Я была глупой наивной девчонкой, отчаянно цепляющейся за каждого, кто окажет мне знаки внимания.

Сейчас, слушая очередной психологический подкаст, понимаю, что возможно так проявилась отцовская недолюбленность. Нет, папа меня любил и баловал, но быть может его небольшая холодность и отстранённость, редкость объятий или что-то ещё так прочно засели в моём подростковом мозгу, что, повзрослев, я пыталась восполнить эти недостающие крохи внимания.

А может быть всё куда прозаичнее и со мной действительно что-то не так.

Я была обычной двадцатичетырёхлетней девицей, решившей, что карьера — это то, ради чего стоит жить. Хорошее образование, сытая должность юриста и ряд неудавшихся отношений за спиной — вот мой нехитрый багаж, с которым я брела по жизни, стремясь к лучшему, к большему, к успешному, к счастливому…

Пока одноклассницы заводили семьи, вили гнёздышки в ипотечных малогабаритках старого фонда и рожали детей, я меняла аэропорты, поезда и суды, как перчатки, выгрызала миллионы ради клиентов, веря в торжество справедливости.

Это уже потом, отчаявшись, я набью на бедре Фемиду, поняв, что единственная существующая справедливость останется лишь на моём теле.

«Пусть будет хоть где-то» — скажу с улыбкой, пожму плечами и буду наблюдать, как острые иглы вгоняют краску под кожу.

А пока…

Пока конец декабря, минус тридцать и заиндевевшая темень за окном, тёплая постель и сообщение на экране телефона:

«Привет. Я бы запомнил вас, если бы мы были знакомы. Ведь так?»

Всё началось с обыденного: бесконечного и унылого пролистывания ленты фотографий, множества «лайков» на десятках безликих снимков, которыми авторы пытались убедить подписчиков и себя самих в собственной успешности. Белоснежное постельное белье, завтрак на чёрных расписных столиках, горящие свечи, ещё пару минут назад запрятанные в коробке где-нибудь на антресоли, и обязательно, обязательно, букет алых роз. Для таких кадров их заботливо достают из целлофана, раскладывают на простыни, стараясь не уколоться шипами, проверяют, чтобы каждый бутончик, каждый листик лёг идеально… щёлк, щёлк, щёлк — галерея новенького кредитного «айфона» пополняется чередой одинаковых картинок.

Или вот — старенький немецкий внедорожник с эмблемой «винтов» или «прицелом» на щербатой морде, а рядом она — дива в подсмотренной у блоггеров позе, в расстёгнутом пуховичке, из-под которого выглядывает белоснежный свитерок, в джинсиках и модных ботиночках. Ну и что, что губы синие; ну и что, что на заднем плане сереет громада типового торгового центра; ну и что… Красиво же! Успешно!

Каким образом «это» пролезло в мои рекомендации и присоседилось к лошадям, собакам и автомобилям уже не важно, потому что даже среди унылого болота могут скрываться жемчужины. Искренние эмоции, драйв, адреналин — словно оказываешься в другой реальности, переходишь на иную сторону…

Сумбурный чувственный текст, где-то не хватает запятых, где-то нелепые ошибки и опечатки, но они лишь скрашивают то, что хотел донести автор. Гараж, лёд, отечественные «шестёрки», «двойки» и «пятёрки», запчасти, лица механиков, тумбы и кубки. Всё это так сильно отличается от показной гламурности, что спирает дыхание. Листаешь — листаешь вниз — открываешь каждое фото — читаешь подпись — нравится, как же нравится! Эти электронные призрачные сердечки не в силах выразить восхищение.

Да, он не один такой; в моих подписках полно гонщиков всех мастей и видов, но что-то есть именно на этой страничке, что-то, что цепляет и заставляет просмотреть всё, до самого начала.

«Подписаться».

Способно ли одно прикосновение к экрану изменить жизнь?

Вопреки моим опасениям никто не увёз нас в лес или в пустой безликий коттедж, коих в посёлке вокруг озера выросло, как грибов в лесу. Парни вели оживлённую беседу, будто нас не существовало — Полина пыталась принимать в ней участие, хоть и не особо успешно, а я, как героиня кинофильма, смотрела в окно, чувствуя, как разум проясняется до конца.

Антон подъехал к Полиному подъезду. Полина потянулась к водительскому сидению с очевидным намерением, и я поспешила покинуть автомобиль. За те пару минут, что я ожидала подругу, замёрзли руки. Похлопала по карманам пуховика, пошарила — пусты; видимо размякнув от тепла в салоне внедорожника на озере я бросила варежки на сиденье и благополучно там и забыла.

— Переночуешь у меня? Машка у бабушки, — предложила Полина. Чёрный «Мерседес» плавно, как змея, скользнув в поворот, скрылся за углом соседнего дома.

Я кивнула и последовала за подругой в подъезд. У неё я оказалась впервые. Небольшая двухкомнатная квартирка встретила темнотой; Полина щёлкнула выключателем; приглушённый тёплый свет заполнил прихожую, являя шкаф-купе, заполненный женскими и детскими вещами, и обувницу.

— Пойдём спать, меня рубит жесть как, — сморщилась Полина.

В миниатюрную комнатку, в которую она меня привела, едва вошли двуспальная кровать и тумбочка. Скинув одежду, мы вповалку рухнули на матрас, и, только-только пуховое одеяло накрыло моё тело, создавая приятный уют, я провалилась в сон.

Утро, казалось, наступило через пять минут.

— Как же болит башка, — стонала подруга, потирая лицо ладонями. Её длинные светлые волосы запутались, а несмытый с вечера макияж растёкся. Судя по всему, я выглядела не лучше.

— Ну так, — отозвалась я и уставилась в потолок. Я выпила куда меньше Полины, головная боль меня особо не беспокоила, но общее состояние я могла охарактеризовать как «сносное».

— Напишу Вове, пусть минералку привезёт.

Только хмыкнув, залезла с головой под одеяло, надеясь урвать ещё пару минут сна.

— И что это такое, я спрашиваю? — недовольный мужской голос вырвал из дрёмы.

Приоткрыв один глаз, я узнала в грозно нависающей над нами фигуре Вовика. Он старался выглядеть внушительно; короткая аккуратная бородка хоть и добавляла ему лет, но в общем-то особо не помогала создать образ альфа-самца. С его-то поведением… Вовик вроде как был постоянным бойфрендом Полины, хотя они ругались также часто, как и мирились, и Полина не стеснялась при нём крутить с другими. Я даже сомневалась, изменит ли он когда-нибудь статус со «чтобы был» на что-то более серьёзное.

— Ты чего устроила? — продолжал гневиться Вова.

— Здрасьте, — между делом пискнула я.

— Не ори, башка раскалывается, — вытягивая из-под одеяла руку, сморщилась Полина. — Дай лучше минералку.

Вовик кинул ей бутылку и стремительно покинул комнату. Загрохотал чайник, раздались короткие матюки — от кухни спальню отделяла только одна будто бы картонная стена.

Полина пила жадными глотками, подтянувшись и усевшись на кровати. Одеяло спало до талии, обнажая кожу, но девушку это совершенно не беспокоило. Полина казалось тоненькой и хрупкой, будто вот-вот сломается. Я тоже недалеко от неё ушла, но из-за более высокого роста смотрелась куда «крупнее».

— Пошла приведу себя в порядок, — буркнула я и быстро, пока не вернулся Вовчик, натянула одежду — термосвитер, шерстяные колготки и джинсы.

Только перестав напоминать панду, я зашла на кухню, где вовсю хозяйничал Вова. На секунду я поймала себя на том, что мне его жалко — он, как верный пёс, сносил все причуды Полины, всегда прощая её и даже не думая разорвать этот порочный круг.

— Спасибо, — тихо сказала я, когда он пододвинул мне чашку с кофе и тарелку с бутербродами. Он коротко взглянул на меня и не сказал ни слова. — Дай, пожалуйста, зарядку для телефона. — Я углядела её на подоконнике.

Вова, также молча, протянул мне кабель. На кухню, завернувшись в цветастый плед, ввалилась Полина.

— Почему ты в таком виде?

— Отвянь, — огрызнулась в ответ своему кавалеру она.

Вова психанул: бросил только что взятую кружку в раковину и вышел вон.

— Если что, мы у Маринки всю ночь гулеванили, никуда не ездили, — едва слышно шепнула мне Поля и уставилась на меня, ожидая моего кивка. Я её не разочаровала: чужие отношения меня не касались.

Парень вернулся, когда мы позавтракали. Полина ушла в ванную, а я молча взяла свою кружку и быстро помыла её.

— Ты единственная из подруг Полины, кто прибирает за собой, — хмыкнул Вовик то ли с одобрением, то ли с недоумением.

Воздух в квартире пропитался штормовым напряжением, сгустился, как перед грозой; вот-вот громыхнёт и пришибёт ненароком. Я не хотела попадать под раздачу и, дождавшись, пока экран телефона оживёт, вызвала такси.

Заглянула к Полине:

— Я уехала, Поль.

— Ага, давай, — отмахнулась она от меня.

— Пока, Вова! — попрощалась с парнем и сбежала от надвигающихся разборок.

Марина оказалась дома одна, что не могло не радовать. Я не хотела прерывать её возможное рандеву, предусмотрительно черкнув ей сообщение. Убедившись, что всё «чисто», поднялась в квартиру. Пешком. Потому что этот чёртов лифт опять не работал.

— Я, наверное, к родителям поеду, — идея вернуться в посёлок захлестнула неожиданно. А чего в городе делать? Ещё неделя выходных, а там лес, свежий воздух и прогулки с собакой.

Собрав немного вещей в рюкзак, чмокнула Марину в щёку, погладила выбежавших на шум кошек и отправилась восвояси.

Нападавший за утро снег покрыл мою рыжую ласточку ровным слоем. Смахнула его щёткой, запустила мотор. Пока он прогревался, достала телефон и, думая, видимо, левой пяткой, а не головой, написала Паше:

«Привет. Паш, посмотри, пожалуйста, у себя в машине мои варежки. Чёрные, вязаные такие. Кажется, я оставила их ночью».

В тот же день я получила предложение встретиться и обсудить детали нашего соглашения. Столь быстрое развитие событий отчего-то не казалось странным: наоборот, всё шло так, как должно было; может тому виной созданный в моей фантазии образ — уже тогда, идя на встречу к Паше, я видела его рыцарем в блестящих доспехах.

Вы когда-нибудь влюблялись в собственную фантазию? Или в героя книги, чей образ автор рисует настолько расплывчато, что приходится давать волю воображению? Уже пару лет как я избавилась от наивности, но вот от умения влюбляться, влюбляться быстро и пламенно, влюбляться чуть ли не в собственную фантазию, избавиться не удалось.

Я не чувствовала себя неуютно, когда мы встретились у входа в торговый центр. Вроде бы почти незнакомый человек, но… я смотрела в его серые глаза и понимала, что знаю его. Ну и что, что ниже меня на пол-головы, это сущий пустяк, мелочь. Зато рядом с ним в моей душе что-то трепетало, я почти дрожала от волнения и предвкушения. Тогда я впервые ощутила этих чёртовых бабочек в животе, о которых так любят писать в женских романчиках. Я подписала себе приговор. Потому что на момент нашей первой встречи я уже была влюблена в него.

— Пойдём в кино? — он улыбнулся, как мне тогда показалось, чуть смущённо.

— Пойдём, — кивнула я и пошла за ним. Чёрт побери, в тот момент я была готова идти за ним куда угодно, хоть на край света!

Кино — я даже не помню, что это было. Комедия? Мелодрама? Или голливудский боевик? Мы сидели в середине зала на соседних местах и просто смотрели фильм: от начала до конца, не переговариваясь, не обращая друг на друга внимание. Не так, как это обычно бывает на первых свиданиях (да и было ли это свиданием?): никаких попыток дотронуться, прикоснуться, обнять.

Сеанс окончился почти в полночь. Мы с большим трудом нашли в торговом центре кафе, в котором смогли поужинать. Ожидая заказ, разговаривали — так, будто знакомы уже тысячу лет. Невольно я сравнивала тот образ в голове и реальность — и Паша не разочаровывал. Я оказывалась права; с каждой минутой общения фантом, плод фантазий, обретал черты реального человека, сливался со своим носителем, впитывался в него.

Я спросила, пошутил ли он, когда выбрала себе три глупых желания. Он ответил, что говорил серьёзно.

Паша расплатился за нас двоих и повёл меня на нулевой этаж, где раскинулся огромный супермаркет.

— Бери всё, на что взгляд упадёт, — сказал он, кидая в продуктовую тележку гору сладостей: шоколад, конфеты, батончики… Затем, у холодильников, добавил ко всему несколько больших вёдер «Баскин Робинс» — для меня неслыханное дело! Он просто брал всё, на что падал его взгляд — рожки, фруктовый лёд, пломбир и брикеты. Я скромно выбрала свой любимый рожок с варёной сгущёнкой.

Пожалуй, впервые за встречу я недоумевала: как можно потратить четыре тысячи на сладости? Кассир, молодой парень, отбивая товар, искоса поглядывал на нас с подозрением. И я разделяла его чувства.

— Я просто сладкоежка, — пожал Паша плечами, когда мы шли к его дому. Забавно — ведь припарковалась я как раз возле него. В кои-то веки моя нелюбовь к парковкам торговых центров сыграла со мной счастливую игру. — Выбирай всё, что хочешь, — он раскрыл мне пакет.

И знаете, что я сделала?

Вытащила из него свой рожок.

Мы разошлись — так же естественно, как и встретились. Он — за шлагбаум парковки, к лестнице, ведущей к подъезду. Я — в своё старое праворульное купе и всю дорогу домой улыбалась от счастья.

Улыбалась я и утром, стоя в пробке на полпути к офису. В офисе — наливая себе кофе, штудируя документы и готовя позиции. В суде — озвучивая возражение, защищая интересы клиента, слушая оглашение решения, вынесенного не в мою пользу. Я проиграла — и я улыбалась.

«До скольки ты работаешь»? — это сообщение было первым за день.

«До шести» — мои пальцы отчего-то дрожали.

«Пошли вечером в кино? Я заеду за тобой?»

«Пошли, но давай приеду я. Мне так будет удобнее»» — может быть глупо, но, заедь он за мной, я чувствовала бы себя зависимо. А так… я могла уехать в любой момент.

Как я дожила до вечера, не знаю. Время шло так медленно! Будто специально издевалось надо мной, стараясь затянуть ожидание. Я была готова ко встрече ещё за час до неё: просто сидела на кухне и гипнотизировала экран телефона. Марина, готовящая ужин, то и дело опасливо поглядывала на меня.

— С тобой всё хорошо, Юль?

— Ага, — отмахнулась я. Даже Марине, от которой ранее у меня не было секретов, я не сказала о том, что общаюсь с Пашей. Я хранила этот секрет, не посвящая в него никого; эта тайна оказалась настолько сладкой, что я даже боялась — вдруг она когда-нибудь исчезнет? Вдруг все узнают?

И вот он — час Х. На город опустился вечерний сумрак, повалил крупными хлопьями снег. Фары моей машины высвечивали небольшое пятно пространства впереди, за красно-белым шлагбаумом; играла музыка, приятно басил сабвуфер; я крепко сжимала руль, вглядываясь в сторону лестницы. Наконец, я заметила Пашу. Его тёмная фигура медленно приближалась, давая мне возможность собраться из растёкшегося желе.

— Привет, — сказали мы почти одновременно.

Он пристегнул ремень и сказал куда ехать — в этот раз кинотеатр не возле его дома, а в самом центре, минут десять без пробок по засыпающему городу.

Снова фильм — но на этот раз он вдруг взял меня за руку. Его ладонь была тёплой, сухой и такой родной. Я забыла, как дышать, но сделала вид, что всё в порядке.

Затем опять ресторанчик — и путь до него, держась за руки. Разговоры. Взгляды. Улыбки. Взмахи ресниц — в которых смысла больше, чем когда-либо было в моей жизни. Ещё ни разу до этого я настолько не погружалась в чувства. Да, были влюбленности и отношения — но по сравнению с тем, что я испытывала с Пашей… словно дешёвая подделка, не имеющая ничего общего с оригиналом. Ни-че-го.

После мы с трудом нашли мою машину — заблудились в закрывшемся торговом центре. Работал только кинотеатр и пара кафешек: благо встреченный охранник подсказал, как выйти к Восточному паркингу, где мы оставили моего рыжего «пончика», как я ласково называла свой первый и единственный автомобиль.

Мы ехали к дому Паши, слушали его плейлист через aux, и я влюблялась ещё больше. Он слушал то же, что и я; читал то же, что и я; интересовался тем же, что и я. У меня была вредная привычка: рулить правой рукой, а левую держать на рычаге автоматической коробки передач; и эта привычка впервые стала полезной. Ладонь Паши накрывала мою всю дорогу, все бесконечно быстрые десять минут.

— Зайдёшь? — после неловкой паузы вдруг спросил он.

— Зайду, — кивнула я.

«Пончик» оказался заботливо пристроен на подземный паркинг, рядом с боевой жигой Паши. От него до подъезда — сложный лабиринт из лестниц, поворотов и дверей. На каком этаже жил Рощин? Вроде бы седьмой — я не запомнила тогда, просто шла за ним по коридорам.

В его квартире вкусно пахло благовониями. А ещё она оказалась просторной, светлой и воздушной — большие комнаты, высокие потолки, минимум мебели, максимум пространства. Вместо двери в гостиную и на кухню — арки. Где-то на задворках промелькнула мысль, что Паша правда не так прост, как хочет казаться. Полина что-то говорила про бизнес, да и его машины, жильё и отношение к тратам тоже свидетельствовали об отсутствии недостатка в деньгах. Но тогда меня это не волновало. Куда важнее для меня было то, что мы просидели на кухне почти до четырёх утра. Пили чай со вчерашними сладостями и говорили. О чём? О ерунде. О той самой ерунде, о которой можно говорить ночью часами.

Улыбка не сходила с моих губ, хотя я правда старалась держаться и не походить на влюблённую дурочку. Но кого я обманываю? Должно быть, Паша сразу раскусил меня — как можно было не видеть, насколько я влюблена?

Он казался мне самым красивым в мире: от бездонных серых омутов глаз и непослушных русых волос с забавными завитками на лбу и до крупных, скульптурно-очерченных губ. От ладони правой руки с аккуратно выступающими венами и жилами — до кисти левой, которую он всегда прятал в карман брюк или куртки. Я не сразу поняла, что что-то не так. Просто не придавала значения, что он всё делает правой. А спросить… зачем?

Что было потом, спросите вы?

— Останешься?

— Останусь, — вторила я ему. Я говорила себе, что уже поздно, что ехать на окраину города к Марине долго, что я потеряю драгоценные полчаса сна, а вставать уже совсем скоро.

— Если хочешь, я лягу на диване.

— Не надо, — в тот момент я едва не прикусила себе язык. Как вульгарно и пошло это звучало!

Он лишь приподнял кончики своих идеальных губ — я ни на секунду не почувствовала себя неуютно. Ни тогда, когда раздевалась, переодевалась в любезно выданную мне футболку, ложилась в кровать, под огромное одеяло; ни тогда, когда он устраивался рядом и я поняла, почему он прятал руку; ни тогда, когда он вдруг притянул меня в объятия; ни тогда, когда, прижимаясь к моей щеке горячими губами, шептал, какая я замечательная.

«Моё солнышко» — говорил он, и я влюблялась ещё куда больше (разве это возможно?).

«Моя хорошая» — говорил он, и я сходила с ума от нехватки прикосновений.

«Мой рыжик» — говорил он и гладил меня по рыжим волосам.

«Девочка моя» — говорил он и целовал меня.

Можно ли разучиться дышать от обычного поцелуя? Можно ли потерять ощущение себя в пространстве? Можно ли сдаться, даже не думая сопротивляться?..

Он был до невыносимости нежен; до помутнения сознания ласков; до стона с губ, до головокружения невероятен. Каждое его прикосновение сперва было подобно солнечному лучику, скользнувшему на кожу и подарившему ему тепло, затем — пламени языку, лижущему в опасном обожании.

Я не знала, что это может быть так. О, до этого я не любила! Потому что ещё ни разу близость с мужчиной не была настолько проникновенной, чувственной, тягуче-сладкой; ещё никогда мне не хотелось дарить больше, чем получать.

Я засыпала самой счастливой женщиной в мире — рядом с любимым мужчиной, слушая его дыхание, ощущая тепло его тела. И ещё долго в моих ушах шелестел его шёпот. Моя…

Впервые за долгое время я хотела поскорее проснуться. Открыть глаза, увидеть рядом его и понять, что эта сказка — не плод моего больного воображения, а явь, реальность, происходящая не с кем-то там, а со мной. Прозвеневший будильник в кои то веки не раздражал, потому что я открыла глаза за пару минут до того, как он подал голос.

Утро стало добрым — таким, каким оно и должно быть всегда, каждый день и из года год: промозглой осенью, снежной зимой, вдохновляющей весной и опаляющим летом. Даже обычный чёрный чай из пакетиков казался великолепным на вкус — словно его листья-чаинки были пропитаны теплом, солнцем и светом.

— Хорошего дня, солнышко, — поцеловал меня Паша в щёку, и каждый из нас сел в свою машину, чтобы покинуть вчерашний уютный мирок и вклиниться в оживлённые артерии города.

Я знала — мне не будет стыдно ни перед собой, ни перед Полиной. Будучи настолько счастливой, вообще забываешь, что такое стыд. Он просто перестаёт существовать. Откуда взяться этой низменной эмоции, если ты паришь, как птица?

А ещё я понимала, что, если я и дальше буду молчать, тая это всё в себе, я сойду с ума, взорвусь. А кому рассказать, с кем поделиться, если происходящее настолько сокровенно и интимно, что даже лучшим подругам не стоит знать?

Второй раз за свою жизнь я устроила голову на маминых коленях, прикрывая глаза, пока нежные и ласковые руки гладили меня по волосам. Впервые — лет в тринадцать — всё было не так: я рыдала, ревела без остановки, жалуясь маме на то, что я больше не могу терпеть эти глупые насмешки одноклассников, подшучивания и обидные шутки от девчонок, с которыми когда-то дружила.

Сейчас всё было иначе — я лишь говорила, сумбурно, быстро, путаясь в словах, делая лишние паузы или, наоборот, забывая дышать.

— Мне кажется, я впервые влюбилась, по-настоящему влюбилась, мам, — говорила я, чувствуя, как глаза наполняются слезами. То ли от счастья, то ли от облегчения, от возможности скинуть с души груз эмоций.

Я рассказывала всё — и про Полину, и про наши встречи с Пашей, и про то, что я боюсь нахлынувших на меня чувств.

— Это твоя жизнь, — обнимала меня мама, — и твоё дело. И только тебе решать, общаться с человеком или нет. Никто не вправе тебе указывать. Даже не думай отказываться от человека, с которым тебе настолько хорошо, из-за какой-то хамоватой девицы.

Я ограничила общение с Полиной. Впрочем, у меня не хватало времени хоть на какое-то живое общение. Работа захлестнула с головой, напоминая, что участь юриста — не влюбляться, не пить вина, не учить примы, кварты и терции, а отдать жизнь свою юриспруденции.

Правда в то январское утро, спустя два дня после нашей ночи с Пашей, мне написала Полина.

К середине февраля в наших отношениях появилось почти постоянство — Паша не пропадал: постоянно просматривал мои истории в «инсте», писал, хоть кратко и по делу, но не пропадал.

Я помнила практически каждую нашу встречу: вот мы решили погреться в горячих источниках одним особенно промозглым вечером, но сломавшийся лючок бензобака «пончика» заставил поменять планы. Горящий голодный глаз на приборной панели и наглухо заевший кусок железки, не позволивший заправиться топливом, — и мы тратим вечер, катаясь по сервисам в округе, где нам смогут разобрать обшивку багажника и починить эту противную «пружинку», влияющую на открытие лючка.

Или — исполнение желания номер два. Совместный поход по магазинам и… совершенно ужасно приготовленная мной курица. Пашина электрическая духовка оказалась для меня, привыкшей к газовым, неизведанным зверем, да и особыми навыками кулинарии я не владела… Думала, разве можно испортить курицу и картошку? Знай себе, посыпь специями, закинь в мешочек — и пусть себе готовится. Что ж, оказывается, можно…

Однажды даже случился его звонок:

— У меня был чертовский тяжёлый день. Покатаешь меня?

И мы почти до самого утра катались по городу, заглядывая в самые сокровенные его уголки, бороздя центральные улицы, выискивая что-нибудь интересное.

— А у тебя паспорт с собой? — вдруг ошарашил меня в ту ночь Рощин.

— Нет, — помотала я головой.

— И у меня нет… Жалко, а то бы сейчас смотались в Москву погулять, к утру бы вернулись. А если ехать за паспортами — не успеем…

Мне было без разницы, где мы — в столице Урала или в Москве, да хоть в Воркуте! Лишь бы видеть его улыбку, чувствовать его прикосновения и слышать его голос.

Благодаря моей профессии, вынуждающей приспособиться ко всякому, меня практически невозможно было смутить. Но Паше это удалось — как-то он совершенно невинно попросил меня купить две двухлитровки газировки и пачки три презервативов. Серьёзность намерений подтвердилась моментально пришедшей мне на карту суммой.

И вот, представьте, я стою на кассе почти в ночь-полночь, с литрами «Колы» и «Фанты» и с тремя большими пачками «презиков» — кем считала меня в тот момент дородная тётенька-кассир? О, то, что я взбаламутила её скучную и монотонную, полусонную смену — никаких сомнений. Она мигом ожила, глазки её забегали, а на лице скорчилась такая мина, что я едва сама держала маску безразличия.

За всей этой суматохой, позволившей мне, наконец, вволю отдаться чувствам, хоть их и не озвучивая, как-то без внимания остались Пашины слова. О, они всплывут в памяти гораздо позже, но придай я им значение тогда…

— Юль, а ты с кем-нибудь ещё общаешься серьёзно? За тобой кто-то ухаживает? Если у тебя есть кто-то, с кем у тебя всё может стать серьёзным, я не буду тебе мешать. Со мной ничего хорошего не выйдет.

Что бы подумали на моём месте вы?

Если бы эти же слова перемежались совершенно другими: я начал к тебе привыкать, Рыжик. Может нам стоит реже видеться… И в то же время, опять! его действия расходятся с фразами: объятия, нежные прикосновения, его рука на моей, взгляды глаза в глаза.

Будто я попала на чёртовы качели, которые то поднимаются вверх, то тут же летят вниз, и так до бесконечности: вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. А соскочить ты с них не можешь, потому что надеешься что вот-вот всё наладится, что они замедлят темп, выравняются, и всё будет хорошо.

Всё будет хорошо… Самое наивное и глупое, о чём может думать девушка, так это об этом. Ты главное верь, надейся и жди. И всё будет… «Ага, держи карман шире!» — хочется крикнуть мне сейчас в приступе безумного хохота.

Всё это время я даже намека не давала на то, что у меня есть кто-то ещё. Потому что его и не было — да, были какие-то попытки со мной познакомиться, но я, наивно считая, что состою в отношениях, давала отворот-поворот, сразу же предупреждая, что ни на что, кроме дружеского общения, претендовать даже не стоит.

Что же до Рощина, то я знала абсолютно точно: он продолжал выкладывать свою анкету в группки знакомств, чем раз за разом причинял мне боль. Я старалась не заострять на этом внимание и делала вид, что ничего не происходит.

На февральский праздник заказала ему набор кексиков с изображениями его машин, вручив его сразу же после прилёта из командировки, чем повергла его и его друзей в восторг. Когда он попал в небольшое ДТП, то просидела весь вечер с ним в ГАИ, ожидая, пока нерасторопные инспекторы оформят все документы.

Но время шло — тесно общаясь со мной, за кадром он продолжал искать всё новых и новых знакомств, находятся в безумно активном поиске чего-то или кого-то. Он был лёгок на подъём и общителен, но даже уже на эти качества я не могла списывать всё то, что он творил. Хуже всего, что он не видел ничего плохого в своих действиях, считая, что всё нормально.

Когда он в очередной раз пропал на две недели, а восьмого марта заехал ко мне на пять минут, чтобы вручить тюльпанчик, чаша моего терпения переполнилась. Я, как настоящая ревнивая женщина, пылающая праведным гневом, напилась вина и вынесла ему мозг, высказав за всё: и за сайты знакомств, и за игнор, и за неопределённость наших отношений, которую я уже видела как «френдзону с постельными привилегиями».

Он всё-таки это сделал.

После нашего разговора в очередной группке появилась новая запись, где господин Рощин сетовал на отсутствие интересной собеседницы.

Стоит ли говорить, что я, в состоянии аффекта, накатала аналогичное объявленьице и закинула его в три самые популярные группки знакомств. Какой был фурор! Чётко выверенный текст и одна из моих любимых офисных фотографий, где я вся такая-растакая мадама, повлекли пиковую активность на мою страничку.

Меня «лайкали», кидали заявки в друзья, писали, пытаясь знакомиться — я насчитала порядка трехсот новых диалогов (которые я удаляла нещадно, не читая), даже комментировали под той самой записью! Да о чём говорить, если сам Рощин оставил своё слово в одной из групп.

Думаете, моя самооценка, изрядно уязвлённая им, поднялась? Как бы не так. Мне даже пришлось закрыть страницу, чтобы избавиться от навязчивого внимания (которое, к слову, будет преследовать меня ещё пару, а то и тройку месяцев), но вот ожидаемого результата я не добилась. Паша чхать хотел на мою жалкую попытку манипулирования, коей я пыталась вызвать ревность и провоцировать его на серьёзный разговор. Ну, почти…

Сопротивляясь своим чувствам, я решила, что если идти, то до конца — а значит пора сыграть в ответную игру. Теперь моя очередь раскачивать качели.

Погода радовала тёплыми и солнечными деньками, а потому я всё чаще выбиралась на съёмки. Но не только это позволило мне заставлять себя забывать Рощина. За мной начал ухаживать Дима, нашедший мою страничку в «Инсте» через Полину. Он не предпринимал особо активных действий, но старался сделать мою жизнь чуточку приятнее — привозил вкусности, разок подарил цветы и домокуна — негласный символ японской автокультуры. Я говорила ему, что не свободна, но его это не останавливало.

И я, к своему стыду, начала принимать эти нехитрые знаки внимания. Он так сильно отличался от Рощина! Он был полной его противоположностью — высокий, тёмненький, паренёк-заводчанин и автомеханик. Паша пропадал неделями, забывая про меня, Дима всегда был на связи, проявлял инициативу и был рад общению. Паша раздражался на мои попытки поддержать его или узнать как дела — Дима всегда был рад моему участию. Меня должна была мучить совесть — я ведь поступала подло, но… она, предательница, молчала.

Я ничего не обещала Диме — мы гуляли, разговаривали и всячески поддерживали друг друга. Однажды я неудачно припарковалась и повредила задний бампер «пончика» — Дима обещал помочь, показать повреждения знакомому маляру, чей сервис располагался за городом.

Естественно, я приехала к нему — но день оказался насыщен не только осмотром моей машины. Дима выгнал с зимовки свой дрифт-корч, белого «боевого» японца, и предложил прокатиться с ним, выгулять застоявшийся за зиму мотор. Он даже сделал мне пару кадров на небольшом «лесном» пятачке, и я, как обычно это делала всегда, выложила фотографии в соцсеть.

Этой же ночью позвонил Паша, вдруг возжелавший общения со мной. Уставшая за день, да ещё и из-за нагрянувших к Марине родственников вынужденная ночевать на раскладушке в комнатке, которую мы использовали, как гардероб, я сказала ему, что сплю, и Рощин, словно обидевшись, бросил трубку. Стоит ли говорить, что после такого проявления эмоций уснуть снова я не смогла.

Перезвонила.

Паша мурлыкал в трубку, прямо выспрашивая, где это и с кем это я каталась, на что удосужился нейтрального ответа в духе «потом как-нибудь расскажу».

— А где ты спишь? — вдруг поинтересовался он, словно продолжая прощупывать почву.

— Дома, на раскладушке.

— В смысле?

— У нас полный дом гостей.

— Юля! Ну ты чего? Могла же сказать мне, пожить у меня, пока гости не уедут.

Надо же — такого развития событий я совершенно не ожидала.

Я с головой провалилась в работу. Челябинск, Нижний Новгород, Москва, Казань, Пермь — города захлёстывали меня, не позволяя думать ни о чём более.

Ни о том, что Паша продолжает вести свою двойную игру. Ни о том, что он общается с моей полной копией — рыжей девчонкой фотографом, что, как и я когда-то, настойчиво ставит ему «лайки». Ни о том, что теперь-то, практически оказавшись в шкуре Полины, я понимала, с чего она так бесилась. Ни о том, что я сделала чертовски больно Диме, который уже оказался влюблён в меня. Ни о том, что он словно отзеркалил — влюбился в мой образ, оказавшийся не таким радужным, как он представлял.

На парковке из многочисленных командировок меня ожидала чёрная бестия, которую я выкупила за баснословные для неё деньги, вогнав себя ещё больше в кредитную кабалу. Она оказалась не идеальна — но именно она не давала мне погрузиться в пучину тоски, когда приходилось оставаться в городе. Я гладила её по ребристым невероятно красивым бокам, по хищно вытянутым фарам; выжимала сцепление, щёлкала передачи и чувствовала, как все эти влюблённости будто затягиваются морозной ледяной дымкой.

Увы, стоило Рощину дать о себе знать — и эта дымка рассыпалась на осколки, и я снова падала и летела вниз, в беспросветную пропасть, из которой выбраться могла, пожалуй, лишь птица.

Ещё я фотографировала и общалась — много, постоянно, так, будто пыталась утонуть в этом. Находила интересные машины — писала их хозяевам и делала фотографии, много фотографий. Я пыталась создать образ счастливой себя — и нещадно создавала его в «инсте», выкладывая свои улыбки, смех и веселье, множество отснятых машин и их владельцев, в основном, конечно же, мужчин; я кричала «я счастлива!», но каким же это было наглым враньем!

С Пашей мы почти не виделись — и в краткие встречи инициатором была я, чувствующая себя так, будто насильно заставляю его встретиться. Я выдумывала причины и поводы — а он либо подыгрывал мне, либо пресекал все намёки на корню.

В одну из последних наших встреч мы сидели в его машине, возле дома, и читали друг другу стихи. Я напросилась поиграть в приставку (а кто ещё мог похвастаться очками виртуальной реальности?), но в доме сработала пожарная тревога, к которой жильцы отнеслись серьёзно. К многоэтажке съехались пожарные машины.

На пару часов моя жизнь словно остановилась. Я, как в первую встречу, смотрела на Рощина влюблённым взглядом, пока он декламировал:

— Серые глаза — рассвет,

Пароходная сирена.

Дождь, разлука, серый след

За винтом бегущей пены (1).

Сама влюбилась, сама обожглась и сама расплатилась — вот синопсис нескольких месяцев моей жизни. Пять месяцев, пять долгих месяцев, длилась история, которую иначе как «опыт» не назвать.

Осознание того, что Рощин был моей зеркальной, только лишь мужской, копией, пришло не сразу. Лишь после того, когда я перестала жалеть себя, перестала ненавидеть его, перестала желать отомстить… я увидела всю картину целиком.

Я никогда не верила в карму или в бумеранг жизни. Но вот он — лови. Со мной поступили так же, как бывало поступала я. Причинили мне ту же боль, что причиняла я. Говорили те же слова, что говорила я.

Заслужила ли я? Возможно — но каким же болезненным оказался этот бумеранг.

Прошла неделя после того, как я отправила Рощину курьера. Неделя — и статус «в активном поиске» с его страниц исчезает, как и многочисленные анкеты в группах знакомств.

Мне оставалось лишь горько улыбнуться — права, я была права. Жаль лишь, что уверенность в этой правоте не приносит удовольствия. Догадаться, почему качели остановились так резко, не составило труда. Всё продолжалось бы и дальше, если бы не… она.

Иногда я жалею, что не отомстила — к сожалению или к счастью, я бы не упустила возможность разрушить его жизнь до основания — отцовский бизнес и личную жизнь, его существование, всё, до чего бы только дотянулась. Я знала о нём так много, видела так много, могла сделать так много и имела так много ресурсов, чтобы всё, что у него было, превратилось в прах. Но я простила. Простила, потому что прощать куда важнее, чем мстить.

Всё, что мне было нужно, — забыть о нём. Но бережно взращиваемая любовь к нему не позволяла так просто закончить историю. Легко ли потушить свечу? Один выдох, прикосновение пальцев — и от горящего фитиля остаётся лишь тонкая струйка серого дыма. А как избавиться от лесного пожара? Как заставить его зачахнуть, перестав пожирать всё на своём пути?

Мой лесной пожар утихал долго и медленно, щедро заливаемый водой с небес. Но даже так, задушенный, где-то под толстым слоем пепла, он продолжал тлеть, причиняя боль.

Будь у вас возможность переписать жизнь, пусть и в книге, вы бы переписали её? Создали бы историю, что не окончилась так жалко? Я получила эту возможность. Взялась за оставшиеся воспоминания, выстраивая их в вереницу и придавая бумаге. Не только для того, чтобы переписать жизнь, но чтобы понять.

Я хотела придумать нас другими. Не такими, счастливыми… но не смогла.

Я была глупой наивной девчонкой, отчаянно цепляющейся за каждого, кто окажет мне знаки внимания; той, что умеет влюбляться, влюбляться быстро и пламенно, влюбляться чуть ли в собственную фантазию и жить в нарисованном мире.

Но время идёт и юношеская чуткость сменяется чем-то другим, чем-то, куда более глубоким, величественным, важным. Прошлое — словно кинофильм, остаётся где-то в памяти затёртым, серым, нерезким, будто приглушенным.

Розовые очки, разбившиеся стёклами внутрь, более не бередят душу осколками. Раны заживают — пусть не сразу, но затягиваются. Любые. Даже в сердце.

А затем приходит Любовь. Не та, что ты придумала сама. Не та яркая вспышка-феерия. Настоящая. Она медленно просачивается в тебя, течёт по твоим венам, окутывает тебя теплом. Любить больше не больно…

Этот новый, неизведанный огонь горит ровно. Пламя — сильное, верное, рыжее, чуть синеет на кончике. Поднеси к нему руки — оно не опалит; окунись в него — не сгоришь. В нём уютно, как в колыбели или у материнской груди. Оно ласково льнёт к ногам и ладоням. Обещает греть и заботиться; обещает не предать и не причинить боль — и ты веришь ему, знаешь, что, где ты ни была, оно будет рядом…

«Я люблю тебя» — говорит тот, с которым ты чувствуешь себя самой счастливой; самой-самой во всём мире, несмотря ни на что.

Смотришь в его невероятные карие, с зелёными всполохами, глаза; в тёмной бездонной глубине зрачков ровно горит пламя.

Обнимаешь, кладёшь голову на грудь и слышишь, как гулко бьётся его сердце. И ему вторит твоё. Потому что настоящая Любовь — это когда так.