– Давайте не будем это обсуждать.

– Нет, нет, – мрачно улыбнувшись брату, ответил Данте Романо. – Давайте обсудим.

Заседание совета директоров было решено провести в штаб‑квартире «Романо холдингз» в Риме, и, хотя за окном был морозный январский день, дебаты разгорелись не на шутку, ведь тема была достаточно скользкой и неудобной – виной тому были скабрезные статьи, касающиеся довольно бурной личной жизни основного держателя акций холдинга, Данте Романо. Он сидел во главе стола, и по неумолимому его лицу было понятно, что он не собирается извиняться за свое поведение. Его брат Стефано всеми силами пытался увести дискуссию в сторону, но его попытки были тщетны – Данте, казалось, был более чем настроен на неудобный разговор. Повернувшись к своему дяде, который также имел на руках большой пакет акций, он спросил:

– Может, объяснишь свою точку зрения, Луиджи?

Темные его глаза сверлили мужчину напротив, словно вызывая его на поединок, а спокойный и глубокий голос был неумолимым и твердым.

– Я хочу сказать, что мы – семейный бизнес с богатой историей, – произнес Луиджи.

– Мы все это знаем, – пожал плечами Данте.

– И как семейному бизнесу, нам необходимо поддерживать определенную репутацию.

Данте побарабанил пальцами по полированной поверхности стола. Ему не хотелось помогать Луиджи донести свою мысль.

– И? – жестко спросил он.

– Заголовки, подобные тем, что появились в газетах в выходные, не способствуют поддержанию репутации нас как ответственной, цельной семьи…

– Довольно! – воскликнул Данте, чье терпение лопнуло. – Мы же не какие‑то кустарные ремесленники, что производят вино и масло в сарае и продают на рынке. Наша компания имеет оборот в миллиарды долларов. Кому, черт возьми, есть дело до того, с кем я сплю?!

Он оглядел всех присутствующих за столом – главным образом здесь были многочисленные члены могущественного и процветающего клана Романо. Немногие ответили ему взглядом – среди них был младший брат Стефано. Его сестра Ариана – они со Стефано были двойняшками – упорно не желала поднимать глаза, разглядывая свои ногти. Было видно, что ей крайне некомфортно.

Однако Луиджи не желал сдаваться.

– Твой отец серьезно болен, нас ждут большие перемены, поэтому нам как никогда нужна стабильность и приверженность тем ценностям, на которых основал компанию еще твой дед…

Снова семья – это слово преследовало Данте постоянно и порой слышать его было уже невыносимо. Разумеется, он любил своих родных. Но для него любовь была обузой. Иногда – как сейчас – ему хотелось биться головой о стену и кричать – потому что клан Романо вовсе не был образцовой семьей, хотя мать обожала представлять их таковыми. Он же был свидетелем многих ссор и знал, какие тайны скрывает каждый. Так, например, тот же Луиджи едва не разрушил компанию своим пристрастием к играм в казино, и только Данте сумел спасти бизнес. Потому он не питал иллюзий на этот счет и был настроен скорее скептически.

– Постой, Луиджи, – оборвал он дядю. – Мой дед как раз поднял крошечный семейный бизнес, и начинал он в сарае, но потом появился отец со своим видением…

– И своими ценностями!

– Ну да, например, он закрутил роман с секретаршей.

– Нет, правда, – снова заговорил Стефано, – давайте не будем об этом.

Но Данте было не так‑то просто сбить с толку.

– Почему нет? Мой отец был образцом нравственности до тех пор, пока не оставил свою жену после тридцати трех лет брака и женился на девчонке моложе собственной дочери. – Он указал жестом на Ариану, что сидела с поджатыми губами. – Так что не смейте говорить мне про семейные ценности. Это касается каждого из вас. – Он вновь обвел взглядом присутствующих, и опять мало кто ответил ему. – Я не обязан обсуждать свою личную жизнь с вами – я и без того много отдаю компании. Я одинок и, как бы совет директоров ни хотел меня женить, намерен оставаться один и спать с теми, с кем пожелаю.

Что ж, подумал Данте, пока что у него не было недостатка в возможностях осуществлять это намерение. Женщины обожали его – и дело было не только в его привлекательности. А он был красив – стройный, темноволосый, с большими черными глазами. Он любил секс и с радостью разделял свое пристрастие к нему со случайными подругами. Играло свою роль и то, что он был богат и вынослив в постели – да и много было еще чего, что привлекало женщин: удивительное сочетание заносчивости, разнузданности, неукротимости с обаянием и умением чарующе улыбаться. О, он умел очаровывать, когда хотел, даже оставаясь негодяем. «Брось, красотка, – говорил он, а он всех подружек называл именно так, ведь это было куда легче, нежели запоминать их имена. – Может, бриллиантовый браслет поможет осушить слезы?» Вариантов было много – машина, сережки и так далее. Обычно это помогало избавиться от очередной пассии, ведь всем им он говорил с самого начала, что у их истории не будет продолжения, – и все они с охотой погружались ненадолго в сияющий роскошью мир, что окружал его, с охотой ложились на шелковые простыни и позволяли себя очаровать. Вот только уходить не хотели.

– Я намерен наслаждаться плодами моего труда, позволяя себе расслабиться, – а вы знаете, как я усердно работаю. Если бы не я, все мы бы уже давно очутились в том сарае, с которого все начиналось. Я не раз спасал компанию.

Это было так – во время развода отца и матери Данте полностью реструктурировал холдинг, так Луиджи прекратил быть основным держателем акций, но благодаря племяннику сохранил весьма выгодную позицию.

Данте откинулся на спинку кресла – он не собирался позволять Луиджи так легко отделаться, у него была заготовлена еще пара слов, – но тут зазвонил телефон. Бросив взгляд на экран, он понял, что звонит врач из больницы, где находился отец. Данте ожидал от него новостей – вчера он навестил отца во Флоренции, чтобы обсудить его переезд в частный хоспис в Риме. Сам он в основном обитал здесь, Стефано был в разъездах между Римом и Нью‑Йорком, Ариана же, несмотря на отлучки в Париж, тоже проводила большую часть времени здесь. Однако отец вчера выразил желание вернуться в просторный особняк в Луктано, угнездившийся среди холмов Тосканы и окруженный горячо любимыми им виноградниками. Данте пообещал ему, что это возможно осуществить. Они с отцом не всегда ладили, но все же отношения их были теплыми – даже несмотря на сумасшедший график работы.

Стефано и Ариана родились, когда Данте исполнилось семь. Тогда же его родители перестали ссориться – возможно, причиной тому был рост семейного бизнеса, означавший, что финансовые проблемы позади, но Данте порой считал, что немалую роль сыграл его отъезд в школу‑интернат в Риме, где родители купили квартиру и где мать отныне проводила большую часть времени. Каникулы, однако, оставались самым чудесным временем года – отец брал отпуск летом и обучал его премудростям работы с землей, что давала такие обильные плоды, на которых и строился их бизнес. Но полностью Данте погрузился в дела лишь годам к двадцати пяти – тогда компания была очень близка к кризису, потому что отец переключился на производство, оставив управление Луиджи, который, будучи импульсивным, не мог принимать важные решения и тратил огромное количество времени и денег в казино. Данте принял управление компанией на себя, и это принесло ему неожиданный бонус: отношения с отцом сменились вначале на взаимное уважение, потом на полное доверие и, наконец, на дружбу.

А потом в жизни отца появилась Миа Гамильтон. Вначале она работала в лондонском офисе, стажируясь на секретаря‑референта, затем ее повысили до личного помощника самого Рафаэля, отца Данте. Данте так и не смог изменить свое враждебное отношение к ней – хотя, узнав о болезни отца, приложил все усилия, чтобы не портить отношения, сколько бы ему ни осталось. И вот отец хочет переехать в Луктано, что влечет за собой определенные трудности. Они вовсе не технического характера, что касается транспортировки, то у них есть свой вертолет, все необходимое больничное оборудование можно без проблем установить в резиденции, – главная проблема в том, что в поместье будет она, Миа. В больнице, когда вся семья являлась навестить отца, она почти всегда исчезала в нужный момент. Данте, изредка сталкиваясь с ней, неизменно обращался к ней «наша мачеха». В поместье же она будет постоянно, и мысль о том, что последние дни жизни отца им придется как‑то находить общий язык, претила Данте. И все же ради отца он был готов и на это.

Он вначале не собирался отвечать на звонок, намереваясь продолжить совещание и перезвонить врачу в удобный момент, но телефон не желал замолкать. В то же время он поймал взгляд своей секретарши Сары – судя по ее лицу, ей тоже звонил кто‑то, кого нельзя было оставить без внимания. Данте ощутил неприятный холодок, пробежавший по спине.

– Почему бы нам не сделать паузу, – произнес он. – А когда продолжим, думаю, стоит обсудить что‑то еще, помимо моей сексуальной жизни.

Он встал, не обращая внимания на разгневанного Луиджи, и направился в свой офис, по пути проверяя пропущенные вызовы, – их было четыре, и все они были от врача. Вот экран телефона вспыхнул вновь, и Данте ответил на звонок:

– Данте Романо.

Его ожидал тяжелый удар – звонящий врач сообщил, что состояние отца внезапно ухудшилось, и прежде чем кто‑либо успел оповестить семью о приближающемся конце, Рафаэль Романо покинул этот мир. Данте знал, что рано или поздно новость эта его настигнет, и все же не был к ней готов. Взгляд его устремился к огромному куполу церкви Святых Петра и Павла, стоящей на возвышении. В голове не укладывалось, что отец мертв.

– Он страдал? – спросил Данте.

– Нет, – заверил врач. – Он ушел быстро. Рядом был его адвокат. Синьора Романо отлучилась прогуляться, и мы даже не успели ее позвать.

Данте поморщился: ему вовсе не хотелось знать, что делала в этот момент Миа Романо, совсем скоро она уедет – от нее необходимо избавиться, словно от злокачественной опухоли. Однако его огорчили слова врача о том, что отец умер в присутствии адвоката, когда его должны были окружать близкие. Потом он подумал о той, что была отцу верной спутницей целых три десятилетия, – пока не явилась эта щучка Миа.

– Моей матери сообщили? – спросил Данте взволнованно.

– Нет, – ответил врач. – Знаете пока только вы. Синьора Романо решила, что эту новость вам лучше сообщить мне.

Что ж, у нее хватило здравого смысла не звонить самой, подумал Данте.

Когда‑то он возненавидел ее с первого взгляда – точнее, со второго. В первый раз, увидев ее, он буквально остолбенел, позабыв даже о своей ярости к отцу из‑за сплетен о его интрижке, – тогда он понятия не имел, что его любовница – Миа Романо. Он тогда отметил, что кожа ее слишком светлая для итальянского жаркого лета. Миа предстала перед ним в льняном платье‑рубашке цвета лаванды и замшевых туфлях на каблуке. Светлые волосы, зачесанные наверх, оттеняли ее кожу и подчеркивали яркие синие глаза, обрамленные золотистыми ресницами.

– Кто вы? – спросил он ее, войдя в офис отца.

– Миа Гамильтон, – ответила она с легким акцентом и пояснила, что она новая секретарша Рафаэля Романо, перекинутая сюда из лондонского офиса.

Его должен был насторожить ее акцент – ведь его собственная секретарша бегло говорила на нескольких языках, как и он сам. Но, очарованный новой знакомой, он не был способен мыслить логически. Они стояли и смотрели друг на друга – на миг Данте потерял счет времени. Но от него не ускользнул легкий румянец, что залил щеки и шею девушки, как и напряжение, повисшее в воздухе, и желание, что мелькнуло в глазах у обоих. А потом вошел отец. К счастью.

Данте предпочел бы забыть об этой первой встрече и о тех чувствах, что он испытал. Рафаэль попросил девушку выйти, и между ним и сыном разгорелась ссора, в которой последний узнал, отчего посредственные лингвистические навыки Миа не стали препятствием для ее новой работы. А позже ему довелось узнать и то, какой собранной, решительной, твердой и упрямой, не говоря уже о чопорности, могла быть эта девушка. Порой она была даже жестокой. Ее не устраивал статус любовницы, она не хотела быть никем иным, кроме как женой Рафаэля Романо.

Газеты разразились весьма драматичным повествованием о распаде знаменитой и благополучной пары и, не стесняясь, поливали грязью Миа, обвиняя ее в том, что она разрушила прочный и долгий брак. Ее заклеймили жадной до денег щучкой, ищущей себе покровителя, и ни одно издание не смягчило атаки. Однако Миа оказалась крепким орешком – впоследствии ее называли «Снежная королева» – и ни разу не позволила себе выказать подлинных чувств. Даже во время показа слезного интервью с Анджелой Романо, что вскоре должна была стать бывшей женой Рафаэля, Миа была поймана в объектив папарацци мирно гуляющей по магазинам. Но Данте не присоединился к коллективной травле, потому что его враждебность носила исключительно личный характер. Его жгучая ненависть и презрение имели скорее целью самосохранение.

Он сам занялся укреплением бизнеса, чтобы не отдать его в жадные руки этой золотоискательницы. Потом последовал быстрый развод отца и матери – и через шесть месяцев после первой встречи с Данте Миа Гамильтон стала носить фамилию Романо. Разумеется, его на свадьбе не было. Он отправил отцу записку, написанную от руки, где говорил, что никогда не признавал институт брака – а теперь окончательно в нем разочаровался. На свадьбу, впрочем, не пришел никто из их семьи. Мать переехала в Рим, где и жила по сей день, а дражайшая мачеха с тех пор обитала в семейном поместье в Тоскане.

Единственным преимуществом болезни отца было то, что его светская жизнь в Риме стала весьма ограниченной, и в результате Миа оказалась в тени – наверняка громко проклиная Рафаэля за то, что весь блеск и великолепие титула Романо обходит ее стороной.

– Спасибо за все, что вы для него сделали, – сказал Данте врачу. Подумав о том, что ему предстоит, он невольно приложил руку ко лбу. – Я сообщу семье.

Закончив разговор, Данте постоял немного, собираясь с мыслями. Скоро процесс будет запущен – собственные похороны отец запланировал так же тщательно, как некогда занимался первой винодельней и недвижимостью на холмах Тосканы, благодаря чему они и превратились в огромную империю. О, как же ему будет не хватать отца – несмотря на все разногласия.

– Сара, – произнес он, нажав кнопку селекторной связи, – не могла бы ты попросить Стефано и Ариану подняться ко мне в офис, пожалуйста?

– Разумеется.

– Луиджи тоже, – добавил Данте.

Близнецам было двадцать пять лет, ему самому – тридцать два. На новость о смерти отца они отреагировали по‑разному: Стефано стоял бледный и молчаливый, Ариана же, любимица отца, не скрывала бурных рыданий. Луиджи тоже потрясла новость о смерти старшего брата, и он сидел ошеломленный, уронив голову на руки.

– Нужно сообщить матери, – сказал Данте.

Он предложил Луиджи воспользоваться вертолетом, чтобы отправиться в Луктано и сообщить новость жене.

Ужасно, думал он, направляясь обратно в зал заседаний, что совет директоров узнает о смерти отца прежде, чем мама, но они, должно быть, уже слышали плач Арианы, и уехать всем троим, ничего не объяснив, будет слишком странно. Впрочем, люди уже начали догадываться. Оглядывая серьезные лица, Данте отметил, что многие плакали – Рафаэля Романо, хоть он и был строгим начальником, любили и уважали за преданность делу и страсть к работе.

– Новость не должна выйти за пределы этих стен, – серьезно и немного грустно произнес Данте. – Официальное объявление будет сделано в свое время, но некоторым особенно значимым людям необходимо сообщить об этом лично.

Все поняли, кого Данте имеет в виду.

– Нам нужно отправиться к ней сейчас, – сказал он, обнимая сестру. – Поехали.

– Бедная мама, – всхлипнула Ариана. – Это убьет ее.

– Она сильная, – произнес Данте, входя в лифт. – Она Романо.

Матери после развода судья дал разрешение сохранить фамилию Романо – впрочем, это была лишь формальность, и меньше всего ее имел в виду Данте сейчас.

Машина прокладывала путь по запруженным улицам, Ариана продолжала тихо всхлипывать, Стефано же позвонил своей невесте Элоа и поведал печальную новость.

– Мама должна была быть с ним рядом, – произнесла Ариана, когда они приблизились к роскошной вилле, где Анджела Романо имела квартиру в пентхаусе. – Это все она виновата.

– Нет, – возразил Данте, зная, что сестра имеет в виду Миа. – Ее можно обвинять во многом, но не в смерти папы. Нам нужно…

Он умолк на полуслове, когда взгляд его упал на пару, приближающуюся к зданию. Они держались за руки, и женщина слегка забежала вперед, словно бы убегая от мужчины, тот, смеясь, потянул ее за руку, и она кокетливо прижалась к нему. Женщиной была его мать, мужчина же показался Данте знакомым, но узнать его он все же не смог.

– Сделайте еще круг, – попросил он водителя, и Стефано вопросительно посмотрел на брата.

– Зачем? – произнес он.

– Мне нужно собраться с силами, прежде чем мы сообщим ей.

Стефано нахмурился, и Данте увидел в его глазах вопрос.

– Ей придется сказать так или иначе, – сказал он. – Скрыть новость мы не сможем.

– Конечно, не сможем, – согласился Данте, вытаскивая телефон. – Но нужно сообщить о прибытии, нельзя вот так явиться без приглашения. Это будет ненужным шоком.

Он понимал, что придумывает отговорки, – телефон матери был выключен, и оператор предлагал оставить голосовое сообщение. Набрав номер повторно, он наконец услышал в трубке ее голос.

– Данте? – спросила она. – Что‑то срочное?

– Стефано, Ариана и я едем к тебе.

– Зачем?

– Мама, – произнес Данте, – мы будем через несколько минут. – Он перевел дыхание. – Нам нужно сообщить тебе непростую новость.

Ариана неодобрительно посмотрела на брата, когда тот закончил говорить.

– Ты слишком прямолинеен, Данте, – упрекнула его она. – С таким же успехом ты мог бы сообщить ей по телефону.

– Они были женаты тридцать лет, – резко возразил Данте. – Ей нужно время наедине с собой, чтобы собраться с силами.

И отослать любовника, мысленно добавил он. Интересно, кто же это – явно кто‑то знакомый, но вот лица он никак не распознает. Да и не так это важно – гораздо важнее то, что он не ожидал увидеть мать с другим мужчиной. Разумеется, она имеет полное право на личную жизнь и заслуживает счастья… но в любой другой день он бы принял новость куда лучше. Наверное, мама подумает то же самое, узнав о смерти Рафаэля.

К счастью, она оказалась одна, когда лифт поднял их на самый верхний этаж.

– Данте, что, черт возьми, вы… – начала она, но тут взгляд ее упал на заплаканное лицо дочери и бледное – Стефано.

Она замерла, мгновенно поняв, с какой новостью явились дети.

– Пойдем, – произнес Данте, вводя ее в холл и в гостиную.

– Нет, нет, нет! – воскликнула она, опустившись в кресло.

– Мама, это произошло быстро, и он не страдал. Он был с Роберто. Накануне я видел его, и он даже смеялся…

– Я должна была с ним попрощаться, – произнесла Анджела и заплакала. – Что будет на похоронах? Я не была в Луктано с тех пор, как…

Она не закончила, но все поняли – с тех пор, как вскрылась правда об отце и Миа. Скандал тогда был невообразимый, и мать, чувствуя, что семейное гнездо осквернено, переехала в роскошную квартиру в Риме.

– Луиджи и Роза приглашают тебя остановиться у них, – сказал Данте. – Ну, и еще есть отель.

Боже, подумал он, вот они и дошли до этого – мать, прожившая в городе всю жизнь, вынуждена останавливаться в отеле, пусть даже он и принадлежит их семье. Чувствуя, как его переполняет ярость и гнев, он налил себе и Анджеле бренди. Он должен увидеть отца, пронеслась мысль.

– Я позвоню Саре и скажу, пусть пилот, после того как Луиджи прилетит домой, возвращается за мной. Я лечу во Флоренцию, чтобы увидеть отца, – сказал он. – Вы хотите со мной?

Стефано покачал головой, Ариана снова принялась плакать и беззвучно произнесла «нет».

– Я вернусь сегодня вечером, – произнес Данте. – А потом мы все полетим в Луктано в преддверии похорон.

– Это моя вина, – прорыдала Анджела. – Мне следовало быть лучшей женой, держаться за…

Данте нахмурился – мать говорила те же слова, когда выяснилась правда о болезни отца.

– За что?

Но Анджела всхлипывала так сильно, что не могла говорить, и, ободряюще сжав ее плечи, он сказал:

– Ты здесь вообще ни при чем.

Он‑то знал наверняка, кто был всему виной.

Позвонив в больницу, Данте предупредил, что летит к ним, чтобы не переводили отца в морг, а потом договорился с пилотом.

– Все в порядке, – сообщила Сара. – Я покормлю Альфонсо.

Черт, он совсем забыл о собаке.

– Спасибо.

Вертолет унес его в больницу Флоренции, и спустя недолгое время Данте уже шел по коридорам к уединенной комнате, где лежал отец.

Миа уже уехала, хотя Данте и не ожидал увидеть ее у изголовья, проливающей слезы. Он был лишь рад тому, что им не придется видеться. Рафаэль Романо выглядел спокойным, точно спал, – в комнате витал ванильный запах орхидей из вазы, стоящей у кровати.

– Ты знал, да? – спросил Данте, садясь подле кровати. – Вот что ты имел в виду, говоря, что хочешь вернуться в Луктано…

Взяв холодную руку отца, Данте задал вопрос, который никогда не осмелился бы задать при его жизни, и голос его надломился.

– Зачем тебе нужно было на ней жениться, па?

В этот момент он не думал о том, какую боль этот шаг причинил всей семье – он говорил о своем вожделении к Миа Романо.

Из роскошных апартаментов Миа смотрела в окно на затянутое серой пеленой облаков вечернее небо. Вдалеке показалась точка – приближался вертолет. Она знала, что это Данте. Ей не хотелось смотреть на озеро – сегодня утром, катаясь на своем жеребце Массимо, наткнулась на свежевыкопанную могилу, которая напугала ее так сильно, что она повернула лошадь и галопом поскакала к дому.

Резиденция Романо располагалась в долине на окраине провинции Луктано, среди плодородных холмов Тосканы, словно кружевом увитых виноградными лозами. Все это теперь принадлежало компании, и завтра после похорон будет объявлено, кто станет новым хозяином. Одно ясно: это точно не будет она. Они с Рафаэлем давно решили, что она не станет предъявлять свои права на землю и резиденцию. Но, несмотря на это решение, Миа знала, что будет скучать по лошадям и верховым поездкам, по взглядам из окна на собак, что отправляются за трюфелями, по спокойному времяпрепровождению у широкого озера, по прогулкам вокруг него, что так всегда помогают привести мысли в порядок. И конечно, ей будет не хватать уединения этих комнат, ставших для нее убежищем и местом восстановления сил.

Апартаменты, где она находилась, назывались лимонными комнатами – из‑за шелковых светло‑желтых панелей на стенах. Мебель здесь поражала своим великолепием, гостиная была уютной и элегантной, и Миа просто обожала читать у камина зимними холодными вечерами. Спальня, где стояла широкая кровать с пологом, была красивой, женственной и успокаивающей душу. В последние два года она жила здесь, и ее душевные раны понемногу затянулись. Так готова ли она уехать отсюда навсегда? Как бы то ни было, выбора у нее нет – и виной тому даже не последняя воля Рафаэля Романо. Его похоронят на этой земле уже завтра, и завтра же она отсюда уедет.

Несмотря на то что ожидаемое прибытие семьи Романо вызывало у Миа ужас и тревогу, она была рада увидеть приближающийся вертолет Данте – низко висящие тучи, дождь и ветер были не лучшими условиями для полета. При одной мысли о том, какая сложная предстоит посадка, внутри у нее все сжалось. Затаив дыхание, она смотрела, как вертолет слегка накренился в сторону, потом выровнялся и, наконец, коснулся земли. Еще Миа заметила свет фар автомобилей, что ехали по извивающейся меж холмов дороге к резиденции. Она знала, что ее ожидает накануне похорон, Рафаэль объяснил это ей уже давно. Несмотря на то что она не общалась с его семьей, сегодня надлежало соблюсти некоторые формальности. Родные Рафаэля Романо должны приехать сегодня на ужин. Миа на него не планировала оставаться – несмотря на то, что и она теперь носила фамилию Романо, семьей она себя не считала. Но дети, брат и жена – а также некоторые двоюродные братья и племянники – должны почтить память Рафаэля перед тем, как он отправится в последний путь.

Из окна она наблюдала за тем, как Романо выходят из вертолета. Первой показалась роскошная Ариана – высокая, длинноногая брюнетка. Отчего‑то становилось понятно, что она любимица отца и матери, избалованная младшая дочь. За ней показался Стефано со своей красавицей‑невестой Элоа. Он тоже был красив и держался с достоинством. Все Романо умели держать марку – но превосходил их всех старший брат Данте. Глядя, как он выходит из вертолета, Миа отчего‑то подумала о том, что интересно было бы посмотреть на его теперешнюю пассию, – и тут же одернула себя. Последней вышла Анджела Романо, с ног до головы одетая в черное и опирающаяся на руку сына. Значит, вот так распределились роли, подумала Миа, – Анджела решила показать всем, как подобает держаться истинно скорбящей вдове. О, знали бы они!..

Сжав губы, Миа наблюдала, как Анджелу посадили в серебристую машину, что должна привезти ее в резиденцию. Ариана, Стефано и Элоа проводили автомобиль взглядом – они сядут в другую. Данте, однако, в машину не сел, предпочтя прогулку. На миг он поднял глаза на окна, и Миа быстро отступила назад, хотя и знала, что с такого расстояния ее не заметят. Из всей семьи Романо именно Данте заставлял ее нервничать больше всех – столь очевидным было его презрение к ней. Он неизменно настаивал, чтобы в присутствии ее все окружающие говорили по‑английски, и Миа знала, что это отнюдь не из уважения к ней, а для того, чтобы намекнуть, что ее итальянский оставляет желать лучшего – ну, и для того, чтобы она понимала каждое бранное слово, что говорили тихо за ее спиной. Она с ужасом ожидала каждой встречи с Данте – всякий раз его темные глаза, казалось, прожигали ее насквозь, и в них читался намек на то, что он знает: она не любила его отца, а вышла за него из‑за денег, а брак был полным фарсом. Что ж, он был прав: просто Данте не знал всего, да и никогда этого не узнает. Ей хорошо заплатили за молчание. Помимо этого, была еще одна причина, по которой ей было некомфортно в обществе Данте: он пробуждал в ней чувства, доселе неизвестные и заставляющие стыдиться самой себя.

Однако, подумала Миа, деваться некуда: через пару мгновений ей придется встретиться с ним. Раздался стук в дверь – горничная Сильвия пришла, чтобы объявить о прибытии гостей.

– Дети уже идут к дому, – произнесла она, и Миа вдруг поняла, что вымученно улыбается. – И машины с остальными гостями въезжают на территорию.

– Спасибо, – ответила она. – Как вы, Сильвия?

– В порядке. – Горничная пожала плечами. – Очень грустно.

– Знаю.

– А еще я обеспокоена, – продолжала Сильвия. – Мой муж и я… – Голос ее оборвался на полуслове, но Миа догадалась о том, что осталось недосказанным: муж Сильвии и она сама проработали здесь много лет и обеспокоены тем, что их ждет. – Нам будет не хватать Рафаэля, – закончила она и, глядя на чемоданы, что Миа уже упаковала для отъезда, добавила: – И вас тоже.

– Спасибо, – ответила Миа и неожиданно для себя шагнула вперед и обняла Сильвию. Такое проявление чувств было ей несвойственно, но она обожала горничную. – Спущусь‑ка я вниз, – сказала она, шагнув назад. – Нужно поприветствовать гостей и предложить им выпить, а потом приду поужинать к себе.

– Конечно, – согласилась Сильвия – как хорошая горничная, она знала ситуацию лучше, чем кто‑либо другой.

Оставшись одна, Миа внимательно оглядела себя в огромном антикварном зеркале на стене: на ней было простое черное платье, чулки и туфли на невысоком каблуке, светлые волосы уложены в низкий узел. Взяв нитку жемчуга, некогда принадлежавшего матери, Миа приложила ее к наряду, но задумалась, не слишком ли вызывающе будет выглядеть украшение в этой ситуации. Она была в полной растерянности, не зная, как себя вести, – да и неудивительно, ведь с собственными чувствами она тоже не разобралась, ощущая себя словно какой‑то онемевшей, застывшей от шока. Несмотря на то что их брак был браком по расчету, Рафаэль стал для нее настоящим другом, и его Миа будет очень не хватать. Она решила, что подумает о собственных чувствах потом, когда уедет подальше от семьи Романо.

Спустившись по огромной лестнице на первый этаж, Миа прошла в гостиную, где должны были накрыть стол с закусками и напитками. Здесь она встретит своих гостей, прежде чем они сядут за обеденный стол. Стоя у камина, она обхватила себя руками, стараясь дышать ровно и спокойно. В этот момент парадная дверь отворилась – значит, Романо прибыли. Как себя вести, лихорадочно думала Миа, ведь все они ее презирают и думают, что именно она разрушила брак Анджелы и Рафаэля. Так захотят ли они приветствовать ее? За последние годы, когда кто‑то из них появлялся, Рафаэль был неизменно рядом, а теперь его нет. Холл наполнялся гулом голосов, и было слышно, как Сильвия приглашает гостей пройти к столу в гостиной, однако ни один не выказал желания принять приглашение.

Раздался голос Данте – обычно глубокий и громогласный, сейчас он был язвительным:

– Так где наша мачеха?

Миа вздрогнула, услышав это слово, и неприятные мурашки поползли по коже – не в первый раз ей доводилось слышать его, но отчего‑то именно сегодня это ее разозлило. Она услышала его шаги, приближающиеся к гостиной.

– Ах вот вы где, – произнес он с порога, и в голосе его не прозвучало даже намека на вежливость.

Они не пожали друг другу руки, не обменялись приличествующим случаю поцелуем – Миа казалось, что она ощущает физически исходящее от Данте презрение. Отношения их всегда были непростыми, но в последние несколько недель все стало еще хуже. Всякий раз, когда он приходил в больницу навестить отца, Миа поспешно вставала и выходила из комнаты – Данте же демонстративно отступал от двери, точно не мог вынести даже малейшего прикосновения. С того момента, как Рафаэль рассказал сыну, кем ему приходится Миа, между ней и Данте словно выросла стена с железной дверью – и дверь эта была намертво закрыта. Они разговаривали только в моменты крайней необходимости и по максимуму соблюдая границы, но Миа была даже рада этому. В лучшие периоды Данте и то казался ей недоступным и пугающим, в худшие же он и вовсе был дьяволом во плоти.

Сегодня на нем был черный костюм и белая рубашка, чуть мятая, что было совсем на него не похоже. Безупречная стрижка, но чуть тронутые тенью щетины скулы, красные глаза – лишь некоторые мелочи выдавали, что он горюет. Однако даже сейчас он оставался чертовски красивым, хотя Миа ни за что не призналась бы в этом даже самой себе.

– Соболезную вашей утрате, – произнесла она, подивившись тому, каким неестественным и деревянным казался ее голос.

– Но втайне радуетесь удачному приобретению, – парировал Данте.

Миа не поддалась на провокацию, решив оставаться неизменно вежливой.

– Ваши комнаты ожидают вас.

– В этом нет необходимости. Мои брат и сестра остановятся у дяди, а я – в отеле.

– Что ж, если кто‑то передумает…

– Очень в этом сомневаюсь.

С этими словами Данте покинул ее и направился к огромному шкафу – в центре комнаты стояли напитки, однако он, проигнорировав накрытый стол, вытащил хрустальный графин и налил себе бокал янтарной жидкости. Миа так и продолжала стоять, обхватив себя руками.

– Почему они не проходят к столу? – спросила она.

– Вы и впрямь думали, что мы будем общаться и непринужденно закусывать? – Данте зло усмехнулся. – Напрасно. Я отправил всех прямиком в столовую. Мы все хотим, чтобы этот ужин побыстрее закончился, Миа. Давайте с этим покончим и расстанемся.

– Хорошо, – согласилась она, направляясь к двери. – Тогда я вас покидаю.

– Нет, нет, – произнес Данте ей вслед. Миа застыла. – Вы к нам присоединитесь.

– Это семейный ужин, – отметила Миа, поворачиваясь к нему и чувствуя, как розовеют ее щеки. – Вы сами дали мне понять весьма недвусмысленно, что я не вписываюсь.

– Последнее желание моего отца заключалось в том, чтобы мы поужинали вместе, – и потом, сегодня единственный шанс обсудить завтрашние приготовления, поскольку мне предстоит ночное дежурство. Некогда объяснять дважды.

– А что нужно объяснять? Все уже приготовлено.

– Машины, рассадку гостей, надгробную речь, поминки, чтение завещания, – перечислил Данте, загибая пальцы. – Или вы собираетесь завтра слоняться из угла в угол, проливая крокодиловы слезы и не приложив ни малейших усилий к организации похорон собственного мужа?

Миа все бы отдала, чтобы не присутствовать на ужине, но, по‑видимому, выбора у нее не было. Не ожидая ее ответа, Данте устремился в столовую.

– Так она присоединится? – поинтересовалась у него Ариана – несмотря на последнюю волю Рафаэля, никто по‑прежнему не верил, что у Миа хватит смелости явиться на ужин.

– Я полагаю, да, – ответил Данте.

– В смелости ей не откажешь…

– Прекрати, Ариана, – оборвал ее брат.

Ему не нравился коллективный настрой семьи на атаку – ему довелось испытать это на себе и в работе, и дома. Данте не боялся встречи с глазу на глаз ни с кем, как и не стеснялся высказывать свое мнение, но не собирался позволять родным объединяться против мачехи – как бы ее ни ненавидел.

Еще он знал, что переборщил там, в гостиной, общаясь с ней, – но эмоции били через край. Дом казался пустым без отца – и слишком тихим. В настоящем итальянском доме было бы шумно, раздавался бы плач и крики, а Миа держалась с таким достоинством, что казалось, ей абсолютно все равно.

Вот она вошла в столовую – по‑прежнему прямая и молчаливая. И очень желанная.

Место во главе стола пустовало – его намеренно никто не занял из уважения к усопшему. Когда Миа села на противоположном конце стола, на нее обратилось множество косых взглядов – но она, в конце концов, была хозяйкой дома, как бы ее за это ни презирали.

Подали вино, сделанное из винограда на плантации Романо, и зазвучали речи. Первым вступил Данте:

– Dei morti parla bene.

Миа знала, что это означает: «О мертвых – или хорошо, или ничего». Она заставила себя сделать глоток вина – для нее его вкус напоминал лекарство. Следующим речь произнес Стефано, и, хотя Миа не поняла его сути, она вежливо подняла бокал. За ним настала очередь Луиджи – и он, произнося свои слова, в упор посмотрел на нее.

– Dove c'è' un testamento, c'è' un parente.

Это означало: «При чтении завещания непременно объявятся родственники». Часто эти слова сопровождали чью‑то смерть, но прямой намек на то, что Миа имеет какие‑то корыстные побуждения, был слишком очевиден. Данте бросил взгляд на молодую вдову – но она даже не подала виду, что оскорблена резкими словами, хотя бокал не подняла. Невольно он почувствовал уважение к ее самообладанию и внезапно ощутил потребность защитить ее.

– Это верно, Луиджи. Не сомневаюсь, что завтра ты будешь присутствовать на чтении завещания. – Он обвел взглядом присутствующих. – Как и все вы.

Миа, не ожидая поддержки от Данте, ощутила благодарность к нему – но не осмелилась показать это. Странно было находиться в одной с ним комнате и разделять трапезу – вообще, в его присутствии она чувствовала себя странно.

Как только подали первое блюдо, Данте приступил к делу.

– Отец изъявил желание перед смертью вернуться домой. Катафалк прибудет в одиннадцать, и похоронная процессия отъедет некоторое время спустя. – Он бросил взгляд на Миа, и она нервно сглотнула. – Разумеется, вы последуете за катафалком на машине.

– С кем? – спросила она, с ужасом думая о том, что ей предстоит ехать одной.

– Это на ваше усмотрение – кого бы вы ни пригласили разделить с вами горе потери мужа. – Не дожидаясь ее ответа, Данте продолжил: – Я буду в машине со Стефано, Элоа и Арианой. Луиджи, – он повернулся к дяде, – ваша семья последует за нами.

– Конечно, мама тоже должна быть в похоронной процессии, – заметила Ариана.

– Ариана, – слегка нетерпеливо прервал ее Данте, – она так нервничает, что ей это будет не по силам. Когда процессия прибудет в церковь, она встретит нас там.

– Но это несправедливо, ведь она была его…

– Довольно! – резко произнес Данте.

Ариана не выдержала – и, бросив вилку, выбежала из‑за стола, а потом вызвала машину, чтобы уехать к матери. После ее бегства за столом воцарилось молчание.

Данте отодвинул блюдо с пастой и отказался от предложенного вина, потребовав взамен бренди.

– Процессия медленно проедет по территории поместья, – пояснил он. – Сначала к конюшням, а потом по частным виноградникам и владениям, наконец, сделает круг по маковым полям. Это будет сделано для того, чтобы прислуга могла отдать дань уважения усопшему, прежде чем они отправятся в церковь.

Процессия будет долгой, подумала Миа, даже несмотря на то, что большая часть земли, что их окружала, принадлежала компании, частные владения Рафаэля включали дома прислуги, озеро и маковые поля. Она внутренне содрогнулась при мысли о том, что придется ехать одной за катафалком, – и всеми силами постаралась отогнать воспоминания о похоронах родителей.

На время за столом воцарилось молчание – для Миа это было настоящей пыткой. В какой‑то момент она ощутила руку Сильвии на своем плече и, подняв глаза, благодарно улыбнулась ей. Данте не преминул это отметить – он вообще замечал не раз, что прислуга боготворит Миа, и это было для него загадкой. Разумеется, это не показывалось в открытую, но подобные маленькие жесты свидетельствовали о глубоком уважении и даже любви. Бросив взгляд на Миа, Данте подумал, что она вовсе не выглядит заплаканной – лишь губы немного припухли. Интересно, она пролила хоть одну слезинку?

Словно почувствовав что‑то, Миа подняла глаза – и Данте понял, что не может не смотреть на нее и что в его взгляде вовсе не читается неодобрение – скорее наоборот… Миа смотрела на него словно завороженная, плохо понимая, что происходит вокруг. Кажется, кто‑то вновь наполнил ее бокал, что‑то говорила Элоа, но ей казалось, что они с Данте одни за столом. И это после двух лет попыток игнорировать его и держаться холодно‑отстраненно, не замечать то странное чувство, что неизменно пробуждало его присутствие – покалывающее возбуждение, до этого ей незнакомое. Вот и сейчас волна тепла распространилась с щек к шее и ниже, к груди… ей не сиделось на месте, хотелось поднести руку к губам, что, казалось, горели и выдавали ее с головой. Желая, чтобы Данте отвернулся, Миа не могла оторвать от него глаз – впервые с момента их встречи отвечая на его взгляд. Первым опомнился он – и, отводя глаза, подумал: «Ах, Миа, ты вовсе не такая чопорная, какой желаешь казаться».

Подали второе – молочного поросенка – и к этому моменту атмосфера за столом накалилась невероятно. Миа испытывала непреодолимое желание последовать за Арианой и спасаться бегством, но ограничилась тем, что попросила себе положить ей меньше, чем остальным.

– Где будет сидеть в церкви Анджела? – спросила жена Луиджи.

– Где захочет.

– На какой скамье? – настойчиво уточнил Луиджи. – Конечно же, дети усопшего должны сидеть впереди вместе с матерью.

– Впереди будет сидеть Миа, – сказал Данте. – По правилам этикета бывшая жена должна держаться в стороне. – Про себя он подумал, что мать, конечно, не из тех, кто будет неукоснительно соблюдать это правило. Она будет восседать за спиной Миа, всем своим видом показывая, как ее оскорбили, – и на миг в нем зародилось сочувствие к молодой вдове. Пришлось приложить усилие, чтобы отодвинуть подобные мысли вглубь сознания и перейти к обсуждению завтрашней церемонии. – Отца похоронят здесь у озера, церемония будет очень недолгой, и на ней будут присутствовать дети и… – Данте нервно запнулся, – его вдова. Потом все вернутся сюда, где будут поданы напитки и закуски… Затем прочитают его завещание. – Он сделал глоток бренди, и Миа, не в силах есть, отложила вилку, в молчании уставившись в тарелку. – Забыл сказать, – продолжал Данте спокойно. – Я прочитаю надгробную речь. Миа, – внезапно обратился он к девушке, и она вздрогнула от неожиданности. – Я спрашивал всю семью о том, что они хотят туда включить, а теперь спрашиваю вас: вы хотите, чтобы я что‑то добавил?

Миа не ожидала того, что ей предложат внести какую‑то лепту в последнее слово, что будет сказано над умершим, и не знала, как ответить так, чтобы не оскорбить чувства тех, кто любил Рафаэля по‑настоящему, – в конце концов, она понимала, что их брак был лишь фикцией.

– Миа? – повторил Данте более настойчиво.

Не осмеливаясь поднять на него глаза, Миа ответила:

– Я уже сказала все, что хотела, вашему отцу. Уверена, написанная вами речь идеальна.

– Так вы не хотели бы ничего добавить? – уточнил Данте.

Миа замешкалась, и на какое‑то время за столом воцарилось молчание, что было нарушено скрипом отодвигаемого стула. Луиджи, поднявшись, окинул ее взглядом, в котором читалось столько презрения, что казалось, он вот‑вот выплеснет вино из своего бокала ей в лицо, а затем сказал:

– Я пойду в церковь, там должно быть теплее, чем здесь, несмотря на открытые двери.

– Мы тоже пойдем, – произнес Стефано, вставая и жестом приглашая Элоа присоединиться к нему. Быстро взглянув на Миа, он посмотрел на брата: – Ты идешь, Данте?

– Мне еще нужно кое с чем разобраться, – ответил Данте.

– Тогда я приду позже, чтобы забрать тебя на ночную службу.

Оставшиеся члены семьи решили, что не будут ждать подачи десерта, и начали вставать из‑за стола. Миа услышала, как кто‑то вполголоса сказал нечто нелицеприятное в ее адрес, – были и комментарии на итальянском относительно того, что молодая вдова не очень‑то горюет и не пролила ни одной слезинки, а также не нашла добрых слов для ушедшего в лучший из миров мужа. Сидеть остался лишь Данте.

– Что ж, все прошло хорошо, – сказала Миа, и голос ее был неестественно пронзительным, а вымученный смешок – полным отчаяния.

– Это ни при каких условиях не могло пройти хорошо, – возразил Данте, подняв на нее свои темные глаза. – Понятия не имею, о чем думал отец, пожелав, чтобы мы ужинали все вместе.

– Я тоже, – призналась Миа, все еще не осмеливаясь взглянуть на него и нервно крутя в руках салфетку. – Данте, я не имею ничего против того, что ваша семья будет сидеть впереди – со мной или нет, я могу отсесть дальше…

– Нет, – прервал ее Данте, – не отсядете. Я поговорю с матерью. Но, Миа, сейчас я откровенен как никогда, обычно выступления с речью даются мне легко, но сейчас я понятия не имею, что говорить. Сказать, что вы были счастливы эти последние годы? Или что отец наконец встретил любовь всей своей жизни? – Он в отчаянии вскинул руки. – Неужели вам и впрямь нечего сказать?

Миа помолчала. Все, что Данте только что сказал, прозвучало бы как жестокая насмешка над его семьей. Поэтому, ненавидя себя, она произнесла:

– Я же говорила, все, что хотела, я уже сказала вашему отцу.

Ответом ей был его взгляд, в котором читалось такое презрение, что, казалось, оно было осязаемо. Внезапно она поняла, что ни о каком десерте не может быть и речи.

– Прошу меня извинить, – произнесла Миа, кладя салфетку.

– Разве вам требуется мое разрешение, чтобы выйти из‑за стола, Миа? – ответил Данте. – Прошу вас, уйдите.

Она устремилась вверх по лестнице к себе в комнату – и очень пожалела о том, что не отдала заранее распоряжение принести ужин туда. Она вообще привыкла проводить вечера в одиночестве в своей лимонной комнате. И сейчас, приняв душ и надев ночную сорочку, Миа легла в постель, с ужасом думая о предстоящих завтра похоронах. В памяти всплыли картины с похорон родителей – и, как бы она ни старалась задвинуть эти воспоминания подальше вглубь сознания, при мысли о том, что она поедет одна за похоронным катафалком, начинала кружиться голова. Неплохо бы было выпить горячего чаю, но, пока Данте не ушел, о том, чтобы спуститься, не может быть и речи. А как бы ей ни хотелось, чтобы он ушел, она боялась оставаться ночью одна – с того самого момента, как Рафаэль покинул ее. Она, чопорная леди Миа, боялась привидений. Конечно, Сильвия с мужем жили в коттедже неподалеку, и им можно было позвонить, но Миа никогда не побеспокоила бы их по столь глупой причине. Однако решила, что сегодня ее последняя ночь в этом поместье – она просто не сможет здесь жить, зная, что Рафаэль похоронен на этой земле. Чемоданы ее были упакованы, и завтра после прочтения завещания Миа собиралась уехать навсегда. К тому же семья Романо так хочет этого.

Так она и лежала, тщетно стараясь читать, однако мысли улетали далеко от книги; наконец, услышав, как пришел Стефано, чтобы забрать Данте на ночную службу, отложила книгу. Вот закрылась парадная дверь, послышался звук колес, отъезжающих по гравию, и только тогда Миа надела пеньюар и вышла из комнаты и направилась вниз, включая свет повсюду на своем пути и шарахаясь от каждой тени. Открыв дверь кухни, она обнаружила Данте, сидящего в абсолютной тишине и держащего в руках бокал бренди.

– О! – воскликнула Миа, судорожно запахнув пеньюар. – Я думала, вы уехали.

– Нет, я решил не являться на службу, – ответил Данте, удивляясь тому, что пытается объясниться, – никогда и ни с кем он этого не делал. – Я только что сказал Стефано, что уже видел отца в день его смерти – не хочу повторять этот скорбный опыт.

Миа кивнула. Она вообще не могла понять, каково это – провести у открытого гроба всю ночь.

– Я хотела что‑нибудь выпить. Вы хотите?

Данте покачал головой, но, вспомнив, что им предстоит провести завтра весь день в обществе друг друга, ответил более вежливо:

– Нет, спасибо. Я намеревался отправиться в отель. А кстати, завтра ожидается небольшая перемена в планах. Стефано настоял, что Элоа должна прийти на похороны.

– Разумеется, – отозвалась Миа, но осеклась, заметив явное неодобрение на лице Данте. – Что, вы ее недолюбливаете?

– Какое, к черту, это имеет значение?! Дело в том, что отец хотел бы видеть своих детей, а не всяких проходимцев.

– Вряд ли ее можно так назвать, – заметила Миа. – Они со Стефано помолвлены.

– Будем надеяться, что Роберто составит надежный брачный контракт.

– Вам не приходило в голову, что они любят друг друга?

– Если так, я им не завидую: любовь приносит одни лишь проблемы.

– Вы чересчур циничны.

– И это говорит молодая вдова накануне похорон мужа!

Миа хотелось бросить ему какое‑нибудь ругательство, но она лишь отвернулась и промолчала. Данте, наблюдая, как она готовит чай, заметил, что руки ее дрожат, это его удивило. Впрочем, как и тот факт, что она не обращается за помощью к прислуге. Если он и представлял себе, как Миа пьет чай, то перед взором его вставала картина: вот она сидит в постели и звонит в колокольчик. Прежде чем его воображение развернуло перед ним малейшие детали, включая то, во что она одета, он одернул себя. Он не мог не обратить внимание на то, что Миа явилась на кухню в пеньюаре, под которым угадывались женственные очертания ее фигурки. Данте обнаружил, что ему труднее сдерживать подобные мысли – с момента смерти отца собственноручно наложенные правила начали давать сбой.

Данте бросил взгляд в окно – но такая темень стояла за ним, что стекло было словно зеркало, и в нем он внезапно поймал взгляд Миа.

– Данте, я не хочу ехать во главе процессии, – обратилась она к нему.

– Смелое заявление, – ответил он. – Вы его вдова!

– Но я не хочу ехать в одиночестве.

– Тогда где же ваши родные и друзья? – начал было Данте, но тут же остановился, вспомнив то немногое, что рассказывал ему отец: отец и мать Миа погибли. Не желая, однако, поддаваться чувству вины, он продолжал: – Вы же настаиваете на том, что ваш брак был настоящим, – почему же рядом нет никого, кто мог бы вас поддержать? Или, может, они устали от ваших игр? У вас есть брат, – заметил он, – но его не было на свадьбе, и его нет сейчас, а я помню, в прошлом году вы уезжали на его свадьбу. Может быть, вы переживаете о том, что, будь он здесь, ваша ложь будет раскрыта?

Миа промолчала. Данте встал, по‑видимому собираясь уйти, но задержался.

– Это не наказание, это любезность, что семья Гамильтон будет ехать во главе процессии. Не моя вина, что с вами рядом никого не будет в такой момент.

Тут Миа отвернулась от стекла, в которое до этого момента смотрела, и встретила взгляд Данте в упор.

– Вы надеетесь, что местные жители закидают меня тухлыми фруктами? – спросила она.

В ее глубоких синих глазах появились слезы – это было первой эмоцией, что Данте увидел за сегодня, даже скорее с момента их встречи, – и это его тронуло. Однако он не желал поддаваться жалости – тем более что все более выраженным становилось желание шагнуть ей навстречу и заключить в объятия. Чувствуя, что слабость нарастает, он бросил язвительно:

– На что вы надеялись, Миа, что мы войдем в церковь вместе, как одна семья? Не смешите меня. – Помолчав, он добавил: – Берите свой чай и уходите.

Однако тут же понял, что перегнул – в конце концов, он не мог распоряжаться ею.

– Прошу прощения, делайте что хотите, уйду я.

– Все хорошо, я сейчас поднимусь к себе, – произнесла Миа, забирая поднос с чаем.

– Мы выезжаем завтра в одиннадцать, – сказал Данте.

– Да.

Повернувшись, Миа натянуто улыбнулась, встретившись с ним глазами, – и на миг между ними вновь промелькнуло что‑то, напоминающее тот взгляд за столом. Губы Данте, обычно пухлые и яркие – единственное пятно цвета в его лице, – побелели, а щека непроизвольно дернулась. Конечно, от презрения, подумала было Миа, но что‑то подсказывало ей, что причина была в другом. Внезапно она вспомнила, что под платьем на ней нет ничего – грудь, казалось, вот‑вот вырвется из декольте, и все тело буквально наливается желанием. Это было так необычно – словно двери тюрьмы, куда она однажды сама себя загнала, медленно открываются все шире.

– Доброй ночи, – выдавила она и побежала вверх по лестнице, едва не уронив поднос. Дыхание она перевела лишь у себя в комнате за закрытой дверью.

Позабыв про чай, Миа упала на кровать, все еще тяжело дыша. Подумать только, она, известная своей выдержкой, всегда холодная и чопорная – буквально сгорает от желания, неизведанного прежде, до встречи с Данте. Как долго она считала себя какой‑то неправильной из‑за отсутствия интереса к сексу. Даже будучи подростком, слушала разговоры своих одноклассниц, их сплетни про мальчишек и изумлялась. Неловкие попытки матери рассказать о некоторых фактах своей жизни вызывали у нее отвращение. Для себя она решила, что отношения и все, что с ними связано, – не для нее. Странным образом она не могла найти причины для подобных ощущений – казалось, она просто не способна влюбиться. Пытаясь разжечь в себе страстность, Миа сходила пару раз на свидания, но обнаружила, что не может вынести даже поцелуев – и помыслить не в силах ни о чем другом. Брак с Рафаэлем, с одной стороны, стал возможностью оправиться от семейной драмы, а с другой – подарил шанс временно позабыть о проблеме, которую в другом случае необходимо было бы решать. Ведь они с мужем договорились о том, что в их браке не будет интимных отношений.

Однако не успели они заключить брачный договор, как Миа обнаружила, что все же способна на сильные чувства – хоть огонек этот и тлел глубоко в ее душе. Прошло всего несколько дней с того момента, как она начала изображать секретаря Рафаэля – и тщательно сгенерированные ими же самими сплетни едва начали расходиться, как в офисе появился Данте Романо. Стоило Миа увидеть его всего лишь на миг – и она поняла, чего до сих пор избегала и не понимала. Его темные глаза гипнотизировали, а от низкого глуховатого голоса где‑то внизу живота пробегали мурашки. Даже аромат его парфюма запомнился Миа, и теперь его она ассоциировала исключительно с Данте. Услышав тогда от него вопрос о том, кто она, Миа вздрогнула и застыла, чувствуя, как разгоряченное лицо ее заливает румянец. Тогда она впервые пожалела о том соглашении, что они заключили с Рафаэлем и на которое согласилась Анджела. Пожалела и даже подумала, не отказаться ли ей от замужества, но это было уже невозможно, ведь выплаченный аванс она успела потратить.

Миа тогда решила, что это запоздалая первая любовь, которую ей не довелось испытать, будучи подростком. Однако, несмотря на активные попытки позабыть о странном чувстве, оно все росло – и вот превратилось во всепоглощающее пламя. Вот и сейчас она, вспоминая Данте и взгляды, которыми они обменивались, хотела закрыть глаза и представить его губы на своих губах… интересно, где он сейчас – может быть, в своей комнате на втором этаже? Если бы он был здесь сейчас с ней…

Нет! Нет, нет. Думать так неправильно, напомнила себе Миа, ведь Данте презирает ее. Осталось лишь пережить завтра – и можно снова стать прежней Миа Гамильтон, вернуть себе собственную жизнь и больше не быть женой напоказ. А главное, никогда больше не видеть Данте Романо.

Небо окрасилось в розовый цвет, и Миа, едущая верхом на коне к дому, подумала, что день будет снежным. Она скакала на Массимо – красивом черном жеребце Рафаэля, которого часто брала после того, как хозяин стал слишком слаб для верховых прогулок. Он был огромным, но очень воспитанным и покладистым – а сегодня казался грустным.

– Они знают, когда что‑то не так, – сказал Миа старший конюх, принимая лошадь.

– Да, думаю, так.

Ей подумалось, что и сам мужчина выглядит опечаленным и озабоченным – как и вся прислуга в последние месяцы жизни Рафаэля. Сегодня они узнают, какое будущее их ждет. Миа и сама не знала, какое решение принял ее усопший муж – наверное, резиденция отойдет по наследству его детям, но вряд ли кто‑то из них будет здесь жить. Скорее станут заезжать, как и во все остальные резиденции семьи Романо, раскиданные по всей Европе. Жаль, подумала Миа, идя к дому и крутя в руках орхидею на длинном стебле, сорванную на прогулке, – дом заслуживает настоящих хозяев, что будут любить родные стены.

Войдя, она устремилась к себе в лимонные комнаты, стены которых окрасил в нежный оттенок мягкий коралловый рассвет. Она знала, что члены семьи Романо уже начали приезжать, и намеревалась оставаться у себя до последней минуты. Приняв душ, она встретила Сильвию с подносом, на котором был завтрак.

– Кастелло летят во Флоренцию, а потом возьмут вертолет оттуда – они попросили разрешения на приземление на вертолетной площадке. Данте отказал им и сказал, что она только для членов семьи, но Джиан Де Люка только что посадил вертолет! – Сильвия многозначительно подняла брови. – Он ведь герцог.

– Не знала.

– Он не пользуется титулом. Но дело в том, что Джиан не член семьи.

Это Миа уже знала. Джиан был другом Данте и присутствовал на свадьбе ее и Рафаэля – ему принадлежал отель в Риме «Ла Фьорделиз», где и проходила церемония. Он имел репутацию еще большего повесы и донжуана, нежели Данте.

– Это оскорбление для Кастелло, – объясняла Сильвия. – Вертолет Джиана украшен золотой эмблемой отеля на хвосте – его легко узнать. – Она тихонько хихикнула. – На итальянских похоронах без скандала никак. Но Данте держит все под контролем.

Хорошо, подумала Миа, хоть кто‑то может контролировать происходящее. Она же, в отличие от Данте, не могла справиться даже с собой. Ожидая предстоящий день, она буквально дрожала и чувствовала, как голова противно кружится, несмотря на принятые таблетки от укачивания и завтрак, съеденный через силу. Из головы не шли воспоминания о том, как точно так же плохо ей было на похоронах родителей – хотя тогда значительную роль сыграла глубина ее горя и отсутствие аппетита. Нет уж, мрачно думала Миа, сегодня она не позволит себе так распуститься. Да и потом, сейчас все совсем по‑другому, и она провожает не столь близкого человека – однако черная одежда, ожидающая своего часа, печаль, буквально витающая в воздухе, нагнетали атмосферу и заставляли вспоминать то ужасное время.

Был март, и Миа должна была начать новую работу, но прежде они с семьей отправились в отпуск в Нью‑Йорк. Там они прекрасно провели время, посетив настоящий бродвейский мюзикл и увидев немало интересных достопримечательностей. В последний день отец взял напрокат машину – хотя Миа не рекомендовала ему это делать, вспомнив, как они едва не погибли во Франции, выехав на встречную полосу. Однако Пол Гамильтон не послушал дочь, а мать, Коринна, лишь смеялась над ее страхами. Дело было ранней весной, часы еще не перевели вперед, и на обратном пути в отель над дорогой сгустились сумерки. Отца ослепили встречные огни другого автомобиля, и он, съехав с полосы, врезался в него. Родители погибли на месте, брат серьезно пострадал, а Миа… зажатая в машине, была вынуждена полчаса ждать помощи. Так, по крайней мере, написали в газетах. Она потом перечитывала их много раз – как и нескончаемые счета от клиник. К счастью, она была застрахована – страховку купила себе вместе с билетами. У родителей была годовая страховая программа, потому их похоронили за госсчет. Но Майкл, брат Миа, о страховке не позаботился. Настали тяжелые дни – словно Миа было мало потери обоих родителей. Дом пришлось продать – но даже это не покрыло всех расходов на лечение Майкла, включая вызов бригады, три месяца в больнице и перелет домой со специальными предосторожностями, – брат так и остался парализованным до пояса. Так они оказались по уши в долгах, а у Майкла началась депрессия. Миа позабыла о той работе, на которую должна была выйти, и обратилась в компанию Романо в лондонском офисе, попутно работая над усовершенствованием своего итальянского в надежде получить повышение. Каждый день она навещала брата и решала вопросы с жильем. В какой‑то момент заботы ее сломили – ее одолевало горе, страх и гнев. Гнев на отца за то, что не послушал ее, на мать, не поддержавшую дочь, на брата, у которого не хватило мозгов поехать в путешествие со страховкой – конечно, он заплатил за свою глупость чудовищную цену, так что злиться на него было бы верхом бессердечия.

И Миа держала все в себе – до поры до времени, пока, в один ужасно загруженный работой день, не сорвалась. Ей позвонил очередной кредитор, и ее буквально охватила паническая атака. Как раз в этот день в офисе оказался Рафаэль. Увидев девушку, он остановился и спросил:

– Дорогая, что случилось?

Миа была глубоко тронута тем, что, несмотря на собственные проблемы – а в то время Анджела попросила у него развод, не зная о том, что муж серьезно болен и проходит курс реабилитации, – Рафаэль нашел в себе силы поинтересоваться ее ситуацией. И она рассказала – не все, но созналась в том, что находится в тупике. И вот с момента того разговора прошло уже два года, а она готовится к похоронам Рафаэля, ставшего для нее близким человеком. Но самое странное то, что она должна бы горевать по тому, кто так помог ей и ее семье благодаря своему доброму сердцу, но единственное, что мучает ее сейчас, – это паника при воспоминаниях о том, как она оказалась зажата в покореженном автомобиле. Словно наяву она слышала голос матери с пассажирского сиденья – мама окликнула ее и сказала, что любит… попросила держаться, ведь скоро прибудет помощь. Все газеты писали, что родители Миа погибли в момент аварии, – и она снова и снова перечитывала эти статьи, не веря тому, что было в них написано. Ей было страшно – не просто страшно, ее охватывал ужас. Чей голос слышала она в те последние минуты крушения? Миа не боялась темноты, будучи маленькой, но сейчас начала – в темноте таились призраки, в которых она тоже когда‑то не верила.

– Соберись, Миа, – приказала она самой себе и, покончив с завтраком, оделась для похорон.

Черное белье, черные колготки – кто‑то, возможно, сочтет их слишком прозрачными, но тут уж ничего не поделать, их Миа приобрела онлайн. Платье из мягкой шерсти, купленное во Флоренции, – от самого ворота до подола оно застегивалось на крохотные жемчужные пуговки. Глупо, подумала она, выбирать такой неудобный вариант сейчас, когда руки и без того трясутся. Наконец, последняя пуговица была застегнута. Она не стала рисковать и красить ресницы тушью, несмотря на то что нечасто плакала, – к чему бросать вызов самой себе. Волосы, уложенные в простой узел, и два кольца – помолвочное и обручальное, которые она сегодня снимет, – дополнили образ.

На часах было одиннадцать, и, взяв в руки орхидею, сорванную на прогулке, Миа нехотя вышла из уединения своей комнаты. Бросив взгляд в холл, она поняла, что внизу собрались все родные Рафаэля, все как один одетые в черное. Стоял приличествующий случаю тихий гул голосов. К счастью, среди присутствующих не оказалось Анджелы, которая недавно объявила, что ноги ее не будет в этом доме, «пока здесь будет эта шлюшка». Миа полагала, что она сделает исключение и появится на чтении завещания. Подумать только, ведь это именно Анджела заварила всю эту кашу, но тем не менее решила выступить в роли жертвы и сыграла ее просто превосходно.

Данте, увидев Миа, спускающуюся по лестнице, объявил по‑английски:

– Ах, вот и моя мачеха.

В голосе его послышалась издевка, но Данте не сделал ничего, чтобы поумерить свой сарказм, – в конце концов, только так он мог держать под контролем свои неожиданные чувства к девушке. Ему приходилось постоянно напоминать себе о том, что Миа разрушила его семью – как и то, что она запретный плод.

От него не ускользнул сердитый взгляд синих глаз Миа – и он отметил, что за последние два года не замечал проявлений ее характера. Миа же с трудом сдержала вспышку гнева – и смогла это сделать, лишь напомнив себе о том, что осталось пережить лишь этот день, и она будет свободна.

Ариана демонстративно повернулась спиной к мачехе, и Данте это заметил. Отметил он и то, какой бледной и одинокой казалась Миа, стоящая посреди холла, – и ему не понравилось то, что в душе его что‑то откликнулось ей навстречу. Предложив гостям пройти к машинам, он еще раз напомнил себе о том, что должен презирать молодую вдову своего отца.

Миа уже давно оставила скорбящую семью и у себя в комнате упаковывала последние вещи. Сняв обручальное и помолвочное кольца, она положила их к себе в сумочку и напоследок окинула взглядом свою любимую лимонную комнату – как не хотелось ее покидать! Но делать нечего. Заслышав шум последнего удаляющегося автомобиля и поняв, что гул голосов внизу стих, она позвонила, чтобы горничная помогла ей отнести сумки вниз. Однако на звонок никто не явился. Спустившись по лестнице, Миа увидела Данте, который, очевидно, остался последним из гостей.

– Где персонал? – спросила она.

– Я их отпустил на сегодня – генеральная уборка начнется завтра, – ответил он. – Для них день сегодня тоже был длинным и полным эмоций. Не переживайте, – добавил он. – Я уезжаю в отель, так что вскоре дом останется в вашем распоряжении.

– Вы не должны ехать в отель, Данте.

Уголок его рта дернулся.

– Вас никто не торопит, Миа, вы можете не покидать дом еще три месяца, а за это время наточить коготки.

– Понятия не имею, о чем вы. Я не собираюсь оспаривать свои права на дом – и мне не нужны три месяца, я уезжаю сегодня. Дом ваш.

Данте посмотрел на нее молча, словно ожидая еще какой‑то информации, но Миа ничего не говорила. А он растерялся – ведь она вела себя совсем не так, как он ожидал, отказываясь биться за право хотя бы оставаться в доме положенное время. И вот уже когда она сделала шаг назад, Данте внезапно нашел слова.

– Станете искать следующего?

– Следующего? – подняла брови Миа.

– Да, другого глупого старика.

– Вам не понять.

– Глупого старика, который разрушит семью и репутацию только ради того, чтобы быть с вами.

– Ваш отец не был глупцом, – возразила Миа. – И он не был стариком – ему едва исполнилось пятьдесят.

– Для вас он был староват, – ехидно ответил Данте, хотя и понимал, что гнев его вызывал вовсе не тот факт, что отец выбрал себе неподходящую по возрасту партнершу, – дело было в том, что он выбрал именно ее – женщину, при одном взгляде на которую в нем просыпалось такое желание, что последние два года стали каторгой.

– О, прекратите, – раздраженно протянула Миа, и внезапно до нее дошло: она свободна! Осталось лишь уехать, и она больше никогда не увидит никого из рода Романо – и ей не придется мириться с насмешками несносного Данте. Осталось лишь спустить вниз сумки – и дело с концом.

Но тут Миа опрометчиво решила, что напоследок выскажет все, что у нее наболело. И Данте с удивлением смотрел на нее, приближающуюся к нему, – глаза ее гневно сверкали, и на лице, обычно непроницаемом, впервые за все время можно было прочесть какие‑то эмоции.

– Вы ничего не знаете, Данте. Глядя на меня, вы видите шлюху – и осуждаете меня, но сами не без греха. Сами‑то спите с женщинами за деньги.

– Я никогда в жизни не платил им.

– О, умоляю вас! Полагаете, они бы были рядом, если бы не ваше богатство? Если бы вы не купали их в бриллиантах, не селили в роскошных отелях – вам лучше знать, какие еще пункты есть в вашей обязательной программе Данте Романо.

– О, они были бы со мной, – невозмутимо отозвался Данте, встретившись взглядом с Миа, и в голосе его не было ни тени сомнения, что едва не сбило Миа с толку.

– Нет, – твердо ответила она. – Вы им нужны только из‑за денег – украшений, подарков, – вряд ли им так уж нравится ваша манера обращения…

– Отчего же, я могу быть очень нежен, когда захочу, – возразил Данте. – А если дама настаивает, могу быть, напротив, напорист.

Что‑то словно щелкнуло у Миа в голове, когда она представила себе эту картину. Тем временем Данте взял ее руку в свою и бросил на нее беглый взгляд.

– Вижу, вы быстро сняли кольца, – поднеся ее руку к губам, он поцеловал кончики пальцев.

Прикосновение его губ вызвало в ней такую сильную ответную реакцию, что Миа поразилась собственным ощущениям: словно ток пробежал по телу, неся приятное удовлетворение.

– Видите, дорогая мачеха, я могу быть нежен…

– Прекратите меня так называть! – пронзительно выкрикнула Миа, но Данте, не слушая ее, сунул в рот ее палец и лизнул его – потом поцеловал ладонь.

– Почему? – произнес он, не переставая прикасаться к ее руке губами. – Так смущает то, что мое присутствие вас заводит? – Положив ладонь Миа себе на грудь, он продолжил: – Вам было стыдно сидеть в столовой и хотеть меня?

– Ничего подобного! – задыхаясь, воскликнула Миа, но улыбка Данте сказала ей: он знает, что она лжет. – Ничего подобного, – повторила она уже умоляющим тоном, понимая, что проиграла эту битву.

– Ну так уходите, дорогая, не играйте с огнем.

Да, она должна уйти, подумала Миа, повернуться и бежать… вот только откуда в ней это дикое, неукротимое желание, почти физическая боль – она словно играла с огнем, и обжигающее его пламя ее лишь заводило, хотя она в полной мере осознавала опасность. Встретившись глазами с Данте, она не могла отвести взгляда… а под рукой ее мерно билось его сердце. Рука его скользнула по ее щеке, шее, но вместо того, чтобы продолжать, Данте спросил:

– Чего же ты хочешь, Миа?

– Чтобы все это поскорее закончилось.

– И меня, – парировал он.

– Никогда не видеть тебя.

– Но ты стоишь рядом и не уходишь.

– Да.

Тогда Данте склонил голову и поцеловал Миа – теплые губы его медлили, а языком он раскрыл ей рот. Прежде Миа редко доводилось кого‑то целовать – и обычно это не приносило ей удовольствия, сейчас же все было абсолютно иначе. Борясь с собственными мыслями о том, что нужно стыдиться своего поведения, что разумнее оттолкнуть Данте и уйти, Миа не могла устоять перед соблазном. Отстранился Данте.

– Ты все еще не уходишь, – прошептал он.

Приподняв локоны Миа, падающие ей на шею, Данте склонился, чтобы поцеловать ее снова.

– Данте… – Миа едва могла говорить, чувствуя, как крепко прижимают ее сильные руки и как упирается ей в живот его вставший член.

– Уходи же, ну, – шептал Данте, расстегивая крохотные пуговки ее платья. – Иди, прежде чем мы сделаем то, о чем пожалеем потом.

– Не хочу, – призналась Миа, едва не плача от собственной откровенности.

Именно Данте потревожил Миа и напомнил, что их неожиданная вспышка страсти может иметь последствия – до его звонка она об этом и не задумывалась. Несколько недель после ее перелета из Италии в Англию было тихо – а Миа жила в своей маленькой квартирке, унаследованной от Рафаэля. Во время ее отсутствия за домом приглядывала Джемма, жена Майкла. Вернувшись, Миа обнаружила чистые проветренные комнаты и минимальный набор продуктов. Однако она устремилась прямиком в спальню и легла, не снимая верхней одежды, на кровать. Ее раздирали самые разные чувства – с одной стороны, шок от того, что произошло между ней и Данте, а с другой стороны – словно какое‑то удовлетворение, потому что ей было очевидно, что иначе ситуация и не могла развернуться, ведь уже давно в их отношениях заметно было напряжение. Еще ее огорчало то, что она ничуть не сожалеет о происшедшем – несмотря на слова, сказанные Данте в ответ на его вопрос о том, стоила ли игра свеч, – и повторила бы все в точности так же при случае.

Приняв душ, Миа оделась и поклялась себе, что позабудет о ночи, проведенной с Данте, – а потом отправилась навестить брата и его жену. Майкл познакомился с ней по возвращении в Англию вскоре после несчастного случая – Джемма была физиотерапевтом, и долгие часы реабилитации, проведенные в ее компании, сделали свое дело. Майкл начал все чаще упоминать имя Джеммы в беседах, и это не ускользнуло от Миа – а потом она познакомилась с новой подругой брата. Вскоре после этого Майкл сказал ей о том, что они с Джеммой любят друг друга. Молодой паре пришлось преодолеть немало препятствий, но Джемма была настроена весьма решительно – и отношения определенно пошли на пользу Майклу, который благодаря им вынырнул из депрессии. Когда Миа выходила замуж за Рафаэля, брат поддержал ее, не осознавая, однако, что этот шаг она делает исключительно ради него. Сейчас же он часто повторял: «Миа, тебе не следовало это делать». Миа в ответ на эти слова лишь стискивала зубы, хотя ей отчаянно хотелось напомнить брату, что, оформи он страховку, этих жертв не было бы. Гнев ее все еще тлел в ней, не находя выхода, – ведь Миа понимала, что Майкл уже заплатил за свою глупость сполна. Поэтому она лишь улыбалась и продолжала платить по счетам. Наконец, когда они с братом избавились от долгов и могли начать жизнь заново, Миа принялась искать работу. Так стоила ли игра свеч? Сейчас, наедине с собой, она могла, наконец, честно ответить на этот вопрос. Да – она снова стала прежней Миа Гамильтон, и здесь, в Лондоне, ни одна живая душа понятия не имела, кто она такая.

Получив по почте приглашение на ежегодный благотворительный бал Романо, Миа долго разглядывала его, не зная, что делать. С одной стороны, она бы с радостью вновь увидела Данте – но стоило представить, что кто‑нибудь узнает о ночи, проведенной ими вместе сразу после похорон Рафаэля, ей становилось плохо. И потом, теперь, узнав, что такое подлинная страсть и удовольствие, Миа хотела больше… поймав себя на этих мыслях, она раздраженно сунула приглашение в ящик, стараясь не думать о том, кто с такой легкостью пробудил в ней огонь желания.

В тот день она возвращалась домой с собеседования – весьма довольная его результатами, – когда зазвонил телефон. В трубке раздался голос Данте – он по‑итальянски поприветствовал Миа, – и она встала как вкопанная, отчего несколько людей, шедших следом, едва не врезались в нее на ходу.

– Данте, – произнесла она, стараясь говорить ровно и не выдавать радости, что охватила ее при одном звуке его голоса. – Как дела?

– Я и сам звоню с этим вопросом.

– Ко мне? – Миа в замешательстве принялась припоминать, не забыла ли она какой‑то важной даты, например, годовщины со дня смерти Рафаэля. – У меня все хорошо, а что?

Однако Данте отрывисто бросил:

– Просто хотел убедиться, что после наших утех не произошло ничего экстраординарного.

– Нет, – сказала Миа. – Разумеется, нет. Все в порядке.

– Отлично, – отозвался Данте. – Просто хотел удостовериться.

И он отключился – но в душе Миа уже поселилось беспокойство. Она снова встала на самой дороге, внезапно вспомнив кое‑что. Фармацевт в итальянской аптеке предупредил, что таблетка задержит цикл на неделю… но прошло уже больше времени. Прокляв в душе Данте, который заставил ее нервничать, Миа отправилась в аптеку и купила тест на беременность. Он оказался положительным – как и второй… а потом она посетила врача, который подтвердил беременность и сказал, что ребенок родится примерно седьмого октября.

– Но я приняла таблетку экстренной контрацепции…

В ходе беседы с врачом Миа вспомнила, что во время полета домой самолет попал в зону турбулентности, и ей стало плохо – не в первый раз, она никогда не чувствовала себя хорошо в воздухе. Просто обычно, путешествуя на длинные дистанции, она принимала лекарства от укачивания – но в тот день, точнее, в ту ночь, произошло слишком много всего – и она позабыла о предосторожности. Надо же было забыть о лекарстве именно в тот момент! Конечно, она улетала из Италии очень поспешно, и из головы не шли мысли о том, что произошло между ней и Данте… в голове хватало мыслей, помимо желания избежать беременности. И вот она беременна.

Так стоила игра свеч? Миа снова и снова задавала себе этот вопрос и уже много дней подряд отвечала на него отрицательно. Ее раздирали на части страх, даже скорее ужас, и желание повернуть время вспять, чтобы ничего этого не было. Но февраль сменился мартом, потом настала годовщина со дня смерти родителей – и вот Миа лежала на кровати, с удивлением и болью констатируя факт: все необратимо изменилось, и ей пришлось пройти долгий путь, от аварии и горя, от необходимости заботиться о брате, до знакомства с Данте, который пробудил в ней неизведанные доселе чувства – и вот теперь их связывает общий ребенок. Так, может, все это было не зря… Все чаще и чаще Миа задумывалась о маленькой жизни внутри. Не говоря уже о скандале, что разразится, если общественность узнает правду, ей предстоит как‑то сообщить новость Данте. Вот тут Миа не питала иллюзий: он не будет рад услышать ее. Она знала, что совет директоров не раз увещевал его поумерить пыл и пощадить собственную репутацию в многочисленных любовных похождениях. Однако Данте не имел ни малейшего желания остепениться и обзавестись семьей: это Миа знала, однажды услышав их спор с Луиджи, – да и потом, разве он сам не сказал об этом, заявив, что она не захочет забеременеть от него. Но уже слишком поздно.

Миа знала, что выживет – ей не раз приходилось выкручиваться из разных ситуаций, – и именно эта мысль помогла ей выбраться из кровати, одеться и отправиться на третье собеседование – на сей раз с начальником.

Тогда самолет приземлился в аэропорту Рима, Миа все еще не могла понять, правильное ли решение она приняла. Настолько не уверена она была в том, стоило ли приезжать, что даже не позвонила Саре и сама забронировала билеты на борт. Правда, она могла позволить себе только экономкласс, потому прилетела в Рим уставшая и нервная – ей не давали покоя мысли о Данте и, если уж говорить начистоту, о его семье тоже. И конечно, Миа все еще не была уверена в том, готова ли она сообщить Данте новость о своей беременности. Ее не мучил токсикоз, но все же сказались перелет и тревожные мысли: кружилась голова, да и общее самочувствие было плохим. В дорогу Миа надела лавандовое платье, запахивающееся на груди, – очень давно она его не надевала, но сейчас его свободный крой пришелся весьма кстати. С туфлями на высоком каблуке оно смотрелось вполне прилично. Перед выходом из аэропорта Миа нанесла на губы блеск. Она приняла решение. Если Данте снова станет обращаться с ней снисходительно и свысока, тогда нет, ее новость он не услышит. Сейчас, пока беременность еще незаметна, это именно ее тайна, ее секрет, и только ей решать, когда открыть его.

Несмотря на нервы, по пути в отель, где должен был состояться бал, Миа то и дело улыбалась: очень давно она не была в Риме. Слабое здоровье Рафаэля было главным препятствием для путешествий, и они редко выезжали из Луктано. А между тем весна в Риме была удивительным зрелищем – да и туристов в городе было на порядок меньше. Стены древних сооружений были увиты бледно‑сиреневыми побегами глицинии – и Миа то и дело крутила головой, сидя на заднем сиденье такси. Она бы с радостью прогулялась по городу, но у нее попросту не было времени. Нужно было записаться к парикмахеру, она и так слишком затянула – а еще предстоит делать макияж и депиляцию.

Такси остановилось перед роскошным зданием из белого мрамора, где ей предстояло провести ночь.

– Синьора Романо, – поприветствовал ее швейцар, открывая дверцу машины.

Миа поначалу удивилась тому, что тот помнит ее имя, но потом сообразила, что персонал наверняка инструктировали относительно того, кто из гостей должен прибыть – а она, в конце концов, вдова Рафаэля. Разумеется, ее ждали.

Войдя в холл, она была очарована роскошью интерьера – насыщенный цвет красных дорожек перемежался белизной величественных колонн. И тут Миа вспомнила, что платье ее красное! О нет! Она, вдова основателя бала, явится в красном платье! Но… времени не было что‑либо менять. Вместо беседы с администратором Миа ожидал разговор с самим Джианом Де Люка, владельцем отеля. Она начала понимать, что предстоящее событие не просто значимое – оно грандиозное. А она начала уже забывать, каково это – быть частью мира Романо.

– Мы рады приветствовать вас в «Ла Фьорделиз», – объявил Джиан.

Он представил Миа менеджеру по гостям, который должен был сопроводить ее в номер. Поднимаясь в вычурном лифте на свой этаж, Миа продолжала нервничать из‑за платья. Оно было из кроваво‑красного шелка и держалось на бретели вокруг шеи, а на спине был разрез, открывающий кружевную подкладку, – роскошное и намекающее на страсть, открывающее плечи и спину. Для первого появления в свете в качестве жены Рафаэля Романо оно подходило идеально – вот только вряд ли в нем стоило появляться на балу, будучи его новоиспеченной вдовой.

– Уверяю вас, вам понравится номер, – произнес менеджер по гостям.

Он слегка недооценил убранство комнаты – номер был просто роскошным. Узорчатые стены были увешаны картинами, антикварная мебель дополняла интерьер. Миа показалось, что она вступила в какой‑то другой мир. Бросив взгляд на спальню, она увидела огромную кровать с шелковым покрывалом – и вся эта роскошь была для нее одной! Что ж, Рафаэль рассказывал ей, что бал – грандиозное событие, но она, по‑видимому, так до конца это и не осознала. Миа знала даже то, что при обсуждении развода Анджела отчаянно оспаривала свое право появляться на нем, но Рафаэль проявил твердость, сказав, что это создаст дополнительные сложности. Бывшая жена может сохранять прежнюю фамилию мужа, но не свой статус хозяйки бала.

Взглянув на свой скромный саквояжик, Миа состроила гримаску: в нем лежало лишь одно шелковое платье, туфли, ночное белье и джинсовые юбка с топом на каждый день. Ну, и косметичка. Никогда еще она, столь обстоятельная и скрупулезная, не допускала такого промаха в сборах.

– Можем ли мы чем‑то вам помочь? – поинтересовался менеджер по гостям.

Миа осмелела и решила попросить помощи.

– Вообще, я, вероятно, слишком затянула, но до сих пор мне не удалось назначить встречу с парикмахером.

– Я поговорю с нашим стилистом и направлю его к вам. – Он улыбнулся. – Это совершенно не проблема.

После долгой беседы со стилистом было решено, что Миа насладится чаем на балконе, а в это время ей нальют ванну – затем придут визажист и парикмахер.

Сидя с чашкой чая в руках, Миа любовалась чудесной Пьяцца Навона – площадью со статуями и фонтанами, на которую выходили окна ее номера. Платье ее забрали для глажки, да и всячески хлопотали вокруг, окружив заботой. Спустя какое‑то время она, лежа в наполненной до краев ванне, размышляла: что ждет ее при встрече с Данте? Удастся ли им хотя бы перекинуться словом? Скажет ли она ему о беременности?

Выйдя из ванной, Миа нанесла на тело специальное масло, надела пушистый белый халат и начала приготовления.

– Мне нужен легкий макияж, почти незаметный, – попросила она, поглядывая на платье.

– Разумеется, синьора Романо.

Миа получила полный набор услуг, включая ногтевой сервис, – маникюр и педикюр. Все это было для нее в новинку, поскольку раньше, будучи замужем за Рафаэлем, она предпочитала оставаться в стороне, и только теперь ей в полной мере удалось испытать вкус роскошной жизни, которую вели Романо.

В дверь постучали – и вошел сам Джиан, что вызвало небольшой переполох у присутствующих мастеров, все еще порхающих вокруг Миа. В руках у владельца отеля был пакет.

– Подарок для Миа, – услышала она.

В пакете оказалась черная бархатная коробочка, и к ней прилагалась небольшая кремовая карточка с золотой окантовкой. Открыв, Миа прочитала: «Спасибо за то, что приехала. Данте Романо».

Медленно открыв коробочку, Миа замерла от изумления и восхищения. Взору ее предстали каплевидные серьги из розового золота – на кончике каждой сверкал бриллиант. Неудивительно, что посылку передал сам Джиан – украшению не было цены. Должно быть, Данте позаимствовал их на вечер, решила Миа, чтобы она не предстала перед гостями бедной родственницей. Однако, стоя перед огромным зеркалом, она поняла, что до этого ей далеко, – едва узнавая незнакомку в отражении. Платье сидело идеально – разве что с момента последней примерки грудь ее стала немного больше, бедра чуть округлились, отчего вся фигура выглядела аппетитнее. Макияж Миа не был таким уж незаметным – несмотря на довольно нейтральный тон помады, глаза были оттенены подводкой и темной тушью на ресницах – того требовало платье, как пояснили визажисты. И конечно, серьги идеально дополняли образ.

Спустившись на лифте на первый этаж, Миа пошла вниз по огромной лестнице – там, в холле, собралась вся семья Романо. И ей потребовалось все ее мужество, чтобы хотя бы внешне выглядеть спокойной. Медленно спускаясь, Миа ощущала, как взгляды всех присутствующих обращались к ней, – и никогда прежде она не чувствовала себя столь раздетой. Данте стоял рядом с Арианой и Стефано, и Ариана явно сказала какую‑то колкость, потому что Данте повернулся к сестре и что‑то ей строго ответил. Проходя мимо, Миа услышала язвительный шепот:

– Да уж, безутешная вдова, ничего не скажешь.

– Я сказал, Ариана, – послышался голос Данте. – Прекрати.

Глядя на Миа, он думал только об одном: какое счастье, что в прошлом году она не смогла явиться на бал, – увидев ее в этом платье, он бы не устоял перед ее красотой. Он не преминул отметить, что на пальце девушки уже не было обручального кольца, зато в ушах сверкали и переливались серьги – его подарок. Элегантная и сногсшибательная, Миа приковала взгляды всех присутствующих – и Данте с трудом поборол искушение предложить ей руку и помочь спуститься.

– Миа, – сказал он, когда девушка поравнялась с ним. – Вы выглядите потрясающе. Спасибо за то, что приехали.

– Я рада встрече, – отозвалась она.

– Как дела?

– Отлично.

Она и сама не могла отвести глаз от Данте – в черном бархатном пиджаке он выглядел настоящим денди – и держался с не меньшим достоинством. От Миа не ускользнул его одобрительный взгляд при виде ее – а при прикосновении его руки к своей дрожь пробежала по ее телу.

Ариана и Стефано держались вежливо, но холодно – и вскоре ушли, оставив Миа и Данте вдвоем.

– Где Роберто? – поинтересовалась девушка, помня, что именно Роберто должен был сопровождать ее на балу.

– Ему нездоровится, – ответил Данте. – Ничего серьезного, но он не придет.

– О! – протянула разочарованно Миа.

– Я не могу тебя сопровождать, – сказал Данте. – Это будет… неправильно.

– Разумеется, – с облегчением отозвалась Миа, зная, что им с Данте нельзя показываться вместе на публике – слишком заметен был их взаимный интерес.

– Однако я попросил Джиана…

– Данте, – прервала Миа. – Тебе не нужно искать мне сопровождающего. Я и сама могу открыть бал.

– Хорошо, – не скрывая своего восхищения, ответил он. – Ах да, я не могу танцевать с тобой, Миа, думаю, ты знаешь почему.

Миа осталась стоять, едва дыша – столь недвусмысленными были его намеки. Но вскоре объявили ее имя, и пора было вступать в бальный зал.

Направляясь к столу, она чувствовала, как на нее уставились все присутствующие, и, конечно, полетел шепот. Миа знала, что обсуждают ее откровенный наряд – и заставила себя сконцентрироваться на богатом убранстве зала. А там было на что посмотреть! Стены с узорами из розового золота, затейливые арки – и, как центр притяжения внимания, огромная люстра, отбрасывающая блики на многочисленные столики, сверкавшие серебром приборов и украшенные ароматными гардениями.

Когда Миа приблизилась к своему столу, все присутствующие стояли – Джиан, очутившийся там же, поцеловал хозяйку бала в щеку, и она села – тогда опустились на свои места и все остальные. Миа посадили между министром – она не запомнила, что было зоной его ответственности, – и Джианом, чему она порадовалась: хоть один более‑менее знакомый человек. Ариана в роскошном черном бальном платье устроилась напротив Джиана – и от нее Миа не услышала ни слова. Стефано и Элоа, сидевшие неподалеку, были заняты друг другом, а Луиджи с женой не сделали ни одной попытки казаться дружелюбнее.

Что же Данте? Он сидел напротив Миа, по одну сторону от него расположилась жена министра, а по другую – незнакомка весьма приятной наружности, громко смеявшаяся над каждым словом своего соседа, а еще она смотрела на него взглядом полным восхищения, это больно ранило Миа. Неужели Данте осмелился взять на бал свою подружку?

Первым прозвучал тост за Рафаэля – шампанское, поданное гостям, было из его погребов. Миа подняла бокал и сделала вид, что пьет, но слезы в ее глазах были настоящими. Она и впрямь с грустью вспоминала своего мужа, ставшего ей хорошим другом.

Первым блюдом были равиоли с начинкой из сыра пекорино в кремовом белом трюфельном соусе. Они были чудесны – и Миа пожалела, что не может насладиться блюдом в полной мере из‑за того, что чересчур нервничает.

– Рафаэль обожал их, – прошептала Миа Джиану.

– Верно, – кивнул тот. – Все меню составляла Ариана, и эти трюфели из его запасов.

– Как чудесно, – произнесла Миа, взглянув на Ариану, но та демонстративно отвернулась и заговорила с соседом.

Подали мясо – и Миа, вдохнув его аромат, начала было погружаться в воспоминания, но тут заметила, что соседка Данте положила руку на его плечо и улыбнулась ему. Ревность и разочарование накрыли ее с головой – потому что, что бы она ни говорила о цели своего визита, главным образом она хотела увидеть Данте и остаться с ним наедине.

Когда подали десерт, к Миа обратилась Элоа:

– Ариана помогала нам со свадебными приготовлениями.

– О. – Миа улыбнулась. – Когда свадьба?

– В мае.

– И она будет роскошной, – вступила Ариана. – Пригласили всех, кто хоть что‑то собой представляет.

Элоа, услышав эти слова, покраснела.

Когда ужин был завершен, настало время общения и танцев. Разумеется, из уважения к памяти покойного мужа Миа сидела за столом – а Джиан, к счастью, увел танцевать Ариану. Размышляя, Миа вдруг поняла, что, несмотря на царящее напряжение и ехидство, направленное на нее со всех сторон, скучает по семейству Романо – и ей жаль, что она не приглашена на свадьбу, хоть для нее и была бы пыткой необходимость присутствовать. Жизнь семьи Романо продолжалась без нее, и осознавать это было больно.

Наверное, все это гормоны, решила Миа, незаметно смахивая подступившие слезы и начиная беседу с сидящим рядом министром. Однако ей было трудно сконцентрироваться на разговоре, и причиной тому был Данте, за которым она наблюдала краем глаза. Вот он кружит в танце, и в своем темном смокинге, с черными волосами и глазами, с отточенной грацией напоминает изящную пантеру. Как мучительно было видеть танцующую с ним девушку! Внезапно Миа поняла, что не слышит ни слова из того, что говорит министр.

– Да, мы, конечно, приезжаем каждый год, но в этот раз все по‑особенному, – донеслось до нее.

– Да, – ответила она наугад. – Рафаэлю бы очень понравилось.

– Вы не приезжали в прошлом году?

– Нет, Рафаэлю нездоровилось.

– И теперь понятно, почему. А тогда нам ничего не сообщили… – протянул министр. – Я много сделал для Фонда…

Он говорил и говорил, но Миа уже снова перестала его слушать – и взгляд ее вновь был прикован к Данте и его партнерше по танцу. Он смеется! Что, интересно, она сказала? Никогда прежде Миа не видела, как Данте смеется! В груди ее словно заворочалось что‑то тяжелое и колючее, она стиснула зубы…

– Вы не согласны? – спросил министр.

– Простите, что? – прошептала Миа, чувствуя, что вот‑вот разрыдается. – Прошу меня извинить, я вас ненадолго покину.

Она поспешно вышла из зала и направилась в дамскую комнату, тоже поражавшую своим великолепием – хоть Миа было и не до этого. Лихорадочно схватившись за мраморную стойку, она глянула в огромное антикварное зеркало и не узнала себя – так лихорадочно блестели ее глаза.

– Вы хорошо держитесь, синьора, – произнесла дама, возникшая словно из ниоткуда. – Должно быть, этот вечер для вас нелегок.

– Спасибо, – улыбнулась Миа и быстро вышла в холл – где тут же столкнулась с Данте.

– Пойдем, – сказал он, беря ее за руку и ведя через холл. Попутно он вытащил из кармана белый листок. – Если вдруг нас заметят, я обсуждаю с вами речь.

– Хорошо.

Они вышли в сад – и Миа полной грудью вдохнула прохладный ночной воздух.

– Кто она? – не удержалась она от вопроса.

– Это дочь министра, и она не моя подружка.

– Ты флиртовал с ней!

– Нет, конечно.

– Ты смеялся!

– Старался разрядить обстановку, – признался Данте. Он засмеялся фальшивым, неестественным смехом, чтобы показать Миа, как это звучало, и та хихикнула. – Она все время пытается заигрывать со мной – каждый год одно и то же, несмотря даже на то, что у меня обычно есть спутница. А сегодня она просто в ажиотаже, потому что думает, что я один. Но это не так. – С этими словами Данте подошел к Миа вплотную. – Верно?

Миа поколебалась, прежде чем ответить.

– Да.

– С кем я здесь сегодня, Миа? – протянул Данте тихо.

– Со мной.

– Не слышу.

– Ты здесь со мной.

– Да, – ответил он. – Никогда не забывай это. Я танцую с другими, потому что должен, но хочу танцевать с тобой. Каждый год, Миа, когда ты будешь приезжать на бал, я буду появляться один.

И тут Данте осознал, что вышел за пределы установленных им самим границ, – до бала он думал, что проведет с Миа всего одну ночь, – теперь же мысль о ежегодных встречах оказалась такой соблазнительной, что ему и в голову не пришло, как это уже похоже на настоящие отношения.

Он сделал еще шаг, и Миа перестала слышать все вокруг – лишь кровь пульсировала в висках.

– Я вижу, ты получила серьги, – произнес Данте, касаясь кончиком пальца одной сверкающей капли.

– Спасибо, – ответила Миа, но голос ее прозвучал неестественно высоко. – Мне их оставить в сейфе гостиничного номера или…

– Они твои, это подарок от меня.

– О нет!

– О да.

– Данте, прошу, не покупай мне подарки.

– Но я хочу их покупать, – мягко ответил он.

– Нам пора назад, – попыталась запротестовать Миа, понимая, что обстановка накаляется и становится опасной – наедине друг с другом им было некуда спрятаться от желания.

Рука Данте скользнула по ее шее, плечу и легла на талию. Миа затрепетала: тепло его ладони, казалось, проникло в самый центр ее тела.

– Ты знала, что этот отель назван в честь любовницы старого графа?

– Нет, – ответила Миа и посмотрела Данте прямо в глаза – он что, предлагает ей стать его любовницей?

– Говорят, – продолжал шептать Данте, щекоча дыханием ей щеку, – что граф и графиня должны были принимать принца с принцессой в этом особняке. Но вместо того, чтобы встречать гостей, граф снова был у любовницы и снова сильно опоздал. Это повторялось много раз, и было решено, что Фьорделиз выделят собственную комнату рядом с покоями графа. – Данте почти касался губами губ Миа. – С тех пор он больше не опаздывал к приему гостей.

Миа боролась с искушением поцеловать его.

– Мы не можем этого сделать, Данте.

– Почему? Я хочу тебя, Миа, я просто не могу иначе.

– Нас не должны увидеть, – наконец сдалась Миа, чувствуя дрожь от сладкого предвкушения.

– Не увидят, – пообещал Данте.

Миа подумала было, что он хочет поцеловать ее пальцы – но почувствовала, как в ее ладонь что‑то вложили. Спустя секунду Миа поняла, что держит ключ – по всей вероятности, от номера в отеле.

– Если захочешь меня ночью, – произнес Данте, – тебе нужно просто повернуть этот ключ, и ты увидишь, что дверь с другой стороны открыта.

В этот момент двери, ведущие в дом, открылись – и Данте мгновенно отступил назад.

– Данте, – послышался голос Стефано. – Вот ты где. Ты сам сказал нам с Арианой попридержать языки на одну ночь – не стоит ли тебе воспользоваться собственным советом? Там вот‑вот начнутся тосты.

Очевидно, увидев брата и Миа, стоящих друг напротив друга с мрачными лицами, Стефано по‑своему интерпретировал ситуацию, решив, что Данте вновь оскорбляет их бывшую мачеху.

– Иду, – ответил Данте и последовал за братом в бальную залу, оставив Миа одну.

Она положила ключ в сумочку и вошла в дом.

Стоя среди гостей и старательно делая вид, что слушает Данте – тот с микрофоном благодарил всех присутствующих, отмечая, как этот вечер был важен для отца, – смеясь и кивая, где это было необходимо, Миа думала лишь об одном: сегодня ночью она будет с ним.

Миа плохо помнила, что было на балу после, – наконец настал момент, когда ей можно было удалиться. Она направилась к себе в номер – и там обнаружила, что Данте может быть не только нежен, но и романтичен, когда хочет. В ведерке со льдом стояла бутылка шампанского, рядом на серебряном подносе лежали шоколадки ручной работы – и стоял роскошный букет роз такого же кроваво‑красного оттенка, какого было ее платье. Вряд ли цвет их случайно совпал с цветом наряда – значит, Данте подмечал малейшие детали ее внешности.

Миа вынула ключ из сумочки, не зная, что делать… нет, дверь, выходящую в другой номер, она уже подметила – и, конечно, больше всего на свете сейчас ей хотелось просто вставить ключ в скважину и встретиться с Данте, но… не стоит ли сначала рассказать ему о своей беременности? Как это сделать, какие слова подобрать? Может, просто сказать как есть? Или написать ему записку, подсунуть под дверь и ждать его реакции?

Присев за стол, Миа посмотрела на стопочку карточек – толстая кремовая бумага и золотое тиснение на каждой – и принялась подбирать слова. «Данте, не знаю, как сказать…», «Данте, после того, как я приняла таблетку, случилось непредвиденное…», «Данте…»

Миа чувствовала, как колотится сердце, но осознавала, что сейчас ею управляет главным образом разочарование, а не страх – ведь она понимала, что стоит рассказать Данте правду, и эта особенная, волшебная ночь закончится – изменится все. И тогда Миа приняла первое в своей жизни по‑настоящему эгоистичное решение. Она расскажет Данте все, но только не сегодня. Сегодня она хочет быть с ним.

Встав из‑за стола, Миа подошла к двери и вставила ключ в скважину. Наверняка Данте еще нет, сказала она себе, скорее всего, он задержится, ведь гостей много, их нужно поблагодарить и со всеми попрощаться… но тут щеколда на двери медленно опустилась, и девушка подпрыгнула от неожиданности. Дверь отворилась, и все сомнения и вопросы словно выдуло у Миа из головы.

– Миа, – произнес Данте, делая шаг ей навстречу, и она поспешно кинулась к нему, чувствуя, что все тревожные мысли испаряются, теперь единственным, что имело значение, были они в объятиях друг друга.

Его губы коснулись ее виска. Миа закрыла глаза, наслаждаясь этой лаской.

– Данте, – прошептала она, пытаясь найти его губы, но он опустил голову, уткнулся ей в шею и вдохнул ее аромат.

Оба они плохо спали этой ночью. Миа уже не сердилась на Данте – как могла она злиться, если и сама задавала себе те же вопросы? Ну, разве что про тест на отцовство она не думала – но и это было понятно. Рафаэль как‑то рассказывал, сколько раз он сталкивался с подобными ситуациями – однажды женщина заявила, что беременна от него, после делового ужина вдвоем! К сожалению, люди готовы на многое ради получения богатства – а семья Романо была состоятельна. Конечно, Миа не ожидала от Данте безоговорочного доверия, но ей было все равно больно.

Сняв роскошное платье, Миа повесила его на плечики – несмотря на полную сумятицу в душе, она решила не поддаваться унынию. Потом дрожащими руками вынула из ушей прекрасные серьги и положила их в бархатную коробочку, а потом в сейф, введя в качестве кода первые пришедшие на ум цифры. Сняла макияж, расчесала волосы и легла. Но ни размеренная последовательность действий, ни роскошная постель не сумели помочь ей заснуть: долгожданный разговор с Данте состоялся, но не принес ожидаемого облегчения.

– Мне отнести обед в комнату синьоры Романо? – спросила Сильвия, когда Миа не спустилась к ланчу.

– Спроси ее, что она хочет, – ответил Данте. – Ведь она не моя вещь. – Он улыбнулся Сильвии, зная, что та была в курсе последних новостей. Улыбка обезоружила женщину, и она, уже готовая бросить на него укоризненный взгляд, потрепала его по голове.

– Нужно приложить лед к щеке, – сказала она.

Сильвия всегда была не просто экономкой – когда мать уезжала в Рим, а случалось это довольно часто, именно она оставалась в доме за хозяйку и присматривала за детьми. Вот и сейчас она мягко пожурила Данте:

– Всегда учиняешь скандалы.

Внезапно пришедшая в голову мысль заставила Данте нахмуриться: а вдруг Сильвия и отец… Нет – даже помыслить о таком было невозможно. К тому же у Сильвии прекрасный муж, и они счастливы вместе. Как бы то ни было, мать его была несчастна в браке, и что‑то заставляло ее уезжать из дома, от мужа и детей… нет, было что‑то еще – Данте был в этом уверен. Сегодня он намеревался выяснить, что же стало причиной расторжения брака родителей – а значит, им с Миа предстоял откровенный разговор.

– Сильвия, почему бы тебе не взять отгул на оставшееся время?

– Но как же ужин?

– Мы справимся. Да, и, пожалуй, отпусти остальную прислугу.

Когда Миа спустилась, она отметила, что обед куда скромнее, нежели в день похорон, – однако стол был накрыт с такой же тщательностью и вниманием к деталям. Сев напротив Данте, Миа посмотрела на него и подумала, что даже с синяком на щеке он выглядит потрясающе. Раньше она видела его исключительно в костюмах – сейчас же он сидел перед ней в черных джинсах и тонком черном джемпере, и это было непривычно, но Миа нравилось это новое ощущение.

– Что сказала Ариана? – поинтересовалась она, беря вилку и начиная есть.

– Ничего, что тебе стоило бы слышать.

– Ты извинился?

– Я никогда не извиняюсь за свою сексуальную жизнь, – покачал головой Данте.

– Ей не следовало тебя бить.

– Нет, но я ее не виню. Она приехала, в том числе и чтобы передать пару слов от матери – возможно, именно мать и отправила ее сюда. – Данте взмахнул рукой. – Сейчас мне не до них.

– Что, появились новые статьи? – спросила Миа, не в силах заставить себя посмотреть самой.

– Да, – ответил Данте. – Но все они об одном и том же. На завтра на девять утра назначено экстренное совещание совета директоров – по‑видимому, все будут ждать от меня объяснений.

– Что ты скажешь?

– Не знаю, – признался Данте, чувствуя, что впервые в жизни чувствует робость при одной мысли о совещании. – То, что фотографии вообще появились, – это ошибка. Мне следовало бы быть более осторожным. Снова и снова я это повторяю. А вообще, – добавил он, – вскоре откроются совсем другие факты, Миа, и они будут куда более серьезны, чем эти фотографии.

– Не могу и помыслить об этом, – произнесла Миа. – Было достаточно плохо, когда мне перемывали косточки в связи с замужеством – но тогда все хотя бы обвиняли меня в сребролюбии. Сейчас же будет обсуждаться нечто очень личное.

Данте едва подавил улыбку, поняв, что под «очень личным» Миа имела в виду секс.

– Думаю, лучше всего тебе остаться здесь, по крайней мере на несколько недель, – так, когда молва разойдется, ты хотя бы будешь в безопасности.

– Я не останусь, Данте, не стану скрываться ото всех. Моя семья в Англии, и мне нужно работать.

– Прошу тебя.

– Ах, ну да, конечно, – язвительно отметила Миа. – Я загнала тебя в ловушку, и теперь мне совсем не нужно работать, ура. Вот только знаешь что – мне не нужны твои миллионы, лучше верни мне покой. И я не хочу, чтобы жизнь моего ребенка началась какой‑нибудь пикантной статьей в газете. Завтра я позвоню на работу и… – Она умолкла при виде Сильвии, вошедшей, чтобы подать следующее блюдо – цыпленка, от которого Миа отказалась. Вяло ковыряя вилкой салат, она решила сказать Данте все как есть. – Данте, я ошиблась с таблеткой – прости, что так вышло, мне жаль, но я действительно не знала. И мне жаль, что я не предохранялась и не носила с собой презервативы…

– Это мне следовало предпринять меры, – остановил ее Данте. – Это мне нужно извиниться.

– Я повела себя легкомысленно, но таблетку я принимала, правда, поверь мне.

– Я знаю, – ответил он, глядя на Миа, и улыбнулся. – Должно быть, этот малыш очень хочет родиться.

– Да, – согласилась Миа, потому что эта мысль приходила в голову и ей, хотя не сразу она осознала эту истину. – Но, Данте, я не могу просто спрятаться тут, ожидая, когда разойдется молва. Мне нужно выходить на работу завтра, я не могу не прийти.

– Это та самая работа на Кастелло?

Миа кивнула, а Данте покачал головой.

– Кастелло хитрый и изворотливый тип, я уже говорил тебе. Либо он подбивал к тебе клинья, либо дал работу из любопытства, чтобы разузнать побольше обо мне.

– Почему ты не думаешь, что я могу получить место, потому что подхожу ему по качествам?

– Ну, вряд ли его впечатлил твой итальянский, что же до рекомендации, то я постарался – и описал тебя в темных красках.

Миа едва не раскрыла рот от изумления.

– Ты не мог этого сделать.

Данте лишь пожал плечами:

– И все же сделал.

– Что ты сказал? – поинтересовалась Миа.

– Что ты не умеешь распоряжаться временем… – Данте пристально посмотрел на Миа. – А еще добавил, что ты несколько неряшлива…

– Ты что, серьезно?

– Ну, ты же оставила свое нижнее белье на полу моей комнаты.

Миа вспыхнула – Данте с удовольствием наблюдал за ней.

– Что еще ты сказал? – спросила она.

– Что никак не могу порекомендовать тебя старому другу семьи. – Данте помолчал, а затем добавил, и голос его был тверд: – Ты не будешь на него работать, Миа.

– Это мне решать.

Сейчас Миа была совсем другой – Данте еще не видел ее такой. Но по‑прежнему она оставалась для него желанной – хоть и не уходило из его подсознания это гадкое чувство, будто его пытаются обвести вокруг пальца. Внезапно он решился на вопрос:

– Миа, как вышло, что ты вышла замуж за моего отца?

Миа замерла, чувствуя, как апельсин во рту внезапно стал безвкусным, молча она жевала, обдумывая, как лучше ответить – точнее, не ответить на вопрос.

– Данте, думаю, нам хватает всего, что происходит в прессе, плюс моя беременность, – неужели необходимо сейчас обсуждать еще и это?

– Пока я не узнаю, что у вас был за брак, мы не разрешим ни одну из этих проблем. Я бы еще понял, вспыхни между вами интрижка, – пусть мне бы это и не понравилось. Но вы не спали вместе. Может, женившись на тебе, он пытался насолить моей матери?

Миа внезапно вспомнилась детская игра в «горячо‑холодно», а про себя она думала о том, как близок к догадке Данте.

– Как все началось? – настойчиво спросил он.

– Мы встретились на работе.

– Я имел в виду, – отрывисто произнес Данте, – как получилось, что ты вышла за него, это явно был какой‑то фиктивный брак. Скажи мне, Миа, как ты, стажер‑ассистент со средним уровнем итальянского, могла получить должность личного секретаря отца, потом стать его любовницей и, наконец, женой?

Данте не хотел тревожить память отца, но вопросы копились, их становилось все больше, и ему просто необходимо было услышать правду, однако Миа отказывалась ее открывать. Откинувшись на спинку кресла, он посмотрел на нее и встал.

– Как, черт побери, мы решим проблему с журналистами, если ты не доверяешь мне настолько, чтобы все рассказать?

– Дело не в доверии.

– А в чем?

Миа прижала пальцы к вискам, не зная, как выпутаться из ловушки, в которую ее загнали. Она пыталась понять, говорить Данте всю правду или нет. А если да, то какие слова подобрать?

– Миа! – произнес Данте с нажимом, но, поняв, что у него ничего не выйдет, направился к двери. – Я ухожу.

– Куда?

Но вопрос Миа остался без ответа.

Данте отчаянно нужен был совет – и он отправился к Роберто, живущему в двадцати минутах ходьбы от поместья. Прежде адвокат давал ему стоящие рекомендации в весьма щекотливых личных делах. На тот случай, если по пути попадется какой‑нибудь пронырливый журналист, Данте взял машину.

Вот только, похоже, Роберто не было дома – помня, что тот сообщал о плохом самочувствии, Данте попытался заглянуть в окно, но шторы были плотно закрыты. Он забеспокоился – а вдруг Роберто нуждается в помощи? Однако фантазия его не успела нарисовать страшных картин, потому что дверь отворилась.

– Данте! – воскликнул Роберто с порога. – Вот так сюрприз!

– Эй, привет, – отозвался Данте. – Подумал уж, что тебя нет дома.

– Нет, нет, я просто решил отдохнуть.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Данте, встревоженный видом Роберто.

– Лучше, но вчера не смог явиться на бал. Так как все прошло?

– Ты что, ничего не знаешь? – спросил Данте с недоверием, потому что уж очень это было не похоже на Роберто – обычно тот всегда был в курсе дел семьи. – Роберто, мне нужен совет.

– Так входи.

Данте стоило некоторого труда удержаться от комментариев – потому что взору его открылся беспорядок, столь нехарактерный для этого дома. Сам Роберто был явно во вчерашней одежде, помятой и несвежей, да вдобавок от него явственно попахивало виски.

– Пройдем в кабинет, – произнес хозяин, делая приглашающий жест.

В воздухе висел запах сигарет, а вокруг было довольно пыльно.

– Прошу прощения за беспорядок, – сказал Роберто. – Меня здесь какое‑то время не было.

– Все нормально, – отозвался Данте. – А что говорит врач?

– Все то же.

– А именно?

– Что мне нужно заняться каким‑нибудь новым хобби. – Роберто издал усталый смешок. – Больше гулять, меньше курить и пить.

– И что, ты собираешься последовать совету?

– Думаю над этим. – На сей раз Роберто вздохнул, усаживаясь за стол. – Врач говорит, что это нормально – впасть в депрессию при выходе на пенсию. Так что я могу сделать для тебя, Данте?

– Не уверен, – признался Данте. – Это касается Миа.

– Она не собирается оспорить завещание? – Роберто нахмурился.

– Нет, но речь о куда более серьезной проблеме. Я узнал вчера вечером, что она беременна.

– Нет. – Роберто покачал головой. – Это невозможно.

– По ее словам, это так.

– Значит, она глупа, если собралась играть в эту игру. – Роберто с гневом стукнул по столу. – Почему она не оставит Рафаэля покоиться с миром? Передай ей, пусть не ждет легкого разрешения проблемы. Простой тест на отцовство…

– Нет, нет, – прервал его Данте, – Роберто, ты не понял. Она не утверждает, что беременна от отца. Дело в том, что… Я переспал с Миа.

– Ты?

– Да. – Данте понимал, насколько шокирующе звучат его слова, но он никогда не увиливал от правды – тем более в разговоре с адвокатом семьи. – Это случилось после похорон.

– Но ты предохранялся?

– Нет.

– Данте! – Роберто вздохнул. – Ну что ж, скажу то же самое, что говорил минуту назад. До тех пор, пока мы не получим официальное заключение врача о беременности, ничего не предпринимаем. А потом следует сделать тест на отцовство. Возможно, никакой беременности нет и Миа просто пытается решить свои проблемы…

– Она беременна, – решительно произнес Данте.

– Ну, тогда ребенок, вероятно, не от тебя. Однажды у меня был клиент, и…

– Роберто, – сердито прервал его Данте, – сколько раз мне повторять тебе – Миа беременна, и ребенок мой.

– Успокойся. – Роберто нахмурился, по‑видимому встревоженный состоянием Данте, – до сих пор он не видел его таким. – Мы все решим.

– Просто отстань, – в порыве ярости Данте позабыл, что первым пришел спрашивать совета. – Я сам все улажу с Миа. – Тут он вспомнил, что пришел в том числе и узнать кое‑что. – Роберто, мне нужно кое о чем тебя спросить. У моей матери был любовник?

– При чем тут Миа и ее беременность?

– А это ты мне расскажи, – парировал Данте. – Я не понимаю, как мать с отцом так быстро развелись, прожив вместе тридцать три года.

– Обе стороны хотели уладить дело быстро и без лишней молвы – и адвокаты подсуетились.

– Но это из‑за моей матери? У нее был любовник? Вот из‑за чего была вся эта возня, да? Безуспешная попытка отстоять честь отца?

– Забудь об этом, Данте.

– Почему? Ты, должно быть, помог организовать этот брак по расчету отца и Миа – это делалось для проформы, чтобы окружающие не заподозрили неладного?

– Просто забудь об этом, Данте, оставь отца покоиться с миром.

– Нет. – Данте отодвинул кресло и встал. – Мне нужны ответы, а если ты отказываешься об этом говорить, я узнаю правду где‑нибудь еще.

– Вернись! – крикнул Роберто вдогонку рассерженному Данте, который уже вылетел из кабинета. – Просто оставь все как есть.

Но Данте уже садился в машину. Миа отказывается говорить с ним, а теперь еще и Роберто… что ж, остается один человек, способный пролить свет на это темное дело. Сегодня мать возвращается из круиза. Поистине, все дороги ведут в Рим. Данте позвонил Саре, попросив ее выслать вертолет прямо сейчас, чтобы он доставил его в Рим. Помощница предупредила, что метеослужбы передавали бури, – Данте лишь отмахнулся. Он никогда не знал страха.

По пути обратно, однако, он все же испытал нечто похожее на страх – когда увидел, как по маковому полю несется всадник. Приостановив машину, Данте увидел, что это Миа, едущая верхом на Массимо. Картина впечатляла: налитое темной синевой небо, алеющие маки и черный конь на их фоне. Миа, казалось, управляет лошадью с легкостью, но Данте все же остановил машину и вышел, чувствуя, как сердце колотится в груди, а во рту пересохло. Им овладело беспокойство и гнев: как смеет Миа рисковать в своем положении? Если она упадет, а лошадь ускачет, найти ее будет крайне сложно. Данте хотел было нажать на клаксон, но побоялся испугать Массимо – да и, похоже, Миа направлялась обратно к поместью. Что ж, он будет там и встретит ее!

Данте без происшествий добрался до Рима – пилот успешно обошел грозу, и вскоре его встречал солнечный римский вечер. На машине Данте доехал до дома матери – и, хотя он не сообщил о своем прибытии, репортеры ждали у дверей.

– Эй, Данте! – кричали они. – А где Миа?

Но Данте стоило лишь взглянуть на них свирепым взором, и вопросов у них поубавилось.

Мать так легко успокоить ему не удалось – она распахнула дверь и с порога закричала:

– Данте, как ты посмел?! У меня на пороге стоят журналисты, репортеры обрывают телефон, а твои фотографии во всех газетах. Она разрушила мою жизнь, Данте, – как ты мог сделать это?

Данте в ответ поприветствовал своего бывшего учителя.

– Синьор Томас, – произнес он, – не оставите ли вы нас ненадолго наедине?

Тот поднялся – по‑прежнему высокий, но куда менее пугающий, чем в детстве, – и тут Анджела запротестовала:

– Он останется. Нам обоим хочется услышать твои объяснения того, как ты закрутил интрижку с женщиной, разрушившей мой брак.

– Никогда, слышишь, никогда не говори так о Миа, – прорычал Данте, окончательно потерявший терпение. Притянув мать к себе, он прошептал ей на ухо: – Если он останется, я не стану выбирать слова.

– У меня нет секретов от Дэвида.

– То есть он слепо верит каждому твоему слову.

Мать вздохнула – Данте заметил, что она уже не так рвалась в словесный поединок, как прежде. Подойдя к своему любовнику, она промурлыкала:

– Дэвид, оставь нас наедине, прошу тебя.

– Хорошо, – произнес синьор Томас, – но, Анджела, пожалуйста, позови меня, когда вы закончите.

Поцеловав свою даму сердца в щеку, он вышел, кивнув на прощание Данте. Только за ним закрылась дверь, как Анджела воскликнула:

– Что, черт возьми, ты делал с Миа?!

– Именно то, на что намекают все журналисты, – решительно произнес Данте, не желая лгать. – Но я пришел поговорить о тебе и синьоре Томасе. Ты ведь не случайно встретила именно его после развода с отцом, правда?

– Данте, прекрати.

– Нет. Я помню, однажды он был здесь, когда я приезжал домой, – сказал, что привез мои школьные работы. – Данте усмехнулся. – Ведь это ты разорвала отношения с отцом, так?

Мать испуганно посмотрела на него.

– Данте, не тревожь прошлое.

– Ложь никогда не остается в прошлом, – сказал Данте. – Она возвращается в самый неподходящий момент. Ты крутила роман на стороне, не так ли?

– Я не обязана перед тобой отчитываться!

– Тогда я сделаю выводы сам. Ты имеешь наглость осуждать меня, Миа и втянула в это во все Ариану – между тем все это время ты и сама не была образцом для подражания.

– Твой отец и я пришли к соглашению – и уже давно, – произнесла Анджела.

– А при чем тут Миа?

– Наш брак пострадал задолго до ее появления.

– Ты хоть любила отца?

– Данте, прошу тебя…

– Ты грустишь о нем – или все это было профанацией? – Данте окинул взглядом мать, загоревшую, с красивым макияжем и в новой одежде, – и вспомнил Миа, которая не стала отрицать того, что вышла замуж из‑за денег. Ему показалось, что память отца осквернена окончательно. – Единственный, кто страдает из‑за его ухода, – это…

Внезапно Данте замолчал – в воспаленном его мозгу мелькнула совершенно невозможная догадка. Он вспомнил огромное количество орхидей на крыльце Роберто и тот сладкий запах цветов, что преследовал его в больнице… Миа, бросающая орхидею в его могилу… Юрист, что был у постели Рафаэля, в то время как его жена отсутствовала, – и его загадочная болезнь, помешавшая прийти на ежегодный благотворительный бал, хотя при жизни Рафаэля Роберто всегда присутствовал на таких событиях. Врач Роберто сказал, что у него депрессия… может, речь шла о большом горе?

Разрозненные кусочки мозаики словно сложились в одну цельную картину – и Данте понял все. Роберто был единственным, кто оплакивал уход Рафаэля так, как это должна бы делать любящая супруга. Да, похоже, у отца было еще чем удивить Данте.

– Отец был геем, верно?

Ответом ему было молчание.

– Верно? – настойчиво повторил Данте.

Тут мать расплакалась, чем окончательно убедила Данте в его правоте.

– Почему он не мог мне рассказать? – в недоумении произнес он. – Я думал, мы были с ним близки.

– Да.

– Тогда почему?

– Потому что я умоляла его молчать – мне не хотелось, чтобы хоть кто‑то знал о том, что наш брак – это фарс.

– А он, вообще, мой отец? – задал вопрос Данте, зная, что, конечно, он сын Рафаэля – не случайно они одинаково сложены, имеют один цвет и разрез глаз, и даже юмор у них схожий.

– Разумеется, Данте. Я не стану рассказывать тебе наши…

– Жаль тебе это говорить, – оборвал ее Данте, – но придется, потому что у Стефано и Арианы будут те же вопросы, что и у меня.

– Они не должны узнать правды!

– Конечно, должны. Когда ты узнала о предпочтениях отца?

– Он мне рассказал. – Анджела села на край дивана, видно было, что она расстроена.

– Как все было? – спросил Данте, отчаянно желая узнать правду.

Мать указала на бутылку, и он налил ей бренди. Сделав глоток, она помолчала, собираясь с мыслями.

– Прошу тебя, расскажи, – сказал он, и, наконец, она кивнула.

– Братья Романо были завидными женихами, – горько усмехнулась Анджела. – Потому я была на седьмом небе, когда моя мать сказала, что Рафаэль хочет на мне жениться. Он и его брат были хороши собой, и все знали, что они много путешествуют. Его отец, твой дедушка, решил, что Рафаэлю нужно жениться. И поначалу все было хорошо… Ну, почти все. Но мне и не с чем было сравнивать.

Данте сел на диван рядом с матерью и взял ее за руку – он знал, что ей нелегко рассказывать.

– Помню, мы пили кофе с подругой, и она сказала, что нужно делать это по крайней мере раз в неделю, чтобы муж был доволен… ну, ты понимаешь. Я растерялась и не знала, что сказать, ведь мы почти не… – Анджела умолкла. – Я забеременела, но на этом все. Была слишком наивна, чтобы хоть что‑то заподозрить – но меня злило его равнодушие. Мы с твоим отцом ссорились, а потом, когда тебе исполнилось пять, я в ярости сказала ему, что хочу еще детей, – и наконец, он рассказал, почему не может подарить мне еще ребенка.

Данте почти физически чувствовал боль, через которую пришлось пройти родителям, но любопытство брало верх.

– А ты что ему ответила?

– Много чего… в том числе и то, что я буду сожалеть об этом браке всю жизнь. Но потом гнев поутих, мы сели поговорить. Рафаэль плакал – думаю, он все же любил меня, пусть и не так, как обычный мужчина.

– Почему ты осталась с ним?

– А у меня был выбор? Я не могла развестись. Представь себе, что бы было с нашими семьями – да и потом, мы были мужем и женой, у нас был ты. Нам нужно было как‑то с этим научиться жить. Так мы пришли к мысли об ЭКО. Купили квартиру, и я осталась здесь, чтобы посещать врача. Бизнес расцвел, я забеременела близнецами. Наверное, тогда мы были счастливы. По выходным я приезжала в Рим, чтобы повидаться с тобой, посмотреть на твои соревнования. А потом я встретила Дэвида.

– Он знает про отца?

– Да, я же говорила, у меня от него нет секретов. Моя жизнь была здесь – я с головой погрузилась в воспитание детей, благотворительность, разные события. Твой отец тоже казался счастливым – а потом он встретил Роберто…

– Как долго они были вместе?

– Пятнадцать лет. Не каждый брак выдержит столько – да они и дальше были бы вместе, только Рафаэль заболел. Кстати, к тому моменту правда начала просачиваться.

– Как?

– Журналисты всегда интересовались семьей Романо, ты и сам знаешь. – Анджела устало покачала головой. – Пару лет назад поползли слухи – твоего отца и Роберто видели в ресторане Флоренции, а потом в отеле «Ла Фьорделиз». Я не могла этого вынести, Данте, и сказала ему остановить эти сплетни любым способом. В это же время Дэвид сказал мне, что больше не может оставаться в тени и хочет жениться на мне…

Данте нахмурился, а Анджела продолжала:

– Дети выросли, и я решила, что наконец могу пожить своей жизнью – так я сказала твоему отцу, что хочу развод, и попросила его солгать обществу еще раз – ради меня, принять на себя вину, но не раскрывать секрета…

– И вы придумали инсценировать интрижку отца с секретаршей?

Анджела кивнула.

– Я не знала в то время, что он уже проходит лечение – он многое от меня скрывал. Рафаэль уже знал, что умирает. Если бы я подождала чуть‑чуть, мы бы избежали всего этого – развода, обсуждений в прессе… – Анджела умолкла, словно едва удержавшись от какого‑то высказывания, но Данте угадал, что она не произнесла.

– Если бы ты подождала, то его вдовой была бы ты. Что ж, не сомневаюсь, что для вас обоих решение остаться вместе было адом – как и в том, что у вас были причины для него.

– Наша договоренность работала, – произнесла мать, – но потом Дэвид стал настаивать на браке.

– И вы до сих пор не поженились, – заметил Данте, и Анджела поджала губы. – Факт в том, что тебе нравится носить имя Романо и получать все причитающиеся ему привилегии.

– Я заслужила это! – проворчала Анджела.

Данте всегда думал, что именно Миа будет ревностно следить за исполнением каждого пункта договора о разводе, но сейчас понимал, что это скорее правда в отношении матери. Он частенько раньше задавался вопросом, отчего отец так щедр – и не чувство ли вины тому причина, теперь же он был уверен, что так оно и было. Интересно, что бы вышло, решись мать на развод без сокрытия правды и позволь она отцу жить настоящей жизнью, не прячась от других. Но прежде всего остального был еще один вопрос, ответ на который нужно было получить во что бы то ни стало.

– Как он сумел уговорить Миа на брак?

– С помощью денег, – откликнулась мать таким тоном, точно это было очевидно, – и Данте стиснул зубы, ненавидя ее за высокомерный вид.

– Как? – повторил он.

– Она была в отчаянном положении, – сказала Анджела. – На грани увольнения, но ты же знаешь отца, он всегда был готов выслушать любую слезливую историю…

– Перестань! – оборвал ее Данте. – Не смей так жестоко о ней отзываться. Мне все равно, что мой отец был геем, и, даже если у тебя в любовниках ходили все мои учителя – не важно. Но мне не все равно, когда ты говоришь плохо о Миа в моем присутствии. – Данте замолчал, стараясь успокоиться, потому что было еще кое‑что, о чем он намеревался спросить. – И что ты имеешь в виду под слезливой историей?

– Она сказала Рафаэлю, что ее родители погибли… Что брат пострадал в аварии и получил повреждения позвоночника, а страховки у него не было.

– Ее брат получил повреждения позвоночника?

– Да, она как раз перевезла его в Англию из США. Рафаэль сказал, что переговорит с начальником Миа, чтобы она сохранила работу, но она призналась, что больше не в силах оставаться на той должности. Ее мучили кошмары о том, как она оказалась в ловушке с телами родителей.

Данте похолодел.

– Миа попала в аварию и ее родители погибли?

Его охватил ужас – и вспомнилось, как Миа, одиноко стоявшая посреди двора, умоляла его не уезжать без нее, не оставлять ее одну… Взглянув на темно‑синее небо, Данте резко встал.

– Куда ты? – спросила мать.

– В Луктано, к Миа.

Полет назад был ужасным – несмотря на то, что пилот как мог уворачивался от грозы. Но не турбулентные зоны, не дождь и не тяжелые тучи, а собственные воспоминания и стыд заставляли желудок Данте сжиматься. Он считал, что брат Миа не приехал на похороны, потому что сестра не пригласила его, не желая посвящать в свои секреты. Считал, что Миа вышла за отца только лишь потому, что охотилась за его состоянием… Что ж, Миа была права, сказав, что Данте не знает ее. Пора это исправить. А пока достаточно вернуться в Луктано и убедиться, что с ней все в порядке.

Дождь косыми неустанными струями поливал землю, когда Данте выскочил из вертолета и побежал к дому. Войдя, он помчался по комнатам, выкрикивая имя Миа, – но ее нигде не было видно, только повсюду горел свет. Взлетев на второй этаж, Данте постучал в дверь спальни.

– Это я, Данте. Можно войти?

– Подожди минутку, – послышался хриплый голос.

Но Данте не мог больше ждать и распахнул дверь. Увиденное потрясло его. Миа, всегда такая выдержанная и спокойная, сидела на полу с мокрыми волосами и во влажном халате, обхватив колени. Когда она подняла глаза, Данте заметил, какое бледное у нее лицо. Окно было распахнуто, и занавеска трепетала на ветру. Миа крикнула, чтобы он убирался, – очевидно, она не привыкла показывать никому своих чувств. Но в глазах ее читался настоящий ужас, и Данте решил не отступать – ему не хотелось, чтобы между ними были какие‑то недомолвки. Секреты и тайны лишь разрушали отношения – по сути, именно из‑за них сложилась вся эта ситуация.

– Боже, Миа, – потрясенно произнес Данте. – Прости.

– Уходи, – прошептала Миа.

– Все хорошо.

– Ничего не хорошо! – закричала она. – Ты уехал и отпустил всю прислугу. Как ты мог оставить меня здесь? Как посмел привезти меня сюда для того, чтобы оставить тут одну?

Данте бросился к ней, шокированный ее криком, – до того непривычно было слышать его от Миа. А она принялась нести какую‑то чепуху про привидения, про брата и про негодяя, что посмел привезти ее туда, где она не желала оставаться одна. Присев рядом на пол, Данте посадил ее, дрожащую и мокрую, к себе на колени.

– Все в порядке, ты уже в безопасности, – повторял он ей снова и снова.

– Нет.

– Да.

– Я схожу с ума, – сказала тогда Миа. – Какой я буду матерью, если уже сейчас я бьюсь в истерике?

– Лучшей на свете матерью, – ответил Данте, но она только заплакала. – Миа, мне так жаль…

– Я боюсь привидений…

– Но их нет.

– Есть.

– Привидений не бывает, – твердо произнес Данте. – Просто в моей семье слишком много скелетов в шкафах, – пошутил он.

– Моя мама разговаривала со мной, – сказала вдруг Миа, и столь непривычно было слышать это от нее, обычно здравомыслящей и спокойной, что Данте не смог воззвать к логике и отмахнуться от ее слов.

– Иди сюда, – произнес Данте, помогая ей подняться и сажая ее на кровать. – Выпей воды.

– Ты мне не веришь.

– Я этого не говорил, – возразил он, укладывая Миа и ложась рядом. – Я не знаю ничего об аварии и твоем брате. Мне стало известно только что, и мне жаль. Расскажи мне про свою маму – она что, разговаривает с тобой и сейчас?

– Я не слышу голоса, Данте!

– Отлично, так расскажи мне, при чем здесь привидения.

– Не знаю, как рассказать.

– Просто скажи, что случилось, как получится.

И Миа начала говорить – о том, как очнулась в машине вместе с покалеченным братом и мертвыми родителями и как это получилось, – а Данте, потрясенный, слушал, чувствуя, как трепещет ее сердце.

– Я сказала отцу не ездить. О чем он думал, ведя машину в городе по встречной полосе?

– Да все выезжают на встречную полосу.

– И почему, черт возьми, Майкл не получил страховку?! Как мог он быть таким беспечным эгоистом?

– Он просто совершил ошибку, – сказал Данте мягко, – и она обернулась для него ужасающими последствиями. Не ругай его, я уверен, он и сам себя…

– Я ни слова ему не сказала, – проговорила Миа возмущенно, сев на кровати. – Говорю это только тебе.

– Тогда продолжай, – потребовал Данте, наконец начиная понимать ее, – тот гнев, который некуда было выплеснуть от бессилия и осознания того, что родители погибли, а брату, несмотря ни на что, нужна поддержка.

– Когда я очнулась, то поняла, что все плохо – поначалу мне показалось, что я единственная осталась в живых. Но потом заговорила мама. Она сказала мне держаться, помощь уже едет – и что она любит меня. Я слышала ее, Данте, как сейчас тебя.

– Понимаю.

– Но когда пришел отчет о вскрытии, то в нем было написано, что родители умерли мгновенно. Но я слышала маму!

– Ну ладно, – задумчиво произнес Данте. – А что, если они погибли не так уж сразу? Я, конечно, верю медицине, но ведь там никого, кроме тебя, не было.

Его уверенный тон и теплые объятия заставили Миа улыбнуться – впервые в жизни, когда она говорила о гибели родителей. Но Данте не остановился на этом предположении, хоть оно и казалось ему наиболее вероятным.

– Что, если она говорила с тобой из последних сил?

– Возможно, – согласилась Миа, которой уже тоже приходила в голову эта мысль, но куда спокойнее было слышать об этом от Данте.

– А может, ты не вполне осознавала происходящее и тебе послышалось то, что ты хотела услышать?

– Не думаю. – Миа покачала головой и вздохнула, но потом заключила: – Хотя… возможно.

– Или, – Данте решил отбросить рациональные объяснения ради Миа, – что, если все же существует что‑то, что мы не в силах понять, и твоя мама смогла пробыть с тобой какое‑то время, несмотря на то, что уже умерла?

Миа подняла на него глаза.

– То есть… ее душа?

– Да. – Данте улыбнулся. – Даже если и существуют привидения – а я в этом сильно сомневаюсь, – но даже если и так, наверняка душа твоей мамы не причинила бы тебе вреда.

– Нет.

Миа стало немного легче, когда она, наконец, поделилась с кем‑то своими горестными переживаниями.

– А мой отец знал это все? – спросил Данте.

– Что‑то знал. Большую часть, но не про привидения – про повреждения Майкла, счета за лечение, как мы отдали последние деньги за то, чтобы перевезти его домой.

Неудивительно, что отец отдавал Миа столько денег, подумал Данте, злясь на себя за свои прежние подозрения.

– Жаль, что ты не сказала мне всего этого раньше.

– Ты не считаешь меня сумасшедшей?

– Возможно, чуть‑чуть, – произнес он, улыбаясь той самой обаятельной и озорной улыбкой, на которую невозможно было не реагировать. – Миа, ты и отец…

– Прошу тебя, Данте, – оборвала его она, хотя и понимала, что к разговору придется вернуться. – Не задавай мне больше вопросов – хотя бы не сегодня. Я знаю, нам нужно поговорить, но сейчас я слишком устала…

Миа и впрямь была измучена, но чувствовала, наконец, покой в объятиях Данте, и ей не хотелось нарушать эту хрупкую идиллию.

– Больше никаких вопросов, – согласился Данте, обнимая Миа. Впервые в голову пришла мысль: хорошо, что она была замужем за отцом и он сумел ей помочь тогда, когда в этом была необходимость. Хорошо, что Миа жила здесь, в этом роскошном доме, где рядом была Сильвия и лошади – все это помогло ей загладить душевные раны. – Ты можешь кататься на Массимо, – внезапно сказал он. – Если врач говорит, что можно и это помогает тебе расслабиться.

Миа рассмеялась и подняла глаза – вдруг Данте увидел, что она залилась румянцем смущения.

– Мне жаль, что ты увидел меня такой, – сказала она.

– Напрасно. Я рад, что ты наконец рассказала мне о своих страхах.

– Правда?

Данте кивнул и медленно наклонил голову – Миа почувствовала прикосновение его теплых губ к своим. Его одежда и волосы были влажными от дождя, но только сейчас она это заметила. Однако поцелуй длился недолго – Данте отстранился.

– Не останавливайся, – произнесла она.

– Не могу, – ответил он. – Не хочу, чтобы меня обвинили в том, что я пользуюсь твоей слабостью.

– Это не так, – запротестовала Миа, придвигаясь ближе, но Данте был неумолим.

– Я не хочу, чтобы ты утром сожалела о произошедшем. Нам еще многое предстоит решить, и, услышав мои слова, ты можешь и не захотеть меня.

– О чем ты?

– Я буду отцом для своего ребенка, Миа. Я очень любил своего отца, но видел его только летом – не хочу, чтобы так было и у нашего малыша.

– И что нам делать?

– Может, тебе остаться здесь? – спросил Данте. – Ты была здесь счастлива. Мы решим проблему… – Он кивнул по направлению к окну.

– Ты не можешь эксгумировать Рафаэля! – воскликнула Миа.

– Нет, но я что‑нибудь придумаю, и у тебя будет няня.

– А где ты будешь жить?

– В Риме, – просто ответил Данте так, словно это было чем‑то само собой разумеющимся – впрочем, для него так и было. – Всего полчаса на вертолете, и мы не будем мешаться друг у друга под ногами.

Миа понимала, что Данте предлагает очень практичный выход, но ей было больно слышать, что он и не рассматривает возможность отношений с ней.

– Под ногами? – повторила она с обидой.

– Да. – Голос Данте не дрогнул. – Я не тот, с кем тебе было бы хорошо, Миа, – ты же знаешь, я не признаю отношений с обязательствами.

– Да.

– Так подумай о том, что можно жить тут, но не сейчас. Тебе нужен отдых. – С этими словами он с самым серьезным видом проверил за занавесками и в гардеробной. – Никто не прячется тут. Никаких монстров под кроватью.

Миа, хоть ее и переполняли боль и обида, не могла не улыбнуться.

– Прекрати.

– Доброй ночи, – сказал Данте и открыл дверь, но уже на пороге обернулся. – Кстати, Миа, если уж привидения и существуют, не думаю, что отец стал бы ходить по этому дому. Скорее он отправился бы к Роберто.

Миа вздрогнула.

– Ты знаешь?

– Да, – ответил Данте с улыбкой.

– И что ты думаешь об этом?

– Поговорим утром. Ты устала, но если тебе что‑то понадобится…

– Данте! – воскликнула Миа, но дверь за ним уже закрылась. В негодовании стукнув пятками по кровати, она уставилась в потолок – как неожиданно Данте не только узнал правду про отца, но и улыбался – а еще он ушел от нее, оборвав поцелуй. И тут Миа улыбнулась сама, поняв, что Данте оставил право выбора ей – оставаться в постели или идти к нему. Поколебавшись, она напомнила себе, что их отношения – не более чем секс по обоюдному согласию. Но… он может быть сегодня ночью с ней, если она того захочет. А она хочет!

Встав с кровати, Миа весьма нерешительно подошла к двери – она вообще не любила ходить по дому ночью, – но, открыв ее, не сдержала улыбки, потому что увидела свет, оставленный Данте для нее. А еще у подножия лестницы лежал ботинок и носок – а чуть подальше рубашка. Миа поняла, что этот след тоже оставил Данте, и он, вероятно, приведет ее к его спальне – что было кстати, ведь она никогда не поднималась по этой лестнице. И верно, в освещенном мягким светом коридоре Миа обнаружила брюки, а пройдя чуть дальше, черные шелковые трусы, что не оставляло сомнений в том, что Данте ожидает ее обнаженный.

Толкнув дверь спальни, Миа увидела кровать, в которой, улыбаясь, лежал он – откинув укрывавшую его простыню, Данте протянул руки к ней, и она бегом кинулась в его теплые объятия.

– Так ты знаешь? – произнесла она, продолжая беседу о Рафаэле.

– Да, и мне все равно – особенно в этот момент. Иди сюда, – сказал Данте, сажая Миа к себе на живот. – Сейчас мне интересна лишь ты.

Он попытался было стянуть с нее пеньюар, но Миа не дала.

– Данте…

– Что? Только не говори, что ты застеснялась.

– Я всегда стеснялась.

– Только не со мной. Кстати, можно задать тебе вопрос? Можешь не отвечать или сказать лишь часть того, что хочешь сообщить. Когда ты сказала, что никогда не знала таких чувств… – Данте умолк, видя, что Миа покраснела от смущения, – ты и вправду имела в виду «никогда»?

Она кивнула.

– Но как? – с недоверием спросил Данте: для него жизнь без секса была попросту невообразима.

– Просто… – Миа пожала плечами, – меня это не интересовало.

– Вообще?

– Да.

– А как же тот день, когда мы встретились впервые? Ты тогда так посмотрела на меня… словно хотела сказать: «Ну‑ка, иди сюда».

– Я? Никогда бы этого не сделала.

– Ладно. Чего еще ты не стала бы делать никогда?

Миа принялась перечислять, а Данте слушал с огромным интересом.

– У тебя длинный список, – заметил наконец он.

– Да.

– И ты не хочешь попробовать меня на вкус?

Миа снова покраснела – она никогда не могла подумать, что станет обсуждать с кем‑то такие вещи, которые раньше считала отвратительными, более того, возбуждаться от этого.

– Может, и хочу. Послушай, я понимаю, тебе меня не понять. Ты просто помешан на сексе.

– Так было раньше, – сказал Данте. – Но однажды робкая девушка перевернула мою жизнь, и с тех пор у меня не было никого. Какая трата презервативов!

– Да ты сумасшедший, – улыбнулась Миа, в душе ликуя от услышанного.

Но Данте уже разглядывал ее тело – пальцем провел по груди, потер сосок большим и указательным пальцами, а потом нежно погладил, и Миа склонилась к нему, желая продолжения.

– Все будет хорошо, – сказал Данте, легонько проводя ладонью по ее животу. – Я разрешу все проблемы.

Миа лишь горько усмехнулась, но он возразил:

– Обязательно. Укрою все поместье от любопытных глаз, что бы мне ни пришлось тут построить. Поехали со мной завтра.

Миа напряглась.

– Не могу. Не могу предстать перед советом директоров.

– Тебе и не обязательно появляться там – просто поехали в Рим. Я забронирую номера в «Ла Фьорделиз».

– Соседние номера?

– Если хочешь.

Беседуя с ней, он словно невзначай просунул пальцы между ног Миа и принялся играть с чувствительной кожей.

– Данте, – произнесла Миа, отчаянно желая позабыть обо всем на свете, кроме его ласк. – Нам придется ехать на машине.

– Отлично, – произнес Данте, не переставая двигать пальцами. Даже если им предстоит вставать в пять утра, не время спать.

– Данте, – прошептала Миа, чувствуя, что готова отдаться надвигающемуся оргазму, позабыв обо всех вопросах.

– Ты поедешь в Рим?

– Да! – выкрикнула она, наконец сдавшись под натиском его ловких пальцев. – О боже!

Данте убрал руку, но быстро овладел ею, заставив Миа застонать снова – от удовольствия. Она положила руки ему на грудь, и Данте принялся задавать ритм, двигая ее. Поддаваясь ритмичным движениям и покачиваясь в такт, Миа закрыла глаза.

– Открой глаза, – произнес Данте.

Поначалу Миа проигнорировала его слова.

– Открой, – потребовал он, и Миа повиновалась.

То, что она увидела, возбудило ее еще больше – она принялась задавать ритм сама, чувствуя, как ее все больше наполняет наслаждение. На миг Данте придержал ее и замер – и она поняла, что им тоже овладел оргазм. Понимание этого наполнило ее таким восторгом, что сдерживать свои чувства стало невозможно – и Миа последовала за ним на волне удовольствия.

Упав на грудь Данте и слушая, как мерно бьется его сердце, Миа думала: странно, что тело его так хочет ее, в то время как сердце протестует. И, глядя ему в глаза, она спокойно произнесла:

– Я и вправду не уверена насчет поездки в Рим.

Данте ответил ей таким же внимательным взглядом.

– Если отец и научил меня чему‑то, так это тому, что прятаться – худший выход.

– Все это прекрасно, но я не хочу сопровождать тебя две недели, а потом перейти в разряд бывших – пусть даже у меня и будет от тебя ребенок.

– Ладно.

– И зачем мне ехать с тобой в Рим?

Данте на миг умолк, растерявшись. Он не стал говорить Миа, что по‑прежнему не знает, какие слова произнести перед советом директоров – как и то, что ее присутствие ему бы помогло. Вместо этого он произнес слова, которые говорил всем женщинам, когда они начинали подбираться к нему слишком близко:

– Ты задаешь слишком много вопросов, Миа. Ты слишком много хочешь.

– Да, это так, – медленно улыбнулась она.

– Ты же не хочешь, чтобы я женился на тебе ради ребенка?

– Нет.

– Хорошо, потому что это самый неподходящий повод для брака.

Миа отвернулась, но Данте по‑прежнему обнимал ее. Нет, созналась она себе, она не желает быть женой Данте только лишь из‑за ребенка – ей было нужно от него куда больше. Вот только сам Данте считал это ненужным грузом и не принимал на веру.

Ей нужна была его любовь.

Стоя в лимонной комнате, Миа смотрела в окно на сверкающее на солнце озеро и гостей, собравшихся на свадьбу, – с благотворительного бала прошло всего три недели, и многие называли их решение пожениться скоропалительным, но они с Данте оба ощущали себя так, точно им пришлось ждать вечность. Миа выбрала поместье в Луктано для первой брачной ночи, потому что не собиралась подниматься на борт вертолета. Потом они оба должны были уехать, а резиденция – перейти к истинному ее хозяину, Роберто. Тот, узнав о решении, не сдержал слез.

А сегодня Миа должна была вновь стать синьорой Романо – но теперь брак ее был настоящим. На ней было бледно‑зеленое бархатное платье, а волосы вились по плечам свободными локонами. Голову украшала маленькая корона из виноградных листьев, а на груди красовался маленький букетик маков с полей. На ногах Миа были золотистые сандалии без каблука. Она чувствовала себя красивой и уверенной в себе – и готовой вступить в новую жизнь с любимым человеком.

– О, Миа, – произнес Майкл, когда его сестра спустилась в холл по большой лестнице. Он сидел в своей коляске, но выглядел очень элегантно в свадебном костюме. – Ты сногсшибательна.

– Спасибо. – Миа улыбнулась брату.

Над домом возник вертолет – по‑видимому, пресса пыталась заснять свадьбу с воздуха, – но Миа в первый раз за все время было абсолютно все равно. Она вышла к семье и друзьям, к ожидающему ее Данте, высоко подняв голову. Анджела стояла рядом с сыном и горделиво улыбалась, неподалеку были Луиджи с женой. Стефано находился возле брата – он был шафером, – а Элоа, которая через две недели и сама должна была стать невестой, была рядом с Арианой – и обе они улыбались, а в глазах их блестели слезы. Поприветствовал Миа и Роберто, улыбающийся и снова безукоризненно элегантный.

Конечно, не обошлось и без пересудов шепотом среди гостей – по‑видимому, положение невесты не укрылось от любопытных глаз. Но вот она подошла к Данте, и он повернулся к ней – на лице его медленно расцвела улыбка.

– Ты очень красива, – сказал он, целуя кончики ее пальцев.

– И ты, – ответила она.

Клятвы, что они произносили, были на английском, потому что Данте хотел, чтобы Миа понимала каждое слово.

– Я, Данте Рафаэль, беру тебя, Миа Джейн…

Он поклялся быть всегда рядом в горе и радости, в болезни и здравии, любить и почитать ее всю жизнь. Миа произнесла свою речь – а потом настало время поцелуя, и она закрыла глаза, чувствуя, как ее переполняет счастье.

Затем Данте сделал небольшое объявление, чем нимало удивил гостей.

– Моя жена и я с радостью сообщаем новость, которую узнали на прошлой неделе: у нас будут близнецы.

Затем было много смеха, поздравлений и поцелуев – а еще танцев. Правда, в один момент молодая пара удалилась от гостей, чтобы немного побыть наедине.

– Ты уверена, что хочешь этого? – спросил Данте.

– Абсолютно, – ответила Миа, и они пошли, взявшись за руки, к озеру, где возвышались старые дубы. Они были не первые, кто пришел сегодня к могиле: у надгробия лежали орхидеи, без сомнения положенные Роберто, – и Миа положила рядом букет роскошных маков. Теперь она знала, что больше не будет бояться, – в какой‑то миг ей показалось, что Рафаэль стоит рядом и улыбается им.

И потом, рядом был Данте – а с ним Миа не боялась ничего.