стороны — поджигать границы, окружая Советский Союз пограничными конфликтами. С тем, чтобы отрезать страну от международной торговли. В идеале. Или критически ее затруднить. Ведь объем торгового оборота молодой страны советов с 1928 по 1931 вырос в несколько раз. Да и нарушить хозяйственные связи с той же Колумбией или Кубой выглядело крайне важно. Ведь там шла ударная подготовка к референдумам…
И у них получалось.
И даже получилось. Почти.
Строго говоря, если бы турки не оказались настолько осторожными, то все военно-политическая катастрофа «режим Фрунзе» ждал безусловно. А если бы к этому празднику жизни присоединился Иран — то и подавно. Сил Союзу просто не хватило бы воевать сразу везде. Тем более, что у проигрывающего союзников нет. И почти наверняка восстала бы Польша и наметились определенные проблемы с Венгрией и Румынией. Да и Чан Кайши не стал бы сидеть в стороне. Так что драться пришлось бы в полном окружении. С перспективой качественного усиления «туземных сил» первоклассными английскими и французскими дивизиями буквально на любом из направлений.
Но…
Ключевое слово — почти.
Не успели.
Фрунзе сумел максимально замедлить турок, вынудив их медлить, и успел закрыть вопрос с японцами, урегулировав конфликт. И не только освободил войска, скованные на востоке, но и увеличил торговый оборот, компенсируя проблемы по Балтике.
Кроме того, он сумел перевернуть ситуацию на Дальнем Востоке в геополитическом ключе. Создав руками японцев критическую угрозу как для французов, так и англичан. Ведь в текущих реалиях ни те, ни другие не обладали флотом, способным противостоять Японии. А у той имелись далеко идущие интересы и огромные амбиции, распространяющиеся в первую очередь на самые вкусные и сочных земли в Юго-Восточной Азии. То есть, колонии этих стран…
Раз — и в дамках.
Ведь теперь ни торговая блокада невозможна, ни перегрузка ограниченных военных сил.
Да, оставалась Финляндия. Очень крепкий орешек в силу природных особенностей территории. Именно поэтому Фрунзе пошел на явную игру мышцами и попытку продемонстрировать, что неуязвимых нет. Чтобы все всё поняли. И турки, наконец, решились, сделав правильный выбор. Но ожидать, что англичане сами сделают ТАКОЙ подарок?
Нет.
Михаил Васильевич даже и не надеялся.
Он скосился на Ататюрка, который отошел к самой стене и рассматривал могилу Ивана I Калиты.
Греки…
Они ведь явно рвались в союз с Союзом, как бы это тавтологически не звучало. У них хватало территориальных претензий с разными соседями. И они были бы не прочь их решить, опираясь на мощь Союза…
Михаил Васильевич предложил Ататюрку заключить оборонительный союз в частном, индивидуальном порядке. Не предполагая создания какой-либо значимой организации. Но обстоятельства складывались так, что это делать требовалось. Причем импровизируя на ходу…
Получалась довольно интересная конфигурация.
В центре — ядро из России.
Вокруг него первое кольцо интеграции — федераты Союза.
Далее второе кольцо интеграции — конфедераты Союза.
И завешать его, судя по всему, должно кольцо союзников Союза.
Хотя, если вспомнить практику крупных международных организаций, можно сделать еще одно кольцо — ассоциированных государств. В будущем. Что позволяло в теории собрать в единый кулак едва ли не половину планеты. Или даже больше… Если клювом не щелкать…
— Вы в некотором смятении? — наконец произнес Ататюрк.
— Признаться, да. Я не думал, что англичане такие дураки. Зачем в столь непростой ситуации так глупо подставляться?
— И все?
— А этого мало? — усмехнулся Фрунзе. — Бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе. Не так ли?
— Возможно. Но я не понимаю, почему дураки? Они попробовали и у них не получилось. Всякий бы так сделал.
— Всякий да не любой. Чтобы иметь верных союзников нужно и самому демонстрировать определенную верность. И по рукам их бить, когда сами увлекаться станут. Не построить крепкой семьи, если муж будет по шлюхам бегать или жена по любовникам. Не так ли? Англичане же в своей стратегии превратились в главную блудницу планеты.
— Рыба ищет где глубже, а человек — где лучше. — развел руками Ататюрк.
— То есть, вы хотите сказать, что предадите Союз при первой возможности?
— Боюсь, что этой возможности вы нам не дадите. — улыбнулся лидер Турции.
— Всякое бывает. Украине вот дал. Ничем хорошим это для нее не кончилось. Иной раз мы сами не ведаем чего желаем. Потому и говорят — бойтесь своих желаний, они могут исполнится.
Ататюрк усмехнулся.
Вроде как весело, но глаза были напряженные, а он сам собран.
— Вы подарите мне Айя-Софию? — спросил Фрунзе.
— Мечеть?
— Да. Старую Святую Софию.
— Зачем она вам?
— Я хочу ее реконструировать и привести к облику времен Юстиниана. Вновь сделав храмом. Православным храмом.
— Боюсь, что наше духовенство на это не пойдет. Этот храм символ торжества ислама. Символ завоевания Мехмедом Византии.
— Этот храм — самый значимый в православном мире после Иерусалимского. Того, что разрушен. Его возвращение в лоно христианства станет очень важным актом примирения.
— Я думаю, что вы не понимаете… увы, это только обострит ситуацию.
— Не понимаю? — усмехнулся Фрунзе. — Возможно. Но обратите внимание — Союз вернул все старые земли Российской Империи. Даже Аляску и Гавайи[19]. Осталась только Калифорния, но мы ведем переговоры. И близки к успеху.
— И к чему вы мне это говорите?
— Там, где был поднят российский флаг он не спускается. А если и спускается, то рано или поднят будет поднят вновь. Даже если для этого придется ждать сотни лет.
— И причем тут Айя-София?
— Советский Союз является законным наследником Российской Империи, принявший на себя все ее права и обязательства. А Российская Империя была законным наследником Восточной Римской Империи. Византии. Понимаете, к чему я клоню?
— Вы же сказали, что не хотите воевать с Турцией.
— Не хочу. И говорил и говорю. Но военные успехи вскружили головы отдельным гражданам. И указанный вопрос поднимается в кулуарных разговорах. Поэтому я и предлагаю найти способ для примирения по этому вопросу. Возвращение Святой Софии — это самый минимальный шаг, который позволил бы мне найти управу на эту болтовню.
— Как будто вы ее не сможете найти и так…
— Не смогу. Как и любой правитель, я опираюсь на определенные группировки. И не могу идти против их интересов.
— Тогда вы понимаете, почему я не в состоянии сделать то, что вы просите.
— Или не хотите?
— Духовенство на это не пойдет.
— И София — это начало. — словно не услышав его, продолжил Фрунзе. — Нам нужно будет найти способ примирить горячие головы. Я вижу это в том, чтобы все древние храмы, переделанные в мечети, вернуть христианам. Взамен я помогу вам с возведением крупных, красивых мечетей в крупных городах Союза. Для компенсации.
— Вы меня не слышите? Духовенство на это не пойдет.
— По делам их узнаете их, — пожал плечами Фрунзе. — Я предлагаю доброе дело в обмен на другое доброе. Куда более значимое. Я ведь не за деньги предлагал купить Софию. За деньги храмы покупать не прилично.
— Что за дело?
— В Союзе разработали новый тип домов с гибкой планировкой и конфигурацией[20]. При массовом строительстве они получатся достаточно дешевыми. Быстрыми в возведении. Но главное — они сейсмостойкие. То есть, мы очень быстро, буквально в считанные годы сможем преобразить многие города Турции.
Ататюрк замолчал.
Задумался.
Эти дома ему были не так чтобы и нужны. Да, дело хорошее. Но они явно недостаточная плата для такой уступки. Равно как и строительство новых мечетей в Союзе. Однако какова альтернатива?
Он скосился на Фрунзе.
Тот смотрел на него и добродушно улыбался. Однако никого в мире эта демонстративная доброта уже не обманывала. Она выглядела словно улыбка паука. Такого милого. Такого пушистого…
Войска Фрунзе освободил на востоке. То есть, технически он был готов к войне с Турцией. Теперь готов. Момент для вступления в войну Ататюрк упустил.
Тем более, что судьба Финляндии, судя по всему, висела на волоске. И, дожав ее, Михаил Васильевич бы сосредоточил на южном направлении все свои силы. И даже новый флот бы привел. Тем более, что греки явно дали понять — на кого они будут делать ставку в этой игре. А значит, если Фрунзе им пообещает что-то, то они выделят свои порты под базы для Балтийского флота и дирижабли. Так что Турция в самые сжатые сроки окажется в блокаде.
На суше же…
Он поджал губы. То, как РККА действовала в Афганистане не оставляло шансов удержать их в горах. Да и в остальном все выглядело очень грустно.
— Добрые дела, говорите? — наконец, произнес он.
— Да.
— А если мне не удастся с ними договорится?
— Добро всегда побеждает зло. — пожал плечами Фрунзе.
— Вот прям всегда?
— Кто знает. Если хотите — мы можем это проверить.
— Не стоит… — дернув подбородком, произнес Ататюрк…
Вечером того же дня делегация Турции подписала «бумажку» о вхождении в Организацию договора коллективной безопасности. Учрежденной Советским Союзом. А следом и в Таможенный союз, формирующий единой экономическое пространство Турции и Союза.
Потом — договор о совместной обороне Черноморских проливов. Акт о выделении Советском Союзу земли для строительства для этих целей военных баз. И так далее. Включая договор о намерениях «возрождения и укрепления культурного наследия», в рамках которого Айя-София должна была вернуться в свое состояние Святой Софии. И не только она…
Раннее-раннее утро.
Только рассвело.
Бойцы ВДВ сидели по лавкам внутри тяжелого военно-транспортного самолета и старались тихо перешучиваться. У «войск дяди Васи» имелись свои, специализированные самолеты. Да, в очень небольшом количестве[21], но были. На которых они и отрабатывали массированное десантирование в зоне вероятного противодействия ПВО, работая в более благоприятных условиях с дирижаблей. И именно в таком военно-транспортном самолете этот взвод сейчас и находился.
Людям было нервно.
Даже несмотря на то, что ПВО неприятеля молчало.
У каждого из бойцов — свыше пятидесяти прыжков. Плюс прочая подготовка на соответствующем уровне. Но все равно — тревожно. Не так, как во время Польской кампании, но все же…
Смешок соседа.
Сдавленный.
Кто-то кашлянул.
Из угла донеслось игра защелкой, которая мгновенно прекратилась, когда унтер-офицер повернул туда голову.
Щелкнул замок двери и в транспортный отсек вошел командир взвода. Напряженный. Сосредоточенный. Он прикрыл за собой дверь и уставился на личный состав.
Наступила тишина.
Ну… такая… только двигатели надрывались за бортом.
Командир взвода явно ведь что-то хотел сказать, но собирался с мыслями. И… тут над ним загорелся красный проблесковый маячок.
— Пять минут до выхода в квадрат, — наконец произнес он. — Приготовиться.
Личной состав почти что синхронно встал и прикрепил свои парашютные тяги крюками к тросу, идущему над их головой. Два ряда сидений — лицом к лицу. Один трос и один десантный люк на левом борту. Все стандартно.
Ну вот — уселись.
Командир взвода медленно прошелся вдоль транспортного отсека очень внимательно проверяя как факт крепления крюка, так и общий облик бойцов. Чтобы глаз вскользь ни к чему не прицепился. Так-то он за время полета уже раз десять внимательно осмотрел каждого. И кое-что даже умудрился выявить. И исправить. Но все равно. Перед выходом — осмотр. Мало ли?
Все молчали.
Никто не хотел привлечь к себе лишнее внимание.
Бойцы сидели, откинувшись на спинку индивидуального кресла и собирались с мыслями. Да и с духом. Ведь страха перед такими испытаниями не испытывает только совсем уж отбитый. Отмороженный. А таких там не держали, ибо не предсказуем, да и, по сути, неадекватен. Ибо отсутствие страха — это психическое расстройство, которое редко ходит в одиночестве…
Наконец пикнул зуммер переключателя. И загудела не очень громкая, но отчетливо слышная на весь самолет сирена.
— Пошли! — рявкнул командир взвода, который уже к тому времени стоял у десантного люка. Открытого. И держась за поручень смотрел на часы.
И бойцы пошли.
Один за другим.
Никому не мешая, не толпясь, но и не мешкая. Все-таки выход отрабатывался не только десятками высадок в воздухе, но и тысячами тренировок на земле. Чтобы вбить в бойцов на уровне рефлекса правильное поведение при десантировании. По схеме «собачки Павлова». Дабы волнение не привело к какой-либо ошибке. В таком деле ошибки не нужны, ибо цена им — жизнь. И жизнь дорогая, ибо Союз в тренировку и подготовку каждого бойца ВДВ вложил очень и очень приличные ресурсы.
Это была элита.
Настоящая, серьезная элиты, в которую не пожалели и вложились от души. Не ССО, конечно, но даже близко не сравнимо с лучшим линейными частями. Даже штурмовики заметно уступали по личным данным и выучке этим ребятам…
Высадка производилась в районе Куовола, что севернее Котки. С тем, чтобы перерезать единственную железнодорожную ветку, ведущую с Карельского перешейка к столице. Ведь именно в столице — в Хельсинках, или, как в Союзе продолжали упорно с подачи Фрунзе говорить — Гельсингфорсе, находились основные склады с запасами продовольствия, топлива и боеприпасов, без которых карельская группировка не сможет долго протянуть.
Вместе с самими бойцами ВДВ сбрасывали им в транспортных контейнерах 20-мм и 13-мм крупнокалиберные винтовки, 60-мм и 80-мм минометы и прочее тяжелое вооружение, а также сухие пайки, боеприпасы и прочее. Достаточное для организации устойчивой обороне в городке. Кроме того, им скидывали на десантных платформах багги. Те самые, что были ранее обкатаны еще бойцами ССО. Специально для того, чтобы обеспечить максимальные темпы продвижения этих бойцов. Освобождая их от роли носильщиков, то есть, позволяя бежать налегке…
Саму Куоволу никто толком не защищал. Да и зачем? Этот город находился в глубоком тылу. Там и гарнизона то особо не держали. Просто горстка старых ветеранов, не годных к строевой службе. Да с таким вооружением и запасами боеприпасов, что им даже толком на свадьбу не пошуметь, не то что воевать.
Десант предваряла подготовка.
На рассвете перед десантными самолетами вылетели группы Р-1МБ с подвесными пусковыми установками НУРСов. Которые по корректировке болтающихся высоко в небе разведывательных дирижаблей выжгли немногочисленные силы ПВО. Формируя тем самым коридор.
Строго говоря ПВО имелось только в городе Котка, где оно прикрывало береговые батареи и порт. Ну и в самом Куовола, закрывая железнодорожный узел. И ПВО это было весьма посредственным. Все-таки глубоко второстепенное направление.
Тем более сказался фактор привыкания.
Советские самолеты уже который месяц болтались над Финляндией. И все уже к этому привыкли к бесконечным воздушным тревогам. А так как обычно за ними ничего не следовало, то их уже воспринимали как некую особенность местной природы. Белый шум. И почти что никак не реагировали. Так что большинство расчетов ПВО даже не заняло своих позиций…
Десант был произведен рано утром.
Прямо на рассвете.
Красиво.
С достаточно большой высоты, чтобы все сумели разглядеть со всех сторон — вон — парашютисты. И их много. И они советские. Разве что с флагом не прыгали. Но это было явно лишнее. Других парашютистов в таком количестве тут ведь и быть не могло. Так что до столицы Финляндии эта новость долетела в считанные минуты по разным каналам. И породила там нешуточную панику. Сил то свободных выбивать ВДВ из Куоволы не имелось. Вообще. Как и заблокировать Союзу возможность по воздуху снабжать своих бойцов.
Да и наступать в тех краях не представлялось особой возможности, даже если бы эти самые силы были в наличие. Лес. Узости. Особенно не развернешься. И численным преимуществом, даже если его получиться создать — не воспользуешься.
В общем — беда.
Однако это не помешало уже через полчаса загрузить в товарные вагоны почти все свободные силы ополченцев Гельсингфорса и отправить их к Куоволе. В надежде, что ВДВ просто не успеют закрепиться. И что эти самые ополченцы смогут опередить их в плане занятия города. Ведь десант осуществлялся не на сам город, а чуть в стороне — на огороды и покосы. Туда же, если верить донесениям, скидывали и ящики с боеприпасами.
Так что к 6 утра гарнизон столицы Финляндии практически лишился свободной живой силы. На местах оставались только остатки личного состава батарей, пытавшийся что-то там починить. Да прочие вспомогательные подразделения. Все же, кто был в состоянии держать в руках оружие и драться в поле был отправлен в сторону Куоволы. Ибо угроза, которую порождал этот десант сложно было недооценить.
Попытались было сдернуть какие-то строевые части, отдыхающие под Выборгом. В надежде успеть скорее ополченцев. Но накануне туда залетали бомбардировщики. Бомбили. Повредили довольно сильно железнодорожное полотно, обрушив мост. Его ремонтировали. Особой беды не было — день-два и войдет в строй. Но… это оказалось так своевременно…
Ровно в 6:30 пришли в движения оба взвода ССО, которые за пару дней до этого перебрались на территорию Финляндии. И осматривались, храня радиомолчание, чтобы их не засекли. Передавая донесения морзянкой с помощью фонарика. Вверх. Где почти всегда висел разведывательный дирижабль и эти «подмигивания» в ночи прекрасно видел.
Их цель была проста — телефоны и телеграфы.
Которые они и атаковали.
Благо, что веток связи, расходящихся от Гельсингфорса, было очень немного. И потребовалось «накрыть» всего несколько узлов. Да и располагались они достаточно близко.
В 6:30 прием населения на этих узлах еще не велся. И там сидели только дежурные ночные смены. Сонные. Уставшие. Поэтому войти. Быстренько положить их. И устроить пожар, выводя узел из строя, не требовало практически никаких усилий. Тем более что бойцы ССО были одеты в обычную местную одежду, не привлекая к себе внимания визуалом. И пользовались оружием с интегрированными глушителями, которое носили скрытно. Передвигались же на велосипедах… самых обычных местных велосипедах…
Так что к 7:12 всякая телеграфная и телефонная связь Гельсингфорса закончилась. Оставалась радио. Но высоко над городом находился дирижабль, включивший мощную «глушилку», забившую весь эфир белым шумом.
Раз и все.
И нет связи.
Никакой.
Ну разве что курьеров посылать.
Отчего президент Финляндии разом побледнел от ужаса, осознав, как его провели. И не только его…
К побережью же тем временем подходила большая группа десантных аэроглиссеров с морской пехотой. Какого-то особенного тяжелого вооружения у них не было. Зато имелись велосипеды. Высадка ведь шла несколько в стороне от столицы. На пляж. Откуда им предстояло самым наглым образом совершить марш-бросок в город и, просочившись через окраины, по возможности без боев с предельной наглостью — и занять порт. Закрепившись там. При необходимости осуществим корректировку по ожившим батареям или своими силами их зачистить.
Зачем?
Чтобы обеспечить прием нормальных транспортов. В первую очередь с штурмовиками для занятия города. Авиация же, пропустив железнодорожные составы к Куоволе, нанесла удар по небольшому мосту, отсекая возможность в течение пары суток вернуться в столицу…
Знало ли это командование англо-финскими войсками?
Нет.
Понимало ли, что финиш близок?
Да. Без всякого сомнения.
Сначала открытая паника из-за десанта под Куоволе.
Потом потеря связи… О! тут стали дергаться даже самые стойкие англичане, многих из которых только к этому моменту успели разбудить.
Да, в теории это могло выглядеть просто желанием лишить войска управления. Но у страха глаза велики. Поэтому подумали они о самом плохом… сразу… и начали лихорадочно соображать — как поступить и куда бежать. Через полчаса и о пожарах на телеграфах удалось узнать, что говорило о действиях диверсантов в тылу. А значит просто так податься в бега, куда они все резко засобирались, уже не выглядело такой перспективной идеей… их ведь там, за городом, ждали… во всяком случае их паранойя говорила им именно об этом…
Тем временем в подмосковной Балашихе Михаил Васильевич Фрунзе шел по территории торжественно открываемого нового завода. Война войной. Но как показала практика — его личное присутствие в Ставке чаще всего не требовалось. Во всяком случае на постоянной основе.
Командование справлялось само.
И ему хотелось посмотреть — как ребята справятся без него со столь непростой операцией. Требующей сложной и точной координации разных отрядов. Вот он и давал им возможность — показать себя. Проводя этакий экзамен.
Сам же занялся более привычным, но как бы не более полезным делом…
По мере развития массового строительства типовых домов в обновленном Союзе оказалось, что это дает невероятный рывок общему экономическому развитию. Даже переплюнув те ожидания, которые были у генсека.
Сильно переплюнув.
Собственно, именно тогда он и достиг понимания из чего складывался тот бурный послевоенный рост Союза в оригинальном варианте истории, которого тут, конечно, уже не случится. К счастью. Ибо Великая Отечественная война — это последнее, что любой здравомыслящий человек будет желать своей Родине.
Добыча сырья и строительство.
Вот те два кита, на которых все и стояло.
Третьим было военное производство, но это отдельная тема, с которой Союз совсем не справился. Делал много, а экономической отдачи получал с этого мало. И не только… ну да ладно…
— Отличное решение ведь… — пронеслось у Фрунзе тогда в голове. Ведь ничего лучше, чем строительство не развивает экономику в целом. Кумулятивно. А сырье… Ну а как массово заниматься строительством без сырья?
Тут главное про другие направления не забывать и с ума не сходить. Что, впрочем, совсем другая история. Ибо Фрунзе закусил удила, когда осознал эту замечательную формулу. Которая позволяла обеспечить и рывок в экономике, показав настоящее чудо, а не то — расчетное, что он показывал раньше, и решить уже жилищный вопрос, без которого не избежать проблем социального напряжения…
Ведь у людей должен быть определенный минимум.
Те самые, еда, вода, сон и секс без которых человек становиться удивительно подвержен любым манипуляциям, ибо терять ему нечего. Этакий минимальный физиологический уровень. И его технически невозможно реализовать без доступного жилья. В идеале — чтобы у каждой семьи была своя, пусть небольшая, но каморка.
Мелочь?
В общагах можно пересидеть?
Ничего подобного.
Каждой семье требовалась своя автономная «пещерка». Ибо как говорил Ленин, перед тем как объединяться нужно размежеваться, то есть, понять, что кто что хочет сам. Он, правда, говорил про иное. Но Фрунзе понимал — здоровое общество не получится построить, если не иметь в его основе здоровую, адекватную, полноценную семью. А такую семью не получить, если не обеспечить ее жильем — той самой личной «пещеркой»[22].
Понятно, что дальше — больше.
Тут как всегда — сначала джинсы рваные, а потом бриллианты мелкие. Однако не решив ключевой вопрос базовых, физиологических потребностей широких масс, всегда будет оставаться угроза социального взрыва. Нависая над государством дамокловым мечом…
Перед Фрунзе встал вопрос — как это все сделать?
Да, он использовал блочное строительство для возведения экономных домов. Но темпы, которые хоть и казались волшебные в прошлом, его совершенно не устраивали. Но он то, в отличие от сторонних наблюдателей, пусть даже и простых рабочих, прекрасно представлял себе СКОЛЬКО жилья нужно построить. И что это нужно сделать в максимально сжатые сроки. Для чего блочное домостроение не годилось. Да — это не кирпичная кладка, но все равно — медленно.
Интересные и перспективные дома каркасно-монолитной технологии с разными способами заполнения также не подходили. Слишком много работ в полях. Что заметно увеличивало время непосредственного строительства. А в типичном для России климате и не отработанной для зимнего строительства технологией — это прям беда.
Кирпич шел вообще лесом.
Долго. В известной степени дорого. И требовались целые толпы квалифицированных каменщиков, чтобы не напортачить.
Туда же отправлялись всякие индивидуальные проекты, которыми застраивали первую линию московских проспектов. И так далее. И тому подобное… В сухом остатке оставались только панельные конструкции. Но на обычные панельки Фрунзе делать ставку не хотел. По ряду причин. Как личного качества, так технологического. Поэтому в Балашихе и открылся завод для обеспечения объемно-модульного домостроения. Первый не только в Союзе, но и в мире.
Это как?
Это когда на заводе в специальных формах отливались не плиты, а комнаты разом. Точнее секции, из которых можно было собирать всякое как из кубиков Lego. Между собой же они крепились за счет пазов, штырей и штанг. Что позволяло их не только быстро и точно собирать на месте, но и давать конструкции устойчивость в отличие от обычных панелек. Как карточный домик от, допустим, взрыва мешка гексогена в подвале они такие конструкции не должны были осыпаться.
Первый завод.
Опытный.
Пробный.
Под него уже удалось заготовить и седельные тягачи, и погрузчики, и краны. Пока только под него и только для производства домов не выше пяти этажей, чтобы без лифтов и излишне сложных коммуникаций. Но если все пойдет как надо…
Ух!
Перспективы открывались такие, что аж дух захватывало. В какие-то два три года можно было практически полностью заменять ветхий или одноэтажный жилой фонд какого-то небольшого городка. Тем более, что больших земляных работ проводить не требовалось. Фундамент под эти дома шел на забивных сваях, утянутых поясом мощного ростверка. А набивать их можно было даже зимой, подготавливая площадки…
Бесплатно раздавать жилье генсек не собирался. Ибо то, что человеку дают просто так он не ценит. Это с одной стороны, а с другой — бесплатным оно получалось очень условно. А если быть честным, то это жилье не было бесплатным от слова вообще. Ведь за него кто-то платил. Кто? Если максимально упростить бизнес-модель, то на советские «бесплатные» дома в оригинальной истории скидывались всем Союзом. То есть, живешь ты или нет в них — ты все равно постоянно за них платишь. Само собой — не явно[23]. Что выглядело как минимум несправедливо. Которая усугублялась тем, что жилье это строилось на собранные у людей деньги, но этим самым людям не принадлежало. То есть, находилось в собственности у государства…
Такая себе история…
Для «клюквы» или «плаката» можно и ей спекулировать. Особенно перед необразованными и наивными людьми. Но как схема хозяйствования подобная модель дурно пованивала. И это — мягко говоря.
Фрунзе же мог пользоваться и другими финансовыми инструментами, не прибегая к методичному грабежу населения страны. И вообще видел главной целью не превращение всего населения в пролетариат в узком смысле этого слова[24], а максимальное улучшения уровня жизни широких масс. То есть, выстраивал принципиально иную стратегию развития, выбросив в мусорное ведро все идеологические конструкции, что мешали этого добиваться. Ведь идеология — это своего рода план развития, а не самоцель. И она должна обслуживать прикладные интересы общества, а не подпитывать идеализм[25]. Который Михаил Васильевич считал формой психического расстройства. Этакой бесноватостью… одержимостью навязчивыми идеями…
Но и отдавать все на откуп «невидимой руки рынка» он не собирался. Прекрасно понимая, что ничем хорошим это не закончится и не может. Поэтому готовил довольно разнообразные схемы социального приобретения жилья. Например, для семьи, в которой никто не являлся собственником, вводилась возможность приобрести жилье по себестоимости в рассрочку. Эконом-класса, разумеется. Хотя даже в однокомнатной квартире такого класса минимально присутствовала просторная кухня-столовая, человеческий холл и лоджия. Просто в обязательном порядке. Во всяком случае в новостройках.
И таких программ было много.
Разных.
Всяких.
Рынок коммерческого жилья при этом оставался. Но из-за действующей в Союзе маржинальной табели задирать цены, потому что кому-то так захотелось, не было никакой возможности. Коррупцию, понятно, никто не отменял. Но пока Фрунзе удавалось контролировать и предотвращать включение взяток и фиктивных расходов в сметы. В основном. Из-за чего стоимость коммерческого жилья была весьма и весьма доступной, тем более что под них потихоньку раскручивались очень мягкие ипотечные программы…
А дальше?
Михаил Васильевич возлагал большую надежду на систему перекрестного контроля. В том числе общественного, куда, после очень долгий сомнений вошел Махно и его ребята. Самые сознательные. Что позволяло надеется на несколько десятилетий лютых проблем, ожидавших коррупционеров.
Параллельно он пытался внедрить схему контроля через более предсказуемую модель — через страховые компании. Все-таки махновцы — анархисты, а что у них в голове никто не знал. Даже, как казалось Фрунзе, они сами. Ибо воплощенный хаос.
Агенты этих компаний должны были принимать каждый этап строительства. Нет подписей? Не страховки. А нет страховки и дом сдать в эксплуатацию не можешь. Для защиты же от взяток вводилась личная материальная ответственность инспекторов, сидящих на очень и очень приличных зарплатах. Если дом упал или стал аварийным по вине застройщика, то жильцам выплачивается страховка. И проверяется — была ли вина инспектора. Если да — то на него вешается вся сумма этой страховки. Так что смысла брать взятки просто не было. Платят хорошо, а в случае косяка можно было ТАК попасть, что пожизненно за еду работать. Аналогично обстояло дело с халатным отношением к работе. Но это дело будущего — такие компании только предстояло создать…
Получится или нет? Кто знает? Поживем-посмотрим…
Группа из примерно сотни человек бодро шагала в сторону порта. Наспех собранные из почтальонов, полицейских и прочих госслужащих бойцы ополчения выглядели предельно напряжены. Вооружение их было случайным. У кого — что. От древнего револьвера на дымном порохе до самозарядной винтовки. Какого-либо порядка во всем это наводить не было ни времени, ни возможности, ни желания. Их формировали по принципу «тяп-ляп и в продакшн». Желая не столько победить, сколько разменять их жизни на время…
— Стойте! — выкрикнул один из них. — Тихо! Слышите?
Люди прислушались.
И верно — со стороны порта надвигался шум металлических гусениц, катящихся по каменной брусчатке. Звонко и громко звякающих. За которыми слышался гул нескольких моторов.
— Это что? — невольно спросил молодой полицейский.
Но никто не ответил.
Те, кто знали, гнали от себя эту мысль. А остальные сами нуждались в ответе.
Звук приближался.
Нарастал.
Пока из-за изгиба улицы не показалась тяжелая советская САУ. Штурмовая. Имеющая в лобовой проекции минимум 152-мм брони. Да еще под наклоном. Медленная. И предельно опасная, потому что, высунувшись мордой она могла стрелять из своей гаубицы, держа в ответ удар из всех противотанковых средств, что имелись у финнов и англичан. Наверное, только корабельные орудия калибров в сто и более миллиметров представляли в такой проекции для нее угрозу. А скорее даже потребовалось бы хотя бы дюймов пять на длинном стволе, чтобы более-менее надежно ее пробивать…
САУ остановилась, уставившись на них стволом своей 152-мм легкой, короткой гаубицы. Оказавшись метрах в ста пятидесяти. Считай — в упор.
За ее «спиной» показались легкие МОП — машины огневой поддержки, которые делали из легких танков. Первая с 20-мм автоматической пушкой, вторая со спаркой 13-мм пулеметов. Сами по себе они также представляли для этой группы ополченцев смертельную опасность. И также были для них неуязвимы. Но тут… за спиной этой грозной САУ, выглядели как пудели рядом с громадным доберманом.
— Сложить оружие. Разойтись по домам. — произнес на ломанном финском языке кто-то с русской стороны в громкоговоритель.
Никто из ополченцев не дернулся.
Люди, словно кролики, завороженно смотрели в дуло САУ. Чувствуя, что оттуда на них смотрит сама смерть. И боялись отвернуться или отвести глаза.
Узкая улочка.
С нее некуда было бежать.
Несколько дверей, в которые можно было бы нырнуть. Но они закрыты. И сколько времени придется провозиться, чтобы их открыть — не ясно.
Подсадить друг друга и забраться на балконы? Тоже времени нет.
Бежать назад? Так там метров сто или чуть побольше до следующего изгиба улочки.
Деваться им было некуда.
— Повторяю. — раздалось из громкоговорителя. — Сложить оружие. Разойтись по домам. Иначе вас уничтожат.
Ветеран, негодный к строевой из-за травмы ноги начал нервно озираться. Его товарищи явно были подавлены. Более того — склонны подчиниться. Ведь одно дело вступить в бой и погибнуть в, например, перестрелке. И совсем другое дело — вот так. Когда тебя просто как лягушку паровым катком раскатают…
Вот с мерзким дребезжанием на брусчатку упала первая винтовка. Вот звякнул пистолет. Вот еще…
И он не выдержал.
Он вскинул свою винтовку, припав на колено, и прицелившись выстрелил в смотровую щель САУ. Он ненавидел русских всем сердцем, всей душой. И во время провозглашения независимости резал их. И еще бы резал, если бы их можно было найти в Финляндии. Так что сдаваться вот таким позорным образом и отступать он не собирался. Тем более, что в случае последующих зачисток и фильтраций его все равно бы либо пристрелили, либо отправили в лагеря. Было за что.
Звук выстрела прокатился по улице, слившись с глухим ударом от попадания пули в толстенную плиту брони. Почти что шлепком. Потому что она была со свинцовым сердечником, который просто расплескало от удара.
Кто-то из ополченцев тоже начал стрелять.
Кто-то с криками ужаса побежал назад.
Кто-то поднял руки, отбросив от себя оружие.
Кто-то застыл в ступоре.
БАМ!
Ударила легкая гаубица. В ее боекомплект входила картечь, чтобы накоротке работать. Не шрапнель, а именно картечь, которая в контейнере вылетала из ствола и давала на ста пятидесяти метрах очень неплохую осыпь. Хотя на уток охоться. В том числе и потом, что применялись не шарики, а маленькие стрелки — этакие мини-флешетты, уложенные в три слоя.
Жух!
Пролетел шквал металла.
И люди либо заорали от ужаса, либо от боли, либо молча упали.
В основном такие стрелки не убивали на такой дистанции, если только не какое-то особое неудачное попадание. А вот раненых они оставляли массу.
Почти тут же ожила 20-мм автоматическая пушка и спарка 13-мм пулеметов. Открыв шквальный огонь в упор. Ведь эта дистанция для них — в упор и есть. От чего люди, оставшиеся еще стоять на ногах, буквально «взрывались» от попадания тяжелых, массивных пуль, залетающих к тому же, группами.
Так-то и одна 13-мм пуля, залетев в голову, разорвет ее как спелую тыкву. А тут — по две-три попадало. Про 20-мм и речи не шло. Из-за чего вся улица в этом месте несколько секунд выглядела каким-то адским зрелищем. Словно люди лопались, стремясь своим содержимым окрасить не только брусчатку, но и стены… Словно это была какая-то чокнутая компьютерная игра, завлекающая участников особой жесткостью и спецэффектами.
Жуть.
Наконец стрельба затихла.
САУ дала малый ход. И громыхая гусеницами по брусчатке, двинулась вперед. Отряд еще не вышел на намеченный ему рубеж, который он намеревался достигнуть. Так что спустя пару минут тяжелая боевая машина прошлась по этому месиву еще и гусеницами. Следом это сделали и МОП, которых, на самом деле было больше двух. Просто не все сразу стали высовываться на этой узкой улочке. А штурмовики, идущие за ними, уже шагали просто по жутковатой кровавой грязи. В которой невозможно было распознать отдельных людей…
— Что это у нас? — спросил президент Финляндии, садясь кушать.
— Тартар со свежим яйцом и помидорами под красное сухое вино. — произнес повар, открывая крышку, закрывающую тарелку.
— Вы издеваетесь?
— Отнюдь, — ответил повар, глядя прямо в глаза президенту Финляндии.
— Это ужин?
— Для вас — да. Час назад мой сын был превращен в тартар. По словам жильцов, видевших это своими глазами. Потому что его без должного вооружения бросили на танки.
— Я сожалею…
— Сожалеете? Не думаю. Это ведь вы и сделали. Вы живы до сих пор, только потому что меня к вам не пустили с ножом. А вилкой вас быстро не убить. А долго… времени мне просто не дадут. — кивнул он на телохранителя.
— Что вы такое… говорите… — закончил фразу президент, глядя уже в спину уходящего повара.
Скосился на телохранителя.
И покачал головой. Дескать, не надо, не дергайся. Хотя тот явно потянулся к пистолету.
— Тартар… — тихо произнес президент и ткнул вилкой в свежее, сырое, мелко нарубленное мясо… — Кто догадался бросить в бой его сына?
— Он служил в полиции, — услужливо заметил секретарь.
— Ясно. Идиоты. Как будто когда-то бывало иначе. — покачал он головой. — А танки? Откуда они тут взялись?
— Говорят, что из порта выходят тяжелые танки. Такие страшные эпизоды почти повсеместно происходят. Хотя часть ополченцев бросает оружие и расходится по домам…
Оставив нетронутым ужин, президент встал из-за стола и направился к телефону. Снял трубку. И попросил его соединить с Маннергеймом. Так как телефонную связь, несмотря на пожар, уже удалось восстановить. И бойцы ССО повторного удара по узлу не наносили.
Пока во всяком случае…
— Слушаю. У трубки Маннергейм. — раздалось в динамике.
— Густав! Это катастрофа! В Хельсинки танки!
— Порт отбить не удалось?
— Нет. Мы пытались. Честно. Но у нас огромные потери. Меня сейчас чуть собственный повар не зарезал, сын которого погиб во время такой атаки.
— Вы дурак?
— В каком смысле?
— Что сын вашего повара забыл в такой атаке?
— Я… не знаю…
— Значит дурак. Ясно. Хотя кто еще мог втянуть Финляндию в эту катастрофу?
— Вы забываетесь!
— Мне положить трубку?
— НЕТ! Что мне делать?
— Я бы посоветовал застрелиться. Но вам духу не хватит. Так что собирайте верных людей и уходите из города. Или, если получится, постарайтесь сдаться.
— Сдаться? — сдавленно переспросил президент.
— А вы что — воевать собрались дальше? Как?! Кем?! В столице мясорубка. Основные силы скованны и находятся в оперативном окружении. Советы предпринимают десанты… Вы понимаете, что натворили?!
— Я выполнял рекомендации английского командующего…
— А у вас что, задница вместо головы? Хотя это не вопрос. Это утверждение. Нашли чьи рекомендации выполнять…
С чем Густав Маннергейм и бросил трубку.
— Але! Але!
Но никто не отвечал.
— Связаться с ним снова? — услужливо спросил секретарь.
— Не стоит. — глухо ответил президент и с подавленным видом побрел куда-то.
Впрочем, шагов через полсотни, на лестнице ему встретился английский генерал, командующий группировкой, в крайне нервном и взвинченном состоянии.
— Вы что-то через чур печальны, — саркастично усмехнувшись, произнес он.
— Маннергейм предложил мне либо застрелиться, либо сдаваться.
— Дельные советы.
— И вы туда же? А как же борьба?
— Борьба? А кем и как вы ее собрались вести?
— Разве нет больше надежды?
— Смотрите. Со стороны группировки британских войск перебросили на плоту моторную бронедрезину. Несколько штук. Поставили их на рельсы за разрушенным мостом. И немного разведали ситуацию, потеряв половину этого отряда. Там этот отряд был свидетелем второй волны десанта. В Куоволу дирижабли даже тяжелые танки завезли на внешних платформах… А значит мы там не пробьемся в разумные сроки. Из чего следует, что основная группировка войск, что финских, что английских через две-три недели будет вынуждена капитулировать по причине нехватки продовольствия. При любом варианте боев. Даже если русские будут тихо сидеть и наблюдать.
— Но…
— Что, но? Вы знаете, как быстро взломать оборону советских ВДВ в занятом ими городе? Да еще ВДВ, поддержанные тяжелой бронетехникой? Я — нет. Точнее знаю, но у вас этого нет. Нужно подвергнуть этот город массированной химической атаке. А газа в достатке вы не имеете, чтобы пустить его по ветру. С химическими снарядами ситуация еще хуже.
— Откуда нам это взять?
— Вот и я говорю — нет этого у вас. А значит сделать ничего с этим узлом обороны мы не сможем быстро. Там месяца два или три потребуется вести тяжелые бои. А их у нас нет.
— А что делать с танками в Хельсинки?
— Танки — это не самое страшное. Если что — они усиление для советских штурмовиков, которые и без всяких танков нас тут в тартар нашинкуют.
— Тартар, — скривился президент. — Ужасное блюдо!
— Вы зря — очень актуальное блюдо.
— Если они так сильны, почему не взяли нас?
— Они продвигаются на небольшое расстояние, а потом тщательно осматривают каждый дом, каждую квартиру. Чтобы в тылу сюрпризов не образовалось.
— Сколько у нас времени?
— Очень мало. В порту началась высадка первых батальонов 7-ого корпуса постоянной готовности. Так что скоро штурмовики полностью сосредоточатся на продвижении, отдав зачистку тылов обычной пехоте.
— Сколько это? В часах?
— Завтра все будет кончено. Если ночью продолжат наступление, то к утру.
— У нас есть хоть какие-то силы, на которые мы еще можем опереться?
— Не уверен. Сейчас морская пехота Союза производит вспомогательные высадки на аэроглиссерах и экранопланах по всему побережью. И зачищает наши малые гарнизоны при поддержке авиации. А местами и берет порты под контроль. Например, уже занята Котка, откуда пробивается сухопутный коридор в Куоволу. И останавливать этот прорыв некем.
— Английские войска, что стоят на Карельском перешейке. Разве нельзя их оттуда вывести? Бросив тяжелое вооружение. И ту же Куоволу обойдя лесом.
— В теории было бы можно. Но они прямо сейчас под обстрелом главного калибра линкоров и тяжелых мониторов, а также подтянувшейся железнодорожной артиллерии. Там ад. Настоящий. За время затишья разведка РККА вскрыла позиции и бьет по скоплениям, складам, узлам управления… Даже под Верденом СТОЛЬКО тяжелых снарядов мы не видели. Тем более шестнадцати и четырнадцатидюймовых… им сейчас не до прорыва.
— Может быть нам попытаться прорваться в Швецию? По морю — перехватят, это понятно. Но лесами… вдоль Ботнического залива…
— Мы уже потеряли треть офицеров штаба, — усмехнулся генерал. — Советский спецназ охотится на таких бегунов. Как вы знаете, Фрунзе не любит всякие там правительства в изгнании. Да и не уверен, что шведы нас примут. После того, как Балтийский флот чуть не зашел в бухту Стокгольма королевство выдворило британские силы со своей территории.
— Норвегия?
— Там аналогичная ситуация. Только там бояться не корабли, а дирижабли, которые могут полностью перекрыть им рыболовство.
— Что же делать?
— Вам все правильно сказал Маннергейм. Или стреляться, или сдаваться. Можно попробовать повоевать, но это считай, что застрелиться. Шансов у вас нет никаких против штурмовиков.
— И вы так спокойно об этом говорите?
— Знаете… Я недавно понял, что мое правительство изначально отправляло меня сюда умирать. На убой. Как и всех вверенных мне людей. Ветераны Великой войны проблемные люди. Вопросы неудобные задают… Вас, кстати, они тоже принесли в жертву… барашек… — и хохотнув генерал небрежно оттолкнул полностью морально раздавленного президента в сторону, продолжив свой путь.
— Рад вас снова видеть. Как перелет? — спросил генсек у лидера Франции Филиппа Петена. Который явился в Москву в составе большой официальной делегации. Вся прелесть которой была в том, что она была посвящена так сказать — послевоенному устройству мира. Этакая «Ялта 1945 года». Только проводить ее решились лишь по факту завершения боевых действий, которые оказались полностью исчерпаны после капитуляции Финляндии и сокрушительного провала англо-французских наступлений в Северной Америке…
И прибыл он без англичан.
Что стало дичайшим фактором раздражение на острове Британия. Однако официальной темой встречи было совсем иные вещи. Поэтому удалось очень вежливо послать их лесом…
— Спасибо. Хорошо. Признаться, первый раз летал на дирижаблях.
— Понравилось?
— Очень… спокойно что ли. И комфортно. Ничего не трясет. Гул двигатель приглушен. Сидишь комфортно. Можно даже прогуляться. И поспать, откинувшись на кресле. В самолете такого нет.
— В будущем будет. Мы сейчас работаем над четырехмоторными лайнерами с фюзеляжем большого диаметра. Там можно будет если не такой, то близкой уровень комфорта обеспечить. Разве что без прогулок.
— Так зачем будут тогда нужны дирижабли? Они же сильно медленнее.
— Так и дирижабли не стоят на месте. — улыбнулся Фрунзе. — По скоростям они никогда не смогут обогнать самолеты. Такова физика. Но современный дирижабль, идущий в ногу со временем, будет всегда комфортнее и дешевле для перелета.
— Я, признаться, не разделял все это увлечение дирижаблями. Не верил в них…
— Вас кто-то в это убеждал? — перебил его Михаил Васильевич.
— Разумеется. Эксперты. Я общался с авиаконструкторами и авиаторами разными, и они над дирижаблями откровенно смеялись. Но то что с их помощью добился Союз — завораживает.
— Мы только подхватили дела германцев. Я сразу понял недооцененность цеппелинов и то, что варианты с мягкой и полужесткой конструкцией лишены всякой перспективы. Чтобы дирижабли были интересны и выгодны они должны быть большими, что невозможно ни для мягких, ни для полужестких. Мелкие или даже в какой-то мере средние дирижабли же безнадежно проигрывают самолетам, вертолетам и винтокрылам[26].
— Возможно, — кивнул Филипп. — Я в этом вопросе не разбираюсь. Но ваши успехи полностью опровергли все те усмешки критиков. Что дорогого стоит.
— Значит вы готовы к созданию совместной транспортной компании, работающей исключительно на дирижаблях?
— Разумеется, — улыбнулся Петен.
«Еще бы он был не готов» — подумал Фрунзе, вежливо ему улыбаясь. Франция сильно отстала в авиационных технологиях в целом. Как гражданских, так и военных из-за фокусировки на других военно-технических задачах. Так что хорошие самолеты на текущий момент были или в Союзе, или в Великобритании, а дирижабли только в Союзе. И создание такой совместной компании позволяло хотя бы опосредованно получить доступ к одной и эффективных авиационных технологий…
— А что вы собираетесь делать с военнопленными? — сменил тему Петен.
— С какими именно? Военнопленных, взятых у «прибалтийских тигров» почти нет. Их несколько тысяч всего. Так что скорее всего после фильтрации и денацификации их отпустят. С финнами все сложнее. К тому же Маннергейм выторговал разрешение своим войскам оставаться на своих позициях, сохраняя в руках оружие. Так что тут нужно думать. А что?
— Я имею в виду французов.
— А разве Франция участвовала в войне против Союза? — сделал удивленное лицо Фрунзе.
— Участвовали французские добровольцы.
— Вас, видимо, польская кампания ничему не научила. Форму вы на них надели. А документы? Они ведь не являлись военнослужащими стран, за которые выступали. По международному праву каков их статус? Разбойники. Разве нет?
— Ну вы же все понимаете…
— Понимаю. Ваши ребята хотя бы форму надели. И что-то можно изобразить. Англичане — те вообще снобы, ушедшие за грань разумного. Они не формы не надевали, ни документов не делали. Точнее у приличной их части были английский документы. И что с ними делать я ума не приложу. Так-то по-хорошему это акт нападения Великобритании на Союз.
— Они отпускники.
— Что принципиально это меняет? Люди в форме вооруженных сил Великобритании, с документами, подтверждающими их принадлежность к армии этой страны, в составе организованных подразделений и частей, числящихся в составе Великобритании… Дальше объяснять?
— Пожалуй не стоит.
— Это лень матушка. Или гордыня тетушка. А скорее всего их дуэт.
— К черту англичан. Что вы хотите делать с французами?
— С теми, что приняли гражданство Советского Союза?
— Нет. С теми, кого вы морите в угольных шахтах. Это ведь воины!
— А как вы иначе организуете минимальными усилиями их охрану и труд? С шахтой очень просто. Сколько смена выработала, столько еды и получила. Не получится чужое присвоить или что-то имитировать. Просто и честно.
— Все так, но эти люди воины, а не шахтеры. Они все прошли Великую войну. И шахты… это ведь такое унижение.
— По-хорошему я должен был их расстрелять как разбойников. А точнее даже повесить. Сообразно их статусу на этой войне. Так что шахты — неплохой вариант.
— Что вы хотите за них?
— Сдачу имущества старой русской эмиграции, купленного в вашей юрисдикции на русские деньги. Только касаемо тех, кто отказался возвращаться или сотрудничать с Союзом. А также все ценности, представляющие культурную и историческую ценность, которые Франция или французские граждане получили в ходе или по итогу революций в России и последующей Гражданской войны.
— Вы же понимаете…
— Понимаю. Но ведь французские воины вам важнее. Не так ли?
— Важнее.
— К тому же старинную практику выкупа за военнопленных, я думаю, имеет смысл возрождать. Это хорошая вещь. Она снижает кровожадность войн, так как брать пленных становиться выгодно.
— Хорошо. В этом действительно есть какой-то смысл. Если это возможно, прекратите эти истязания как можно скорее. Я же со своей стороны обещаю, что выполню вашу просьбу в самые сжатые сроки.
— Месяц.
— Хорошо. Месяц.
Фрунзе кивнул. Встал. Подошел к телефону. На глазах Петена связался с руководителем службы исполнения наказаний и отдал приказ о том, чтобы французских военных на месяц освободили от труда в шахтах. И занялись их здоровьем да товарным видом, готовя к передаче. С сего момента.
— Благодарю.
— Вашей благодарностью будет ответная услуга, — вполне доброжелательно произнес Фрунзе, глаза которого, впрочем, оставались холодными.
— Разумеется.
— Англичане вас не интересуют?
— Можете их хоть на фонарях развешать. Никакого осуждения от меня не дождетесь. — криво усмехнулся Петен.
— Совсем повстанцы достали?
— Больше двадцати тысяч убитых во время подавления последнего выступления. И я точно знаю, что воду мутят англичане. Даже доказательства есть. Нету лишь флота, чтобы начать с ними войну. Вы, конечно, Королевский флот изрядно размочалили, но он все еще существует. И его сил достаточно для противодействия нам. Особенно это касается легких сил и подводных лодок.
— Так давайте вернемся к вопросу продажи вам части бывшего US Navy. Нам все корабли не нужны. Лучшие, понятно, продать не смогу. Меня не поймут.
— А сколько сможете? И какие?
— Если говорить о капитальных кораблях, то я могу вам продать линкоры типа Флорида, типа Вайоминг, типа Нью-Йорк и типа Невада. Итого восемь линкоров, половина с 305-мм пушками, половина с 356-мм. Что вы с Флоридой будете делать — не знаю. А вот Вайоминг вполне можно переделать в этакий усеченный Нью-Йорк с 356-мм пушками.
— Переделка — долгая история.
— Но куда быстрая и дешевая, чем строить новые корабли. Вы ведь, наверное, уже знаете о нашей программе перестройки линкоров?
— Нет, не слышал.
— Серьезно?
— Слухи ходят всякие. И о том, что вы собираетесь строить много линкоров новейшего типа. Но перестройка…
— Дело в том, что линкоры типа Пенсильвания, Нью-Мексика, Теннеси и Колорадо очень близки корпусами. Что позволяет в рамках модернизации получить десять по сути однотипных линкоров.
— Именно для них вы 406-мм пушки закупаете?
— Среди прочего. Да. Восемь 406-мм пушек на корабль — это будет единый стандарт. В остальном мы заменим силовые установки, поставив наши звездообразные дизеля. У них куда выше КПД и компактность размещение. Что позволить поднять энерговооруженность кораблей. Ну и так далее. Общая идея — привести к единому стандарту размер, калибр и скорость кораблей.
— Не проще ли построить новые корабли?
— Не проще… увы… Корпус — это порядка семидесяти процентов стоимости корабля. Тем более линкора. Кроме того — мы пока не выходили из Вашингтонского договора и это накладывает определенные ограничения.
— А почему? Почему вы не выходите?
— Потому что из него не выходят японцы. И одним из условия мирного договора между нашими странами является соблюдение ими условий Вашингтонского договора с учетом московских протоколов. Просто для того, чтобы они не настроили настоящих морских монстров в семьдесят-сто тысяч тонн водоизмещения.
— Но это же удар по экономике! Вы же сами об этом говорили.
— Да. И говорил, и говорю. Но уничтожение линкоров с ростом их водоизмещения стремительно усложняется. И если они построят хотя бы с десяток линкоров тысяч в сто водоизмещения, это будет беда.
— Ваша авиация отлично себя показала.
— Только потому, что ни у англичан, ни у японцев не имелось хороших зениток. Да и те, что имелись, использовались посредственно. После этих оплеух они точно ими займутся. И авиацией. Большой же линкор может нести СТОЛЬКО зенитной артиллерии, что там полки авиационные станут испаряться при приближении к нему. Особенно если он не в одиночке будет, а в хорошо организованном ордере.
— Так может нам всем такие строить начать?
— А чем вы их топить будете? Танкеры с десятками тысяч тонн взрывчатки в качестве брандеров использовать? Да только второй раз не получится. Уверен — вывод сделают и разработают систему дальнего периметра из легких сил.
— На рейде Хельсинки вы применили в качестве брандеров суда поменьше.
— Так они тем же приемом блокируются. Просто англичане действовали ограниченным, несбалансированным ордером и не знали, что делать. Не ожидали такой угрозы. Второй раз это уже не пройдет.
Петен задумался.
— Моя сила в инновациях. Я иду на шаг впереди. Из-за чего снимаю сливки. Авиация не станет бесполезной. Нет. Просто она встретит надежное противодействие в лице развивающихся сил ПВО, которыми перестают пренебрегать. Ну и так далее. И да — я не знаю, надорвутся японцы или нет на строительстве десятка линкоров-гигантов. Но если они их построят и обеспечат адекватным ордером настрадаемся уже мы.
— Да, пожалуй, вы правы. — согласился с ним Петен после некоторой паузы.
— Поэтому я и не хочу, чтобы из Вашингтонского договора кто-то выходил. Более того — я хочу обязать все страны, имеющие флот, войти в него. Чтобы никто не строил этих морских чудовищ. Это нам с вами ни к чему. Во всяком случае — пока.
— Согласен. — кивнул Петен. — Но вам не нравилась идея, делать ставку на востоке на Японию. Почему вы ее сделали?
— А я ее сделал? — улыбнулся Фрунзе. — Прямо сейчас идет обсуждение проекта Великого шелкового пути. Железной дороги из центральных областей Союза в Китай. К Чан Кайши. Кроме того, мы обсуждаем военные поставки и обучение его молодых офицеров в Союзе.
— И как Япония?
— Официально Япония не воюет с Китаем, так что оснований для переживаний формальных нет. Она сейчас захватывает Филиппины. Что дальше — вопрос. На который, пожалуй, нужно будет отвечать нам с вами. Ибо мы в состоянии на это повлиять.
— Получается, что следующим полем битвы может оказаться Китай.
— Скорее всего. Прямо сейчас китайцы — это мальчики для битья. Две тысячи лет они насаждали философию того, что в армию идут отбросы. Так что, даже если им дать много хорошего, современного оружия, толку не будет. Японцы их изуродуют как бог черепаху.
— Потребуются отпускники?
— Разумеется. У нас есть лет пять, в крайнем случае десять перед началом их большой экспансии. Пока японцы будут грызть Филиппины и прочие острова на юге, которые раньше принадлежали США и Великобритании.
— Таким образом они решат свои финансовые и сырьевые ресурсы.
— И подточат человеческие. Мы ведь будем продавать всем этим туземцам легкие вооружения. Не так ли? — улыбнулся Фрунзе. — На каждый миллион населения примерно половина — мужчины. В условиях нашего технологического уклада — только треть из них старше восемнадцати лет. Ведь детей много. А это уже примерно где-то тысяч сто шестьдесят. Сколько из них молодых, годных для воинской службы? Ну четверть. Сорок тысяч, то есть. С миллиона. И самое занятное то, что эти ребята — самые важные и востребованные в экономике. Эти сорок тысяч — наиболее ценное ядро производительных сил указанного миллиона. Из-за чего я решительный противник всяких мобилизаций. Если не считать совершенно отчаянных обстоятельств эта самая мобилизация есть попытка себе отстрелить или даже отрубить ногу. А то и две. Форма военно-экономического самоубийства.
— Но ведь они не будут их объявлять при войне с островами.
— А скрытая мобилизация? Вы не хуже меня знаете как они проводятся. У них сейчас собственно японского населения около шестидесяти четырех миллионов. То есть, мобилизационный потенциал около двух с половиной миллионов. Прилично. Но, как я уже говорил, он нужен и для заводов, и для армии. При этом во время Маньчжурской кампании по нашим данным они потеряли около двухсот тысяч. Так что уже их поменьше.
— Занятно, — кивнул Петен.
— Да. Так что, поставляя легкое вооружение на острова, мы вынудим японцев втянуться там в затяжную партизанскую войну и немало их ослабим. Если не через убийство молодых парней, то через исключения их из активной хозяйственной деятельности. Что увеличит нагрузку на их и без того спорную экономику, задыхающуюся от нехватки ресурсов и рабочих рук.
— Это их не сломает.
— Верно. Но ослабит. Если потом удастся спровоцировать их вторжение в Китай и поставить в условия тяжелой партизанской войны, то вот это — сломает. И даже корейцы не помогут. У них просто произойдет надлом вроде того, что наблюдался во Франции после завершения Наполеоновских войн.
— А это не приведет к тому, что Китай превратится в новую Японию? Только больше и сильнее.
— Две тысячи лет направленного отбора не могут пройти бесследно. Из тех сорока тысяч на миллион потенциального мобилизационного потенциала хорошо если сотня пригодна к воинской службе. Ну хоть как-то. По духу. По психотипу. Остальные насквозь гражданские люди. При любом раскладе.
— А они справятся при таком раскладе? — нахмурился Петен.
— Сами? Нет конечно. Нам придется туда отпускников отправлять и воевать за них. Иначе без шансов. На островах люди по-бодрее. А эти… — махнул рукой Фрунзе. — Что и позволит нам с одной стороны надломить Японию, а с другой — создать колосса на глиняных ногах, удобного для контроля над Востоком. Тут, я полагаю, нужно будет сделать маленькую уловку. Когда японцы втянутся в этот конфликт в Китае по самые уши — Вашингтонский договор отменить или расширить. Так, чтобы линкоры можно было строить до ста тысяч тонн водоизмещением каждый.
— Нам тоже?
— Ну парочку построим. Чего уж? Главное, чтобы японцы во все это поверили, испугались и бросились себе строить.
— Допустим… ладно… есть спорные моменты, но в целом — согласен. Интересно выглядит. Открытая война с японцами ни вам, ни нам не нужны. Во всяком случае не сейчас. Хм. Отдайте мне Италию. — резко сменил Петен тему.
— Беннито мой друг.
— Понимаю. Но Италия мне очень нужна. Это ведь центр Западной Римской Империи. Вы свой Константинополь забрали. А мне как быть с Римом?
— Турция — независимая страна.
— Ну конечно, — усмехнулся Петен. — Только она этими договорами повязана по рукам и ногам. И не в состоянии даже дернуться. Тем более эти базы и наращивание русского присутствия в Константинополе. Ведь оттуда выезжают довольно многие, переезжая в Анкару. А ваши люди едут.
— Что это меняет?
— Отдайте мне Италию. Зачем она вам? Дружба дружбой, но ведь вопрос политический. Серьезно. Какой вам в ней толк?
— Я поддерживаю Беню только потому, что против него выступает Ватикан, который в этом конфликте продался протестантам.
— Да, Ватикан повел себя нехорошо.
— И он должен быть наказан. И очень сурово, ибо предал свою веру. Тем более, что за ним масса всяких непотребств числится. Тут и нарушения обета безбрачия высшими иерархами, и педофилия, и содомия, и симония… чего там только нет.
— Согласен. Не безгрешны. Но напрямую атаковать римскую католическую церковь я не могу. Это основа французской государственности. Один из столпов. Да и дались они вам?
— Очень дались. Воду мутят в наших владениях.
— В землях Польши?
— В том числе. И я хочу напомнить вам базовое правило Вестфальской системы. Чья власть, того и вера. А ведь мы даже этого не требовали. Мы пошли курии навстречу. Поддерживали католичество, параллельно ударив по протестантам, критически ослабив их позиции. И что в ответ? Эти уроды продались своим врагам и теперь исподтишка воюют с нами. Я готов поддерживать Беню только ради уничтожения этих тварей.
— Хорошо. Что вы хотите?
— Разрыв всяких договоров и сотрудничества с протестантами. Скоропостижную смерть всех замешанных в этом. Конфискация имущества их семей. И полная лояльность католического духовенства Москве там, где оно находится на территории в московской юрисдикции. Само собой — кардиналов и духовных лиц рангом ниже выбираем и назначаем мы сами.
— Вы довольно кровожадны.
— Извините, но у России кончились щеки.
— Ха! — хохотнул Петен. А потом голосом заговорщика спросил: — Может быть в монастырь их сослать, а не убивать?
— Это допустимо. Но монастырь должен быть очень отдаленный, в духе острова Святой Елены, послушание строгое, а посетителей ноль. Вообще — никаких. Максимум — общение через письма с обязательной перлюстрацией, которой, среди прочего, должен заниматься и наш представитель.
— Я передам ваши требования.
— Это еще не все. — хмуро произнес Фрунзе. — Я хочу, чтобы мои представители получили доступ к архивам Ватикана. Всем.
— Вы же понимаете, что это…
— Невозможно? Не рассказывайте мне сказки. Беня пообещал мне эти архивы просто отдать. Не открывая. И не делайте такое лицо. Я знаю, что Ватикан самый крупный посредник в отмывании денег и всяких… скажем так, неофициальных платежей. Причем не в масштабе Европы, а всей планеты. Я вообще много про них знаю. Так что особенно они меня не удивят. Но мне нужны детали операций, связанных с Россией. Ну и кое-какие исторические материалы. Документы, дискредитирующие католиков, мы опубликовывать, разумеется не станем. Но мы должны иметь определенные гарантии лояльности католического духовенства. Ведь слова — это просто слова.
— Вы слишком многого просите.
— Я могу выслать отпускников в Италию и максимум через месяц начать вывоз всех этих архивов в полном объеме. Вы сомневаетесь в этом?
— Нет.
— Надеюсь, вы донесете до этих падших, что все ОЧЕНЬ серьезно. Я готов вечно гореть в аду за то, что не отличаюсь всепрощением и человеколюбием. Но я обеспечу гарантии безопасности своему государству. Любой ценой.
— Готовы? — удивился Петен. — Мне казалось вы рассчитываете на большее.
— На большее? О нет. Мне одна дорога — в ад. Но в аду я буду лучшим. — усмехнулся Фрунзе.
— Никогда такого подхода не встречал, — усмехнулся лидер Франции, откровенно веселясь. — Забавно. Пожалуй, воспользуюсь вашим советом, так как мне, судя по всему, туда же дорога. Но то дело будущего… А что будем делать мы? — вновь сменил он тему.
— Мы?
— Да. Мы. Франция и Россия. Готовиться к войне с Японией? Ну это мелко. Вы в одиночку их сможешь вдолбить в каменный век. Вдвоем же… смешно…
— А что должна делать Западная и Восточная Римская Империя? — загадочно улыбнувшись, спросил генсек.
— Что?
— Готовиться к большому походу против варваров.
— Это как? Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду космос. Мы засиделись на этой планете. Нету простора. Негде развернуться. Деремся из-за огрызков. Нам пора выходить в космос и осваивать его. И чем быстрее, тем лучше…
Так и беседовали, потихоньку накачиваясь алкоголем. Пока, наконец, не решили разойтись на тайм-аут. Очень уж их разморило. Но вся их беседа была записана секретарями. И, в целом, они остались довольными друг другом…
Фрунзе смотрел на салют, стоя на Красной площади.
Людей здесь было не очень много.
Из-за особых мер безопасности большого скопления уличных зевак в центре не наблюдалось. Тем более, что салют же шел сразу на тридцати площадках, перекрывая всю столицу полностью. И ехать в центр ради него не требовалось.
Это был салют победы.
Салют, который говорил — Второй мировой войны не будет. И, как следствие, Великой Отечественной. А вместе с ними и тех чудовищных жертв, той чудовищной цены, которую заплатил Союз за выживание своих народов…
Михаил Васильевич смотрел на этот салют и ему одновременно и радостно, и грустно. Радостно от того, что удалось в достаточно сжатые сроки разрулить тяжелейший кризис и выйти из всей этой истории победителем. А грустно…
Беда была в том, что серьезных врагов не осталось. И, по большому счету, до конца своей жизни ему — генеральному секретарю Советского Союза — придется лишь командовать «строительством домиков». Да, дело полезное, но скучное и нудное. И, учитывая снижения накала угрозы, в старом, крайне напряженном режиме, уже не погоняешь людей.
Война выиграла.
Большая, сложная, геополитическая.
И они это понимали или хотя бы чувствовали. Все они, кто хоть что-то смыслил в политике, осознавали — в ближайшие годы никакой серьезной войны не будет. А скорее и в ближайшие десятилетия. И расслаблялись. От чего Фрунзе и становилось грустно. Люди на глазах обмякали. Да и армия… его пугала ее перспектива. Ведь армии, чтобы она не превратилась в сброд, красящий газоны и строящий дачи генералам, нужна война. Регулярная. Пусть маленькие войны, но, чтобы встряски, чтобы она работала по профилю. Потому что армия без войны превращается в пародию на саму себя…
Он то еще ладно.
Он понимает, что нужно делать. Но ему тут 46 лет и сколько он еще проживет — не ясно. Человек ведь смертен. Причем смертен внезапно. Так что критическим важным вопросом становилось нахождение приемника. Человека, который не просто подменит его на посту генерального секретаря, а продолжит его дела. Что крайне сложное дело, с которым мало кто справлялся в истории человечества…
— Впрочем, это все потом. А сейчас — победа… праздник… — грустно прошептал про себя Фрунзе, пытаясь изобразить на лице веселье. Ну хоть как-то.
Сложная proxy-война завершилась полным разгромом неприятеля. На всех направлениях. Как военных, так и дипломатических. И Советский Союз сумел воспользоваться плодами этой победы. Чего обычно в прошлом России случалось не часто. Военно-политическое руководство страны часто не умели конвертировать внешние победы в политические и экономические преференции. Увы… но вот этот раз — про это направление не забыли.
Финляндия подписала полную и безоговорочную капитуляцию, после чего вошла в состав Российской народной республики как три губернии. Без автономий. Да, возможно это и спорное решение, но Михаил Васильевич именно такой исход обещал Маннергейму в случае, если не получится договориться по-хорошему.
Пугал, понятное дело.
Но слово-то дадено. Так что, надо выполнять. Иначе на будущее верить не станут. И подумают, будто бы все обойдется.
Латвия, Литва и Эстония в свое время получали предложения аналогичные финским. И также проигнорировали их. Поэтому вошли в состав Российской народной республики как одна Ливонская губерния. И также без всяких автономий.
На фоне победы удалось прийти и к полному взаимопониманию с Пилсудским. То есть, прекратить раскол Польши. Которая теперь воссоединилась через вхождения западных провинций в состав Польской народной республики — конфедерата Советского Союза.
Колумбия и Куба провели, наконец, свои референдумы и вошли в состав Союза как конфедераты… А потом была проведена Московская конференция, на которой Турция подтвердила свое участие в Организации добровольной коллективной безопасности, созданной Союзом. И Таможенном союзе. Швеция же, Норвегия, Дания, Пруссия, Чехословакия, Монголия и Синьцзян в них вошли. Кто-то добровольно вроде Пруссии или там Монголии. А кто-то и будучи поставленным перед очень непростым выбором.
В частности, Дании, Швеции и Норвегии Михаил Васильевич открытым текстом сообщил, что или они входят в состав военного и экономического союза, или им конец. Совсем. Полный. Он не собирался им прощать того, что они опосредованно участвовали в войне против него.
Да, не объявляя войну.
Да, ни один из солдат на нее не пришел.
Да, их оружие в советских солдат не стреляло.
Но эти страны предоставляли свои территории для размещения враждебных Союзу контингентов. Которые атаковали с этой нейтральной территории. Отходя на нее в случае опасности.
Это даже хуже, чем открытое объявление войны.
Учитывая то, что с Францией Союз договорился, а Великобритания отползала из этой войны калекой, надеяться на успех в такой войне ни Дания, ни Норвегия, ни Швеция не могли. Противостоять ни советской армии, ни советскому флоту, ни авиации они не могли даже в теории. Даже сообща. Их бы просто размотало. А урок Финляндии убедил их в желательности принимать предложения, предлагаемые «по-хорошему…»
Там же, на Московской конференции, был подписан договор о передачи датского острова Лесё в Каттегате под создания советской военно-морской базы. Всего. По сути навсегда. С правом экстерриториальности. Дабы обеспечивать концепцию совместной защиты Датских проливов. По аналогии с Черноморскими. Для этих целей передавались и кое-какие другие земли. Такие как острова Ландскруна, Борнхольм и Готланд. А в город Берген и его окрестности жертвовался норвежцами для организации хорошо укрепленной главной военно-морской базы Советского Союза в Северном море…
Из маленьких бонусов, что прошли совсем незамеченными, стало подписание договора между Россией и Норвегией о статусе Шпицбергена. Который полностью и всецело отходил Москве. Осло даже не пыталось противиться этому вопросу, понимая, что еще хорошо отделались. Считай — мимо настоящей ответственности пронесло.
Также тихо и как-то даже буднично прошел раздел Румынии, прекратившей свое существование. Ее разделили. Разобрав на части и упразднив эту политическую химеру.
Война закончилась.
Да здравствует война!
Ведь мирная борьба куда сложнее вооруженной. В ней легче скурвиться и сломаться. И теперь обновленному Союзу предстояло вести принципиально более тяжелые кампании. За успех в мирной жизни, не растеряв при этом способностей быстро, жестко и решительно защищаться…
Люди спали, когда прогремели эти взрывы.
Почти одновременно в разных концах города.
Великобритания ждала ответного удара. Все военно-политическое руководство страны было уверено — Фрунзе ответит. Он не простит и не забудет. Ничего и никого. Поэтому готовились. И защищали как могли все свои ключевые объекты. Те, которые таковыми считали.
Они предпринимали самые беспрецедентные меры безопасности.
Никогда в истории островной державы не было таких.
Почти все руководство сидело едва ли не в бункерах.
Полиция, усиленная армейцами, удерживала под контролем мосты, дворцы, узлы связи, архивы, важные офисы и так далее… Но Михаил Васильевич не собирался атаковать ничего из того, что англичане защищали. Зачем? Ему ведь требовалось не уничтожить врага, а указать в масштабах всей планеты на его место. Чтобы уже никто не сомневался в том, насколько тяжелое поражение понесла Великобритания… Так что его люди, имитирующие ирландцев, при активной поддержке настоящих детей Кухулина, ударили по канализации. Взорвав все насосные станции столицы Великобритании и кое-какие из ключевых тоннелей, вызвав основательное обрушение последних.
И Лондон всплыл.
А 25 декабря начались морозы… Такие редкие в здешних местах. И так удобно предсказанные собственными метеорологическими службами Туманного Альбиона…
Фрунзе же, не преминул воспользоваться возможностью и направил королю Георгу V поздравительную открытку в честь Рождества. В конце концов ему ничего человеческое не чуждо. И поздравить своего врага со светлым праздником, да еще в столь тяжелой обстановке — важное дело…
P.S.
Сдав напившегося до бессознательного состояния лидера Франции в руки его адъютантам, Фрунзе отправился в спальные покои, где уже ждала бригада врачей.
— Делаем? — спросил главврач кремля.
— Да. — мотнул головой генеральный секретарь, с трудом держащийся на ногах.
И завертелось.
Глубокое промывание желудка, капельницы с глюкозно-солевым раствором чередовались капельницами с раствором янтарной кислоты… и прочим. Врачи трудились ударно и на совесть. В результате уже через пять часов Михаил Васильевич был «товарном виде», проводя новое совещание.
В кремль были приглашены руководители разведок Фруачи и Николаи, а также нарком обороны Триандофилов и командующий войсками специального назначения — Буденный. Кроме того, подтянули командира ССО РККА Кирилла Прокофьевича Орловского, его молодого, но перспективного заместителя, Отто Скорцени и командира ВДВ РККА Дмитрия Николаевича Медведева.
Последние трое были по сути своей главными исполнителями задуманного дела. Грандиозного и дерзкого. Шанс на реализацию которого висел в очень небольшом временном коридоре. В том смысле, что мир пока еще находился в точке перехода — Союз уже победил, но еще не зафиксировал это в международных документах, закрывающих многие окна возможностей. А потому различного рода лихие действия являлись не только допустимыми, но и вполне правомерными. Особенно с учетом права Силы и права Воздаяния, которые стали краеугольным камнем внешнем политики обновленного Фрунзе…
— Итак, товарищи, — произнес Вальтер Николаи, — в ходе напряженных переговоров Михаилом Васильевичем были получены от первого лица Франции предварительные гарантии того, что мы сможем ознакомиться с архивами Ватикана. Который, если кто не знает, с эпохи Высокого средневековья является основной мировой организацией по отмыванию денег так или иначе связанных с войнами. А также всем, что позволяло заработать на этих вооруженных конфликтах, которые они нередко и финансировали. Не всегда. Позже они стали намного гибче, умнее и находчивее, из-за чего своих денег почти не вливали, стараясь собрать сливки с войн за чужой счет. Первым их крупным проектом было завоевание Англии Гийомом Бастардом, известным также как Вильгельм Завоеватель. Потом Крестовые походы и пошло-поехало. И если до конца XVIII века их деятельность носила достаточно осторожный характер, в том числе и потому, что курировали ее люди верующие и в какой-то мере порядочные, то после Великой французской революции они буквально с цепи сорвались!
— В ней, разумеется, они тоже поучаствовали. — перебил Вальтера Фруачи. — Финансово, прежде всего.
— Безусловно, — кивнул Вальтер. — Так вот, эти люди словно с цепи сорвались и стали грести под себя все до чего могли дотянуться. Вроде как официально и не при делах, но в действительности большинство скрытых операций проходило через их людей. И ладно это. С этим можно было бы даже мириться, наладив с ними взаимовыгодное сотрудничество. Но… Главная беда заключается в том, что эта организация имеет четкий антироссийский вектор. Они столетиями, методично работали против нас, кто бы Россией не руководил. И договориться с ними, увы, мы не можем даже в теории. И если поначалу это носило очень ограниченный формат, то с конца XVIII века это превратилось в методичную борьбу. Но речь сейчас не о курии в целом. Речь о тех, кто традиционно проскакивал между струйками дождя. Чья структура, несмотря на гонения, оставалась в целом сохранной, а деятельность очень активной… — произнес Николаи и замолчал, сделав долгую паузу.
— Об иезуитах, — не выдержал Фруачи. — Об этом Ватикане в Ватикане.
— Товарищ Фруачи, — произнес Вальтер, — как вы понимаете, уже знаком с этим вопросом, так как курировал оперативную работу своих ребят в процессе его разработки. Товарищ Фрунзе тем более знаком. А вот остальные — нет. Так что спрашивайте, не стесняйтесь.
— Ну вот предположим я спрошу, — поднялся с кресла Орловский. — Неужели они опаснее Финансового интернационала? Банкиры вон какую смуту закрутили… А эти? Хотелось бы, знать, раз уж такое дело…
— Отвечаю, — произнес Фраучи. — Банкиры — это зло явное. И молодое. Опасность от них велика, однако, сами фигуранты и их подручные на виду. Ясно куда бить и где центры их сил. Лиши таких дельцов финансовых инструментов, и они станут пустым местом. Ведь их деньги — это акции, облигации, кредиты и прочее, прочее, прочее. Все на виду. А вот денежки иезуитов — это их влияние посредством компроматов, это драгоценные металлы и самоцветы в тайниках. И так далее. Здесь враг совсем другой. Например, в их руках находится контроль, а то и владение изрядной доли капиталов старинной аристократии, которыми они управляют уже как три века. Приблизительно. Не всей. Но, например, из-за этого, среди прочего, нам не удалось перетянуть на свою сторону всю Германию. Они умеют работать тонко и давить там, где можно и нужно. Скажу даже больше — наши спецслужбы им даже в подметки не годятся. Это старейшая политическая разведка мира.
— Скрытый фининтерн? — спросил Буденный.
— Да. Своего рода. Только деньги для него не цель, а средство.
— И как мы с такими ребятами справимся? — поинтересовался Скорцени. — Если все так, как вы говорите, то нам крылышки подрежут быстрее, чем мы сможем на них выйти. Просто перебьют тихим образом. Или же вообще боя не примут, а разбегутся по щелям. Ловит их потом. Папа их в конце позапрошлого века закрывал. И сильно помогло? Так и тут — пройдет лет 50. Товарищ Фрунзе помрет, вы все тоже товарищи, я в том числе. И эти выползут. Гласность их тоже не пугает. Об их делишках и так в общем известно, что не сильно ордену мешает как видим…
— Взятые в архивах МИ-6 документы, сведения, полученные по линии военной и политической разведки, а также материалы, из архивов американских банков, купленных нами во время хаоса в США, дали очень много интересных… хм… скажем так — точек совпадения.
— Более того, — заметил Николаи. — захваченный товарищем Скорцени «мусорный» банкир из числа подручных фининтерна — Улоф Ашберг, дал в наших камерах крайне интересные показания.
— Жаль конечно, что мы не смогли добраться до самого Моргана или игроков его уровня. — добавил Фраучи. — До живых. Мертвые то не сильно разговорчивы. А то бы у нас еще больше полезных сведений было.
— Но и этих хватило в общем-то.
— Да… но…
— А какая связь между фининтерном и этими людьми? — спросил Орловский.
— Прямая. Они тесно сотрудничали. Мы даже подозреваем, что финансовый интернационал их дочерняя структура. Порядка трети денежных средств, «освоенных» в годы Великой войны, ушли не к фининтерну, а Ватикану. Как важному и ценному посреднику и подручному, без которого бы у банкиров ничего не получилось. Но от трети до половины этих средств, взятых курией, осели на счетах и в тайниках ордена Лайолы. Именно они, по сути, и дергали за ниточки, организуя мировой кризис в конце XIX века. И используя банкиров как марионеток…
Дальше Фраучи и Николаи подробно рассказали про структуру и организацию ордена. Упомянули по систему с формальным и фактическим генералом. И так далее. Описав довольно сложную структуру синкретического вида, очень стойкую к любым видам гонений обычного политического толка.
— И что нам с этой гидрой делать? — спросил Скорцени.
— К счастью — это не гидра. И если их обезглавить, заодно захватив или, в крайнем случае, уничтожив архивы, то это может вывести их из игры. В идеале еще денег лишить. Но тут как повезет.
— А что у них в архивах собрано? — спросил Медведев.
— Мы предполагаем, что у них в архивах собрано если не все, то очень многое по тайной жизни династий влиятельных людей. — произнес Фрунзе. — Чего стоит один старинный род Турн-и-Таксис, собравший коллекцию перлюстрированных писем Запада по отдельным оценкам века с XIV! И это — маленький фрагмент. Кроха.
— Их главным преимуществом и, вместе с тем, уязвимым метом, — продолжил Фраучи, — является то, что они используют для хранения архивов и сокровищ закрытые монастыри. Можно даже считать тайные. Основные локации — Анды, Кордильеры, Пиренеи.
— И как мы по ним ударим? — поинтересовался Буденный. — Если я верно вас понял — эти скрытые монастыри должны быть горными укреплениями, расположенных в максимально труднодоступных местах. Причем с хорошей охраной.
— Вы все правильно поняли, — кивнул Фрунзе. — И люди, что находятся на этих объектах, готовы ко всему в жизни. Кроме прямых ударов по центрам их могущества. К такому они банально не привычны. А у нас для этого есть все необходимое. Дирижабли и прочие воздухоплавательные средства как инструмент доставки войск буквально в любой уголок мира. Причем быстро. Генштаб, как прекрасный центр планирования сложных операций. ССО и ВДВ как ключевая ударная сила крайне высокой квалификации. Возможно подключим и штурмовиков с горными стрелками, если потребуется. Технические средства для нарушения их радиосвязи на местах — пресловутые «глушилки». И прочее. Главное — накрыть их разом. Быстро. В течение дня. Потому… Товарищи офицеры! Смирно! Слушаем боевой приказ!..
Престарелый Фрунзе стоял на трибуне и смотрел на весьма футуристичный парад… Больше для красоты, чем для дела.
К большой войне никто не готовился. Локальные конфликты решали соответствующими методами. А тут… просто развлекались и экспериментировали. Разве что аналога силовой брони еще сделать не удалось из-за проблем с источниками энергии. Пока. Над этом упорно и ударно трудились. А так как военный бюджет удавалось до сего момента защищать от «освоения», а большие армии не требовались, то в научно-исследовательскую работы было влито невероятное количество ресурсов. Без оглядки на получение чего-то массового и дешевого, а в рамках поиска новых вариантов.
Французы вели себя также.
Из-за чего ветка научно-технического развития вильнула в сторону и вышла совсем в иную колею. С массой интересных открытий. В том числе и весьма удивительных.
В остальных направлениях тоже продвижение было удивительным и значимым. Например, удалось создать гигантскую тропосферную станцию на основе модульных дирижаблей жесткой конструкции. В одиночку Союз бы так быстро не справился, но сообща с Францией — сдюжил. И теперь человечество обладало инструментарием для кардинально более дешевого вывода всяких грузов на орбиту. А полгода назад эта станция получал самый важный модуль с небольшим ядерным реактором, который решил разом все ее проблемы с топливом и маневрированием. И теперь шла большая международная работа по созданию уже орбитальной станции. И тоже — немаленькой. Так как она планировалась своего рода космическим портом, чтобы с нее осуществлять полеты куда-то дальше.
Или вот развитие вычислительной техники, в которую Фрунзе ударно начал вкладываться еще в конце 1920-х дало о себе знать. Оно не ушло в новую ветку развития, а просто ускорилось. Серьезно. Фундаментально. Из-за чего удалось мал-мало начать уже сейчас — в начале 1960-х — выпускать первые персональные компьютеры. Очень примитивные. Очень убогие. Но обязательно с модемом, для того, чтобы, пользуясь телефонными сетями, потихоньку внедрять и развивать массовые сетевые технологии. Ускоряя обмен информацией. Ускоряя ее накопление. Ускоряя… ускоряя… ускоряя… буквально все…
Мир менялся.
Мир развивался.
И уже сейчас, меньше полувека спустя с момента «заселения» в Фрунзе личности, прибывшей из XXI века, развитие человечества отличалось. И очень сильно. И дальше отличия накапливались с нарастающими темпами.
Например, части стран уже не существовало. А часть находились в совершенно ином статусе. Та же Великобритания после разгрома в прокси-войне в течение пары лет потеряла все свои колонии. А еще через пять лет представала миру развалившейся на четыре независимых государства: Ирландию, Шотландию, Уэльс и собственно Англию. В последней же продолжались, поддерживаемые Парижем и Москвой брожения, дабы та дробилась дальше — развивался местечковый национализм всяких Уэссексов, Сассексов, Нортумбрий и так далее…
При этом ни Союз, ни Франция не стремились захватить и подчинить своей власти всю планету. Оставив больше половины планеты с относительно независимой властью. Более того — Франция даже освободила часть своих колоний, которые были ей если не в убыток, то близко к этому. Оставив только важные сырьевые владения и стратегические плацдармы.
Ни японской, ни китайской Империи в итоге не получилось. Япония надорвалась и пришла в совершеннейший упадок, а Китай… его тяжелая война растерзала на нескольких крупных осколков, которые так и не смогли собраться воедино.
Той роли у стран экспортеров нефти не появилось. Просто по причине того, что условий для этого так пока и не возникло. Нефть покамест была очень дешевой. И, судя по всему, кризиса 70-х здесь ожидать не стоило.
Активно развивалась атомная энергетика. А вот вооружение нет. В какой-то момент дернулись, но все взвесив Москва с Парижем решили заблокировать эту технологию. Сами они в ней нужды не испытывали из-за выбранной парадигмы развития, а остальным… скажем так — это было лишним. Во всяком случае — сейчас…
Отношения между Союзом и Францией складывались интересно. Благодаря огромным личным усилиям Фрунзе и Петена удалось добиться построения хорошо выверенной и грамотной системы конкуренции. При общности целей. Точнее цели, которой постулировался путь в космос.
Любой ценой.
Любыми усилиями.
Благодаря чем инвестиции в образование, науку и технику нарастали. Как и в уровень жизни простого населения. Не ограничивая, впрочем, потолок. И кто желал, а главное мог — был в состоянии достигнуть очень впечатляющих успехов.
Другой вопрос, что и в Союзе, и во Франции очень внимательно следили за демонстративным потреблением и строго его регулировали. Не обрезали. Нет. И не запрещали. Просто методично и упорно продвигали разумный минимализм. Этакую скандинавскую рациональность из оригинальной истории. Через фильмы, книги, средства массовой информации и своим личным примеров. У американцев в оригинальной истории если русский встречался в фильмах, то почти всегда в роли злодеев. Так и тут — позитивных героев из таких весельчаков принципиально не делали, то всякую гниль, формируя… хм… общественное мнение по этому вопросу.
Также была введена и в Союзе, и во Франции такая фискальная система, что действительно богатый человек мог оставаться таким, только если тратил очень приличную часть своих доходов на добрые дела. Социально значимые добрые дела. Позаимствовав в этом плане каноничный подход из исламской традиции. Характерный, конечно, и для каноничного христианства, но не настолько выпячено.
Золотой молодежи хватало и несмотря на эти усилия. Куда же без нее? Но того безумного «слива» ресурсов непонятно на что не наблюдалось…
Войны продолжались.
Как же без них?
Но маленькие. Локальные. Которые проводились ограниченными, хорошо подготовленными контингентами профессионалов. И то — больше для того, чтобы поддерживать армии в боеспособном состоянии. Ну и для обкатки новых разработок. Отдельные страны иной раз пытались что-то учудить, но над ними нависали дамокловым мечом Франция и Союз, не позволяя создавать долгоиграющий и слишком уж масштабный горячий конфликт.
От Китая обе Империи взяли элементы каноничной системы чиновничества. Со всеми этими рангами, квалификационными экзаменами, компетенциями и так далее. Насколько, конечно, ее можно было применить в достаточно чужеродной среде.
Продумали и систему грамотной передачи власти. Во всяком они тешили себя надеждой на то, что у них получилась именно грамотная и система. Над этим вопросом вообще очень много работали. Опасаясь разрушения так тщательно выстроенной общественно-политической системы. Причем трудились совместно. Ибо обе сверхдержавы были всецело взаимозависимы в этом вопросе. Нарушиться равновесие — и все. Вся планета пойдет в пляс из-за передела мира и новой череды по-настоящему разрушительных войн. С безусловной катастрофой для второй Империи… Слишком уж взаимозависимыми и взаимосвязанными они получились…
Получится или нет запустить систему подготовки наследников и передачи им власти? Фрунзе последние годы постоянно об этом думал. Ведь возраст давал о себе знать. Вон — Петен уже ушел. А подменивший его де Голль тоже не отличался юностью. И скоро им обоим уходить… туда… в страну вечной охоты… И не только им. Старая команда, создавшая этот мир, старела на глазах, а молодежь, не хлебнувшая ни Гражданской, ни Мировой войны, ни революций… она росла другой. И это Фрунзе, как и любого старика, пугало… Но, к счастью, ему хватало ума не делать резких движений, осознавая, что это бурчание — простое стариковское бурчание, будто бы молодежь уже не та. Такие мысли, поговаривают, даже в Древнем Египте кто-то на папирусе записывал…
Но то дело будущего.
Пока же все работало. И совместными усилиями удалось очень сильно качнуть науку и технику. Запустить огромную тропосферную станцию. В горизонте десяти лет планировался запуск уже орбитальной. А дальше, к 1980-м начать управляемый спуск ценных метеоритов с кучей важных ресурсов. И, возможно, создания огромной космической станции, которая какие-то часть этих ресурсов будет перерабатывать прямо в космосе, чтобы с Земля всякие тяжелые вещи не тащить вверх. Ту же воду, каковой масса во всех этих метеоритах…
Что будет дальше в освоение Космоса? Фрунзе загадывать даже не пытался. Провидцем он не был. Но настраивал всех на то, что человечество рано или поздно столкнется с другими разумными обитателями космоса. И как все повернется — бог знает. Но вероятность войны первого контакта, по его мнению, было не избежать.
В прочем — эти вопросы лежали уже в плоскости XXI века. До них надо дожить. Да, на первый взгляд ничто не должно было помешать. Важные и опасные международные организации вроде фининтерна оказались полностью уничтожены. Физически. А за возникновением новых очень пристально следили спецслужбы и Союза, и Франции. И с внутренними проблемами работали очень плотно, стремясь избежать критических напряжений. Но ведь даже и простой маленький камешек, попавший в столь сложный механизм, мог все поломать…
В любой момент.
И прилететь он мог откуда угодно.
И только от наследников зависело — справятся они с этим испытанием или нет. Впрочем, это уже совсем другая история…
Шлюп в международной квалификации с 1928 года — это боевой корабль нормальным водоизмещением до 1000 тонн и с вооружением калибром не более 100-мм (плюс-минус 4”).
Мода на псевдонимы была прекращена с легкой руки Фрунзе. Так что многие старые революционеры теперь повседневно пользовались своими настоящими фамилиями.
В данном случае имеется в виду 2 старых корпуса постоянной готовности и 6 новых. Тот корпус, который стоял в США, числился отдельно, в перспективе как отдельная армия. Все остальные силы постоянной готовности кроме флота и спецназа должны были входить либо в состав этих армий, либо находились в резерве главного командования. Армейский спецназ (ВДВ, морская пехота, горные стрелки и штурмовики) и флот имели отдельное командование, подчиняющееся напрямую наркому обороны через Генеральный штаб.
Фрунзе старался бороться не только с культом личности, но и с партийными псевдонимами. Поэтому Артузов стал Фраучи, Молотов Скрябиным и так далее.
Тупоголовые снаряды делались для т. н. доворота снаряда к нормали при попадании в броневую плиту. Из-за чего получалось повысить пробиваемость. Чтобы при этом не портить аэродинамику, такие снаряды оснащались тонкостенными баллистическими колпачками.
Каморные бронебойные снаряды имели внутри небольшой заряд взрывчатых веществ с донным взрывателем. Что резко повышало поражающее действие снарядов, которые теперь взрывались внутри танка. В отличие от монолитных бронебойных «болванок», как калиберных, так и подкалиберных.
Речь идет о том, что советские бронебойные снаряды, в первую очередь, конечно, для 45-мм ПТО, раскалывались при попадании в германскую броню. Это оказалось полной неожиданностью, так как испытывали их по советской броне, которая не отличалась высокой поверхностной твердостью. И там было все нормально.
Здесь имеет место указание не на подлог или фальсификацию, а на то, что существует такой класс письменных источников как нарративные, то есть, байки художественного толка. К ним традиционно относятся летописи, мемуары, свидетели очевидцев и так далее. Такие источники очень ценны, но требуют большой квалификации для трактовки из-за того, что не ясно — в чем и зачем в них соврали, где выдумали и так далее. Оценивать по ним историю в лоб, тоже самое, что судить по объективной реальности по новостным выпускам CNN.
В 1930 году археология стояла только в начале большого пути. И до того взрывного роста технологического совершенства, который пошел после 1970-х годов из-за обширного привлечения естественнонаучных методов и средств, было еще далеко.
Имеется в виду выстрел 13х100RB как полную версию 13х82RB.
В качестве «короткоствола» гражданским был разрешен револьвер как класс оружия. Особняком стояли спортивные пистолеты, но это отдельная тема с массой ограничений.
Револьвер для самообороны хорош тем, что его можно держать заряженным и готовым к бою годами. Чего не получится с пистолетами, так как пружины заряженных магазинов постепенно ослабевают, как и прочие, если сам пистолет взвести, дослав патрон в патронник. И револьвер не нужно взводить, что в ситуации, когда требуется малоопытному пользователю выхватывать его и экстренно применять крайне важно.
В данном случае имеются в виду астероиды класса М.
В данном случае имеется в виду регион Румынии с подобным названием.
Такие зеркала ставились обычно внутри фонаря, чтобы не оборачиваясь контролировать заднюю полусферу самолета.
После пересадки «на колеса» конно-горные бригады представляли собой легкие механизированные соединения. То есть, мотопехоту на колесных бронетранспортерах, усиленных разными бронеавтомобилями, в том числе тяжелыми, которых можно было бы назвать колесными танками, а также колесными САУ.
В данном случае речь идет о кораблях ВМС США, которые были 14 июля 1853 года в гавань Урага (часть современной Йокосуки) в префектуре Канагава, Япония под командованием коммодора ВМС США Мэтью Перри. И «убедили» Японию подписать нужный США договор. Что является хорошим примером того, что иной раз вежливо и конструктивно вести переговоры можно, только приставив пистолет к виску собеседника. Или, как говаривал Альфонсе Габриэль Капоне: «добрым словом и пистолетом вы можете добиться намного больше, чем просто добрым словом». Строго говоря — это основа международной дипломатии всех времен и народов. «Озабоченность» того, кто тебе может голову оторвать принимается в расчет, а того, кто не может — игнорируется. Может — не только в плане наличие гипотетической силы, но и в плане готовности/умения ее применять.
Театр безопасности — явление в обществе, когда целью проводимых мероприятий заявляется повышение безопасности, но по факту не делается ничего для её достижения. Обычно это выливается в создание дополнительных трудностей для обывателей под соусом «безопасности», никак в ней не помогающих или даже вредящих, но дающих определенное чувство общественного успокоение.
В начале XIX века Гавайи стали фактически землей Российской Империи, но при формализации этого вопроса от них отказался Император под давлением своих предрассудков. В том числе и потому, что в тех краях действовало слишком много неблагонадежных на его взгляд людей.
Здесь имеются в виду дома, построенные по принципу несущего монолитного железобетонного каркаса и плит, идущих на стены (которые все не несущие) и перекрытия.
Тяжелый военно-транспортный самолет создавался на базе тяжелого четырехмоторного бомбардировщика. И пока мест выпускался штучно. Но сильно много их и не требовалось для ВДВ. А в бомбардировщиках таких пока особого смысла не имелось — управлялись дирижаблями с куда большим эффектом. В первую очередь из-за неготовности ПВО противника к таким испытаниям. Ну и правильная тактика применения в комбинации с более легкой авиацией делало свое дело.
Одна из причин строительства домов-коммун и увлечение общежитиями было связано с идеологией. В Союзе довольно долго (с 1920-х) пытались построить нового человека, лишенного предрассудков, для чего, среди прочего, в отдельные периоды целенаправленно, а потом невольно рушился институт семьи. Комплексно. Через разрушение социальных ролей, экономическое переформатирование, с внедрением женщины на мужские профессии (требующие мужских психических и физических кондиций) и так далее.
Если очень кратко — фискальная система Союза изымала у предприятий (включая колхозы-совхозы) почти всю прибыль (80 % или больше). Что, среди прочего, вело к очень скудному, усеченному зарплатному фонду. Из-за чего формально за эти стройки платили предприятия, но фактически — люди, так как за счет этих поборов им технически не могли увеличить зарплаты. Из-за фискальной модели уровень зарплат и их покупательная способность в Союзе была очень и очень низкой. Не Африка, конечно, но все равно — весьма печально, даже несмотря на великолепные темпы роста в 60-70-е годы.
В узком смысле пролетариат — это наименее квалифицированные наемный работник, не имеющий никакого имущества и способный оставить после себя только потомство. Собственно, «пролетарий» от латинского слова proletarius — «производящий потомство».
Идеология — это по сути своей система лозунгов, штампов и прочих пропагандистских приемов, которые позволяют оформлять сложные вопросы в понятные широким массам формы. Чтобы даже дурак понял куда мы идем, как и зачем. Это своего рода художник-оформитель для здравого смысла и холодного расчета.
Винтокрылами в конце концов в Союзе начали называть конвертопланы.