— Денис Альбертович… Дэн… — ассистент кутюрье рядом со мной говорит с придыханием, — вы такой креативный… Я ощущаю ваш муд…

Артурчик прицепился как репей. Обычно он тихий, но сегодня хватил лишнего и берега путает.

Я слегка охреневаю. Понятно, что Артурчик намекает на мой ставший уже легендарным, пофигизм. Но как звучит!

— Отстань от меня, нечисть! — отмахиваюсь от него, как бык от слепня.

Вот ведь дрянь, такой вечер портит! Коллекцию самого мэтра отечественной моды Сени Феоктистова показывали. А сейчас афтепати. Самая интересная часть.

Табуны симпатичных тёлочек вертят пухлыми задами и светят содержимым декольте. Они извиваются на танцполе, ходят взад-вперёд стайками или щебечут друг с другом, стараясь попасть при этом на глаза нужным людям.

Один из самых нужных людей здесь — я. Девочки это знают, поэтому вокруг меня бурлит небольшой водоворотик из кокетливых взглядов и симпатичных поп.

А тут эта погань мешается!

— Я на вас давно обратил внимание, Денис Альбертович, — идет в очередную атаку Артурчик.

— Пойдём-ка, друг мой, потолкуем. — не выдерживаю я.

Ставлю стакан с яблочным соком на стойку. Этот напиток по виду и консистенции — один в один, как виски. А я не люблю напиваться. На трезвую голову жизнь интереснее. Вот и шифруюсь.

Веду пылкого ассистента в сторону лаунж зоны. Здесь между чилаутом и баром есть один коридорчик. С камер он не просматривается, и охрана сюда не заглядывает. В Луна-сити, одном из самых модных клубов столицы я бываю часто и знаю небольшие секреты этого места.

— Исчезни, ушлёпок, — я сопровождаю слова лёгким, но чувствительным тычком в печень. — И чтобы я тебя здесь сегодня больше не видел.

Обычно я людей не бью. Но иногда без этого тебя не понимают.

— Боольно, — хнычет Артурчик, сгибаясь пополам, — я Арсению Геннадьевичу пожалуюсь! Он с вами контракт расторгнет!

— Жалуйся, дружок. — говорю я, давая ему понюхать свой кулак, — но завтра. А сегодня — исчезни.

Ассистент опасливо косясь на меня скользит по стеночке и смывается. В сторону выхода, что характерно. Вот и ладушки.

Над его жалобой Сеня в лучшем случае поржёт. В худшем — выкинет за дверь без выходного пособия. Я сегодня им обоим большое одолжение сделал.

Тут зале и депутаты есть, и банкиры, и такие ребята, которые за подобные фразы шлёпнуть могут в переулке, ибо в их среде это «зашквар».

Сеня Феоктисов сам не пропускает ни одной юбки, и резвится среди своих моделек как акула в стайке золотых рыбок. Но на людях напускает на себя томный и богемный вид. Иначе его майки-алкоголички со стразами, и треники с золотыми лампасами плохо продаются.

Это я вытащил коллекцию Сени на развороты «Космо» и «ВОГ», после чего её захотели показать все столицы Высокой Моды.

Я не волшебник. Я фотограф.

Доходы позволяют мне жить в любой точке мира, но я люблю Златоглавую с её разгульной удалью и дикими контрастами. «Да, скифы мы… да азиаты мы…» К тому же славянки — самые красивые девушки в мире.

Один снимок может сказать больше тысячи слов. Он может возвести на Олимп и сбросить с него. Поэтому, заработав имя и получив «карт-бланш» от ведущих мировых журналов, я всё реже снимаю моделей, и всё чаще разлившуюся нефть, мёртвых птиц и больных детей. Вот и сейчас у меня дома на флешке лежит настоящая бомба, которая взорвётся завтра.

Завтра. А сегодня я отдыхаю.

Воспитание Артурчика оставляет после себя скверное послевкусие, и я решаю валить с вечерины.

Что выбрать, юность или опыт? Красивые и ухоженные женщины в платьях от модных домов хоть и не кружат вокруг меня, но кидают заинтересованные взгляды. Актрисы, певицы, телеведущие. Некоторые упрашивают меня о фотосессии годами. Любая из них поедет сейчас со мной, даже если пришла со спутником или мужем. «Прости, дорогой, это работа…»

Другой вариант — юные дебютантки. Пылкие, старательные, готовые на всё ради глотка славы. У такой главное — паспорт спросить. Проблемы с законом мне ни к чему.

Окидываю клубное болотце ленивым взглядом аллигатора и делаю бросок.

Сегодня меня тянет на нуар. В поле зрения попадает худая, но большегрудая девица с прямыми чёрными волосами и темно-бордовой помадой на пухлых губах. Совсем светлая, молочно-нежная кожа. Мини-платье из чёрного кружева. Женщина-вамп. Точнее, пока вампирёныш. Но станет вампом, это я, Денис Ветров, гарантирую.

— Пойдём, — говорю ей без предисловий.

— Куда? — пухлые губки заманчиво приоткрываются от удивления.

— Сниматься, — отвечаю ей и молча иду к выходу.

Девчонка слегка растерянно семенит следом. Я не оборачиваюсь, но слышу сзади поступь её каблучков. Мы садимся в тёмно-синий Порш бокстер. «Имидж — всё», как завещал Андре Агасси. Между прочим, первая ракетка мира.

Июльский воздух душный и липкий. Хотя я не пил алкоголь, голова слегка гудит от клубной долбёжки. Ничего, сейчас свежий ветер вычистит из башки всю эту муть. За это я и люблю кабриолеты.

На трассе мы одни. У выезда из города к заднему бамперу пытается прилепиться тёмная туша внедорожника. Посостязаться со мной решил, чудила. Выжимаю педаль в пол, и внедорожник остаётся позади. Моя спутница повизгивает от восторга.

Чувствую её ладошку у себя на брюках. Ловкие пальцы расстёгивают молнию. Поездка будет ещё приятнее, чем я ожидал.

Сбавляю скорость. Тут не до гонок, руль бы удержать. Нуарная девица старается, пачкая ширинку помадой. Внедорожник снова нагоняет. Машу ему рукой, показывая, чтобы обгонял. Не до него сейчас. Тот приветливо мигает фарами и перестраивается влево, обходя по встречке. Огромная машина ровняется с моим шустрым бокстером, а потом резко сдаёт вправо.

Удар! Мы летим в кювет, переворачиваясь в воздухе. Никакой крыши, чтобы принять на себя удар у бокстера нет. Нас просто расплющит в лепёшку.

— Алик, вставай! Опоздаешь! — звонкий голос пробивается сквозь тягучий словно медовая патока сон. — Вставай, окаянный!

Что-то ледяное льётся мне за шиворот. Тело реагирует быстрее мозга, и я пружиной вскакиваю на ноги. Стоящая передо мной молодая женщина смеётся. Успеваю заметить, что она очень красива. А вот того, кто сшил это уродливое ситцевое платье в цветочек, убил бы. Её внешность кажется мне знакомой. Бабуля?!

Кажется, последнее слово я говорю вслух.

— Ополоумел, что ли?! — возмущается женщина, — Какая я тебе бабуля? Или ты мне так намекаешь, что Лидкой вы не только за ручку держитесь? Так я этой шалаве устрою! Яблочко от яблоньки….

— Нет-нет! — трясу головой, уступая напору. — Это я спросонок… Перепутал…

— То-то же, — сразу же успокаивается женщина. — Умывайтесь, граф, вас ждут великие дела!

По этой неожиданной фразе я окончательно убеждаюсь, что передо мной бабуля. Была она натурой артистической, с юности работала в районном доме культуры, и с лёгкостью переходила с дворово-простонародного на «высокий штиль» и обратно.

Проскальзываю мимо неё в летнюю кухню. Тут висит, видимо, вечный умывальник, под которым стоит цинковое ведро. В юности я каждое лето жил у бабули и сейчас узнаю знакомую мебель и предметы. Только выглядят они иначе. Ярче, новее…

Что за сон такой странный. Последнее, что я помню, удар и летящий в кювет бокстер. Может, я в коме, а сознание играет со мной в игры?

Слышал, что во сне человек не может посчитать свои пальцы. Вытягиваю вперёд ладони… Пять… десять… Под ногтями траурные ободки, да и сами ладони непохожи на мои. Наконец-то додумываюсь поглядеть на себя в зеркало.

Парень в зеркале худой и вихрастый, очень похожий на меня лет в шестнадцать. Но есть и отличия. Гуще брови, подбородок чуть твёрже, более «волевой». Правильно, все мне говорили, что подбородком я «в маму». Сам я маму никогда не видел, она умерла при родах. До совершеннолетия меня воспитывал отец. Пока не пропал.

«Добрые люди» утверждали, что он нашёл себе «новую бабу» в одной из своих очередных командировок. Сын подросток с непростым характером стал «обузой». Я никогда в это до конца не верил, но искать его не стал, даже когда вырос и получил такую возможность благодаря деньгам и связям. Может, просто боялся, что самая циничная версия окажется правдой.

Сон это или коматозный бред, но «реальность» вокруг совершенно реальна. Моё сознание в теле моего отца, а за окном… Смотрю на настенный календарь, который бабуля всегда вывешивала у комода. На картинке колосится поле, по нему фигачит ярко-красный комбайн. Соцреализм.

А за окном, оказывается, тысяча девятьсот семьдесят восьмой! Тридцатое мая.

— Сколько можно копаться? — заглядывает в дверь бабуля, — опоздаешь же.

Только какая она мне бабуля? В этом сне она мне — мама. Я пробую в уме на вкус слово, которое никогда не произносил.

— Сейчас… мама, — решаюсь наконец сказать вслух, — а куда я опоздаю?

— Ты свою голову у Лидки на лавочке забыл? — снова беззлобно заводится она, — фотографируетесь вы сегодня на выпускной альбом! С областного центра фотограф приехал!

Фотограф, это серьёзно! Вон с каким придыханием она это произносит. Правда, вспомнив историю с географией, можно её понять. Березовский район, откуда родом отец и бабуля — забытая богом глушь в окружении чернозёмных полей и заросших бурьяном оврагов. Это в нулевых, когда проложили скоростное шоссе, сюда потянулись любители «эко-туризма», чтобы делать селфи с уцелевшими в перестройку коровами.

А в конце семидесятых чтоб сюда добраться, надо было трястись часов пять по разбитой дороге. Или самолётом. Кукурузником. Так что фотограф из области — событие вселенского масштаба. Хотя и выпуск в районной школе тоже не каждый день случается. Образование тут было в ту пору неполное среднее, так что восьмой класс, это финиш. Путёвка во взрослую жизнь.

Сон затягивался. На пальцы я смотрел, щипать себя тоже пробовал, так что все стандартные методы испытаны. Остается действовать по ситуации. А значит, не впадать в истерику и постепенно изучать обстановку.

Правда, надев на себя школьный костюм, я едва не палюсь. Изо всех сил сжимаю губы, чтобы не заржать. Штанины брюк по-модному заголяют щиколотки, а запястья торчат из рукавов, словно костюм сел на пару размеров после неудачной стирки.

— Вытянулся-то как, — умилённо складывает руки на груди мама.

Значит, не сел. Просто я подрос, а новой школьной формой никто не озаботился. Правильно, нафига? Через пару недель она уже не понадобится. А пока и так сойдёт.

Мой образ завершает белая рубаха, с жёстко накрахмаленным, словно деревянным воротником. Или, не завершает? Чего-то не хватает. Мама выжидающе смотри на меня, а я не знаю, за что хвататься. Красный галстук? «Как повяжешь галстук, береги его. Ведь он с красной рыбой, цвета одного». Нет, это у пионеров. А я уже комсомолец, наверное.

Точно, комсомолец, вот и значок на лацкане. «Партия сказала — надо, комсомол ответил — ЕСТЬ!». Блин, одни штампы в голове. А настоящих знаний нифига. «Совок»… «застой»… Как тогда люди жили? Или это уже «сейчас»? Мозг постепенно привыкает к безумному варианту, что моё сознание после смерти попало в тело моего отца.

Мама решительно открывает ящик серванта и достаёт широченный, тёмно-синий с переливами, галстук.

— Отцов, — поясняет она, — вот ты и вырос, Алик.

Отец, то есть по-настоящему, мой дед погиб на производстве. Авария на заводе. Они в те времена случались чаще, но знали о них меньше. Соцсоревнование, пятилетки в четыре года… Деда замотало в конвейер. Хоронили в закрытом гробу.

Не живут в нашем роду мужики. Не знаю, особенность характера это, или проклятье какое.

Бабушка «поднимала» отца одна. Молодая, но перспективная актриса областной филармонии бросила сцену и уехала в глушь. Сельским ДК требовались сотрудники, и тем, кто соглашался работать, сразу давали жильё.

Так семья и оказалась в Берёзове. Не то город, не то большой посёлок. Один детсад, одна школа, два вытрезвителя. Последняя деталь особенно запала в память, отец часто любил шутить на эту тему.

Я машинально завязываю галстук свободным оксфордским узлом, смотрю на маму и понимаю, что снова косячу. Ловкое движение пальцев и узел распадается.

— Мам, завяжешь?

— Иди сюда, горе луковое, — мама улыбается. — Вот поступишь в техникум… поедешь в город. Кто тебе будет галстук завязывать? Учись уже.

Она затягивает мне узел плотным треугольником и вдруг порывисто обнимает.

— Всё, иди уже. — машет она. — А то без тебя фотографию сделают. Срамота.

Общественный транспорт в Берёзове не появился даже в двухтысячные. Всё потому, что пройти городок из конца в конец можно за полчаса. Так что опоздать мне трудно. Путь от дома до школы быстрым шагом через дворы занимает минуты три.

Райцентры бывают разные. Есть вполне себе солидные города в несколько заводов с приземистыми хрущёвками и панельными девятинами. Есть «жемчужины зодчества» где каждый дворник может рассказать вам про то, как Пётр Великий мутил на этих улочках с Екатериной Второй, а население состоит из музейных дам бальзаковского возраста.

Есть города-спутники, прилепившиеся к мегаполисам, так что даже непонятно где заканчивается один и начинается другой, с дешёвым жильём и особо злобной местной гопотой.

Так вот, это всё не про Берёзов. Городом его способен назвать только тот, кто никогда в Берёзове не был. Дом в три этажа считается здесь небоскрёбом и несусветной глупостью. Какой нормальный человек станет жить в этаком скворечнике?

До революции Берёзов был обыкновенным посёлком в составе Кадышевского уезда. Неугомонные большевики всё делали по-своему и нарезали несколько гектаров чернозёмных полей, холмов, перелесков и болот в отдельную административную единицу.

Зная местных, никто не горел желанием возглавить эту мутную затею. Мне всегда казалось, что депутат от Берёзова проспал то самое памятное собрание, поэтому не смог откреститься от почётного права высоко и гордо нести трудовое знамя. Были в округе сёла и покрупнее, и народу там было побольше. Но поезд истории прошёл мимо и остановился в Берёзове.

Глушь, конечно. Но глушь уютная, солнечная и ромашковая. В детстве, которое пришлось на голодные и недружелюбные девяностые, я это место вообще обожал.

Вот и сейчас мои тревожные и путаные мысли словно тают под ласковым солнышком самого конца весны.

Замечаю и разницу с тем, что осталось в памяти. Домики вокруг проще и беднее, но симпатичней, чем в моё время. Нет одинаковых безликих стеклопакетов и вездесущих металлических заборов. На многих окошках резные наличники, наружу развиваются кружевные занавески. На подоконниках дремлют или зыркают глазищами наглые коты и кошки.

Успеваю удивиться чистоте вокруг. Потом соображаю, что главных «загрязнителей»: пластиковых бутылок и полиэтиленовых пакетов из «Пятёрочки» в Россию ещё не завезли. А если бы вдруг такая яркая и интересная штука и оказалась выброшенной, её бы моментально пристроили к делу, или хранили бы для красоты.

Топот за спиной не услышать невозможно. Кажется, что по моим следам бежит носорог. Поскольку, замедляться неизвестный топтун не собирается, я просто делаю шаг в сторону и, на всякий случай подставляю ногу. Просто, чтобы выиграть время.

— Алик, офонарел, что ли?! — источник шума улетает в репьи, и теперь, лёжа там громко возмущает, — А если б я пиджак порвал? И ещё не факт, что не порвал!

— Нефиг напрыгивать, — уклончиво отвечаю я.

Всё вокруг мозг воспринимает странно. С одной стороны, я понимаю, что это действительно происходит со мной. С другой — смотрю на события словно со стороны, как будто оказался в фильме с собой в главной роли. Поэтому и действую немного механически, как будто в игре.

Трудно поверить, что я действительно только что закончил восьмой класс и иду в школу. А ещё устраиваю разборки с таким же недорослем, как и я, в антураже бурьяна и покосившихся заборов.

— Да ты всегда задумчивый, как слон, — доносится в ответ из репейника, — проехал бы на тебе немного. Не развалился бы!

Кто же ты такой? Друг или враг? О юности отца я не помню ничего и сейчас понимаю в какую жопу угодил. Ведь все вокруг меня знают, а я, наоборот, нихрена не понимаю в местной системе взаимоотношений. «Синдром самозванца» в полный рост.

Агрессии в голосе не чувствуется, и я подаю топтуну руку, чтобы тот смог подняться. Тем временем разглядываю его, чтобы составить мнение. На задиру непохож, скорее непоседа-троечник. Вместо белой рубахи с галстуком, на нём лихая ковбойка, и я ему отчаянно завидую. А что, так можно было? Неужели, отец был «ботаником»? Хотя упоминания матери о Лидке-шалаве говорят об обратном.

Коренастый, плотный на две головы ниже меня, но по весу, пожалуй, что и потяжелее. Тёмно-русый, на самой грани рыжины. Щёки покрывают весёлые веснушки, а нос отчаянно курносится.

Эти веснушки выталкивают из памяти имя. Дядя Женя. Евгений Ковалёв — друг отца. Фарцовщик, ларёчник, а потом воротила агробизнеса. Бывал у нас дома в мои школьные годы, а потом пропал, как и всё, что связано с папой.

— Женя? — осторожно спрашиваю я.

— Чего? — сопит он, — извиняться будешь? Даже не пытайся! Я это тебе припомню и страшно отомщу. Жди! И вообще, Копчёный обещал тебе башку отбить, ты в курсе?

— За что? — изумляюсь я.

— За Лидку, конечно, — поясняет Женя. — Настучал ему кто-то уже, что ты с ней вчера опять ходил. Ну вот нахрена тебе это, а? Знаешь же, что сегодня она с тобой гуляет, завтра с ним, а послезавтра с Максом из Заречья. А ты без башки останешься.

Женя относится к тому типу людей, которым нужен не собеседник, а свободные уши. Я только киваю, когда возникают паузы, а он вываливает на меня потоки информации, произошедшей с момента нашего с ним прошлого расставания. Большая часть внимания уделяется ветреной Лизке, и я уже сгораю от любопытства перед встречей с местной фемме-фаталь.

Площадка перед школой полна народу. Выпускной класс, двадцать два человека. Сама школа, типовое двухэтажное здание, сияет новой побелкой и свежевымытыми окнами. Пожилая женщина, очевидно, наша классная руководительница, пытается выстроить великовозрастных оболтусов в две шеренги, но через секунду они расползаются вновь в бесформенную толпу.

Не выдержав, она разворачивается и уходит в здание за подмогой. Мы с Женей вливаемся в толпу одноклассников. Он жмёт кому-то руки и хлопает по плечам. Я стараюсь не отставать, внимательно приглядываясь к окружающим и стараясь их запомнить.

— Ветров, Ветров, ты меня уже в упор не замечаешь? — слышится за спиной ехидный голос. — Прошёл мимо и даже не поздоровался!

Я оборачиваюсь и в первую минуту теряю дар речи. Чёрные волосы, пухлые губы. Она очень похожа на девушку с афтепати. Не так чтобы одно лицо, но вполне могла бы быть её младшей сестрой.

Так вот ты какая — Лида, за которую мне грозят голову отбить. Пожалуй, в свои шестнадцать я бы рискнул.

Простое школьное платье не скрывает достоинств вполне созревшей фигуры. Замечаю, что у Лиды подол юбки сантиметров на десять короче, чем у остальных. И это явно не фабричный брак. Брюнетка знает свои сильные стороны и умеет их использовать.

Уууууу… восьмиклассница… как сказал бы Виктор Цой.

Впечатление портит косметика. Вряд ли советским школьницам разрешали краситься каждый день, но сегодня ради выпускной фотографии сделали поблажку. У Лиды яркие голубые тени, словно подрисованные детским цветным мелком, а губы горят как декабрьская рябина.

Прелестница районного масштаба трактует паузу по-своему.

— Язык проглотил? — вредничает она.

— Привет, — отвечаю.

Другого она пока и не заслужила.

Вокруг нас собираются зрители. Сериалов в это время ещё не придумали, так что народ ловит адреналин в живом общении.

— Привет?! — удивлённо гнёт она тонкую бровь, — И это всё?! Где извинения? Где букеты роз? Где раскаяние и осознание своей вины?

У меня вдруг по правде перехватывает горло, сердце начинает колотиться как сумасшедшее, а глаза щипать. Ещё секунда и рухну перед ней ниц и стану умолять о прощении.

Ничего себе, как у меня гормоны шибают! Взяла папеньку в оборот эта профурсетка. Хорошо, что молодой и растущий организм к инсульту не склонен, а то лопнет в башке какая-нибудь жилка от таких эмоциональных нагрузок, и досвидос.

Я взрослый и серьёзный знаю, как сбивать с таких охреневших особ понты и ставить их на место. Но тело подростка не желает это понимать. Его бросает то в жар, то в холод. Ему хочется прямо сейчас полететь в космос и принести её оттуда звезду.

Один способ прийти в себя я знаю. Представляю себе лесное озеро на закате. Вода чистая и прозрачная. На дне виден каждый камешек. Я легко могу разглядеть лицо этой сучки, которое я держу под водой. Она выпускает ртом пузырьки… буль…буль… буль…

Фууухх… волнение отпускает. Становится смешно. Меня пытается строить какая-то малолетка. Ничего, сейчас тебе отольются страдания безответного Алика.

— Прости, — виновато склоняю голову, — не узнал тебя в гриме.

Лиза сначала благосклонно принимает извинения… А потом до неё доходит! Она хочет бросить что-то резкое, и тут в нашу беседу вторгается громкий ржач.

— «Не узнал в гриме», — Женька держится за живот от хохота, — это как в «Иван Васильевич меняет профессию»? Лидка, а может ты Иннокентий Смоктуновский?!

Вокруг нас начинают хихикать. Красотка становится пунцовой. Она резко разворачивается на каблуках и уходит, гордо вскинув подбородок.

Не теряя времени, Лида удаляется к компании пацанов, которые стоят в стороне. Один из них смолит окурок, поглядывая, чтобы училка не спалила, когда вернётся. Остальные плюются семечками и громко гыгыкают, игнорируя окружающих.

Местные плохиши. Аристократия помойки. Тело Алика реагирует на них чересчур бурно. Били его, что ли?! А, нет, вон оно в чём дело. Лида подходит и начинает шептать что-то на ухо одному парню, то и дело бросая взгляды в мою сторону.

А вот и Копчёный. Я представлял себе этакого громилу под два метра ростом и с пудовыми кулаками. Вместо этого вижу смуглого парня чуть ниже среднего роста в рубашке канареечного цвета с большим воротником, торчащим поверх пиджака. Модник.

Тёмные волосы Копчёного свисают длинными прядями, а над верхней губой пробиваются редкие усики. Ими он, по видимому, очень гордится. Я заметил, что у многих парней причёски удлинённые. Не совсем до плеч, но уши прикрывают. «Как у Битлов», — снова вплывает в голове голос бабули.

Сходство с Ливерпульской четвёркой действительно наблюдается. А ещё, почему-то с мультиком «Приключения бременских музыкантов». Словно одноклассники сейчас извлекут откуда-нибудь винтажные гитары и запоют: «Мы к вам приехали на час…».

У нас с Жекой затылки и виски выбриты, что соответствует примерно современной канадке. Я снова делаю неутешительный вывод, что Алик — типичный «ботан». Интересно, что в нём, а теперь уже во мне нашла такая фифа, как Лида? Она тут, похоже, всем классом вертит как хочет.

А интерес присутствует. Вот как суетится, пытаясь Алика на эмоции раскрутить. Брюнетка громко хохочет над неслышными мне словами Копчёного, всем видом показывая, что разговор идёт обо мне, и пару раз невзначай задевает его бедром.

Организм Алика бурлит от возмущения, но я уже приноравливаюсь перехватывать его душевные порывы. Так что равнодушно отворачиваюсь и завожу разговор с ближайшей ко мне одноклассницей.

Это оказывается блондинка с круглым простоватым лицом и курносым носом.

— А чего мы ждём? — спрашиваю её.

— Говорят, фотограф на обеде задерживается, — охотно отвечает она.

При словах «фотограф» и «обед» у меня возникает плохое предчувствие. В моё время существует негласное правило, кормить и поить творческих людей, таких как фотографы, видеооператоры или журналисты, нужно ПОСЛЕ того, как они сделают свою работу. Иначе случаются форс-мажоры.

Наша учительница возвращается вместе с невысоким, коренастым мужчиной в спортивном костюме и со свистком на шее. Тот быстро принимается за дело. Свистит в свисток, перебивая все разговоры, и командует построиться.

Становимся по росту, что мне кажется очевидной тупостью. Я, кстати, не сразу нахожу своё место. Оказываюсь четвёртый по росту. Неплохо. И рост, и осанка у отца хорошие, этим он не похож на традиционного зубрилу. А вот физически он себя, конечно, запустил.

Мужской коллектив, он со времён пещерных не сильно изменился. Авторитетом всегда пользуются те, кто может своё мнение подкрепить ударом кулака. Хотя бы по столу. Алик этим пока похвастаться не может, но это дело поправимое.

Физрук, а никем другим персонаж со свистком быть не мог, лихо тасует нас, ставя высоких в задний ряд, а коротышек вперёд. Все тут же начинают меняться и перемещаться. Учительница всплёскивает руками, физрук хмурит брови.

И тут со стороны сквера к нам приближается процессия.

Впереди, гордо, как линкор в чужих территориальных водах плывёт женщина с бульдожьим лицом и высокой причёской. «Степанида», — шушукаются одноклассники. Оказывается, это директор школы. Вид у неё недовольный.

За ней, сгибаясь под тяжестью штатива и сумки через плечо спешит мужик средних лет с ранней лысиной и сизым носом. На лысине выступают капли пота. День сегодня жаркий. Мужик останавливается, чтобы промакнуть их большим клетчатым платком, а потом устремляется вслед за Степанидой.

Следом семенит молодая девушка в лёгком летнем платье и легкомысленными светлыми кудряшками. Она похожа на всех героинь фильмов про Шурика сразу. Явная спортсменка и комсомолка. Кудряшка практически примиряет меня с эпохой, в которой нет инстаграма, кабриолетов БМВ и виски Чивас Регал двенадцатилетней выдержки.

Дело в том, что мои одноклассники и особенно одноклассницы определяются моим тридцатидвухлетним мозгом как дети. Даже прелестница Лида не вызывает никакого желания её поцеловать, а тем более чего-то большего. Я чту Уголовный кодекс и этот набор статей вбит буквально в подсознание.

Вид у кудряшки виноватый. Ей что-то нудно выговаривает сутулый субьект в костюме цвета детской неожиданности. Она кивает головой и краснеет. Накосячила в чём-то.

— Ида Степановна! — выскакивает наша училка, — выпускники для фотографирования построены.

Степанида к ней даже не оборачивается. Она окидывает нас тяжёлым взглядом.

— Лиходеева! Иди умывайся! Стеганцева, тоже! БЕГОМ!

— Ида Степановнааа… — канючит Лида. — это же фотооо… На памяять…

— Вот-вот, — Степаниду сбить с толка невозможно, — у всех память останется, что ты размалёванная, как матрёшка.

Лидка краснеет от возмущения и убегает в сторону школьного здания. За ней следом плетётся ещё одна жертва гламура. Надо же, слово «гламур», тут ещё не знают, а жертвы уже есть.

Мой коллега из прошлого выставляет штатив. Сверху взгромождает футуристического вида камеру. Фотик выглядит так, словно сбежал из научно-фантастического фильма. «Человека-амфибии», например. Основательный металлический корпус. «Зализанные» обводы. Вот бы его в руках покрутить, а ещё лучше опробовать…

Грешен, люблю красивые вещи. Такими и пользоваться приятнее, и работают они, как правило, лучше, потому что сделаны с любовью. Не зря итальянцы чтут промышленный дизайн не меньше, чем технологии. Но здесь, явно отечественный производитель, и это заставляет пошевелиться внутри червячку сомнения. Таким ли убогим был «совок», как принято считать?

Он что, переставлять нас не будет? Так и оставит стоять, где физрук построил? Я затылком чувствую, как со спины фигачит солнце. Пересвет же дичайший, в наше время это даже дети знают. Задник за спиной будет беленький, а наши лица — чёрненькие и никаким фотошопом это не вытянешь. Сомневаюсь, что у этого парня будет фотошоп.

Сколько раз выезжая на съёмки мне приходилось слышать: «Какой сегодня отличный солнечный денёк! Повезло вам!». Бесят такие высказывания неимоверно. В солнечную погоду все здания и пейзажи получаются плоскими, словно их рисовал ребёнок, не имеющий представления о перспективе. А на лицах, наоборот, залегают глубокие тени. Чернота под глазами, дыра под носом и куча других приятностей.

В этих случаях выручают тень, отражатели и прямые руки. Но ничего из этого списка я сейчас не наблюдаю. «Отмахнись, как оно есть». Фотограф колдует над своей камерой, выставляя экспозицию, ухватившись за штатив, как за спасательный круг. Беднягу штормит. Да он пьян в хламину!

— Может быть, перенесём съёмку? — с сомнением говорит Степанида. — Товарищу бы передохнуть перед таким ответственным делом.

— Никак нельзя, — встревает виноватая девушка, — у товарища фотографа автомобиль ждёт, товарищу в область сегодня надо.

— Всё намана! — рапортует товарищ фотограф, — Мастерство не пропьёшь.

Смотрю на всё это с умилением, словно вернулся в свою фотографическую молодость. Сколько таких коллег мне пришлось понаблюдать за свою профессиональную жизнь. Мне-то на эту общеклассную фотографию наплевать. Я с этими людьми восемь классов не заканчивал, и сегодня вижу в последний раз. Если всё окружающее, конечно, не бред умирающего мозга и не рассыплется, когда моя душа отправится на собеседование к апостолу Петру.

А вот среди девушек начинается паника. Громче всех слышно оторву Лиду. «Он же пьяный… меня значит, умываться отправили, а сами… что же с фото будет?!».

— Ща! — фотограф завершает процесс подготовки и решительно поднимает руку.

— Улыбочку! Ещё раз! Отлично! — он протягивает вверх большой палец, — Стоп, снято!

— Это всё? Можем расходиться? — послышался гомон.

— Всё стоим, никуда не уходим! — командует классуха.

Она подходит к Степаниде и начинает с ней о чём-то шушукаться. К ним подтягиваются остальные действующие лица.

Фотограф сделал своё чёрное дело и пошатываясь бредёт в сторону. Он присаживается на бордюр, потом откидывается спиной на траву и замирает в неподвижности.

— Устал, бедняга, — комментирует Жека.

— Да что это такое?! — со слезой в голосе говорит Лида, — я сегодня два часа накручивалась и всё зря.

— Ребята, спокойнее, — встревает худенькая очкастая блондинка с пышной, как пакля, причёской. — Видите, тут товарищ Комаров из райкома. Он во всём разберётся. Не надо сеять панику!

— А ты, Аллочка, не на комсомольском собрании, — тут же шипит на неё Лиза, — так что не командуй тут. Твой «товарищ Сергеев» что, встанет и нас сфотографирует?

Не знаю, что служит причиной. Может то, что я до сих пор не воспринимаю окружающий мир как реальность и плевать мне пока и на Степанду, и на товарища Комарова. Может профессиональная гордость и презрение к таким вот пентюхам. Ну а может, желание Алика выперндриться перед Лидой и перед всем остальным классом до кучи.

Только ноги сами выносят меня вперёд.

— Ветров, ты чего?! — разворачивается ко мне навстречу учительница, — я не разрешала никому уходить!

— Позвольте, я сфотографирую, — говорю со всей возможной убедительностью, — я умею.

— Это кто вообще такой? — товарищ Комаров смотрит на меня, как на мышь посреди кухни.

— Альберт Ветров, наш отличник и активист, — оправдывается учительница. — он фотографией увлекается, — не слишком уверенно добавляет она.

Училка явно недовольна моей выходкой. Выскочек во все времена не любят.

— А ты сможешь? — восклицает с надеждой кудряшка.

Она сейчас готова схватиться за любую соломинку. Миссию по сопровождению фотографа, судя по всему, доверили ей, и она перестаралась с гостеприимством.

Глаза Степаниды поднимаются на меня как два орудийных жерла. Точно, не женщина, а линкор. В её голове идет сложная мыслительная работа.

— Всего один кадр, — говорю я, — Хуже уже не будет.

— Будет, — изрекает Степанида, — если он фотокамеру сломает. Вещь ценная. Дорогая.

Про меня она говорит в третьем лице, словно я нееспособен и за меня должны отвечать «взрослые».

— Моё дело предложить, — пожимаю плечами я, — Выпускной класс без фотографии останется. Без вариантов. Думаете, у него резкость свелась хоть на что-то?

Я показываю на «товарища фотографа». Тот уже дрыхнет, выдавая носом мелодичные рулады.

— А кто в этом виноват? — неприятный тип из райкома прессует взглядом няшу.

— Сами же сказали «накормить гостя», — по десятому кругу оправдывается она, — Кто ж знал что, он так накушается…

— Это техника профессиональная, надёжная, — продолжаю давить, — и я умею с ней обращаться.

— Под мою ответственность! — выпаливает няша.

Кажется, у меня в советском прошлом появился союзник. И союзник очень симпатичный. Оглядываю её внимательнее. Навскидку ей больше двадцати пяти, но тридцатника ещё нет. Мелкие блондинистые кудряшки рассыпались по плечам в творческом беспорядке, красивые серые глаза на мокром месте. Красоту и молодость не могут скрыть даже отчаянные попытки держаться серьёзно.

— Вам ещё за срыв съёмки предстоит ответить, — не унимается райкомовский.

— Раз под вашу, Марина Викторовна, — расплывается в улыбке Степанида, — тогда другое дело.

У любых «ответственных» товарищей первое дело — перевалить ответственность на других.

— Значит, можно? — уточняю.

— Приступайте, молодой человек, — величаво кивает Степанида, хотя наверняка знает и моё имя и фамилию. Не так уж много у неё выпускников.

Беру в руки фотик и чувствую благоговейный трепет. Люблю технику, особенно когда она основательная и сделанная с душой. «Киев — 10», вот, оказывается, как тебя зовут, зверюга. Не может быть, чтобы ты принадлежал этому пентюху. Это как увидеть бомжа за рулём феррари. Дело даже не в том, что такие люди неспособны купить дорогую технику. Они неспособны её ЗАХОТЕТЬ, осознать её ценность. Такие всё на свете будут измерять в бутылках водки или мешках картошки.

Аппарат, наверняка, служебный. Трудится пентюх в какой-нибудь редакции или пресс-службе, а в свободное время шабашит на рабочем оборудовании. Хотя пресс-служб тут нет. Значит, в редакции. Схема знакомая и печальная. Не убережёт тебя такой владелец. Разгокает по пьяному делу или пролюбит где-нибудь.

У техники есть душа. Говорите мне что угодно, но я в это верю. У «Смены — 8 м» она задорно-пионерская. «Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной…». У NIKONов пафосно-капризная, к ним надо ласково, с подходом, с церемонией. У ЛОМО-компакта душа хипстерская. Это значит, что с ним не делай, всё равно получится говно.

Со своими фотиками я даже разговариваю, естественно когда не видит никто. У меня и так чудачеств достаточно.

Вот почему деятель искусств такой расслабленный! У этого чуда советской техники экспозиция выставлена на буковку «А». Автомат! К стыду своему, я даже не слышал о такой функции на старых фотоаппаратах. За исключением весьма сомнительного ЛОМО-компакта. Да, недооцениваем мы СССР. Эта мысль приходит ко мне сегодня уже второй раз.

Наличие автомата не заменяет прямых рук. Некоторые думают, что с этой волшебной функцией можно отключать голову. Увы, кнопки «сделать зашибись», нет даже в фотошопе.

Я чувствую, как аппарат открывается мне. Словно ворчливый служебный пёс он обнюхивает незнакомого кинолога. Достоин ли тот работать с ним вместе. Подчиниться ли ему или прокосить под дурачка? Ну же, давай, сделаем класс!

— Молодой человек! — чёрт, какой же у этого «товарища из райкома» скрипучий голос. — Если не получается, так и скажите.

— Всё в ажуре! — показываю ему большой палец.

Если автомат отдаёт приоритет диафрагме, то на таком солнце он закроет объектив полностью. Это не смертельно, но картинка будет максимально плоская, скучная, «прибитая» к фону.

А вот если по выдержке, то диафрагму, наоборот, откроет. И резкость сведётся по кончику острого носа свежеумытой Лены Стеганцевой, стоящей в первом ряду. Остальные будут, мягко говоря, не в фокусе.

А решается всё максимально просто.

— Два шага назад! — командую я, — и ещё шаг налево от вас!

— А чё ты комаандуешь? — с ленивой оттяжкой прорезается Копченый.

— В натуре! — добавляет один из подпевал, имени которого я не знаю.

— Ребята, пожалуйста! — просит учительница.

— БЫСТРО! — няша от решительности сжимает кулачки и переходит на ультразвук. — Делайте, как он сказал!

Класс от испуга делает обозначенное количество шагов и оказывается в тени от школьного здания. Вот и весь фокус. Вырубаю автомат, выбираю нужную пару на встроенном экспонометре. Фон немного размою. Сейчас так умеет любой телефон, а раньше это считалось чем-то из разряда уличной магии.

— Молодой человек, — чувствую, как кто-то трогает меня за локоть.

Оборачиваюсь, няша.

— Альберт, правильно? — она чуть краснеет.

— Для друзей, Алик! — представляюсь я, — вам тоже можно.

— Алик, — легко соглашается она, — Вас же на фото не будет, Вам же обидно, наверное.

Мне похрен. Эти люди мне не родные, и даже не двоюродные. Но сказать этого я не могу.

— Иногда приходится жертвовать собой ради коллектива, — выдаю я, любуясь её фигурой. — разве не этому учат нас комсомол и партия?

Слышу как сзади фыркает Степанида. Словно гиппопотам выплыл.

Мой взгляд точно не соответствует шестнадцатилетнему пацану, и у неё в голове возникает та самая приятная путаница, которая обычно предшествует резкому сближению на физическом уровне.

— Может, обойдёмся без жертв? — она чуть краснее, — Возможно, я смогу где-нибудь нажать на кнопочку, когда вы встанете вместе со всеми?

— Долго ещё?! — ноет Лиза.

Поднимаю глаза и вижу, что она бесится. Неужели ревнует? Ранимое сердце Алика тут же заныло от раскаяния и сожаления, а вот циничный я внутри заржал. В эту игру могут играть двое.

— А вы его не сломаете? — шепчу девушке практически на ухо, — Техника сложная… дорогая…

Чёрт, да я же с ней флиртую! И она ведётся, что ещё удивительнее. Непуганый народ. Непривыкший.

— Я уже взяла на себя ответственность, — отвечает няша, — мне в любом случае влетит.

У Киева-10 нет привычного механического автоспуска, что ещё раз укрепляет меня в мысли, что это камера профессиональная. Для бытового использования не предназначенная.

— Не влетит, — говорю я, — у меня всегда и всё получается хорошо.

Заманчивая идея — перевалить всё на блондинку. Но свои снимки я всегда делаю сам, и сам потом отвечаю за результат.

— Улыбочку! — копирую приезжую звезду. Говорить «чиииз» в эту эпоху было бы странно. — Стоп, снято!

Понравилась мне эта пафосная «киношная» фраза. Гораздо лучше чем, «сейчас вылетит птичка», или «всем спасибо, все свободны».

— Ну ты даёшь! — восхищается Женька. — Ты хоть знаешь, к кому подкатывал?

— Понятия не имею, — отвечаю.

— Это редакторша районки нашей, — заявляет он, — она к нам из самого Ленинграда приехала. По распределению.

— Такая молодая и редактор? — удивляюсь я.

— Где ж молодая? — не понимает меня Женька. — Ей двадцать четыре уже.

Ну да, для наших шестнадцати, это уже предпенсионный возраст. Чем же ты, Марина, так насолила комиссии, что тебя из Северной столицы, отправили в эту забытую богом дыру? Вот тебя, наверное, тут плющит от культурного шока.

Зато становится понятным, откуда в этих краях такая яркая девушка, и почему именно ей поручили заботу о приезжем фотографе. Собрат по цеху, для которого командировка в район, это отличный повод нажраться.

Школьная фотосессия заканчивается. Я жду осложнений с Копченым, но сердитая Лида демонстративно уводит его, чтобы меня позлить. Подростковые гормоны во мне бушуют, но умом я предпочитаю страдания душевные мукам физическим.

Даже вдвоём с Женькой мы против этой четвёрки не выстоим. В прежней жизни мне приходилось драться. Пару раз, даже всерьёз спасая свою жизнь. В обоих случаях меня пытались грабить, а затем прикопать у обочины то, что осталось от ограбленной тушки. Оба раза дело было в «горячих точках» и законы там соблюдали не всегда и не всё.

После первого случая я стал брать уроки у сопровождавших нас вояк, а в столице нашёл хорошего тренера. Ни к какому конкретному стилю наши занятия не относились. Сборная солянка разных техник. Но когда в моей жизни случился второй случай, я уже самостоятельно сломал грабителю руку и сдал его первому же попавшемуся по дороге патрулю.

Сейчас я наглядно убеждаюсь, что знать и уметь, это разные вещи. Разум знает, что надо делать, а вот тело нужными рефлексами не обладает. Оно у меня сейчас вялое и дохлое. Того же Женьку мне удалось отправить в кусты благодаря неожиданности и везению.

Так что своей физподготовкой я решаю заняться в первую очередь. Бегать от Копчёного бесконечно я не собираюсь, а вредная натура Лиды, наверняка найдёт способ столкнуть нас лбами. Такие девушки обожают, когда за них дерутся.

Постепенно я привыкаю к окружающей меня реальности. Первоначальный шок проходит, и остаются четкие планы и задачи.

Так со мной происходит всегда. Адаптивность. Приезжаешь в Москву и думаешь, что и часа не проживёшь без стремительного мегаполиса, выставок, встреч, лавандового рафа на кокосовом молоке и спальни с панорамными окнами и шелковыми простынями.

А проснёшься утром в промокшей палатке, выползешь к костру, учуешь носом запах кофе из простой эмалированной кружки и чувствуешь себя самым счастливым человеком на земле. И нет в голове никакой столицы, будто её и не было никогда.

И сейчас вчерашний вечер постепенно меркнет в моей голове, а окружающий мир всё больше наполняется красками.

Я в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году. До Олимпиады-80 ещё два года. А до Перестройки целых семь.

Советский Союз уже догнал, а возможно и перегнал Америку, но при этом его граждане млеют от всего иностранного, и не стесняются об этом говорить. Секса нет, но есть рекордное число абортов. Ещё есть дефицит, КГБ, и самый вкусный пломбир по 15 копеек. Обязательно надо попробовать.

Женька предлагает пойти на речку, но я отказываюсь. Ноги сами несут меня в Заречье. Где-то здесь живёт моя будущая мама.

Сейчас ей лет двенадцать, она была моложе моего отца. В школьные годы они не были знакомы. Встретились уже потом, в областном центре. Быстро поженились, а потом она умерла, произведя на свет меня.

Её родители меня так и не приняли. Хотя они тоже жили в Берёзове, отдыхал я только у бабули, а они упорно делали вид, что меня не замечают. Мать я видел только на фотографиях, и сейчас не могу удержаться, чтобы не глянуть на неё хотя бы издалека.

Вообще, вся эта ситуация меня здорово смущает. Чувствую себя героем фильма «Назад в будущее», только в еще более странной ситуации. Я что, обязательно должен жениться на своей будущей матери? Жесть какая-то, если честно.

Мысли крутятся, а ноги идут. Вся Берёзовка делится на три больших района. Центр, где живём мы, кучкуется вокруг двух центральных улиц: Ленина и Советской. Тут находится райком партии, клуб, почта, школа, милиция и один из вытрезвителей. Жить здесь почётно, но неудобно. Ни село, ни город. Домики свои, участки маленькие. Хотя и тут умудряются сажать картошку на каждом свободном квадратном метре.

Второй район называется «Фабрика» и прилегает к крупнейшему и единственному промышленно предприятию Берёзова, колбасной фабрике имени т. Хренова.

Товарищ Хренов был реальной исторической личностью. Борец за Советскую власть и первый председатель колхоза «Октябрьская весна». Колхоз потом более грамотные товарищи переименовали в «Зарю Коммунизма», но Хренова всё равно увековечили в местной топонимике. Народу нужны свои герои.

«Фабрика» застроена унылыми панельными двухэтажками. Как стандартные микрорайонные «девятины», только маленькие. «Фабричные» отчаянно завидовали остальным берёзовцам, из-за того, что у них нет даже крохотных огородов.

Все остальные завидовали «фабричным», потому что у тех был доступ к колбасе, универсальной валюте советской эпохи. Излишки колбасы магическим образом просачивались с территории предприятия в частные квартиры, а потом перепродавалась за три цены, а чаще шли на «подарки» нужным людям.

Заречье было тихим, пасторальным и совершенно сельским. Это была вотчина колхоза «Заря Коммунизма». Люди жили огородами, живностью и хозяйством. Туда вели два мостика. Основательный автомобильный, который связывал колхоз с фабрикой. И деревянный, пешеходный, который сгнил и обвалился в начале двухтысячных.

Сейчас он был в полном порядке и даже не поскрипывал под ногами. Я иду, забивая себе голову мыслями о местной географии, которая мало поменялась с середины девяностых, которые я уже неплохо помню. Предстоящая встреча пугает меня до икоты.

Еще один поворот, и я утыкаюсь в заросший пустырь с обгоревшими развалинами. Не может быть?! Я не мог ошибиться! На этом месте стоял крепкий двухэтажный дом с деревянной верандой и шиферной крышей.

— Чего вылупился?! — недружелюбно окликают меня.

Из-за низкого забора на меня глядит бабка. Заборчик из деревянных штакетин построен не для того, чтобы удержать вора, а чтобы не выпустить наружу кур или уток. Бабка положила на него локти и внимательно меня разглядывает. Не смотря на жару, на ней тёмный шерстяной платок и чёрная меховая жилетка. В руке хворостина.

— А Синицыны здесь живут? — рожаю идиотскую фразу.

— А похоже? — отвечает она.

Я теперь понимаю выражение «смотреть как на врага народа». Если бы у бабки был под рукой телефон, по мою душу уже мчался бы «воронок», а бравые НКВДшники крутили бы меня на предмет сотрудничества с японской разведкой.

— Померли Синицыны, — сообщает мне весёлый голос.

Из-за следующего забора выглядывает полная противоположность первой бабки. Ласковые морщинки вокруг глаз, беленький платочек.

Бабка — инь, и бабка — ян.

— Как померли?!

— Погорели, — охотно сообщает она. — Уже лет пятнадцать как.

— Туда им и дорога, куркулям, — плюёт на землю первая.

— А Инна Синицына тоже погорела?!

— Не было тут никакой Инны, — вторая бабка продолжает рассказывать, — Васька Синицын был, да жена его Катерина и сын Мишка. Самогонку они гнали. Вот, видать у них чегой-то в аппарате ихнем и рвануло. Как свечка вспыхнуло. Все и погорели. А Инны не было тут. Может ты, малой, каких других Синицыных ищешь?

— Точно, других! — изображаю улыбку. — мне Инна Синицына нужна. Подсказали что здесь Синицыны жили, вот я и пришёл узнать.

Уходя, я чувствую, как спину буравят два взгляда. Суровый и подозрительный, и весёлый и любопытный.

Мишка Синицин, это мой дед. Если он сгорел в пожаре пятнадцать лет назад, значит моя мама вообще не рождалась на свет. Такой вот вывих истории.

В глубине души мне, конечно, жаль этих практически незнакомых людей. Но в то же время я чувствую огромное облегчение. Моё будущее не предопределено. Мне не нужно бояться последствий. Не надо ничего подгадывать и ни подо что подстраиваться.

У меня полностью развязаны руки.

Вечером я устраиваю большой шмон в своей комнате. Теперь я уже полностью считаю её своей. Развалины дома моей несостоявшейся мамы становятся отправной точкой новой жизни. Можно, конечно, сесть и порефлексировать на тему «за что мне всё это?!». Только дело это бессмысленное и бестолковое.

Хотя нет. Меня теперь до конца жизни будут звать Альберт. За что мне всё это?!

Альбертом хорошо представляться где-нибудь в богемной тусовке, или в научной среде, а не во дворе или на танцплощадке. Вы знаете хоть одного боксёра по имени Альберт? Вот и я не знаю.

Вон тёзка с портрета на стене таращится. Язык показывает. Дразнится.

Алику прочили большое будушее в науке. Золотой медалист. Умница. В моём прошлом он политех закончил с отличием. Инженером стал, изобретения внедрял разные. Только в девяностые всё это накрылось медным тазом. Завод закрыли. Авторскими свидетельствами он у нас в квартире туалет оклеил. Такая вот ирония.

Вот только знания его мне не перешли. Как был я гуманитарием, так им и остался. А в наследство получил хилое тело. Уж лучше б, наоборот, он качком был, а я б туда свою чуткую художественную натуру добавил.

А тут минус на минус даёт не плюс, а полную жопу. Хотя девчонкам я нравлюсь, факт. Значит харизма у меня наследственная. Хотя бы это утешает.

Вернёмся к комнате. Кроме Энштейна на стене висит портрет старины Хэма в неизменном свитере. Никаких тебе постеров с рок-группами или полуобнажёнными барышнями. Ну так их и не печатает пока никто.

Под кроватью гиря в двадцать четыре килограмма. Вес отлит на гордо выпяченном чугунном боку вместе с ценой. 5 рубля 18 копеек.

Это какой же крепости и основательность должно быть государство, чтобы цену писать не на бумажном ярлычке, который любой прощелыга-продажник может распечатать и заменить, а отливать в чугунине. Как оно должно быть уверено в своей непоколебимости и незыблемости!

Не первомайские демонстрации и не портреты классиков марксизма-ленинизма показались мне символами эпохи, а эта вот чугунная гиря с фиксированной ценой.

Мы всё здесь — пассажиры Титаника, который через семь лет наткнётся на айсберг по имени «Горби». И когда народ начнет драться за шлюпки, на палубе ещё будет играть оркестр.

Пробую выжать гирю, но даже поднять её получается с помощью второй руки. Алик польстил себе, выбрав такой снаряд для занятий.

На самодельных полках книги. Коллекция для того времени очень приличная. Неизменная «Одиссея капитана Блада», Конан-Дойл, Жюль Верн, Ефремовская «Таис Афинская», — единственная доступная советским подросткам эротика.

Ниже кассетник «Весна», выбивающийся из общей аскетической картины. Тычу наугад кнопку «Пуск».

«Средь оплывших свечей и вечерних молитв…» …хрипит из динамика Высоцкий.

Баллада о борьбе. Вот какими вы были, книжные дети позднего застоя. Жизнь казалась простой и скучной. Хотелось романтики и побед. Зато потом вы хлебнётё этих битв полной ложкой, аж из ушей потечёт.

А ведь он ещё жив! Мысль как обухом по голове. Владимир Высоцкий лазает где-то по подвалам в кожаном плаще и шляпе, играя Глеба Жеглова в фильме «Место встречи изменить нельзя». Может быть, я даже смогу на его концерт попасть, если напрягусь.

И Леннон жив. Медитирует где-нибудь на Тибете или трахается с Йоко-Оно, или чем он там занимался, когда подзабил на Битлз?

Одно я знаю точно. Спасать я никого не буду. Ни Высоцкого, ни Леннона ни Советский Союз. Я всегда придерживаюсь принципа «начни с себя». Так что я буду спасать Алика Ветрова и его маму.

От чего? В первую очередь, от бедности. Маленькая семья Ветровых не жила, а выживала. Мария Эдуардовна Ветрова была человеком творческим и абсолютно не приспособленным к сельской жизни.

Её небольшой участок полностью зарос цветами. Тюльпаны, нарциссы, синие и жёлтые ирисы, буйные разноцветные люпины, которые деревенские за пёстрые высокие соцветия звали «петухами», разлапистые кусты пионов росли без всякого порядка, и каждый год между ними заново приходилось протаптывать дорожки, чтобы добраться до стратегического места — уличного сортира.

Зарплату в ДК платили крохотную. На руки выходило 73 рубля, не считая копеек. «Мам, а сколько ты получаешь?.. Чего это ты заинтересовался, Алик?.. Да вот думаю, может в артисты пойти?.. Даже не вздумай, горе луковое… Политех закончишь, человеком станешь…»

Разговор за ужином вышел насыщенным. Аккуратно, как Штирлиц в тылу врага, я вытягивал из нынешней родительницы имена-отчества учителей, соседей и прочих полезных личностей. «Нам тут литераторша сказала… ну как её… Ульяна Дмитриевна?.. вот-вот, точно…»

Та, конечно, удивилась моей забывчивости, но списала всё на подростковые гормоны и на «Лидку-дрянь», которая забила мне всю голову.

Реабилитировал меня в её глазах зверский аппетит. Я уминал жареную на сале картошку с луком, так словно давно не ел ничего вкуснее.

Умереть с голоду в советском селе было нереально. Мама вела кружки по пению и хореографии. Родители учеников регулярно одаривали «некультяпистую» по их мнению преподавательницу, то свежим молоком, то картохой, а то и куском свежего мяса.

А вот с вещами дело было худо. Про материно платье и говорить не хотелось. «Бедно, но честно». У меня самого в шкафу обнаружились пара брюк, одни шорты до колен, две простецкие рубахи без всяких рисунков и модных воротников, пара маек-алкоголичек, ботинки в которых я проходил весь день и стоптанные кеды. Зимние вещи тоже где-то были, но их я искать не стал. И так было всё понятно.

Мне даже стало стыдно за наличие магнитофона. Наверняка на него пошли сбережения ни за один год. Может, подарок на совершеннолетие?

Материальное благосостояние семьи надо было срочно поднимать. Алик, по своей подростковой наивности об этом не задумывался. Он искал ориентиры для подвигов в своих книжках. А, может быть, верил в проторённый путь: школа, техникум, институт, работа. Но я рос в другое время и знаю, что всегда можно сократить путь и срезать углы.

Вот только что я могу? Найти клад? Отродясь не слышал, чтобы в Берёзове раскапывали что-то достойное. Мне кажется, богатые люди уже много веков обходили Берёзов стороной, ибо нехрен тут было делать. Грабить некого, тратить не на что. Клады отпадают.

Замутить схему частного предпринимательства? Насколько я помню, в советское время за это могли и к стенке поставить, если в «особо крупных размерах». А если по мелочи, то закроют годика на два. Не хотело советское государство, чтобы его граждане богатели.

Единственный мой талант — это фотография. Тут я действительно силён, без ложной скромности. Но как убедить в этом окружающих? Фотограф, это прежде всего имя. «Личный бренд», как сказали бы в двухтысячные. А мне шестнадцать и в моих успехах не уверены даже одноклассники.

Поэтому я и вылез вперёд во время фотографирования в школе. Не та у меня профессия, чтобы в тени отсиживаться. «Скромность, это дорога в неизвестность», как говорила одна моя коллега из будущего. Там мелькнул, здесь засветился… уже заметили, запомнили, в следующий раз пригласят. Путь наверх состоит из крохотных ступенек. Я не гордый, я трудолюбивый. Я не поленюсь наступить на каждую.

Мечтая о том, как я фотографирую Марину Влади и Барбару Брыльску в Кремлёвском Дворце Съездов, я устроил своё тело между выбоинами продавленного панцирного матраса и провалился в здоровый юношеский сон.

* * *

ТРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРР!!!!!

Вот сволочь окаянная! Кто ж тебя поставил на такую рань?! Я и поставил? Я что пьяный был вечером?

С такими мыслями я шарю ладонью в поисках тумбочки со смартфоном и не нахожу ни того, ни другого. Не открывая глаз опускаю босые ноги на пол, и вместо привычного ласкового паласа чувствую пятками холодные доски. Твою мать! Обычный механический будильник надрывается с … шкафа. «Я-вечерний» был безжалостен к «я-утреннему», и чтобы снять эту отвратительно дребезжащую штуковину, мне надо пододвинуть табуретку и залезть на неё.

Проделав это, я окончательно просыпаюсь. На часах шесть тридцать. Натягиваю на себя сомнительного вида шорты, майку, знаменитые кеды «два мяча» и выхожу на пробежку. Утренняя прохлада бодрит, лучи невысокого солнышка оставляют красивые розоватые тени. При таком освещении очень красиво смотрятся обнажённые модели. Необнажённые тоже, неплохо, но с первыми работать интереснее.

Так, не будем отвлекаться, а то организм чересчур бурно реагирует на такие мысли. Сейчас у нас по плану спорт. Выхожу за калитку, делаю несколько энергичных взмахов руками, чтобы вдохнуть полной грудью, и не спеша стартую.

Укреплять организм Алика я начал с бега. Во-первых, для этого не требуется никакого инвентаря, кроме ног и дороги. Можно бегать хоть босиком. Особенно в юности, пока проблем с опорно-двигательной системой ещё не накопилось.

Бег прокачивает не только ноги, но и всё тело, включая руки и плечи. Он улучшает выносливость и способность долго совершать ритмичные движения, что особенно ценят в мужчинах девушки.

И, наконец, от бега вштыривает не хуже, чем от наркоты, только легально и безвредно.

Вот только какой дурак решил, что кеды — спортивная обувь? Резиновая подошва не гнётся. Ноги не дышат. Одна радость, что на камень не наступлю голой пяткой.

Интересно, легендарные «адидасы» в Стране Советов уже начали клепать? Знаю, что в Афгане в них даже десантура переобувалась, потому что в кирзачах по горам лазить невозможно, а берцы ещё не появились. Даже если есть, так просто их не достать. А у фарцовщиков стоят, небось, не меньше нашего с мамой дома вместе с огородом. Так что, закатай губу Алик и воспитывай характер.

В уши не долбит бодрящая музыка. Ласковый голос виртуального тренера не нашёптывает пройденное расстояние и среднюю скорость. Зато воздух вокруг чистейший. Нет в нем ни смога промышленных гигантов, ни выхлопных газов от личного и общественного автотранспорта. Проехал мимо ГАЗон, гружёный молочными бидонами, и снова тишина. Только кузнечики стрекочут, петухи орут, да соседи, завидев меня, переговариваются.

— Куда это Алик припустил?

— На электричку, видать, опаздывает!

— А в трусах чего?!

— Вот ты дура! Понятно же, что проспал и одеться забыл!

— Сам ты, старый пень! Кто ж его в трусах в электричку-то пустит?!

— Эй, Алик! Станция-то в другой стороне!

Я наивно решил, что в половине седьмого утра Берёзов будет мирно спать, и я пробегусь по улицам посёлка в гордом одиночестве. На самом деле, для селян это был пик активности.

Одни в характерной позе «раком в борозде», пропалывали огороды, чтобы успеть до полуденного зноя. Занятие это было исключительно женским, и некоторые приподнятые попы были очень даже ничего. Другие выгоняли из калиток коров, чтобы присоединить их к общему стаду. Третьи развешивали на верёвках бельё, которое уже когда-то успели постирать. Жизнь бурлила, и я вбежал прямиком в её водоворот.

Обсуждения и выкрики я гордо игнорирую, но через несколько кварталов мне приходится остановиться.

— Альберт, ты куда это в таком виде?

— Пробежка у меня, Ульяна Дмитриевна, — топчусь на месте, чтобы не сбить темп. — Не читали в журнале «Здоровье»? «Бег трусцой — будущее массового спорта» статья называется. В здоровом теле — здоровый дух!

— На самом деле, одно из двух, — хмуро парирует моя классная руководительница, и по совместительству учительница русского и литературы. — Лучше бы ты с таким энтузиазмом к экзаменам готовился.

— А они когда? — искренне удивляюсь я.

Честное слово, я думал вся эта мутотень со «школьными годами чудесными» уже позади.

— Ну вот, глупеешь на глазах, — заявляет она, — послезавтра первый экзамен. Сочинение.

Новость убивает меня наповал. Да я последний раз ручку в руках держал, когда в паспорте расписывался! Запятые расставить могу, только когда Ворд зелёненьким подчёркивает. Вот тебе и подарки судьбы.

— А бегать на стадионе надо, — добивает меня она, — в специально отведённое для этого время.

— Не люблю по кругу бегать, — отвечаю, — я же не лошадь на карусели.

Классуха недовольно поджимает губы. Может я, конечно, зря ей так. Но ещё с собственной школы терпеть не могу таких людей, которые лезут в каждую бочку затычкой. Вчера перед целым классом лепетала «ребята-ребята…», а отдельно взятого отличника строить пытается.

— Хорошего дня! — широкой улыбкой пытаюсь сгладить ситуацию, но училка только сухо кивает в ответ.

Сама мысль об экзаменах повергает меня в уныние. Выпускники школы даже в те консервативные времена старались не задерживаться возле родных гнёзд. Москва уже активно выкачивала со всей страны пассионариев, а областные, краевые и республиканские центры так же пополняли их недостачу из деревень и сёл.

Белоколодецк был для всех областных искателей лучшей жизни Эльдорадо, Меккой и землёй обетованной в одном лице. Чтобы зацепиться там, провинциалы каждое лето штурмовали приёмные комиссии ВУЗов, СУЗов, и профессиональных училищ.

Из вечернего разговора с моей нынешней родительницей я уже уяснил, что оставались в райцентре совсем уже законченные неудачники, не пригодившиеся где-нибудь ещё.

Имелись в Берёзове и собственные «учаги». Две. Ветеринарная специализировалась по операторам-осеменителям крупного рогатого скота, железнодорожная по обходчикам-путейцам. Вот и задумаешься, какая карьера перспективнее: с кувалдой наперевес обходить километры путей или вступать с коровами в интимные взаимоотношения на регулярной основе.

Отец, светлая голова, поступил в металлургический техникум, откуда перевёлся в институт. Но я в своих математических способностях был совсем не уверен. В последние годы, благодаря всеобщему распространению пластиковых карт, я даже мелочь в кошельке не считал. А чтобы написать выпускной экзамен, да ещё и на круглую и твёрдую пятёрку…

От дурных мыслей меня отвлекает перегородившее путь стадо. Бурёнки заполняют улицу Карла Маркса как живая полноводная река. Они косят на меня умными послушными глазами, но пропускать не собирются.

А после их ухода пробежка превращается в кросс с препятствиями. Я маневрирую между коровьих лепёшек, и мысли об экзамене начисто вылетают из головы. Насколько гибкая, всё же, подростковая психика.

Зато на следующем повороте меня ждёт приятная встреча. Перед аккуратным домиком, прямо на коротко стриженном газоне под бодрый голос и музыкальное сопровождение из радиоприёмника выполняет комплекс утренней гимнастики вчерашняя няша. На ней короткие спортивные шортики и футболка в обтяжку. Кудряшки задорно подпрыгивают, и не только они. Просто загляденье.

— Физкульт-привет! — кричу ей не останавливаясь.

Она сбивается с ритма, краснеет. Потом узнаёт меня и машет рукой. Ну просто няша-стесняша. Интересно, как она редакцией руководит с таким темпераментом? В моё время в районках те ещё зубры работали. Дремучие. Заповедные. Чтобы усмирить их, требуются тореадоры, а не впечатлительные красавицы.

Поворачиваю на центральную улицу Ленина. Под ногами теперь жёсткий асфальт, бежать легче и привычнее. Солнце поднимается всё выше, и я ныряю в тень длинной аллеи пирамидальных тополей. Она начинается у райкома и заканчивается возле клуба. По моим прикидкам я пробежал не меньше километра. Лёгкие с непривычки ноют, требуя передышки, но я жду второго дыхания.

Наконец, оно открывается. По телу волной проходит приятный холодок. Лёгкие расправляются, а тело становится невесомым, словно само летит над землёй. Я наслаждаюсь этим офигительным чувством, как вдруг сзади раздаётся топот.

Чувствуя приход беговой эйфории, я из озорства прибавляю ходу. Шаги начинают отставать, и вдруг к ним добавляется пронзительная трель свистка.

— Стоять! Милиция!

В изумлении разворачиваюсь. За мной резво несётся парень ненамного старше меня, но выше на две головы. Фуражка сбилась на затылок, из под неё вьются соломенного цвета кудри. Одет по всей форме, включая галстук на тонкой стальной заколочке. На погонах по две маленькие лейтенантские звёздочки. На поясе нет ни дубинки, ни наручников. Даже какой-нибудь захудалой «черёмухи», и то не предусмотрено. Этакий вариант «лайт» для законопослушных граждан. Хотя при его габаритах, наверное, и так справляется.

— Карманы выворачивай! — требует он. — Показывай, что украл?!

Растягиваю свои шорты в стороны, словно собираюсь сделать книксен.

— Нет у меня карманов, — объясняю. — И не крал я ничего.

Смотрю я на него, и не страшно мне ни разу. Он весь аккуратный, выглаженный, словно сошедший с плаката «Милиционер на страже социалистической законности». После столичных ОМОНовцев в шлемах-скафандрах, с демократизаторами в руках он, не смотря на строгое лицо, напоминает мне дядю Стёпу из детской книжки.

— А почему убегал?! — продолжает давить он.

— Бегом занимаюсь, — терпеливо объясняю, — к сдаче ГТО готовлюсь.

Охотничьи рефлексы милиционера переходят в замешательство. Жертва не паникует, не пытается убежать. Поэтому и тональность меняется.

— Ваши документы, гражданин.

Снова, уже молча демонстрирую отсутствие карманов. Служитель закона хлопает глазами. Вроде как и отпустить меня теперь неправильно, зря, что ли, он меня ловил. И оснований для задержания нет.

— Пройдёмте в отделение, — решается он.

Пожимаю плечами. Вот и побегал. Километра полтора от силы. С другой стороны, познакомлюсь с местной системой правопорядка. То, что она бдит, я уже заметил. Пока идём, разглядываю лейтенанта. Про таких говорят «морда рязанская». Широкое добродушное лицо, нос пуговкой, пухлые губы. Глаза сурово прищурены.

Идти нам недалеко. Небольшое двухэтажное здание цвета охры ютится рядом с райкомом. Рядом припаркованы Жигули третьей модели, выкрашенные в жёлтый цвет с синей полосой, с мигалкой на крыше и мотоцикл с коляской. На входе табличка «Отдел милиции Берёзовского райисполкома».

Внутри нет ни дежурного с автоматом, ни тамбуров с решётками. Обычная контора, вроде ЖЭКа, только на стене висит стенд «Их разыскивает…» с угрюмыми физиономиями уголовников. Руки бы отбить тому, кто их снимал. На этих портретах их мать родная не узнает.

Не чувствую за собой никакой вины, поэтому с любопытством оглядываюсь. Словно в кино старое попал. «Следствие ведут знатоки». Если кто-то, кое-где у нас порой…

Заходим в комнату со скучными бурыми обоями. Утыкаюсь взглядом в портреты Брежнева со звёздами во всю грудь, и ещё какого-то незнакомого генерала в парадном мундире, но с простецким крестьянским лицом. В комнате четыре письменных стола, заваленных бумагами, переполненные картонными папками шкафы и выкрашенный белой краской двухъярусный сейф. Пистолеты там хранят, наверное, мелькает мысль.

За одним из столов сидит мужик с усталым и умным лицом в погонах капитана. Он воюет с пишущей машинкой. Нам только кивает и снова утыкается в непокорный агрегат.

— Посиди здесь, — снова переходит на «ты» мой конвоир.

Он придвигает мне стул, а сам исчезает в коридоре.

— Из дома сбежал? — спрашивает капитан.

— Зачем? — удивляюсь я.

— На БАМ, например, — предполагает он, — на комсомольские стройки.

Капитану скучно и он ищет повод отвлечься от ненавистного отчёта. Или что он там печатает.

— В таком виде? — показываю на себя.

— Да, действительно, — соглашается он, — тогда почему ты здесь?

— Это вы у своего коллеги спросите, — пожимаю плечами.

Темы исчерпаны. Капитан с грустью опускает голову.

— В состо… где же ты, блин…я…нии… а…л…

— Хотите, помогу?

— А ты умеешь? — расцветает он.

— Слепым десятипальцевым.

— Садись! — он решительно встаёт.

— В состоянии алкогольного опьянения… использовав… приспособление… нет, погоди… орудие…

— Инвентарь…

— Точно, инвентарь в виде лестницы-стремянки… — капитан вдохновенно ходит по кабинету и диктует — открыто похитил с чердака у гражданки Волобуевой… два десятка яиц и копчёный окорок…

— С особым цинизмом, — подсказываю я.

— Нет, про цинизм не надо, — задумывается он, — хотя звучит хорошо. После чего скрылся с места преступления путём перелезания через забор…

Вошедший младлей застаёт нас почти приятелями.

— Степанов, ты за что парня задержал?

— За нарушение общественного порядка и мелкое хулиганство, — мстительно заявляет лейтенант. — Он за гражданкой Подосинкиной через забор подглядывал и оскорбления ей выкрикивал. А когда меня увидел, сбежать решил. Только от меня не уйдёшь! Я сначала подумал — украл чего. А потом сообразил — подглядывал!

— Ты за Подосинкиной подглядывал?! — капитан глядит на меня, словно я его предал. Мол «и ты, Брут!».

— Ни за кем я не подглядывал! — возмущаюсь, — Я бегом занимаюсь, к ГТО готовлюсь. А она зарядку делала, я ей «физкульт-привет» пожелал. У меня половина улицы свидетелей. Меня до этого Ульяна Дмитриевна видела, учительница моя. Как я мог бегать и подглядывать одновременно?

— А Подосинкина что говорит?

— Так я её не спрашивал, — утыкается глазами в пол лейтенант Степанов. — увидел, как этот убегает… и за ним следом!

— Рефлексы у тебя, Степанов, как у борзой собаки, — говорит капитан, — тебя на стадион пускать нельзя. Вдруг вдогонку за кем-нибудь кинешься.

Младлей густо краснеет от такого разноса, да ещё и в присутствии постороннего.

— И вообще, что ты в той стороне делал? Там не твой участок.

— Прогуляться решил перед работой. — он зло зыркает в мою сторону, словно это именно я выставил его в неприглядном свете перед начальством. — Воздухом подышать.

Так вот кто у нас, оказывается, поклонник питерской редакторши. Причём, похоже, тайный. А я встал на пути у высоких чувств. Проницательный капитан приходит к тем же выводам.

— У тебя, Степанов, теперь два варианта, — предлагает он, — либо ты идёшь к гражданке Подосинкиной и берёшь от неё заявление, как от потерпевшей, либо извиняешься перед гражданином Ветровым и отпускаешь его на все четыре стороны.

Опачки, а он меня, оказывается, знает. Хотя чему удивляться. Тут все и всех знают. Это только у меня с этим сложности.

Лейтенант сжимает челюсти и берёт под козырёк:

— Приношу свои извинения, ошибочка вышла. Можете быть свободны, гражданин Ветров.

— Никаких проблем, всё понимаю… служба… — примирительно говорю я, но лицо лейтенанта не смягчается. Он молча разворачивается на каблуках и уходит.

Кажется, я приобрёл недоброжелателя. Хорошо, если не ревнивого соперника. Был бы ещё повод для ревности.

Подосинкина, фамилия-то какая чудесная. Очень ей подходит.

— Его зовут, случайно, не Степан?

Капитан удивлённо вскидывает глаза, а потом заливается хохотом.

— «Постовой Степан Степанов был грозой для хулиганов…» — цитирует он, — Нет, его зовут Николай.

— Жаль.

— Действительно, — улыбается капитан, чьего имени я до сих пор не знаю. — Но он парень хороший. Горячий только по-молодости. Кстати, а почему ты не на стадионе бегал? — он резко меняет тему. — Почему по улице?

Сочинять очередную небылицу перед капитаном не хочется. Люди умные сразу видят, когда из них пытаются сделать дураков, и очень на это обижаются. Не хватало ещё, чтобы Берёзовская милиция на меня в полном составе ополчилась.

— Вот смотрите, — говорю я, — когда спорт загоняют на стадионы, он становится уделом избранных. Каждый может сказать: «пусть там спортсмены занимаются ногодрыжеством и рукомашеством, а я человек простой. Я после работы водочки выпью, на диване полежу. Я не спортсмен». А когда мимо тебя бежит твой сосед или, например, соседка. Когда у неё подтянутая фигура, здоровый цвет лица, ягодицы… эмм.… в общем, тебе становится стыдно за пивной живот и одышку.

— Личным примером, значит, — задумался капитан. — Сам додумался?

— В журналах прочитал, — я не стал уточнять в каких, а то ведь искать полезет. Мужик дотошный.

— И решил мимо дома Подосинкиной пробежаться, когда она разминку делает? — он хитро прищурился. — Пример ей подать?

Да эта Подосинкина у них местная достопримечательность!

— Просто по дороге оказалось, — честно отвечаю.

— Ну-ну, — он качает головой, — чаю хочешь? С пряниками?

Пряников я не хочу, но поскольку тренировку на сегодня можно считать загубленной, я хотя бы заполню «углеводное окно». Тем более что пряники, действительно, вкусные. Я раньше такие только в Туле пробовал, и то в ограниченной выставочной серии. А тут в обычном кульке бумажном.

— Значит, говоришь, в столице народ гоняет в трусах по улицам, и это всемерно поощряется? — капитан дует на свой стакан в литом подстаканнике.

У него на подстаканнике горит звездой Спасская башня со звездой, на моём красивым узором переплетаются виноградные листья и гроздья.

— Главное достоинство массового спорта в том, что он посильный — говорю нарочно «правильными» фразами, словно цитирую чужую статью, — Вот поглядите, какой из меня чемпион? — демонстрирую свои откровенно хилые руки, — Любой профессиональный спортсмен «сделает» меня, и буду я себя считать полным ничтожеством.

— Что значит «профессиональный»? — хмурится мой собеседник, — это на Западе спортсмены в угоду толпе кривляются, а у нас спорт исключительно любительский.

Слышал я про этот любительский спорт. Числится такой спортсмен в цеху или на стройке, а сам только в бухгалтерию за зарплатой туда заглядывает. «Спорт высоких достижений», требует от человека полной отдачи. Музыканты профессиональные есть, а спортсменов нет! А мне надо за языком следить получше. Накосячу, потом не разгребёшь.

— Я имею в виду, которые в соревнованиях участвуют и с тренерами занимаются, — поправляюсь я, — а здесь можно бегать ради здоровья и воспитания характера. Никто ни с кем не соревнуется, и все выигрывают.

— Красота, среди бегущих первых нет и отстающих. Бег на месте общепримиряющий! — капитан цитирует Высоцкого.

В коридоре слышатся быстрые шаги и в комнату врывается моя мама.

— Ты, Сергей Игнатич, по какому праву моего сына арестовал?! — выдаёт она с порога.

Капитан замирает с пряником в руке.

— Всё в порядке, мам! — вскакиваю я, — товарищ капитан меня на пробежке увидел и заинтересовался. Мы решили в Берёзове беговой клуб организовать. Для пропаганды здорового образа жизни и профилактики правонарушений.

А что, раз такое дело, надо брать быка за рога. Это и связи, и известность, и пресса такое дело наверняка поддержит. И дело даже не в том, что у этой прессы попа красивая.

— Точно не арестовал? — мама сжимает кулачки, готовая биться за меня хоть с кем.

— Нет, конечно, — капитан показывает чайник, — стал бы я с задержанным чаи распивать.

— А репетицию почему пропустил? — продолжает моя родительница, не меняя тона.

— Мария Эдуардовна, душа моя, — вид у милиционера сразу становится виноватым. — Служба! Печёнкин на больничном… почки у него шалят… У Могилевского сын две недели назад родился… день работает, второй отпрашивается… Так что все дежурства на мне…

— Смотри, Сергей Игнатич, — величаво грозит мама, — у тебя главная роль. Будешь ещё репетиции пропускать — поставлю в массовку!

— Я пойду, — дипломатично встреваю, — а то вам работать надо…

— Да, конечно! — расцветает он от перспективы сплавить мою разбушевавшуюся родительницу и соскочить с опасной темы. — А про клуб мы ещё поговорим! — кричит он нам вслед.

— Что за репетиция? — спрашиваю.

Мы идем домой. Марию Эдуардовну, я на удивление легко даже про себя называю мамой. Наверное, чувства и эмоции остались в этом теле. Да и мне она — человек не чужой. Вот одно к другому и сложилось. Мама шагает решительно. Она готовилась к скандалу и потасовке, и теперь ей некуда спустить пар.

— Театр у нас в доме культуры, — поясняет она, — любительский. Гамлета ставим.

— Так кого товарищ капитан играет? — любопытствую, — Розенкранца или Гильденстерна?

Режиссёр больших и малых театров заливается хохотом.

— Будет у меня «бедного Йорика» играть, если репетиции пропускать повадится, — грозит она пальцем Березовскому отделению милиции.

Похоже, гроза прошла стороной.

— А давно ли ты классикой увлёкся? — мама переводит взгляд на меня.

— Так сочинение на носу.

— Смотри, а то Ульяна Дмитриевна уже пожаловалась мне, что ты по улицам гоняешь, вместо того, чтобы к экзаменам готовиться.

Вот вредная тётка, уже наябедничала! Сталинская закалка. Так меня мама, видимо, и нашла. С Ульяной поговорила, потом у других соседей спросила. Так следы в ментовку и привели.

Шутки шутками, а следующие два дня проходят для меня как в тумане. Я читаю, выписываю, конспектирую, снова читаю. Временами всплывает мысль: почему эту череду алкоголиков, женоненавистников, и самоубийц считают Большой Литературой, и какой пример они могут подать подрастающему поколению?

Но я такие мысли от себя старательно гоню. Я на экзамен собираюсь а не на философский диспут. Прелесть школьного образования в том, что не важно, что написал в книжке автор. Важно, что об этом говорит критик. Катерина — луч света в тёмном царстве. И Чацкий — луч света. Анна Каренина, наверное, тоже была бы лучом света, если б не померла.

Открываю для себя маленькую и уютную Берёзовскую библиотеку, пропахшую ветхими книжными страницами и ванильными пирожными, до которых бабуля-библиотекарь оказывается большой охотницей. Нагружаюсь увесистыми томиками и спешу домой. Слить «золотую медаль», на которую шел Алик, мне обидно.

Исключение делаю для пробежки. На этот раз всё проходит без приключений. Училка кивает издалека, не вступая в разговоры, редакторша Подосинкина машет рукой и улыбается, постовой Степанов окатывает строгим взглядом, но молчит.

Я пробегаю десять минут, согласно своим наручным часам «Слава», а потом поворачиваю обратно. По моим прикидкам, это около двух километров. Мышцы болят, но терпимо. Ожидаемо руки и грудь сильнее ног. Дыхания хватает, я ни разу не останавливаюсь и остаюсь доволен собой.

Три раза ко мне заходил Женька. Пытается выманить на речку или гонять в футбол. Я не ведусь даже на то, чтобы пойти на станцию, смотреть на поезд «Адлер-Гомель», который проходит раз в неделю и стоит всего десять минут. Изюминкой этого мероприятия были легкомысленно одетые курортницы, которые разминали свои загорелые ноги на перроне и пузатые курортники, которым можно было толкнуть пачку сигарет «Ява» или «Опал» за три цены.

Уже глубоко под вечер второго дня, когда наглое рыжее солнце закатывается за горизонт, я слышу под своим окном шорох. Надо сказать, что темнеет в Берёзове сразу и наглухо. При лучинах, конечно, не сидят. Лампочки Ильича имеются в каждом доме. Но без дела вечерами не засиживаются. Телевизоров у людей нет, потому как никакая антенна до этих мест не добивает. Вставать рано, что свет без толку жечь? Щёлк, и на боковую.

Про уличное освещение и говорить не стоит. Свет заканчивается там же, где и асфальт.

Молодёжь, понятное дело, гуляет. Время от времени я слышу за забором обрывки фраз, смешки, а в Заречье кто-то задумчиво и нудно с полчаса играет на гармони. Почему-то в голове всплывает тот самый загадочный Макс, с которым временами проводит легкомысленная Лидка. Но молодёжи свет не нужен. Её лучший друг — темнота.

Звук повторяется и становится громче.

Сначала я думаю, что какая-нибудь полоумная курица заблудилась и шастает в зарослях пионов. Потом, что соседская кошка перепутала дома и пытается залезть в окно.

О подоконник кто-то тихо, но решительно скребётся. На цыпочках подхожу к окну и резко распахиваю створку.

Бамм!

— Дурак ты, Алик! — громким шёпотом сообщает моя одноклассница Лида. — И не лечишься.

У неё на лбу разрастается сочная багровая шишка. Но ругаться со мной по этому поводу она вроде не собирается.

— Тебе пятак медный дать? — не чувствую за собой никакой вины.

Нехрен подкрадываться.

— Точно, дурак, — вздыхает она, — и как я за тебя, такого, замуж собралась?

— С какой радости «замуж»?! — охреневаю я.

— Ну как же, — Лида хлопает глазами, — мы ведь уже решили всё.

Взаимоотношения Алика с этой вертихвосткой до сих пор остаются для меня загадкой. Что эта оторва нашла в скромном отличнике, и почему он терпит её выходки? И эту загадку нельзя оставлять на самотёк, иначе она мне аукнется, если уже не аукнулась.

Беременная она, что ли? Советский анекдот про «запорожец» и беременную восьмиклассницу не на ровном месте возник. Для тех, кто не знает, и то и другое — позор семьи.

Тем более, что о сексуальном воспитании в это время никто не заботится, а наглядных примеров вокруг пруд пруди. Это не город с многоэтажками и раздельными банями. Тут живность на каждом углу, и вся поголовно плодится и размножается.

Очевидный вопрос вертится у меня на языке, но я его удерживаю. Гадать в таких случаях последнее дело. Пускай сама всё выкладывает. А мне уже давно пора проветриться. Утрясти полученные знания.

— Погоди-ка минуту.

Я натягиваю универсальные кеды и перемахиваю через подоконник. Лида только этого и ждёт. Она по-хозяйски подхватывает меня под руку и уводит в темноту улицы.

— Я думал, ты шутишь, — аккуратно забрасываю удочку.

— Насчёт чего?

— Насчёт свадьбы.

— Почему?! — она снова демонстрирует мне невинный взгляд, как у оленёнка Бемби.

Интересно, в Советском Союзе показывали этот мультик, или у неё эта способность от природы?

— Ну ты же с Копчёным мутишь… — как можно более равнодушно говорю я.

— Чего я делаю?!

Блин, с этими современными словечками недолго и проколоться. Как там говорили во времена, когда деревья были большими?

— Ходишь, в смысле.

— Ничего я не хожу, — возмущается Лида и для усиления эффекта прижимается ко мне бедром.

Бедро у неё упругое и горячее. Организм Алика реагирует бурно. Вдоль позвоночника пробегает табун мурашек, а в штанах становится тесно. Приличных мыслей при этом в голове ни одной. Только неприличные. Подростковый гормональный взрыв в полный рост.

Надо срочно искать себе партнёршу по возрасту. Даже срочнее, чем мышцы качать или миллионы зарабатывать. Иначе подобные профурсетки так и будут мозги крутить, пользуясь физиологической беспомощностью.

Вот только по какому возрасту? Даже для какой-нибудь студентки-второкурсницы я сейчас всего лишь шестнадцатилетний сопляк. А своих ровесниц я ощущаю малолеткам и, переступить через это внутреннее «табу» не могу и не хочу.

Лида воспринимает моё молчание на свой счёт.

— Глупенький, — говорит она тем самым мурлыкающим тоном, от которого мурашки только усиливаются. — Он просто сосед мой. Мы с детства дружим, в одной песочнице куличики лепили. Он меня просто провожает иногда, чтобы пацаны не приставали. С тобой-то они всё равно приставать будут, а его боятся, — расчётливо разбивает она самолюбие Алика одной фразой.

— Ну так что ты во мне вообще нашла? — удивляюсь. — Ходила бы с ним и дальше, раз он такой грозный.

— Алик, ты в последнее время головой не бился? — Лида меня внимательно осматривает. — Ты забыл, о чём мы договаривались?

Кажется, Штирлиц близок к провалу.

— Экзамены, — жалуюсь я, — совсем в мозгу шарики за ролики закатились. Сочинение же послезавтра. «Я помню чудное мгновенье… Передо мной явилась ты…» — произношу с выражением.

— Вот теперь узнаю своего Алика, — смеётся Лида. — Готовься хорошо. На тебя вся надежда.

Мы останавливаемся около основательного двухэтажного дома. Два окошка в нём светится, а за шторами мелькает женский силуэт, но Лиду это не смущает. Живут они в этом доме вдвоём с матерью. Та работает на фабрике, не на руководящей, но вполне солидной хозяйственной должности, которую назвать мне никто не смог, но все описывали кратко и ёмко: «при колбасе».

Про свою ветреную одноклассницу я уже навёл кое-какие справки. Говорили про неё охотно и много, но редко когда хорошо.

Женская часть населения считала род Лиходеевых карой небесной, ниспосланной на Берёзов за какие-то неведомые грехи. Рождались в этой семье исключительно девочки, умудряясь передавать свою фамилию из поколения в поколение. Возможно, они размножались почкованием, как инфузории-туфельки.

При этом мужским вниманием Лиходеевы совсем не брезговали. Поэтому, говоря о Лидиной мамаше, непременно добавляли эпитет «шалава», а бабку и вовсе считали ведьмой.

Вот такую невесту себе выбрал Алик. Браво! Мои аплодисменты.

Перед домом пышно цветёт сирень. Запах стоит одуряющий. Мы обходим заросли и садимся на одиноко стоящую лавку. Теперь от улицы нас отделяют кусты, а окна дома находятся выше наших голов. Такой вот укромный уголок.

С этой самой лавки Алик и возвращался под утро, с распухшими от поцелуев губами.

Из тёмной кроны пирамидального тополя вдруг выдаёт трель соловей. Он самозабвенно щёлкает в ночной тишине. С высокой груши через дорогу ему отвечает второй. Птахи пыжатся, стараясь перепеть друг друга.

На душе растекается невероятная благость. Сирень. Соловьи. Девушка красивая под боком. И пахнет вкусно.

— Лида, а что у тебя за духи?

— Красная Москва, — она придвигается теснее, — у мамы взяла, нравится?

Под влиянием момента кладу руку Лиде на талию, и она тут же прижимается ко мне.

— Ты обязательно всё сдашь на пятёрки, — шепчет мне она, — Не зря все учителя говорят, что ты самый способный в классе. Поедешь в Белоколодецк и поступишь в свой металлургический техникум. Тебе комнату в общежитии дадут и стипендию повышенную, как отличнику.

— А ты? — понимаю, что мы подходим к самой сути.

— А я к тебе приеду, — тёмные глаза смотрят прямо в глубину мальчишеской души, а пухлые губы шепчут, обещая, — приеду, и распишемся с тобой сразу.

— А родителям что скажем? — офигеваю.

— Ну что ты, как маленький! — Лида отстраняется. — Они не узнают ничего. А когда узнают, уже поздно будет. Нам с тобой отдельную комнату дадут, а может, и молодожёнку, — мечтает она. — Ты на работу устроиться сможешь…

— Так погоди, — останавливаю, — со мной всё понятно. А ты?

— Алик, ну мы уже договорились обо всём! — одноклассница злится, но держит себя в руках, — или ты из за Копчёного обиделся?! Так ты подумай, не будет в Белоколодицке никакого Копчёного. Только ты и я!

И она для убедительности прижимается ко мне упругой девичьей грудью. Такой аргумент, надо думать, действовал всегда. Тело колотит. Алик бы в таком состоянии душу дьяволу отписал бы, не то что своё ещё неясное будущее.

Видать, такие разговоры о будущем ведутся не в первый раз, и Алик раньше не взбрыкивал и охотно впрягался в уготованное ему ярмо. Отсюда и интерес. Я для Лиды билет первым классом до областного центра. Моё желание разузнать подробности она воспринимает как попытки мухи вырваться из паутины.

Вся эта лавочка вместе с сиренью и соловьями кажется мне теперь ловушкой, в которую поколения Лиходеевых заманивали мужиков, чтобы охмурить их и использовать в своих личных целях.

Самой Лиде техникум не светит. Про таких говорят «Девочка, ты отличница? — Нет, я удовлетворительница!». Учителя Лиходееву терпеть не могут, и та отвечает им взаимным презрением. С «волчьим билетом» её никто выпускать не будет. Это скандал и проверки из РОНО. Но с её тройками дальше ПТУ глухо рваться. Или удачно замуж выйти. За меня, угу.

— Заниматься ты чем будешь?

— В театральное поступлю! — говорит и сама себе верит, — я рождена для сцены, а не для этого всего. Правда ведь, Алик?!

И это у них наверняка с Аликом говорено-переговорено. Млеет он от стервы Лиды и поддерживает её в театральных потугах. Наверно в мыслях представлял, как будет выходить на сцену с большим букетом под аплодисменты огромного зала.

В Белоколодицке и вправду есть училище искусств и ремёсел. В будущем оно станет называться колледжем, но сути своей не поменяет. Конкурс туда во все времена был по два десятка человек на место по всем специальностям, кроме библиотечного дела. Никто не хочет глотать книжную пыль. Все хотят на сцене блистать.

— Так мне в армию через два года, — уточняю, — ты на отсрочку рассчитываешь?

— На какую отсрочку? — удивляется Лида.

— На такую, — бесцеремонно поглаживаю её по животу.

— Да ты что! — она вскакивает с лавочки. — Фигуру портить?! Кто мне после этого роли даст?! Ну, сходишь ты в свою армию. Все служат, и ничего. Комнату же не отберут. А я тебя дождусь, не сомневайся!

И глаза такие честные-честные.

Фууххх… прямо камень с души. Главное, что пополнение в семействе Лиходеевых не планируется. Все прочие Аликовы обещания можно и на тормозах спустить. На основании взаимного нарушения договорённостей.

И вообще, выслушав Лиду, я чувствую немалое облегчение. Куда хуже, будь у них это взаимная любовь-морковь. А тут только житейские планы одной начинающей, но наглой хищницы.

Так и подмывает послать её куда подальше, и полюбоваться изумлением в бесстыжих глазах. Будь я моложе лет на пятнадцать, так бы и сделал. Вот только пользы от такой эскапады не будет никакого. Одна нервотрёпка.

Я ведь не просто Лиду обломаю. Вся её хитровыкрученная комбинация по женскому половому органу пойдёт. Такого она Алику не простит, и всю свою дурную бабскую энергию направит на разного рода пакости.

Слухи, провокации, истерики… Знаю я весь подобный арсенал. Еще и Копчёного со своей бандой натравит первым делом. А я к этой встрече не готов. У меня экзамены на носу.

Теперь я понимаю, что Лидка не случайно «разводит по углам» своих поклонников, а не стравливает нас себе на забаву. Она бережёт Алика, поддерживая в нём веру, что он и есть её единственный и неповторимый.

Провинциальная стервочка и не подозревает, что в эту игру можно играть вдвоём.

— Я тут подумал, — говорю, — Кущина ведь тоже в металлургический поступает…

— Поступает, — удивление в ответ, — и что?

Алла Кущина наш комсорг. Это она на фотографировании призывала нас довериться товарищу Комарову, утверждая, что он всё разрулит. Снять с неё очки, расчесать космы, и получится очень милая девчушка. Вот только она не позволит творить с собой подобные вольности.

— Она ведь отличница, — держу покерфейс, — если мы с ней распишемся, нам могут сразу двушку дать!

Лидка ловит ртом воздух, словно её под дых ударили. Не ожидала от лопоухого, как щенок спаниеля, Алика, такого цинизма.

— Как же так, — говорит, а глаза на мокром месте, — ты ж меня любишь! Меня одну!

— Двушка, Лид, — упираюсь в неё взглядом, — уж ты-то понимать должна!

И ведь понимает, вот в чём дело. Потому и боится до усрачки. Алик в её глазах как упущенная прибыль. Нет в них ни капли переживания, только один расчёт.

— Так ведь, и я тебя люблю! — пускает она в ход последний козырь.

И тянется ко мне поцелуем.

— Лида, — останавливаю её, положив палец на губы, — экзамен послезавтра. Мне ещё «Как закалялась сталь» перечитывать. Завалю сочинение, тогда ни техникума, ни общежития точно не будет. Тебе ведь до дома близко? Вот и хорошо. А я пойду.

Чмокаю её в щеку дружески и резко поднимаюсь, оставляя Лиду в растрёпанных чувствах и глубокой задумчивости.

Женский мозг имеет одно интересное свойство. Стоит подкинуть ему какую-нибудь идею, и он начинает думать о ней не переставая. Мужик может забыть, напиться, отвлечься. А вот женщина будет накручивать и накручивать себя, пока не надумает то, что сама захочет.

К утру ценность Алика, до этого момента, в общем-то, бросовая, ибо «куда он денется с подводной лодки», взлетит как акции Эппл после презентации айфона, а ни в чём не повинная Алла превратится в стерву-разлучницу.

Есть ещё одна причина, по которой мне не хочется окончательно посылать местную королеву красоты. Она мне нравится. Не как девушка, а как модель.

Это поэты могут себе выдумать «мимолётное виденье» и выбрать в качестве музы хоть античную богиню, хоть воображаемую подругу, хоть жену соседа, причём даже не ставя ту в известность. «Посвящается К…»!

Фотографу нужен некто материальный, чтобы поставить в позу… выбрать ракурс… Чёрт! После близкого общения с Лидой организм никак не хочет переходить в плоскость чистого искусства.

У Лиды есть и природные данные, и темперамент, и яркая внешность. Не случайно в будущем я выбрал на вечеринке почти точную её копию. Этим сходством судьба мне словно намекает на что-то, а я верю в свою удачу.

Кроме Лиды, на роль модели годится только редакторша Подосинкина. Но там сплошной мезальянс. Где простой выпускник, и где главный редактор районной газеты… не знаю даже, как она называется. Хотя улыбается она мне вполне приветливо. И мы уже на «ты»…

Перекатывая в голове приятные мысли о коварной брюнетке и эффектной блондинке, открываю родную калитку. Снова кошка что ли? Меня накрывает дежавю. В тени у крыльца кто-то не то мяучит, не то хнычет. Подхожу ближе и понимаю, что мысль материальна.

На ступеньках, обхватив ладонями коленки и понуро опустив голову, сидит няша-редактор. Звуки, похожие на мяуканье она издаёт распухшим от слёз носом. Сажусь перед ней на корточки и беру за руку, и только тогда она замечает меня.

— Алик? — всхлипывает она, — ты говорил, что всё и всегда делаешь хорошо… а меня теперь из комсомола выгонят…

— За что? — не понимаю.

— Прости, — Подосинкина встаёт и её ведёт в сторону. Едва успеваю подхватить под руку. — Зря я пришла… ты не виноват… это моя ответственность… мне просто не к кому пойти… все только рады будут…

Чувствую лёгкий запах алкоголя. Хорошая девочка решила принять лекарство от душевных ран и не рассчитала с дозой.

Будь я в своём прежнем теле, подхватил бы хрупкую комсомолку-спортсменку на руки и отнёс бы домой. Возможно, даже к себе. Здесь же приходится закинуть её руку себе на шею и обхватить за талию.

— Ннне нннадо… — неуверенно отказывается она.

— Надо, Федя, надо…

— Я не Федя… я Марина…

— Тем более надо.

Нам везёт. На улице никого. Конечно же, это не шесть утра. Ночь стоит глубокая, часов одиннадцать уже. Никто не видит нашей двусмысленной прогулки.

По дороге вытаскиваю из редакторши подробности. Ей надо выговориться, слова льются потоком. Потому няшу и понесло с пьяных глаз к единственному человеку, который был в курсе её горя.

Приезжий оболтус оказался штатным фотокором областной газеты «Знамя Ильича». В Берёзов он приехал по редакционному заданию, набрать материал сразу для нескольких статей. Фотографирование выпускного класса было традиционным бонусом, о котором районное начальство традиционно договаривалось с областной прессой.

Работник местного фотоателье, находясь глубоко в пенсионном возрасте, с современной техникой не дружил и справлялся только со своим стационарным ящиком, из которого вылетала птичка. А запихнуть выпускной класс в крохотную студию было делом невыполнимым.

После пяти часов тряски по дороге, считавшейся асфальтовой только на топографических картах, командировочный заблажил и отказался работать на голодный желудок.

— Я не виновата… что приготовить ничего не успели, — клянётся няша, — по графику мы через два часа должны были обедать.

Пока на кухне райкомовской столовой экстренно жарились котлеты и строгались салаты, гостю выставили на стол то, что было в наличии. Хлеб и водку. Чтобы не скучал. Когда через двадцать минут принесли горячее, оно уже было неактуально.

После фиаско со школьным фото, репортёр посвежел, развеялся и снял доярку-рекордсменку с самой выдающейся коровой, бригадира скотников, участников самодеятельности в ДК и, самое главное, победителя соцсоревнования товарища Долгополова, директора колбасной фабрики.

Но когда плёнку проявили, на ней оказался сплошной брак. Статья про соцсоревнование и его победителя слетела с передовицы областной газеты. Главный редактор был в бешенстве, Долгополов негодовал. Скандал добрался до обкома партии.

Вот тогда и всплыла фамилия безответственной блондинки Подосинкиной, при попустительстве которой неизвестный школьник «взял поиграть», несмотря на протесты фотографа, дорогую технику и привёл её в негодность.

— Меня давно отсюда выжить хотят, — подводит итог няша, — а без комсомольского значка даже уборщицей в газету не возьмут.

К концу рассказа она окончательно сникает и только механически переставляет ноги, а я отвечаю за то, чтобы держать её при этом в вертикальном положении.

Дверь в её доме открыта. Это предсказуемо, тут даже в девяностые на замки не запирались.

Живёт редакторша в окультуренной избе-пятистенке, только маленькой, словно игрушечной. Такой декоративный домик для одинокой молодой девушки. Бывшие сени совмещают функции прихожей и кухни.

Большая комната разделена на две половинки стоящий посередине печкой. С появлением газового отопления печь выполняет декоративные функции, но разбирать её никто не торопится. Мало ли что. Лежак заставлен стопками книг и подшивками журналов. В углу притулился старый плюшевый медведь.

Слева от печки стоит разложенный и застеленный диван. Рядом с ним кресло и журнальный столик. На столике следы редакторского «загула»: открытая коробка конфет «Ассорти» и бутылка ликёра «Старый Таллин» опустошённая наполовину вместе с недопитым стаканом.

Уже внутри подхватываю няшу на руки и укладываю на диван. Она засыпает, едва коснувшись ухом подушки. Снимаю с её ног легкие, похожие на теннисные, тапочки и укрываю лоскутным «бабушкиным» одеялом.

Стакан пахнет травами и корицей. Ликёры — штука коварная, особенно на пустой желудок. Градусов больше чем в водке, да еще с сахаром. Убийственное похмелье гарантировано. Завтра я Подосинкиной не завидую. А ведь именно завтра состоится «разбор полётов», которого она так боится.

Заглядываю из любопытства в правую половину. Там у няши оборудован домашний кабинет. На письменном столе пишущая машинка не первой молодости, стопки серой писчей бумаги, рукописные записи… В машинку заправлен лист, заполненный текстом наполовину.

… Комсомольцы-свекловичники взяли на себя передовое обязательство… Товарищи-свекловоды, каждый упущенный день… каждый час уносит центнеры будущего урожая… нельзя оставаться равнодушными…

Любит Марина Подосинкина свою работу, потому и переживает.

Перед тем как уйти, зачем-то снова смотрю на спящую редакторшу. Она по-детски причмокивает губами и улыбается во сне.

Первый секретарь Берёзовского райкома КПСС Сергей Владимирович Молчанов, хотя и был женат, уже больше года варил себе по утрам кофе самостоятельно. Дело не в том, что он выступал за семейное равноправие или был любителем самого процесса.

Его супруга, Нюся Молчанова, находилась в данный момент за двести шестьдесят километров от него. И это, если напрямую по карте, а по атласу автомобильных дорог СССР выйдет раза в полтора дальше.

Профессорская дочка, звезда университетской самодеятельности, жгучая брюнетка Нюся отказалась следовать за Сергеем Владимировичем в «засранный Муходрищенск». По образованию Нюся была филологом, на досуге писала стихи и прекрасно разбиралась в русской словесности. Немногие, но весьма пылкие поклонники её таланта отмечали, что определения она умела подбирать исключительно точно.

Робкие намёки Молчанова на жён декабристов разбивались о высокомерное Нюсино: «пффффф!». Сергей Владимирович был человеком интеллигентным, а потому, мягким и разговаривать с женщинами не умел.

Пока Молчанов находился в должности второго секретаря обкома комсомола, с просторной служебной квартирой, персональным спецпайком, контрамарками на концерты всех приезжих знаменитостей и ведомственным санаторием, он был «пусечкой». Но едва капризная Фортуна отвернула от аппаратчика свой светлый лик, он тут же превратился в «зануду» и «чурбана», на которого были потрачены лучшие годы.

Причём личной вины Молчанова во внезапной опале не было никакой. Просто кому-то из «старших товарищей» показалось, что карьера Молчанова развивается чересчур быстро. Ничей не сын, не сват, едва разменял третий десяток, а уже метит в аппарат обкома. Самое время поиграть в любимую номенклатурную игру. Закинуть человечка в дерьмо, и поглядеть, как он там побарахтается.

«Мы возлагаем на вас большие надежды», — перед глазами у Молчанова до сих пор стояла лисья физиономия инструктора обкома КПСС по кадрам товарища Дубовца. — «Проявите себя на руководящей работе, так сказать „на земле“, и тогда можете рассчитывать на дальнейший карьерный рост».

Сергей Владимирович был реалистом. На единственное «повышение», главы таких вот отдалённых районов уходили только «вперёд ногами». По характеру Молчанов был бойцом и рук не опустил. Но разлука с женой и постоянно волнение за окружённую поклонниками богемную Нюсю сильно выбивали из колеи.

Так что Молчанов не признался сам себе, но скандалу с Подосинкиной он в глубине души даже обрадовался. Будет повод добраться до Белоколодицка, повидать поэтичную супругу и в очередной раз попросить у неё прощения. Не важно за что. Поэтому он остановил уже готового к поездке Комарова, и заявил что лично будет сопровождать проштрафившегося главреда на административный разнос.

Первый секретарь замер перед зеркалом, завязывая широкий ГДР-овский галстук, в надежде хотя бы своим видом произвести на Нюсю впечатление.

А что касается молодой редакторши, так её всё равно съедят, рано или поздно.

Едва Подосинкина появилась в райцентре, на неё сразу стали писать жалобы. Молчанов и сам отнёсся к столичной фифе с предубеждением, но скоро убедился — дело отнюдь не в ней. Газета «Вперёд!» под руководством нового редактора стала активней и зубастей. Её даже начали читать жители Берёзова. Ну как такое простить?!

Подосинкину ненавидели за молодость, за грамотность, за то, что заставляла работать пенсионного возраста спецкоров и дальних родственниц ответственных работников, которые приходили в редакцию исключительно похвастаться причёсками и обсудить соседей.

Молчанов знал, что жалобы его персоной не ограничиваются и идут по инстанциям выше. Так что первое же ЧП, в которое оказалась замешана Подосинкина, станет концом её карьеры. Причём история максимально глупая. Какой-то школьник сломал дорогую технику…

— Твою мать! — Сергей Владимирович кинулся на кухню, где на конфорке отвратительно воняла сбежавшая арабика. — Что за гадский день!

Он добавил ещё несколько ёмких выражений, которые слышал от председателя колхоза «Заря Коммунизма» товарища Винокурова, облегчил душу и, так и не позавтракав, направился к служебному автомобилю.

Я начинаю привыкать к своему будильнику. Ненавижу по-прежнему, но привыкаю. Ещё пару дней, и на шкаф его ставить будет не обязательно. Его механическим внутренностям не будет больше угрожать фатальный удар о стену.

Сегодня я просыпаюсь в шесть, но вместо майки и кед надеваю самые приличные из имеющихся, серые брюки, синюю рубашку с коротким рукавом и, слегка уродливые и не слишком подходящие по сезону неубиваемые ботинки фабрики «Скороход».

Ровесники в таком «прикиде» сочли бы меня лохом, уж не знаю, существует ли сейчас это слово. Но сегодня я планирую вращаться в других кругах.

Я едва не опаздываю. У дома Подосинкиной уже стоит чёрная Волга «ГАЗ-24».

В детстве я слышал, что купить такой автомобиль в частные руки было невозможно. Белый, красный, синий — сколько угодно, а вот чёрные были зарезервированы исключительно под нужды органов власти.

Чёрная Волга — знак принадлежности к номенклатуре, людям, которые действуют в интересах государства и для его блага. Любопытно, что после Перестройки представители «новой элиты» также активно пересели на белые Волги, уже 31-ой модели. А потом появились иномарки, и на модель и цвет стало наплевать.

— Алик? — удивляется Подосинкина.

На ней эффектный тёмно-зелёный брючный костюм, очень смело расклешённый снизу и эффектно облегающий попку сверху. Если в комиссии будут мужики, то молодую редакторшу, думаю, могут и пощадить. Но если большинством окажутся тётки — сотрут в порошок.

На лице у Подосинкиной в равной мере отражаются страдания душевные и физические, но держится она молодцом. Идёт как в последний бой.

— Доброе утро, Марина, — улыбаюсь, — поехали?

Редакторша в замешательстве. Похоже, она не помнит о нашей вчерашней встрече. Или думает, что я ей приснился как укор комсомольской совести.

— Зачем, Алик? Ты ни в чём не виноват…

— Опаздываем, Марина Викторовна, — подгоняет водитель.

Строго, как школьницу. Сразу понятно, что это не её служебный транспорт.

Молча открываю перед ней заднюю дверь, а когда блондинка садится, обхожу машину и размещаюсь рядом. Убеждать женщин дело нудное и бесполезное. Надо сразу ставить перед фактом. Тогда они, чудесным образом, успокаиваются.

Внутри Волга приятно удивляет. Сзади у неё в качестве сиденья полноценный диванчик, обтянутый мягкой бежевой кожей. Меня умиляют шторки на задних окнах. Самые обыкновенные, из плотной портьерной ткани. С их помощью ответственный работник может отрешиться от людской суеты и постороннего внимания. Наш ответ глухому тонированию.

У водителя мурлыкает радиоприёмник: «… ночь в июле длится только шесть часов…».

— Выспалась?

Держу себя с Мариной на равных. Один раз перейдя на этот уровень общения, сдавать назад уже нельзя. В глазах девушки — это фиаско.

— Это ты меня… — она заливается краской, понимая, как это звучит.

— Ты очень устала вчера, — отвечаю, — с кем не бывает.

— Зачем ты едешь? — принимается за своё.

— Говорят, в Белоколодицке, в обкомовской столовке бутерброды с чёрной икрой подают, — отвечаю, — не прощу себя, если не попробую.

— Дурак, — улыбается, наконец, редакторша, — нет там такого.

— А со шпротами?

— В буфете есть, — няша показывает хорошее знание обкомовских обычаев.

— Угощу тебя, — говорю гордо.

— Лучше тогда эклерами, — смеётся Подосинкина.

Неловкость между нами пропадает, и редакторша отвлекается от мрачных мыслей.

Автомобиль, между тем едет не в сторону фабрики, через которую идёт шоссе на Белоколодецк, а по Заречью.

Вспоминаю детскую легенду про «Чёрную Волгу», которая похищает на улицах советских граждан, чтобы потом их никто никогда не увидел. Бред, конечно. И Подосинкина не волнуется. Хотя она блондинка, ей можно быть легкомысленной.

Волга проскакивает частный сектор, гудками прогоняя с проезжей части кур, коров и детей и выкатывается на поле. Водитель глушит мотор. Приехали.

А я ещё шутил про удалённость нашего района. Перед нами стоит самолёт. Самый настоящий биплан АН-2. «Кукурузник», в парадной белой раскраске и с красными крыльями.

Подосинкина торопливо и неловко шагает, проваливаясь в грунт острыми каблуками, а я с восторгом гляжу на это изящное транспортное решение. Был уверен, что следующие пять часов я проведу на заднем сиденьи Волги. А потом ещё пять — обратно.

У самолёта курит хмурый мужик в светлом импортном костюме. Седоусый механик бросает в его сторону неодобрительные взгляды, но сделать замечание не решается. Походу, большой начальник. Подосинкина тоже вытягивается, чуть ли не по стойке смирно. Она не ожидала такой компании.

— Задерживаетесь, Марина Викторовна, — ворчит он, — а это кто?

На мне останавливается внимательный взгляд. Мужику точно нет сорока, но лоб его прорезают две глубокие морщины, а на плечи давит невидимый груз. Тебе бы, дружище на Бали, или в Тай на пару неделек. Сразу лет десять скинешь.

Волевое лицо, упрямый подбородок. Невольно прикидываю его на плакат «Решения десятой пятилетки в жизнь». ХарАктерный персонаж.

— Сергей Владмирович… это Альберт… он….

— Альберт Ветров, — представляюсь мужчине, — выпускник Берёзовской средней школы. Это я сделал фото, из за которого у Марины Викторовны возникли проблемы.

— Так это ты «вредитель»? — мужик усмехается.

— Я сделал фото, — не ведусь на провокацию, — что потом случилось с камерой, не знаю. Но очень хочу узнать.

— Иди домой, Альберт Ветров, — серый костюм с наслаждением делает последнюю тягу почти до фильтра и швыряет окурок, — без тебя разберёмся.

— Я паспорт получил, — не отступаю, — и такой же гражданин Советского Союза, как вы или Марина Викторовна. И за свои действия могу отвечать сам.

Мужик глядит на меня с интересом, словно до этого не замечал.

— Сергей Владимирович, — вспоминаю имя, — стыдно мужчине, да ещё и комсомольцу, за женскую спину прятаться. Тем более, что я в своих действиях уверен. Когда я вернул камеру, она была исправна.

— Уверен, говоришь? — в лице мужчины мелькает что-то мальчишеское. — Ты на «кукурузнике» летал?

На АН-2 я летал один раз ещё в «прошлой жизни». В Белоколодицке отмечали День города, и я напросился в самолёт, вместе с парашютистами. Захотел сделать несколько снимков с высоты «птичьего полёта». Молод был, горяч.

Полётов я не боялся. До этого момента. Когда мы набрали высоту, в борту самолёта вдруг открылась дверь, и весёлые дядьки, которые перед этим травили байки, сидя рядом со мной, начали выпрыгивать в неё «на полном ходу».

Я испытал последствия странного «стадного эффекта», который заставляет леммингов бросаться со скалы в море, а лососей, пробиваться через плотины.

Изо всех сил я вцепился в лавку руками, чтобы не сигануть вслед за парашютистами. «Дыра» в самолёте пугала и манила до ужаса. Когда небольшой салон опустел, я подобрался к проёму и аккуратно сделал несколько снимков. А потом понял, что теперь сам должен закрыть эту чёртову дверь! Специально обученного человека для этой задачи на борт не взяли, рассчитывая на меня.

Я летал после этого десятки раз, но этот полёт точно останется самым ярким воспоминанием о небе.

Мотаю головой, но что-то из моих эмоций отражается на лице, так что «серый костюм» снова ухмыляется.

Внутри пассажирский вариант «кукурузника» похож на обычную маршрутку. Двенадцать сидений, по три в четыре ряда. Мужик усаживается на одиночное место у окна, Подосинкина сразу за ним. Ничего не остаётся, как сесть следом, хотя место рядом с няшей устроило меня бы больше.

Поболтать в полёте не удаётся. Про шумоизоляцию здесь не слышали. В остальном АН-2 летит стабильно и скучно, как трамвай. От нечего делать утыкаюсь в иллюминатор. Снизу плывёт лоскутное одеяло полей. На жёлтом лоскуте что-то цветёт, на зелёном — колосится. Ползают деловитыми жуками тракторы с красными и синими кабинами.

Всё возделано, вспахано, засеяно. Пёстрый луг усыпан бурыми и пятнистыми спинами коров. Тень от самолёта проползает по стаду, но бурёнки и ухом не ведут.

Сергей Владимирович смотрит внимательно, даже делает пометки в блокноте. А Подосинкина закрыла глаза. То ли спит, то ли молится своим комсомольским богам: Марксу, Энгельсу и Ленину. А может, просто укачало бедняжку.

Не проходит и получаса, как наш крылатый транспорт снижается и заходит на посадку. На выходе я подаю руку Подосинкиной, за что ловлю ещё один заинтересованный взгляд начальства. Слишком уверенно веду себя для вчерашнего школьника. Но тут уж, извините. Аркадий Гайдар в моём возрасте полком командовал. «Нас водила молодость в сабельный поход…».

Марина совсем сникает. Идёт как на казнь. Отстаём от «пиджака» и я шепчу ей на ухо:

— А это кто?

— Молчанов, наш первый секретарь, — изумляется редакторша.

Да, не знать такого человека в районе невозможно.

— Я думал, обознался, — выкручиваюсь, — а чего он САМ полетел?

— Тоже удивляюсь…

Первый секретарь выигрывает в моих глазах сразу несколько очков. Не «сливает» своего сотрудника, готов за него бороться и тратить на это время. Такое ценится во все времена и при любом режиме.

У полосы нас ждёт ещё одна Волга. Сестра-близняшка оставленной в Берёзове. Молчанов садится спереди. Никогда не понимал этой привычки советских и российских руководителей. Говорят, дорогой Леонид Ильич, иногда своих водителей на пассажирское пересаживал и сам рулил.

Неожиданно приезжаем мы не в обком, а в «Дом Печати». Основательное девятиэтажное здание в новых микрорайонах. Для тогдашнего Белоколодицка почти небоскрёб.

Я застал его упадок, когда вся областная редакция ютилась на одном этаже, а остальное пространство занимали арендаторы: фирмы, банки, торговцы контрафактом, гадалки и даже один массажный салон.

А сейчас «Дом Печати» сияет свежей жёлтой побелкой. По коридорам бегают серьёзные люди с рукописями, макетами и редакторскими визами. Из кабинетов раздаётся треск пишущих машинок, а под потолком тают клубы сигаретного дыма.

Сигарета в те времена была, как сейчас стаканчик капучино из кофейни. Показатель того, что ты основательно и творчески трудишься. Некурящий человек может и за бездельника сойти.

Мы поднимаемся на лифте, набитом почти до перегруза.

Это ещё Молчанов не стал дожидаться тётку с длиннющим рулоном ватмана в руках, которая бежала и вопила «подождите!», так словно следующий лифт выйдет на маршрут только послезавтра.

За длинным столом для заседаний нас уже ждут. О том, что диалога не получится, а планируется исключительно экзекуция, говорит даже рассадка. Все «ответственные товарищи» сидят в рядок, как экзаменационная комиссия. Перед ними даже графинчики с водой стоят, если вдруг во время разноса горло пересохнет.

Напротив всего два стула. Подосинкина опускается на один из них, мы с Молчановым не сговариваясь остаёмся на ногах.

Первого секретаря тут явно не ждали, и его появлению не рады. Вальяжный мужчина восточной внешности расцветает в лицемерно-дружелюбной улыбке:

— Сергей Владимирович, дорогой! Стоило ли тревожиться из-за такой мелочи?! — он переводит взгляд на невзрачную женщину, сидящую чуть в отдалении. — Елизавета Игнатьевна, помогите нашим гостям разместиться.

— Не беспокойтесь, — Молчанов сам берёт стоящий у стены стул и усаживается напротив говорящего. — Я справлюсь.

Я узнаю Эдуарда Варгамяна, в будущем издателя первого областного глянцевого журнала «Горячие булочки Белоколодицка», и газеты «Клубничный флирт». Для справки, в этих изданиях не было ни одного слова про выпечку или огородные работы.

Сейчас, если вспомнить его карьеру, сидит Эдуард Ашотович в кресле главного редактора «Знамени Ильича». Пострадавший фотограф в его подчинении трудится. Вот, кстати, и он. Опустил голову в присутствии «старших товарищей» и готовится дать обвинительные показания.

Рядом с Ваграмяном располагается тётка с причёской «воронье гнездо» и поджатыми презрительно губами, и мужик уныло-верблюжьей внешности с очками на длинном носу. Ваграмян представляет их отвественным секретарём редакции и инструктором обкома из отдела печати и радиовещания, соответственно. Имена я не успеваю запомнить.

Оба кривятся при виде няшиных клёшей. А вот Эдуард выдаёт плотоядную улыбку, которая, впрочем, ничего хорошего Подосинкиной не сулит. Разве что её не просто выгонят, но и сначала поглумятся.

— А это кто? — удивляется дама с «вороньим гнездом», обращаясь к Молчанову, — почему здесь несовершеннолетние?

— Я совершеннолетний, — говорю, нарушая субординацию, — Могу паспорт показать. Меня зовут Альберт Ветров. — Странно, что ваш сотрудник меня не помнит. Именно я, если ему верить, отобрал у него оборудование и цинично сломал.

Фотограф вскидывает глаза и тут же опускает их обратно. Он уже за свои прегрешения получил сполна, и вякать вперед начальства не решается.

— Явился, значит, с повинной, — веселится Ваграмян.

— Совесть замучила, — киваю, под изумлённым взглядом Подосинкиной, — коллега же лицо материально-ответственное. За поломку у него из получки высчитают, наверное. Неправильно это. Если я виноват, то сам и возмещу стоимость ремонта. Согласно квитанции из мастерской.

Вытаскиваю из кармана смятые бумажки. Вчера вечером я разорил копилку. Не в виде мещанской свинки, а пролетарскую двухлитровую банку из-под кабачковой икры. На столе оказываются в основном смятые рубли и пара зелёных трёх. Крупная пятикопеечная монета катится к Ваграмяну и противно дребезжа останавливается перед ним.

«Коллега» лупает глазами.

— Там незначительная поломка была, — встревает ответственный секретарь, ещё сильнее поджимая губы, — наш сотрудник исправил её своими силами.

Я даже не сомневался в этом. Если бы рукожоп действительно разгокал камеру по пьяному делу, то никаких снимков на неё сделать бы не смог. А намеренно ломать казённое оборудование, чтобы прикрыть свои косяки, это за гранью добра и зла. Кто бы ни брал в руки камеру на съёмках, отвечает за неё всё равно фотокор. Нормальный фотограф на мероприятиях даже в туалет с камерой ходит.

А свалить съёмочный брак на глюк оборудования — милое дело. Тем более, когда крайний нашелся.

— Фууухх… какое облегчение, — говорю, — значит, материального ущерба никто не понёс? Только моральный?

— А топливо как же?! — возмущается секретарь, — машину редакционную туда-сюда гоняли…

— Ну, машина, допустим, наша была… — вижу, как приосанивается Молчанов.

— Рабочий день у сотрудника насмарку… вёрстку менять пришлось… — не унимается тётка, — плёнка… бумага… реактивы…

— То есть вы до самой печати фотографий поломку не заметили?! — изумляюсь, — что за поломка такая? Может, вы уже со сломанной камерой приехали?!

— Вы на что намекаете, молодой человек?!

Забавно, что словесная схватка происходит исключительно между мной и женщиной с «вороньим гнездом» на голове. И Молчанов и Ваграмян смотрят на нас с интересом, словно полководцы, выставившие своих ратников перед битвой. Невместно людям такого уровня напрямую спорить. А так, самый раз.

— Товарищ фотограф и до встречи со мной снимки делал, — говорю, — давайте убедимся, что там всё в порядке. Для очистки совести и его доброго имени.

— Да как ты смеешь?! — тётка переходит на ультразвук, — Сергей Владимирович, как у вас в районе ведётся воспитательная работа с комсомольцами?!..

— Что, Эдуард Ашотович? — игнорирует её Молчанов, — Джентльменам верят на слово? Тогда им и масть прёт?

Не пойму, верит ли мне первый секретарь, или просто жестоко троллит областное начальство. А ещё догадываюсь, что со статьёй про колбасную фабрику облажались обе стороны. И Молчанов, как опытный аппаратчик не упустит возможности перевалить ответственность на газету. Вон какой у него в улыбке оскал прорезался.

— Покажите им, Изольда Константиновна, — Ваграмян тоже не сводит взгляд с Молчанова, — пусть эти Фомы Неверующие убедятся.

— Вот! — она открывает картонную папку с завязочками, вытаскивает пачку снимков и кладёт перед Ваграмяном. — До поломки Виталий успел сделать только фото выпускного класса. Как вы можете убедиться, оно в полном порядке. А вот что потом.

Над фотографиями старательно трудились, но не смогли их «вытянуть». Ни хрена на них не пропечаталось. Какие-то бледные силуэты, слившиеся с фоном.

— Посмотри какой фото! Конфэта! — Ваграмян торжествующе двигает снимок к нам.

От восторга у него даже акцент прорезается. А может, дурачится он так.

Фото и правда получилось на славу. Чёткие, объёмные фигуры выпускников, настолько живые, словно они сейчас пошевелятся. И краше всех в первом ряду улыбается Лидочка Лиходеева.

— Его нет на фотографии! — Подосинкина распахивает глаза, словно сейчас разгадала сложнейшую загадку и ждёт, что ей дадут за это большую шоколадную конфету.

— Кого нет? — Ваграмян недоволен, что кто-то портит его триумф.

— Альберта! — Подосинкину уже не заткнуть. — Единственную удачную фотографию сделал Альберт! А ваш хвалёный специалист привёз дерьмо!

Она вскакивает с места и трясёт фотографией перед носом у комиссии. Всё её волнение в этот момент прорывается наружу, и няша за словом в карман не лезет.

— Выбирайте выражения! — визжит «воронье гнездо».

— А ведь и правда нет, — Молчанов ухмыляется и бросает фотку перед Ваграмяном, за уголок как козырного туза. — Удивительно, правда?

— Покажи остальные, — бросает Ваграмян.

— Я их не распечатал, — подаёт голос фотограф. — Выбрал самую удачную.

— А контрольный лист распечатали? — встреваю.

— Да, — упавшим голосом отвечает.

— Можно посмотреть?

Про «контрольки» рассказывал мне отец. В большинстве газет это считалось обязаловкой. Перед тем как делать полноразмерные кадры на одном листе фотобумаги распечатывали содержимое всей плёнки целиком. Для этого её укладывали полосками прямо на фотобумагу и засвечивали с увеличителя.

Получался лист с миниатюрами, совсем как в современном фоторедакторе. На нём ответственный секретарь, в данном случае эта самая тётка с «вороньим гнездом» на голове отбирала удачные кадры и давала задание распечатать их уже с учётом вёрстки номера.

Иногда обходились и без этого. Но тут, очевидно, не царское это дело — негативы на просвет разглядывать или в фотолаборатории торчать. Так что дама видела все кадры, но не придала значения тому что выпускников удалось снять только со второго раза. Кто там на миниатюре разберётся, есть ли в кадре Алик Ветров, или нет.

— Изольда Константиновна?

Секретарь вытаскивает лист с отпечатанными миниатюрами. Два первых кадра откровенно бракованные. Жёсткий пересвет и «мягкий фокус», другими словами, резкость оставляет желать лучшего.

Она зыркает на фотографа, так что тот ещё сильнее вжимает голову в плечи.

— Хорошее фото, — неожиданно открывает рот молчавший до этого момента инструктор обкома, — у вас талант, молодой человек.

Его слова подводят черту под всем разговором. Тётка сжимает губы, так что они превращаются в узкую полоску. Ваграмян раздувает от гнева ноздри, а фотограф усиленно старается сделать вид, что его вообще нет в помещении.

— Подождите меня, товарищи, — оборачивается к нам Молчанов, — нам с Эдуардом Ашотовичем переговорить надо.

Нас самым вежливым образом выставляют за дверь. Мы своё дело сделали, теперь большие дядьки торговаться будут.

— Рад был познакомиться, — дружелюбно улыбаюсь.

Подосинкина встаёт и молча кивает. Видно, она уже со всеми знакома, или же этому обстоятельству совершенно не рада.

В коридоре она замирает и в растерянности вертит головой. У няши вид человека, который получил амнистию уже на эшафоте и теперь не представляет себе, как жить и что делать дальше.

— Пошли, — беру её за запястье и веду к лифту.

— Куда? — она переставляет ноги словно кукла, — Сергей Владимирович сказал подождать…

— Но не в коридоре же, — загружаю её в кабину и тычу на кнопку второго этажа.

Плохо, конечно, без сотовых телефонов. Освободится Молчанов раньше времени и будет нас ждать в машине, а мы и не узнаем об этом.

Но полчаса у нас есть железно. Быстрее эти волчары друг от друга не отцепятся. Ваграмян обмишурился по полной программе. Статья не вышла по вине редакции, сотрудник заврался, ни в чём не повинная Подосинкина едва не пострадала.

Теперь первый секретарь будет выбивать из областной прессы бонусы и преференции. А присутствие обкомовского работника только добавляет этим переговорам легитимности. По крайней мере, так было в мои времена, будь на его месте чиновник из администрации. Не думаю, что с тех пор их функция сильно изменилась.

Чем дальше мы идём, тем сильнее чувствуется запах сдобы, ванили и корицы. Столовая «Дома Печати» славилась на все окрестные районы. Сюда бегали обедать сотрудники трамвайного депо, конторы строительного треста, текстильной фабрики и ещё кучи разных мест. В суровые девяностые, когда прессе дали свободу, прежде всего от денег, мне казалось, что именно столовая поддерживает предприятие на плаву и приносит наличку в истощившиеся закрома.

Её главным коньком была выпечка. И не какие-нибудь ватные круассаны, которые рассыпаются в руках, не успев попасть в рот. Здесь пекли плюшки, ватрушки, рогалики, коржики, баранки… Всего и не перечислишь. Можно было неделю питаться одной выпечкой и ни разу не повториться в заказе. Мой приятель Вовка Севастьянов, перейдя на постоянную работу в «Дом Печати», за пару месяцев набрал лишних пять кило. Старожилы говорили, что традиция эта осталась с советских времён, и, оказывается, не врали.

Для отходняка после стрессовой ситуации, быстрые углеводы — самое лучшее средство. А на женский организм действуют круче алкоголя. «Гормон радости» в чистом виде.

— Ты бывал раньше в «Доме печати»? — удивляется няша.

— Нет, конечно.

— А откуда знаешь, где буфет?

Журналистская въедливость пробуждается у блондинки в самое неподходящее время.

— По запаху нашёл!

Столовая это, а не буфет. В буфете готовым торгуют, а тут с пылу с жару. Сейчас это богатство для посторонней публики закрыто. Работает только на журналистскую братию, которая в Советском Союзе всегда содержалась в условиях тепличного микроклимата.

Я беру четыре рогалика с корицей. Их принесли из недр столовской кухни прямо при нас, и они ещё горячие. До буржуйской привычки наливать кофе в чашки или кружки здесь пока не доросли. Так что нам достаётся кофе со сгущёнкой в гранёных стаканах.

— Рубль двадцать четыре копейки, — выдаёт мне румяная женщина в странном белом головном уборе, похожем на чепчик и на пилотку одновременно.

Понятия не имею, много это или нет. Совершенно не могу привыкнуть к советским деньгам. Пока главное, что хватает.

Няша лезет за кошельком, но я царственным жестом отсчитываю нужную сумму.

— Сэкономленное, всё равно что заработанное, — глубокомысленно сообщаю ей.

— Ты серьёзно хотел заплатить за ущерб?! — Подосинкина вспоминает о том, что было в кабинете и кривится, как от больного зуба.

— Марина, ну какой ущерб? — удивляюсь, — разве я что-то ломал? Я точно знал, что когда выпустил из рук камеру, она была в порядке. Ты рогалик попробуй.

— Я не ем мучного, — говорит няша и тут же откусывает уголок рогалика, — ну разве что чуть-чуть… м-м-м…

— Как ты думаешь, что у него с камерой случилось? — интерес к жизни возвращается к блондинке с каждой поглощённой калорией.

Я не думаю, я знаю. Криворукий товарищ не соизволил проверить настройки на своей камере, и продолжил лупить кадры, считая, что сработает «автомат». А освещение в коровниках, цехах и кабинетах совсем не такое, как на улице в солнечный день.

Не то, чтобы я нарочно не вернул объектив в исходное положение. Скорее просто представить себе не мог, что такую технику доверят полному идиоту.

— Понятия не имею, — пожимаю плечами. — Пьяный был, наверное.

Незадачливого коллегу мне абсолютно не жаль. Одно дело — накосячить. Это случается с каждым. Совсем другое, свалить свою вину на постороннего. Подосинкину точно сегодня бы сняли. Для этого товарища из обкома и пригласили.

— А как у тебя такой снимок вышел?! — перескакивает она.

— Так я давно фотографией занимаюсь, — набиваю себе цену, — тут главное — чувствовать фактуру. Это ведь не просто на кнопки нажимать. Это искусство.

— Даже фото товарища Долгополова в его кабинете, искусство? — няша сверкает глазами.

— Почему нет? — пожимаю плечами. — Во-первых, не обязательно в кабинете. Он может быть в цеху с передовым оборудованием, или на складе рядом с продукцией. А ещё лучше с сотрудниками во время обхода. Во-вторых, главное в фото — передать характер. А сейчас в газете это простая иллюстрация. Чтоб лицо не перепутали. Как в «Их разыскивает милиция».

Няша хохочет, приступая к очередному рогалику.

— А ты его сфотографировать сможешь? — хитро блестит глазами.

«На слабо» меня решила взять? Прихлёбываю кофе, а в душе ликую. Моя выходка приносит свои плоды. Пока ещё весьма смутные, но из мрака неизвестности я уже вылез. И засветился знатно.

— Я-то смогу, только кто меня к нему пустит? — резонно возражаю. — опять же, не на «Смену», его снимать. Тут нормальное оборудование нужно, а оно больших денег стоит.

Подосинкина открывает рот и тут же замолкает.

— Пойдём, — говорит она, — а то без нас уедут.

Как в воду глядит. Когда мы спускаемся на первый этаж, чёрной начальственной Волги на парковке не обнаруживается. Подосинкина паникует. Я обегаю всё здание по кругу. Пусто.

— Молодые люди! — кричит нам от порога вахтёрша. — Вы не из Берёзова?

— Оттуда! — говорю.

Пожилая женщина крайне возмущена и нашим поведением и тем, что ей пришлось покинуть свой пост. Сподвигнуть на такое её могли только события чрезвычайной важности.

Советские вахтёры, это особая каста. Мне порой кажется, что их, вместе с гардеробщицами и уборщицами воспитывают в особом закрытом учебном заведении, где прививают чувство собственной исключительности и презрения к окружающим.

Удивительно, что Союз распался, а этот подпольный ВУЗ, судя по всему, продолжает существовать.

Вахтёрша оглядывает нас с головы до ног, словно оценивает, достойны ли мы полученной информации, и сообщает:

— Ваш руководитель по делам отъехали. Велели передать, чтобы вы здесь были ровно в 13.00.

— Да что за день такой?! — Подосинкина разворачивается ко мне едва ли не со слезами.

— Нормальный день, — отвечаю. — солнечный. Пошли погуляем?

Да, я пофигист. Тем более что всё прошло хорошо, со мной симпатичная девушка, а до «Времени „Ч“» ещё больше часа.

— Пошли, — соглашается редакторша.

Я бы охотно сейчас прошвырнулся по магазинам. Купил бы себе кроссовки, если бы хватило денег. Или хотя бы приценился и выяснил, что вообще сейчас есть в свободной продаже. Но из магазинов сейчас даже в областном центре есть только ЦУМ и пара универмагов. И до каждого из них ехать на автобусе не меньше получаса.

Так что мы просто переходим дорогу и оказываемся в парке «Молодёжный». Я с умилением смотрю на жидкий поток машин. Едут Москвичи, «копейки», нередко мелькают двадцать первые Волги с оленем на капоте. Раскатисто звенит трамвай.

В парке я вижу тележку с мороженым и едва не бегом бросаюсь к ней.

— Эскимо есть?

— Вам тут что, Мааасква? — сурово отвечает мне продавщица.

У неё молодое, но уже усталое от жизни лицо. Ярко-синие веки и брови с комочками туши.

Сзади хихикает Подосинкина.

— А что есть?

— Глаза разуйте, — продавщица тычет пальцем вниз.

— Два пломбира.

— Мелочи нет!

Глядя на цену, разгадываю нехитрый маркетинговый ход. Пломбир стоит девятнадцать копеек. Если покупатель отказывается от законной сдачи, то копейка с каждой порции остаётся работнице прилавка. Курочка, как говорится, по зёрнышку.

Отдаю сорок копеек и получаю, наконец, в руки долгожданные вафельные стаканчики. На каждом сверху бумажная нашлёпка. Очевидно, чтобы микробы не насыпались.

Ничто не способно испортить мне сегодня настроение. Идём с няшей по аллее. Парк только недавно построили. Деревца вокруг маленькие, некоторые посадили только в этом году, они подвязаны к деревянным кольям цветными тесёмочками.

Мимо нас важно проходят молодые мамаши с колясками. Детвора играет в классики, расчертив мелками на асфальте квадраты.

Мы едим мороженое. Особой разницы с современностью не замечаю. Да я никогда и не был особым ценителем.

Навстречу попадается компания молодёжи. Пёстрые, лохматые в широченных джинсах клёш. Пялятся на нас и что-то обсуждают. Наверное, в их глазах мы выглядим странно. Эффектная блондинка и типичный ботаник. Возмущённая Подосинкина берёт меня под руку.

После этого все встречные девушки глядят на меня с интересом. Срабатывает инстинкт: «если у этого парня клёвая девчонка, значит, что-то в нём есть».

— Странный ты, — говорит Марина, — хотя нет, необычный.

— Чем же? — удивляюсь.

— Я знаю прекрасно, что ты только в этом году школу заканчиваешь, — объясняет, — а чувствую я себя рядом с тобой так, словно ты старше меня лет на десять. Я так спокойно себя чувствовала только рядом с отцом или старшим братом. А он, между прочим, капитан второго ранга.

Вот ведь женская интуиция! Готовлюсь сказать какую-нибудь забавную глупость, как вдруг нас перебивают.

— Воркуете, голубки?! — голос наглый и пьяный.

На лавочке сидит давешний фотограф. Виталик, так вроде его называла ответственный секретарь. Да он изрядный пошляк, всплывает в голове фраза. Разве можно так нажраться за полчаса?

В руке у Виталика винная бутылка. Он запрокидывает голову, вливая в глотку последние капли, и я вижу этикетку портвейна «три топора».

Он резко бьёт пустой бутылкой о каменный угол скамейки. В руках остаётся «розочка» с отколотыми краями. По запястью Виталика стекает кровь. Он порезался, но этого не замечает.

— Гниды, — он поднимает на нас залитые красным глаза, — из-за вас меня из редакции уволили. Вы мне, суки, жизнь сломали.

Слышу, как визжит Подосинкина. На автомате делаю шаг вперёд, отодвигая её за спину.

— Виталий, не дури, — говорю. — Только хуже себе сделаешь.

— Твари! — вопит он.

На рецидивиста бывший фотограф непохож и пользоваться своим оружием не умеет. Просто тычет им в мою сторону. Пугает. «Розочка» — штука скверная. Убить ей трудно, зато искалечить можно запросто. Куски стекла, обламываясь, имеют обыкновение оставаться в ране.

Изображать из себя супергероя крайне не хочется. Это в кино можно выбить из рук нож с прыжка. В реальности, шанс заполучить острую штуку себе в бок крайне высок. Не тянет моя физподготовка на такие манёвры.

Я дожидаюсь очередного истеричного крика и швыряю Виталику в лоб остатки мороженого. Машинально он поднимает левую ладонь, чтобы заслониться. Пользуюсь секундной заминкой и хватаю его двумя руками за правое запястье. Выкручиваю книзу и повисаю как терьер. Вот так… подальше от себя опасную хреновину.

Пыхтим и боремся с ним, словно пацаны на школьной перемене. Какой там бокс, какое карате?!

— Отпусти, сука! — ноет он.

— Брось! — отвечаю.

Боец из Виталика никакой. Он щуплый и дохлый. Но и я его не сильно опережаю. Встретились два дрища.

— Отстань от него! Отстань! — отважная Подосинкина лупит алкаша по голове сумочкой.

Так как мы не стоим на месте, прилетает и мне. Со стороны, наверно не слишком понятно, кто и от кого должен отстать.

Потихоньку подталкиваю Виталика к лавочке. Он пьяный и хуже стоит на ногах, так что у меня явное преимущество. Лавочки в парке сделаны в виде трёх основательных бетонных тумб, на которых закреплены разноцветные деревянные бруски. В наше время их назвали бы антивандальными. Такую с места точно не сдвинешь.

Когда мы оказываемся рядом, бью дебошира запястьем о тумбу. Один удар… второй…

— Больно, гад!

«Розочка» падает на асфальт. Распрямляюсь, чтобы утихомирить Виталика. Теперь, когда целостности моего организма ничего не угрожает, это сделать проще. Слышу уже знакомую мне трель милицейского свистка. Бывший фотограф тут же перестаёт сопротивляться, словно у него батарейки заканчиваются.

По аллее к нам спешат двое патрульных. С облегчением выдыхаю. А вот и кавалерия подоспела.

— Скорее, — кричит Подосинкина и машет им рукой, — на нас алкоголик напал!

Мы с Виталиком стоим, опустив руки. У меня порвана рубашка. То ли он всё-таки задел её своей долбаной «розочкой», то ли сама порвалась, от натуги. И скула болит. Фотограф задел её локтем или плечом. У Виталия рукав пропитался кровью, на земле следы капель. Порезался, когда бутылку разбивал, идиот.

Оба патрульных с погонами сержантов. Один выслушивает Подосинкину, второй отходит чуть в сторону:

— Волна… волна… — бубнит он, — я чайка-три… нужен наряд на Юношескую… Молодёжный парк… какой номер?.. сказал же, парк… да… приём…

Чёрная коробочка рации у него на портупее шипит неразборчиво. Сержант тоже ничего не понимает, сердито хмурится и повторяет на тон громче…

— ПАРК!.. МОЛОДЁЖНЫЙ!.. приём… да!

Сама рация размером с солидный кирпич висит у него на поясе. Рядом такого же размера потёртый металлический блок, выкрашенный чёрной краской. Аккумулятор, наверное.

Не ценим мы современные мобильные телефоны, ох не ценим!

Сам сержант чрезвычайно горд своей техникой. Он заканчивает переговоры и возвращается к нам. Мы с дебоширом молча садимся на лавку, дожидаться наряд.

— Товарищ сержант, — показываю на кровь, — человеку помощь оказать надо.

— Это ты его порезал? — спрашивает милиционер.

— Он сам себя.

— Ну-ну, — сержант недоверчиво качает головой. — Сейчас патрульный автомобиль приедет, и окажут.

Становится понятно, что дело затягивается. Опрашивать будут, потом протокол писать. Плохо это. Через полчаса нам надо быть у «Дома Печати». Нас Молчанов дожидаться будет.

— Товарищ сержант, нам начальство предупредить надо, — говорю, — мы из Берёзовского района. Нам сегодня назад возвращаться.

— Кому надо, предупредят, — равнодушно бросает он.

Проходит минут десять, и к нам подкатывает милицейский «бобик». В этом транспорте мало что изменилось. Разве что цвет. Теперь он, обычно, болотно-зелёный с синей полосой, а у этого канареечно-жёлтый, и на полоске написано «Милиция».

Оттуда выскакивает молодой и весёлый старлей.

— Что тут у нас?

— Пьяная драка. — отвечают ему.

— Пакуйте.

Меня бесцеремонно подхватывают под локоть и волокут к машине.

— Вы всё неправильно поняли! — волнуется Марина.

— Гражданочка, не мешайте, — улыбается старлей, оглядывая её с головы до ног, — хотите дать показания?

— Хочу!

— Тогда поедемте! — он распахивает перед блондинкой дверь «бобика».

— Марина, не надо! — втолковываю ей, — лучше Молчанова найди!

— Я тебя не брошу! — заявляет она и садится в машину.

Ну что за человек?! Местами умная, а местами… блондинка.

* * *

Нас с Виталиком помещают в «обезьянник». За три с лишним десятка лет предыдущей жизни я в нём ни разу не был. А тут сразу новый и интересный опыт.

Не ладятся у советского комсомольца отношения с правоохранителями. За несколько дней второй раз задерживают.

Виталику сначала оказывают первую помощь. Его рубаху закатывают по самое плечо, а на порез щедро наматывают бинт. Всё это происходит прямо у меня перед глазами в закутке у дежурного, который отделён от коридора прозрачной перегородкой. Всё напоказ.

Потом нас по очереди опрашивает тот самый весёлый старший лейтенант. Он терпеливо выслушивает мой рассказ и даёт подписать показания.

А после нас недолго думая вместе запихивают в одну камеру. Очевидно, чтобы мы могли продолжить, если между нами ещё остались нерешённые вопросы.

Никакого интереса друг к другу мы не испытываем. Я волнуюсь из-за непредвиденной задержки. Бывший фотограф отходит в угол и садится на корточки, закрывая лицо ладонями. У него есть более серьёзные поводы для переживаний.

«Обезьянник» — это комната размером меньше моего прежнего гаража, в которой всего три стены. Вместо четвёртой — решётка до самого потолка. Очень похоже на вольер в зоопарке, откуда и название. Официально это «камера предварительного заключения» или «КПЗ».

Единственная деревянная лавка внутри занята старичком с куцей бородёнкой, который безмятежно спит, вытянувшись во весь рост. Кроме него, в камере трое мужиков разной степени помятости и уровня опьянения. У одного из них подбит глаз и опухает синевой нос. Остальные просто предаются унынию и подпирают спинами стены.

Марина пытается развить бурную деятельность. Я слышу цокот её каблуков по коридору и звонкий голос.

— Товарищ милиционер, а когда меня опрашивать будут?

— А вы, гражданка, кто будете?

— Я свидетельница.

— Пойдёмте к нам, свидетельница.

— Опрашивать?

— Сначала чай пить. У нас торт есть, киевский!

Молодость и красота Подосинкиной служат ей дурную службу. С ней охотно общаются, но совершенно не принимают всерьёз.

— А позвонить можно? — соображает, наконец, она.

— Гражданка, это служебный телефон.

— Но я главный редактор газеты «Вперёд!».

— Да хоть «Пионерской правды».

— Задержанному даётся право на один телефонный звонок!

— Так вы не задержанная! Никто вас тут не держит, идите отсюда, гражданочка! Не мешайте работать!

Няшу вежливо выпроваживают за двери райотдела. Надеюсь, она найдёт возможность связаться с Молчановым, а не будет ждать меня снаружи, словно Хатико.

Скучно. Дежурный за стеклом разрывается между телефоном и радиостанцией:

— Чайка-пять… чайка-пять… я Волна… квартирная кража… диктую адрес… улица Энтузиастов… семь… двадцать два… ЭН… ТУ… ЗИ… АСТОВ… Эдуард… Николай…

Наконец, ситуация меняется. Двери отдела распахиваются и в него решительно заходит ответственный секретарь газеты «Знамя Ильич». Няша дозвонилась до редакции и меня скоро вызволят из неволи. Секретарь шествует в глубину здания, а потом оттуда раздаётся крик:

— Терентьев! Виталий Терентьев!

— Я здесь, — отзывается дебошир.

Его уводят, и у меня появляется чувство какой-то неправильности. Почему приехал не Молчанов, а эта мерзкая дама? Где Марина? Она не упустила бы возможности вернуться за мной? Какого чёрта меня здесь держат?!

Чувство усиливается, когда тётка с «вороньим гнездом» на башке величественно проходит к выходу, а за ней, понурив голову, бредёт Виталик.

— Товарищ ответственный секретарь! — кричу через решётку, — а как же я?! Обо мне товарища Молчанова предупредили?!

Не помню её имени, поэтому приходится обращаться так. Не кричать же «Эй, ты!».

— А ну, разговоры! — поднимает голову дежурный.

Тётка останавливается, а затем подходит к обезьяннику.

— Тут тебе самое место, червяк навозный — шипит она, — оболгал моего племянника. Пусть теперь увидят, какой ты на самом деле, и стоит ли тебе верить!

Племянник, ну конечно же. Как ещё подобный рукожоп мог попасть в штат областной газеты? Только благодаря родственным связям. Тётка и к делу пристроила и косяки прикрывает. Многое становится в этот момент понятным. А вот хорошего тут вообще ничего нет.

— Ветров! Альберт Ветров! — разносится по коридору.

Весёлый старлей на этот раз не улыбается.

— Подпиши, — он бросает передо мной несколько отпечатанных на машинке листков, — и можешь быть свободен.

«Я, Ветров Альберт Сергеевич… распивал спиртные напитки в парке Молодёжный… приставал к прохожим… в ответ на замечание гражданина Терентьева…»

— Это что?

— Твоё чистосердечное признание.

— И как я после этого буду свободен?!

— Скажи спасибо, что Терентьев на тебя заявление писать не стал, пожалел, — вкрадчиво говорит старлей, — ты на уважаемого человека напал. Сотрудника областной газеты. Избил. Нанёс увечья.

— Алкаш он, а не сотрудник! — говорю, — вы позвоните в издание. Его уволили сегодня!

— Заврался ты, Ветров, — милиционер качает головой. — Зря ты так. Подпиши, и скоро дома будешь. Тут административка, не больше. Отсидишь пятнадцать суток. Может, даже из комсомола не выгонят, порицанием отделаешься. Если покаешься и признаешь свою вину.

— А если, нет?

Трудно себе представить, что этот вот советский милиционер, меня сейчас бить начнёт или применять иные методы физического воздействия.

— Я никуда не спешу, — говорит, — ты хорошо подумал?

— Оговаривать себя не буду.

— Дежурный! — кричит он, теряя ко мне интерес, — уводи! В сортир не пускать!

Вот сволочь! Через полчаса понимаю эффективность этой меры. В туалете я был часа три назад, ещё в «Доме Печати». Не так чтобы мне туда сильно хочется. Но сама невозможность словно подстёгивает физиологические потребности. Через час ни о чём другом я не могу думать.

Где же Подосинкина?! Её похитили инопланетяне?! Или Молчанов приказал не дожидаться меня и улетать в Берёзов?! Сделали свои дела и бросили меня здесь в тюремной камере! Каждое движение и каждый звук отдаются болью внутри.

— Не передумал ещё? — у решётки стоит старлей.

— Нет.

— Обоссышься, языком у меня камеру вылижешь, — бросает он.

Я не знаю, сколько проходит времени. Кажется, за крохотным окошком, под самым потолком начинает темнеть. Вдруг перед дежуркой появляется Молчанов. Тру глаза, мне кажется у меня глюки.

— Вы к кому, товарищ?

Нет, дежурный тоже его замечает. Из-за спины Молчанова выходит инструктор обкома с верблюжьей физиономией. Его тут, очевидно, знают, поэтому вопросы отпадают. А следом вбегает Подосинкина и кидается ко мне.

— Альберт, как ты? Что у тебя с лицом?!

— В туалет хочу, — признаюсь, — Очень сильно.

После этого колёса правосудия начинают крутиться очень быстро. «Волна» направляет в район парка сразу трёх «Чаек». Меня выпускают, но просят задержаться. Провожают в туалет для сотрудников, а затем, поят чаем с киевским тортом.

Пока я притупляю стресс быстрыми углеводами, на подростков они тоже действуют отлично, Подосинкина рассказывает о своих приключениях.

Едва она оказалась за порогом отдела, как сразу нашла две копейки и позвонила в редакцию из ближайшего таксофона. Ответила ей ответственный секретарь, Людмила Петровна Терентьева. Собственно, это был единственный номер, который блондинка знала. Именно с секретарём она, как главный редактор районки обсуждала до этого все рабочие вопросы.

Ответственный секретарь рекомендовала Марине не волноваться и больше никого не беспокоить. Вскоре к милиции подкатили белые жигули первой модели, и Терентьева пулей залетела в здание.

Няша обрадовалась, но когда Терентьева увезла дебошира, а я всё не появлялся, снова заволновалась. Знакомый телефон в редакции не отвечал, и Марина приняла решение ехать в «Дом Печати» самостоятельно, на общественном транспорте. Беда в том, что столичная жительница Белоколодецк знала плохо, и раньше путешествовала по нему только на служебной машине или на такси.

Помытарившись по нескольким пересадкам, няша всё-таки добралась до редакции, где её ждал очень злой Молчанов. Остальное я вижу собственными глазами.

Не могу понять, почему система не работает, пока её хорошенько не пнуть. «Чайки» обнаруживают мороженщицу, та даже не ушла ещё из парка. Она подтверждает, что за пару минут до инцидента я был совершенно трезвым.

Находится продавщица универсама, продавшая Терентьеву портвейн. Поквартирный обход окрестных домов даёт несколько свидетельниц. Мамаши гуляли днём в парке и видели происшествие от начала и до конца. Находится даже «розочка», до этой поры мирно лежавшая в траве возле скамейки.

В участок возвращают ошеломлённого Терентьева. Его проводят мимо нас. На руках у придурка наручники.

— Заявление писать будете? — спрашивает старлей.

— Буду, — киваю, и Подосинкина меня поддерживает.

— Придётся из вашего Берёзова приехать несколько раз, — предупреждает он, — пока дело будем готовить.

— Ничего, приеду.

Прощать Виталика я не собираюсь. Бог простит. А я от толстовщины далёк. Как говорится, ударившему по левой щеке подставь правую руку предплечьем наружу, потом левым кулаком бей поддых, а правым локтем в челюсть. Вот тогда во всём мире наступит настоящая справедливость.

— Что, вскормлённый в неволе орёл молодой? — спрашивает Молчанов уже в машине. — Силён ты неприятности находить!

Не смотря на всё произошедшее, он по неизвестной мне причине находится в приподнятом настроении.

Но шутка мне не нравится. Не хватало ещё в глазах первого секретаря неудачником прослыть. Такой ярлык хуже чесотки. Если прицепится, будут от тебя люди шарахаться до конца дней.

— Разве неприятности, Сергей Владимирович? — отвечаю, — я, наоборот, удачу приношу.

— Это как? — удивляется Молчанов.

— Если бы не я, то выпускной класс остался бы без фотографии, Марина Владимировна без комсомольского билета, а вы бы без главного редактора районки. — поясняю. — Причём, если бы этот придурок постарался, то в прямом смысле. А так справедливость восстановлена, зло наказано, и фотография имеется.

Молчанов задумывается. Кажется, такая версия событий не приходила ему в голову.

— Только тебя на фотографии нет, — добавляет Подосинкина.

— А я за славой не гонюсь, — вру я.

Как раз слава мне и нужна. Просто всему своё время.

Кукурузник, словно желая расквитаться с нами за прошлый рейс, на обратном пути собирает все воздушные ямы. Нежная редакторша не выдерживает. Она подхватывает бумажный пакет и удаляется в хвост салона, чтобы не смущать нас зелёным лицом и сомнительными звуками.

Мы с Молчановым переносим тяготы перелёта стоически. Уже после приземления я вижу, что он прячет в портфель сделанную мной фотографию, словно рассматривал её, пока был в воздухе.

Служебная Волга развозит нас по домам. Сначала, разумеется Молчанова, потом Марину.

— Альберта отвезёте?

— Насчёт него распоряжений не было, — бурчит водитель.

— Да мне идти тут три минуты, — отказываюсь.

Волга уезжает, а мы ещё стоим с Подосинкиной у её калитки. Проишествия сегодняшнего дня странным образом сблизили нас, словно мы давно знакомы. И всё же я остаюсь для неё парнем минимум на шесть лет моложе, в старомодных ботинках и рваной рубашке. Таким говорят: «вот встретиться бы нам лет через пять, когда ты вырастешь…». Но через пять лет их, естественно, никто не помнит.

Спасибо тебе, Альберт Ветров, — говорит она, — большое комсомольское спасибо.

Решившись, няша быстро чмокает меня в щеку и не оборачиваясь уходит в дом.

Я иду по улице, думая о том, что этот безумный день наконец заканчивается. А завтра с утра экзамен. Сочинение.

Мама встречает меня на пороге.

— Ты где рубашку порвал, ирод?! — заводится она, — из-за Лидки подрался?! Головы у тебя нет!

Нет, покой мне только снится!

Сочинение проходит буднично. Ни, тебе, обысков, ни металлоискателей, ни видеокамер. Парты стоят в самой большой школьной рекреации на втором этаже. Каждый ученик сидит за отдельным столом.

Стол экзаменационной комиссии заставлен огромными букетами. Я сам нарвал целый «веник» люпинов в собственном дворе. С цветами в Берёзове проблем нет. Выпускники шушукаются между собой, что чем больше букетов, на столе, тем легче будет списать.

За столом сидят наша классуха и литераторша Ульяна Дмитриевна, две незнакомых мне учительницы, и обязательная в таком важном деле Степанида.

Нам, как большую ценность, выдают проштемпелёванные печатями листки в линейку. На отдельно стоящем столе лежат простые листы — для черновиков. Бери сколько хочешь.

Ульяна торжественно открывает конверт и зачитывает темы.

Жизненные университеты Павки Корчагина… Сатира Гоголя как обличение крепостничества… Образ «нового человека»…

На стол с черновиками тут же помещают томики упомянутых произведений. Можно освежить память и выбрать цитаты. Очень гуманно, с моей точки зрения.

Ещё в детстве я слышал, что в советской школе использовали только перьевые ручки, но к этому времени подобная мода, судя по всему, прошла. Пишем мы самыми обычными, шариковыми.

Моторика досталась мне в наследство от Альберта, и чуть-чуть потренировавшись я полностью восстановил его почерк. Дома оставался полный набор тетрадей, так что у меня была возможность сравнить.

К делу я подошёл серьёзно и ради этого пожертвовал кассетой «Песняров» из домашней фонотеки. В «Весне» был плохонький встроенный микрофон, и я надиктовывал себе тексты из учебника по литературе, старательно делая паузы, а потом устраивал себе диктанты.

Тему я выбираю самую безопасную и на четырёх страницах стебусь над тупыми помещиками города NN. Писать легко, словно с натуры. Либерализация, приватизация, нацпроекты и гранты показали, что ничего в стране за полторы сотни лет не поменялось, а новым Чичиковым всё равно, что покупать: «мёртвые души», ваучеры или акции МММ. Куда ты скачешь, Русь-тройка?

Про это я, конечно, не пишу. Сочинение получается идеологически выверенным, с умеренной критикой царизма и гротескным описанием его уродливых черт.

— Алик… Алик! — Лидка тычет ручкой мне в спину. — Как правильно: «узкаколейка» или «узкокалейка»?

Лиходеева выбрала себе «Как закалялась сталь». Никогда не понимал этой истории, в которой молодой парень превращается в инвалида из-за чужой административной тупости. Это же не сталь получается, а ржавчина. Труха.

— Узкоколейка.

— Как?!

— Ко-ко! Как курица!

— Я курица?!

— Лиходеева! — голос Степаниды перекрывает всю рекреацию, — я всё слышу!

— В книге глянь.

— Точно!

Лида встаёт и, виляя попой, дефилирует к столику с книгами. Мужская половина класса судорожно сгладывает. Понятно, что сучка. Но гормоны… гормоны…

— Алик, а что такое «новая мораль»?

Тебе бы понравилось, думаю, но вслух не говорю. Мало ли что эта оторва с моих слов накалякает.

— Лучше не пиши про это.

— Ладно… А кто у него был, Тая или Тоня?

— Обе.

— Ого!

— Лиходеева!!!

Первой работу сдаёт Алла Кущина. Следом встаю я. Перед смертью не надышишься, а писать я закончил и ошибки проверил несколько раз. А соседство с Лидой грозит тем, что нас двоих выгонят с экзамена, не засчитав результаты.

— Уверен? — спрашивает Ульяна, — может, перепроверишь? Время есть.

— Уверен.

Лида провожает нас с Кущиной ревнивым взглядом. Семена сомнения бурно прорастают в её темпераментном сердце.

В соседнем кабинете открыта дверь. Там накрывают стол для учителей, чтобы те «перекусили» при проверке контрольных. Хлопочет статная, хотя и немного располневшая женщина, как две капли воды похожая на Лидку. Остро пахнет копчёной колбасой.

Лида Лиходеева может не переживать за результаты экзамена, даже если она перепутает Павку Корчагина с Олегом Кошевым. Свою тройку она получит.

Но хотя бы липовых отличников за уши не тянут и шариковые ручки у них после экзамена не собирают, чтобы потом при проверке недостающие запятые учительской рукой поставить. Я-то в этом плане был бесперспективный, а подружка рассказывала, как она в десять вечера в пустой школе переписывала своё выпускное сочинение под диктовку завуча.

Иду по улице, предвкушая неприятный разговор с матерью. Вчера я сумел отговориться от неё под предлогом экзамена. Мария Эдуардовна была человеком понимающим, и мотать нервы сыну перед выпускным сочинением не стала.

Не знаю, что ей рассказывать. Мои вчерашние приключения переплюнут любое враньё. Подосинкину, что ли, привести и заставить свидетельствовать? За ней, как-никак, должок.

Мама, взволнованная до крайности, ожидает меня возле калитки. Рядом с ней товарищ Комаров. Несмотря на жару, он в тёмном костюме, шляпе и с портфелем в руках.

— По какому поводу тебя вызывают в райком?!

— Не знаю я, честное слово!

— Я с тобой поеду!

— Не переживай ты, Мария Эдуародовна, — вставляет через окошко водитель, — небось по поводу вчерашней поездки.

— Какой поездки?!

— Так, они вчера с товарищем Молчановым в Белоколодецк летали.

— Ты летал в Белоколодецк?!

— Да успокойся, ты, мама!

— Прекратить балаган!!! — визжит Комаров, — Ветров, немедленно в машину!

— Мама, это ненадолго, — успокаиваю родительницу.

Зная её характер, она может и под колёса лечь, лишь бы меня защитить.

— Ты иди к райкому пешком, — предлагаю, — я как раз освобожусь и на ступеньках встретимся. И я всё тебе расскажу, хорошо?

Мама нехотя кивает, хотя и угрожающе поглядывает на Комарова. Понятия не имею, что потребовалось от меня в райкоме, но неприятностей не жду. Скорее сгораю от любопытства.

Райком в Берёзове словно строили на вырост. Основательное жёлтое здание с белыми колоннами в стиле «сталинского ампира», подошло бы для города раза в три крупнее. Строители ожидали, что со временем райцентр вырастет и окрепнет, но он всё не вырастал.

Поэтому в здании райкома, как в сказочном «Теремке» ютился не только исполком, но и районный суд, ЗАГС, почтовое отделение, общество охотников и рыболовов и, даже, парикмахерская.

Но для всех этих учреждений существовали боковые и задние входы. А парадные двери с мощными пружинами и дубовыми створками пускали исключительно в верховный орган советской власти по Берёзовскому району.

Мы с Комаровым поднимаемся на второй этаж, и заходим в приёмную. Там сидит молодая, остроносая, нагло курящая прямо на рабочем месте секретарша.

— Ждите, — бросает она, скользнув по мне равнодушным взглядом.

Мы безропотно садимся на стулья у стены. Комаров кладёт шляпу на колени. Он сильно волнуется. Вижу капли пота на лбу и верхней губе. Со мной он не перебрасывается ни единым словом, словно конвоир.

Коробочка на столе перед секретаршей шипит неразборчиво, но та понимает, что от неё требуется.

— Заходите.

Кабинет Молчанова не производит на меня особого впечатления. По меркам района дорого-богато, конечно. Стены обшиты деревянными панелями. Висит портрет вождя мирового пролетариата.

В центре стоит начальственный стол буквой «Т». Столешница обтянута зелёным сукном. На таком столе удобно работать, документы не скользят. Хотя и выглядит старомодно.

На столе несколько телефонов. Символ власти этого времени. От двери не вижу, но наверняка на одном из них вообще нет диска с цифрами. Та самая «вертушка» прямой связи. Кто у Молчанова прямой начальник? Только первый секретарь обкома.

Вчера Молчанов выглядел азартным и боевым, а сегодня кажется усталым и даже больным.

— Присаживайтесь, товарищи, — кивает на стулья, — привезли?

— Мы… Я… — Комаров покрывается пятнами.

— Что привезли? — удивляюсь.

— Я же просил привезти образцы твоих работ, — Молчанов нетерпеливо постукивает пальцами по столу. — Фотографии.

Комаров в ужасе пучит глаза. Похоже, моя родительница полностью забила ему голову, и важная часть его миссии вылетела из памяти. Плохо, что идиотами в этом случае мы выглядим оба.

— Сергей Владимирович, так у меня сейчас нет ничего, — сочиняю на ходу, — последние полгода только к экзаменам и готовлюсь. А старые раздал все. Мне товарищ Комаров сказал, я искал-искал… ничего нет достойного. Поэтому и задержались.

Комаров быстро-быстро кивает головой в подтверждении.

— Как же быть, Ветров? — первый секретарь откидывается в кресле. — Товарищи говорят, что фото ты сделал хорошее. Исключительное фото! Но что это? Везение? Тот случай, когда обезьяна Большую Советскую энциклопедию напечатать может?!

В оригинале этого изречения «Британика», но не полезу же я его поправлять.

— Новые напечатать, — говорю. — Сделаю, новые фото, и вы убедитесь, что это не случайность.

— Когда?

Я понятия не имею, есть ли у Альберта готовые фотографии. Отец говорил, что увлекался фотографией с детства. Но детство — понятие растяжимое. Для сорокалетнего и двадцатник детскими годами кажется.

Опять же, какого качества этот материал. Можно ли его показывать? Я бы лучше не стал. Своим умениям я доверяю куда больше. Но когда этим заниматься: У меня же экзамены идут!

— Через неделю, — говорю.

— Три дня! — Молчанов припечатывает свои слова ладонью по столу. — Товарищ Комаров, под вашу ответственность! Можете быть свободны!

Выходим в коридор. Комаров промокает лоб платком.

— Смотри, Ветров, — цедит он, — не будет через три дня фотографий, попрощаешься с комсомольским билетом.

Вот же гнида. Я тебя в кабинете начальника только что отмазал, а ты меня тут пугаешь. Да и что за несерьёзное отношение такому важному документу? Если бы из-за любого чиха из комсомола выгоняли, то комсомольцев надо было в Красную книгу заносить как исчезающий вид.

Просто из методов управления Комаров предпочитает кнут. А мне больше по душе пряник.

— Если их не будет через три дня, — говорю, — то сдаётся мне, нам обоим не поздоровится. Вы бы лучше помогли, чем пугать.

— Чем? — сверлит меня глазами.

Держу пари, такая мысль даже не приходила ему в голову.

— Материально, конечно.

— Издеваешься?!

— Ни капли, — я загинаю пальцы, — реактивы… проявитель, закрепитель, фотобумага… плёнка, опять же… вдруг что-то переснять придётся… я же не в семейный фотоальбом делать снимки буду… самому товарищу Молчанову показывать… качество требуется…

Комаров роется в портфеле и извлекает красную денежную купюру. Целый червонец.

— Хватит?

— Постараюсь уложиться, — решаю не наглеть.

— В фотоателье зайди, к Митричу. Скажи, что от меня. Может там что-то найдётся из твоих реактивов… И чеки, чтобы все мне принёс! — кричит он мне вслед.

По дороге домой я рассказываю маме историю своего путешествия в областной центр. Естественно, с сильными купюрами и поправками. Например, сделать хороший кадр, мне якобы помогло не мастерство. Просто приезжий фотограф на ногах не стоял, а я удержал камеру ровно.

К счастью, то что он был пьян уже ни для кого не секрет. Слухи по городку разносятся быстро. По моей версии, в город меня вызвали, чтобы похвалить за спасённый кадр. Про драку и милицию не упоминаю совсем.

Родительница хмурится, но проглатывает мою версию. Лучшего объяснения событий всё равно нет.

— Утихомирился бы ты, Алик, — вздыхает она, — экзамены же.

— Так пишу же.

— А сегодня как написал?

— Отлично!

То, что в Берёзове есть фотоателье, для меня новость. В детстве я этим не интересовался, а потом и поводов не было узнавать. Хотя это логично. Должны ведь где-то люди делать фото себе на документы? ЗАГС есть. Даже паспорта выдаёт. Пропуска на фабрику нужны с фотографиями. Тогда почему выпускной класс пригласили снимать заезжего варяга? Непонятно.

Но прежде всего я начинаю пытать маму.

— А где моя фотоаппаратура?

— Фотоаппарат? — переспрашивает.

— Да, и остальное.

— На чердаке посмотри.

— А что они там делают? — удивляюсь.

— С чего ты про них вообще вспомнил? — отвечает мама, — года два уже не прикасался.

Вот тебе и на. Осторожно, чтобы не выглядеть идиотом, пытаюсь выспросить, как такое могло случиться.

Оказывается, три года назад, когда Алик был в пятом классе, в Берёзове появился удивительный персонаж. Звали его Георгий Синюк. Его назначили руководить районным ДК и Синюк развернул там бурную деятельность.

Он заявил, что пение частушек и игра на баяне уже не могут удовлетворить творческих потребностей советского человека. А удовлетворять их должна техника.

Всё текущее финансирование он вбухал в оборудование собственной радиоточки, клуба юных техников и фотокружка.

Из всего объявленного свет увидел только фотокружок. Он существовал целых полгода и пользовался большой популярностью у берёзовских школьников.

А потом Синюк пропал. Вместе с ним исчезли два бобинных магнитофона «Союз», усилитель, комплект колонок и три фотоувеличителя «Нева». Районный дом культуры понёс тяжёлую и трудновосполнимую утрату, а юные фотолюбители остались без оборудования.

По Берёзову ходили слухи, что бывший культурный работник объявлен во всесоюзный розыск.

Я задумываюсь, не было ли это событие результатом странного «эффекта бабочки», который связан с моим появлением здесь. Вдруг в моём прошлом Жора Синюк поборол соблазн материальной наживы, никуда не сбежал и научил отца фотографии, а тот, в свою очередь, пробудил эту страсть во мне.

Всё чудесатее и чудесатее…

Коробку с чердака я утаскиваю в свою комнату. Главной находкой становится Смена 8 м. Этот фотоаппарат был такой же важной вехой в жизни советского подростка, как первая затяжка в школьном туалете, первый медляк на танцах в пионерлагере и первая драка за гаражами. Простой, как мычание и надёжный, как «калашников».

В моём детстве уже появились импортные «мыльницы», но первые свои снимки я делал именно на такую камеру. Фотоаппарат удивительно лёгкий для своих размеров, но прочный и как-то добротно сделанный.

На небольшом, намертво присобаченном, объективе шкала резкости с пиктограммками человечка, группы людей и пейзажа. Резкость придётся настраивать наугад, «по-приборам», и это гложет мою, помешанную на контроле, душу. Но деваться некуда, придётся набивать руку.

Все настройки рассчитаны на абсолютного «чайника». Диафрагма устанавливается один раз и зависит от чувствительности плёнки. Цифровые значения выдержки дублируются картинками. Пасмурная погода? Ставь на «облачко» и не ошибёшься. Всё сделано так, чтобы даже с минимальными навыками можно было получить приличный кадр.

Интересно, что затвор и перемотка плёнки находятся в разных местах, так что при желании можно один и тот же кадр экспонировать несколько раз. Забавно, но это скорее баг, чем фича.

Щёлкаю несколько раз затвором. Фотоаппарат выглядит исправным, но, конечно, его надо проверить. И чем быстрее, тем лучше.

Там же, в коробке нахожу две банки для проявки плёнки из плотного черного пластика, пачку открытого и просроченного фиксажа и упаковку из под фотобумаги со стопкой карточек внутри.

Мост через Берёзовку… чья-то собака… трое подростков позируют, обнимая друг друга за плечи, в одном из них с трудом узнаю Женьку… две незнакомых девчонки… Лидка… снова Лидка с пышными бантами… мама у забора… она же в огороде… подсолнухи…

У большинства фотографий гуляет резкость. Задник белый, фигуры еле видны. Снимки недоэкспонированы при съёмке или при печати. Типичные ошибки новичка.

По сравнению с недавним фото класса, это небо и земля. Хорошо, что мы с товарищем Комаровым не стали их искать. Хвастаться тут нечем. А, значит, через три дня мне надо показать Молчанову абсолютно новые снимки.

Для этого у меня нет ни плёнки, ни реактивов, ни бумаги, ни фотоувеличителя. А ещё ни одной достойной идеи.

Но, перефразируя Остапа Бендера: был бы бензин, а идеи найдутся. Бегу в магазин за плёнкой.

Магазинов в Берёзове два. Один из них называется креативно. «Продукты». Угадайте, чем он торгует?

Второй «Универмаг», что означает «универсальный». Продают там, действительно всё — от резиновых сапог до стеариновых свечек. Странное дело, и то и другое особым спросом не пользуется. Поэтому «Универмаг» часто пустует. Но обе его работницы смотрят на меня волчицами.

Одна из них, постарше, держится с томностью разведённой дамы «в поиске». Её цветастый летний сарафан натягивается на внушительном бюсте, как минимум пятого размера. На шее у неё сразу три золотых цепочки, а в улыбке блестит золотой зуб. Я сказал «в улыбке»? Мне показалось.

У второй, худой, с выжженными перекисью волосами, ужимки замужней стервы. Потому что рядом с такой мужик будет находиться только под страхом раздела имущества.

— Он мне, прикинь: «на рыбалку меня зовут…»

— А ты чего?

— А я: «ты жука с картошки собрал?»… он такой «да»….

— А ты?!

— А я: «а у мамы на огороде собрал?!» — худая закатилась хохотом, — а у мамы сорок соток картохи… нефиг с алкашами своими шляться…

— Здравствуйте, у вас фотоплёнка есть?

— Нет! — рявкает худая.

— Закончилась?

— И не начиналась!

Томная оглядывает меня и признаёт достойным ответа.

— Мы фототовары не заказываем, — поясняет.

— Почему?

— Потому что их никто не берёт! — снова влезает худая.

— Как же их возьмут, если вы их не заказываете?

— Самый умный, да?!

— И что же мне делать? — развожу руками, глядя на томную, — мне очень нужно.

— В Белоколодецк тебе надо ехать, — вздыхает она, — больше никак.

Как вы думаете, фотография — это искусство или хобби? Оказывается, ни то ни другое. Это бытовая услуга, как, например, пуговицу пришить или чёлку подровнять. Так что, господа фотографы, опустите носы и будьте скромнее.

Оказывается, фотоателье в Берёзове располагается на Заречье, рядом с Колхозным рынком. Вот где бурление жизни, вот где снуют людские потоки, а вовсе не в чопорном и сонном центре.

На рынке продают всё, чем богата чернозёмная земля. На прилавках лежат молоденькие огурчики и морковка, в больших плетёных корзинах манит витаминами клубника и ранняя вишня. В мешках продаётся перезимовавшая в глубоких погребах картошка и свёкла, которую все в нашей местности зовут бураком.

Это всё для таких, как я, неудачников и рукожопов. Больше чем у половины берёзовских это изобилие произрастает на собственных участках. Так что продавцы поглядывают на покупателей с лёгким высокомерием, хотя и без наглости.

У колхозников свой повод зайти на рынок. В большом металлическом бассейне бьют хвостами карпы известного на всю область Кадышевского рыбхоза. Серьёзный мужик в резиновых сапогах и с сачком ловит любую рыбину на выбор покупательниц. Те азартно тычут пальцами, обозначая среди чешуйчатых рыбьих боков самый привлекательный.

Визжат поросята, недовольные сменой владельца. В больших белых мешках лежат корма для скотины. К ним стоит очередь, народ деловито и беззлобно переругивается на тему «вы здесь не стояли».

В одноэтажном здании администрации рынка ютятся обувник, портной и фотоателье. Захожу в дверь и проваливаюсь в волшебный полумрак. Совсем как в детстве. «Становись на скамеечку… не вертись… сейчас отсюда вылетит птичка…».

Дверь ведёт без всяких прихожих, сразу в студию. Стены затянуты тёмной драпировкой. Посередине стоит большой деревянный ящик стационарной камеры, словно провалившийся сюда из девятнадцатого века.

Умом понимаю, что эта штука может выдавать картинку не хуже моего Cаnonа, но сердце отказывается в это верить. Она даже пахнет антиквариатом, рассохшимся старым деревом, лаком и пыльной драпировкой.

— Сейчас-сейчас! — раздаётся из глубины.

Судя по звуку, неизвестный мне пока Митрич шаркает тапками.

— Здравствуйте, — кричу, — ничего, я не тороплюсь.

— Чего орать? — появляется из-за драпировки фотограф. — Я, чай, не глухой.

Митричу глубоко за… Даже не знаю, за сколько. Сказал бы, за девяносто, но для такого возраста он слишком бодр. У него воинственные, пышные усы, как у буржуазного философа Ницше или пролетарского поэта Максима Горького, и сизый нос пуговкой, выдающий чистую и искреннюю любовь к горячительным напиткам.

В молодости он был видным мужиком, но возраст и болезни скрутили спину и высушили тело. Только глаза у Митрича остаются юными и лукавыми. Он идёт ко мне маленькими шажками, и я понимаю, что вместо правой ноги у него протез.

— На паспорт? — оглядывает он меня, — или девять на двенадцать?

«С наивной подписью „на память“», чуть не вырывается у меня.

— Нет, я по другому вопросу, — пытаюсь сформулировать, — фотограф я… меня товарищ Комаров к вам направил…

— Фотограф, значит? — блеск уходит из глаз Митрича и он старчески поджимает губы. — Комаров направил?

Он со вздохом обводит взглядом свою крохотную фотостудию.

— Да вы неправильно поняли! — соображаю, — комсомольское задание мне дали, для обкома несколько фотографий сделать. Вот мне товарищ Комаров к вам и направил. За советом и наставлением. Ну и, может, реактивами поможете. А то в «Универмаге» нет ничего.

— Советом, говоришь? — Митрич снова воинственно топорщит усы.

— И реактивами, — напоминаю, — ну и может, у вас плёнка найдётся…

— Пойдем-ка, сначала чаю попьём, — говорит Митрич, — а то эвон ты быстрый какой.

Он снова ныряет за штору, и я иду следом. Мы оказываемся в комнатке вдвое меньше студии. Тут пронзительно пахнет химикатами, висят на леске портреты, закреплённые прищепками. Сразу по четыре штуки, на документы и одинарные «художественные». У всех людей на фото одинаковое выражение лица. Торжественное и испуганное одновременно.

Митрич наполняет чайник из одиночного крана над рукомойником и ставит его на электроплитку.

— Брешут тебе эти курвы, что плёнки у них нет, — говорит Митрич. — Они её просто на прилавок не выкладывают. Потому что у неё срок годности вышел.

— А почему не списывают, чтобы новую прислали? — удивляюсь.

— Тогда им премию могут урезать, что план не выполняют, — Митрич рубит воздух ладонью, и я живо представляю себе его, скачущим рядом с Будённым в лихой конной лаве, — эти жучки свою выгоду твёрдо знают. Будь моя воля, я бы торгашей через одного к стенке ставил. Не ошибёшься!

Старый фотограф нашёл себе свежие «уши» и быстро отпускать гостя не намерен. Но я и не спешу. У меня не будет второго шанса, чтобы создать первое впечатление о себе. А Митрич, это глыба, и очень серьёзный союзник, если будет на моей стороне.

«Гвозди бы делать из этих людей. Не было б крепче в мире гвоздей!».

Мне нравятся люди, умнее или опытнее меня. Для нашего времени странная черта. Принято окружать себя теми, кто тебе уступает. Так легче выигрышно смотреться на их фоне.

Но только у тех, кто больше знает, лучше умеет, обладает уникальным опытом, можно чему-нибудь научиться. Только глядя вверх, человек способен расти. Так что я не считаю разговор со старым фотографом потерянным временем. Хотя говорит, в основном он сам. Я только киваю и распахиваю глаза пошире в нужный момент.

— Я самого маршала Рокоссовского снимал, — горячится он, — на коне! А конь вспышки испугался, как на дыбы подымется!

— И что, получилось?!

— Ещё бы у меня не получилось, — Митрич гладит седой ус, — в «Красной звезде» напечатали. А поначалу на «губу» чуть не отправили, хе-хе. Пока фото не увидали.

Митрич заваривает чай в простой стеклянной банке, а потом разливает по стаканам, щедро доливая себе что-то из плоской металлической фляжки.

— А как-то раз я министра пищевой промышленности снимал, — рассказывает, — он на фабрику к нам приехал. Нужно было групповое фото В Ленинском зале темно, а я без вспышки. Прошу свет побольше сделать, а у них лампочка перегорела. Туда-сюда, пока за новой послали… Министр злится. Поезд у него.

— И вы чего? — подаю нужную реплику.

— А что я? Диафрагму на максимум открываю, так выдержка всё равно получается десять секунд, — Митрич делает драматическую паузу — я и говорю: «товарищи, неподвижно постоять минуту можете?». Сам локти в стул упёр, чтоб, значит, не повело. Фото сделал, а они стоят. Не шелОхнутся. Я и говорю: «выдыхайте, товарищ министр, уже можно.»

— На «губу» не посадили? — хохочу.

— Неа! — хихикает Митрич, — фото посмотрели, и отлегло. Никогда Митрич брака не давал. А они меня — на пенсию! Не дождётесь!

Нельзя ему на пенсию. Таких людей только дело на этом свете и держит. Стоит уйти на отдых, и «сгорит» за пару месяцев.

Что от меня нужно Молчанову? Днём я обрадовался, думая, что моя выходка с фотографией приносит плоды. Только какие?

Неужто меня хотят поставить на замену Митричу? Работа в фотоателье, так себе карьера. Сажай людей на стульчик, и крышку с фотоящика снимай. Рутина.

С другой стороны, законный доступ к школе и детскому садику, самым «хлебным» местам для фотографа. Да и нагрузка не слишком большая судя по тому, что мы сидим тут и расслабляемся в середине рабочего дня. Можно своими делами заниматься. Профессионально расти.

И всё равно, «могильщиком» для Митрича я становиться не хочу, решаю для себя. Если предложат — откажусь. Принимаю внутри это решение, и на душе становится спокойнее.

— А почему вы выпускников не фотографировали? — спрашиваю.

— Старый я стал, Алик, — вздыхает Митрич, — ноги совсем не ходят. И руки дрожат. Какой из меня фотограф, если плёнку в кассету зарядить не могу? Только на ФК и снимаю. За столько лет знаю её лучше, чем жену, хе-хе, на ощупь всё сделать могу.

— Значит, плёнки у вас нет? — перехожу к делу.

— Не держу, — Митрич разводит руками, — ты в Кадышев съезди. Там в «Универмаге» должна быть. Заведующая там, Зинаида, человек понимающий. Не то, что эти жучки. Управы на них нет.

— А чем поможете? — спрашиваю, — у меня деньги есть…

Вытаскиваю червонец, который получил от Комарова, но Митрич отмахивается от меня.

— Бумага есть, — говорит, — этого добра сколько надо, столько и дам. Если у меня печатать будешь, то и глянцеватель найдётся. — он показывает на незнакомое мне устройство в виде большого барабана.

— Обязательно приду, Степан Дмитриевич.

Что я дурак, от помощи отказываться? Это в фоторедакторе я царь и бог. А тут практически терра-инкогнита. Всё, что я могу, это следовать инструкциям на упаковках с реактивами. Ну ещё, может, в библиотеке книжка какая-нибудь найдётся. Так, в технологии изготовления фотографии я не понимаю ровным счётом ничего. Детские воспоминания не считаются.

— А можно, я плёнки проявлять тоже приду?

— Приходи, конечно.

— А увеличитель у вас какой?

— Никакого. — Митрич словно сам огорчён этим фактом, — Я же с пластинки печатаю. Контактным способом.

Значит, мне нужна плёнка и увеличитель. Не так много, если совсем недавно у меня не было ровным счётом ничего.

— Как сделаю снимки, так сразу к вам! — обещаю.

— И «шкалик» захвати, — подмигивает фотограф, — без «шкалика» реактивы плохо смешиваются. Проверено!

Эх, блин. Мне ж восемнадцати нет. Как я тебе «шкалик» добуду?!

— Договорились.

— Так, а снимать ты чем собрался? — останавливает меня Митрич.

— «Сменой»…

— Погоди, — Митрич роется в одном из шкафов и возвращается с фотоаппаратом, в плотном кожаном чехле.

У меня перехватывает дыхание. Аппарат сначала кажется непропорциональным. Корпус чересчур низкий и широкий. Грубоватые и основательные металлические детали. Блестящий объектив, который вытягивается в характерную рюмочку.

— ФЭД?!

— Феликс Эдмундович Дзержинский! — гордо произносит Митрич, — «командирский»!

— Можно?!

— Держи.

У меня в руках легенда. Точная копия немецкой «Лейки», которую в Советском Союзе собирали бывшие беспризорники в колонии знаменитого Макаренко. Аппарат опередивший время и выпускавшийся потом десятки лет почти без изменений. Да, он даже выглядит старомодно, словно реквизит к историческому фильму. Но в прямых руках это в десятки раз лучше моей «Смены».

— Ради комсомольского задания доверяю, — голос Митрича чуть подрагивает, — Не осрамись. Всё лучше, чем твоя пластмассовая коробка с дыркой. Чтоб вернул в целости!

— Верну, Степан Дмитриевич! Не сомневайтесь!

* * *

Выхожу с рынка, и нос к носу сталкиваюсь с Копчёным и парой его приятелей. Они идут вдоль ряда, на котором бабки торгуют семечками и отсыпают по горстке «на пробу» у каждой. Старый способ разжиться семками на халяву.

— У меня попробуй!.. и у меня… — кричат наивные бабки, — мои крупнее… а мои поджаристей…

Может, им скучно просто. А семечек не жалко, подсолнечные поля начинаются сразу после Заречья. «Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё».

Копчёный уже успел переодеться в прежнюю цветастую рубаху и джинсы клёш. Над джинсами поработала умелая рука. Снизу штанины распороты, и в них вшиты клинья яркой ткани в цветочек, чтобы сделать размах клёша ещё более головокружительным.

Да он мажор! Интересно, кто его родители? Настоящие джинсы сейчас стоят приличных денег, даже если их привезли из Польши или ГДР.

Двое других «тянутся» за лидером, но одеты победнее, в «рабочие брюки» из тёмно-синего хлопка, которые отдалённо напоминают джинсы, но отличаются отсутствием заклёпок, фирменных ярлыков и, самое заметное, задних карманов.

Их штаны тоже прошли «кастомизацию». У одного понизу пришита бахрома, как из фильма про ковбоев, у второго — треугольник ткани посветлее. «Пегасик, Брыкун и Калигула», всплывают в голове образы из Незнайки в Солнечном городе.

Неужели мне, чтобы прослыть «продвинутым» парнем, тоже придётся одеваться «по моде»? Углубившись в свои мысли, я совершенно теряю бдительность.

— Эй, Ветров! — замечает меня Копчёный, — подгребай к нам, разговор есть!

Игнорируя его сворачиваю к мосту и ускоряю шаг.

— Слышь, ты чё оглох?! — сзади раздаётся свист, — а ну, стой!

Нашли идиота. Встревать в конфликт, когда у меня в руках фотоаппарат Митрича, я не собираюсь. Если эти придурки его разгокают, я сам себе не прощу. Так что я, со спокойной совестью ударяю «по тапкам».

— Держи его! — Копчёный с корешами подрывается с места.

Мчусь по знакомым заречным улочкам. На мне сегодня кеды и брюки без стрелок. Бегать в них гораздо удобнее, чем в джинсах. К мосту я прихожу с солидным опережением.

Самый долговязый из преследователей останавливается, уперев руки в колени и тяжело дыша.

— Попадёшься ты мне! — кричит он вслед.

Что и требовалось доказать. Вместо того, чтобы бежать прямиком к дому, я забираю правее и направляюсь по широкому кругу в обход центра.

Копчёный с приятелем прибавляют ход. Они почти ликвидируют разрыв, и я слышу сзади их тяжелые шаги и пыхтение.

Держу темп. Я сегодня перед экзаменом уже пробежал «двушку», размялся. Хотел попробовать «пятёрку», но поберёг силы. Как в воду глядел.

Методичные и правильно организованные пробежки дают результат очень быстро. Меньше недели тренировок, а организм реагирует на нагрузку совсем иначе.

Главное, не рвать на старте, наращивать темп постепенно, ждать когда разогреются мышцы и откроется второе дыхание.

Топот сзади становится тише. Ещё один отвалился. Как я и предполагал: «Курить, — здоровью вредить». Непохож Копчёный на ЗОЖника. Культ турников и спортивного мордобития появится у «плохих парней» после девяностых. А сейчас они на одном кураже выезжают.

Спокойно оглядываюсь. Копчёный держится на «морально-волевых». Дыхание свистит. Локоть левой руки неестественно опущен. Вот что бывает, когда рвёшь с места без подготовки. Диафрагма перенасыщается кровью и теряет эластичность. Теперь каждый вдох причиняет Копчёному острую боль, словно его ножом под рёбра колют.

Я чуть сбавляю темп, чтобы он оказался метрах в трёх позади меня.

— Привет! — говорю, — а я тебя не заметил, сначала. Тоже пробежаться решил?

— Счас ты у меня договоришься, сука! — пыхтит Копчёный.

— А давай наперегонки?! — предлагаю с тупым оптимизмом, — до следующего поворота? Если я выиграю, ты мне свои джинсы отдашь. Если ты, — я тебе свои штаны. Идёт?

Копчёный от злости прибавляет темп, но его хватает ненадолго.

— Я тебя ещё встречу, — сообщает.

— Слушай, что ты ко мне вообще пристал?

— Чего ты к Лидке лезешь? — угрюмо спрашивает он.

— Блин, ты как маленький, — говорю.

— Почему?! — у Копчёного даже злость проходит.

— У неё самой спросить не пытался?

— Она не говорит!

Мой соперник окончательно выдыхается и останавливается на месте.

— А вы, правда, в детстве в одной песочнице играли? — я тоже останавливаюсь перед ним.

— Сука, — вспыхивает Копчёный, — а ты откуда знаешь?!

— Подумай об этом на досуге, — говорю и трусцой, медленно бегу к дому.

Ещё одну рубаху в стирку. Пропотел по жаре. Беден мой гардероб, скоро на улицу будет выйти не в чем.

Пытаюсь сесть за математику. Экзамен через три дня, и для меня он профильный. В технический ВУЗ готовлюсь. Но все эти тангенсы-котангенсы с интегралами и матрицами не желают задерживаться в голове.

Теперь, когда в мои руки попала серьёзная техника, хочется показать товарищам из райкома достойные результаты. Чем их можно удивить? Просторами родных полей? Комбайнами на ниве? Берёзовыми рощами и колосьями? Думаю, они это видели и не раз.

Для людей нет ничего интереснее, чем другие люди. Мы от природы стайные существа. Нам важно знать, что происходит с другими. Мы считываем эмоции друг друга и «заражаемся» ими.

Никого уже не заставляют замирать в неестественных позах и пялиться в объектив. Снимает свои живые фото гениальный Лагранж. Но есть и такое, чем можно попробовать удивить нынешних современников.

Откладываю учебник. Через окошко отправляюсь к знакомым зарослям сирени.

— Лида… Лидааа!

— Чего тебе?! — Лидка свешивается ко мне через окно первого этажа.

На ней простой ситцевый халатик, расстёгнутый сверху на две пуговки. На голове косынка. По дому хлопочет, хозяюшка.

— Лид, мне комсомольское задание дали, — говорю, — Сфотографировать самую красивую девушку в Берёзове. Поможешь?

— Чеееммм? — мурлычет она.

— Вспышку подержать надо…

Вжжжжжж!!!

Едва успеваю пригнуться, как над моей головой пролетает цветочный горшок! Баммм! Он разлетается вдребезги о лавочку.

— Лида, что случилось? — слышится из глубины дома.

— Всё хорошо, мама! — кричит Лидка.

Я тем временем успеваю отойти на безопасное расстояние. Что за итальянский темперамент! Мамма миа, коза дико! Тритео шемо! Баста!

— Кого ты собрался фотографировать, кобель?! — трагически вопрошает Лиходеева. — Эту стерву Подосинкину? Знаю я про вас всё! И не стыдно ей. Да она в матери тебе годится!

Чтобы соответствовать подсчётам Лиды, Подосинкина должна была родить в пять. Математику Лиходеева точно не сдаст.

Для выразительности, Лида свешивается из окна практически по пояс. Вижу, что бюстгальтера под халатиком нет. Действительно, что за буржуазная привычка, дома нижнее бельё носить. Нежная девичья грудь подпрыгивает в такт её отчаянной жестикуляции.

Нам бы на вступительных в театральный эту сцену разыграть. Точно возьмут на повышенную стипендию.

— Лида, — говорю, — я же о тебе беспокоюсь!

Замерла, глазами хлопает.

— У тебя же экзамены сейчас! Тебе готовиться надо. А фотографии, это дело долгое…А так, конечно, лучше тебя кандидатуры нет.

— А зачем в райкоме фотки понадобились? — Лида выдаёт первую осмысленную фразу за сегодняшний вечер.

— В Москву отправят, — не моргнув вру я, — слышал, по всей стране сейчас самую красивую комсомолку выбирают.

— Зачем?!

— Этого я не знаю, — говорю равнодушно, — моё дело фотографии сделать.

— Хрен с ним, с экзаменом, — решает Лиходеева, — за три дня я умнее не стану. Ну, Алик… Если благодаря тебе, я в столицу поеду…

Её глаза и губы таят обещание. Что может быть лучше, чем хорошо замотивирванная модель?

— Тогда завтра я могу на тебя рассчитывать? — уточняю.

— Да я… да всё, что скажешь!

— Завтра в четыре я за тобой захожу.

— Алик, я тебя не узнаю, — Лидка подпускает в голос хрипотцы, — ты такой строгий…

— Некогда шутки шутить, — говорю, — дело ответственное. И завтра одежду подготовь. Нарядное и повседневное. Халатик этот тоже возьми. Очень он тебе подходит.

Лидка делает вид, что только замечает фривольность своего наряда, и пытается одной рукой застегнуть пуговки, а второй берёт «под козырёк»:

— Есть, мой генерал.

— Вольно, рядовой Лиходеева, — командую, — и цветок подбери, а то засохнет.

— Ой, что ж я маме скажу?! — Лидка хватается за голову, — это всё ты, Алик, виноват!

За фотоплёнкой в Кадышев я добираюсь автостопом. На эту авантюру меня подбивает Женька. Когда я прихожу к нему за советом, он первое время дуется.

Я полностью игнорировал его целых несколько дней. А ведь раньше они с Аликом были неразлучны как Петров и Васечкин, Электроник и Сыроежкин, Шарик и кот Матроскин.

А я его «на бабу променял…». Да, для всех знакомых Лида оказывается универсальным объяснением любого моего неблагонадёжного поведения. Но Женькино любопытство тут же побеждает обиду.

— А зачем тебе плёнка?

— Лидку буду фотографировать?

— Ты опять?!

— По заданию райкома!

— Гонишь! — Женька от волнения вытягивает губы в трубочку, так что у него получается «гониффф».

— Зуб даю.

От Берёзова до Кадышева километров тридцать. Но, как это часто водится в нашей стране, прямых маршрутов не существует. Надо сначала ехать до Белоколодецка шесть часов на электричке, а потом обратно в Кадышев, еще пять на автобусе.

В общей сложности одиннадцать часов в пути. Для бешеной собаки, семь вёрст не крюк.

Всерьёз задумываюсь о том, чтобы одолжить велосипед, или даже пойти пешком, но Женька развеивает мои сомнения.

— В восемь у фабрики, — говорит.

Я против попутчика не возражаю. Вместе веселее.

Единственное, что меня огорчает — это интегралы. Судя по тетрадкам, Алик их щёлкал, как орешки. Прокрастинируя убираю в комнате. Расставляю книжки по цветам, потом по толщине. Потом по первой букве фамилии авторов. Пробую выжать гирю. Нет, это ещё хуже интегралов.

Наконец, нахожу себе нужное, и самое главное, срочное дело. Обхожу дом в поисках места для фотолаборатории. На первое время мне пообещал помощь Митрич, но я не буду нахлебничать вечно. Мне нужно собственное пространство, где я буду проявлять снимки, рассматривать их, кадрировать. Моя личная творческая мастерская.

Сначала забираюсь на чердак. Здесь низко, едва удаётся выпрямиться в полный рост. Из щелей в полу пробиваются острые лучи света. Доски под ногами скрипят. Можно сделать «светомаскировку» прожив что-нибудь по полу. Но мне в целом не нравится помещение. Кажется, что один неудачный шаг, и я окажусь посреди гостиной. Может, зря опасаюсь, но рисковать не хочу.

Гораздо лучше подошёл бы погреб, но у нас его нет. Зато есть летняя кухня. Это просторное помещение, похожее на веранду, но полностью закрытое окнами. Кухня пристроена к дому сзади и имеет отдельный вход.

Хозяйственные соседи в таких целое лето разделывают и перерабатывают дары садов и огородов, а у нас оно пустует и забито всяким хламом. Дверь закрыта на щеколду снаружи. Тяну на себя, и она неожиданно легко открывается.

Щелкаю выключателем, но ничего не происходит. Плафон пустой. Выкручиваю лампочку из своей настольной лампы и повторяю попытку.

Печально, но не безнадёжно. Обнаруживаю несколько стопок старых газет. Пять трёхлитровых банок. Два сломанных стула и мешок со строительной смесью, размокший а потом высохший до состояния камня. Всё покрыто толстым слоем пыли и паутины.

Рядом с выключателем на стене вижу розетку. Проводка внешняя, она вьётся по стене, но по мне, даже выглядит стильно. Притаскиваю из комнаты магнитофон и врубаю первую попавшуюся кассету:

«Опять от меня сбежала… последняя э-лек-трич-каааа!»

Самым трудным оказывается вытащить цемент, остальное выношу и складываю горкой во дворе.

Мама целые дни проводит в Доме Культуры. Днём творческие коллективы готовятся к «гастролям» по полям и хозяйствам района, а вечерами она репетирует со своим самодеятельным театром. Только пообедать забегает в перерыве и спать ночью. Я целыми днями предоставлен сам себе.

Спрошу у неё завтра утром насчёт дальнейшей судьбы этого хлама. Газеты попробую сдать на макулатуру. Деревяшки в костёр. Терпеть не могу хлам. Как говорил герой Булгакова, разруха начинается в головах. И захламление жизни её, первый признак.

Беру ведро и тряпку и отдраиваю начисто пол и стены. Что только не сделаешь, лишь бы не садиться за математику. В завершение отмываю ещё и окна. Современных моющих средств у меня нет, так что остаются разводы. Но, по крайней мере, свет они начинают пропускать нормально.

Три стены у летней кухни глухие. Зато четвёртая, обращённая в сад лишь на метр поднимается над землёй, а выше представляет собой сплошное панорамное окно. Я открываю створки и в помещение врывается сладкий запах вечерних цветов.

В Берёзове почти нет комаров. Речка Берёзовка промыла своё русло среди известняковых плит и питается ледяными родниками. Она практически не образует ленивых тёплых заводей, где выводятся личинки кровососов. Даже вечером, когда в саду темнеет, вокруг лампочки крутятся только две большие ночные бабочки.

Чувствую себя здесь, в полностью пустом помещении куда уютнее, чем в крохотной комнате, среди вещей и памяти другого человека.

В результате снимаю с ненавистной провисшей панцирной сетки жёсткий матрас и перетаскиваю его в летнюю кухню. Кладу его прямо на пол, и засыпаю, едва голова касается подушки.

На утренней пробежке тело слегка болит после вчерашнего кросса наперегонки с Копчёным. Но это приятная мышечная боль, которая уходит на первом километре.

Намеренно сбавляю темп и бегу так медленно, как только могу. Моя цель не добиться рекорда, а двигаться без остановки как можно дольше по времени. Сначала надо укрепить дыхание и сердце, а потом скорость и сила придут сами собой. Результат приходит сразу. Организм требует кислорода, и лёгкие начинают раскрываться. Я дышу настолько глубоко и с таким удовольствием, словно до этого грудь стягивало железным обручем.

У поворота на прогонную ко мне присоединяется ещё один бегун. Младший лейтенант Степанов молча пристраивается рядом. На нём синий спортивный костюм с гордо вышитой буквой «Д» — Динамо. На ногах белые кроссовки с красной полосой. На «адидас» непохожи, наверное что-то из соцлагеря.

Мимо дома Подосинкиной мы движемся синхронно и торжественно как колонна трудящихся мимо трибуны Мавзолея на Первомай.

— Физкульт-привет! — няша прерывает свою разминку и машет нам ладошкой.

Улыбаюсь и машу в ответ. Степанов сияет как начищенный медный чайник. Почти сразу после этого он «врубает первую скорость» и уносится вперёд. Я не ведусь на провокацию и сохраняю размеренный темп. Степанову быстро становится скучно, он замедляется и ждёт меня.

Мы добегаем до райкома, делаем вокруг здания круг почёта и возвращаемся той же дорогой. На обратном пути он также молча сворачивает в свой переулок.

— Ты похавать захватил? — первым делом спрашивает Женька.

— Неа, — беспечно развожу руками я, — в кафе поедим.

— Буржуй, что ли? — изумляется он. — зачем деньги тратить, если своё есть?

Я до сих пор не понимаю ценности советских денег. С одной стороны, в копилке у нас было собрано всего семь рублей сорок пять копеек. Из них рубль шестьдесят я уже потратил в Белоколодецке.

С другой, товарищ Комаров весьма беспечно откупился от меня червонцем. Пока я чувствую себя как турист на отдыхе в чужой стране, который с глупой улыбкой смотрит на ценники, не понимая много это, или мало.

У Женьки бумажный свёрток судя по запаху, с бутербродами. Он несёт его прямо в руках. Я взял с собой брезентовый рюкзак, похожий по конструкции на армейский «сидор». Отсутствие элементарной мужской сумки вымораживает. Не саквояж же мне с собой таскать?

Со стороны фабрики выруливает грузовик. Обычный бортовой ГАЗон с синей крышей. Рядом с водилой уже сидит круглолицая девушка в пёстрой косынке. Женька отчаянно машет рукой.

— Там занято! — останавливаю его.

— Без разницы! — отмахивается он.

Девушка в кабине белозубо хохочет. Водила больше пялится на её коленки, чем на дорогу. Под громкий визг тормозов выдёргиваю кореша из-под самых колёс.

— Жить надоело?! — орёт водитель.

— До Кадышева подбросите?

— Вот бисовьи души! Разгрузиться поможете?

— Лехко!

— Тогда сигайте в кузов!

В кузове стоят два ящика со штампами и бумажными наклейками и ещё с десяток вёдер спелой клубники.

— На Кадышевский рынок везёт, — со знанием дела говорит Женька, — там народу больше и спрос лучше.

— Прям ради этого машину гоняет? — сомневаюсь.

— Не, видать, его на ремзавод по наряду отправили, — приятель хозяйски садится на один из ящиков. — А торгашку взял, чтобы подкалымить.

Машина выезжает из города и скачет на буераках по грунтовке. Чтобы не вылететь из кузова, сажусь рядом с Женькой.

— Так что за задание? — говорит, — Колись!

Понимаю, что деваться некуда. Почти за час в кузове машины увиливать от ответа не получится. Да и секрета особого нет. Сомлевшего фотографа из области Женька сам видел.

Поэтому я широкими мазками рисую перед ним события вчерашнего дня.

— Ух ты! — восхищается Женька, — и ты чё с ней, поцеловался?

— С кем?!

— С Подосинкиной!

Из всего рассказа Женёк вычленил самую интересную для себя часть.

— Нууууу… — многозначительно тяну я.

— Тебя Лидка убьёт, — заявляет он.

— Не убьёт, мне её ещё фотографировать, — отвечаю.

— Тогда не убьёт, — соглашается приятель, — ну и дела!

— У нас в «Универмаге» плёнки нет, — говорю, — приходится в Кадышев ехать.

— Да, там универмаг серьёзный, — подтверждает Женька, — в два этажа.

Грузовик весело пылит по просёлку. Мы держимся за борта, и разговор сам собой стихает. Вдоль дороги бескрайние поля. С одной стороны колосится ещё зелёная пшеница. С другой буйно цветёт жёлтым что-то масличное, скорее всего, рапс.

Границу районов мы пересекаем незаметно. Когда-то это был один уезд с центром в Кадышеве. Это старинный купеческий город, знаменитый своими ярмарками, конями и лошадиными барышниками.

Каждую осень сюда свозили со всей округи урожай и проводили большую хлебную ярмарку, после которой целые хлебные караваны тянулись по дорогам или баржами по реке. И сейчас самым высоким зданием в Кадышеве остаётся элеватор. Его видно издалека. Он словно маяк указывает нам путь, когда остального города ещё не видно.

Грузовик проносится мимо и катится вдоль улицы, застроенной коренастыми двухэтажными домами ещё прошлого века. Чуть дальше стоит хлебозавод, который мы чуем по запаху намного раньше, чем видим.

Надо будет домой буханку прихватить, думаю. Привозной хлеб в Берёзове оставляет желать лучшего. Мы проезжаем центр, и грузовик вместо асфальта катит по старинной брусчатке.

— Вон! — тычет пальцем Женька.

Я вижу кубическое здание типично советской постройки «из стекла и бетона». В больших панорамных окнах стоит несколько манекенов в строгих костюмах и ярких, разноцветных платьях.

Водитель едет дальше. Через два квартала от «Универмага» рыночная площадь. Рынок тут раза в четыре больше Берёзовского и находится на почётном центральном месте, а не на окраине. Прямо над ним возвышается угрюмое жёлтое здание. Кадышевская «крытка». Единственная в области тюрьма строгого режима. Говорят, острог тут построили ещё при Иване Грозном и через него по этапу шли казаки Стеньки Разина.

Грузовик лихо останавливается. Из кабины выскакивает торговка. Она оказывается пухлой и смешливой девушкой «в теле». Летнее платье пикантно обтягивает её выпуклости.

Женька спрыгивает вниз. Я подаю корзины, и за пару минут кузов свободен.

— А что ж вы ягодки не покушали? — удивляется она. — Угощайтесь.

А мы то, как истинные комсомольцы в кузове слюни глотали от соблазна. Продавщица накручивает нам два кулька из газеты и щедро насыпает туда огромные бордовые клубничины.

— Если что, — говорит водитель, — я отсюда в два стартую. После этого тут всё равно никакой торговли.

Он подмигивает девушке, и та с готовностью хихикает. Видимо, они уже о чём-то сговорились на этот срок, и назад водитель снова поедет не один.

— По рукам, говорю.

Два часа по моим планам, это впритирочку. Но синица в руках лучше журавля в небе. Тем более что водитель доставил нас шустро. Ещё только девять утра.

Не спеша идём по мощёной брусчаткой улице. Не зря говорят «булыжник — орудие пролетариата». Такой выковырять и запустить, мало не покажется. Перед зданием местного райкома растут голубые ели. Деревья особые, привилегированные.

Слышал я историю про одного придурка, который такую ель себе на новый год спилил. Посадили, причём по политической статье.

Клубника крупная как петушиный гребень и очень сладкая. Предлагаю где-нибудь помыть ей. Женька смотрит на меня, как на сумасшедшего.

— Ты что, она же с веточки…

«Универмаг» оказывается закрытым. На расписании значится с десяти до восьми. Придётся почти час по городу шататься.

Женька тянет меня к автомату с газированной водой. Кидает три копейки и стакан с шипением наполняется сладкой жидкостью с сиропом. Я ополаскиваю свой водой из фонтанчика. Про микробы здесь или не слышали, или те советских людей боятся и на них не напрыгивают.

Решительно бросаю монетку и пробую. Сироп сладкий, пахнет грушей и очень хорошо утоляет жажду. Банально звучит, но мой нос настолько привык к химическим красителям и отдушкам, что здесь просто наслаждается. Небось этот сироп делался из самых настоящих груш с самым настоящим сахаром. Обалдеть.

От нечего делать доходим до хлебозавода и покупаем в ларьке у входа свежайший батон за тринадцать копеек и шагаем по улице, откусывая от него по очереди.

Наконец, двери магазина открываются. Мы проходим через отделы одежды и обуви, поднимаемся на второй этаж и утыкаемся в свою цель. Отдел кино-фото совмещён с канцелярскими товарами. По одной стене лежат альбомы, тетради, ручки и цветные карандаши.

По другую расставлены упаковки фотобумаги, пачки проявителя и фиксажа. Кюветы для проявки, катушки. На полке вижу фотоувеличитель УПА, похожий своей странной формой на гиперболоид инженера Гарина.

И, конечно, есть плёнка. Даже разных видов. Только весь наш энтузиазм разбивается о табличку «Ушла на склад».

— Ну всё, приплыли, — Женька замирает с потерянным видом.

— Погоди ты, время ещё только десять утра. — говорю ему, — у нас четыре часа в запасе. Сколько времени можно быть на складе?

— Да хоть весь день! — отвечает мой приятель. — Хуже только «УЧЁТ». Тогда вообще никакой надежды.

— Разве это проблема? — удивляюсь его словам, — сейчас найдем кого-нибудь.

В соседнем отделе гигиенических принадлежностей молодая продавщица с выкрашенными хной морковно-рыжими волосами наводит утренний мейк-ап. Она старательно мазюкает тушью по ресницам, зачем-то раскрыв при этом ротик. В этом зрелище столько бытового эротизма, что у Женьки отваливается челюсть.

Тушь находится не в тюбике, а в прямоугольной коробочке. Продавщица старательно плюёт туда, размазывает щёточкой результат своих усилий и принимается красить второй глаз. Меня передёргивает.

На ней синий форменный халат, вылинявший от частой стирки и совершенно неглаженный. Мы подходим в упор. Продавщица не обращает на нас никакого внимания. Бейджа у неё нет, так что я использую универсальное обращение.

— Девушка, вы не подскажете, когда ваша коллега из соседнего отдела со склада вернётся? — сопровождаю вопрос вежливой улыбкой.

— Когда надо, тогда и вернётся! — выдаёт она, не прерывая процесса.

— А вы не могли бы её подменить на минуту? — говорю, — мне плёнку надо купить. Фотографическую.

— Вы что, не видите, что я занята?! — она зло отрывает взгляд от зеркала, — вам чего надо?! Охамели вконец!

— Разве у вас не рабочее время сейчас? — не выдерживаю.

— Ты кто такой, чтоб за временем моим следить?! — продавщица встаёт и орёт на меня, как в мегафон. — Ходят тут всякие! Сейчас милицию позову!

— Пойдём, — тянет за рукав Женька.

Мне кажется, мой друг её боится.

Я не оставляю попыток. Следующий отдел, в котором продаётся туристическое снаряжение и спортинвентарь перетянут на входе шпагатной верёвкой. Свет внутри не горит. У меня возникает чувство, что продавщица оттуда ушла на базу уже давным-давно.

Дальше я оказываюсь среди одинаковых тёмно-серых пиджаков и скучных осенних пальто того же цвета. Слева мужских, справа женских. Одинаковой раскраски и фасона.

Продавщиц здесь оказывается целых две. Они сидят на стульях, вытащенных из примерочных, и листают журнал.

— Вы не подскажете, когда вернётся продавец из отдела фото?

— А куда она ушла? — спрашивает одна.

— На склад, — отвечаю, — если верить табличке.

— Кто там? — интересуется вторая.

— Натаха, — уточняет первая.

— Значит, никогда! — они обе заливаются весёлым смехом.

— Если там Мишка грузчиком на смене, то и завтра не придёт! — утирает слёзы вторая.

— Как, никогда?!

— Да ты чего так переживаешь? — заботливо говорит первая. — Ты что, жаних ейный?

— Нет, мне фотоплёнку купить надо, — говорю. — Может, вы мне продадите?

— А нам это накой? — хитро и вроде как с кокетством говорит первая.

У неё заплывшие жиром щёки и крохотные свинячьи глазки. С равным успехом продавщице может быть и тридцать, и пятьдесят.

— Я покупку сделаю. Выручку магазину принесу.

— Выручкууууу… — они переглядываются и хохочут обе, — мы что, на рынке, чтоль?! Тебе надо, ты и жди свою Натаху.

— К обеду вернётся, — говорит вторая.

— Если Мишки не будет, — прыскает первая.

Других работниц торговли в универмаге не обнаруживается. Хотя магазин и больше чем «Универмаг» в Берёзове, который так и хочется не совсем корректно обозвать «сельпо», но до областного ЦУМа и Кадышевскому оплоту торговли далеко.

— Ладно, чего ты в бутылку лезешь? — успокаивает Женька. — пошли лучше пивка попьём! А там и Натаха твоя вернётся.

— Да не моя она!

— Без разницы, всё равно пошли!

— А нам продадут?

— Почему нет? — удивляется приятель, — это же пиво.

Мы выходим из негостеприимного магазина. Женька уверенно ведёт меня в сторону рынка. Проходим пару кварталов и оказываемся возле автостанции. В стороне стоит лупоглазый ЛАЗ, сияя свежей краской на боках. Рядом лениво курит молодой водила в лихой фуражке. У платформы волнуются пассажиры, поглядывая на большие круглые часы на столбе. Автобус, похоже, опаздывает на посадку, но водитель относится к этому с олимпийским спокойствием.

За автостанцией прямо на тротуаре стоят две жёлтых бочки с надписями «ПИВО» и «КВАС».

К ним, несмотря на раннюю пору, тянется длинная очередь. Человек пятнадцать стоят с бидончиками, стеклянными банками в авоськах и просто с пустыми руками, но неутолённой жаждой в глазах.

— Ого, может, попозже подойдём? Рассосётся?

— Ты чё? — Женька становится следом за мужичком в потёртом пиджаке, — повезло, народу мало.

— Свежее подвезли, — сообщает сосед по очереди, жадно двигая кадыком.

— А какое пиво? — интересуюсь я.

— Как какое? — не понимает меня Женька, — разливное, конечно.

Вспоминаю анекдот про два сорта пива в Союзе: «пиво есть» и «пива нет». Кажется, он недалёк от истины.

Очередь движется достаточно быстро. Мужички перед нами нерешительно спорят с дородной продавщицей.

— Там пены полбидона… дайте отстояться…

— Проходите, не задерживайте! У всех так!

— Давайте, я пену отхлебну, а вы дольёте?

— Пущай, она сама отхлебнёт! — советует кто-то из хвоста.

Мужики хохочут, продавщица громче всех. Минут через двадцать доходит наша очередь. Меня немного смущает наш с Женькой возраст, но паспорта продавщица не спрашивает.

— Пол-литра разливного, — просит Женька.

Та щедро наливает пиво в пузатую стеклянную кружку. Пена чуть стекает с краю. Продавщица вытирает её тряпкой сомнительной свежести.

— А вам?

— Квас. Тоже пол-литра.

Очередь глядит на меня осуждающе. Из-за такой ерунды я людей задерживаю.

— Ты чё? — удивляется Женька, — Пивка возьми, никто ж не увидит.

Для него отсутствие родителей и знакомых играет ключевую роль. Дорвался до соблазнов большого города.

— Не хочу.

Понятия не имею, как отреагирует на пиво организм Альберта. На специалиста по спиртному он не похож. В таком случае кружка пива с утра легко может стать шагом в неизвестность. Хотя я не считаю себя трезвенником, но придерживаюсь принципа «сначала работа, потом удовольствия». А у меня на сегодня ещё дел выше крыши, и ни одно не сделано.

Да и, если честно, слишком жив в памяти пример «фотографа из области», который приехал на съёмку гашёным, чтобы повторять его перед Лидкой.

Расплачиваемся за напитки горстью монет и отходим с кружками в сторону. Поблизости нет ни одной лавочки, зато есть цветник с высоким бетонным парапетом. Присаживаемся на него. Женька мелкими глотками пьёт пиво, щурясь от удовольствия. Надо будет тоже попробовать в ближайшее время этот знаменитый напиток.

Всё что, я слышал о советском пиве, чётко делится на две категории. Одни считают его божественной амброзией, вторые ослиной мочой, разбавленной водой со стиральным порошком ради пены. Причём мнение и одних и других жёстко завязано на отношение к Советскому Союзу в целом.

Сам я с наслаждением отпиваю глоток кваса. Он холодный настолько, что ломит в затылке, хотя я представить себе не могу, как такой температуры можно достичь в простой железной бочке. Наверно и правда привезли недавно. Квас пахнет свежей ржаной коркой, мёдом и еще чем-то неуловимым, родом из самого детства.

Помню, как после школы мы отстаивали длиннющие очереди, и выпивали по целой «огромной» пол-литровой кружке, раздуваясь, как клопы.

Мы с Женькой сидим и смотрим, как спешит по делам народ. Женщины тащат авоськи и сетки, с торчащими из них батонами или перьями лука. Любители дворовых посиделок перемигиваясь ищут тихую беседку, чтобы раздавить на троих бутылку красного.

Цокают каблуками девушки, особенно прекрасные тем, что ты их совершенно не знаешь и никогда больше в своей жизни не увидишь. Они появились для того, чтобы украсить собой этот момент твоей судьбы, а затем сгинуть в неизвестности.

Меня вдруг накрывает чувство того, что эти люди не осознают своего счастья. Они толкаются в троллейбусах, хамят друг другу в магазинах, завидуют тем, у кого есть джинсы или диск Дженис Джоплин.

В их мире нет смертельных вирусов, наркомании, войны. Советский Союз всех сильнее. Шоколад и мороженое самое вкусное. И коммунизм однажды, безусловно, наступит. Надо только подождать ещё совсем немного.

— Давай похаваем. — предусмотрительный Женька разворачивает свёрток, в котором лежат два бутерброда с сыром на толстом слое сливочного масла.

Современные тощие диетологи от одного их вида повесились бы на листьях сельдерея, но я уже привычно беру один и откусываю большой кусок.

На десерт покупаем сочащиеся маслом жареные пирожки «с повидлой» по 8 копеек у улыбчивой бабульки, которая достаёт их из стальной фляги, чтобы сохранить тепло.

Лениво убиваем время и спохватываемся, когда стрелки часов приближаются к часу дня.

— Пошли, — говорю, — если сказали «к обеду», то уже пора.

Меня подводит моя наивность. Я трактую понятие «обед» как время дня. Мне и в голову не может прийти, что единственный в городе промтоварный магазин возьмёт и закроется НА ОБЕД!

Входная дверь не поддаётся моим рывкам и толчкам, а на ней висит табличка. «Обед с 13.00 до 14.00».

— Стой тут, — говорю Женьке.

Маятник умиления советской эпохой раскачивается в моей голове в другую сторону. К осознанию глубокого и зафиксированного на законодательном уровне идиотизма в отдельных проявлениях.

Я обхожу здание кругом и предсказуемо обнаруживаю с другой стороны пандус для разгрузки с металлической сварной лестницей и дверь без опознавательных знаков. Тяну ручку на себя. Открыто.

Пришлось мне по молодости пару месяцев поработать грузчиком в гастрономе. Там царило подобное раздолбайство, хотя на дворе стояли куда более беспокойные девяностые.

Длилось оно до тех пор, пока пара алкашей не прошла через заднюю дверь на склад и не унесла оттуда ящик водки. После этого в коридоре поставили видеокамеру. Но чтобы запирать дверь?! Нет, ни в коем случае. А как же бегать курить?

Прохожу по одинаковому для таких мест крашеному коридору, заставленному с одного бока коробками. Слева открытый дверной проём, завешенный марлевым пологом. Чтобы мухи не налетели.

Через щель видно женщину лет около тридцати, с аккуратной причёской в дорогом брючном костюме. Сразу вспоминаю Подосинкину. Видимо, этот вид одежды у деловых дам — писк сезона.

Женщина воюет с большой стопкой бумаг, пересчитывая что-то на архаичных счетах. Щелк-щелк! — так и мелькают под её длинными ухоженными пальцами костяшки. На ногтях маникюр, и видно, что делала себе не сама. Первый раз встречаю такую особу в советском прошлом.

— Здравствуйте, — решительно шагаю внутрь.

— Вы к кому, молодой человек? — хмурится, кажется, я сбил её со счёта.

— К вам Людмила… забыл ваше отчество, простите ради… ради… — не знаю, как она отнесётся к упоминанию бога, даже в обиходе. — В общем, простите.

— Людмила Прокофьевна, — говорит она.

— Честно сказать, непохожи, — вырывается у меня, — вы намного красивее.

Женщина внимательно смотрит на меня, а потом улыбается. Словно солнце выглядывает в хмурый день.

— Надоели уже с этим фильмом, — говорит она, — ну что им стоило назвать героиню как-нибудь иначе? Людмила Дмитриевна? Или Людмила Степановна?

— Людмила Дормидонтовна, — предлагаю, — тогда никто бы не стал сравнивать столь эффектную женщину, как вы, с какой-то «мымрой».

— А вы не молоды, чтобы рассуждать о женской красоте? — смеётся она.

— Это моя работа, — говорю, — я же фотограф. Собственно по этому вопросу я к вам и пришёл.

— Фотографировать меня будете? — спрашивает.

— Обязательно, — говорю. — Но сначала надо плёнку купить. А то фотоаппарат есть, а плёнки нет.

— Долго же вы до нас добирались — она поддерживает шутливый тон. — Не спешили. Обед у нас.

— Так чуть свет уж на ногах, и я у ваших ног, — отвечаю, — но, к сожалению, некая Натаха с утра умчалась на склад ради романтического свидания с таинственным Михаилом, и разрушила мои планы.

— Вот сучка, — со смаком произносит Людмила Прокофьевна, — и эти дряни хороши «на минутку вышла», «только что видели». Покрывают её. — Она смотрит на часы. — Через полчаса зайди, купишь всё, что нужно.

— Людмила Прокофьевна! — молю я, — мне через час в Берёзове быть надо. Меня к вам Стапан Дмитриевич отправил, сказал что вы «исключительной души женщина и красоты неописуемой».

— Врёшь ведь, — снова смеётся она, — Митрич и слов таких не знает, не то чтобы вслух произнести. Надо же, взял себе ученика, старый сыч. А ты молодой, да наглый. Далеко пойдёшь, коли не споткнёшься. Ладно, шагай за мной.

Она встаёт из-за стола, и оказывается ростом почти с меня. Особенно в итальянских туфлях на высоком каблуке. У меня на такое глаз намётанный, не одну сотню брендов сфотографировал. Вряд ли такая обувь в её магазине продаётся.

Работники торговли в Советском Союзе — особая каста. Даже, оказывается, в таком вот районном универмаге.

Всех трёх сотрудниц мы застаём в отделе гигиены. Усевшись в кружок, они едят суп из одной двухлитровой банки. При гневном стуке каблуков начальницы испуганно вскакивают, а, видя рядом с ней меня, округляют глаза.

— Наталье передайте, когда появится, чтобы сразу ко мне в кабинет, — командует заведующая, — Настя, а ты обслужи молодого человека.

— Так обед же?

— Я что-то непонятно сказала?

— Всё понято, Людмила Прокофьевна, сейчас сделаю!

Рыжеволосая девица вскакивает и чуть ли не бегом направляется в отдел фототоваров.

— Спасибо, огромное! — говорю.

— Смотри, я запомнила твоё обещание, — грозит пальцем заведующая.

Она, не прощаясь, направляется к себе. Вот это походка. Даже Подосинкиной с её комсомольским задором далеко до этой знающей себе цену дамы. Чуть полные, но прекрасно очерченные ягодицы покачиваются при каждом шаге. Нарочно она так делает, или я давно девушек на каблуках не видел?

— Молодой человек! — выводит меня из ступора рыжая Настя, — что вы будете брать?

— «Свема 65», десять упаковок, пожалуйста, — я рассматриваю витрину. Кассеты ещё… тоже десять.

— Пластмассовые или металлические? — продавщица сама любезность.

— Металлические. Ещё рукав, пожалуйста.

Признаться, я чуть не забыл про это чудесное приспособление. Фотоплёнка в это время продаётся в рулонах. Перед тем как вставить её в фотоаппарат, плёнку требуется заправить в кассету. Делать это надо в абсолютной темноте, либо использовать специальный рукав, в который, как в муфту, засовывались обе ладони. А дальше ловкость рук, и никакого мошенничества.

— А это у вас что?!

— Не знаю, — морщит лобик Настя, — компас, наверное. Только он уже давно у нас лежит. Его не берёт никто.

Нет, девочка, это не компас. Эта штука называется «экспонометр» и не какой-нибудь, а Ленинград-6. Лежит себе в универсаме города Кадышев, и не знает о своей ценности.

Сейчас про этот прибор мало кто вспоминает. Каждая приличная камера обладает встроенным экспонометром, который под каждую выдержку подберёт нужную диафрагму, а под диафрагму — выдержку. Даже Киев-10, и знакомый мне по прошлой жизни Зенит-Е имели в своём устройстве такое устройство, пускай не настолько чувствительное и точное, как то, что лежит сейчас передо мной.

В ФЭДе, который одолжил мне Митрич, ничего подобного нет. Я уже смирился с мыслью, что придётся подбирать экспо-пары по чутью и «по солнышку». Но сейчас, видя на прилавке «Ленинград» я чувствую, как по спине пробегает знакомый холодок азарта. Это ощущение, что я на верном пути, и затеянная авантюра с фотосессией может выгореть.

Прямо представляю себе, как направляю эту штуку на замершую в позе Лиду. Она спрашивает «что это?», а я отвечаю «не отвлекай меня, тебе не понять».

Одно меня останавливает. На ценнике значится «60 руб.». Я выворачиваю карманы и выкладываю на прилавок всю наличность. Червонец, полученный от товарища Комарова и шесть рублей с мелочью, оставшиеся из копилки.

А ещё я понимаю, что без экспонометра отсюда не уйду, чего бы мне это ни стоило. Это выше моих сил.

— Подождите пять минут, — говорю продавщице.

— Вы меня кликните, и я подойду сразу, — она с облегчением смывается к своим подружкам.

Вот я и узнал цену советским деньгам. В тот самый момент, когда мне их не хватило. Последние лет пять я вообще не испытывал недостатка в средствах. Получал, всё что хотел, просто протягивая руку с банковской карточкой и даже не глядя на стоимость.

И вот теперь я понимал, что хочу эту вещь, но не могу себе её позволить. Оскорбительно, прямо как пощечина. Я почувствовал себя тем, кем сейчас на самом деле был. Не Гарун-аль-Рашидом, гуляющим под чужим именем и с чужим лицом, а простым школьником из захолустья без денег и связей.

Это было отрезвляюще, и, что важнее, пробудило злость и азарт. Я привык выигрывать и не боялся больших ставок.

Спускаюсь вниз, отодвигаю полог из марли, и вновь захожу в кабинет заведующей. Та удивлённо поднимает глаза.

— Людмила Прокофьевна, — говорю, — одолжите мне пятьдесят рублей.

Она смотрит на меня с каким-то презрением.

— Ты с дуба рухнул, мальчик?

Не отводя взгляда, снимаю с руки часы «Слава» и кладу перед ней.

— Они стоят в два раза больше, — говорю. — Если не верну долг через два дня, сдадите в комиссионный.

Заведующая удивлена, но в её взгляде вспыхивает интерес. Торговая натура, значит, прибыль у неё на первом месте. Я понятия не имею, где возьму деньги, но два дня, это не тридцать минут.

Она берёт в руки часы, внимательно и оценивающе осматривает их.

— Дорогие. Откуда они у тебя?

Одет я более чем скромно, и на владельца такой вещи не тяну.

— От отца, — поясняю, — ему за победу в соцсоревновании вручили.

— Не жалко? — поднимает бровь.

— Я же их не продаю. Это залог.

— Зачем тебе деньги?

— Экспонометр у вас в магазине увидел, — отвечаю честно, — очень нужен.

— Это такая штука с циферблатом? — заведующая помнит все свои товары наизусть. — Мы ещё гадали, зачем она нужна.

— Ага. Ваша сотрудница считает, что это компас.

Теперь она смотрит на меня также, как раньше на часы. Вид как у брокера, который готовится сделать венчурную инвестицию в рискованный стартап.

— Ты действительно разбираешься во всех этих штуковинах? — во взгляде любопытство.

— Да, — киваю, — считайте меня вундеркиндом.

Люди всегда чувствуют уверенность, а я говорю и действую уверенно. Семнадцатилетний пацан не будет себя так вести с женщиной вдвое старше, но мы тут не в ролевые игры играем, правильно? Даже если она чувствует неладное, а у таких людей инстинкты развиты отлично, какие выводы она может сделать?

«Молодой, да ранний», как говорили в старину? Не самая худшая репутация.

— Азартен ты, Парамоша! — Людмила Прокофьевна, вдруг улыбается, словно что-то для себя решила, и открывает ящик стола.

— Надеюсь, меня это не погубит, — отвечаю ей в тон.

— Ещё и начитанный, — заведующая выкладывает на стол синюю купюру. — Деньги вернёшь через неделю. Никаких процентов с тебя не возьму, но если не приедешь вовремя, часов своих больше не увидишь.

— По рукам, — говорю.

— Когда принесёшь долг, — уточняет она, — прихвати с собой фотографии. Охота поглядеть, ради чего ты так рискуешь.

— Спасибо, — киваю, — до встречи через неделю.

— Давай-давай, — хмыкает она вслед. — Митричу привет передавай.

Рыжеволосая Настя удивлённо смотрит на купюру. Она точно видела, что совсем недавно я пересчитывал деньги, и её у меня не было. Кусая губы от любопытства, продавщица записывает срок гарантии в инструкцию к экспонометру.

С покупкой приходится ужаться. Мне хватает всего на пять упаковок плёнки и пять кассет. И рукав, разумеется. Буду беречь кадры. Это в прошлой жизни можно было выдать по несколько десятков дублей, ради одного снимка. Теперь нужно семь раз отмерить, и один раз сфотографировать.

Отдаю всю имеющуюся наличность. Как говорится, иду ва-банк.

— А кем вы приходитесь Людмиле Прокофьевне? — продавщица не выдерживает и задаёт мучивший её вопрос.

— Я сын её подруги.

Выдаю мем из будущего и оставляю девушку в глубокой задумчивости.

— Ну, чё ты там?! — Женька томится от неизвестности перед закрытыми дверями.

Показываю ему бумажный свёрток, перевязанный шпагатной верёвкой. Таким милым способом мне упаковали покупки.

— Продали?!

— Угу, Натаха со склада вернулась.

— Гонишь!

— Женёк, потом всё расскажу. Погнали на рынок!

Успеваем в последний момент. Лихой водила на своём грузовике выворачивает на улицу, когда мы буквально кидаемся ему под колёса.

Нам он не слишком рад, видимо, планы поменялись. Но напрямую не отказывает.

— Я в Снегирёвку, — высовывается он из окна, — поедете?

Девица рядом с ним хихикает. Догадываюсь, что в Снегирёвке он задержится.

— У поворота остановите? — выполняет свои штурманские обязанности Женька.

— Залезайте!

Ящики из кузова исчезают, вместо них появляется клетка с курами и несколько мешков. Интересно, у водителя с торговкой семейный подряд, или хозяйственно-сексуальный бартер? Склоняюсь ко второму варианту. Уж больно загадочный у обоих вид.

По дороге распаковываю коробочки с плёнкой и заправляю их в кассеты. С первой приходится повозиться, зато на остальных руки постепенно привыкают, и дело идёт быстрее.

Вспоминаю вечный страх своего детства. Неправильно установить счётчик кадров и выдернуть хвостик из кассеты. Однажды я так засветил целую плёнку, по неопытности и бестолковству. Даже не помню, что на ней было, зато живо воспоминание, как сильно расстроился.

Женька видит мою сосредоточенную физиономию и не мешает. Зато, когда мы вылезаем из кузова, и грузовик скрывается в пыли просёлка, мой приятель наседает на меня с новой силой.

Поразмыслив, я рассказываю ему о своей сделке со смешливой заведующей. Те обрывки информации, которые остались в моей памяти, подсказывают, что Женька пойдёт в коммерцию и многого добьётся. На ровном месте такие способности не появляются. Значит, задатки есть уже сейчас.

— А если она тебя надурит? — спрашивает он.

— Как? — удивляюсь.

— Приедешь к ней, а часы уже уплыли. Ни договора, ни расписки… Ну ты лопух! — заключает он.

В Женькиных словах есть резон, но он мыслит с точки зрения торговца. Я же видел заведующую лично и составил собственное мнение.

Хороший фотограф — всегда психолог. Мы умеем наблюдать, подмечать детали, жесты, мимику. Для хорошего кадра надо разглядеть характер, а потом показать его окружающим. Иногда такая съёмка интимнее, чем любое «ню». Она обнажает душу.

Я азартен? Ха! Это Людмила Прокофьевна со своими амбициями заскучала в кресле заведующей районным универмагом. Она вписалась в откровенную авантюру, потому что это не скучно. Это разбавляет череду производственных будней. Так что она точно не разменяет сиюминутную выгоду на то, чтобы предать собственное любопытство.

— Деньги где возьмёшь? — спрашивает Женька.

— Есть одна идея, — говорю, — продумаю и с тобой поделюсь.

— Если что, — вдруг предлагает он, — у меня три червонца отложено. Я на мопед коплю. Забирай.

Понимаю в эту минуту, что у меня, в моём гламурном и успешном будущем не было таких друзей, готовых без разговоров отдать всё, что имеют, чтобы меня выручить. А у Альберта, есть.

— Женёк, да я справлюсь!

— Просто имей в виду!

Лидка сразу напускается на меня, хотя я опаздываю всего на десять минут.

— Сколько тебя ждать можно!

Понятно, что от любопытства каждая минута кажется ей часом. Критически оглядываю её. Ради съёмки она надела лучшее платье. Темно-синее, почти чёрное с красной каймой поверху и красным поясом. Уложила непослушные волосы в причёску. И, конечно, накрасилась.

— Так. О чём мы с тобой вчера говорили? — хмурюсь.

— Я же чуть-чуть! — Лида складывает лапки на груди и делает щенячьи глаза.

— Иди умывайся.

— Ты что, Степанида?! — моя модель готова к бунту.

— Давай договоримся «на берегу», — объясняю, — мы оба хотим, чтобы на фото ты была лучше всех. Я знаю, как это сделать. Эти тени на чёрно-белой фотографии прибавят тебе лет десять. Оно тебе надо?

Задумалась. Мотает головой.

— Если каждую мелочь мы будем разжёвывать, то потратим на это весь день, согласна?

— Ну, согласна.

— Тогда умывайся и приступим.

Лида идёт в ванную надув губы. Не привыкла, чтобы ей командовали.

В доме Лиходеевых собственный санузел. Не то, что у нас, с летним умывальником и удобствами на улице.

Лидкин дом обставлен богато. На стене большой ковёр, в серванте хрусталь. На потолке люстра со стеклянными висюльками. Если Алик и бывал тут раньше, то я этого не помню.

Лида возвращается упрямой, но посвежевшей.

— Подкрась брови, ресницы и губы, — привычно распоряжаюсь. — ты обещала одежду подготовить.

— А это платье не подходит?

— Нет.

— Почему?

— Лида! Мне сначала всё повторить?

— Ладно…

Машинально разворачиваю стул и сажусь на него верхом, положив локти на спинку. Для меня начинается работа, любимая и привычная, в которой я не терплю возражений.

Робкого десятиклассника Алика здесь больше нет. На его месте Дэн Ветров, придирчивый, требовательный и упрямый. Лида чувствует эту перемену, но не понимает причины, так что не знает, как себя вести.

— Показывай.

— Вот, этот сарафан… — она поднимает вместе с вешалкой.

— Надевай.

— Прямо здесь?!

— Я не смотрю, — демонстративно опускаю глаза в пол.

— Готово, — кружится передо мной, изображая манекенщицу.

«Брюки превращаются… превращаются…»

— Не подходит. Дальше.

Лида психует, стягивая сарафан через голову. Из одежды на ней только белые хлопковые трусики, широкие как мини-шорты. Стринги в СССР ещё не завезли. Лифа на ней нет. Упругие девичьи груди подпрыгивают. Вижу, что соски у Лиды сжались и заострились. Бесится, провоцирует, и от этого ещё и кайфует.

Хрен тебе! Ты для меня сейчас не девушка, а арт-объект.

— Лида, голую комсомолку на фотографии жюри не пропустит!

— Вот ты гад! — она задыхается от возмущения, но снимает с вешалки следующее платье.

— Это хорошо, отложи.

Я хочу снять жанровую фотосессию. Это направление балансирует на тонкой грани, между репортажем и постановкой. Человек на жанровом фото выглядит так, словно его застали врасплох. При этом свет, композиция, поза самого героя максимально работают на это впечатление.

Как на картинах, в них нет ничего случайного. Это кусочек жизни, законченный и совершенный в своей эмоции. Тот неуловимый момент, когда заканчивается лицедейство, и начинается волшебство.

Самим по себе жанровым фото уже никого не удивить. Но я хочу сделать чуть больше. Главное, чтобы не подвела техника… и, конечно, Лида.

Мы отбираем пару платьев, сарафан, косынку и легкомысленный халатик, в котором Лида была вчера.

— Купальник мерить? — подкалывает она.

— Нет, просто отложи, — говорю, — я и так вижу, что он тебе подойдёт.

Вижу, как округляются её глаза.

Пока возимся, солнце клонится к горизонту. Тени становятся длиннее и мягче. Приближается «золотой час» для уличной съёмки.

Свет в это время становится золотистым и объёмным, словно его можно потрогать руками.

— Где ты домашку делаешь?

— Пффф… — презрительно фыркает она, — это было в последний раз сто лет назад.

— А ДЕЛАЛА? — да, я терпелив.

Она проходит в соседнюю комнату.

— Вот за этим столом.

Тяжёлый и мощный стол стоит в углу, прижатый к стене. Снимать в тёмном и тесном помещении я не собираюсь.

— Помоги мне его к окну пододвинуть.

— Я тебе что, грузчица?!

— Лида, да на тебе пахать можно!

— Убила бы! Но ты мне пока нужен!

На столе оставляю пару книг, тетрадный лист, ластик… Выхожу на улицу. Окно слишком высоко. А если с лавочки… Ракурс хреновый…

— Лида, у вас стремянка есть?!

— За домом, возле сарая!

Забираюсь по ступенькам. Мы на одном уровне. Идеально. Солнце мягко освещает сидящую у окна Лиду. Я в трёх метрах перед ней, с точки зрения будущей фотографии, завис в воздухе. На самом деле, сижу на ступеньках лестницы.

Стандартный пятидесятимиллиметровый объектив ФЭДа даёт картинку в точности такую, как и человеческий глаз. Но, после безумных смартфоновских линз и широкофокусников кажется, что он безбожно приближает.

Моя подготовка напоминает прицеливание артиллерийского орудия. Сначала я смотрю в ФЭДовский дальномер, и, совместив там картинки, определяю точное, а не на глазок, расстояние до Лиды. Теперь проделываю то же самое с экспонометром. Навожу на цель, предлагаю значение диафрагмы. Фиксирую выдержку…

Трубка пятнадцать, прицел сто-двадцать, бац-бац! И мимо!

Стардартной «5,6» на ФЭД не обнаруживаю. Ставлю максимально близкую шестёрку. Фокусное расстояние около полуметра, так что в резкости будет содержимое стола и сама Лида. Комнатный полумрак сольётся в мягкий фон. Пробую.

— Лида, пиши!

— Что писать?!

— Диктую: «Мороз и солнце… день чудесный… ещё ты дремлешь…» Что у тебя за лицо? Ты что лимон съела?

— Ненавижу писать под диктовку!

— Ладно… Пиши… переехав в Белоколодецк я хочу себе… отдельную квартиру… норковую шубу… золотые часы… продолжай сама!

На лице у Лиды появляется мечтательная улыбка. Она старательно выводит ручкой свои хотелки. ЩЁЛК! Затвор ФЭДа даже щёлкает сыто и основательно. Лида замирает, задумывается. ЩЁЛК! Непослушная прядь падает на глаза… Лида дует на неё… потом, подняв руку, отводит в сторону…ЩЁЛК!

Чуть сместиться… замерить расстояние… открыть чуть шире диафрагму… замерить экспозицию… ЩЁЛК!

Вас бы сюда, мажоры из будущего. Поймали резкость «по глазам», фотик выдал пять дублей с разной экспозицией на автомате. Хотя о чём это я? Я и есть «мажор из будущего».

— «… хочу поехать в Ялту… хочу автомобиль Волга… хочу…»

Набираю дубли с разными экспо-парами и фокусным расстоянием. Завтра отпечатаю «контрольку» и посмотрю, что получается. Две кассеты решаю придержать на случай пересъёмок.

— Стоп, снято! Переодевайся в халат, повязывай косынку и пойдём к вам в огород!

— А стол?

— Стол на место поставим, когда солнце уйдёт.

— Алик, только не забудь! Меня мама убьёт!

Я фотографирую Лиду на грядке томатов, где она заботливо подвязывает помидорные плети. Солнце пробивается сквозь её пряди и золотит край косынки.

Лида плетёт венок из васильков и ромашек, а затем, надев его на голову сидит под раскидистым дубом и читает томик Островского.

Лида раскачивается на качелях, в её глазах счастье и чувство полёта.

— Как же я устала, — говорит мне она.

Воздух тёплый, словно парное молоко. Мы не заметили, как стемнело. Просто в один прекрасный момент снимать уже было нельзя. Мы идём к её дому с чувством людей, хорошо сделавших свою работу. У меня на плечах болтается рюкзак с оборудованием.

Девушку слегка покачивает, словно пьяную. Обнимаю её за талию, и она тут же охотно прижимается ко мне.

— Покажешь фото? — просит Лида. — Когда они будут готовы?

— Ты что, думаешь это всё?

— О нет! — она театрально заламывает руки, — чего ещё ты от меня хочешь, тиран и деспот?!

— А купальник? — спрашиваю, — ты про него забыла?

— Я думала, ты шутишь.

Мы уже возле сирени. Знакомый соловей голосит, словно радуется нашему приходу.

— Не шучу.

— А когда?

— Завтра. В пять утра.

— Ты ненормальный, — говорит Лида, — и как же я пропустила тот факт, что ты ненормальный? Зачем я с тобой связалась?

— Ты же меня любишь, — напоминаю.

— Ах да, точно, — она, кажется, готова соглашаться сейчас с чем угодно.

— Ты будешь готова завтра к пяти утра?

— Буду, — кивает Лида обречённо.

Чего не сделаешь, чтобы стать самой красивой комсомолкой в стране.

Что может быть хуже будильника в 6.30 утра? Только будильник на половину пятого! В прежней жизни я в это время спать не всегда ложился, а теперь вставать надо!

Чтобы не будить родительницу, я второй день подряд ночую в бывшей летней кухне, и постепенно вхожу во вкус. Помещение куда больше подходит для жизни молодого парня, чем крохотная комнатушка с мамой за стеной. Особенно если я к себе девушку приведу.

Оглядываю облупившиеся стены. Пока сюда можно привести кого-то только в полной темноте, или завязав глаза. Но лиха беда начала.

Выхожу к уличной колонке, брызгаю в лицо ледяной водой и только после этого просыпаюсь. Рано даже для Берёзова. Солнце ещё не встало, и край прямой и длинной Прогонной улицы скрывается в молочном тумане.

Прохладно. Надеваю поверх футболки серый «хемингуэевский» свитер-лапшу и приобретаю творчески-богемный вид. Хоть каждый день так ходи. Жаль, что жарковато для начала июня. Надо озаботиться своим внешним видом. Встречают, как ни крути, «по одёжке». На все нужны деньги, а пока мой бюджет — минус пятьдесят рублей.

Лидка ждёт меня на улице у куста сирени. На ней модный зелёный свитер с высоким горлом и джинсы со странными опознавательными знаками в виде слонов. Индийские, наверное. Советский союз упорно не желает осваивать технологию производства джинсов, считая это, очевидно, идеологическим поражением. Но хотя бы для союзников по соцлагерю это право оставляют.

Многое в этом периоде для меня загадочно. Фанта, и даже пепси считаются напитками, достойным советского человека, а вот кока-кола, чуть ли не империалистической диверсией. Жаль, что не экономист я, ни разу, и постигнуть это своим гуманитарным мозгом неспособен. Вижу только, что Союз отчаянно проигрывает идеологическую войну загнивающему западу. Не с Горби это всё началось, ох не с Горби…

А буржуйские штаны хороши. Особенно когда обтягивают ладную попу комсомолки Лидки. Даже к клёшам мой взгляд уже привык.

Бывает так, войдёт в моду какая-нибудь непонятная хрень вроде штанов-бананов или мешковатых свитеров оверсайз, и ты думаешь «боже, как это развидеть?!». А проходит время, и ничего. Девушки даже в них не становятся уродинами. Просто такую нелепую штуку ещё сильнее хочется с них снять.

— Купальник взяла?

— Ветров, ты садист, — Лида смотрит на меня, как нахохлившийся воробей. — Неужели ты заставишь раздеваться меня в таком холоде?

— Вот ещё, — говорю, — сама разденешься.

Лидка смотрит на меня и вдруг краснеет. Неужели я умудрился засмущать эту оторву? Вряд ли. Скорее она не ожидает таких слов от скромника Альберта.

Никакого «разоблачения» я при этом не опасаюсь. Если, конечно, не начну писать письма Брежневу или требовать лавандовый раф на кокосовом молоке.

Мы обычно переоцениваем внимание других людей к собственной персоне. Людям друг на друга чаще всего абсолютно наплевать. Максимум, что они в этом случае скажут: «я от тебя такого не ожидала» или «ты изменился в худшую сторону». Простите, ребята. Привыкайте к новому Алику Ветрову.

— Нафига ты её привёл?!

— А он что здесь делает?!

Оба возгласа раздаются одновременно. Лидка и Женька — друг другу совершенно не рады. Я им устроил маленький сюрприз. Когда посвящал вчера обоих в свои планы, не упомянул друг про друга.

А чего они хотели? Лидка бы точно не согласилась. Она до этого момента чересчур интимно подходила к идее фотосъёмки в купальнике. Словно это такое свидание, только с фотоаппаратом.

Женька не одобрял Лидку в принципе, считая, что она «крутит мне мозг». Пришлось бы долго убеждать, а мне лень. Зато теперь на месте можно убедить двоих сразу.

— Лида, он что на речке тебя никогда не видел? — говорю, — или тебе есть, чего там стесняться?!

— Нечего мне стесняться! — тут же закусывается Лида, — просто не хочу, чтобы он на меня пялился.

— Нужна ты, на тебя пялиться, — не остаётся в долгу Женька, — лучше я на жаб с гадюками смотреть буду. От них вреда меньше. Лучше б ты, Алик редакторшу свою позвал! От неё и шума меньше, и толку больше.

— Свою редакторшу?! — от вопля Лиды затихают все окрестные лягушки.

Я готов убить Женьку, опасаясь, что девушка сейчас психанёт и уйдёт. Но я недооценил Лидку. Она рывком снимает с себя свитер, а потом расстёгивает джинсы и «шагает» из них.

— Да эта ваша редакторша, по сравнению со мной — корова жирная, — заявляет она.

И тут я склонен согласиться. Если Подосинкина — милая домашняя няша, то Лидка похожа на дикую кошку, прекрасную в своём бешенстве. Грива тёмных волос растрепалась, глаза сверкают…

Хлюп… Женька издаёт горлом звук, который красноречивее всяких слов.

— Слюни подбери, — говорю ему. — Полезли в лодку.

Купальник на Лиде далёк от «мини-бикини» в три верёвочки, популярных в двадцать первом веке. Он слитный, довольно целомудренный и похож на купальные костюмы, в которых выступают пловчихи на соревнованиях.

Но я тут не эротику снимать собираюсь. За такое меня в райкоме по голове не погладят. Зато он идеально подчёркивает Лидкину фигуру, а простой геометрический рисунок только усиливает эффект.

Мы с Женькой садимся в лодку. Он с шестом на носу, а я с фотоаппаратом устраиваюсь на корме. Мы отчаливаем от старой деревянной мостушки.

— Жень, давай медленно… по сантиметру…

— Стараюсь…

— Не надо стараться… надо сделать.

Над водой поднимается туман. Он настолько плотный, что вдали выглядит как парное молоко. Вблизи это просто неосязаемая дымка, в которой запутывается свет восходящего солнце. От этого поверхность воды подсвечена лёгким румянцем, словно в смущении.

Смок он зе вотер…

На меня раннее утро всегда действует удивительным образом. Всё вокруг кажется настолько чистым, свежим и невинным, будто всемогущий Господь каждый раз после долгой ночи создаёт заново и эту реку, и этот туман, и камыши и даже Лидку в купальнике.

— Холодно-то как, ёкарный бабай, — говорит невинное творение, — Ветров, на что ты меня толкаешь…

— Смелее, — говорю, — до всесоюзной славы тебе остался один шаг.

Лодка отходит дальше, ещё немного… Стоп.

— Давай!

Лида замирает на самом краю мостка. Взгляд становится серьёзным и решительным. Она делает глубокий вдох и приподнимается на носочки.

У меня захватывает дух. Понимаю вдруг, насколько она красива. Такую красоту невозможно накачать в спортзале или сделать скальпелем хирурга. Она красива как молодое и сильное хищное животное, которое сама природа создала на беду её будущим жертвам. ЩЕЛК!

Лида отталкивается от мостка и прыгает в реку. В последний момент успеваю нажать на затвор ещё раз. Она с плеском входит в воду и выныривает уже около лодки.

Вытаскиваем её на борт. Я оборачиваю Лиду большим махровым полотенцем. Она дрожит, но, мне кажется, больше притворяется.

— Согрей меня, — говорит она.

Обнимаю её поверх полотенца. Она тянет свои губы ко мне.

— Я всё вижу! — бурчит Женька.

— Нельзя, — говорю в непонятном упрямстве. — Примета плохая.

— Какая? — удивляется Лида.

— Нельзя целоваться с моделью, иначе фото не получится, — на ходу выдумываю я.

Не подпускать к себе Лидку, становится для меня делом принципа. По правилу, которое сформулировал ещё бабник Пушкин, она при этом становится покладистей и сговорчивей.

На берегу предусмотрительный Женька поит Лиду горячим чаем из термоса. Потом мы оба старательно «не смотрим», пока она переодевается в кустах в сухое. В Берёзов мы возвращаемся если не друзьями, то, по меньшей мере соучастниками которых объединяет совместное, удачно сделанное дело.

А ещё через час я стою на перроне станции «Берёзов» с рюкзаком за плечами и жду электричку до Белоколодецка. Женьку в этот раз я с собой не беру, потому что планирую заняться делом не совсем законным.

Мне надо отдать долг и купить фотоувеличитель. Тот «УПА», который я видел в Кадышеве, оставляю на последний случай. Слышал я про такие приборы. Результат оставляет желать лучшего. Хотя, конечно, не с моими финансами привередничать.

Билет обходится мне в тридцать две копейки. В карманах остаётся меньше рубля. Если моя идея не выгорит — я банкрот.

Несмотря на ранний час, народу на перроне много. Тут и рыбаки с бамбуковыми удилищами, и бабки с корзинами и командировочные с портфелями и масса других личностей, чьи цели и задачи уже не так очевидны.

Электричка подходит к перрону. Двери ещё не открыты, а я вижу, что в вагоне народу как шпрот в банке. Меня это обстоятельство немного тревожит. Других способов добраться до областного центра нет. Разве что самолётом, но вряд ли без товарища Молчанова на аэродроме мне будут рады.

Но всё проходит нормально. Толпа подхватывает меня и заносит внутрь вагона мягко и решительно, как океанская волна. Работаю локтями, чтобы отвоевать себе немного жизненного пространства, и получаю возможность дышать.

— Робяты, аккуратней! Яйца не поколите!

— У тебя что, бабуль, яйца в корзинке?

— Нет, — говорю вместо бабки, — гвозди.

Вагон грохает хохотом. Как легко шутить, когда большую часть анекдотов ещё не придумали.

Держаться при таком количестве народу, в принципе, не обязательно. Но я хватаюсь, на всякий случай, за поручень и вишу, вцепившись в него все четыре с половиной часа пути.

В Белоколодецке я жил в конце девяностых и начале двухтысячных. Город выглядит иначе, но многое пересекается. Например, автобусные маршруты. Конечно, сейчас их меньше, но сориентироваться всё равно несложно.

— Девушка, а двойка до «Просвещения» идёт?

Блондинка с прямыми волосами в стиле группы «Абба» и в джинсовом сарафане морщит нос. В её глазах я одновременно и «ботаник» и «колхозник». Два персонажа, одинаково вызывающие в глазах упакованной в «фирму» тёлочки жалость и презрение.

Она отрывисто кивает и отходит на несколько шагов в сторону, чтобы отбить у меня охоту продолжить разговор. Мир, действительно не меняется, несмотря на победившие социалистические идеи.

«Просвещение» — это самый большой книжный в Белоколодецке. Хожу вдоль полок. «Малая земля» за авторством Леонида Ильича Брежнева занимает целый отдел. Книга лежит как минимум в двух сотнях экземплярах.

Смотрю дальше. «Мелиорация дерново-подзолистых почв», «Текущий ремонт экскаватора», «Растения бассейна Амударьи». Книг много, но все они, мягко говоря, специфические.

Подхожу к молодой, но строгой продавщице.

Она смотрит на меня как на умалишённого. Потом лицо немного разглаживается.

— У вас талоны?

— Простите?

— За макулатуру талоны, — объясняет она, — за сорок килограммов, Дюма. За шестьдесят — Конан Дойл. За восемьдесят бывают Стругацкие, но их очень давно не привозили.

— А что из Дюма? — уточняю.

— Что привезут, то и бывает, — говорит, как ребёнку, — В прошлый раз «Графиню де Монсоро» давали. А до этого «Графа Монте-Кристо». Но сейчас всё равно нет ничего. Попробуйте через неделю зайти.

— Мне нельзя через неделю, — говорю, — я маме на юбилей ищу. Она у меня исторические романы любит.

— Вот поглядите, — она выкладывает передо мной книжицу, которая ещё пахнет свежей типографской краской. — «Председатель», называется. Героический труд советских крестьян. Издано редколлегией журнала «Нивушки». Тоже исторический роман.

— Спасибо, — вежливо отказываюсь. — Она маме по цвету обложки не подойдёт. Та старается только красные покупать. Чтобы на полке гармония была.

— Есть вариант, — продавщица высокомерно задирает нос, — дойдите до букинистического. Но вряд ли вы там, что-нибудь купите. Цены, знаете ли, кусаются.

Это она меня сейчас так вежливо нищбродом назвала. Возвращаю ей улыбку с процентами и спрашиваю дорогу. Оказывается, в двух кварталах.

Здесь интереснее. Стоят на полках сочинения русских классиков. Среди них, как куски мяса в супе мелькают тома Сименона, Агаты Кристи и Конан Дойла. Ценник радует. «Собака Баскервилей» стоит 20 рублей.

Причём, книги изрядно потрёпанные. Можно сказать, на ладан дышат.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, молодой человек. — пожилой продавец блестит стёклами очков. — Купить хотите что-нибудь?

— Нет, — говорю, — продать.

Достаю из рюкзака «Записки о Шерлоке Холмсе». Продавец осматривает книгу со всех сторон, едва ли не обнюхивает её. Изучает качество бумаги. Проверяет прочность обложки. Я стою спокойно, у книги состояние новой.

Да, я решаю обратить в деньги единственный капитал, который есть у Алика. Его небольшую библиотеку. Учитывая дефицит на книги в Советском Союзе, я прекрасно понимаю, что собиралась она годами, а, может, отдельные образцы достались по наследству.

Но сейчас деньги для меня важнее. Можно было бы попробовать обратить в наличность магнитофон «Весна», но его могли взять только на комиссию. А книги были активом высокой ликвидности. Другими словами, давали прибыль сразу.

— Два рубля семьдесят пять копеек, — заявляет мне продавец.

— Что?! — не верю своим ушам. — Единственный Конан Дойл у вас двадцать рублей стоит!

— Книга редкая, старого издания, — весомо сообщает продавец, — в соответствии с этим устанавливается цена. А ваша практически новая. Скажите спасибо, что я на фабричную цену ещё рубль добавил.

— Что-то я не вижу здесь большого количества «практически новых» книг, — спрашиваю его.

— Их быстро разбирают, — говорит он мне очевидное.

— А если цену выше поставить? — удивляюсь я, — их же всё равно обязательно купят.

— Молодой человек, — сердится продавец, — моя оценка основана на объективных показателях. У меня стаж работы больше, чем вы на свете прожили! Вы мне что, спекуляцию предлагаете?!

Его очки сверкают праведным гневом, но мне ситуация ясна как божий день. Букинист выкупает книгу у провинциального лоха и ставит её на баланс. А потом продаёт её или сам себе, или знакомым. Основная часть стоимости при этом идёт из рук в руки.

— Простите, — говорю, — я же первый раз. Что-то мне расхотелось с этой книгой расставаться. Дорога мне, как память. А память точно не стоит два рубля и семьдесят пять копеек.

— Могу ещё пятьдесят копеек добавить, — ворчит букинист, — но это последнее предложение.

— Пойду я, — кидаю книгу в рюкзак.

— Четыре рубля ровно! — кричит он вслед.

Молча захлопываю дверь. Никуда он от меня не денется. Но я, перед тем как сдаться на его уговоры, попробую ещё один способ. Правда, уже совсем незаконный.

Книжные развалы заполонят город в девяностые. Тогда растущие как грибы издательства начнут штамповать детективы и фантастику на бумаге, недалеко ушедшей от папиросной. Книги в ярких суперобложках будут лежать прямо на асфальте, а изголодавшееся по чтиву население станет скупать их десятками.

Надеясь, что «свято место пусто не бывает» я езжу по старым адресам. Удача улыбается мне на третьей «точке». Около большого продуктового магазина стоят загадочные личности, а на парапете выставлены заветные томики. Чуть в стороне от них стоят два лохматых субъекта в кожаных штанах и коротких джинсовых куртках с огромным количеством приколотых значков. Возле них, вроде как сами по себе лежат несколько виниловых дисков и компакт-кассет.

 Умиляясь, читаю названия: «Абба», «Бони-М», вездесущие «Битлз» и даже «ансамбль „Урия Хип“».

— Почём кассеты? — спрашиваю.

— Червонец, — не глядя на меня, говорит лохматый.

— А записать можно?

— Что?

— Сборник.

Он переводит взгляд на меня.

— Четвертной.

— Дорого.

— Дешевле «Сябры» в ЦУМе, — презрительно сплёвывает он.

— А если на бумажке напишу названия, сможете сделать сборник?

Лохматый глядит уже более заинтересованно.

— Если есть записи, то делаю, — говорит. — А капуста у тебя есть, колхозник?

— Настригу и приеду, — отвечаю.

Он с сомнением оглядывает мой «прикид» и снова теряет интерес. Я подхожу к «книголюбам». Хожу и не спеша приценяюсь. Цены, ожидаемо, раза в четыре выше, чем предложил мне букинист.

Наконец, выбираю одного. Называя мне цены на книги, он забавно смущается, словно предлагает родную сестру для утех подгулявшим ландскнехтам. Очевидно, торгует недавно.

— Как вы думаете, — наивно спрашиваю, — сколько может стоить вот эта книга?

Вытаскиваю из рюкзака краешек обложки «Записок о Шерлоке Холмсе». «Книголюб» волнуется.

— А, ч-ч-что у вас есть ещё? — он смотрит на увесистый рюкзак.

— Может, лучше не здесь? — отвечаю в лучших шпионских традициях.

— Вы правы…

Мы направляемся через дорогу к заведению, которая называется «рюмочная». Да, прямо так на вывеске и написано. Я «банкую» и на последние деньги покупаю «книжнику» сто граммов водки и бутерброд с селёдкой. Себе беру совершенно безвкусный чай.

Он заглатывает алкоголь, ослабляет узел галстука, и мы начинаем торговаться.

— Десять рублей, больше и не просите!

— Но я видел такую у бородатого типа в кепке за тридцать!

— Вот ему и продавайте.

— И, таки, продам.

— Почему вы говорите «таки»? Вы что, еврей?

— А вы?

— Я, нет.

— Тем, таки, хуже для вас.

Словив кураж я гну «книжника» по цене. Он много потеет, промокая лоб платком.

Торговаться он не умеет, потому что книги любит. Я же, откровенно, отношусь к ним потребительски. Прочитанная книга, это как выпитая бутылка. Приятно посмотреть и вспомнить, но пить второй раз? Простите.

За вторыми ста граммами я узнаю его нехитрую историю. Бывший доцент педагогического университета однажды в порыве романтических чувств привел к себе домой коллегу женского пола, и похвастался перед ней своей библиотекой.

Среди других там затесалась книжка Пастернака. Наутро подлый предатель социалистических идей был изгнан и из КПСС и из института, а коллега заняла его место на кафедре литературы.

Книги он считал едва ли не живыми существами и очень смущался из за того, что вынужден ими торговать. Так что всего через час мой рюкзак похудел, а я стал счастливым обладателем ста двенадцати рублей.

Бывший доцент на последок делает гадость. Говорит, что с собой у него таких денег нет. Мы отправляемся к нему домой в район хрущёвских пятиэтажек и убогих узких дворов. Я опасаюсь кидалова, но «книголюб» честно выносит мне деньги в подъезд.

В квартиру предусмортительно не пускает. Крамольный Пастернак, видимо, еще не покинул сих стен. А может, там что нибудь и позабористее есть.

— Сергей, — говорю перед уходом. — Можете набросать мне списочек книг, которые пользуются спросом?

— Зачем, — хлопает глазами «книголюб».

Край непуганых идиотов.

— У друзей спрошу, — отвечаю, — вдруг у кого-нибудь завалялась что-то интересное.

— Сейчас, — суетится он, — приносите, конечно.

Судя по этой радости, он меня всё таки нагрел. Но я и не хочу «выжимать» бышего доцента до капли. В будущем он может пригодиться. Связи, вещь бесценная. Это в наше время зайдешь в любую социальную сеть, и каждый, как на ладони, со всем своими женами, любовницами, лишними килограммами на талии и незадекларированными доходами.

Здесь же люди, как острова в океане: от одного до другого хрен доберёшься, а друг про друга они вообще понятия не имеют.

А жизнь-то налаживается! Отмечаю своё укрепившее финансовое положение порцией пельменей со сметаной, и стаканом на удивление приличного чая с лимоном.

Первая часть моего плана прошла отлично. Пора приступать ко второй. Но прежде заглядываю в гастроном. Сомневаюсь, что Митрич шутил про чекушку.

До сухого закона далеко, и особого ажиотажа в алкогольном отделе не видно. Он, кстати, расположен отдельно от остального магазина. Если в основной части процветает самообслуживание, то спиртное дают в руки только после оплаты.

Покупать фотографу водку отчего-то кажется мне не солидным. Приглядываюсь к коньякам. Трехзвездочные «фляжки» емкотью в четверть литра стоят в районе четырех рублей, как раз мне по карману.

— Вам восемнадцать лет исполнилось? — останавливает меня мощная как скала продавщица.

— Конечно! — небрежно киваю.

— Паспорт покажите.

Хлопаю себя по карманам.

— Надо же, забыл, — хмыкаю.

— С паспортом возвращайтесь, — непреклонна она.

Надо же. А пиво сейчас, видимо за алкоголь не считают. Проблема есть, но она решаема. Пройдясь вокруг магазина тут же обнаруживаю стайку очень энергичных личностей с характерными сизыми носами.

Они движутся как молекулы в нагретом физическом теле, активно, но хаотично. Временами соединяясь в группки по нескольку человек, что-то ожесточенно считая, споря и вновь распадаясь.

Пытаются скинуться на бутылку, но, очевидно не хватает. Наблюдаю за ними некоторое время. Вот один из них, не старый, но абсолютно лысый тип с глазами грустного бассета подруливает к мужику с авоськой. Что-то горячо объясняет ему, видимо, предлагая принять участие в концессии.

Мужик мотает головой. В авоське у него кефир, батон, макароны и какие-то консервы, а в голове строгое напутствие от жены «нажрёшься, убью скотину». Лысый отчаливает без намёка на конфликт.

Вообще такая публика редко бывает агрессивной. Но всё равно, я делаю скидку на свою несерьёзную внешность. Поэтому и веду наблюдение, убеждаясь, что это обычные «синяки», а не мелкокриминальные элементы.

Жду, когда лысый отойдет подальше от основной компашки и подзываю его к себе.

— Выпить хочешь?

— Кто ж не хочет? — кадык у мужика дергается.

— Возьми мне пузырёк, — говорю, — паспорт дома оставил, а без него не продают.

Лысый окидывает меня понимающим взглядом.

— Один тебе, один мне, — ставит условие.

— Не жирно тебе?

— Тогда езжай за паспортом, студент, — говорит лысый, намекая, что нихрена мне это не поможет.

— Два мне, один тебе, — говорю.

Такой размен не кажется мне грабительским. Объясняю ему, что мне нужно. Лысый скалится.

— Могарычи, что ли, ставить будешь? — скалится лысый, Деньгу гони, студент, сделаем усё в лучшем виде.

Отсчитываю ему пятнадцать рублей. Заходим в магазин вместе. Доверия к этому субьекту ноль.

— Что, паспорт нашли? — проявляет иронию продавщица.

— Друга встретил, — невозмутимо отвечаю.

— Две четвертинки «Белого аиста» и пузырь «Пшеничной», — говорит друг, хитро зыркая на меня.

«Пшеничная» на 30 копеек дороже «Русской». В мелочи, но уел «студента». Герой.

Отходим к дверям. Тут же забираю себе коньяк и помещаю его в опустевший рюкзак. Мой «гонец» пересыпает мне сдачу из потной ладони.

Выхожу из магазина и быстрым шагом иду к остановке. Ругаю сам себя за расточительность и глупый риск. Потерпел бы Митрич и без шкалика, или я другую оказию нашел бы. Это мне бабки в голову ударили. А больше всего удача, что я самый ловкий и хитрый.

Возле светофора украдкой оборачиваюсь. Лысого расспрашивают о чем-то два крепких мужичка приблатнённой наружности. Тот заливается соловьем и машет в мою сторону. Мужички резво идут по моим стопам. Совпадение? Не думаю.

Уже не размышляя даю «по тапкам». Во все времена, бег — это лучший вид единоборств. Эти двое тоже ускоряются. Может быть, они, конечно, спросить у меня что-то хотят. Но я лучше проверять это не буду.

На остановке мне везёт. Запрыгиваю в открытую дверь троллейбуса и он тут же трогается. Дышу глубоко, стараясь унять бухающее сердце. Ну вас на хрен, с такими приключениями!

Засветил я деньги перед лысым. Расслабился. Забыл что я не в клубе, где на каждом углу камеры натыканы и злобные секьюрити ходят.

Логика у этих громил проста. У пацана большие деньги, которые ему не в масть. Значит, они у него незаконно, и если он вдруг их лишится, то никакую заяву катать не будет.

И ведь точно просчитали, гады. Деньги от продажи книг «законными» назвать нельзя. Нет, домой. Хватит приключений.

Только самое главное сделаю.

Пересаживаюсь на другой троллейбус и еду до ЦУМа. Это огромный по масштабам того времени магазин, в котором торгуют всем, от белья до мебели.

Еще на подходе утыкаюсь в длиннющую очередь. Она гадючьим хвостом вылезает из дверей магазина, вьется возле него и спускается по ступенькам на тротуар.

— Что дают? — спрашиваю у интеллегентного вида мужчины в самом хвосте.

— Не знаю, — пожимает плечами он, — подойдём поближе, тогда поймём.

— А зачем тогда стоять? — недоумеваю.

— Так у меня отгул сегодня, — объясняет мне, как ребёнку, — я всё равно никуда не спешу.

— Вдруг там что-то не нужное?!

— Если очередь стоит, значит нужное, — делает вывод мой собеседник.

— За носками стоим, — говорит женщина чуть впереди нас, — носки выбросили.

— Какие носки?! — трагически восклицает другая, — колготки, а не носки!

— А я за костюмом спортивным стою, — говорит бодрый старичок, — там костюмы спортивные привезли, — он подмигивает мне, — югославские. А эти две клубы слышали, где звон, да не знают, где он.

На мгновение чуть не поддаюсь стадному инстинкту. Спортивный костюм мне бы не помешал. Тем более, каких-то два-три часа жизни, и ты добудешь дефицит.

Но я здесь по другому поводу. Несмотря на разброс мнений, сомневаюсь, что эти люди стоят за фото-товарами, поэтому пытаюсь протиснуться мимо них.

— Молодой человек, куда?!

— Вас здесь не стояло!

— Ты гляди, шустрый какой!

— Идите в конец очереди, там записывайтесь!

— Да мне в другой отдел, — пытаюсь дотучаться до их сознания я.

— Всё равно записывайтесь!

У квадратного ЦУМа четыре входа. Правда, обычно работает только один. Остальные закрыты в рандомном порядке. Но в этот раз мне везёт. Со второй попытки я нахожу двери, открытые в противоположной грани квадрата.

Ради любопытства первым делом выясняю, куда ведёт очередь. «Голова змеи» скрывается в отделе мужской одежды. Вот сюрприз будет для тётки, которая ждет колготок…

Поднимаюсь на второй этаж, в отдел фото-товаров. Здесь и выбор больше, чем в Кадышеве, и продавец стоит на месте. К ней даже небольшая очередь образовалась. Всего в два-три человека.

На витрине стоит несколько фотоаппаратов. Вижу вездесущую «Смену», рядом стоит «Зоркий». Узнаю еще курносую мордочку «Зенита 3 м», моей первой зеркалки, попавшей ко мне в руки еще в младшей школе.

Вижу несколько экспонометров, в том числе и значительно дешевле моего. Но о своей рискованной попытке ничуть не жалею.

Я не люблю дешёвые вещи. Они всегда оставляют соблазн «недотянуть», «недожать». Всегда можно свалить на плохой фотик, некачественную плёнку, дешёвый экспонометр. Они оставляют простор для самолюбия. С хорошей аппаратурой тебе и самому приходится выкладываться на максимум.

Речь сейчас не идёт про ФЭД, который одолжил мне Митрич. Этот инструмент у меня временно и он гораздо лучше имеющейся «Смены». Но съемка пройдёт, и аппарат вернётся к владельцу. Собвтсвенно, это случился уже завтра.

А вот СЕБЕ я стараюсь брать только лучшее. Ведь я и дальше буду снимать с этим экспонометром. На этих трёх днях свет клином не сошёлся. Каждый раз брать в руки экспонометр, и вспоминать что купил его из соображений нищебродства? Простите, это не мой вариант.

Вот и сейчас я хожу по отделу, и разрываюсь между футуристически-забавным уродцем УПА и тёзкой моего экспонометра «Ленинградом», похожим на шагающий боевой треножник марсиан Герберта Уэлса.

УПА достаточно сейчас для моих задач. К тому же, он компактный. Укладывается целиком в коробку.

«Ленинград» мне «на вырост». Он больше, солиднее и я, всю свою жизнь слышал о нём только хорошие отзывы.

И что теперь? Взять УПА, и каждый раз печатая на нем думать, когда я смогу позволить себе технику классом повыше?

— Мне фотоувеличитель «Ленинград», пожалуйста.

— Он профессиональный, — говорит мне продавщица, — может, возмете что-нибудь попроще?

— Я тоже профессиональный, — говорю, не улыбнувшись.

Она смотрит на меня, ожидая, что я хоть как-то обозначу свою шутку. Пауза затягивается.

— Двадцать пять рублей с вас, — спохватывается она.

Фотоувеличитель выносят мне в большой картонной коробке. Прошу перевязать её скотчем, чтобы было удобней нести. На меня смотрят, как на идиота. Похоже скотч здесь, куда больший дефицит, чем фотоувеличители.

Взваливаю её на плечо и несу гордо, как Ленин бревно на субботнике.

— Гляди гляди, что это у него?

— Телевизор, небось!

— А что, их выбрасывали сегодня.

— Да, видела, очередь была? Точно тебе говорю, телевизоры выбросили.

— Вот повезло…

Загружаюсь в автобус. Народ расступается, кое как доезжаю до вокзала. В голове крутится мысль, как я с этой коробкой полезу в электричку. Но это оказывается не самая главная проблема.

— Электричка на Лиски через Берёзов ушла полчаса назад, — говорит кассирша.

— А когда будет следующая, — уточняю.

— Завтра, в 7.00.

— Как же мне до Берёзова добраться? — кажется я начинаю паниковать.

— Никак, — обнадёживает она.

Отхожу вместе с коробкой к ряду сидений. Куда мне пойти в городе? В гостиницу так просто не заселят. Тоже, небось, паспорт потребуют. Я абсолютно никого тут не знаю.

Поехать, что ли, к «книголюбу»? Вот он мне обрадуется.

«Я к вам пришел навеки поселиться…»

Еще хуже, что мама меня потеряет. Я сплю чутко, поэтому каждую ночь просыпаюсь, когда она скрипит дверью, заглядывая ко мне. Смотрит, всё ли в порядке, и уходит. Представляю, что будет, если она не обнаружит своего первенца. Даже трудно себе придставить. Милицейского капитана, который у неё играет в постановке, точно по тревоге поднимет. Ни вернуться, ни с домом связаться. Патовая ситуация.

Ско… оезд… лер… омель… ается… еов… ти… ретьей…омы…

Интересно, на каком это языке было сказано? Не на русском, точно. Я как то слышал, что на том языке, на котором на вокзалах объявляют поезда, медики пишут свои рецепты, Хотя, минуточку! Очень интересое объявление.

Через несколько минут я уже мчусь к поезду Адлер-Гомель, строящему хрен знает где. На шестой путь надо добираться через мостик, и я поспеваю к вагону перед самым отправлением.

— Ваш билет!

В наше смутное время проводница этого поезда могла бы стать моделью боди-позитива. А для той поры, она просто пухлая, с румяными щёчками и очень тёмными бровями.

— Вы через Берёзов идёте? — спрашиваю.

— Да, черед Берёзов. — хмурится она, — предъявите билет, пожалуйста.

— Нет у меня билета… я на электричку опоздал, — сбивчиво объясняю, — мне хотя бы в тамбуре постоять…

— Не положено, молодой человек, — заявляет она непреклонно, — мне только стояльцев в тамбурах не хватало. А если проверка придёт?

— Я в туалет спрячусь!

— Не выдумывайте глупостей, молодой человек, — она заходит в вагон и собирается закрыть за собой дверь, — отойдите, поезд отправляется.

В порыве находчивости лезу в рюкзак, и показываю ей одну из бутылок «Белого аиста».

— Что же вы стоите? — говорит она, — отправляемся же. Прыгайте скорее.

Стоять в тамбуре мне не приходится. Чернобровая проводница помещает меня в своё купе, и всю дорогу поит чаем, со вкусными домашними пирожками.

Выясняю попутно, что зовут её Анжела… что она замужем, но муж «кобель редкостный»… отлучки жены его только радуют… и что в Адлере у неё тоже есть мужчина, который зовёт замуж… обеспеченный и положительный, за которого она не может выйти, потому что есть законный муж в Гомеле…

— А вы не пробовали в одном месте развестись, а в другом жениться? — советую ей.

— Да не успеваю я, — простодушно сообщает она. — пересменок всего неделя. В квартире приберу, харчей впрок наготовлю, тут и ехать пора. Не жениться не успеваю, ни развестись. Ты кушай пирожки, кушай…

На станции в Берёзове мы расстаёмся как родные. Осоловев от тепла и сытной выпечки я с коробкой на плече на автопилоте добираюсь до дома, и засыпаю, едва голова касается подушки.

— Пропускаешь, — высокомерно бросает мне Степанов за утренней пробежкой.

Это первое слово, которое он произносит за второй день. Сначала мне кажется, что я послышался. Потом понимаю, вчера Степанов меня не застал, я задержался из за съемок на берегу. Это обстоятельство он, судя по всему, записал себе в победу.

— Ничего, сегодня наверстаю, — говорю.

И снова молчим, до самого финиша.

Как ребёнок нового года, не могу дождаться десяти утра. В это время открывается ателье Митрича. Прихожу туда с рюкзаком, набитом фотопринадлежностями и с коробкой.

— Я же пошутил, — ворчит Митрич, пряча коньяк в недра своей лаборатории.

По лицу видно, как ему приятно. Не только алкоголь, сам по себе, но и моё внимание. То, что я не забыл, и что уважил старика.

— Ну как, потрудился старичок? — он ласково поглаживает чехол ФЭДа.

— Да, Степан Дмитриевич, — говорю. — Все отлично получилось.

— Не кажи «гоп», — останавливает он меня. — Сейчас поглядим, чего вы там нафотографировали.

Вот гляжу я на тебя, и не пойму, — говорит Митрич, — ты или йог индийский, или дурак набитый.

Митричу хорошо. Он уже скрутил крышку моему подношению, и щедро плеснул оттуда к себе в стакан с крепким чаем. Аромат по ателье стоит изумительный. Может выдержкой «Белый аист» и не может похвастаться, но виноградные спирты на его приготовление пошли достойные.

— Почему? — удивляюсь.

— Ты когда снимки сделал?

— Позавчера. И ещё вчера, немножко.

— Разве у нормального фотографа терпежу бы хватило?! — патетически восклицает Митрич. — Сразу бы проявлять побежал, чтобы посмотреть, что вышло. А ты два дня ходил, и не ёкнуло у тебя ничего даже. Вот и выходил, что или у тебя терпелка, как у йога, что по гвоздям ходит, либо ты дурак, и не понимаешь, что снимок сделан, не когда ты на кнопку жмёшь, а когда плёнку проявишь.

Я не йог. И честно сказать, до этого момента даже не сильно волновался. Сейчас я понимаю, что мой снимок у школы — везение чистой воды. И экспозицию ставил «по солнышку», и проявкой занимался заезжий рукожоп.

Плёнка может засветиться, слипнуться, недопроявиться, перепроявиться… Это при условии, если на самой плёнке всё в порядке. Меня потихоньку начинает колотить мандраж. Фотографы плёночной эпохи должны были постигнуть дзен или обладать железными нервами, зная, что любая случайность может превратить их шедевр в бесполезное говно.

— Бачки принёс? — командует Митрич.

Вытаскиваю из рюкзака своё богатство. Два чёрных тяжёлых карболитовых бачка с пластмассовыми катушками внутри и два белых лотка для проявки фотобумаги.

Митрич, шаркая ногами, вешает на двери фотоателье табличку «Не входить, идёт процесс!». Не доверяя сознательности граждан, он ещё замыкает дверь на ключ, возвращается в лабораторию и начинает священнодействовать.

— Так-то у меня всё готовое есть, — он кивает на стеклянные бутыли с наклеенными бумажками, — но специально для тебя покажу, как оно делается.

Старый фотограф достаёт из шкафа пакеты с реактивами и при помощи мерной ложечки и аптекарских весов принимается отмерять порции порошков.

Для меня это чистая алхимия. В детстве помню проявитель и фиксаж, который мы звали «закрепителем» продавались в бумажных пакетах. Сейчас я действительно чувствую себя не признанным профессионалом, а сопливым пацаном, в чьём теле оказался.

— Что вы делаете?

— Д-76, — отвечает Митрич, — стандартный проявитель, как в магазине, токмо лучше.

— Почему в магазине готовую не купить?

— А кто её там смешивал? Кто состав измерял? — топорщит усы фотограф, — ты того человека знаешь? Уверен в нём? Тут, Алик, каждый грамм значение имеет, каждый градус и каждая секунда. В фотографии нет мелочей. Тут всё решает сурьёзность и дисциплина.

Митрич наполняет до половины кастрюльку из под крана, доливает её кипятком из чайника. Пробует рукой, пока не остаётся доволен. Потом берёт с полки трёхлитровую бутыль с водой. «Отстоянная», комментирует он. Эту, специальную воду он наливает в широкую стеклянную колбу с мерными делениями.

Колбу он помещает в кастрюльку и принимается мерить температуру длинным термометром, хмыкать и шевелить усами. Нагрев, по его мнению, идёт слишком долго, так что он доливает ещё воды из чайника, и только после этого остаётся доволен и ссыпает внутрь колбы подготовленный порошок. Размешивает его длинной стеклянной палочкой, пока на дне не растворяются последние кристаллики.

— Ну что, фотограф, давай сюда плёнку.

Митрич разделяет на две половинки пластмассовую катушку с резьбой и зажимает между ними кончик плёнки из моей кассеты. Ещё немного, и все отснятые мной, выстраданные кадры могут оказаться на свету и погибнуть. Даже отформатированную флешку можно восстановить. А тут насовсем.

— Наматывай, — он передаёт мне катушку и щёлкает выключателем.

Темнота наваливается полная и абсолютная. В ней почему-то становится очень хорошо всё слышно. Громко, словно над ухом капает в оцинкованную раковину из крана. Спорит с кем-то за стеной портниха, решая, какие рукава делать, втачные или регланом. Где-то на улице играет музыка. «Земля в иллюминаторе видна…».

— Что замер, — говорит Митрич. — тут невелика наука. Мотай плавно, без рывков, чтобы из резьбы край не выскочил. Как до конца домотаешь, бери ножницы и режь. В бачок вставил, крышку закрыл, всё!

Левой рукой на ощупь проверяю местонахождение предметов вокруг меня. Нахожу край стола, бачок, крышку. Пальцем накалываюсь на ножницы, о которых говорит Митрич. Легонько, не до крови. Представляю себе расположение всех этих предметов в пространстве и начинаю сматывать плёнку.

Шурх… шурх… шурх… щелк! Ставшая пустой металлическая кассета падает на пол. Хрен с ней! Опускаю плёнку в бачок и накрываю крышкой словно пойманного зверька.

— Готово!

— Крышку придерживай, — советует Митрич, — а то она не фиксируется ничем. Приоткроется случайно, и каюк плёнке.

Как можно сделать крышку в таком ответственном деле не фиксируемой? Не на резьбе, не на защёлке. Просто так. Вредители те, кто этот бачок придумал. Враги народа. Расстрелять их мало.

Митрич снова перемешивает содержимое своей колбы. Потом берёт ещё одну, с маленьким стеклянным носиком и переливает туда раствор, через воронку со сложенной в четыре раза марлей.

— Попадётся кристаллик на плёнку, получится брак, — комментирует он. — запомни, если что-то делаешь, делай сразу хорошо.

Мне весь этот процесс напоминает чайную церемонию. Неспешный, тщательный, до мелочей выверенный ритуал. Митрич даже чайник греет с достоинством самурая, выполняющего ката под цветущей сакурой.

В его зрачках не бьётся стресс. Его мозг не изуродован дедлайном. Счастливый человек, который всю жизнь занимается любимым делом.

— Всё решает градус, — Митрич подмигивает, — если реактив будет горячее, проявка пойдёт быстрее. Но так легко передержать. Если холоднее, то медленно. Только на хрена нам медленно, правильно? Поэтому мы берём рекомендованные двадцать градусов… — Митрич с видом фокусника заливает проявитель в бачок, через отверстие в центре крышки, — и держим рекомендованные семь минут.

Он несколько раз стукает бачком о стол, как бармен шейкером, и отдаёт мне крутить плёнку. Семь минут на каждую. С учётом заправки в катушку и все десять. Небыстрый процесс, совсем небыстрый. Я слышал, что бывают бачки для проявки пяти плёнок сразу. Но мне пока до такого далеко.

— Главное в лаборатории, — продолжает вещать Митрич, — чтобы выключатель был внутри. А то есть такие пидорасы, сначала свет включАт, а потом стучат.

Покручиваю бачок, а сам смотрю, как Митрич смешивает очередные реактивы. Фиксаж готовится без выкрутасов, из одного-единственного порошка. В третью колбу фотограф заливает воду и добавляет туда ложку жидкости. Кисло пахнет уксусом.

— А это зачем?

— Стоп-раствор, — говорит.

Название заставляет меня поперхнуться. Пожалуй, рассказывать Митричу про стоп-слово я не буду. Такие знания советскому пенсионеру ни к чему.

— Зачем он? — удивляюсь, — я думал, после проявителя сразу в фиксаж.

— Это если фиксаж кислый, — поясняет, — он тогда и процесс останавливает, и результат фиксирует. А до той поры у тебя проявка продолжается. Промоешь плохо и получи чёрные картинки.

Таймер отбивает последние секунды. Митрич забирает бачок и сливает проявитель в ёмкость. Потом быстро заливает внутрь «стоп-раствор» и крутит прмывая.

Минуты две он держит плёнку в растворе уксуса, а затем безжалостно сливает его в раковину и промывает бачок водой, несколько раз заливая, крутя и выливая из него жидкость.

— Теперь можно и закреплять, — говорит он, — бачков у тебя два? Тогда давай следующий, чего расселся?!

Третья плёнка у меня слипается. Я чувствую неладное, уже когда наматываю её на катушку. Она идёт туго, рывками. Я чувствую себя бывалым и тяну слишком сильно.

Результат вижу, только когда плёнка появляется на свет божий из фиксажа. Вместо ровных колец спирали она скомкана в многоугольник. Расплавляю и вижу белёсые потёки эмульсии. Хотя бы, это не съёмка в купальнике. Пострадали дубли на качелях и, частично, у ручья.

Четвёртую после этого наматываю так, словно это паутинка, готовая порваться в моих руках в любой момент. Итог, в корзину отправляется ровно четверть моих трудов.

Пока плёнки сохнут, мы собираем фотоувеличитель «Ленинград — 4». Митрич таких ещё не видел и восхищается солидностью агрегата и передовым дизайном.

— Вам Людмила Прокофьевна привет передавала, — вспоминаю я.

— Познакомился, значит, — кивает Митрич, — последовал совету. Хорошая она баба, но несчастная.

— Почему это? — интересуюсь и не только из вежливости.

Заведующая «Универмагом» кажется мне человеком перспективным, с которым стоит поддерживать связи. Тем более что я у неё до сих пор в должниках числюсь.

— Муж ейный большим начальником был по торговой линии, — рассказывает Митрич. — И её за собой тянул. Говорили, что ЦУМ ей отдадут, не меньше. А потом он разбился. Ехал в метель на Волге своей, и не доехал. В аварию попал. Так Людмила и застряла в своём Кадышеве, ни мужика, ни детей, ни одной родной души. Так-то она наша, берёзовская. Мы с её отцом вот так! — он показывает две сжатые ладони, — Вот так оно бывает, Алик, не в деньгах счастье!

— А деньги тут при чём? — не понимаю я.

— Не было бы денег, не купил бы он себе машину, — делает неожиданный вывод Митрич, — И не разбился бы.

По меркам двадцать первого столетия, Людмила Прокофьевна была бы невестой, хоть куда. Свободная, обеспеченная, за собой следит. А тут отдельные личности на ней уже крест поставили. Хотя может это всё, не более, чем пенсионерские разговоры.

У меня чешутся руки, но Митрич настаивает на «контрольке». Мы пропечатываем плёнки на трёх листах бумаги, просто накладывая их сверху.

После фотограф берёт еще не просохшие листы, и мы идём «на свет», в соседнюю студию. Митрич врубает под потолком лампу дневного света, берёт очки, и мы принимаемся разглядывать снимки.

— Это что, Светка Лиходеева?! — охает Митрич, и очки едва не падают у него с носа.

— Нет, — удивляюсь, — Лида. Может дочь её?

— Точно, дочка, — успокаивается фотограф. — Но похожа-то как! Яблочко от яблоньки недалеко падает. Ох, рисковый ты, паря, с Лиходеевыми связался. Помнится, я как-то со Светкой… хотя нет, рано тебе такое слушать.

— А чего такого-то?

— Без порток тебя оставят, вот чего!

Из сотни дублей мы отбираем двенадцать самых лучших. Где-то я ошибся с экспозицией, где-то накосячил с резкостью или просто неудачно выстроил композицию.

Митрич оказывается сторонником старой школы и требует от кадра, чтобы там была видна каждая травинка. Любой эксперимент с размытым задником он называет «мутью» и безжалостно бракует. Приходится с боем отстаивать их право на существование.

Перед последним рывком решаем перекусить. Меня, как младшего отправляют в магазин. К моему возвращению Митрич уже заполняет растворами кюветы.

Вприглядку едим кильку в томате с чёрным хлебом, косясь то и дело на дверь лаборатории. Обоим не терпится, но мы степенно жуём, показывая друг другу свою силу воли. Несмотря на разницу в возрасте, профессиональное шило в заднице не даёт покоя и школьнику и глубокому пенсионеру.

Выбираем первое фото. Лида за столом, перед ней томики классиков и лист бумаги. В руке карандаш, в глазах мечты. Мечтает она об Алых парусах капитана Грея? О целине? О комсомольских стройках? О том, что жизнь ей дана всего один раз, и надо прожить её, чтобы не было мучительно больно?

Лида улыбается своим мечтам. Они обязательно сбудутся.

Старый фотограф берёт в руки непрозрачную упаковку от фотобумаги. Он ставит на реле времени отрезок в пять секунд и накрывает упаковкой почти весь подготовленный лист. Открытой остаётся только узкая полоска.

Свет вспыхивает. Раз… два… три… четыре… пять. Фотограф сдвигает упаковку вниз, открывая ещё одну полоску. Вспышка!

Теперь верхний фрагмент засвечивался 10 секунд, а нижний пять. Снова сдвигает. Вспышка!

«Полосатый» лист, Митрич кладёт в ванночку с проявителем. Уже через десять секунд на белом листке проступают черты Лиды.

Всё-таки это магия, убеждаюсь я. Запах реактивов, загадочный красный свет. Прибор, который выглядит, как творение безумного учёного превращает крохотный негатив в большую картинку. И финальная точка. Картинка, которая у тебя на глазах проявляется на обычном листе бумаги.

Ты чувствуешь себя алхимиком, открывшим философский камень. Заговорщиком, постигшим тайное знание. Отныне на всех остальных людей ты будешь смотреть сверху вниз. Ведь они никогда не видели того, как под твоими руками творится волшебство.

Теперь я понимаю, почему дикари боялись, что фотограф может украсть у них душу. Её невозможно похитить, используя айфон, или даже какой-нибудь CANON, выдающий сразу по несколько гигабайтов снимков. Но глядя на фото Лиды, проступающее передо мной в кювете для проявки, я чувствую, что изрядная часть её души теперь принадлежит мне.

Митрич отсчитывает ведомое только ему время, промывает фото в стоп-растворе и кидает в фиксаж.

— Теперь гляди, — он подкручивает диафрагму, уменьшая световой поток.

Новый полосатый снимок он экспонирует с шагом в десять секунд. Результат менее контрастный, зато в нём больше деталей. Словно я вижу каждую непослушную прядь в Лидиной причёске.

— Откуда снимал?

— С лестницы.

— Хитёр бобёр, — Митрич смеётся.

Он оставляет листы в фиксаже, а сам не спеша ставит чайник.

— А остальные когда будем печатать? Степан Дмитриевич! Мне надо сегодня их отдать!

— Не мельтеши! — он степенно открывает фляжку с коньяком, — Семь раз отмерь! Поговорку слышал?

Его упрямство я понимаю только спустя десять минут. С мокрыми снимками, с которых на пол капает вода с фиксажем, мы выходим в студию.

— Ну надо же!

Та «полоска», которая мне в лаборатории казалась самой удачной, на свету выглядит слишком бледной. Практически браком. А тёмный снимок, пересвеченый и лишённый деталей оказался тем, чем надо.

— В красном свете фотография всегда выглядит темнее, — поучает Митрич. — верить надо не глазам, а приборам. Они не соврут.

Выбрав нужные параметры, мы отпечатываем финальное фото в размере пятнадцать на двадцать. Фотограф предлагает мне традиционное девять на двенадцать, но по мне, такие фото не будут смотреться.

Дальше становится проще. «Полоски» приходится распечатывать ещё дважды. Увидев кадр на мостке, Митрич не выдерживает.

— Хороша чертовка!

Я успел нажать на спуск за секунду до прыжка. Всё тело Лиды напряжено как струна. Она приподнялась на носочках в невероятном порыве, отдаваясь целиком этому движению.

От фото трудно отвести глаз. Оно бередит внутри что-то дремучее, дикое, из тех времён, когда парубки и девчата прыгали через костёр, а потом гонялись друг за другом по ночному лесу.

— Значит, не она тебя, а ты её без штанов оставил?! — хохочет Митрич, словно, чтобы самому победить это смущение, — вот это поворот!

Мы забираем фото из фиксажа, промываем ещё один раз и прокатываем в чуднОм устройстве, под названием «барабанный глянцеватель». На руки я получаю открытую пачку из-под фотобумаги с фотографиями внутри.

— Я побежал, Степан Дмитриевич!

— Беги-беги, только обратно забегай, — фотограф топорщит в улыбке свои роскошные усы.

Молчанова я перехватываю на ступеньках райкома. Рабочий день уже клонится к финалу, и первый секретарь шагает в служебной машине.

— Сергей Владимирович, вот! — я едва не впихиваю пачку фотографий ему в руки.

— Что «вот»? — он удивлённо поднимает глаза.

— Фотографии, вы же сказали «три дня»… я успел…

— Ах да. Спасибо, — Молчанов не глядя пихает фотографии в свой портфель, — Три дня? Я думал неделя. Ну хорошо, позже посмотрю. У тебя ещё есть вопросы? Я спешу.

— Нет, — говорю, — до свидания.

Он кивает и садится в Волгу.

Чувствую себя полным идиотом. Все мои долги, махинации, идеи, угробленный сегодня день. Это всё «позже посмотрю»?

Я потратил на эти фото три дня. Завтра экзамен по математике. Чёртовы интегралы!

Экзамен по математике я завалил. Оценки, конечно, ещё не были выставлены, и даже моей работы ещё не коснулась красная ручка экзаменатора, но я сам знал свой потолок.

Я не Алик Ветров, и золотая медаль мне не светит. Пускай я всю ночь писал шпоры остро заточенным карандашом, так что на каждой клеточке умещалось три ряда текста. Пускай потом даже не пытался ими воспользоваться, поскольку всё написанное отпечаталось у меня в мозгу.

Напрасно я листал «Таблицы Брадиса». Напрасно тыкала мне в спину ручкой Лиходеева. Мозг гудел, как перегревшийся движок застрявшей на бездорожье машины. И буксовал примерно так же.

То, что я сдал, балансировало между вялой четвёркой и твёрдой тройкой. Я очень надеялся, что все прежние заслуги Алика склонят этот баланс в пользу четвёрки. Невозможно выучить школьный курс математики за три дня.

«Да ты и не пытался учить», — ехидно шептал внутренний голос. Всё время отведённое на подготовку к экзамену я убил на странный квест, который выдал мне Молчанов.

А виной всему тщеславие! Ну как же, заметили, похвалили, заинтересовались работами… И куда они теперь уплывут? В мусорку? В отчёт товарища первого секретаря, о том, как в районе ведётся работа с молодёжью? В школьную стенгазету?

Партия сказала «надо», Алик Ветров ответил «есть»!

Заразился духом эпохи, блин.

— Погнали в футбол! — заявляет мой неунывающий друг.

Женьке хорошо, он от экзаменов многого не ждёт, и поэтому не огорчается.

— Что за футбол?

— Наши против Заречья. На флягу самогона играем.

— А у нас есть фляга самогона? — уточняю.

— Не-а, — жизнерадостно мотает головой Женька.

— И как же?

— Проиграем, тогда думать будем, — говорит он, — Может быть, зареченские проиграют, тогда им искать.

Дивлюсь его логике. С другой стороны, нет ничего хуже, чем ждать. Ждать результата экзамена, ждать непонятно чего от Молчанова…

Терпеть не могу сидеть без дела. Больше этого не люблю только быть у кого-то в долгу. Сейчас прекрасная возможность решить обе этих проблемы.

Перспектива в очередной раз ловить попутку изрядно напрягает. Проблема транспорта для меня стоит очень остро. Человек «мобильный» в жизни имеет куда больше возможностей, чем человек «оседлый». Большинство людей в этом мире сидит на попе ровно, и понятия не имеет, что в соседнем районе цены ниже, девушки симпатичнее и трава зеленее.

Не случайно первые путешественники были торговцами, а торговцы — путешественниками. Марко Поло и Афанасий Никитин не ради загара и фоточек в блоге за три моря ходили. А за баблом. Колумб, кстати, тоже в этой компании.

Постройка каравеллы, однако, меня не спасёт. Кадышев находится в каких-то тридцати километрах, но добраться до него сложнее, чем от Москвы до Питера. Пешком — совсем не вариант. На велике? Тоже такое себе. Часа за полтора в один конец доберусь, но потом надо обратно ехать. Из за каждой покупки плёнки такие марафоны совершать?

Автомобиль мне не светит от слова «совсем». Мало того что он стоит запредельных для меня денег. В Советском Союзе случайный человек машину купить не может. Надо годами стоять в очереди или заслужить почётное право на покупку благодаря каким-нибудь выдающимся заслугам.

В том же Берёзове личный транспорт можно пересчитать по пальцам. Машины в основном ездят грузовые, служебные или ведомственные. В Белоколодецке трафик, конечно, серьёзный, но о пробках там ещё долго не услышат.

Доходит до того, что умельцы клепают себе транспортные средства собственными силами из говна и палок. Про это даже передача есть по телевизору. Да и права мне до 18 лет никто не выдаст.

— Ты чего затих? — говорит Женька, — в футбик идёшь?

— Скажи, дружище, а у кого в Берёзове есть мопеды?

Мой приятель морщит лоб.

— Тебе зачем? — выдаёт он.

— Хочу попросить покататься, — говорю.

— Ха! — сомневается он, — кто ж тебе даст?

— А если за деньги?

Идея аренды транспорта, тем более коммерческой для советского райцентра нова. Но Женька не зря сделает потом карьеру в коммерции.

— За деньги могут, — соглашается он, — а особенно, за пузырь.

— Так есть такие?

Женька решительно кивает:

— А ты водить умеешь?

Я в своём мажорном будущем ездил много на чём. Не миновала меня мода на пафосные «Харлеи» и на стремительные Ямахи, пока, пролежав пару месяцев в больничке, я не решил для себя, что четыре колеса надёжнее двух.

— Да чего там уметь? — говорю, — тот же велик, только с мотором.

Женька с сомнением смотрит на меня, но глаза загораются мальчишеским азартом.

— Давай, переодевайся и заходи за мной, — предлагает, — Знаю я несколько адресов.

В этом отношении Женька — человек бесценный. Его любопытство может сравниться только с его же говорливостью. Мой приятель знает всё, везде и про всех, став для меня отличным источником информации. Хандра по поводу сомнительных результатов экзамена уступает место предвкушению.

В первом доме с массивными железными воротами нам даже не открывают. Сначала облаивает кто-то солидный, размером не меньше алабая или кавказца, а потом покрывают матом дребезжащим старушечьим голосом.

Во втором усталая женщина в бигудях сообщает что: «укатил куда-то окаянный, день и ночь на своей тарахтелке носится». Мы делаем вывод, что владелец свою технику активно эксплуатирует, и вряд ли будет готов ей делиться.

Везёт нам, как в русской народной сказке, на третий раз. Идти приходится далеко, на само Заречье. Створка ворот приоткрыта. Сторожевых шариков и прочих кабыздохов не наблюдается.

Колоритного вида бородатый мужик в холщовой жилетке на голое тело любовно драит огромный чёрный Урал с коляской. Память подсказывает мне, что байкеров в ту пору в СССР не было, а любители погонять без шлемов и без прав назывались «рокерами». Но владелец Урала явно опередил время. Нарядить его в кожу, намотать на голову бандану и выйдет натуральный «Ангел Ада».

— Вы к кому, шпана?! — громогласно, но без особой злобы интересуется бородатый.

— Слышал, у вас мопед есть, — говорю.

— Есть, — радостно соглашается он, — только я малость из него вырос.

Глядя на его габариты, в это легко поверить.

— А вам зачем? — интересуется мужик.

— Одолжить хотим. На взаимовыгодных условиях.

— Гоняйте! — бородатый ухмыляется и кивает куда-то в сторону.

— Вот блин, — вырывается у Женьки.

Мне становится понятно его веселье.

Мопед, действительно, есть. Только погонять на нём в ближайшее время не получится. Поскольку двигатель его лежит отдельно, на бережно подстеленной газете «Советский Спорт».

— А что с ним?!

— Движок сбоит, — делится бородатый. — И глохнет. Год назад брательник катался, так и бросил. Перебрать надо, да никак руки не доходят.

Судя по его лицу, место мопеда в сердце бородатого заняла новая любовь. Мощная, да ещё и с люлькой. А мопед всё стоит и на совесть капает.

— А если починим, можно будет взять в пользование? — спрашиваю.

— Бери, — машет он рукой, — бензин залей и катайся.

С виду мопед мне очень нравится. Широкие колёса, каплевидный бензобак, основательное сиденье, на котором спокойно уместятся два человека. В моей памяти осталась «Рига», больше похожая на велосипед с моторчиком. А это настоящий маленький мотоцикл.

— Алик, ну его, — толкает меня Женька, — Ты забыл, как мы у тёть Маши будильник чинили?

Это он мою маму имеет в виду. В Берёзове все знакомые взрослые числятся по категории «дяди» и «тёти».

— Как? — откровенно кошу под дурака.

— Разобрать-то мы его разобрали, — говорит, — и собрали потом, тоже. Только половина деталей остались «лишними». И звенеть он тоже перестал.

— Но ходил же! — делаю вид, что вспомнил.

— Да, но задом наперёд!

— Не ссы! — пытаюсь вдохнуть в компаньона уверенность, — я про такие двигатели в «Юном Технике» читал. Там ничего сложного.

— В тот раз ты тоже так говорил, — вздыхает Женька.

Мужик следит за нашим диалогом с интересом, но не встревает.

— Можно движок с собой взять? — говорю, — у меня инструмент дома.

— Да я тебе свой дам, — хитро щурится мужик.

— Мне своим сподручнее, — отвечаю, — я сегодня верну.

— Смотри мне, — он грозит пальцем, — если что, я тебя сам найду. Трепачей на дух не переношу. Взялся — делай! Тем более, что я вас знаю. Вы с Лидкой в одном классе учитесь.

Слава моей модели идёт впереди неё. Автограф что ли попросить у самой известной девушки в Берёзове?

— Ой-ёёёё… — тянет Женька, когда мы выходим на улицу, — на фига ты в это ввязался? Это ж Макса старший брат. Макс дурной, а тот в пять раз дурнее. Макс говорил, он на ферме забойщиком работает. Кувалдой быков прямо в лобешник бьёт!

— Детский сад, — говорю, — никто уже быков кувалдой не бьёт. А нахрена ты сюда нас привёл, тогда?

— Да я и забыл, что у вас с Максом контры, — Женька моргает светлыми ресницами, — да и не думаю, что Лидка про тебя всем докладывается. Ну, если мы эту штуковину не починим…

— Жень, — говорю, — так что ты там говорил про флягу самогона?

* * *

— Кто ж его изговнял то так? — сокрушается дядя Миша.

— Это не мы, — таращит глаза Женька, — это нас друг попросил…

Дядя Миша ударяет молотком по отвёртке и отколупывает ещё одну детальку от миниатюрного двигателя. Бульк! Она отправляется в ведёрко с керосином. Познакомились мы с ним пятнадцать минут назад, но уже стали лучшими друзьями.

Когда мы пришли, дядя Миша перебирал двигатель на тракторе «Белорусь». Встретил он нас недружелюбно. Но трёхлитровая банка, в которой сиял на солнце нежно-розовый первач в корне поменяла его приоритеты.

Универсальная валюта обошлась мне в пять рублей. Меньше, чем две бутылки водки. Не зря водку на селе считали «барством». Женька знал все адреса, явки и пароли. Мне оставалось только постоять на крыльце, пока он совершал сделку за закрытыми дверями.

Самогон кисло пах тестом, мокрой соломой и выдержанным вискарём. Дядя Миша затребовал аванс величиной в полстакана, и теперь благоухал, как шотландский лорд.

Прямо возле Заречья, прилегая к нему длинным забором, находилась бывшая МТС, а ныне РТС. Ремонтно-тракторная станция колхоза «Заря Коммунизма». Здесь содержали и чинили сельхозтехнику, а, значит, должны были трудиться умельцы, способные перебрать двигатель от мопеда лучше, чем двое десятиклассников.

Дяде Мише далеко за пятьдесят. У него крупные ладони с длинными пальцами пианиста. В них навеки въелась моторная копоть и масло. На голове примятая засаленная кепка, из-под которой торчит мясистый нос картошкой.

— Закоптили движок, — сообщает он, — видать, масло было говённое, кхе-кхе-кхе, — это он так смеётся. — А где его другое возьмёшь?

Он достаёт из керосина все детали по одной, бережно протирает их ветошью и соединяет обратно.

— От этого не заводится? — уточняю.

— Нет, — говорит слесарь, — но от этого сбоить может. А беда в карбюраторе. И жиклёр засорился, и прокладка похерилась, видали? — он показывает нам крохотный резиновый кружочек, — и игла в клапане западает. Бензин небось на автобазе брали?

Мы синхронно мотаем головами.

— Экономии на копейку, а убытков на пять рублей, — подводит итог он.

— Это всё починить можно? — уточняю.

Дядя Миша с тоской смотрит на самогон. Аванс его организм уже переработал.

— Починю, куда деваться, — он резво встаёт с места, — надо же людЯм помочь.

Новая прокладка, на мой взгляд, точная копия предыдущей находит своё место. Дядя Миша ловко, как детский конструктор собирает двигатель и протягивает его мне.

— В расчёте? — намекает он.

— А если не заработает?

— Куда он денется?!

— Ну а всё же?

— Тогда пригоняй сюда свой «дыр-дырчик»! — вскипает мастер, — но не может такого дела быть! Я свою работу знаю!

Рискую, но всё же передаю священный Грааль в руки пожилого слесаря, и он моментально исчезает с ним в глубине мастерской. Рабочий день у дяди Миши заканчивается досрочно.

* * *

Осталось только установить моторчик на место, но с этим справляюсь даже я, с моими зачаточными техническими знаниями. Бородач с любопытством подходит к нам.

— Шо, доломали, черти полосатые?! — говорит он весело.

— Алик, ты уверен? — театрально шепчет Женька.

Уверен, не уверен… Какая теперь разница?

Сажусь на железного коня. Разгонять его надо как велик, педалями. Тяжёлый, зараза. Представьте себе велосипед, весом в сорок кило! На первых двух метрах едва не наворачиваюсь с конструкции. Щёлкаю кнопкой.

Дыр-дыр-дыр!!! Радостно отзывается простой двухтактный движок. Не зря мопеды называют в народе «дырчики». Чуть поддаю газу…

Дрррррррррр!!! Подхватывает движок, и меня выносит в открытые ворота на улицу. Несусь вдоль заборов, пугая кур. Скорость несусветная. Километров тридцать в час, но сердце замирает, как на двухста!

Пижонски разворачиваюсь с торможением, и с видом триумфатора, вкатываюсь обратно во двор.

Бородач настолько впечатлён реанимацией друга своей юности, что доверяет его нам на неделю, без всяких залогов и расписок. Удивительное, всё-таки время. Далеко не всё здесь измеряется деньгами.

Ещё через полчаса наш «эндуро советского разлива» скачет по кочкам на дороге в Кадышев.

«Еду я по выбоинам, из выбоин не выеду я».

Отличный транспорт. Главное, зубы стиснуть покрепче, иначе язык прикусить можно. Меньше чем через час мы взрываем покой бывшего уездного городка оглушительным треском, вызвав восторг у дремлющих на пустыре дворняг.

Под их бодрый лай проносимся по улицам и тормозим перед «Универсамом». На шум сбегаются любопытные продавщицы. В первых рядах рыжая Настя. Интересно, которая из них любвеобильная Натаха, не продавшая мне плёнку.

Даже Людмиле Прокофьевне ничто человеческое не чуждо. Она выглядывает через витрину, думая, что её не видно за манекенами. Скучно живётся в Кадышеве.

Слезаю с мопеда гордо, словно «беспечный ездок» и иду ко входу в магазин. Внутри заведующей уже нет. Решила, что несолидно выходить навстречу какому-то школьнику. Нахожу её в кабинете.

— Здравствуйте, Людмила Прокофьевна.

— Здравствуй, — она делает вид, то удивлена, — ты рано. Неделя ещё не прошла.

— Очень уж неудобно время по солнышку определять, — кладу перед ней зелёную пятидесятирублёвую купюру. — Опаздываю везде.

Она смахивает деньги в ящик стола и выкладывает передо мной часы.

— Даже не хочу знать, где ты так быстро раздобыл деньги, — говорит она.

— Украл, конечно, — ухмыляюсь, — украл, выпил, в тюрьму. Романтика.

— Ты украл?! — принимает игру заведующая, — да у тебя на лбу десять классов написано!

Мы оба смеёмся. Весело мне с ней и легко. Так словно это человек моего времени и моего круга. Она тоже чувствует что-то подобное.

— За покупками приехал? — она небрежно меняет тему.

— Да, у вас книги продаются?

— Какой ты разносторонний, — смеётся.

— Да, решил библиотеку пополнить. — невозмутимо отвечаю.

— Нет, не продаются, — говорит вроде как с сожалением. — У нас отдельный книжный напротив автовокзала. Знаешь, где это?

— Там, где пиво разливное.

— Фу, ну у тебя и ориентиры!

— А что? Я человек простой…

— Сколько тебе лет, Альберт? — спрашивает она в лоб, — непохож ты на старшеклассника.

— Может быть, я Дориан Грей? — говорю, — и вы на самом деле в дочки мне годитесь.

— Брррр… — она действительно ёжится, — не пугай меня так. И ещё ты обещал фотографии привезти.

— Не готовы пока, — развожу руками.

Лидке я фотографии тоже ещё не показал. Я считаю плохой приметой светить свою работу до того, как о ней выскажется заказчик.

— Людмила Прокофьевна, а можно вас об одолжении попросить?

— О каком? — она с интересом сверлит меня глазами.

— Можете узнать, где ещё в ближайших районах есть книжные?

— Ты всерьёз решил взяться за библиотеку, я смотрю.

— Да, я книголюб, — невозмутимо киваю.

— Хорошо, — прикидывает что-то заведующая, — послезавтра у меня совещание в облпотребсоюзе. Там смогу уточнить. И если хочешь попасть сегодня в книжный, поспеши. Они через полчаса закрываются!

— Значит, через два дня увидимся, до свидания! — беспечно улыбаюсь и выхожу, чувствуя затылком взгляд заведующей.

Сверяюсь со списком «книголюба» из Белоколодецка. Сначала идут поэты серебряного века, затем детективы и приключения. Ещё выше ценится отечественная фантастика. И подлинными бриллиантами в горе угля считаются книги фантастов зарубежных.

В крохотном книжном мы натыкаемся на двухтомник Блока. В наличии есть только два экземпляра. Второй находкой становится «Туманность Андромеды». Судя по солидной стопке, социальная фантастика Ивана Ефремова не пользуется в Кадышеве популярностью. Беру всего Блока и три экземпляра Ефремова. За всё отдаю пятнадцать с мелочью рублей. Больше денег у меня нет.

— И сколько ты рассчитываешь выручить? — спрашивает уже на улице Женька.

— Не меньше пятидесяти рублей.

— Офигеть!

Женька смотрит недоверчиво. С другой стороны, он уже видел за последние дни немало удивительного. И мопед в пользовании, и Лиходееву в купальнике. Это тебе не сигареты на стоянке поезда продавать.

— Ведь таких книжных много… — начинают вращаться его коммерческие мозги.

— Да…

— А мы теперь на колёсах…

— Именно…

У Женьки от предвкушения захватывает дух. Это дело словно создано для него. Сам я всерьёз соваться в нелегальную торговлю не собираюсь. Но для стартового капитала эта схема подходит.

К моему дому мы подкатываем уже после шести вечера. Меня снова ждёт чёрная Волга и очень злой товарищ Комаров. Мама, к счастью, на репетиции и ей он вынести мозг не успел.

— Где тебя черти носят?! — шипит он.

— Мы что, договаривались о встрече? — троллю его я.

— В машину быстро!

— Жень, загони мопед во двор, пожалуйста, — по-хозяйски сажусь в Волгу и захлопываю дверь.

— Какого хрена ты фотографии Молчанову отдал? — напускается на меня Комаров.

— А кому должен был? — удивляюсь.

— Мне, конечно.

Вот в чём дело. Я лишил «ответственного товарища» возможности отчитаться об успехах. Украл из-под носа его организаторскую славу. Перешагнул «через голову».

— Встретил на улице и отдал, — решаю не накалять. — Я там, кстати, чеки все собрал. Так что ваши руководящие действия не пройдут мимо внимания товарища Молчанова.

Комаров пытается учуять иронию в моих словах. Держу покерфейс, и он успокаивается.

Мы снова идём в кабинет Молчанова. В этот раз секретарша молча, и даже торопливо раскрывает перед нами дверь.

За столом для совещаний сидит сам первый секретарь, инструктор обкома с верблюжьим лицом, и Марина Подосинкина. На столе стоят пустые чашки, полусъеденная коробка шоколадных конфет и полная окурков пепельница. Давно ждут. Комаров как мышь проскальзывает на свободный стул.

— Здравствуйте, — я киваю и тоже сажусь.

По правилам административного этикета я должен сейчас стоять в дверях и мять в руках сдёрнутую с головы кепку, пока большое начальство не позволит присесть. Только на хрен эти реверансы. Прогнёшься раз, будут гнуть всю оставшуюся жизнь.

— Здравствуй, Альберт, — говорит за всех Молчанов, — ждём мы давно. Товарищу Игнатову в область пора, так что тянуть не буду. У нас есть к тебе предложение.

— Предложение, от которого я не смогу отказаться? — вырывается у меня.

Вижу, как округляются глаза у товарища Игнатова. Значит, правду говорили. Партийные работники действительно на закрытых показах смотрели и «Крёстного отца», и «Звёздные войны», и даже «Рэмбо».

Это простым смертным нельзя подвергаться искушению буржуйским кинематографом. Бойцы идеологического фронта должны знать врага в лицо. Интересно, а «Эммануэль» они глядели?

— Простите, Сергей Владимирович, — поправляюсь, — волнуюсь, вот и шучу неудачно. Уж больно обстановка непривычная.

Подосинкина фыркает, вроде как, даже презрительно. Ведёт себя она, на удивление, недружелюбно. Странно, что я успел ей сделать? Последняя наша встреча была вполне тёплой.

— Я понимаю, Альберт, — мягко говорит Молчанов, — ничего страшного. У тебя экзамены. Ты на нервах…

Как раз про такие ситуации говорят: «мягко стелет, да жёстко спать». Большие начальники с людьми моего нынешнего уровня обычно такие церемонии не разводят. Значит, надо слушать с удвоенным вниманием.

— Так и есть, — киваю и снова молчу.

— Я знаю, что ты планируешь поступать в политехнический институт и учиться на инженера, — продолжает первый секретарь, — цель достойная комсомольца. Тем более будущего «Золотого медалиста».

Не всё вы про меня знаете, товарищ Молчанов. Судя по сегодняшнему экзамену, медаль мне не светит. Но эти карты стоит держать закрытыми.

— Мечтаю стать изобретателем, — блефую, — двигать вперёд советскую науку и технику.

Молчанов поджимает губы. Разговор идёт в неудобном для него направлении. Получается, что он хочет лишить комсомольца его чистой и искренней мечты.

Тему перехватывает Игнатов. Его длинное печальное лицо словно сошло с карикатуры, высмеивающей учёных зануд. Игнатов достаёт мои фотографии и раскладывает их на столе, как пасьянс. Весёлая Лида, задумчивая Лида, мечтательная Лида. Фото в купальнике среди них нет.

— Расскажи мне об этих фотографиях, — говорит он голосом психиатра, — почему ты выбрал эту тему? И почему у тебя несколько фото одной и той же девушки?

— Цикл называется «Комсомолка», — рассказываю я. — Мне кажется, главное в фотографии не вычурная композиция и не эстетствующее кривляние, — при этих словах инструктор обкома изумлённо крякает, но я, не обращая внимания, продолжаю. — Цель фотографа передать подлинную красоту жизни советского человека. Жизнь не ограничивается одним эпизодом, каким бы он ни был оригинальным. Наша героиня трудолюбива и начитана. Она любит природу, мечтает, занимается спортом. Она красива не только внешне, но и внутренней красотой гармоничной и современной советской девушки. Здесь нет фотографий. Здесь только человек.

— Где же вы такое вычитали, молодой человек? — после долгой паузы говорит Игнатов.

— Сам придумал, — заявляю я, — Размышлял и сделал выводы. А разве я не прав?

Свою речь я продумал заранее. Даже пару раз репетировал про себя. Мало сделать гениальное фото. Надо объяснить, почему оно гениально. Дали, Пикассо и Малевич не были бы гениями, если бы не убедили в этом весь мир. Я, конечно, не Дали, но язык у меня подвешен хорошо. Такие вот провинциальные идеологи мне на один зуб.

— Прав, — вступает Молчанов, — и фото твои действительно хорошие. Я не специалист, но глазам своим верю. Знающие люди говорят, что у тебя талант. Поэтому я предлагаю тебе посвятить свою жизнь фотографии.

— Прям так всю жизнь?! — снова не выдерживаю я. — А как же институт?

— Поверь мне, Альберт, — снова говорит инструктор, — талантливых фотографов в этой жизни встречается куда меньше, чем хороших инженеров.

Оба товарища усиленно льют мёд в мои уши. Где же горькая пилюля, которую хотят в нём спрятать?

— Разве есть такая профессия, фотограф? — наивно распахиваю глаза.

— Есть, и весьма почётная, — сообщает Игнатов. — На неё тоже надо учиться, и конкурс туда очень серьёзный. Не меньше, чем в театральный. Сразу скажу, человеку с улицы поступить туда практически невозможно. Нужно готовиться заранее, а у тебя времени совсем нет… А через год армия…

— А я от службы не бегаю, — заявляю.

Помню прекрасно советские установки. «Не служил, значит, не мужик». Правда, через год всё поменяется. Начнётся война в Афганистане и в страну потянется поток «грузов 200». Престиж советской армии войдёт в крутое пике, из которого уже не выйдет. Но пока любой другой ответ будет звучать странно.

— Но знания уже не те будут… — продолжает капать на мозги Игнатов. — Три года потеряешь. А мог бы работать, снимать, совершенствоваться…

— Что вы предлагаете? — спрашиваю.

А про себя думаю, в ателье работать не пойду. И не только потому, что Митрича жалко. Это болото, которое засосёт, и не заметишь. Всю жизнь снимать на деревянную коробку с крышечкой?

— Место фотокорреспондента в районной газете, — отрубает Молчанов. — Под чутким руководством товарища Подосинкиной. Она давно просит у нас кадры. А кадры, как это ни удивительно, не бегут к нам вприпрыжку. Кадры ищут где полегче. Где перспективнее. Где удобства!

Подосинкина поднимает голову и упрямо сверкает глазами. Видимо, это далеко не первый разговор на подобную тему.

— Навыки у тебя уже есть. Рука крепкая. Мысли правильные, — Молчанов говорит мне, но смотрит на Подосинкину, — а всем деталям и тонкостям обучишься в процессе. Со Степаном Дмитричем я поговорил. Он о тебе хорошо отзывается. Подскажет, если что.

— Без профессионального образования его на эту должность не возьмут, — редакторша, подчеркнуто, говорит обо мне в третьем лице. — Кадры не пропустят.

— Мы Альберта в техникум бытового обслуживания направим, — говорит инструктор обкома, — по целевому направлению, на заочную форму обучения. Будет учиться без отрыва от производства. Проезд на учёбу район оплатит, общежитие на время сессий техникум предоставит. А в газете сначала на полставки поработает, а потом и на полную. Правда ведь, Альберт?!

Такие радужные перспективы, что аж глаза слепит. Без меня меня женили, получается. Целевое направление, это такое узаконенное рабство. Учишься по специальности, а потом отрабатываешь в организации, которая тебя направила, какое-то количество лет. И при этом не имеешь права перевестись на другое место работы ни под каким видом.

Простая арифметика. В техникуме мне учиться четыре года. Минимум столько же отрабатывать в Берёзове после окончания. Прибавим два года в армии. Получится, что выбраться из родного райцентра я смогу только через десять лет.

Товарищи считают, что за это время я обзаведусь семьёй, обрасту хозяйством и к перемене мест стану человеком неспособным. Но даже если все эти годы жить на чемоданах, то в двадцать восемь лет не поздновато ли покорять столицу? Ведь там есть и другие фотографы, которые всё это время не снимали доярок и комбайнёров.

С другой стороны, политех мне не светит. Совсем. Если я чудом поступлю туда, то вылечу на первой же сессии. Математика — это не моё. Точка.

Без диплома работать фотографом не позволят. В СССР без бумажки ты букашка в прямом смысле слова. Вольные художники либо фоткают своих знакомых в личные альбомы на альтруистических началах, либо рискуют познакомиться с ОБХСС и отъехать в места не столь отдалённые. Профессиональное образование необходимо.

И я верю товарищу инструктору, что поступить в техникум без направления или блата будет непросто. Профессиональная среда достаточно узкая. У всех есть знакомые, ученики, дети, внуки, другие родственники. Кому нужен непризнанный гений из отдалённого райцентра?

Пусть в областном центре, но работу придётся искать, и, скорее всего, не по специальности. И распределение по окончании учёбы тоже никто не отменял. Отправят меня куда-нибудь в Нарьян-Мар, оленеводов фотографировать. На ящик с крышкой.

Так что из всех зол, предложение Молчанова, вполне себе тянет на чахленькое добро. Но показывать этого не надо, потому что только так я получу возможность торговаться.

— Мы с Мариной Викторовной уже, можно сказать, сработались, — говорю с сомнением. — И фотографировать я люблю.

Марина снова издаёт звук «пфффф!» Да что с ней не так?!

— Вот и славно, — с улыбкой откидывается в кресле Молчанов.

— Но я всю жизнь мечтал о работе инженера! — тут же сдаю назад я. — И в Политехе есть военная кафедра.

— А в газете бронь! — парирует Молчанов.

Какой же всё-таки простой, но действенный метод. Сначала показать, что ты уже готов согласиться, а потом «откатить» на прежние позиции. Психологи говорят, что свою собственную вещь люди оценивают дороже, чем чужую.

Молчанов решил, что фотокорреспондент уже у него в кармане. И вдруг резко первый секретарь его лишается. Приобретать приятно, а вот терять своё — обидно.

Ну вот, мы уже пришли к торговле.

— А сколько мне придётся отрабатывать по целевой заявке?

— Пять лет, как везде.

— Но ведь я уже начну работать в газете с первого дня учёбы!

— На полставки!

— Почему не на полную?

— Потому что у тебя образования нет.

— А кто будет вторые полставки заполнять? Я ведь в газете буду единственный фотограф!

— На вторые ты можешь для дома Быта выездные съёмки на себя брать!

— Тогда, тем более, я целевую раньше отработаю!

— Какой тогда смысл нам тебя на учёбу отправлять?

Мы сошлись на двух годах отработки по окончании техникума, и я решаю, что это очень неплохой вариант. Никто не мешает профессионально развиваться в эти годы. Конечно, это не столица и даже не областной центр. Но есть журналы, есть конкурсы, выставки, наконец.

В государстве с такой чёткой структурой, как Советский Союз, самое главное — попасть в обойму. А мне сейчас как раз это и предлагают.

— А фотостудия при газете есть? — спрашиваю. — Какие ресурсы у меня будут?

Переглядываются. Вопрос застал их врасплох.

— Марина Владимировна? — Молчанов переадресует его главреду.

— Нет у нас ничего, — резко заявляет Подосинкина, — пара ванночек, да красный фонарь. Фотограф в штате газеты пять лет, как отсутствует. Когда соседей просим, когда область помогает. Побираемся.

— Можно пока воспользоваться мощностями фотоателье, — встревает Комаров, — Семён Дмитриевич не откажет.

Знаю я, какие там мощности. Сам их и усилил, за свой счёт.

— Хочу поблагодарить товарища Комарова за помощь и организаторскую прозорливость, — говорю.

Товарищ Комаров светится от удовольствия как медный рубль. А вот Молчанов моей фразой заинтересовывается.

— И в чём она выражается? — спрашивает.

— Товарищ Комаров уже дал мне добро, на закупку фотооборудования, и велел сохранять чеки, — объясняю, — я не понимал, для чего это нужно. Но распоряжение выполнил.

Выкладываю на стол чеки за экспонометр, увеличитель и плёнки. Не зря я вместе с кассовыми попросил себе выписать товарные. У Комарова округляются глаза.

— Девяносто восемь рублей?!

— Оборудование качественное, дорогое, — пожимаю плечами, — нужен ещё фотоаппарат, вспышка, объектив дополнительный… по расходникам ещё много чего…

— Ладно-ладно, — смеётся Молчанов. — Вижу, ты уже приступил к делу! Значит, мы договорились. Марина Викторовна, оформляйте завтра Альберта в редакцию стажёром. А в сентябре уже на ставку переведём.

— А я возражаю! — Подосинкина вскакивает с места, её голос дрожит от возмущения, — я против того, чтобы брать Ветрова в редакцию! Он ещё слишком молод и морально не готов к той ответственности, которую мы на него возлагаем. Работа фотокорреспондентом таит много соблазнов, которые способны сбить комсомольца с идеологически верного пути!

— Какие соблазны, что ты несёшь?! — звереет Молчанов. — То мне всю плешь проела, «вынь да положь ей фотографа». А когда предлагаю, фыркаешь мне здесь! Ты, Марина Викторовна, не истеричная институтка, а главный редактор! И чтобы этого всего я от тебя больше ни слышал! Ты поняла меня?!

— Да, Сергей Владимирович.

Марина садится. Её веки краснеют, а глаза предательски блестят. Размазали её качественно. Но куда интереснее, с чего она вообще решила взбрыкивать?

— Если все и всё поняли, то давайте расходиться, — Молчанов хлопает ладонью по столу. — Альберт, завтра приходишь в редакцию и знакомишься с фронтом работ.

— У меня экзамены…

— А я не говорю «работаешь», я говорю «знакомишься». Закончатся экзамены, приступишь. Всем всё понятно? — первый секретарь обводит взглядом нас троих и дожидается кивков, — тогда, все свободны.

— Серёжа, ты действительно хочешь удержать этого парня в своём колхозе? — говорит Игнатов.

Партийные лидеры отпустили подчинённых, но разговор за закрытыми дверями продолжается.

— Куда он денется, с подводной лодки! — ухмыляется Молчанов.

Сергей Молчанов и Владлен Игнатов приятельствовали ещё с институтской скамьи. Родители Владлена были потомственными большевиками. Отсюда и имя, идеологически выверенное, хотя и благозвучное. Гораздо лучше, чем Кукуцаполь или Даздраперма.

Владлен обладал редким чутьём на людей, поэтому среди всего потока в университете марксизма-ленинизма он сдружился с провинциалом без связей, Молчановым, и не отказался от него даже в период неожиданной опалы.

— Ты видел его фото? — Владлен выкладывает на стол Лиду в купальнике. — В жизни не поверю, что в тебя внутри ничего не шелохнётся при виде этого.

— Пошляк, — усмехается Молчанов.

— Отнють, — Владлен не принимает шутливый тон, — дело не в эротике, хотя тут твой пацан прошёл по самой грани. Это, друг мой, чутьё. А оно либо есть, либо его нет.

— А как он идеологически всё разложил, — соглашается Молчанов, — я заслушался. Особенно про эстетствующее кривляние.

— Откуда что берётся… — задумывается Владлен.

— Да ладно тебе! — Молчанов одержал победу и теперь ликует. Богата земля русская самородками. Ломоносов вон пешком в Москву пришёл…

— А ты видел этого Ломоносова? — цепляется Владлен, — водку с ним пил?! Если такие звёзды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно.

— В любом случае шесть лет он никуда не денется, — Молчанов хлопает ладонями. — Стемнело, ты уже не полетишь никуда сегодня. Давай по маленькой, раз такое дело…

Опытная секретарша первого секретаря, услышав бубнёж в селекторе, со вздохом вытащила из холодильника порезанный лимон, балык из красной рыбы и сыровяленую колбасу. Домой она сегодня попадёт нескоро.

Комаров, не прощаясь, сворачивает куда-то в недра здания. Фокус с чеками его выбесил. А чего он хотел? Обещал помощь, а дал десять рублей! Теперь пусть попробует отвертеться. На общественных началах я у них пахать не собираюсь.

Работа фотокора хороша тем, что у меня появляется база и оборудование, которое я могу использовать в личных целях. А ещё, это бесценные знакомства. В отсутствии соцсетей именно благодаря газете можно на других посмотреть и себя показать.

Вот только как я буду объяснять маме отказ от математической мечты? Пожалуй, что никак. Перевалю в будущем эту миссию на товарища Молчанова. Он при желании может быть убедительным.

Мы с Подосинкиной молча выходим из здания райкома и идём по скверу перед ним. После её демарша мне разговаривать с няшей не хочется. Сегодня она несла откровенную чушь, и это после того, что я для неё сделал. Пусь психует сколько влезет.

Стемнело, и на смену освещённому центру, перед нами лежат тёмные улицы. Каблучки редакторши звонко разносятся в тишине.

— Скажи, Альберт, — вдруг она разрывает тишину, — Эта девушка на фотографиях… Что ты к ней испытываешь?

— Да… ничего, — откровенно отвечаю я.

Подосинкина останавливается и смотрит мне в лицо, словно что-то выискивает в нём.

— Ну ты и мерзавец, Альберт Ветров, — она разворачивается и уходит к своему дому, решительно потряхивая кудряшками.

Во время бега можно думать о чем угодно. Это выгодно отличает его от многих других видов спорта. Попробуй отвлекись на боксе. «Мне надо обдумать пару идей… пойду ка я побоксирую». Любой соревновательный спорт концентрирует до предела.

А здесь наоборот. Можно отправить свою мысль в полёт, и с любопытством наблюдать, куда она направится и где приземлится. Сегодня мои мысли упрямо вьются вокруг Подосинкиной.

Не знаю, что виновато в этом больше: мой маршрут, или то, что няша-редактор вчера меня изрядно удивила.

Сегодня, на свежую голову, у меня появляется версия странного поведения комсомолки и спортсменки. А вчера я только похлопал глазами ей вслед, пробормотал что-то вроде «дура-баба», и пошел спать.

В ревность со стороны Подосинкиной я не верю. Я ей не ровня. Марина — девушка столичная, с претензиями и амбициями. Влюбляться в простого выпускника, даже спасшего её от партийного порицания и пьяного хулигана, она не будет. А ревность, как ни крути, предполагает некие чувства.

Романтичной натуре редакторши польстило моё «рыцарское» поведение. Может, уже представила себе, как я буду томиться от восторга по отношению к ней, а она небрежно и с лёгкой досадой отвергать мои ухаживания. Еще и вздыхать сочувственно «бедный мальчик, как жаль, что он так молод».

Не исключено, что роль «пажа при королеве» настолько понравилась няше, что она сама предложила мою кандидатуру в качестве редакционного фотографа.

Фото с другой девушкой, тем более красивой, стали для редакторши холодным душем. Словно её с пьедестала сбросили, да ещё и похихикали. А то, что всё это происходило исключительно в её белокурой голове не имеет никакого значения.

На лужайке возле дома Подосинкиной не оказывается. Мне наплевать, а вот Николай расстраивается. Он третий день топает своими ножищами рядом со мной, хотя до сих пор мы не обменялись и словом.

— Небось на работе уже, — говорю в пространство, — дел сегодня привалило.

Николай молчит. Червячок любопытсва точит его. Мы бежим рядом в одном ритме, даже дышим в такт.

— С чего ты взял? — не выдерживает милиционер.

— Так работаю я с ней вместе, — дружелюбно улыбаюсь.

— Работаешь?! — удивляется Николай.

— Откуда, по твоему мы знакомы? — перехожу на «ты».

Это в форме он «при исполнении», а тут мы оба в кроссовках, а значит равны.

— Старовата она, чтобы быть моей одноклассницей, — ухмыляюсь.

Да, это мелкая месть, зато какая приятная.

— А кем работаешь? — спрашивает младший лейтенант.

— Стажёр, пока, — объясняю, — а так, фотограф. Хочешь, про тебя фоторепортаж сниму?

— Не надо, — смущается Николай. — Да и не о чем…

— Как это не о чем?! — говорю, — «Наш советский постовой, он ведь тот же часовой!»

Спохватываюсь, уже когда слова вылетели изо рта. Язык мой — враг мой! Но младлей Степанов подвоха не чует.

— Я же правда после армейки, и сразу сюда! — говорит, — хотел в уголовный розыск, как майор Томин из «Знатоков», но там академию надо заканчивать. А в постовые сразу взяли.

— А где служил? — уточняю.

— В ВДВ, — гордо говорит Николай.

— Кирпичи лбом ломал?! — восхищаюсь я.

Николай хмурит брови, но на лице у меня чистое мальчишеское восхищение.

— Лбом не ломал, — отвечает, — кулаком да. Об лоб бутылки бил.

— Ты не знаешь, где у нас в Берёзове побоксировать можно? — задаю вопрос, ради которого и затевал весь разговор.

— А ты умеешь? — милиционер оглядывает мою щуплую фигуру.

— Отец учил немного, — вру, конечно, но иначе свои навыки не могу объяснить никак. — Погиб он, на производстве.

— Приходи вечером к отделу, — говорит Николай. — Сообразим что-нибудь.

Просто киваю, а внутри ликую. Кажется, мой вопрос с физической подготовкой тоже решается. Если только берёзовский Ромео не решил свести со мной счеты таким причудливым способом. Заманить, а потом отлупастить. Поглядываю на его простодушную физиономию. На Маккиавелли он точно не тянет.

На этот раз расстаёмся мы вполне приятельски.

Обливаюсь дома водичкой из ведра, что в последнее время заменяет мне душ, и делаю себе отметку, что пора позаботиться хотя бы о летнем варианте этого элементарного удобства.

Моя родительница, как и большинство берёзовцев, по этому поводу не переживает и ходит два раза в общественную баню. А летом народ запросто купается на речке, причем в укромных местах и вовсе ниглиже.

Завтракаю на скорую руку и бегу на своё новое место работы. А то Подосинкина еще чего-нибудь себе надумает, и начнет мне козни строить. Пора перевести наши отношения из плоскости романтических в исключительно рабочие.

Редакция газеты «Вперёд!» располагается в самом дальнем конце центральной улицы Ленина. Здание это в какой-то мере историческое. Именно здесь заседал совет крестьянских и солдатских депутатов под руководством тов. Хренова.

Некторые несознательные краеведы потом объявят, что большевиком товарищ Хренов не был, а был он махновцем, и занимался по большей части обобществлением имущества, в особенности продовольствия и крестьянских жен. За что его земляки и шлёпнули прямо во дворе того самого дома.

Сейчас же память о легендарном товарище бережно хранится. Пример тому, мемориальная табличка у входа в редакцию.

Внешний вид редакции не впечатляет. Это приземистый и длинный одноэтажный дом с маленькими окошками, выкрашеный голубой краской. До революции здесь, видимо, была какая-то заготовительная контора.

Зато стены толстые. Зимой будет тепло. а летом не жарко. Ныряю в дверь и попадаю в прохладу прихожей. Благодать!

По центру здания идёт длинный коридор, от которого расходятся двери кабинетов. Не смотря на ранний час, в глубине тарахтит пишущая машинка. Иду на звук.

— Доброе утро Марина Викторовна.

Подосинкина поднимает глаза. Во взгляде тщательно демонстрируемое равнодушие.

— Здравствуйте, Ветров. Вы по какому делу?

Спина напряжена. Подбородок поднят. Так и ждёт, что я начну отношения выяснять. Это для девочек, лучшее развлечение. Не дождётся. Нет у нас отношений, и выяснять нам нечего.

— Не терпится приступить, Марина Викторовна! — вытягиваюсь по стойке смирно, — партия сказала надо…

— Не ёрничайте, вам это не идёт, — кривит губку Марина.

— Я не ёрничаю, я полон энтузиазма, — начисто игнорирую её капризки, — мне нужно лабораторию посмотреть. А то после, вы меня в штат возмёте, задач нарежете… А снимать мне чем? Пальцем? А фотографии печатать?

— Похоже, вы и пальцем неплохо справляетесь, — фыркает Подосинкина, — модели довольны?

— Хотите попробовать, товарищ редактор? — отвечаю.

Блондинка краснеет. До неё только доходит двусмысленность этих слов.

— Я про фото!

— Я тоже.

Подосинкина резко встаёт, роняя на пол стопку листков бумаги. Наклоняется чтобы их поднять. Я делаю то же самое, и мы едва не сталкиваемся лбами. Редакторша отшатывается, словно её бьет электричеством.

— Пойдёмте, — она выпрямляется, — покажу лабораторию. Работы там непочатый край.

В коридоре она снимает один из ключей с дощечки, в которую вбиты гвоздики и шагает по коридору. На ней сегодня синее платье с пышной юбкой. Такую кажется называли солнце-клёш.

Все двери в редакции еще закрыты. Особого трудового рвения среди сотрудников я не замечаю. Подосинкина доходит до одной из дверей, поворачивает ключ и тянет ручку на себя.

Просторное помещение завалено хламом. Сломаные стулья, свернутые в рулоны плакаты, пишущая машинка с перекосившейся кареткой, кадушка с фикусом, который засох раньше чем Подосинкина появилась на свет…

— А из фото-оборудования что-нибудь есть? — уточняю.

— Ищите, — машет она рукой. — я не нашла.

— И куда это всё?

— Вытаскивайте на улицу, — говорит. — Как закончите, я трактор вызову. Увезут.

Она разворачивается на каблучках и уходит в свой кабинет. Помощи мне ждать не приходится. На Подосинкину, которую я пару дней назад угощал мороженым, эта фифа не похожа совершенно.

На обычного, среднестатистического мужчину такие перепады оказывают шоковое воздействие. Он начинает копаться в себе, ищет, в чем неправ. Потом извиняется. Всё ради того, чтобы вернуть ту милую кошечку, что мурлыкала для него вчера.

Прав поэт: «для женщины прошлого нет». Она меняет настроение так, как ей удобно в данный момент. И не в домёк ей, что после этого мужчина частенько меняет женщину.

Я замыкаю лабораторию на ключ и отправляюсь за Женькой. Вдвоём веселее, и хотя друг достался мне «по наследству» от прежнего Алика, я привыкаю к нему как к неотъемлимой части моей новой жизни. Наверно потому, что в прошлом у меня друзей не было. Были приятели, собутыльники, бизнес-партнеры. А вот чтобы «друг»…

Так, чтобы отдать последнюю рубашку, ввязаться в безнадёжную драку… Или с утра таскать тяжеленные пыльные столы и стулья, которые лично тебе на хрен не упали.

— И ты не пойдёшь в политех? — в третий раз переспрашивает Женька.

— Не-а.

— А теть Маша в курсе?

— Нет, пока.

— А Лидка?

Блин, неужели Алик делился с другом своими свадебными планами? Хотя, похоже, у этих двоих секретов не было.

— Ну а что, — говорю, — жениться-то я не отказываюсь. Будем с ней вместе на сессии в город кататься. Угу, на мопеде. Блин, Жендос!

Стол чуть не падает мне на ногу. Женька выпускает его из рук. Он ржет, держась за живот.

— Да она от тебя сама сбежит! — стонет он, — «вместе кататься…». Вот облооооом ей выйдет!

— Только не рассказывай никому, — говорю, — пусть сюрприз будет.

— Могила! — клянётся Женька.

Мимо нас на работу подтягиваются сотрудники. Проходит грузный мужик лет пятидесяти, с усами как у Пабло Эскобара и отвисшими бульдожьими щеками. За ним проскакивает невзрачный мужчинка непонятного возраста с жидкими волосами, зачёсанными на лысину.

Прыгающей, птичьей походкой появляется седой, как лунь старик в толстенных очках, из-за которых выглядывают живые мальчишеские глаза. Он останавливается возле нас и с любопытством интересуется.

— Ребята, а вы с какой целью это делаете?

— Лабораторию освобождаем, — говорю, — я работать в ней буду. Я ваш новый фотограф Альберт Ветров.

— Дождались! — на лице старика появляется улыбка, словно я святой Моисей, и сейчас накормлю его манной небесной, — радость, то какая! А уж Мариночка как обрадуется! Уколов! Алексей! Специальный корреспондент!

Он хватает мою руку и трясёт ей дергая вниз, словно проверяя, прочно ли она приделана к плечу.

— Альберт Ветров, — говорю, — а это мой друг, Евгений, помогает он мне. Алексей, а по отчеству вас как?

— Какое в моём возрасте отчество? — смеётся Уколов. — Ниночка, посмотри! У нас наконец-то будет фотограф!

Пышная дама в чересчур тесном для её фигуры летнем платье и с томным взглядом останавливается и вступает в беседу.

— Нинель, — представляется она, — поэтесса. Ну и так… пишу разное…

На лице Нинели отражается страдание, с каким ей приходится писать всю районно-газетную муть.

— Видали мы уже фотографов! — на шум на крыльце появляется «Эскобар». Последный у меня портсигар спёр. И десять рублей не вернул, которые до получки занимал.

— Вас как не послушать, Иван Петрович, вы всё о деньгах переживаете, — Нинель строит глазки сразу всем присутствующим мужчинам, включая безмолвного Женьку. — нет бы о вечном.

— Вечный портсигар был! — подхватывает «Эскобар», — дедов еще.

— А ты Нинель, я погляжу, бессеребряница, — вступает новая участница, приземистая тётка, которой больше подошло бы стоять в столовой на раздаче. — А как гонорар за сборник получила, хоть бы тортик принесла!

Из большой холщовой сумки у тётки торчит незаконченное вязание, и вкусно пахнет пирожками.

— Альберт Ветров, — представляюсь ей.

— Вижу, — вздыхает она. — худющий какой. Кожа, да кости!

— Бегите от неё, молодой человек, а то она вас закормит! — хихикает вертлявая девица в модных джинсах-клёш.

Из двери выглядывает Подосинкина. Видит происходящее и, конечно, сразу находит виноватого.

— Ветров! — выдаёт она, — что за балаган вы здесь устроили?!

Вспугнутые, но вовсе не обеспокоенные сотрудники редакции втягиваются внутрь помещения. Судя по тому, что время движется к полудню, трудовая дисциплина в редакции хромает.

Марина тащит всё на собственных плечах. Насмотрелся я в жизни на таких энтузиасток. Загонит себя. А загнаных лошадей, как известно, пристреливают.

Лишившись помех мы с Женькой быстро завершаем уборку. Сломаную машинку и плакат «Партия — наш рулевой» я сгружаю у Подосинкиной в кабинете, и успеваю сбежать под её возмущённые крики. Пускай сама с этим разбирается.

Закончив, я нахожу в редакции ведро и тряпку, и сам тщательно мою пол. Уже воспринимаю лабораторию, как своё пространство, а я люблю чистоту. Вдоль одной из стен устанавливаем три самых крепких стола. Еще я оставляю себе пару стульев, которые смогу починить в ближайшем будущем.

Всё, что невозможно наладить или что не несёт политического подтекста складируем на улице. Никакой фотоаппаратуры я в комнате не нахожу. Честно говоря, после вчерашних слов Подосинкиной особо и не надеюсь. Поэтому, сразу после уборки закрываю лабораторию, вешаю ключ на гвоздик и отправляюсь в райком.

Как завещал советский классик: «куй железо не отходя от кассы». Моя сегодняшняя жертва — товарищ Комаров. Вчера на встрече я совсем не зря «засветил» чеки на оборудование.

Приятно, конечно, иметь собственные вещи. Только зачем, если работать мне предстоит в газете? Не разрываться же между двумя фотолабораториями, служебной и домашней. Значит, потраченные средства можно вернуть.

«Ответственного товарища» еще нет на месте. Обедает, наверное. Сажусь на подоконник и любуюсь на двор райкома. К заднему крыльцу здания как раз подкатывает процессия. Белая «двадцать первая» Волга увита разноцветными лентами. На капоте, верхом на знаменитом олене усажен пупс, а к крыше примотаны золочёные кольца. Сзади притормаживают такие же нарядные «копейка» и 402-й Москвич.

Из Москвича, опережая всех выскакивает баянист.

«Виновата ли я… виновата ли я…» — весело рассыпается по округе. Из Волги вылезают «брачующиеся». Жених худой и лопоухий. Невеста почти в три раза больше его. С точки зрения местных парню повезло. Любят здесь крупных и пышных. Считается, что они добрые и работящие.

Подосинкина здесь на общем фоне выглядит «трепетной ланью». А Лидка… та вообще существо другой породы. И, уверен, что в Берёзове не задержится.

Новобрачные скрываются в здании. Эх, живые деньги мимо едут! Законная статья фотографического дохода. Ничего, перевернётся и на моей улице грузовик с невестами.

Товарищ Комаров с кислой миной и в отвратительного цвета костюме появляется из за угла. Видя меня, он притормаживает, словно надеется свернуть и смыться.

— Доброе утро! — радостно спешу к нему. — А я решил к вам заскочить, пока, значит дела не захлестнули…

— Что тебе? — бурчит он, вращая ключ в двери.

— Как что? — изумляюсь, — вчера же шел разговор про укрепление материально-технической базы редакции районной газеты. Я не только готов в этом деле помочь. Всё уже сделано! Надо только чеки по бухгалтерии провести.

— Задним числом? — кривится Комаров.

— Перед Сергеем Владмировичем МЫ, — выделяю это слово, — задним числом отчитались. Он вас даже похвалил, если не ошибаюсь.

— Что за чеки? — даёт он слабину.

— Фотоувеличитель и экспонометр, совершенно необходимые в работе вещи, — говорю. — Еще будет нужна сама фотокамера. Ну и так, по мелочи… кюветы… реактивы…

Ничего удивительного в моих действиях нет. Это в будущем районные областные и прочие печатные издания станут отдельными предприятиями, с весьма чахлыми бюджетами. А пока это гордый рупор районного комитета КПСС, и финансируется на средства партии.

Тем более нет никакой чуши с конкурсами и котировками, где побеждает не лучший вариант, а самый дешёвый. Зачем, если торговля везде советская, а цены на гирях отливают.

Комаров берёт из шкафа толстую папку с верёвочными тесёмками, копается в ней и извлекает отпечатанную на машинке бумагу.

— Как же так? — восклицает он. — Зачем что-то укреплять? На балансе районной газеты числится фотоувеличитель Нева, аппарат «Зоркий — 5», вспышка… кюветы… бачки… и так, по мелочи… — передразнивает он меня. — Либо Марина Викторовна всё это просмотрела, либо дело пахнет статьёй о хищении социалистической собственности.

— … проник в здание путём… путём… залезания в окно… интересно, почему окно было открыто?

— Лето, — пожимаю плечами я, — жарко.

Капитан Грибов категорически не дружит с пишущей машинкой. Так что я оказываю добровольную помощь органам правопорядка. Есть у меня и собственный интерес. Раз уж я оказался в эпицентре происходящего, то мне как можно дольше хочется оставаться в курсе дела.

Этим утром сонный Берёзов всполошило чрезвычайное происшествие. Некто неизвестный под покровом темноты проник в здание редакции. Никакого взлома или технических средств он при этом не использовал. Окно было открыто, а подоконник со стороны улицы находился чуть выше пояса мужчины со средним ростом.

Злоумышленник ураганом прошёлся по кабинетам сотрудников, уронив и перепутав намного больше, чем похитил. У выпускающего редактора Зинаиды Брюмель украли флакон лака «Прелесть», у обозревателя Петра Неклюдова стакан с подстаканником, а у спецкора Уколова — три яблока. Из кабинета главного редактора нежданный гость унёс пишущую машинку со сломанной кареткой.

Также неизвестный обнаружил в чьем-то столе бутылку армянского коньяка. Версию, что вор принёс алкоголь с собой, отмели, как сомнительную, однако во владении спиртным никто из работников редакции не признался.

Стакан с початой бутылкой и огрызками от яблок обнаружили в фотолаборатории. Здесь злоумышленник устроил циничный пьяный загул.

Вор снял скатерть со стола заседаний в Ленинской комнате, и связал похищенное в огромный узел. Но переоценил свои силы и бросил всё прямо у порога в редакцию, попытавшись спрятать в кустах смородины.

Здесь узел и нашла Марина Подосинкина, которая появлялась в районке раньше всех.

Когда я подхожу к месту своей новой работы, редакция гудит, как растревоженный пчелиный улей. Весь творческий коллектив в полном составе стоит на улице. Здесь же, знакомые мне капитан Грибов и младлей Степанов.

Николай, с которым мы час назад виделись на пробежке, радуется мне и жмёт руку в духе «держи краба». Грибов ведёт себя строго, но тоже кивает, как знакомому.

Сотрудники редакции наперебой рассказывают милиции про нанесённый ущерб. Они взволнованы, и это понятно. Любая кража, это серьёзный шок. Посторонний и недобрый человек вторгся в личное пространство, трогал вещи, хватал их своими грязными ручищами, даже если потом оставил их на месте.

После этого люди чувствуют себя незащищёнными, словно подверглись физическому насилию. Одни компенсируют свой страх громким голосом и агрессивной жестикуляцией, другие испуганы и подавлены.

— Что ещё пропало, граждане?

— Подстаканник пропал. Наградной! За двадцать лет трудовой деятельности!

— Вот негодяй, на святое покусился.

— Да вот же он, подстаканник ваш!

— Вот сволочь!

— Ой, и ложечка моя нашлась!

Подосинкина сидит на ступеньке крыльца. Энергии в ней, как в марионетке, которой обрезали все верёвочки. Слишком часто в последнее время на её хрупкие плечи обрушиваются удары судьбы.

Вокруг редакции собирается толпа. Народу скучно, а это даже интереснее, чем футбол по радио. Версии выдвигают две. В одной фигурирует беглый заключённый, из колонии, которая находится в соседнем районе. В другой, некий турист, отбившийся от группы в поисках алкоголя. Поверить в то, что подобное мог провернуть кто-то из местных, общественность не может.

Все местные жители отличались кристальной честностью, а ещё знали, что в редакции совсем нечего брать. Пришлый же мог принять приземистое здание в темноте за продовольственный магазин. Зачем ночью лезть в продовольственный, не уточнялось. И так понятно, что за водкой.

— Получается, ничего не пропало? — подводит итог Грибов.

— Да…

— Вроде всё на месте…

— Яблоки мои пропали, одни огрызки остались! — Уколов сверкает стёклами очков.

Грибов с облегчением захлопывает папку. «На „нет“ и суда нет», читается у него на лице.

— Минуту, товарищ капитан, — говорю. — кое-что посмотреть надо.

— Где посмотреть? — капитан идёт за мной.

Веду его в лабораторию. За мной, чуть ли не наступая на пятки, идёт Подосинкина. Следом все остальные.

— Коробка была, — показываю в угол комнаты, — большая, картонная. С аппаратурой.

— С какой аппаратурой? — капитан похож на охотничьего пса, взявшего след.

— Какая коробка?! — у няши округляются глаза. — Альберт, что ты несёшь?!

— Марина Викторовна, — подчеркнуто, соблюдаю субординацию, — вы сами сказали, что тысячу лет сюда не заглядывали. Вчера тут вся комната была завалена хламом. Вот под ним коробка и нашлась.

— Молодой человек, а вы тут чем занимаетесь? — уточняет Грибов.

— Так он фотограф! — радостно вклинивается Степанов, — работает он тут!

— Стажёр, — уточняю, — оформляюсь в штат, а вчера, как раз делал уборку в лаборатории. Коллеги, вот, помогали…

Коллеги, которые палец о палец не ударили, дружно кивают головами.

— И что за оборудование? — Грибов не даёт сбить себя с толку.

— Я не разбирался, — говорю, — там кювета сверху лежала, ну, ванночка для фотографий. А что под ней, я не посмотрел. Устал вчера очень, столько хлама перетаскал. Решил сегодня разобраться. А тут такое…

— Товарищ главный редактор, неужели вы не знаете, что за техника была в лаборатории?

Няша хмурится. На её лобик набегает складочка.

— Я не видела там никакой коробки, — сообщает она.

— Фотографа в редакции уже пять лет нет, — встреваю, — мне сам товарищ Молчанов сказал про это. Лаборатория не нужна была, может, она эти годы, так и стояла закрытая. Откуда Марине Викторовне знать, что там под хламом. А я раскопал на свою голову. Теперь работать не на чем!

— То есть, что-то украли, но что — непонятно, — хмурится Грибов. Прямо кот в мешке.

— Кот в коробке! — веселюсь я.

— Альберт, ты уверен?! — Марина злится.

Ей бы дело на тормозах спустить, с милицией попрощаться и перейти к работе. Может быть, вообще без протокола обошлись бы, ущерба-то нет. А я всю малину порчу.

— Мне вчера товарищ Комаров опись имущества показывал, — говорю. — И там в фотолаборатории куча всего. Жаль, что я не запомнил, что именно. Но ведь это не проблема, правда? Можно попросить его принести документ. Так и выясним, что пропало.

— Чушь какая-то, — говорит няша.

— Марина Викторовна, — говорит Грибов, — всё-таки нам придётся пройтись до отделения. Нужно будет выяснить некоторые моменты.

— Мне работать надо, — Подосинкина сердито стреляет взглядом в мою сторону, — а не бредни слушать.

— Николай, — распоряжается капитан, — попроси, пожалуйста, товарища Комарова прийти. И пусть ту самую опись прихватит.

— Я тоже пойду! — догоняю няшу, — я же единственный свидетель.

— Свидетель чего? — не сразу понимает Грибов.

— Свидетель оборудования.

Он оглядывает меня с ног до головы и хмыкает.

— Ну, пошли.

В отделении Грибов садится за пишущую машинку, но после пяти минут мучений, я предлагаю свою помощь, и он соглашается. Няша в нашем общении не участвует.

Товарищ Комаров входит в комнату принюхиваясь, словно ручная крыса в новую клетку. Он водит по сторонам своим длинным носом. Опасно здесь? Или есть чем поживиться? А, может, получится вогнать в недруга свои острые зубёнки?

— Здравствуйте! — улыбаюсь ему.

Ответственный товарищ кривится. В последнее время со мной связаны не самые приятные моменты в его биографии. Хотя лично ему я ничего плохого не делал. Денег попросил? Так не его, а государственных. И не для себя, а на хорошее дело.

— Сергей Игнатич, приветствую! — Комаров жмёт руку капитану, игнорируя остальных.

— Здравствуйте-здравствуйте.

Мне приходится освободить для капитана его кресло. Пользуясь моментом, усаживаюсь рядом, так что Комаров и няша оказываются у нас, как под перекрёстным допросом.

— Серьёзный ущерб нанесён? — Комаров сердито зыркает на няшу.

— Это и пытаемся выяснить, — объясняет Грибов, — вот Альберт говорит, у вас список имущества редакции есть.

— Вы мне вчера показывали, — говорю, — ещё предлагали поискать получше… Я и поискал.

Своим крысиным инстинктом Комаров чует подвох, но пока не понимает, в чём он.

— Что поискал? — щурит он глазки.

— Имущество. В лаборатории. Большая такая картонная коробка. Уверен, что в ней всё было в точности, как вы сказали, — говорю медленно, буквально по слогам, чтобы до Комарова дошло каждое слово, — жаль, что я внутри не рассмотрел. А сегодня ночью украли её. Вот товарищу капитану список нужен, чтобы знать, что искать. Тот самый, который вы мне показывали.

— Как украли?! — Комаров таращит глаза.

— Влез какой-то негодяй, — говорит Грибов, — представляте, ничего не взял, а оборудование упёр.

Глазки у Комарова бегают. Он не хуже меня знает, что никакой аппаратуры в редакции не было. Понятия не имею, кто и когда приделал к ней ноги. Бывший фотограф взял себе как премию к увольнению. Бывший главный редактор допустил расхищение фондов, или сам товарищ Комаров приложил руку к загадочному исчезновению.

То ли Подосинкина сама поставила подпись по наивности и невнимательности. То ли закорючка на бумаге не имеет к ней никакого отношения, и её дорисовали другой рукой.

Оборудования нет, а няша-редактор есть. Никто не стал бы выяснять, куда оно на самом деле пропало. Разбазаривание. Халатность. Виноватый под рукой. Белокурая редакторша должна была стать «козочкой отпущения», если вдруг вопрос всплывёт.

Теперь к делу подключается милиция. А вдруг будет копать? А вдруг что-то найдёт? Пользы от этого товарищу Комарову никакой, а вот вред может и появиться.

— Есть надежда что-то отыскать? — небрежно интересуется Комаров, — такие дела быстро раскрываются?

— Обнадёживать не буду, — вздыхает Грибов, — опросим людей… снимем отпечатки пальцев с рамы и со стакана… отправим ориентировки в комиссионные магазины. Если техника на балансе, то должен быть инвентарный номер. Его не так легко свести. Проверим… уточним…

— Парень ошибся, — решается Комаров, — не было там никакой техники. Хлам один. Всю технику из фотолаборатории списали.

— А опись? — удивляется Грибов.

— Это и был акт списания, — юлит Комаров, — я вчера на заголовок не посмотрел. После уже обратил внимание, но парень умчался уже. Эх, молодёжь!

— То есть списали и не выкинули? — уточняю.

— Именно! — радуется Комаров. — Поэтому товарищ Молчанов и отдал распоряжение о покупке нового оборудования. Зачем бы покупать новое, если было старое?!

— Логично, — хмыкает капитан. — Значит, ничего не пропало?

— Значит, нет, — я опережаю Комарова, — кто-то просто мусор за нас вынес.

На лице у милиционера явное облегчение. Сразу такую кучу дел с плеч.

— Ну, тогда не смею вас больше отвлекать от дел, — говорит он. — Марина Викторовна!

Подосинкина замирает в дверях.

— Вы проследите за сотрудниками, — напутствует Грибов, — пусть они окна за собой закрывают. А то в следующий раз Вас украдёт кто-нибудь, а они не заметят.

При этих словах младлей Степанов неожиданно краснеет, как рак.

— Нам надо поговорить, — заявляет Подосинкина, едва мы выходим из отделения.

— Пошли, — я разворачиваюсь и шагаю в сторону речки.

Мне при этом разговоре свидетели не нужны. Няша топает за мной и упрямо молчит. Мы подходим к мосту. Слева от него красивая лодочная пристань с деревянными перилами. По случаю раннего часа, здесь пусто.

— Альберт, — ноздри точёного носика Подосинкиной раздуваются от гнева, — скажи честно, ты что, действительно что — то украл?!

— Ни в коем случае, — ухмыляюсь, — всё украдено до нас!

Эта фраза из старого фильма и подала мне идею. Вчера, когда Комаров достал бумагу, я понял, что Подосинкину хотят подставить.

Хотя она уже исчерпала лимит спасения своей прекрасной попы от жизненных невзгод, я решил «вписаться» ещё один раз. Няша полностью устраивала меня как главный редактор. Ждать, пока назначат нового, означало терять кучу времени. И не факт, что я с ним сработаюсь. А вот с блондинкой — наверняка.

Плюс, вопрос с оборудованием зависнет тоже на неопределённый период. Было заманчиво получить деньги обратно, а техникой продолжать пользоваться. Только Комаров этому отчаянно сопротивлялся.

Вчера, после визита в райком, я вернулся в редакцию. Заглянул в лабораторию и поднял шпингалеты на обоих оконных фрамугах. После провернул в замке ключ туда и обратно и оставил с чистой совестью на гвоздике.

Ночной Берёзов был тёмным и безлюдным. Я дождался трёх часов, потом залез в окно лаборатории. Свою «добычу» я набирал наугад, а с коньяком и яблоками просто повезло. На всякий случай я закрыл окно, через которое проник внутрь, и вместо этого распахнул створки в комнате, где стояли четыре рабочих стола.

Больше всего я боялся, что кто-нибудь хозяйственный прихватит узел с «добычей», пока его не найдёт няша. Но всё обошлось, или законопослушность местных оказалась на высоте.

Утром я как ни в чём не бывало, пошёл бегать. На место преступления я прибыл, когда расследование шло полным ходом.

— Что значит, «до нас», — возмущается няша, — прекрати дурачиться!

— «Дурачиться»?! — я двигаюсь на неё, так что блондинка упирается попой в перила, — Мне вчера Комаров показал опись имущества с ТВОЕЙ подписью. Там техники рублей на триста. Это ты дура, раз поставила свою подпись за оборудование, которого нет.

— Не смей…

— Дура… дура… дура… — тычу в неё пальцем при каждом слове, — ты не врубаешься?! Это хищение социалистического имущества! Уголовная статья! Ты хотела лет на пять на север съездить?! Репортажи о сибирских соснах писать?!

Подосинкина белеет как полотно.

— Я не помню никакой описи, — лепечет она, — когда приехала работать, я много что подписывала… я же не знала ничего… мне никто не объяснил…

— Ты же взрослая девочка, Марина, — говорю с ней не как подросток, а как тридцатилетний мужик, — красивая, умная… Какого хрена тебя всё время приходится спасать?!

— Так ты сделал это ради меня?! — глаза у няши на мокром месте.

— Нет, конечно, — отвечаю, — никто ничего не делал. Я всю ночь спал дома в своей кровати. И ты — тоже. В смысле, в своей спала. Не в моей.

Подосинкина улыбается сквозь слёзы и вдруг порывисто прижимается ко мне всем телом.

Мои ладони сами собой ложатся ей на попку. Они гладят упругие ягодицы. Блондинка вздрагивает и жмётся ко мне ещё сильнее. Её губы пахнут земляникой. Такой чистый и нежный запах, словно целуешь не обычного человека, а лесную нимфу.

Тело дико реагирует в ответ. Гормоны бушуют, заглушая любые попытки разума пробиться на волю. Чувствую телом её упругую грудь.

Понимаю, что сейчас в порыве благодарности и страсти, я могу поиметь её прямо здесь. Ну, разве что, отведу в сторонку, чтобы прохожие советами не мешали.

Разверну, приспущу трусики и возьму с комсомолки компенсацию за моральный ущерб натурой.

Пытаюсь соображать из последних сил. Подосинкина, это абсолютно разрушительное существо. Идеальный шторм в женском обличии. Настоящая обезьяна с гранатой. Сегодня она отдастся мне со всем прилежанием, а завтра решит, что я ей грязно воспользовался.

Колоссальным усилием воли открываюсь от блондинки.

— Нельзя, — шепчу ей. — раньше надо было думать, Марина. Раньше было можно, а теперь нельзя.

— Почему-у? — капризничает она, не принимая мои слова всерьёз.

— Ты начальница, а я подчинённый, — поясняю, — как нам после этого работать вместе? Решат, что я свою должность через постель получил, как на загнивающем западе.

А еще ты будешь следить за каждым моим шагом, и если что-то не понравится, со свету сживёшь, думаю про себя. Одну сцену ревности я уже видел, и повторения не хочу. Иметь отношения с начальницей, это хуже, чем жениться. Особенно с такой эмоционально неустойчивой. Шаг влево, шаг вправо — попытка к бегству.

— Но ты мне будешь должна, — шепчу ей на ухо.

— Что должна? — не отказывается Подосинкина.

— Как что? Фотосессию, конечно.

Проводив Подосинкину до редакции, я первым делом, направляюсь к Комарову. Пожинать плоды победы следует немедленно.

— Павел Викентич? — стучусь в знакомую дверь.

Я ожидаю вопросов, придирок, разоблачений. Комаров, как никто другой в курсе, что никакое оборудование украсть не могли. Более того, если он не полный дурак, то уже сложил два и два и понял, что всё это устроил я.

Но Комаров умеет держать удар. Он даже выдавливает из себя улыбку. Затем берёт у меня чеки на аппаратуру, пишет от руки сопроводительную записку и отправляет меня с ней в бухгалтерию.

Молодящаяся дама лет тридцати внимательно оглядывает меня с ног, до головы.

— Молодой человек, вы что, волшебник? — эффектно округляя губы спрашивает она.

— Игорь Кио, — соглашаюсь, — а что? Вам достать кролика из шляпы?

— Девочки, посмотрите на него!

Из смежной комнаты выглядывают две «девочки», ровесницы первой. В своём боевом макияже с ярко-голубыми тенями они кажутся мне близняшками. Только одна с чёрными волосами, а вторая с рыжими.

— Он из Комарова деньги вытянул!

«Девочки» округляют глаза в показном ужасе.

— Катя, точно? Ты ничего не путаешь!

— Подпись егойная стоит! — торжествует Катя.

— А это редкое явление? — уточняю.

— Да у него зимой снега не выпросишь, — откровенничает Катя, — бывает, по два месяца счета лежат без оплаты, потому что визы нет. Ты как его победил, герой?

Бухгалтершам скучно. Чай выпит. Обед прошёл, до конца рабочего дня ещё далеко. Квартальный отчёт почти через месяц. А люди они — полезные. Бухгалтерия — это главный рассадник сплетен. После секретарш, конечно.

— Есть у меня одна особенность, — наклоняюсь к даме поближе, — никто мне отказать ни в чём не может. Прямо сам не знаю, что с этим делать. Сам себя боюсь.

Вся бухгалтерия грохает смехом.

— Смотри, Катюха, попросит тебя чего, — хихикает рыжая, — а потом объясняй мужу, чего там у него на лбу проклёвывается.

— Нафига тебе теперь муж? — вторит черноволосая, — гляди какой к тебе пришёл. Молодой, да богатый.

— Да ну вас, дуры, — краснеет Катя. — Вот, распишитесь, молодой человек.

Действительно, богатый. Передо мной на столе лежит почти сто советских рублей. Больше, чем зарплата матери.

— Весело у вас, девушки, — говорю дипломатично, — в следующий раз я вам конфет принесу.

— Мы ириски любим, — отвечает за всех рыжая, — Кис-кис.

— Я запомню.

Возвращаюсь к Комарову.

— Чего тебе?! — не выдерживает он.

Довёл я человека. А думал — непрошибаемый.

— Фотоаппарат, — говорю. — Всё то, что сейчас куплено, бесполезно без фотоаппарата. Получается, что? Деньги потрачены. Отдачи нет. Товарищ Молчанов с нас спросит. Что мы ему ответим?!

— У тебя же есть, — вспоминает Комаров. — На что ты эту «комсомолку» снимал?

— Во-первых, он не мой, — говорю, — а Митрича. Во вторых на него нельзя репортажи снимать. Я на подготовку каждого кадра по пять минут трачу. Все люди разбегутся, пока я готовиться буду. Вспышка нужна ещё. Без неё в помещении снимать вообще не вариант… штатив…

— Утомил ты меня, Ветров, — вздыхает Комаров, — вот просто до крайности. На хрена ты вообще на мою голову свалился?

Я смотрю на него, и никак не могу сделать для себя вывод. То ли он мошенник и коррупционер, то ли просто хитрый и жадный карьерист.

— Ты сегодня сто рублей наличными получил?

— Почти сто, — киваю.

— Копейки не в счёт, — отмахивается он. — Не вздумай эти деньги тратить. Крутись как хочешь, а на эти сто рублей покупай всё, что тебе нужно. Через месяц я тебе снова всё по чекам закрою, — уточнил Комаров, видя, что я готов возразить, — Не раньше. Денег нет. И чтобы на этой неделе чтобы твои фото были в районке, понял? Чтобы товарищ Молчанов на деле увидел, что его распоряжение выполнено.

— Маловато времени, — прикидываю, — а если не успею?

— Со свету тебя сживу, — показывает зубы Комаров. — Думаешь, не найду на тебя управу? Думаешь, я не в курсе, как ты резвишься?

— Да чего вы кипятитесь, Павел Викентич? — вскакиваю, — вы главное деньги через месяц верните. А я всё сделаю.

— Вали уже отсюда, Ветров, — хмурится Комаров, — надеюсь не видеть тебя как можно дольше.

Честно говоря, я даже не надеялся на такой исход. Думал, что придётся его раскачивать. Потом ехать с ним в Белоколодецк. Упрашивать его там купить то, что мне нужно, а не очередной хлам.

Это в случае если бы меня вообще взяли бы с собой. А то привёз бы ответственный товарищ какое-нибудь чудо техники, которое ему в магазине всучили, и разбирайся потом с этим как хочешь.

Мне даже представить сложно, что кто-то может выдать семнадцатилетнему пацану такой вот карт-бланш.

Иди и покупай что хочешь. Хотя с бюрократической стороны всё идеально. Деньги мои. Фотоаппарат покупаю сам. Если что-то пойдёт не так, это будут мои личные проблемы.

Ну а если я справлюсь с задачей и выдам «на-гора» фотографии в свежий номер, то Комаров перед начальством «весь в белом». А дальше с деньгами и потянуть можно. «Свежий номер», это, между прочим, вторник. Сегодня уже среда, осталось меньше недели.

Легко сказать: купи фотоаппарат! А какой? Я в технике этой эпохи разбираюсь на уровне: «красивый, тяжёлый и прикольно блестит».

Как удобно было в наше время. Зашёл в интернет, почитал обзоры, посмотрел видосы, сделал выводы. А сейчас, что делать? Куда идти и у кого спрашивать? Митрич в этом деле мне точно не советчик. Едва ли он следит за трендами.

Так что я направляюсь в единственный доступный источник знаний. В библиотеку.

Подшивка журналов «Советское фото» немного приоткрывает мне глаза. В рубрике «Техника фотографии» есть вполне приличные обзоры. А в одном из номеров я натыкаюсь даже на самую настоящую рекламу немецких фотоаппаратов «Практика».

Ну, до них мне точно как до Китая раком. Что-то в областном ЦУМе я таких аппаратов не видел. Да и не позволит мне никто покупать подобное на казённые деньги. Там явно не одной сотней рублей пахнет.

«Зоркие» и прочие «дальномеры» я отметаю сразу. Попробовал на ФЭДе, не понравилось. Такое чувство, что из артиллерийского орудия прицеливаюсь. Только зеркалки.

Среднеформатные камеры вроде «Любителя» тоже не подходят. Хотя это техника считается профессиональной, но с репортёрскими задачами совершенно «не бьётся». Она тяжёлая и громоздкая. Да и плёнку для него не укупишь.

Среди зеркалок царят и конкурируют две марки. «Зенит» и «Киев». Прямо как в наши дни Кенон и Никон. Наверняка у каждой есть свои фанаты и хейтеры, которые ожесточённо ломают копья друг с другом. Только не на форумах, а очно. За кружкой «жигулёвского», например.

Оба советских бренда активно не дружат. У них даже объективы друг к другу не подходят! Облизываюсь на Киев-15. По описанию, для своего времени это бомба. Настоящий автомат с полностью интегрированным качественным экспонометром. Прикидываю цену и закатываю себе губу. Стоить такая штука должна не меньше самолёта. Ну хотя бы кукурузника.

Зениты поражают количеством модификаций. К примеру, «Зенит-Электро», про который я никогда не слышал. При этом технологически отстают от «Киева» на несколько лет. «Зенит-TTL» который кажется по описанию аналогом «Киева-15» существует только на уровне прототипа. В общем, надо думать, и при этом втиснуться в имеющийся бюджет.

Планирую на завтра поездку в Белоколодецк, а остаток дня посвящаю переезду. Митрич радуется моему назначению, словно я его родной внук. Может в этом есть и корысть. Теперь я точно не претендую на его рабочее место. Но мне всё равно приятно.

Прихватив с собой увесистый бадик, старый фотограф доходит со мной до редакции. Здесь его знают и уважают. Моя репутация в коллективе сразу вырастает на несколько пунктов.

Митрич хозяйски осматривает лабораторию.

— Окно они нахрена тут сделали? Черти криворукие!

— Планировка такая, наверное, — пожимаю плечами.

— Трудно было заложить или заколотить чем-нибудь? Проявочная с окном, это как гадюку себе в штаны засунуть!

— Так занавесить можно?

— Гляди! — Митрич щёлкает выключателем.

Сначала мне кажется, что мы оказались в полной темноте. Потом мрак отступает. Я вижу свои руки, только очертания и то, как я ими двигаю. Тёмная фигура рядом со мной — Митрич. Тонкие струйки света сочатся из за штор и вдоль дверного проёма.

— Видел?! — торжествует фотограф, — кабздец твоей плёнке, студент. Ей много света не надо. Этого в самый раз.

Митрич меня озадачил. Я думал, с лабораторией всё будет проще. Пришёл, расставил приборы и начал работать.

— Плёнки можно и в специальной камере проявлять? — говорю, — я в журнале видел.

«Советское фото» оказался кладезем самых разнообразных знаний.

— Снимки ты тоже в камере будешь печатать? — отвечает Митрич. — То, что при красной лампе засветки не видно, не значит, что её нет.

— И что делать?

— Светоизоляцию нормальную, вот что! — кипятится Митрич. — Поговори с этой цацой, могу ли я тут всё правильно сделать?

Подосинкину, он, почему-то недолюбливает. Я быстро решаю все организационные вопросы. Няша кивает, даже особо меня не слушая. Только смотрит внимательно и задумчиво. Подчеркнуто игнорирую её взгляд и возвращаюсь к деду.

Тот уходит к себе, а потом приволакивает в редакцию несколько листов плотного картона, ведёрко клея ПВА и ещё кучу разного, по мелочи.

Митрич открывает внутреннюю раму, а на внешнюю обойными гвоздями с большими шляпками прибивает картон.

— Нехрен тебе на улицу пялиться, — комментирует он.

Я не спорю.

Все щели он проклеивает тонкой бумажной лентой. Я такую помню по раннему детству. Ей заклеивали на зиму фрамуги в те времена, когда все их не заменили на пластик.

— Степан Дмитрич, форточку оставьте!

— Гляди-кась, на него, нежный какой, — веселится дед. Обойдёшься.

Полотно двери он обивает по краям полоской кожи с плотным ворсом, похожей на овчину. Она плотно прилегает к косяку и не даёт никаких зазоров.

— Ну вот! — Митрич выключает свет, — Хорошо сделали! Комар хер не просунет!

Темнота абсолютная. Глухая. Чернильная. Щёлк обратно! Свет бьёт по глазам, аж слёзы выступают.

— Степан Дмитрич, спасибо!

— Спасибо не булькает, — ухмыляется дед. — Пошли, хлам твой перетащим.

Напоследок он выдаёт мне пару кювет и отличный красный фонарь. В подарок.

— Ты только заходи теперь, — Митрич украдкой смахивает слезинку, — не забывай старика.

Провозились с ним до темноты. Дома пытаюсь повторить физику. Она будет следующим экзаменом.

Просыпаюсь глубокой ночью. Щека на учебнике. На часах два. Прошлую ночь я практически не спал. Вместе с учебником переползаю к себе в летнюю кухню. Кладу «Физику» под подушку. Может быть, хоть так что-то впитается.

Ко многому я успеваю привыкнуть в советской действительности, но к электричкам ещё нет. Пять часов в пути — время, которое просрано совершенно бездарно. Ни музыку не послушать, ни книгу не почитать. В этот раз толпа прижимает меня к стенке вагона, и я даже успеваю покемарить часа полтора.

Поезд идёт рывками. Станция. Короткий разгон, замедление, станция. И никто, сука, не сходит на этих станциях. Все только трамбуются и трамбуются.

На вокзале в Белоколодецке специально смотрю, нет ли сегодня поезда «Адлер-Гомель». Гонять чаи с проводницей куда приятнее, чем висеть как прибалтийский шпрот.

Поезда нет, а последняя электричка уходит в 15.40. На часах уже полдень, так что надо двигаться поскорее. Транспортные маршруты я изучил в прошлый приезд, и сейчас уверенно сажусь в троллейбус.

— Девушка, — говорю, — за проезд передайте, пожалуйста.

И пять копеек протягиваю. Выучил в прошлый раз, как это делается.

— Молодой человек, с дуба рухнули?! — отвечает «девушка» лет пятидесяти. — Талончики купите.

Как в нашей стране тяжело с обращениями к женскому полу. Вот во Франции назови любую «мадмуазель» и не ошибёшься. Разве что муж стоит рядом, и тогда даме с огорчением придётся признать, что она всё-таки «мадам». Но такие случаи происходят крайне редко.

У нас же от бесполого «товарищ» веет партсобранием, от «гражданочка» милицейским протоколом. «Сударыня» морально устарела и обратно так и не прижилась, а на «женщину» обижаются все, независимо от возраста. Вот и хотят все в «девушках» превращаясь потом сразу в «бабуль».

От слова «талоны» для меня веет тоскливыми девяностыми, когда по ним продавалось всё — от сахара до водки.

Оказывается, троллейбус оплачивается совсем не так, как автобус. Нужно сначала покупать талоны у водителя или в киосках «Союзпечати». Затем запихивать их в компостер и пробивать дырочки, которые подтверждают, что поездка оплачена. По какой-то причине я это начисто забыл.

Протягиваю суровой кондукторше рубль. Не хватало ещё спрашивать «сколько стоит проезд». Ещё в психушку загребут от такого вопроса.

Получаю семьдесят копеек сдачи и книжицу с зелёными билетиками, один из которых украшаю затейливым дырчатым узором.

Пока вожусь со всем этим, едва не пропускаю остановку. Мне везёт и знакомый «книголюб» оказывается на месте. Но сразу к нему не подхожу, залипаю возле музыкантов.

Возле бордюра все также расставлены грампластинки фирмы «Мелодия» с разной иностранщиной. Рядом на асфальте стоит полиэтиленовый пакет с изображением «ковбоя Мальборо», вещь невероятной по нем временам крутизны.

В нём хранятся остальные диски, которые не выставили напоказ. Рядом скромная матерчатая коричневая сумка. Из неё при мне достают компакт-кассеты.

Продавцов трое. Два парня в джинсах-клёш, причём в фирме. На одном Ли Купер, на втором Монтана. Волосы до плеч, усики. У одного на плече магнитофон «Романтик».

Прямо попой на бордюре сидит красивая девушка в круглых зеркальных очках как у Леннона, в джинсах и босиком. Хиппует клюшка.

«The lunatic is on the grass…» — мурлыкает из динамика Пинк Флойд.

Рисковые ребята. За эту группу можно из комсомола вылететь или даже с работы.

«Тех, кто слушает Пинк Флойд — гнать поганою метлой!».

Или я во времени путаюсь? Гонения на них начались после Афганистана. А сейчас, может, и нормально всё. Очередные певцы протестуют против империализма и милитаризма.

Дома у меня была неплохая фонотека. За потоком дел не думаю об этом, но сейчас испытываю настоящую ломку без хорошей музыки.

«Книголюб» глядит на мой рюкзак, словно он хороший мальчик, а я Дед Мороз. Мы идём в ту же рюмочную. Вижу, как за соседним столиком торгуются ещё два библиофила.

«Туманность Андромеды» оказывается не самым выгодным вложением.

— Недавно переиздавали, — говорит «книголюб», — много копий гуляет.

Но свои деньги я отбиваю с прибылью. Купил за полтора рубля, отдал за три.

Двухтомник Блока приводит Сергея в восторг. Он выкупает оба по двадцать рублей. Потратив чуть больше десятки, я зарабатываю полтинник. Неплохая норма прибыли.

Заодно прошу бывшего доцента помочь с приобретением алкоголя. Универсальной валюты и подарочного фонда, доступ к которому мне до восемнадцати лет закрыт. Идём до ближайшего гастронома. По пути он рассказывает:

— Серебряный век расхватывают как горячие пирожки. Слышал Вознесенского?

«Книголюб» читает с выражением. Себя он тоже чувствует причастным к великому делу. Несёт печатное слово страждущим.

Киваю с умным видом.

— А что ещё лучше всего берут?

— Детективы советские, Вайнеров, Юлиана Семёнова. Зарубежную фантастику, та вообще бриллиант!

Заходим в винный отдел. Среди рядов с коньяком и бальзамами вижу необычную бутылку с импортной надписью.

— А это что?!

— Это ром, — говорит бывший доцент самым обыденным голосом. — Кубинский. Брать не советую, от него потом на утро башка раскалывается.

Ещё бы, дурила ты провинциальный. Кто ж его чистым пьёт? Его в коктейли надо.

Закупаюсь основательно. Две бутылки рома, две фляжки коньяка, и ещё бутылка водки «Русская». Отдаю её Сергею, тем самым закрепляя нашу дружбу.

— Ты приезжай в любое время! — «книголюб» эмоционально машет руками, — я тебя никогда не обману. Если не застанешь на месте, звони! Сейчас я тебе телефон напишу. Я или тут, или дома. Больше нигде не бываю.

Сергей лезет в карман в поисках блокнота. Эта задержка нас спасает. По улице проносится один из музыкантов. Магнитофон он тащит под мышкой.

— Атас, облава! — кричит он «книголюбу».

Глаза у того в ужасе начинают метаться. Я дёргаю его за рукав.

— Успокойся, блин! Мы просто прохожие. — бормочу ему углом рта.

Сергей трясётся, но идёт ровно. Мы выходим с ним на площадь. Чуть в стороне стоит ментовский УАЗик. Возле него товарищи в форме беседуют с одним из «книголюбов» и с хиппующей тёлкой. Неудобно, наверное, босиком бегать, вот и попалась.

Разговор идет на повышенных тонах, и при нас их загружают в «собачник», где возят задержанных. Ещё двое служителей закона обшаривают окрестности, заглядывая под лавочки и даже в урны.

Мой деловой партнёр не выдерживает и сворачивает в один из переулков. Рискованный манёвр, но ему везёт и скоро он скрывается за домами.

Боятся мне нечего. У меня на руках ни книжек, ни кассет. Алкоголь есть, но его только покупать нельзя. Про то, что носить в рюкзаке, ничего в законах не сказано. Если что, скажу, что от одной родни для другой везу подарки.

Дохожу до края площади. Здесь ряд невысокого кустарника растёт так плотно, что создаёт живую изгородь. И вот под одним из кустов я вижу тряпичную коричневую сумку. Не замедляя шаг, я подхватываю её и быстро иду прочь.

Сумка жжёт руки. Кажется, что каждый взгляд на площади устремлён мне в затылок, а матерчатые ручки натурально нагрелись до красноты. Хочется бросить её. И тут же бежать, не разбирая дороги.

Тяжело жить с мудрыми мозгами и с подростковыми гормонами. Сколько раз я проходил в места, где быть мне не положено, просто делая «морду тяпкой». Уверенность в себе, плюс импровизация, и ты уже на закрытых вечеринках, охраняемых территориях и в частных владениях, где бывают важные для карьеры люди или интересные для съёмок сюжеты.

А здесь — уши горят, по спине мурашки. Йогой, что ли, заняться, чтобы самообладание вырабатывать?

Заставляю себя, наоборот, замедлить шаг. Я иду домой из магазина. Картошку купил. Сумка тяжёлая.

Сворачиваю за угол, и тут же ныряю в один из дворов. Все подъезды открыты. Ни стальных дверей, ни домофонов. Захожу в первую попавшуюся дверь. На первом этаже под лестницей стоит детская коляска и пара велосипедов. Нет, не пристёгнутые на замок и не привязанные цепями. Поразительная беспечность. На стене «Витя+Оля=ЛЮБОВЬ» и тут же «Оля шлюха». Любовный треугольник в двух строчках.

Поднимаюсь на первый лестничный пролёт и только тут заглядываю внутрь. Естественно — кассеты. Много. Если барыги просили за кассету с записью десять рублей, то в сумке их не меньше, чем на пять сотен.

Вытаскиваю одну. Самая популярная, она же единственная марка МК-60, что означает «магнитофонная кассета длительностью в шестьдесят минут». Внутри аккуратные вкладыши с названиями групп и песен, написанные от руки каллиграфическим почерком. «Deep Purple. Machine Head».

Проглядываю ещё несколько. Больше всего зарубежного рока, но есть и попсовые «Абба», «Бони М» и «Арабески».

Сомневаюсь, что за владение подобными записями будут преследовать. Одно дело — на дискотеках крутить, и другое, просто иметь у себя. А вот за незаконную торговлю могут прихватить. Судя по царившей на площади панике, весьма неприятно.

Сумку никто из постовых не видел, но я всё равно волнуюсь. Если в милиции не дураки, то вполне могли пустить своего человека на разведку. Не зря они потом окрестности шмонали. Так что находку лучше не светить. Распускаю завязку верного рюкзака и перегружаю её целиком внутрь. Маскировка — сотый уровень.

С грузом за спиной выглядываю на площадь. Там до сих пор пасутся хранители правопорядка. Подождать бы, но времени у меня в обрез. Надо в ЦУМ, а потом ещё на электричку успеть.

Так что, изрядно отяжелев, снова иду к троллейбусу. На этот раз у ЦУМа очередей нет, и я попадаю внутрь без происшествий. В фотоотделе малолюдно. Не первой необходимости товары.

Молоденькая продавщица очень гордится собой. Ей поручили не какие-нибудь подштанники, а интеллектуальные товары. Совет у неё спрашивать не стоит. Но улыбается она очень мило.

— Вот, рекомендую, — говорит девушка, — Смена 8М. Прекрасный выбор для начинающего.

— Я не начинающий, — знаю, что разговор бессмысленный, но всё равно в него вступаю. Наверное, я тщеславный. — Я в газете работаю. Фотокорреспондентом.

— О-о-о, — она оглядывает меня снова.

Моя внешность в её глазах не совсем соотвествует содержанию. Но уверенный тон делает своё дело.

— Тогда вам подойдёт что-то такое, — она достаёт из витрины основательный Киев-10.

Аппарат мне подойдёт. Я уже облизывался на него в ту самую первую съёмку возле школы. Он, конечно, уступает нынешнему флагману, Киеву-15.

Оба могут устанавливать экспозицию автоматически. Это полезно для репортажной съёмки. Я даже не осуждаю коллегу-алкоголика из «Знамени Ильича». В автомате нет ничего плохого. Главное, не отключать собственную голову. Тогда в сложной ситуации ты можешь перейти на ручное управление.

Дьявол, как говорится, в деталях. У «десятой» модели экспонометр измеряет освещение на самом фотоаппарате. Что также полезно, как искать ключи под фонарём, а не там, где их потерял. В «пятнадцатой» освещённость измеряется на самой модели или другом объекте съёмок прямо через объектив. Такая экспозиция значительно точнее.

Тот же принцип действия применяется и на моём экспонометре. Потому он такой дорогой.

В остальном аппарат действительно крутой и, безусловно, лучший в магазине. Мне он подходит. Не подходит цена. Больше трёхсот рублей.

«Не по Сеньке шапка».

К тому же такой аппарат для начинающего фотографа — чистое пижонство. В плёночной фотографии я ещё плаваю, и мне не стыдно это сознавать. Нужен навык для того, чтобы понять, чего я вообще хочу от своего аппарата.

Дурак считает, что знает всё. Умный учится всю жизнь, я сейчас в положении «умного дурака», который знает много, но плавает в самых основах.

— У меня бюджет ограничен, — с огорчением откладываю «Киев».

Улыбка девушки не погасает, как это случилось бы в новомодном бутике. Нищебродство для нашей эпохи всеобщего потреблятства— страшный грех. Наоборот, она становится шире. Продавщица искренне пытается мне помочь.

Может, играет роль загадочный ореол журналиста. Или она работает недавно, и ещё не успела натренировать на лице презрительную гримасу прожжённой работницы прилавка. А возможно, мне просто сегодня везёт.

— Вот очень популярная модель, — она так и говорит «модель», словно пиджак предлагает.

Протягивает мне «Зоркий-4». С тем же успехом я могу снимать на Митричев «ФЭД». Аппарат, конечно, подшаманили. Но фамильные черты заметны. Это, как с ВАЗовской «копейки» пересесть на «семёру». С виду, почти «Мерседес», а внутри… нестареющая классика.

В зеркальном фотоаппарате ты видишь свой кадр наглядно. Там, «пристрелявшись», можно даже глубину фокусного расстояния регулировать. Другими словами «размывать» фон на глаз, а не «по приборам».

— А ещё зеркалки у вас есть? — спрашиваю, — кроме Киева?

Смотрит на меня с сомнением, потом решается.

— Вообще-то, он отложен, но раз вы из газеты…

Аппарат на столе заставляет ёкнуть сердце. Воспоминание детства. Брутальный, как «УАЗ». Надёжный, как «Калашников». Зенит-Е. Самая массовая зеркалка Советского Союза. Да ещё и с объективом «Гелиос-44», отличным портретником.

— Сколько он стоит?

— Сто рублей ровно.

Товарищ Комаров при этих словах икнул, наверное. Надо же, с какой точностью ответственный работник всё рассчитал.

Сразу видно, что в СССР не было маркетинга. Иначе аппарат стоил бы 99 рублей, а не 100. Смеюсь про себя, а сам рассматриваю «Зенит». До «флагманов» он, конечно, недотягивает. Но для моих задач подходит оптимально.

Надёжный, качественный и понятный любому, кто хоть раз держал в руках камеру. Подходит и для репортажной съёмки, и для моих художественных изысков. Одним рычагом взводится затвор и перематывается плёнка, что в сравнении с дедовым ФЭДом уже ускоряет работу в разы. Зеркало, которое показывает объект постоянно. Да и на вес камера ощутимо легче «Киева», что при съёмке с рук тоже играет роль.

Да, что там говорить, слышал, такой был даже у Майкла Джексона. Теперь и у меня будет.

— Вы сказали, что фотожурналист? — с любопытством глядит на меня продавщица.

— Да, верно, — солидно отвечаю.

— У нас для журналистов вот такую модельку брали, — кокетничает она.

Опять эта «моделька». Откладываю без пяти минут купленный «Зенит». Передо мной кладут нечто любопытное. Напоминает фотоаппарат, как его рисуют дети. Ровный и чёткий прямоугольник, а в нём большой кружок объектива. Наверху никаких элементов управления, даже кнопки «спуск» нет. Что за зверь?

Смотрю на название и понимаю. Не зверь, а птица. «Сокол-2». Ещё одна передовая разработка советской инженерной мысли. Полный автомат, причём на основе отличного экспонометра. Вот они, три датчика на верхней части объектива. Японский электронный затвор. Пять программ управления выдержкой. Это значит, автомат предлагает не одну экспо-пару, а целых пять, подходящих по освещённости. Такая вот высокотехнологичная «мыльница» семидесятых годов разлива.

Не в обиду аппарату будет сказано. «Мыльница» не по внешнему сходству и не из за пластикового корпуса. С этим как раз всё хорошо. Корпус металлический, солидный.

Специальных навыков «Сокол» не требует. Понятно, почему его берут для журналистов-газетчиков. Достаточно на цель навести, расстояние выставить и на кнопочку нажать. Не нужно с собой специально обученного фотографа таскать. Любой справится.

С другой стороны, аппарат хороший. «Советское фото» пишет о нём с восторженным придыханием. Картинку даёт чёткую, контрастную. То, что надо для газеты. И денег у меня хватит, с учётом сегодняшней прибыли с книжек. «Сокол» стоит 145 рублей. Дороже «Зенита», между прочим.

«Что тебе ещё надо, собака?» — как говаривал Иван Васильевич в популярной комедии.

Такая камера сильно упростит мне репортёрскую жизнь. Вот только я не собираюсь задерживаться в районке надолго. Это ступенька, возможность заявить о себе и набить руку. Моя цель — художественное фото, а с «Соколом» про них придётся забыть. Так что возвращаюсь к «Зениту».

— Товарный чек выпишите, пожалуйста.

Заодно закупаюсь плёнкой. Беру 65-ю и 130-ю, на случай, если придётся снимать в помещении. Собираюсь купить вспышку, но испытваю культурный шок.

Выбранный мной компактный, и по-своему, изящный прибор работает исключительно от сети. Именно так. Берёшь штепсель и втыкаешь его в 220. И сидишь, как собачка на привязи.

К «портативным» вариантам прилагалась увесистая сумка-аккумулятор. Эпоха светодиодов, который кушают энергию не больше маковой росинки, ещё не наступила. Приборы прожорливы, основательны и увесисты. Качаться тебе надо, Алик, чтобы технику носить. Прям, как герой боевика: гантелю в руку, и держать. А то после часа съёмки хилые ручки отваливаться будут.

«Портативные» вспышки мне пока не по карману. Лишаться полностью оборотных средств не хочется. Так что набираю расходников, прощаюсь с погрустневшей продавщицей и снова еду на площадь.

Пусто. Ни музыкантов, ни «книголюбов», ни ментов. Нарочно кручусь на заветном месте. Никого. Нахрен я в это ввязался? Думал, помогу ребятам, сохраню их товар от конфискации. Выбью для себя бонусы для создания аудиоколлекции. А в итоге, получается, что украл.

Ладно, не украл, а взял покататься, — успокаиваю сам себя.

Электричка на обратном пути оказывается полупустой. Не торопятся люди из областного центра уезжать. Причём теперь процесс происходит в обратном порядке. На каждой станции люди выходят, а новые пассажиры не появляются.

Устраиваюсь у окна и всю дорогу читаю инструкцию к «Зениту».

«…Не повёртывайте без надобности спусковую кнопку во время спуска затвора…» Музыка, а не инструкция. А если будет «надобность», можно «повёртывать»?

Руки чешутся пустить камеру в дело. Был бы с собой рукав для зарядки катушек — не удержался бы. А так просто вскидываю «Зенит» и разглядываю мир вокруг себя через глазок видоискателя. Мной овладевает какое-то совершенно мальчишеское воодушевление.

Из десятка случайностей сложилось то, к чему я стремился. Я снова фотограф. У меня есть работа. Главное, в руках собственная камера. Понимаю, что без неё чувствовал себя не до конца полноценным.

— Алик, я усну сейчас, — издевается Николай, — я не умею так медленно бегать. Ещё немного, и мои ноги пустят корни и прирастут к земле. Ты до обеда ползти собираешься?

— Я физику всю ночь учил, — отбиваюсь.

Вру, конечно. На физику я потратил едва ли час.

— То-то я и гляжу, у тебя губищи, как у Патриса Лумумбы, — ржёт младлей, — с учебником целовался, небось.

Со скучной физики я вчера переключился на свою покупку. Вертел камеру в руках, привыкая к весу, к упругому спуску, к ощутимому удару зеркала внутри. Что-то в этой технике, тяжёлой, НАСТОЯЩЕЙ, резонировало с мальчишеской частью моей души.

После я взял готовые фотографии и пошёл к Лиходеевой. И взрослому сознанию и юношескому сердцу в этот вечер одинаково хотелось признания и оваций.

— Обалдеть! — говорит Лидка, — это что, правда я? Как в журнале…

— «Работница» или «Крестьянка»? — подкалываю.

— Да, наплевать! — заявляет Лида, — главное, чтобы я была на обложке. Ты можешь сделать так, чтобы я была на обложке?

— Для этого надо много работать, — говорю, — причём не только мне, но и тебе.

— Я сделаю всё, что скажешь, — отвечает Лиходеева, — всё-всё…

Смотрит при этом так, что беднягу Алика колотит дрожь. От её поцелуев отбиться уже не получается, да я и не слишком стараюсь. Заслужил. Уверен, мы зашли бы и дальше, если бы Лидкина мать поминутно не выглядывала в окошко.

— Ругается, — объясняет Лидка, — говорит, что на мои экзамены вся фабрика работает. Она думает, что весь мир можно за колбасу купить. Не хочу так жить. Славы хочу… Сцены… Поклонников. Чтобы восхищались все.

— ЛИ-ДА! — разносится в очередной раз на всю улицу, — С кем ты там зажимаешься, прошмандовка?! Вот я сейчас выйду! Счас обоих как тряпкой мокрой отхлестаю!

— Ты обещал! — совершенно безосновательно заявляет Лиходеева-младшая и основательно целует меня напоследок…

— Опять уснул! — Николай переворачивается лицом ко мне и бежит задом наперёд, — ты на тренировку сегодня придёшь? Я в прошлый раз полчаса прождал.

У меня на сегодня запланирован визит в Кадышев. Прошло два дня, и очаровательная Людмила Прокофьевна должна передать мне карту книжных сокровищ. Другие вопросы к ней тоже накопились. Отказывать Николаю тоже нельзя. Сам напросился, а теперь «заднюю» включил. Не по-пацански. Потерять уважение куда легче, чем его приобрести.

— Приду, — обещаю. — В пять, правильно?

— У райотдела, — кивает младлей. — Форма есть?

— Только та, что на мне.

— Ладно, разберёмся.

Подосинкина в редакции тоже первым делом обращает внимание на мои губы.

— Аллергия, — говорю, — страшное дело.

— Тогда идите домой, Ветров, — с подозрением щурится она, — примите «Димедрол» и отдыхайте.

О, советская медицина! О, добрая, неиспорченная наркоманами эпоха.

— Так это не заразно, — объясняю, — и мне не мешает никаким образом.

— Тогда иди в свою лабораторию — сурово заявляет няша, — и людей не пугай.

Она перепрыгивает с «ты» на «вы» с поразительной быстротой. Настоящая стихия. То солнышко, то дождик, то молния громыхнёт. Но я в такие игры тоже играть умею.

… Прекрасная синьора-синьорина… — беру стул и усаживаюсь прямо перед её столом, — ты для меня Мариночка-Марина…

Мурлычу себе под нос, уставившись наглым взглядом.

— Ветров! — не выдерживает она, — где ты набрался такой пошлости?!

— В электричке услышал, — отвечаю, — мужик какой-то пел, бородатый.

— Немедленно прекрати! — у няши розовеют щёчки.

— Марина, мне на съёмку надо! — добиваюсь, наконец, её полного внимания, — Товарищ Комаров руководящее указание дал! Чтоб была, говорит, в этом номере хоть одна твоя фотография, иначе, говорит, со свету тебя сживу.

— Не драматизируй, — хмурится няша, — номер уже свёрстан.

— Ты товарищу Комарову это объясни.

Блондинка морщит лобик. Она никак не может сообразить, всерьёз я говорю насчёт Комарова, или мне просто не терпится опробовать новую камеру. Да, «Зенитом» я перед ней похвастался первым делом.

— Есть у меня один вариант, — задумчиво говорит она, — я собиралась туда архивное фото поставить, но если будет свежачок, то это ещё лучше.

— И что же от меня требуется?

— Это тебе Уколов по дороге, объяснит. Алексей Максимыч — кричит она в глубину коридора, — вы ещё не уехали?! Стажёра прихватите с собой!

Почему-то в её голосе мне слышится мстительное торжество.

Редакционный УАЗ «буханка» оказывается совершенно замечательным транспортом. Всё решает компоновка. Впереди, рядом с водителем установлено ещё одно пассажирское сиденье. А вот сзади смонтирован откидной столик и две длинные лавки одна напротив другой. Совсем как в железнодорожном купе.

Большеносый жизнерадостный водитель, несмотря на венчик седых волос вокруг заметной лысины, представляется Толиком.

— Алик, — жму его руку. — Стажёр.

— А тебя-то за что? — спрашивает Толик.

— В смысле?

— Чем ты успел так Берёзу разозлить, что тебя к Уколычу приставили?

— Кого? — не врубаюсь.

— Редакторшу, — объясняет водитель. — Она же Подосинкина, верно? Где Подосинкина, там и Подберёзкина, а от Подберёзкиной недалеко и до Берёзы.

В очередной раз дивлюсь людской изобретательности.

— А что плохого в этой поездке? — интересуюсь осторожно.

— Увидишь. — водила машет рукой, — Здрасте, Алексей Максимыч!

— Здравствуй, Толя! — Уколов лучится улыбкой. — Привет, молодёжь!

Уколов словно застрял в эпохе Гайдаевских комедий про Шурика. Кургузая серая куртка, непокорные, полностью седые вихры, толстенные очки. С собой он тащит гигантский потёртый саквояж. С такими на Диком Западе дилижансы грабили.

Автомобиль рывком трогается с места и катит по улице. Толик гордо бибикает какой-то знакомой. Та с селянским кокетством отмахивается и обзывает его «чёртом носатым». Идиллия.

— Алексей Максимыч, какое у нас редакционное задание? — спрашиваю.

— А?

У Уколова упрямая нижняя челюсть, как у пираньи, и рыбьи глаза слегка навыкате. Когда он смотрит в упор, возникает чувство, что он тебя не узнаёт. Учитывая его возраст, это слегка пугает.

— Едем мы куда?

— К Агриппине мы едем, к доярке, — наконец выдаёт Уколов, — победительнице соцсоревнования. Я заметку про неё напишу. А ты изобразишь на фото, вместе с её бурёнками.

Чёрт, надо было разоряться на вспышку! Хрен его знает, какое в коровниках освещение. Видится мне, что не слишком хорошее. Хорошо, что я 130-ю плёнку на всякий случай захватил. Она более светочувствительная. Попробую вытянуть.

— Через Преображеновку едем? — спрашивает водила.

— Нет, давай через Горохово, — отвечает Уколов, — кое-куда заскочить по дороге надо.

— Как скажешь, — со вздохом соглашается Толик.

— Да ты не переживай, студент, — Уколов хлопает меня по колену, — Если снимок не выйдет, старый возьмём. Она уже пять лет в соцсоревнованиях побеждает. Нос у ней с тех пор не увеличился, а сиськи не уменьшились. Так что разницы никто не заметит.

Он заразительно хохочет над моей кислой улыбкой. Приятно ощутить доверие к себе.

Уколов открывает саквояж и принимается раскладывать на столе свёртки. Хлеб с нарезанными ломтиками розового сала. Варёные яйца. Перья зелёного лука.

— Угощайся! — радушно предлагает он, — день впереди долгий.

Водила не оборачиваясь тоскливо хрюкает себе под нос. Не представляю, что может быть долгого. Наш район на «буханке» можно за час объехать из конца в конец. Полчаса Уколову на интервью. Полчаса мне на съёмку. К обеду можно спокойно обернуться.

— Спасибо, Алексей Максимыч, я позавтракал.

— Ну давай, кофия с бутербродом выпей.

Пожилой журналист достаёт из саквояжа внушительных размеров термос. Он откручивает крышку и наливает мне коричневой жидкости со странным запахом.

— Растворимый, индийский, — хвастается Уколов.

Я уже понимаю, что растворимый кофе считается здесь невероятным шиком. Большинство пьёт «кофейные напитки» из ячменя или цикория. От такого отказываться, как в душу плюнуть. От вида бутерброда удавился бы любой диетолог. Слой масла на нём толще, чем кусок белого батона. Мужественно жую.

— Вот и кушай, — радуется журналист. — Толя, тормозни-ка здесь. Гляди, как рапс цветёт. Пойду с Митрофанычем поздоровкаюсь. Сдаётся мне, об этом годе мы план по маслу опять не выполним. А ты кушай, — это опять мне, — не торопись.

Уколов выпрыгивает из «буханки» и погружается в бескрайнее жёлтое море цветущего рапса. Одна голова в приплюснутой кепке торчит, как акулий плавник. Далеко на горизонте вижу точку. Приглядевшись, понимаю, что это автомобиль, а рядом с ним машет руками крохотная фигурка человека. Уколов медленно, но упорно движется в ту сторону.

— А Митрофаныч, это кто? — уточняю у водителя.

— Бригадир, — тот скорбно следит за кепкой Уколова.

— По коровам?

— По полеводству, — Толик разворачивает газету. — Так я и знал. До темноты точно не вернёмся.

Над полем горланят жаворонки. Они медленно взлетают вверх, превращаясь в поющую точку, а затем кидаются к земле, как пернатые камикадзе.

В точку превращается и Уколов.

— А через Горохово быстрее ехать? — проверяю догадку.

— Нет, в Горохово свинарник строят.

Журналист возвращается через сорок минут.

— Покушал? — ласково спрашивает он без намёка на раскаяние. — Тогда поехали!

Уколова в районе знает каждая собака. Здоровенный кавказец, охраняющий стадо овец доверчиво тычет лобастой башкой ему в ладонь. Меня эта сволочь не подпускает. Под его охраной журналист беседует с колоритным пастухом в белой папахе.

Со скуки хочу сделать пару снимков, но вовремя вспоминаю, что доярку придётся снимать на плёнку с другой светочувствительностью. Так что или добивать 36 кадров, или даже не начинать.

Водитель дочитывает «Труд» и достаёт «Советский спорт».

— А сама доярка где находится? — спрашиваю.

— Агриппина-то? В Юрасово.

— Далеко туда?

— КилОметров пятнадцать, если по дороге. — прикидывает Толик, — через поля оно, конечно, быстрее.

Лучше б я на мопеде поехал.

— Алимхана опять жена выгнала, — делится с нами Уколов.

— И что? — не разделяю я его восторга.

— Так, в воду не гляди, мы теперь план по шерсти выполним! — видя моё недоумение, Уколов поясняет, — он же к Нинке ушёл, а она с Горохова. Теперь Алимхан наше стадо пасёт. А кадышевский бригадир локти себе кусает. Алимхан — пастух прирождённый. У него не то, что ни одна овца не пропадёт, не заболеет даже. Пока их бригадир Анфису, жену алимханову уговорит, пока она мириться придёт… Наши и овец к тому времени остригут, и шерсть сдадут, — он радостно потирает узловатые старческие ладони.

— А почему его жена выгнала?

— Так из за Нинки же!

— Получается, вся экономика на Нинкиной п###де держится?

Уколов хохочет.

— Ты соображаешь, студент! Будет из тебя толк, — он снова раскрывает свой саквояж, — может, всё-таки сальца? Сноха солила.

Мне открывается весь ужас моего положения. Уколов оказывается энтузиастом. Поездку «в поля» он воспринимает, как неистощимый источник сюжетов и возможностей. Его блокнот распухает от записей. «С этого заметочку сделаю… а этого — очерк», — бормочет он.

В пять часов у райотдела меня будет ждать Николай. Красочно представляю, как он смотрит на часы. Как пинает нетерпеливо камешки на дороге. Как отрекается мысленно от меня, лгуна и кидалы, который в очередной раз не пришёл на тренировку.

— Ответь, Анатолий, — говорю, — ты домой пораньше попасть хочешь?

Уколов в это время общается с мужиками в строительных касках и тычет пальцем в свежий цемент.

— Как? — водитель смотрит на меня так, словно я протягиваю ему авиабилет в Вегас.

Когда Уколов в очередной раз садится в машину, Толик проворачивает ключ, но УАЗ чихает пару раз и не заводится. Водитель откидывает крышку капота, которая, к моему умилению, находится прямо в салоне, накрытая лоскутным ковриком, и начинает сердито под ней копаться.

— Не схватывает, — поясняет он.

На лице журналиста лёгкое волнение, которое за следующие двадцать минут перерастает в панику. Сам он ждать не умеет.

Наконец, двигатель победно рычит.

— Максимыч, ты, конечно, главный, — говорит Толик, — но надо назад ехать. Второй раз может и не завестись. Я в поле ночевать не намерен!

— А Агриппина как же?! — Уколов в ужасе. — у нас задание редакции, ты что?!

— Толь, а если двигатель не глушить? — предлагаю я. — Дотянем до Юрасово?

— Но только до Юрасово, — строго говорит водитель, — иначе у меня бензин закончится. Так и так в полях застрянем.

— Так езжай! Чего ты треплешься?! — машет руками Уколов.

Наш УАЗ сразу обретя резвость и прыть мчится к цели.

Минут десять проплутав по просёлкам, мы выезжаем к длинному приземистому строению. Возле него стоит трактор с прицепом. Выкрашенные синей краской широкие ворота, в которое запросто может въехать тот самый трактор, распахнуты.

Из глубины здания нам навстречу выкатывается пухленькая женщина средних лет. Уколов попадает в точку с главными приметами. Самое заметное в ней — внушительная грудь, не меньше, чем четвёртого размера, и крохотный вздёрнутый носик пуговкой.

На женщине белый лабораторный халат и белая косынка, из-под который выбиваются светлые кудри. Она смотрит на нас прямо и доверчиво, как девочка, которую поставили на табуретку, и теперь ждут от неё стишок.

— Здравствуй, Агриппина! — Уколов на ходу вытаскивает из саквояжа блокнот, — опять перевыполнила план?

— Угу, — доярка вдыхает, словно провинилась, и с любопытством косится на меня.

— Это стажёр наш, — представляет меня Уколов, — твой портрет в газету запечатлеть.

— Ой, может, не надо портрет? — смущается женщина, — я не ожидала сегодня и не готовилась.

— Народ должен знать своих героев, — включаюсь я, — Тем более что вы прекрасно выглядите. Очень свежо и органично. Меня Альберт Ветров зовут.

В таких ситуациях самое главное — решительность и напор. Иначе она зажмётся, и сама будет делать всё, чтобы фотографии не получились.

— Синявина… Агриппина…

— У вас очень красивое имя, Агриппина, — говорю, — покажете, где вы работаете?

Никогда раньше мне не приходилось бывать в коровниках. На стадионах бывал, в соборах и даже во дворцах. А в коровниках — ни разу. Конечно, я видел, как содержат коров в частных домах. Обычно это очень тесные и тёмные помещения. Часто ещё и не слишком хорошо пахнущие. Поэтому и переживаю из-за отсутствия вспышки.

Ничего похожего. Огромные окна заливают коровник светом, который отражается от белёных стен. Крупные упитанные коровы лениво косят глазами, когда мы проходим мимо них. Все как одна — белые с чёрными пятнами, словно нарисованные по одному трафарету.

— Холмогорские, — гордо заявляет Уколов, словно он сам вырастил каждую с телячьего возраста.

Доярка согласно кивает. Она ведёт нас по широкому центральному проходу, где на бетоне отпечатались следы трактора. Коровы стоят рядками по обе стороны, выставив к нам морды. Каждая из них привязана, но, похоже, это не доставляет им никаких неудобств. Они меланхолично жуют и забавно шевелят ушами.

— Вы их доите здесь? — спрашиваю.

— Конечно, — Агриппина удивляется, что кто-то может не знать таких элементарных вещей.

— А можете сейчас их подоить? Для фото?

— Так у нас дойка с утра, — говорит женщина, — до одиннадцати.

— Алик, да чего ты возишься! — сердится Уколов, — щёлкай её, и дело с концом.

— Алексей Максимыч, а вы знали про время дойки? — спрашиваю старикана.

— Да, какая разница?! — кипятится он.

То есть этот старый хрен полдня возил меня по полям, оставив без фактуры. И сейчас в его упрямых глазах нет ни капли раскаяния.

— Вы можете подождать меня в машине? — а когда он возмущённо открывает рот, добавляю. — Я вас там сегодня несколько часов прождал. Честное слово, так гораздо быстрее получится.

— Агриппина, я с тобой поговорю, когда наше юное дарование закончит, — вздёрнув подбородок Уколов шагает к выходу. — Толик, бисова твоя душа, — слышу его крик. — Ты зачем двигатель заглушил?! Как мы теперь поедем?!

— Вы на него не обижайтесь, — говорит вдруг доярка, — Максимыч на работе, как тетерев на току. Только себя и слышит. Я его со школы помню. Приезжал про нашу учительницу статью писать. Молодой был, красивый… — она улыбается своим мыслям, — Все девчонки в него повлюблялись. Его и в область звали, и в Москву даже. А он сказал «я тут родился, тут и помру».

— И в мыслях не было обижаться, — отвечаю, — просто он действительно отвлекать вас будет, а это неправильно. Вы скажите, почему вы рекордсменкой стали? В чём ваш секрет?

— Нет никакого секрета, — смеётся, — и разве это моя заслуга? Это всё они. — доярка кивает на бурёнок, — как к ним относишься, так они тебе и отдают. А я знаю, как вам помочь.

— Подоить ещё раз?

— Вы городской, наверное, — хохочет Агриппина, — Второй раз только вечером доить можно будет. Но у нас здесь есть несколько молодых коров, которые недавно отелились. Я их раздаиваю, готовлю к постоянному доению.

Она сворачивает к одной из коров, присаживается возле неё и сильными движениями рук массирует вымя.

— Погодите! — я замеряю экспозицию.

Света достаточно, но, на всякий случай, беру 130-ю плёнку. Всё-таки помещение. Источники освещения со всех сторон, явных теней нет. Это и хорошо — много деталей, и плохо — картинка может выйти «тусклой», недостаточно контрастной. Для газеты будет полный провал.

Раскрываю шире диафрагму, оставляя в резкости расстояние не больше метра. Белая корова, белый халат, белые стены коровника… И это с новой камерой, которая ещё хрен его знает, как себя поведёт.

— Давайте, делайте всё, как обычно, — говорю.

Агриппина подставляет подойник и уверенными, но мягкими движениями начинает доить. Упругие струйки ударяются в дно с металлическим звоном. У неё очень сильные ладони. Вздумай мы вдруг побороться на руках, она уложила бы мой кулак за пару секунд.

Снимаю, делая по нескольку дублей с разной выдержкой. В последнем заведомо пересвечиваю. Кадры интересные, но, думаю, до меня так снимали доярок не одна сотня фотографов.

Женщина вдруг встаёт.

— Это всё? — удивляюсь.

— Дальше машинная дойка, — поясняет она.

Доярка снимает со стены приспособление со стальными колбами и подключает его к длинной трубе, идущей через весь коровник. Молоко весело пузырится в прозрачном шланге. Корова недовольно переступает с ноги на ногу и машет хвостом.

— Василисушка, — ласково говорит доярка, — не бойся… всё хорошо… Они сначала шума боятся, — поясняет она мне. — Надои падают. Могут вообще доиться перестать. Я и приучаю потихоньку.

Она берёт низкую скамеечку и садится прямо перед коровьей мордой. Шепчет что-то. Поглаживает рогатую голову.

— А если перестаёт доиться, что будет? — спрашиваю.

— На бойню отправят, — просто отвечает Агриппина, — У других семь из десяти раздаивается, а у меня — каждая.

Корова по имени Василиса вытягивает шею и тычется мордой доярке в щеку.

— Щекотно, глупая! — хохочет та.

Вот оно. Стоп! Снято.

Уколов нарезает круги вокруг УАЗа. Увидев, что я выхожу, он кидается в коровник, как акула, почуявшая свежую кровь.

— Ну что, дед ничего не заподозрил? — спрашиваю Толика.

— Не-а, — безмятежно машет водитель, — Поворчал, что я за транспортом не слежу, и успокоился. Светлая у тебя голова, стажёр. На моей памяти, Уколыча ещё никто не укрощал.

Понятное дело, в редакционной машине ничего не ломалось. Весь план я придумал и обсудил с Толиком, пока патриарх районной журналистики бродил по полям. И совесть моя спит по этому поводу сладким сном. О таких поездках договариваются «на берегу» или предупреждают заранее.

И если ты не ставишь границы дозволенного сам, их ставят за тебя. Причём там, где ты не хотел бы их видеть.

Уколов молчит добрую половину обратного пути. Даётся ему это не легко. Неуёмная натура требует выхода.

— Снял то, что нужно? — спрашивает.

— Снял.

— Приглянулась тебе Агриппина, что ли?

— С чего это? — офигеваю от такого предположения.

— А чего тогда хвост распустил?! — старикан сверкает очками, — «Посидите в машине… так быстрее будет…» Слыхал, Толик?! Меня, заслуженного журналиста Союза за дверь выставил!

— Да я не…

— Баба она видная, — Уколову очень нравится собственная версия событий, — но ты гляди, у ней муж — моторист. Он тебя одним мизинцем размажет. На вот бутерброд, покушай… Не вести домой же…

Похоже, ветерану журналистики мы с Агриппиной кажемся одного возраста. Безнадёжно молодыми.

К редакции мы подъезжаем без десяти пять. Преисполнившись уважения, Толик подбрасывает меня до дома. Переодеваюсь и несусь сломя голову.

Николай хмуро ждёт меня у райотдела.

— Пришёл всё-таки, — говорит он.

Взгляд его мне не нравится.

втВыНа младшем лейтенанте синий спортивный костюм с вышитой буквой «Д» в ромбе на груди. Спортобщество «Динамо». В руках объёмистая сумка.

— На работе задержали, — объясняю, — еле успел вернуться. С Уколовым в поля направили…

— Нормально всё, — буркает Николай в ответ, — пошли.

Он разворачивается и направляется в сторону школы. Спешу за ним. У Николая один шаг, как два моих. Настоящий «дядя Стёпа-светофор». Какая муха его укусила? Вряд ли из-за моего опоздания. Я задержался максимум минут на пять.

— Ты чего смурной такой? — спрашиваю.

— День тяжёлый.

Мы минуем асфальтированную площадку перед крыльцом школьного здания, где я сделал свой первый исторический кадр, и сворачиваем за угол.

К двухэтажному учебному корпусу сбоку пристроен спортивный зал. В него ведёт отдельный вход. Неприметная дверь с торца. Оказавшись внутри, с любопытством оглядываюсь. Хотя я формально окончил здесь десять классов, на самом деле ни разу тут не был.

Пол из деревянных досок покрашен под баскетбольную площадку. Два кольца тоже есть в наличии. Вдоль одной из стен неизменная шведская стенка, в углу гора матов, тяжёлых и жёстких, как бетон. Окно затянуто верёвочной сеткой, чтобы мячиком не разбили. Такой же зал, как тысячи подобных по всему Союзу. Но есть и отличия.

В центре канатами огорожен самодельный ринг. Слева от него висит груша, тоже явно не из магазина. Справа скамейка для жима лёжа, сваренная из прямоугольного профиля. На стойках длинный олимпийский гриф с накинутыми блинами. Возле неё стоят несколько гирь и валяются разноразмерные гантели.

Всё это явно не входит в школьную программу. Пользуясь каникулами, зал кто-то приспособил «под себя». Может, превращение произошло и до каникул. Вспоминаю свои школьные годы. Весной и осенью бег и прыжки, зимой — лыжи. Мы в зале и не бывали почти.

В нос бьёт запах свежего пота, старой кожи и адреналина. Неповторимый букет бойцовской тренировки. В зале уже кто-то есть. Невысокий мужчина в майке и простом растянутом трико мутозит огромную грушу. От его ударов снаряд ходит ходуном.

Боксёр оборачивается. Я с удивлением узнаю физрука, который строил нас для фото. «Мухомор», так его звали мои одноклассники. Особым почётом у них он не пользовался. Ещё один стареющий мужчина на обочине жизни.

— Ветров, — он тоже меня узнаёт, — ты дверью ошибся? Кабинет математики этажом выше.

— Платон Петрович, да он нормальный пацан, — миролюбиво гудит Николай, — мы с ним каждый день кроссы бегаем.

— Ну-ну, — неопределённо отвечает Мухомор и возвращается к груше.

Только удары становятся резче и злей. Не верит физрук в мою «нормальность». Видимо, были поводы. «Спортивным» я бы не назвал Алика даже с самой большой натяжкой.

— Разминаться умеешь? — спрашивает Николай.

Умею, но отрицательно мотаю головой. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, и мне интересно, что покажет младший лейтенант. ВДВ того времени — подразделение элитное.

Это позже спецназов развелось больше, чем родов войск. Странно, что у космонавтов своего спецназа нет, чтоб в невесомости сапёрными лопатками драться с вероятным противником. А тогда «голубые береты» были готовы в двадцать четыре часа брать штурмом Капитолий. И взяли бы, вот что характерно.

Кадр из фильма «Красный рассвет» 1984 г.

Николай показывает мне упражнения, а я за ним повторяю. Получается не всегда. Отжаться с хлопком не удаётся ни разу. Со скакалкой дело тоже не ладится. А после прыжков змейкой через длинную спортивную скамью пот катит с меня градом.

Младлей при этом даже не запыхался. Боевая машина, блин. Во время тренировки он чуток оттаивает. Даже улыбается пару раз, глядя на мои старания. Мухомор тоже поглядывает в нашу сторону и одобрительно хмыкает.

Милиционер расстёгивает сумку и достаёт оттуда боксёрские перчатки.

— Алик, лапы подержишь? — просит он.

Лапы в зале самодельные, как и большая часть инвентаря. Может, магазинное стоит дорого. А, может, «под себя» всё делалось, не знаю.

Они больше похожи на макивары. Массивные прямоугольные подушки с лямками для рук с обратной стороны.

Улыбка у Николая становится шире. Он поднимает перчатки в боксёрской стойке. Левая рука выдвинута вперёд, правая под подбородком.

— Правая, — предупреждает он.

Я чуть приподнимаю руку, ожидая удара.

Тук-тук — он легонько бьёт прямыми джебами с левой, словно намечает себе место. Бам! — правая распрямляется как пружина и впечатывается в лапу.

От неожиданности делаю шаг назад.

— Держи удар, — ухмыляется Николай. — Левая.

Тук-тук… Баммм!

Лапы тяжёлые. Чтобы удержать их, приходится сильно сгибать локти. Это плохо. Рука не амортизирует удар, и я принимаю его всем телом.

— Правая.

Тук-тук…Бамм!

Скоро я примеряюсь к его движениям, и необходимость в предупреждениях отпадает. Николай бьёт ритмично, как робот. До этого я никогда не тренировался с боксёрами.

Навыки самообороны, это всё-таки про другое. Там надо выдать вбитый в рефлексы приём в течение нескольких секунд, а не рубится на пределе возможностей по три раундаи не забивать сваи собственным кулаком. Но вряд ли я найду в Берёзове преподавателя по крав-мага.

— Быстрее! Не спи!

Тук-тук… Бам!

— А вы с редакторшей давно знакомы? — спрашивает Николай.

Твою мать, у него даже голос ровный. Как будто мы с ним по парку прогуливаемся и светскую беседу ведём. А я только лапы эти «крафтовые» держу, и у меня руки уже отваливаются.

— Дней десять…

Тук-тук… Бамммм!

— И она тебя сразу в газету позвала?

— Меня в райкоме позвали…

Тук-тук… Бам!!

— А я слышал… ты с ней по паркам гуляешь… в Белоколодецке… Может, потому позвала?

Тук… Тук… Баммм!

От неожиданности отступаю на шаг, но упрямо возвращаюсь на место. Николай лупит сильнее. А рукам тяжело. Отсушил их, придурок ревнивый. Послать бы его сейчас на хер. Вот только ситуация не та.

— Позвали… потому что я фотографирую хорошо.

Взгляд у Степанова, как у молодого бычка. Исподлобья. Глаза наливаются дурниной.

— Что ты ещё делаешь хорошо?!

Бум… Бум…Бам!!! — младлей пробивает почти не сдерживаясь. Но я готов. Хрен ты меня сдвинешь.

— Всё делаю хорошо!

Бум! Бум! Баммм!

— И целуешься хорошо?!

— Представь себе!

БАХ!!! Удар сносит меня с места. Ощущение, словно в «лапу» влетел рельс. Затылок встречается с полом. Последнее что понимаю, это была нога.

— Идиотины кусок!!! — в темноте слышу крик, — а если кровоизлияние? А если он бы череп пробил?! Знаешь, что было бы?! Ты бы сел, дебил! Ногами работать научили, а мозгами — нет!

А-а-ааа!!! Жжёт так, словно череп чешется изнутри! Распахиваю глаза. Мухомор держит у носа ватку с нашатырём. Николай стоит рядом.

— Да я не знаю, как так вышло, Платон Петрович, — виновато мычит Николай, — Ничего же не случилось… он на мат упал… он сам не устоял!

Понимаю, что сегодня я родился уже в третий раз. Удар отбросил меня на тонкую стопку матов. Дух из меня вышибло, но затылок остался цел. Иначе прогнозы Мухомора оправдались бы.

— Сам не устоял?! — орёт на Николая Мухомор, — а ты не охренел, пацана прессовать?! Силу почуял?! Давно по башке не прилетало?!

Хотя мне хреново, могу оценить комизм картины. Коренастый физрук «наезжает» на верзилу, на три головы его старше. Николай тоже это понимает, поэтому он виновато, но ухмыляется.

Физрук свирепеет.

— Пошли-ка, — внезапно спокойным, говорит он.

— Куда? — не понимает Николай.

— На ринг, — кивает Мухомор. — И без всяких ногодрыжеств. Чистый бокс.

— Платон Петрович, ну зачем? — младлей глядит сверху вниз, — я и так вас очень уважаю…

— Зассал?

— Нет…

— Тогда пошли.

Будь здесь тотализатор, я поставил бы на Николая. Всё, что у меня есть. И дом бы заложил тоже. Он молод. В отличной форме. У него сильный удар и специальная подготовка.

Только уверенность, с которой держится Мухомор, заставляет шевелиться червячку сомнения.

У Николая отличное сложение для боксёра. Рост, это не только возможность глядеть на окружающих, как на говно. Длинные руки позволяют держать противника на дистанции. Мухомору же, чтобы достать младлея, надо проскочить эту «мёртвую зону», в которой он будет уязвим и ни на что не способен.

— Начали! — бойцы стукаются перчатками и расходятся.

Мухомор ожидаемо держится на дистанции чуть дальше удара. Время от времени он сокращает её и тут же отходит, словно дразнит. Николай бъет прямыми на всю длину рук, но в цель не попадает.

В атаку Николай не идёт. Жалеет физрука. Или просто выматывает. Двадцать лет и, как минимум, сорок. Понятно, кто устанет первым.

Мухомор движется непрерывно. Все удары Степанова уходят в пустоту. В очередной раз, вместо того, чтобы отшатнуться назад, он отводит голову вправо и ныряет вниз под ударную руку.

Бам!! — кулак физрука впечатывается в корпус Николая.

На ближней дистанции длинные руки тому только мешают.

Николай сам отходит назад. На его лице теперь опаска и решительность. Шутки в сторону. Серьёзный урон контратака ему не нанесла, но дыхание и спесь сбила.

Он снова прощупывает Мухомора джебами, надеясь задеть и сбить с ритма. Расправа в этом случае будет быстрой и неминуемой. Достаточно одного точного нокаутирующего кросса. Того самого прямого удара правой рукой, который отрабатывал со мной Николай.

Вдруг Степанов бросается в атаку. Видит он что-то незаметное мне, или решает закончить бой — не знаю. Он идёт вперёд, загоняя Мухомора к канатам. Тот сначала отступает, а затем подныривает под ударную руку и переходит в клинч.

Бах! Бах! Бах! — Физрук наносит несколько быстрых апперкотов. Внутри у Степанова что-то булькает. Мне вспоминается фильм Рокки. Точно с такими же звуками главный герой бил по мясной туше. Николай пытается разорвать дистанцию. Но Мухомор прилипает к нему. Не выдержав, великан уходит в оборону, опуская вниз локти.

Этого физрук и ждёт. Он подпрыгивает вверх и наносит мощнейший оверхэнд. Удар согнутой рукой, но не снизу, а сверху, над перчатками Николая. Вбивает свой кулак всей массой тела точно в голову.

Степанов падает, как телеграфный столб. Он приходит в себя без нашатыря, но явно позже положенных десяти секунд. Мухомор помогает ему дойти до лавочки и сажает рядом со мной.

— Теперь объясняйтесь между собой, идиоты.

У Николая виноватый вид. Гораздо легче понять другого, когда по башке настучат тебе самому. Тут Мухомору в логике не откажешь.

— Тебе кто про Белоколодецк рассказал? — спрашиваю.

— Грибову сводка пришла, — объясняет, — якобы на вас напал кто-то.

— Не «якобы», — говорю, — Подосинкину в область вызывали, собирались из Комсомола исключить. Урод один из областной газеты напился, а всю вину на неё свалил. А я случайным свидетелем оказался. Урод этот нам потом отомстить решил. Я еле от него отбился.

— Ты отбился? — Николай с сомнением меня оглядывает.

— Думаешь, почему я бокс решил освоить? — ухмыляюсь, — Понял, что золотой медалью от таких типов не отмахаешься. Ты сводку перечитай внимательнее.

— Хрен мне Грибов её покажет, я только мельком поглядеть успел — хмурится Николай, — Так вы тогда и познакомились? — додумывает он сам.

— Когда фотограф с области напился, — киваю, — я вместо него снимал. Вот тогда всё и завертелось. Вот и Платон Петрович при этом присутствовал, он подтвердить может.

Я давно замечаю, что удары по груше стали тише. Прислушивается Мухомор. Любопытно ему. А мне ещё любопытнее. Я такое раньше только в кино видел, чтобы провинциальный физрук опытного бойца одним ударом срубал.

Младлей с надеждой поднимает глаза, и физрук солидно кивает.

— Так вы с ней, не… того? — задаёт Степанов самый главный вопрос.

— Вот ты дебил, Коля, — припечатывает Мухомор. — Одна дурь в башке.

— Коль, ты серьёзно сейчас? — округляю глаза, — она начальница моя. За кого ты её, вообще, принимаешь?!

— Ну, да. Точно, — милиционер Коля веселеет на глазах, — Слушай, Алик, ты это… не серчай на меня? На меня когда накатывает, я сам себя не помню.

— Вот отмудохаю тебя через годик на ринге, — говорю, — тогда и серчать перестану. А пока должок за тобой.

— Да ладно, отмудохает он, — Николай скалит зубы, — мудохалка не отросла.

— А меня Платон Петрович научит!

— Так, увечные, — реагирует Мухомор, — хватит с вас сегодня. По домам идите. Ветров, если не струсишь, завтра приходи.

— А во сколько, Платон Петрович?

— Я тут каждый вечер, не ошибёшься.

Мы с Николаем идём к выходу, под сопровождение методичных ударов по груше.

Я рад бы пойти домой. Руки ноют, словно я разгрузил вагон с цементом, и в голове шумит подозрительно. Но долг зовёт. Иду в редакцию. Николай увязывается следом. Может надеется увидеть предмет своей страсти, а, может, подозревает, что я направляюсь на тайное свидание.

Мне его даже жалко, беднягу. Трудно представить себе людей более непохожих. Конечно, противоположности притягиваются. Но Подосинкина и участковый Степанов живут в разных измерениях.

Для неё всегда главным будет карьера и высокие идеалы. А Коле нужна хозяйка и дом — полная чаша. Редакторша его банально не прокормит. Сомневаюсь, сумеет ли она сварить хотя бы пельмени. Спасать его надо. И всем от этого спокойнее станет.

Увидев, что в редакции пусто, Николай прощается со мной до утренней пробежки. А я приступаю к делу.

… Я покрашу весь мир в чёрный цвет… — вкрадчиво шепчет Мик Джаггер.

Я люблю работать под музыку. Дома у меня была большая фонотека, под любое настроение. Сейчас я приволок из дома кассетник. А коллекцию мне подарила сама судьба.

… Никаких других цветов… только чёрный цвет…

… Чёрный, как ночь… чёрный, как уголь…

Под моими руками творится магия. На белом листе фотобумаги проступают контуры будущего снимка. Они становятся темнее, резче. В них появляются детали, настолько мелкие, что человеческий глаз не может их различить.

И мне все эти детали сегодня нахрен не нужны. Всё дело в газетной печати. А точнее — в растре.

Чёрно-белая фотография, на самом деле не чёрно-белая. В ней доминируют оттенки серого, и не пятьдесят, а гораздо больше. Она состоит из теней и полутонов. А в газете ничего этого нет.

Есть только один цвет — чёрный. Чёрная краска на белой бумаге. Все оттенки создаются с помощью растра. Так называются мелкие чёрные точки, которые на расстоянии кажутся нам серыми.

Мне не нужны детали. Нужен контраст, чтобы фотография была чёткой, как гравюра. И тут объектив меня разочаровывает. Картинку он даёт чересчур мягкую.

Я сделал «домашнюю работу» и уже прочитал, что вытянуть такую картинку можно, добавив в проявитель специальные присадки, которые замедляют процесс. Тот же бромида калия. Но Митрича на месте не оказывается. Не удивительно, ночь уже на дворе. Где он живёт, я по своей наивности так и не поинтересовался.

Решаюсь на другой эксперимент. Навожу концентрированный проявитель, но сильнее его остужаю. Теперь результат меня устраивает. Фотографии проявляются медленнее, но чётче.

… Весь мир будет чёрным… и это факт…

Тук-тук-тук! Подскакиваю от настойчивого стука в дверь. Вырубаю музыку. Нет, не послышалось. Кого там нелёгкая принесла? Ночь давно. Половина первого.

Работа уже закончена. Фотографии сушатся, прихваченные прищепками. Включаю верхний свет и распахиваю дверь.

— Это ты, Альберт? — Уколов просовывает нос в проём. — А я думал, опять воры забрались. Орали тут непотребное что-то. «Моё сердце чёрное… внутри у меня тьма…»

— Вы по-английски понимаете, что ли? — изумляюсь.

— Я, Алик, всю войну в разведке прошёл, — сверкает он очками, — И после задержался немного. Так что я все языки вероятного противника знаю.

Физиономия при этом самая обыкновенная. Не поймёшь, шутит он, или всерьёз.

— А что вам дома не сидится?

— Поработать пришёл, — Уколов показывает свою увесистую записную книжку, — Дома не дают, спать я им, видите ли, мешаю. На машинке стучу громко.

Пожилой журналист заходит внутрь, всё так же упрямо выставив челюсть и оглядываясь вокруг. То, что я, как и он, задерживаюсь на работе допоздна, сразу поднимает мои акции в его глазах. Похоже, он видит во мне единомышленника-трудоголика.

— А это у тебя кто, Агриппина?! — он проскакивает мимо меня и разглядывает фотографии.

— Вот эту, — тычет он, — её надо брать. Ну, Алик, молодец! Точно говорю, Агриппина тебе приглянулась. Надо же так снять?!

И я с его выбором полностью согласен. Из всех сделанных сегодня фотографий мне больше всего нравится именно она.

— Кто поставил эту фотографию на первую полосу?! — визжит товарищ Комаров.

В руке у него газета «Вперёд!» сложенная пополам, которой он ритмично лупит по столу главного редактора, заставляя Подосинкину испуганно подскакивать.

Стоящий перед ней старый дисковый телефонный аппарат начинает звонить, но Марина не берёт трубку, боясь пропустить хоть слово из обличительной речи Комарова. Телефон затихает и тут же звонит вновь.

Прошло два дня. Статья Уколова с моей иллюстрацией вышла в свет. Теперь мы, можно сказать, пожинали лавры.

— Почему не посоветовались?! Как вообще до этого додумались?! — Комаров машет руками, — Это же вредительство! А если это увидят в области?! Нас же засмеют! А сначала — уволят! Но только я, за вашу дурость отвечать не собираюсь! Зато вы все получите по заслугам!

— Это моя статья, — скрипучим старческим голосом говорит Уколов. — Я фотографию к ней выбрал. Вся ответственность на мне. Оставь молодёжь в покое.

— Не надо, Алексей Максимович, — пытаюсь его остановить.

Вот какого хрена он лезет? Я — молодой специалист. Мне косячить по должности положено. Тем более что у меня это первое редакционное задание. Для Комарова я «в домике», но этот гад всё равно найдёт способ перекинуть ответственность и сорвать злость.

Да и что плохого в том снимке? Ну, немного нестандартный для царящего в районке официоза. Зато свежо, интересно, привлекает внимание. Мы с Уколовым легко убедили Подосинкину. Она особо и не сопротивлялась. Потом какой, то материал слетел, какой-то передвинули, и на передовице оказалась статья про доярку-рекордсменку.

— Вы, Алексей Максимович, давно связь с реальностью потеряли, — сочится ядом Комаров, — вас давно пора на пенсию отправить, со всем нашим уважением и почестями. Помяните моё слово, лично для вас, товарищ Уколов, этим и закончится. Эти двое, — он тычет в нашу сторону, — порицаниями отделаются, а вы, сотрудник опытный. С вас спросят по полной! ДА ВОЗЬМИТЕ НАКОНЕЦ ТРУБКУ!

Марина прижимает трубку к уху, слушает и белеет лицом.

— Это из «Знамени Ильича» звонят. Из областной газеты, по поводу передовицы нашей — она протягивает телефон Комарову, — вас спрашивают.

— Допрыгались, — обводит нас взглядом Комаров, — все, как есть, допрыгались.