Чикагинск… люди со всего Союза летят сюда, словно мотыльки на свет свечи. Лелеют надежды воплотить в реальность свои низменные, мещанские мечты. На деле большой город подобен графу Дракуле. Он завлекает в паутину телеграфных проводов и высасывает душу, насыщая серость асфальта и бетонных зданий, пялящихся в сумерки черными глазницами окон. Я слышу этот голод в беззвучном реве Чикагинска — города тьмы, порока и погибели. Даже скудная зелень листвы, проступающая ядовитыми пятнами плесени, не была способна развеять вечный полумрак, царящий на улицах. Даже ливень не был способен очистить атмосферу города от токсичного смрада, извергаемого заводскими трубами.

Косые капли дождя, посылаемые свинцовыми тучами, резали воздух миллионами ледяных бритв. Я задумчиво брел по пустой улице, надвинув шляпу на лоб и подняв воротник плаща. Каждый, у кого оставался хоть грамм мозгов, проводил этот поганый вечер в своей квартире, уткнувшись в бледное мерцание ящика телевизора. Лишь пара облезлых, мокрых псов скалили друг другу гнилые желтые зубы, отстаивая права на обглоданную кость, надеясь еще хоть на день продлить свою бесполезную жизнь. Сквозь шум дождя доносились тягучие хрипы сакса.

Я направлялся в контору, намереваясь закончить день в компании армянского пятизвездочного друга. Бутылка, заточенная во внутреннем кармане, предпринимала отчаянные попытки выпорхнуть на волю, но я надежно держал ее локтем. На безымянном пальце белел шрам от обручального кольца, оставленного в ломбарде. Этот шрам заживет, но сердце, изъеденное ядовитым жалом моей бывшей, не исцелится никогда.

Сегодня бутылка заменяла мне и собеседника, и ужин. Лишь так и можно прожить еще один поганый день моей поганой жизни в этом поганом городе, будь они трижды прокляты!

Какой-то богатей оставил перед парадной шикарное купе ЗИС-101А-Спорт цвета слоновой кости, рассеченное пополам тенью фонарного столба. Хром автомобиля силился разогнать сумрак своими бликами, но предсказуемо сдавал позиции уличной грязи, облепившей телегу до самых стекол.

Это Чикагинск, детка. Здесь не любят выпендрежников. Готов поспорить на последнюю трешку, что, если хозяин задержится до утра, то обнаружит свой лимузин на кирпичах. Колеса же помогут местным бродягам скрасить вечер-другой дешевым пойлом, разящим сивухой или купить пару часов любви портовой шлюхи.

Заставив старую, давно требующую ремонта лестницу издать несколько непристойных звуков, я поднялся на третий этаж. Светильники горели через один. Возможно, это было вызвано скупердяйством лессора, а, возможно, я не единственный задолжал аренду за полгода. Чуйка подсказывала мне, что если я вскоре не раздобуду денег, меня погонят из конуры, к которой я успел привыкнуть и в которой проводил времени больше, чем в своей холостяцкой берлоге. Вышвырнут на мороз, как старого, бесполезного пса.

Интересно…

Через щель под дверью, украшенной облупившейся надписью «Частный детектив Юрий Котов», пробивался клочок света. Словно предвидя неминуемое отключение за долги, лучик пытался сбежать от нерадивого хозяина, протискиваясь через узкую полосу между порогом и полотном. Но куда он денется, намертво приклеенный хвостом к лампе?

Поправив пузатого товарища во внутреннем кармане, я нерешительно остановился. Или это моя секретарша Дашенька задержалась на работе в ожидании меня, намереваясь оскорбить напоминанием о выплате жалования. Или арендодатель — преследуя те же цели.

Иные кредиторы побоялись бы заявиться ко мне с такой наглостью. Они прекрасно знали, что хотя я и выполнил пятилетний план по потреблению алкоголя стахановскими темпами всего за полтора года, из трофейного Вальтера я лупил все так же хорошо. Из тех, кто добился демонстрации нехитрого искусства, никто еще не жаловался.

На всякий случай я, откинув полу плаща, вытащил из-за пояса пищаль и взвел курок. Надеюсь, даже скряга-управдом сочтет эту ночь слишком поганой, чтобы умереть. Хотя… вся эта жизнь была слишком поганой, чтобы ее жить.

Единственная радость — бутылка армянского, жгла карман, обещая приятную беседу, от которой я не желал отвлекаться. А еще у меня не наблюдалось ни малейшего желания копать могилу под проливным дождем. Уделаюсь, как черт.

Первое, что я ощутил, открыв дверь в приемную — запах американских сигарет. Даша курила болгарскую «Фемину». Лессор предпочитал кубинские Partagas. Получается, в контору пробрался незнакомец!

Помня золотое правило «сам погибай, а товарища выручай», я аккуратно поставил стеклянного приятеля на Дашин стол, вытер и без того мокрым рукавом плаща проступивший на лбу пот и, перехватив пистоль обеими руками, ударом ноги распахнул дверь в свой кабинет. Она, испуганно взвизгнув ржавыми петлями, рухнула вниз, окуная меня в облака щекочущей нос назойливой пыли.

— Вы всегда целитесь в клиентов, товарищ Котов?

На мгновение опешив, я опустил вороненый ствол Вальтера.

Бесспорно, я неплохо разбирался в оружии. Еще лучше — в табаке и выпивке. В последнее время дела шли не идеально, так что я научился отличать даже паленку, разлитую прапорщиками танкового училища, от паленки, сварганенной мастеровыми в локомотивном депо. Последняя выгодно отличалась качеством, отдавая неподражаемым букетом соляры и моторного масла.

Но лучше всего я разбирался в женщинах. И это была… именно Женщина! Женщина с большой, изящной буквы «Ж». Это была такая женщина, от которой теряют голову, как от неразбавленного медицинского спирта. Это была женщина, от которой напрочь выносит мозги. Это была женщина, мужчины, отвергнутые которой, сигают с крыш, бросаются под трамваи и делают в собственном лбу аккуратные дырки из табельной пищали, утратив смысл жизни и веру в светлое будущее, маячащее не за горами.

Настоящая хищница. Вампирша, высасывающая из мужиков крупицы жизни до последней капли, выжимая тушку, как конченный алкоголик бутылку, умоляющий выдать еще хоть грамм выпивки. Натешившись одной игрушкой, она вышвыривала ее и тянулась за новой. Она туманила разум, подобно крепкой гаванской сигаре.

Как рыба-удильщик привлекает жертв огоньком во мраке подводного мира, так и эта женщина — яркая, сочная, но коварная, завлекала мужчин в губительные сети минутного наслаждения, обрекая на последующие муки, прекратить которые могла одна только смерть.

Высокая, стройная пепельная блондинка в облегающем слепяще-алом платье с глубоким декольте и высоким разрезом на бедре. Столь же алом, как и ее губы. И белом меховом кашне, небрежно наброшенным на плечи.

Заложив ногу на ногу, посетительница восседала в моем любимом кресле, бесстыдно демонстрируя свои волшебные бедра, подперев подбородок правой ладонью и потягивая тонкую дамскую сигарету в длинном черном мундштуке.

— Извините, товарищ Котов, я не смогла найти пепельницу…

Дама виновато улыбнулась, стряхивая пепел в горшок с кактусом. Я скрыл ухмылку за шляпой. Очень даже смогла!

Повесив головной убор на гвоздь, я плавно спустил курок Вальтера, но убирать пистоль не спешил. Чуйка подсказывала, что этот визит не сулит ничего хорошего…

Я сел за стол, извлек из кармана потертую, как вся моя жизнь, пачку «Памира» и чиркнул спичкой, тщащейся затмить собой огненный жар, исходящий от гостьи. Вдохнув сизый дым, в котором смешались два яда — смола и никотин, я удовлетворился маленькой местью своим легким за то, что питали меня кислородом, обрекая на тщетное, мучительное, бесцельное существование.

— Как вы сюда попали, гражданка? — осведомился я.

— Меня впустила эта милая девочка… Даша? Правильно? Она просила передать вам, что увольняется и завтра зайдет за расчетом.

Женщина… все одинаковы, как одна. Меркантильные твари! Способны думать лишь о деньгах. Не любовь, забота и понимание им нужны от мужчин, а только одни деньги — бездушная бумага, пережиток империалистического прошлого.

Но, вынужден признать, делам мои обстояли скверно. И это — мягко сказано. Скорее, даже — препогано. Если в конторе не будет секретарши — некому будет принимать отсутствующие звонки на отключенный за неуплату телефон и стучать по клавишам неработающей ЭВМ.

Нужен клиент. Хороший, денежный клиент, способный разом решить все мои проблемы. Клиент, от которого работы поменьше, а гонорар — побольше. И такой клиент нужен, желательно, еще вчера.

Если бы не острая потребность в денежных знаках — я б без раздумий выставил эту пигалицу за порог. Слежка за неверными мужьями, отравление конкуренток — это все не мое. Я больше расположен к особым делам. С риском для жизни. За них особенно хорошо платят.

— Вы меня опасаетесь? — блондинка кивнула на лежащий на столе Вальтер.

— А я должен?

Я бросил взгляд на кировский «Маяк», неумолимо отсчитывающий оставшиеся до конца суток часы. Почти десять вечера. А я еще не успел выпить, не успел сделать и глотка алкоголя, возвращающего меня к жизни каждую ночь. Насколько же бесполезным может быть день, в котором не было и капли выпивки! Бездарно потраченное время.

— Слежка за мужем — четвертак в час, ночью — двойной тариф, плюс накладные расходы, — проинформировал я.

— Нет, у меня дело несколько иного характера, — нахмурилась клиентка.

Так я и знал. Придется кого-то укокошить. Конечно, не вполне мой профиль, но когда из еды лишь уши от селедки да дырки от сыра — и не на такое пойдешь. Да и не особая это радость — жить в Чикагинске. Скорее, такой поступок — кончить кого-либо, можно расценивать, как проявление высочайшего благодушия!

— Иного характера… — задумчиво повторил я. — Что же… такие услуги идут сверх прейскуранта. На какую дату у вас алиби?

— Да нет же! — вскричала женщина. — Я — дочь генерала Кашнира!

— А-а… — протянул я. — Это здорово меняет дело. Дочь моего друга — моя дочь. Я готов скинуть десять процентов. Но ни единого сольдо меньше! Кстати, как поживает мой старый боевой товарищ?

— Он уже больше месяца никак не поживает, — всхлипнула красотка. — Какой-то мерзавец сбил его и даже не остановился!

— Соболезную… — произнес я. — И тут он меня опередил! Девочка моя… так ты хочешь, чтобы я нашел убийцу твоего отца?

Кашнир сделала жест, давая понять, что ей нужно время успокоиться. Блондинка промокнула глаза платком, после вытряхнула содержимое сумочки на столик. Всегда удивлялся, как столь маленький предмет может содержать в себе такое количество хлама. Чего там только не было! Косметика, портмоне, крохотный дамский позолоченный Браунинг, никелированная фляжка. Отвинтив крышку, гостья наполнила офис божественным запахом односолодового виски. Аромат напитка проникал во все закутки кабинета, разгоняя мрак и сырость. Дождь — и тот сменил ритм, напевая теперь блюз вместо дроби похоронного марша. Девушка уже заслужила мое расположение, правда, фляга могла бы быть и пообъемнее. Я судорожно облизнул внезапно пересохшие губы.

Посетительница сделала несколько мелких глотков, размазав помаду, приобретя еще большее сходство с вампиршей.

— Ой, где мои манеры! — спохватилась она. — Будете?

Я давно ощущал необычайную сухость в горле. Жажду, требующую немедленного утоления, причем — не водой.

— Что за вопрос! Конечно, буду, дочка!

Определенно, фляга маловата. Я осушил сосуд до дна в один присест, вытесняя сумрак из души крепким алкоголем и наполняя свое тщетное бытие призрачным смыслом. А ведь день заканчивался совсем не так погано, как начинался!

— Мне кажется, те, кто убили моего отца, теперь пытаются убить и меня!

— С чего ты взяла? — удивился я, вытирая губы рукавом пиджака.

— Через день после похорон в мой кран подали кислоту вместо воды… — клиентка сняла правую перчатку, демонстрируя большой химический ожог. — Хорошо еще, не я сама пошла купаться. Хотела искупать кошку…

— Кошка сильно пострадала?

— Не знаю, — шмыгнула носом блондинка. — Она вся утекла в слив!

— Прямо вся? — ужаснулся я. — Полностью?

— Кроме хвоста…

Она снова потянулась за флягой, но теперь — пустой. Проявляя галантность, я сходил в приемную и вернулся с полулитровым товарищем и парой кофейных чашек. Дочь старого приятеля пришла в себя после первого же глотка.

— Это был первый случай. Второй — две недели назад. Мне на голову едва не свалился рояль! Я чудом осталась жива! Наконец, третий случай — позавчера. Меня пытались отравить в ресторане. Я взяла три бутылки шампанского, а вчера помирала от головной боли!

— В милицию обращалась?

— Да… там попросили зайти, как только меня убьют!

Это очень на них похоже… я сам несколько лет в милиции отработал. Знаю, как думают эти бездельники. Нету тела — нет проблемы. Повальное пьянство и разгильдяйство. Будто, и не советская милиция вовсе, а полиция загнивающих капиталистических стран.

Стыдно. Стыдно было смотреть на все это и не участвовать.

— Возможно, это важно… кто-то навел жуткий бардак в отцовском доме и моей квартире, — добавила Кашнир. — Все вещи раскидали! Юра, мне нужен телохранитель! Я хорошо заплачу!

Блондинка подвинула ко мне портмоне. Крокодиловая кожа, серебряная застежка с позолотой и рубином… рублей на восемьсот в ломбарде потянет. Конечно, обычно я не беру гонорар вещами, но для дочери покойного друга готов сделать исключение.

— Где подписать? — заявила девушка требовательным тоном.

— Сейчас найду…

Убрав портмоне в ящик стола, я отыскал пустой бланк договора, смахнув слой пыли со стопки бумаг, и подал клиентке на подпись. Попутно я подумал, что неплохо бы обмыть прибыльный заказ, но, к своему удивлению, отметил, что за разговором мы успели умять бутылку коньяка. Целиком.

Потрясающе! Как же обманчива бывает внешность! На первый взгляд — интеллигентная дама, а пьет — как самая настоящая комсомолка!

Лизнув кончик перьевой ручки, посетительница расписалась в контракте. Левой рукой. Тогда мне это не показалось важным. Да, левша. И что? Я слыша, что левши, в основном — мужчины. Среди слабого пола это редкость. Но для меня не имело абсолютно никакого значения, какой рукой клиент подписывает договор, лишь бы капуста шуршала.

— Пойдем на диван, — прошептала гостья мне на ухо.

— Зачем? — удивился я.

— Как это — зачем? Теперь ты — мой телохранитель! И должен лично проверить тело, которое охраняешь! Все ли у меня на месте?

Как раз это я оценил с самого начала, с первого взгляда. Определенно — у нее все было на месте. Причем — на самом правильном месте. К тому же это все оказалось самого подходящего размера. Но, не слушая возражений, красотка вцепилась в галстук и потащила меня в койку…

Башка жутко трещала. Словно в моей черепушке поселилась голодная крыса с раскаленными добела зубами. Крыса, которая, ужаснувшись непроглядной тьмы внутри меня и отсутствию пищи, пыталась прогрызть себе ход в мозгу, намереваясь выбраться и сбежать обратно — в вонючую, полную отходов канализацию.

Во рту и желудке дела обстояли не лучше. Будто стадо коней нагадило. Словно мало им было моей растерзанной души, моего разбитого сердца и растоптанных мечт. Непременно нужно было нагадить еще и во рту.

События предыдущего вечера вспоминались с трудом.

Кажется, мы неплохо покувыркались с гостьей. Затем нам показалось мало. Идти в дежурный магазин не было ни сил, ни желания. Догонялись спиртом из аптечки, затем моим одеколоном и Дашиной туалетной водой.

В койке она тоже оказалась что надо. Комсомолкам многому стоило бы поучиться у клиентки. А уж как она пила!

Да, пить… Боже, как же мне хреново! И как хочется пить!

Едва различая мир сквозь слипшиеся веки, я доковылял до приемной и присосался к чайнику. Жизнь возвращалась в меня вместе с теплом кипяченой воды. Теплой, как моча, но от этого не менее мокрой и вкусной. Поразительно, насколько живительным вчера был алкоголь и насколько живительна сегодня простая вода!

Поперхнувшись, когда в горло полетела накипь со дна чайника, я прокашлялся и вернулся в офис. Здесь царил настоящий кавардак! Все шкафы распахнуты, все бумаги разбросаны по полу. Неужели, после секса мы решили прибраться в конторе, но перед этим — устроить в моем бардаке еще больший бардак?

Черт подери! Ни черта не помню!

Красотка, в одних кружевах, сидела на кресле, том же, что и вчера, повернутом к окну. Сидела совершенно неподвижно. Или она еще спала, что крайне неучтиво, или крепко задумалась, что после выпитого минувшей ночью попросту невозможно.

— Эй… — позвал я.

Как же тебя зовут? Вообще не помню! И называла ли она свое имя? В договоре должно быть… да попробуй, найди его в таком бедламе!

Я подошел ближе…

Клиентка равнодушно смотрела в окно. На ее прекрасном личике, исполосованном тенью от жалюзи, застыло безразличие, а под левой грудью зияло три окровавленных отверстия, через которые жизнь покинула молодое тело. Тело, доверившееся моему опыту, моим навыкам и рекомендациям почившего генерала. Сам пистолет — мой же Вальтер, с глушителем, валялся по правую сторону от кресла.

Мне, конечно, тоже хреново, но не настолько! Безусловно, это очень мило с ее стороны — позаботиться о глушителе, чтобы не разбудить меня. Но стреляться, подписав контракт… это, я считаю — самое настоящее свинство!

Хотя… нужно очень сильно хотеть умереть, чтобы выпустить в себя целых три пули!

Я засмолил сигарету и, смахнув разбросанные на столе бумаги, присел на краешек. Все это дерьмо слишком хорошо начиналось, чтобы хорошо закончиться!

Из коридора донеслись тяжелые, как удары молотка по крышке гроба, шаги. Кто-то еще торопился насладиться беспорядком в моем офисе. Найдя среди мусора никелированный отблеск фляги, я похлопал горлышком по ладони, вытряхивая остатки виски и жадно слизал горькую, подобно слезе, каплю алкоголя. Вот и помянул девчонку.

— А, гражданин бывший товарищ капитан! То-то я чую — адрес знакомый.

В контору ввалился Ковалев. Мой бывший коллега. Раньше тоже был капитаном, но сейчас щеголял в майорских погонах. Его сопровождали двое мордатых сержантов в сапогах и галифе. Многовато незваных гостей в последнее время. Глядишь — скоро стану совсем популярным, автографы раздавать начну.

— Это не я! — поспешил заверить я.

Сам не знаю, что я имел в виду. Или кавардак, или труп. Но, в любом случае, я был честен, к тому и другому непричастен.

— Ну-ну…

Милиционер дважды обошел кресло с усопшей красоткой. Вынув из кармана авторучку, поднял с пола Вальтер и понюхал ствол. Излишне. Я чувствовал запах пороха даже с трех метров. Все указывало на то, что девушка застрелилась именно из моей пищали.

— Разбогател, Котов? На дорогих шлюх потянуло?

— Вот от кого, а от советского милиционера не ожидал, — прохрипел я, снова прокашлявшись. — Чтобы комсомолку шлюхой назвать!

— Да какая она комсомолка в таком наряде? — ощерился Ковалев. — А! Я все понял! Ты не разбогател! Наоборот — денег не хватило расплатиться и ты решил ее прикончить! Некрасиво. Порядочный человек просто выкинул бы девчонку из окна…

— Все совсем не так! — возразил я.

— Не так? Только не говори мне, что вы читали Ленина, вдруг поспорили о материальном социализме и ты, не найдя доводов в силу своей безграмотности, решил пальнуть в оппонента. Ах, да… перед этим ей стало жарко и девушка решила раздеться. А потом ты одумался и инсценировал самоубийство! Так что ли, Котов?

Мне самому не давала покоя мысль, что здесь что-то нечисто. Вчера клиентка совершенно напротив — хотела жить. Наняла меня для охраны своего тела. Недурного, стоит отметить, тела! Где-то, в этом бардаке, похожем на мою беспутную жизнь, погребен договор ей же подписанный…

И тут меня осенило! Конечно же! Блондинка подписывала договор левой рукой! Она — левша! А пищаль лежала с правой стороны кресла! Даже такому клиническому идиоту, как Ковалев, порой стучатся в пустую черепушку дельные мысли. Разумеется, кто-то инсценировал самоубийство Кашнир. Кто-то, кто не знал, что она — левша!

Воодушевленный идеей, я вскочил со стола.

— Это — убийство! — вскричал я.

— А вот тут я с тобой согласен, — кивнул майор. — Кикнадзе!

— Я! — откликнулся сержант.

— Как надлежит действовать при задержании преступника?

— Э… ну… принять меры, направленные…

— Да ты на деле покажи, — отмахнулся офицер. — Словами не надо…

— Так точно!

Кикнадзе скинул с плеча ППТ и со всей дури саданул меня прикладом по животу. Если б я имел привычку завтракать — весь завтрак вывалился бы на пол, омрачив чистоту места преступления. А так я только согнулся пополам, выплюнув воздух из легких, ставший неожиданно горячим. Сержант заломил руки за спину и их сковал могильный холод металла наручников.

— Хорошо сегодня утро начинается, правда? — усмехнулся Ковалев, подняв мою голову за волосы. — План по особо тяжким на месяц выполнен! Кикнадзе! В машину его!

Не дав оклематься, милиционеры продели автомат под локтями и потащили меня к выходу. Майор еще задержался. Он подобрал с дивана меховое кашне, служившее, пусть и недолго, но верно, подушкой на ложе, в котором девушка предалась последней любви в своей жизни.

— Смотри-ка! — цокнул языком офицер. — Размер — точно, как у моей жены!

Тяжелые тучи ползли по небу, отражаясь в надраенном до зеркального блеска синем НАМИ-013 с красными полосами. Клубы дыма, вырываясь из выхлопной трубы, стремились вверх, неся бензиновый смрад к тусклому, зыбкому диску бледного солнца. Десятки прохожих с озабоченностью и упорством муравьев безликой лавиной тащились на работу, гоня прочь мысли о бессмысленности своего существования.

Шикарный ЗИС стоял там же, где и вечером. Я не без удовлетворения отметил, что колеса телеге заменили кирпичные столбики. Похоже, я выиграл в споре сам у себя! И с удовольствием переложил бы трешку из одного кармана в другой, только руки заняты. Да и трешки, сказать по совести, у меня не было.

Бесчувственный механизм настенных часов отщелкивал секунды с хирургической точностью. Доходило девять утра. Стоило изменить своим принципам и проснуться до полудня — сразу вляпался в жуткое дерьмо по самую макушку. В вонючее и ужасно липучее дерьмо.

Майор, намеренно игнорируя меня, сосредоточенно изучал содержимое монитора ЭВМ. Единственное, что поменялось в его кабинете с моего последнего визита — портрет генсека. Нет, портрет висел и раньше. Даже рамка — старая. А генсек — новый. Исполинская туша несгораемого шкафа, вырезка из «Правды» с фотографией самого майора, еще в капитанских погонах, приколотая кнопкой, засохший фикус на окне и стальной нагрудник военного образца в углу, покрытый пылью.

Я поерзал на металлическом табурете. Руки, закованные за спиной, начали затекать, к тому же чертовски хотелось почесать нос.

— Замечательная штука эта Инфосеть, — неожиданно проговорил Ковалев, отвлекаясь от монитора. — Чего тут только нет! Новости, книги… знаешь, что я сейчас читаю? Шерлока Холмса! Читал?

— Приходилось, — кивнул я.

— Какой же бред пишут! Разве частник может быть умнее государственного сыщика?

— Так у них там — капстрана, — заметил я. — Талантливые люди без влиятельных родственников не имеют шансов на карьерный рост.

— И то верно… — вздохнул майор. — А знаешь, гражданин бывший товарищ капитан Котов, я ведь рад, что ты ушел из милиции. Не ушел — сейчас был бы моим начальником. А так — я сам себе начальник! Я тут часто вспоминал про тебя…

— То-то я чуть не помер.

— А? — насторожился Ковалев.

— От икоты, — пояснил я.

— Лучше бы ты сам помер, а не проституток, прости Господи, убивал. Это хорошо, что чувство юмора у тебя осталось. А то ведь знаешь… статья тебе светит расстрельная. Но у нас — не капстрана. Советский Союз — правовое государство! Не могу я тебя без доказательств к стенке поставить… давай пойдем друг другу навстречу. Ты напишешь чистосердечное, и тем самым сэкономишь народные деньги на сверхурочные, экспертизы… и все вот это остальное дерьмо. Договорились?

— А если — нет? — усмехнулся я.

Милиционер, загадочно улыбнувшись, полез в ящик стола. Потом в другой. Третий, не находя то, что ему нужно…

— Вот! — торжественно изрек майор, демонстрируя обрезок резинового шланга. — Все предусмотрено! Ты, падла, через час сапоги мне лизать начнешь! Умолять будешь, чтоб я тебе дал чистуху написать!

Оскалившись, Ковалев попробовал шланг на изгиб. Хороший, упругий. Способен развязать язык похлеще крепкой чачи. Бьет больно, а следов не оставляет. Я сам был хорошо знаком с этим инструментом. Пользовался таким когда-то в поисках социальной справедливости.

Глупо было бы рассчитывать на понимание со стороны бывшего коллеги. Между нами всегда была любовь как между коммунистом и буржуазией. Уж он-то оторвется на мне по полной. Не знаю, сколько я выдержу, но и становиться к стенке за чужую мокруху я не собирался…

Восторженно прорычав, майор потряс шлангом, извивающимся, как червяк, брошенный в лужу. Кажется, день закончится еще хуже, чем начался. А если бывший коллега переусердствует — еще и раньше, чем планировалось.

И в этот момент зазвонил телефон.

— Это кто там не дает мне с врагами народа бороться… — недовольно проворчал милиционер. — Да? — небрежно бросил он в трубку.

Внезапно Ковалев вскочил и выпрямился, лихорадочно застегивая левой рукой верхнюю пуговицу. Лицо приобрело неестественное испуганное выражение, посиневшие губы задрожали…

— Есть, товарищ полковник! Так точно! — отрапортовал он. — Будет исполнено, товарищ полковник!

Бросив трубку на аппарат, милиционер упал на стул и раздраженно сплюнул в мусорную корзину. Смерив меня печальным взглядом, майор достал папиросу из картонки «Гвардейских» и чиркнул спичкой. Руки взволнованно тряслись. Сломав две спички, он прикурил только от третьей.

— Не повезло мне, Котов, — вздохнул Ковалев. — Не я тебе зеленкой лоб намажу… велено передать тебя товарищам из МГБ.

Мои брови удивленно взметнулись вверх. МГБ? На кой черт я им сдался? Можно сказать, до этого момента день складывался относительно удачно. Да, попытали бы, расстреляли бы. С кем не бывает? У меня такое постоянно случается. А вот товарищи из МГБ — это уже серьезно. И ничего хорошего оно не сулило.

Кончик носа зачесался еще сильнее, но удовлетворить потребность я не смог. Руки оставались закованными за спиной.

— Давай перо, — предложил я. — Напишу тебе чистуху…

— Не-не, — замотал головой Ковалев, поперхнувшись дымом. — На кой черт мне теперь эта твоя чистуха сдалась? С тобой вообще не велено разговоры разговаривать!

— Сигарету, хотя бы, дай…

— Не положено!

Ждали мы недолго. Дверь распахнулась без стука и в кабинет вошли двое. Оба — выбриты до синевы, в одинаковые темно-серых костюмах, идеально отутюженных. Стрелки на брюках — что бритвы. Порезаться можно. Накрахмаленные воротники рубашек прямо слепили своей белизной, выдавая гостей из Москвы. Местные так не выделываются, чтобы не выделяться. А такого чекиста за километр видно.

Один, что постарше — худощавый. Высокий, с резкими, неприятными чертами лица, глубоко посаженными пронзительными глазами. Смотрел он ими, словно ощупывал. Я этот взгляд прямо кожей ощутил. И печенкой. Именно печень, обильно сдабриваемая алкоголем, подсказала, что ей сегодня достанется. И точно — не выпивки.

Второй, что помоложе — пониже. Но недостаток роста с лихвой компенсировался шириной плеч, пиджак на которых надулся, будто внутрь напихали воздушных шаров, бессовестно отнятых у детей в парке. Морда — круглая, угрюмая. Не отягощенная интеллектом. И короткая стрижка ежиком.

— Здравия желаю, товарищи… — вскочил майор.

— Тамбовский волк тебе товарищ, — оборвал чекист. — Этот?

— Этот, — поспешно закивал Ковалев. — Этот самый. Ух, вражина… я б его рожей к стенке и пулю в лоб длиннющей такой очередью, чтобы неповадно было!

— Ключи? — потребовал старший.

Трясущимися руками милиционер вынул из кармана ключ от наручников и вложил его в протянутую ладонь.

— Э! — возмутился я. — Товарищи! Вы, вообще, кто такие? Ковалев, ты чего? Даже документы не посмотришь?

— Климов, покажи человеку документы, — спокойным, ровным, каким-то усталым тоном, произнес высокий.

В ту же секунду я ойкнул от удара по печени. Удар хороший, поставленный. Чувствовался опыт. Я мысленно выругал свою интуицию за то, что в очередной раз не подвела меня. Могла бы соврать, подарить мгновение надежды…

— Достаточно? — поинтересовался старший.

— Печать не разглядел… — процедил я сквозь зубы.

— Климов…

Второй удар, оказавшийся сильнее, заставил меня свалиться вместе с табуреткой. Голова звонко ударилась об истерзанный временем металл кирасы.

— Свои показать? — спросил первый, пожелавший остаться безымянным.

— Не стоит, — прошипел я. — Верю!

Здоровяк бесцеремонно схватил меня за шиворот, поставил на ноги и толкнул в спину, направляя к выходу. Нет, у ментов сервис лучше был. Те сами дотащили… на чай Климову точно не дам.

Меня, как мешок картошки, запихнули на заднее сиденье ЗИМа. Рядом устроился Климов. Он же, вероятно, решив, что отпечатки подошв будут хорошо смотреться на моих брюках, пару раз саданул ботинком. Да я зла на москвича не держу — работа у него такая, нервная. Неназванный МГБшник разместился на переднем месте, рядом с водителем, и развернул зеркало, через отражение сверля своими холодными глазами безмятежную синеву моих очей.

— Слава, пойди, покури пока, — приказал старший.

Шофер молча кивнул и с готовностью покинул салон. Подняв воротник пиджака, нахохлившись под мелким, противным дождем, словно воробей, парень встал на тротуаре чуть поодаль. Похоже, курить-то ему как раз и не хотелось…

— Котов, сюда смотри, — щелкнул пальцами безымянный, привлекая мое внимание. — Вчера у тебя была гражданка Кашнир…

Я не особо понял, вопрос это, или утверждение. Звучало, как утверждение, но с товарищами из МГБ ни в чем нельзя быть уверенным. Я лишь пожал плечами, предусмотрительно отодвинувшись подальше от здоровяка. Отпираться было бесполезно, да кто его знает, какого ответа от меня ждут и что взбредет в голову Климову. Ударно трудясь, я за одно только утро уже выполнил план по синякам и ссадинам на весь день, а ставить стахановские рекорды в столь шкурном деле я не намеревался.

— О чем вы разговаривали?

— О многом, — ответил я. — В основном — осуждали империалистическую политику капиталистических стран, но это я помню смутно. А, да! Что я помню хорошо — она воскликнула «какой большой». Дальше было много «ах» и «еще». И, наконец «и это — все?»

— Не складывается у нас с тобой разговор, — покачал головой чекист.

Погремев коробкой «Москвы», как детской погремушкой, москвич достал сигару и медленно, с наслаждением, втянул носом запах табака. Климов, так и не дождавшись распоряжений начальства, решил проявить инициативу и резко ткнул меня кулаком в живот.

— Сука! — прошипел я.

Можно же как-то по-человечески! Налили бы стопочку, дали закусить, сигарету — и дело бы пошло! Зачем так-то?

— Повторить вопрос?

— Не надо… — процедил я сквозь зубы. — Девчонка была убеждена, что ее отца убили. И считала, что кто-то пытается убить ее.

— Что еще?

— Вероятнее всего, убить ее пытается тот же, кто убил и генерала.

— Умозаключение, достойное Шерлока Холмса, — криво усмехнулся худощавый. — Еще?

Я не вполне разобрался, кому было адресовано это «еще» — мне или Климову. Касательно тех многих «еще», что звучали ночью, сомнений не было. А здесь — были. И, похоже, не у меня одного. Крепыш решил перестраховаться и кулак прилетел снова, в то же место.

— Больше — ничего! А… хотела нанять меня для охраны.

— А про заговоры, шпионов — говорила что-то?

— Нет, — протянул я. — Такого точно не было. Слышь, подполковник, что вообще, происходит?

На лице неназванного сотрудника МГБ на секунду появилось удивление. Впрочем, всего на секунду. После вернулось все то же непроницаемое выражение. Я, порой, гадаю. Это их физиономии на ксивы фотографируют, или — наоборот, подбирают морды под те, ГОСТовские карточки, что уже вклеены в корочки? Настолько они безлики, невзрачны, лишенные индивидуальности, похожи друг на друга, как капли воды в стакане.

— Как звание мое угадал?

— Дурак бы не догадался…

— Ладно, Котов. Забудь все, что ты здесь слышал. Это тебе не секретные архивы царской охранки — дело гораздо серьезнее. Ты про наш разговор не то, чтобы вслух кому рассказывать — даже думать забудь. А если захочешь подумать — подумай десять раз, стоит ли тебе про это думать. А теперь — все, приехали. Конечная.

— Так мы же никуда и не ехали, — возразил я.

— Видишь, как тебе повезло! — усмехнулся подполковник. — Никуда не ехали, а ты уже приехал! Вали давай, пока ударник тебе не помог.

— Ударник? Ха! Смешно! — оценил я шутку. — Постой! А Вальтер? Мой Вальтер мне вернут?

— Я б на это не слишком надеялся…

Климов распахнул дверь и вытолкнул меня на влажный, пропитавшийся сыростью асфальт, продолжающий мокнуть под почти невидимым дождем. Рядом звякнул ключ от наручников и тут же булькнул, отскочив в лужу.

Водитель. догадавшись, что беседа закончена, заторопился обратно, под теплую крышу казенного автомобиля и я не мог винить его в этом. Сам бы не вылезал, будь моя воля.

— Славик! — окликнул я парня. — Угостишь сигаретой?

— Э… нет, не курю, — растерялся шофер.

Так я и думал. Смачно харкнув смрадным дымом, ЗИМ покатил прочь, плавно покачиваясь на мостовой. Я, выудив ключ со дна лужи, отворил наручники и прибрал трофей в карман. Сдам в скупке, или, на крайняк, в металлолом. Пусть и копейки, но все равно — деньги!

Промозглый влажный воздух забрался под пиджак, холодя ушибы. Я похлопал себя руками, немного согреваясь, и втянул голову. Конечно, захватить из конторы шляпу никто и не подумал! Так-то органы проявляют заботу о простом советском человеке!

Чекисты тоже сволочи! Могли бы до конторы подбросить. Теперь переться через весь Чикагинск! Нащупав в кармане несколько монет, я пересчитал мелочь и направился на трамвайную остановку.

Через четверть часа ожидания, когда я успел насквозь продрогнуть, из-за поворота вынырнула желто-красная одноглазая гусеница. Могло показаться, что она не едет по рельсам, а пожирает их, запихивая пути в бездонную глотку.

В это время дня в вагоне было практически пусто. Опустив три копейки в прорезь автомата, я дернул ручку, заставляя прибор высунуть бумажный язык. Спрятав билетик в рукав, я сел на жесткую деревянную скамью и циклопическое чудовище, звякнув звонком, тронулось с места, унося меня в своей утробе на окраину Чикагинска.

Тусклая лампа мерцала над головой. И непонятно — или это лампа мигает в такт раскачивающемуся вагону, или сам вагон раскачивается в такт лампе. Сырой воздух продирал до самых печенок, когда трамвай замирал на очередной безымянной остановке, отворяя двери и впуская сквозняк.

Люди не входили и не выходили. Складывалось ощущение, что это сам механизм останавливался, сделать затяжку вонючим смогом большого города. Или, он надеялся, что вагоновожатый забудется и выйдет, даровав трамваю свободу, чтобы тот свалил в сухое и теплое депо, греть жестяные бока вместе другими трамваями и трамваихами? Интересно, а у них получатся после этого маленькие трамвайчики?

Вот оно! Внезапно на меня снизошло озарение. Конечно — получатся! А не то откуда берутся игрушечные трамваи в «Детском мире»?

Я сошел за остановку до конторы и сразу нырнул в пьяное тепло «Магнолии». Лишь здесь, в родном баре, меня понимали. Лишь здесь радовались моего появлению.

Маша — миловидная кудрявая шатенка в кружевном фартуке, отвлеклась от протирания пивной кружки и, привычным, столь знакомым движением сдув кудри со лба, уперла кулаки в бока.

— Юра? — удивилась она. — Вот не ждала увидеть тебя раньше полудня!

— Да, я сегодня, знаешь ли, проснулся пораньше, чтобы успеть накидаться до обеда. Накапай мне соточку водочки и дай чего-нибудь пожевать… вон, бутерброд с докторской.

— Извини, Котов, — внезапно официальным тоном произнесла девушка. — Заведующая запретила наливать тебе в долг.

— Да я рассчитаюсь! — клятвенно заверил я. — Вот тебе зуб! Даже два дам! А хочешь — три?

— Возвращайся, когда вставишь хотя бы один золотой зуб. Тогда и поговорим.

— Ты меня обижаешь, — нахмурился я. — Не может такая красивая девушка быть такой бездушной!

— Котов, лесть тебе не поможет, — улыбнулась она, чуть оттаяв.

— А как же пролетарская солидарность?

— А как же норма прибыли? — парировала Маша. — Не выдам норму — меня заведующая премии лишит! В прошлом месяце со скрипом прошла. Нет, Котов. И не уговаривай.

— Не по-нашему это, — вздохнул я. — Не по-советски…

— Так я и знала! — раздался звонкий голос из-за спины.

В утреннюю тишину бара, нарушая спокойное умиротворение храма алкоголя, ворвалась Даша — моя секретарша.

Как всегда — безупречно одета. В черной юбке-карандаше, белой блузке, галстуке-банте и черном жакете с комсомольским значком на груди. На ее прелестном носике блестели стекла очков в тонкой металлической оправе. Каштановые волосы собраны в пучок. Ничего лишнего. Просто картина писаная.

Со стороны, даже, могло показаться, будто это она — моя начальница, а не наоборот. Но я-то знал, что истинный порядок должен быть в голове. В мозгах. Особенно, если эти мозги хорошо смазываются. И вообще — не человек красит одежду, а одежда — человека, как завещал великий дедушка Ленин. Тьфу, блин! Наоборот же!

— Подпишите, пожалуйста, Юрий Владимирович.

Секретарша положила на стойку лист бумаги, испещренный машинописным текстом, и северокорейскую Chollima с золотым пером.

Ах, да… она же вчера что-то просила передать на счет своего увольнения. Неблагодарная! И это — после всего, что я собирался с ней сделать!

— Дашенька, радость моя… — медленно проговорил я, тщательно подбирая слова. — У нас обоих выдался достаточно поганый день. Мне искренне хочется смотреть в будущее с оптимизмом и я искренне надеюсь, что там, в неизведанном, нас ждут еще сотни гораздо более поганых дней. Но давай не будем омрачать это и без того дерьмовое утро твоим увольнением? В наше время одинокой девушке найти очень непросто найти работу. Приличной девушке. Приличную работу.

— Что? — удивленно воскликнула секретарша. — Какое увольнение? Это — приказ о премии и отпускных. Считаю, что я заслужила!

— Да? — настала моя очередь удивляться.

Я пробежал глазами по ровным шеренгам, будто солдаты на параде, букв в документе. Дарья не обманывала. Выплата долгов по зарплате, премиальные, отпускные… я нутром чуял какой-то подвох, но не мог понять — в чем он заключатся? Хотя я, вроде как, не дурак. Интересно, откуда у меня такие деньжищи?

— С гонорара покойной блондинки, — пояснила помощница, угадав мои мысли.

— Постой… — встряхнул я головой. — Тот портмоне стоил рублей восемьсот! Хорошо, если поискать и поторговаться — может, слегка за тысячу. Но не столько же!

— А ты внутрь не заглядывал?

— Внутрь?

— Да, черт побери, внутрь! Я, конечно, понимаю, что у тебя никогда не было такой суммы, чтобы заводить кошелек, но довожу, Юрий Владимирович, до вашего сведения, что портмоне как раз и предназначены для хранения таких прямоугольных бумажек, которые называются «рублями» и служат законным платежным средством на территории всего Советского Союза. Там было двадцать пять тысяч!

— Двадцать пять тысяч — чего? — растерянно проговорил я.

— Двадцать пять чертовых тысяч чертовых рублей! — прошипела помощница.

— Твою-то мать! — присвистнул я, отметив, как же она прекрасна в гневе.

Это здорово меняло дело! Теперь мне стало немного жаль жертву неизвестного убийцы. Блондинку, обладающую не только шикарными выпуклостями и выдающимися постельными способностями, но еще и настолько богатую, я готов сторожить до последней копейки. Да и пила она, как настоящая комсомолка! Вообще — приятная, понимающая, интересная в общении женщина.

— Долги по ренте я погасила, телефон оплатила, талоны на Инфосеть в верхнем ящике стола… что еще? — задумалась девушка. — Ах, да! Порядок я навела. Дверь обещали отремонтировать. Остатки денег — в сейфе… еще вот, — Даша достала ключи от автомобиля. — Не знаю, что с этим делать…

— А что это?

— Ключи, мать твою, Котов! Ключи от машины покойницы. ЗИС, что стоит перед конторой. Правда, с него уже успели стянуть колеса.

— Давай сюда, — я сгреб ключи в карман. — Я разберусь.

— Тогда — подпишите приказ и чао!

— Подожди! Дай мне свой пистоль, — попросил я. — Тебе-то он к чему в отпуске?

— Пожалуйста, — секретарша выложила свой хромированный Тульский Стечкина с перламутровыми накладками рукояти, инкрустированной золотой гвоздикой с красной с зеленым эмалью. — Только, ради Бога, не убивай никого!

— Клянусь, — заверил я, пряча оружие в карман пиджака.

Я пообещал это настолько искренне, насколько может обещать никого не убивать человек, который одалживает пистолет.

Теперь, когда все формальность были соблюдены, я осквернил белизну листа бумаги росчерком чернил. Помощница взяла документ и подула на подпись, согревая бездушный бюрократизм своим теплом.

— Надеюсь, ты отомстишь за бедную девочку, — произнесла Даша на прощанье.

Секретарша послала воздушный поцелуй и упорхнула из теплого уюта бара в промозглую уличную сырость, оставив алый отпечаток губ на струящемся сигаретном дыме, вскоре растворившийся так же стремительно, как и его хозяйка.

Я усмехнулся, лаская пальцами металл пистолета через карман пиджака. Отомстить! Кто я по ее мнению? Бесплатный мститель? Я — частный детектив! Мое дело — работу работать, а не мстю мстить!

— Водочки? — с надеждой спросила Машенька.

Поскребя жесткую, как наждачка, щетину, я поморщился. Негоже начинать столь прекрасный день стопкой водки!

— Двести кубинского рома, бутерброд с салями и сыром. Еще пачку «Кариб». Да… только налей со дна!

— Почему со дна? — удивилась официантка.

— Потому что весь алкоголь всегда на дне!

Да, я знаю, что это противоречит законам физики. Да, спирт легче воды и — наоборот, должен всплывать, а не тонуть. Но уж в чем, а во всем, что касается алкоголя, я обладал завидным стажем. Если б за это дело давали Ветерана труда — я б давно стал заслуженным!

Из года в год я замечал, что чем ближе к дну бутылки — тем я пьянее. Соответственно, по необъяснимым причинам, алкоголь скапливается именно на дне! Феномен, мать его так за ногу!

Так есть ли смысл начинать пить сверху, чтобы дойти до той же кондиции, если можно сэкономить время и деньги, зачерпнув сразу со дна?

Из «Магнолии» я вышел около полудня. Обычно я только просыпался в этом часу, но сегодня день исключительный, балансирующий на гране везения и промахов.

Солнце успело подсушить Чикагинск, но местами еще оставались лужи, из которых утоляли жажду пернатые, предпочитая грязную воду кристальной чистоте спирта. Им недоставало мозгов в крошечных воробьиных черепушках чтобы понять, что водой никогда не напьешься. А водкой — запросто.

Чуть покачиваясь, я побрел в контору, попыхивая ароматной кубинской сигаретой. Навстречу попался пионерский отряд, насыщающий серую улицу яркостью кроваво-красных пилоток и галстуков. Горнист истязал инструмент, вынуждая его завывать, взывая к пощаде. На выцветшем вымпеле, обшитым желтой бахромой, застыло пламя с профилем Ульянова-Ленина. Лица ребят, не успевших вкусить разочарование жизни, излучали радость и гордость, которые всего через несколько лет будут стерты беспощадной резинкой суровой действительности.

Кабриолет стоял там же, где и утром. Грязный, мокрый, бесколесный. Он, подобно осиротевшему, брошенному щенку, печально смотрел на мир слепыми глазами фар, ожидая хозяйку, которая более никогда не вернется. Не погладит кожу руля своими ладонями, не воткнет ключ в замок зажигания, не согреет хладное кресло своим телом.

Я похлопал по карману, заставив ключи приглушенно звякнуть. Жгучей красотке телега уже не пригодится. Не думаю, что она была бы против, если ЗИС попадет в руки не менее достойного человека, то есть — меня.

— Толик, айда сюда, — поманил я пальцем мужика, сидевшего на корточках у стены, смолившего папиросу, спрятав огонь в ладонь.

Он неторопливо встал на ноги и, сунув руки в карманы брюк, вразвалку зашагал ко мне. Высокий, угловатый, тощий, в картузе с треснувшим козырьком, с бледным лицом, испещренном морщинками, как изюм, жулик чувствовал себя в Чикагинске, как рыба в воде. Ничем не примечательный, неприметный, он мог с легкостью затеряться в неряшливом однообразии города, будто сам был сделан из острых обломков гранита, дорожной пыли и смога.

— Наше вам с кисточкой, гражданин бывший начальник, — бродяга приветственно коснулся двумя пальцами козырька. — Чем обязан?

— Может, слышал… никто не находил поблизости колеса от этой телеги? — я указал на ЗИС-101А-Спорт.

— Ха! Телеги! Это не телега, а самая настоящая карета!

— Черт с тобой, пусть будет карета, — зевнул я. — Колеса, Толик!

— Может, и находил, — оскалился пройдоха, демонстрируя кривые желтые зубы. — А вам в чем интерес, Юрий Владимирович?

— Купить хочу, — пояснил я. — Узнай, сколько будет стоить.

— Хм… — задумался Толик. — Для хорошего человека — бесплатно!

— Дорого, — поморщился я. — У меня столько с собой нет.

— Потом занесете, — отмахнулся мужик. — Я все организую. Через час карета будет как новенькая!

— По рукам, — согласился я.

Бродяга растворился в подворотне, оставив после себя облако вонючего папиросного дыма. Тоже нелегкая у человека профессия. Открутить, утащить, спрятать, потом обратно вернуть и снова прикрутить. Не забесплатно, конечно. Но сегодня его расценки особенно кусались.

Щелчком отбросив окурок в урну, я потянул на себя тяжелую дубовую дверь, предвкушая несколько часов безмятежного сна, какой бывает лишь у честных людей с чистой совестью, смывших всю тьму с души собственной кровью. И это определение — как раз про меня.

От утреннего погрома не осталось и следа. Даша успела навести порядок, как в доме-музее великого русского аса Пушкина. Дверь — и ту вернули на место. Я в очередной раз восхитился своей предусмотрительности — благоразумно переждал в баре, пока рабочие будут стучать молотками. Причем совместил приятное с полезным — не только уберег свои нежные ушки от шума ремонтных работ, но и прилично накидался. Правда, я так и не смог определить, что из того приятное, а что — полезное.

О покойнице напоминало только неровное, будто поеденное мышами, ржавое пятно на кресле.

Хлопнув кулаком по облупившейся краске стальной боковины сейфа, я открыл несгораемый шкаф. Здесь, на пыльной полке, ютились, прижавшись друг у другу, портмоне крокодиловой кожи и дамский позолоченный Браунинг. В кошельке я нашел плотную стопку сотенных купюр цвета кремового ликера, с каждой из которых с немым укором, словно осуждая за бездействие, на меня смотрел Вождь Мирового Пролетариата.

Возможно, я неправильно поступаю, закрыв дело со смертью клиентки? Возможно, раз девушка мне доверилась, стоит найти убийцу? Возможно…

Нет. Ни в коем случае! Покачав головой, прогоняя шальные мысли, я свернул пиджак, бросил его в изголовье дивана и, сняв с гвоздика шляпу, положил ее на лоб, закрывая глаза от жидкого света, украдкой проникающего в кабинет через решетку жалюзи. Лучший способ поборот желание поработать — это дать хорошего храпу.

Но сон, как назло, не шел. Я пролежал минут двадцать, ворочаясь с бока на бок, слушая колыбельную ржавых пружин. Диван, на котором блондинка провела последнюю ночь в своей жизни, не желал даровать мне забвения. Продавленная годами службы сидушка колола ребра пружинами, норовя попасть в те места, в которые утром уже попадал кулак Климова. Чекист определенно знал свое дело. Бил аккуратно, но сильно. Я буду помнить эту встречу не меньше, чем Ленин встречу с Каплан.

Отчаявшись, я закурил и некоторое время просто лежал, пялясь в потолок и туда же пуская дым, растекающийся по деревянным панелям штормовыми волнами.

Пожрать бы. И, неплохо бы, еще промочить горло. А то начинало ощущаться неотвратимое наступление отвратительной трезвости, будь она трижды проклята!

Встряхнув тяжелый от металла пиджак, я выложил наручники в ящик стола и засунул петарду за пояс, где она будет всегда под рукой. Кто его знает, когда в мою голову, полную сумрака, взбредет мысль покинуть этот бездушный мир? И здесь, внезапно, я сообразил, что деньги-то у меня есть! И, чтобы пожрать и выпить, благодаря прогрессу советских ученых, вовсе необязательно покидать контору!

Воодушевленный прозрением, я сел за Дашин стол и щелкнул рубильником ЭВМ. На экране замигала заставка в виде серпа, молота и молнии. Щелкая по клавишам машины, я погружался в электронный мир, полный зеленых букв в бездонной черноте монитора, в поисках службы доставки. Как секретарша с такой легкостью находила в Инфосети все нужное? Кодовство — не иначе!

Я пребывал в глубокой уверенности в том, что товары народного потребления сперва нужно проверять на обезьянах. Если шимпанзе разберется, то и человек — подавно. Не ведая, что творю, я, случайно, открыл страницу ресторана «Малахит». Типичное название для Чикагинска. Как в Прибалтике все именуется «Янтарем», так и на Урале — «Малахитом».

Кажется, моя покойная гостья что-то упоминала про этот ресторан… ах, да! Там ее пытались отравить. После двух предыдущих неудачных попыток убийства.

В глубине души шевельнулось полузнакомое чувство. Видимо, где-то там, внутри меня, еще оставалась крупица совести, не вытравленная ядом алкоголя. Крохотная, почти невидимая, не больше ячменного зернышка. И эта крупица заставляла свору диких кошек скрести мою совесть ржавыми когтями, распахивая дремучую черноту безразличия, убеждая в необходимости мести.

Так погано мне еще не было! Крепко затянувшись сигаретой, я столь же крепко задумался. Имел ли я право считать контракт завершенным? В конце концов, красотка заплатила именно за охрану своего тела. Теперь оно лежит в морге и ответственность за сохранность несут уже другие лица. Выполнена ли моя миссия в момент смерти охраняемого объекта? Должен ли я теперь найти убийцу? Как поступить с убийцей, если я его найду? Сдать властям, или поступить по закону Дикого Запада? И, напоследок, еще один вопрос — не по значению, но по очереди: когда надоест жужжать этой скотской мухе под потолком?

Как-никак, я — частный детектив. Простой советский частный детектив. Но частный детектив тем и отличается от советской милиции, что работает исключительно по предоплате. Чинит правосудие на возмездной основе, а порой, даже — и справедливость. Здесь же получалось, что правосудие, справедливость и месть тесно переплелись между собой. И, как мне кажется, предоплаченная месть, месть на возмездной основе — вполне в моей компетенции.

Похоже, придется исполнять свой долг до конца — до обличения убийцы, а дальше… дальше я умею быть чертовски убедительным. А с пищалью в руке — вдвойне убедительным! Или он сдастся сам, или я, как это принято в капиталистической Америке, сам свершу скорый суд по закону Смита-Вессона.

Чертыхнувшись, я снял с вешалки плащ и повернулся к выходу.

В этот момент дверь отворилась сама, что было бы весьма любезно с ее стороны, если б за ней не появился домоуправитель. Казалось, что неумелый художник собрался нарисовать свинью. Жирного, упитанного хряка из передового колхоза. Но на середине работы, спохватившись, решил превратить ее в человека. Так и выглядел арендодатель. Заплывшая жиром, красная ряха с тремя подбородками, крохотные, глубоко посаженные поросячьи глазки и крупная бородавка на щеке с вечно торчащими из нее тремя волосинками.

Капустин ковырялся в носу и, достав комок слизи, оценив на глаз консистенцию и цвет сопли, удовлетворенно вытер палец о давно нестиранную растянутую майку, из-под которой выглядывало огромное волосатое пузо. Готов побожиться, сидя брюхо накрывает собой колени чертового борова.

— Товарищ Котов! — протянул лессор тонким, визгливым голосом.

Да, даже голос арендодателя больше напоминал поросячий визг, нежели человеческую речь.

— На первый раз я закрою глаза, но уведомляю вас, что если в вашей конторе образуется хоть еще один труп — я повышу плату! А то развели дармоедов на свою голову! При прежнем Сталине всех вас, частников, к стенке бы поставили! Бездельники!

Закончив речь Капустин опять погрузил палец в нос. Подождав, пока жиртрест в очередной раз вытрет козявку о майку, я сжал его палец в кулаке и резко повернул. Кость сломалась с характерным хрустом. Управдом хрюкнул, как натуральная свинья и сел на жопу, наблюдая, как палец превращается в баклажан, что по размеру, то и по цвету.

— А ты, мразь, не дармоед? — вкрадчиво поинтересовался я. — Ты — гнойный нарыв на теле социалистического общества! Ты, собака, с нас же, с бездельников, и живешь! Если нас к стенке поставить — ты на что пузо отжирать будешь? На завод пойдешь? С твоим-то несмываемым пятном буржуазии, коим покрыли себя твои предки?

— Я в милицию буду жаловаться! — пропищал арендодатель.

— Давай-давай, — оскалился я. — Если меня после трупа меньше, чем за полдня выпустили, то как думаешь, что мне за твой палец сделают? Грамоту дадут? Почетную! А то и премию выпишут!

Размазывая по харе сопли, с необычайной для такой комплекции прытью, Капустин потащил свою тушу к лестнице. Я, поплевав на ладонь, вытер руку об штанину, и тоже пошел на улицу.

Толик не обманул. Лимузин занял боевую стойку, присев на все четыре колеса с яркими флипперами и хромированными колпаками, искажающими панораму Чикагинска в отражении, внося небольшое разнообразие в постылую обыденность. Я провел пальцами по фарам, стирая высохшую грязь, рисуя четыре прозрачные полосы. А после — снова вытер руку о брюки. За неимением носового платка или салфетки штаны с успехом заменяли и то, и другое.

Оставалось решить самый важный вопрос. Откуда начать расследование? Как свести к минимуму бесполезные телодвижения, не перегружая свою и без того расшатанную годами службы в правоохранительных органах и неудачным браком нервную систему? Как избежать холостых выстрелов?

Как там говорила Кашнир? Кислота из крана? Это промах. С нашей экологией, нацеленной на убийство человека еще до его рождения, кислотой из крана никого не удивить. Великое дело, ха!

Падение рояля? Тоже сомнительная зацепка. Как говорил Лермонтов в «Мцыри»: рожденный ползать летать не может. И нет ничего удивительного в том, что рояль, по какой-то причине оказавшийся наверху, упал вниз, повинуясь неумолимым законам физики. Если б рояль упал вверх — это уже было бы подозрительно…

А вот отравленное шампанское в «Малахите» — самое оно. Я видел, как пьет эта дама и пара бутылок виноградного сока с газиками точно не могли вызвать у нее головную боль.

Я раскинул карты и сделал ставку на ресторан. К тому же в «Малахит» меня вела не только дедукция, но и интуиция. Моя паскудная жизнь научила меня многому. Например, спать на заплеванном полу грязной каталажки местного отделения милиции. Но еще — доверять своей интуиции, своему чутью, как у охотничьей борзой.

Уцепившись за эту ниточку я навострил лыжи в ресторан, но перед этим заглянул в «Мир моды». Внезапно захотелось выглядеть человеком, а не бездомным бродягой в вечно измятом двадцатипятирублевом костюме. К тому же все та же интуиция упрямо нашептывало в ухо, что в заведение высокой культуры быта могут не проникнуться пролетарской солидарностью и попросту не пустить меня в моем привычном, потертом прикиде. Это потом, когда мы достроим коммунизм, в ресторан сможет войти каждый, независимо от внешнего вида и социального положения. Возможно, начнут пускать даже американских капиталистов. Но пока такие заведения были рады исключительно нашим, советским капиталистам.

Я оставил в магазине пятьсот целковых, зато вышел оттуда совсем другим человеком, приоткрывшим мир в новую реальность, впустив через щель оттуда в промозглый Чикагинск блеск и лоск буржуазии старых порядков. Теперь я щеголял в новом кооперативном темно-синем, в полоску, костюме с двубортным пиджаком, бордовым галстуком и новой фетровой шляпе.

Закинув сверток с со старой одеждой в багажник лимузина, я опустил брезентовый верх, и бросив шляпу на соседнее сиденье, попыхивая огромной сигарой «Москва», устроился за рулем. Если в прошлый раз ЗИС кочевряжился, то теперь завелся с пол-оборота. Видимо, сейчас карета перестала стесняться своего нового владельца.

Я не знаю, где в своей поганой жизни я умудрился свернуть не туда, нечаянно сотворив что-то хорошее. Настолько хорошее, что судьба наградила меня такой роскошной телегой. Но все это, определенно — не спроста. Неугомонная интуиция уже не шептала, а просто вопила, разрывая череп своим визгливым голосом, предупреждая, что моей роскошной жизни скоро придет конец. Я никогда и не претендовал на вечное бытие, прекрасно осознавая, что не за горами тот день, который окажется короче всех остальных дней, что я посещал ранее.

Ресторан «Малахит» находился на первом этаже одноименной гостиницы, расположенной в монументальной высотке в ампирном стиле. Когда я подъезжал, вечные сумерки Чикагинского дня уже сдались под натиском ночной черноты, прятавшей убогость городских улиц во мраке. Огни ламп на вывеске устроили бесконечный хоровод, обреченно бегая по кругу. Мощные прожекторы по углам здания подперли лучами мерцающее холодным светом звезд небо, поддерживая его, не давая рухнуть на земную твердь и, подобно гигантскому утюгу, разгладить Чикагинск, плескающийся в разврате и пьянстве, как избалованный ребенок в ванной, заполненной пеной.

Сунув в руку швейцара зеленую трешку, я направился сразу к напыщенному метрдотелю, скучающему за тумбой. Облаченный в белый фрак и черную рубашку, он напоминал пингвина, которого вывернули наизнанку.

— У вас заказано? — томно поинтересовался мужчина, открывая папку цвета хорошего коньяка, лежащую на стойке.

Вместо ответа я продемонстрировал удостоверение частного детектива. Серп и молот весьма символично скрестились на корочке, поставив крест на моих мечтах и беззаботной жизни. Метрдотель, скользнув глазами по документу, моментально потерял всяческий интерес ко мне и вновь одел скучающее лицо так быстро, как меняет наряды артист-трансформатор.

— Не припомнишь, два дня назад была эффектная блондинка? — спросил я.

Пингвин хрюкнул, усмехнувшись.

— Разве их всех упомнишь? — произнес он, кивнув в сторону зала.

Я обернулся. Занят был каждый столик. Портреты многих гостей я регулярно видел в «Правде», «Известиях», «Труде» и других газетах. Первый секретарь обкома, директор Чикагинского Труболитейного, начальник городского управления милиции. Этих я узнал сразу. Были и другие — те, чьи физиономии встречались, но память скрывали их имена и регалии. Сливки общества предавались обжорству, пьянству… и всему остальному, чему так хочется предаться, но не всегда есть финансовая возможность. В зале фешенебельного ресторана встречались и лица, но в меньшинстве. Преобладали напыщенные рожи, хари и ряхи, надутые мыльными пузырями самомнения.

Сопровождали видных товарищей в ночном культпоходе отнюдь не жены, а молодые девушки. И вовсе не того типа, чьими фотокарточками украшают обложки «Сельской жизни» или «Работницы». Сплошь — эффектные блондинки, обжигающие холодом своей красоты.

— Та, скорее всего, была одна, — добавил я. — И платила за себя сама.

Работник общепита задумался, уставившись в потолок, сощурив левый глаз.

— Да, возможно, припоминаю… — неохотно согласился мужчина.

— И?

— Что — «и», гражданин детектив? — пожал развел руками метрдотель. — Вы — не милиция, у меня нет обязанности помогать вам. Только на добровольной основе. А на добрую волю, как говорится, костюм не пошьешь…

Кажется, я понял, что он имел в виду. Не дурак. Дурак бы не понял. Я положил ладонь на папку, а, когда убрал ее, на стойке зеленела трешка. Не нужно быть гениальным сыщиком, чтобы догадаться, как она там оказалась.

Пингвин, презрительно поджав губы, издал едкий смешок. Эх, нужно было у покойницы еще на расходы попросить, прежде чем ее кончили. Что за дебильная привычка — умирать, не расплатившись по счетам? Я крайне неохотно расстался с полтинником. Новая купюра мгновенно развязала язык собеседнику.

— Была, — сразу вспомнил он. — Дочь генерала Кашнира. Заняла столик в нише, заказывала салат «Греческий», торт «Наполеон» и три бутылки «Советского».

— Одна была?

— Одна, — подтвердил мужчина. — Совершенно точно — одна.

— С кем общалась?

— Вообще ни с кем. Пытался один шары подкатить, да она его отшила. Сразу, молча, шампанского в морду из бокала плеснула.

— А из персонала?

— Из персонала? Только со мной и с официантом.

— Как бы мне с тем официантом перетереть?

— Здесь проблема, — вздохнул гражданин. — Официанты выходят посменно, двое через двое. Тогда была его последняя смена перед выходными, а после… сегодня он не явился.

Что-то мне подсказывало, что это совпадение неспроста. Шерсть на загривке встала дыбом. Я взял след, как заправская ищейка. Как охотничья борзая. Нет, преступный клубок еще не был распутан. Я всего лишь нащупал ниточку. Пока — тоненькую, но ведущую в нужную сторону. По ней, как Элли по дороге из желтого кирпича, я и доберусь до конечной цели. Только моя цель — не Изумрудный город с великим Гудвином, исполнителем желаний, а отмщение. Остается вцепиться зубами в конец и держать нос по ветру.

— Адрес? Адрес и имя того официанта?

— Я же вам не стол справок, — служитель общепита сделал характерный жест, перетерев воздух пальцами.

Пришлось раскошелиться на еще один полтинник.

— Каримов Игорь. Адрес… пишите: Морская, дом пятнадцать, квартира восемь, — рассказал пингвин. — Вы, товарищ Котов, еще заходите, ежели чего. Таким гостям мы всегда рады!

Скрипнув зубами, я развернулся на каблуках. Гостям, которые за здорово живешь отваливают по десять червонцев и я был бы рад, да где набраться таких дураков, чтобы каждому хватило?

Сколько я себя помню, Чикагинск был еще той дырой. Что с юга на север, что с востока на запад. Гниющим нарывом на теле планеты, засасывающим в себя людей, превращающим их в безликую желеобразную массу, утоляющую свою ненасытную жажду декалитрами алкоголя. Но райончик, где проживал Каримов, даже в общей серости проклятых перекрестков выделялся особой, дурной славой. Сюда даже милиция не осмеливалась сунуться в темное время суток, а мрак в этом месте кишел даже днем в каждой подворотне, в каждой парадной, в каждой щели. Словно злой гений, ненавидевший все человечество самой лютой ненавистью, построил зловещий механизм, производящий мрак стахановскими темпами, и спрятал его именно здесь. И теперь мрак выплескивался на улицы через канализационные решетки, затапливая трущобы и тек нескончаемой рекой дальше, погружая в тьму миллиона ночей весь город.

Не знаю уж, откуда появилось это название — Морская улица. От Чикагинска до ближайшего моря не то, чтобы не близко, а далеко. Совсем далеко. Знаю другое. Бараки на Морской строились пленными немцами. А после, когда фрицев вернули на Фатерлянд, здесь поселились заводчане. Лучшие представители пролетариата. Те, кто пытаются разбавить однообразие постылых трудовых будней глотком горячительного. Черт! Я б и сам не отказался промочить горло! Утренний ром уже совсем выветрился из головы и жизнь начала казаться еще более мерзкой, чем обычно.

Если бы не качающийся от ветра светильник с жестяным колпаком, висящий перед подъездом, можно было бы предположить, что дом вовсе вымер. На присутствие человека указывал лишь тусклый, едва пробивающийся сквозь плотные шторы, свет в одной из квартир. Прочитав табличку перед входом, сосчитав окна, я прикинул, что источник света находился как раз в нужной мне, восьмой, квартире.

Оставив телегу на тротуаре, я прошел в парадную. Меня встретил запах затхлости, крысиного помета и прокисших щей. Над лестницей не горело ни единой лампочки. Я чиркнул спичкой, выпустив из коробка, как джина, облако едкой серы. Пламя, дрожа, будто от страха, выхватило из темноты стены с осыпавшейся штукатуркой, местами украшенными надписями, преимущественно — рекомендательного характера. Райка из четвертой квартиры — шлюха. Зинка из шестой — тоже. Нужно будет запомнить, на черный день, самый черный во всей веренице дней моего паразитирующего существования на этой промозглой планете.

Язык пламени, обуглив дерево, добрался до пальцев и впился беззубым ртом в кожу. Чертыхнувшись, я выронил спичку и запалил новую. Рассохшаяся лестница возмущенно заскрипела под моим весом, немым криком прогоняя чужака.

Звонок у двери нужной квартиры отсутствовал. Из стены торчали только два провода, замотанных синей изоляционной лентой. Я, стараясь придерживаться приличий, насколько это возможно в сложившейся ситуации, постучал. Изнутри никто не отозвался, зато дверь приоткрылась. Не заперто!

У меня появилось чертовски поганое предчувствие. Именно такое, какое бывает перед тем, как я отхватываю люлей. Интуиция изо всех сил верещала, убеждая меня покинуть барак и мчать без оглядки, но я в очередной раз пренебрег голосом разума. Выдернув из-за пояса пищаль, я передернул затвор, загоняя в патронник кусок свинцовой смерти, и шагнул внутрь.

В помещении царила тишина и черная, густая, как ирландский стаут, тьма, разгоняемая лишь тусклым ночником и светом звезд, равнодушно таращащихся в окно с бездонной мглы ночного неба. Водя пистолем по сторонам, я прошел вглубь помещения.

Здесь я понял причину, по которой хозяин так безропотно встретил вторжение в свое жилище. Дурак бы не понял. Каримов лежал на полу, глядя в потолок, оскалившись широкой, от уха до уха, улыбкой ниже подбородка. Рядом валялось самое страшное оружие, унесшее жизней больше, чем все пушки и бомбы вместе взятые — кухонный нож, заляпанный краснотой. Очередное самоубийство?

Я прикоснулся к руке покойного, сжатой в кулак. Еще теплая! Что бы тут не стряслось — оно стряслось совсем недавно! Промеж пальцев сверкнула некая штуковина, отразив свет ночника. Возможно — улика. Я попытался разжать пальцы улыбчивого официанта, но, даже мертвый, он не желала расставаться с трофеем. Пришлось наступить каблуком башмака, ломая кости. Ломать пальцы — это у меня вообще удачно получается в последнее время, в пору курс в ОСОАВИАХИМе читать.

Штуковиной оказалась милицейская пуговица с пушистыми пшеничными колосьями советского герба, с отломанной ножкой. Как она сюда попала? Не могла же милиция поспеть на убийство еще до самого убийства! Такая расторопность крайне несвойственна моим бывшим коллегам.

Топот шагов на лестнице вырвал меня из чертогов разума в реальность. Спичка, шикнув на прощание, потухла в луже свежей крови. Я вжался спиной в темную нишу, спрятав мрак своей души в еще более мрачном угле, опустил пуговицу в карман и перехватил Стечкина обеими руками.

Логично предположить, что это вернулся убийца Каримова, ведь преступник всегда возвращается на место преступления. Я наполнил легкие вонючим, холодным воздухом с привкусом соленой крови и затаил дыхание, дабы не выдать себя.

Первым в комнату проник луч фонаря. За ним вошли двое. Один — худой, повыше. Второй — пониже, но поплотнее. Настоящая горилла. Пол жалобно скрипел под весом крепыша. Похоже, доски были бы рады смыться, да им не давали гвозди-сотки, пришившие дерево к лагам.

Не заметив меня, визитеры склонились над трупом, подставив под выстрел беззащитные спины.

— Руки! — приказал я, ткнув ближайшего стволом пистоля.

Неведомая сила оторвала меня от пола, едва не выдернув из новых туфлей, и запустила через всю комнату. Я врезался головой в стену, повалив ночник за тумбочку. Готов спорить: от сотрясения мозга меня уберегли лишь годы казенной службы, после которой извилины превратились в одну сплошную кость.

Пищаль отлетела куда-то в сторону. Луч фонаря заметался бешеным котом по помещению, пытаясь нащупать меня, но я схватил первое, что попало под руку, и метнул в источник света. Снаряд достиг цели и нападавший, вскрикнув, выронил фонарик.

Теперь мы с противниками остались в полной темноте. Осознавая бесполезность попыток найти во мраке Стечкина, я ринулся врукопашную, кромсая мглу меткими ударами. Кулак вошел в чей-то живот, партнер по спаррингу шумно выдохнул. Я рубанул воздух ладонью, ориентируясь звук, надеясь попасть в шею, но промазал. Только сбил шляпу.

Противник оказался удачливее. Сразу прилетело в челюсть. Мои зубы брякнули, встретившись друг с другом. На мгновение перед глазами стало светло, будто я посмотрел на солнце через бинокль. Я махнул наугад, не целясь. Как и следовало ожидать — мимо. Многострадальные ребра взорвались болью от нового удара, я споткнулся о мертвеца и кубарем полетел на пол, размазывая кровь Каримова.

Рука легла на продолговатый кусок шлифованной древесины. Нож! Сомкнув пальцы на рукоятке, я полоснул клинком по темноте, не давая гостям приблизиться.

— Климов, живьем бери! — прозвучал знакомый голос.

— Климов? — удивился я. — Подполковник — ты?

— Котов?

Щелкнул рубильник, зажигая лампочку под потолком. Ослепленный, я почувствовал, как нож покидает мою ладонь, а чьи-то руки поднимают меня на ноги.

На меня смотрели столичные гости, сотрудники органов государственной безопасности. Смотрели очень недобро. Я не без удовлетворения отметил, что Климов остался без шляпы. Стало быть, это ему я приложил. И в пузо неплохо зарядил. Пусть счет пока складывался не в мою пользу, но я хоть чуть-чуть отомстил за утренние тумаки.

— Котов, мать твою, — прошипел подполковник. — Ты что тут делаешь?

— Кофе со сливками пью, — ответил я, с сожалением разглядывая заляпанный кровью костюм. — Сам как думаешь?

Обидно! Совсем новый пиджак! И дня не носил! Правый рукав отошел, оторванный по шву, топорщась белой набивкой плечика, так что красные пятна — далеко не самое страшное, что произошло с моим гардеробом.

— Так это ты тот хорошо одетый гражданин, которого упоминал метрдотель, — протянул безымянный.

— А что? — насупился я.

— Не мог заподозрить в тебе хорошо одетого гражданина, — пояснил он.

— Эк ты меня кинул, — покачал я головой, глядя на здоровяка. — Кто мне пиджак компенсирует?

— Это не он, — отрезал старший чекист. — Это я.

— Да ну? — усомнился я.

Худощавый, субтильный подполковник никак не производил впечатление человека, который может отправить мужчину моей комплекции в полет через всю комнату, чтобы сделать стене массаж головой.

— Барицу, — коротко ответил офицер, оглядываясь. — Да, натворили мы делов… все место преступления затоптали!

Второй, тем временем, отыскал мою шляпу, смятую в гармошку, и пищаль. Отряхнув шляпу парой ударов об колено, Климов передал их начальнику.

— Что это у тебя, Котов, пистоль такой бабский? — усмехнулся подполковник.

— Нормальный пистоль, — обиделся я. — Я вас, чуть было, обоих из этого пистоля не положил.

— Ну-ну, — оскалился МГБшник.

Здоровяк промолчал. Лишь хрустнул костяшками кулаков и потянул шею, щелкнув позвонками.

— А этот твой орангутанг, вообще, разговаривать умеет? — поинтересовался я, кивнув на младшего.

— Алфавит казенный бережет, боится о зубы поцарапать, — произнес неназванный. — Котов, у тебя удивительная способность — оказываться рядом со свежими трупами. Если вдруг мне потребуется тебя найти — просто пойду по кровавому следу. Забирай свои шмотки и катись отсюда. Еще раз увижу — отправлю небо от северного сияния отмывать. Понял?

— Понял, — буркнул я. — Не дурак. Дурак бы не понял.

Расправив федору, придав ей, насколько это было возможно после всех злоключений, респектабельный вид, я нахлобучил шляпу на голову. Стер ладонью кровь с перламутровой рукоятки Тульского Стечкина, ладонь, по старой привычке — о брюки, засунул петарду за пояс и вышел в подъезд, размышляя о том, хватило бы маленькой пульки крохотной пищали, чтобы уложить такую гору, как Климов? Вряд ли. Такого только из гаубицы прошибешь.

— Буржуи недобитые! — высунулась небритая морда из соседней квартиры, обдав меня парами перегара. — Людям спать не даете! Ничего — вот сменится власть, всем вам будет…

— А вы что — имеете сведения о скорой смене власти? — невинно осведомился я, демонстративно переложив Стечкина из-за пояса в карман пиджака.

Гражданин спрятался за дверью, защелкав замком. Видимо, поспешил смазать ржавые шестеренки в своей беспутной башке дешевым пойлом. Но в чем-то он прав! Время уже за полночь, а я — непривычно трезв! Если так пойдет и дальше — лишусь почетного звания главного районного алкоголика. Придется заехать по пути домой в дежурный магазин, взять пару-тройку бутылок успокоительного.

Придерживая ушибленные ребра, я спустился вниз. Карета Кашнир оставалась там же, где я ее и припарковал, смакуя решеткой радиатора налипшую грязь. Перед ним стоял черный ЗИМ чекистов, сквозь запотевшее стекло которого угадывался силуэт Славика.

Со вздохом потрепав зияющий провал на плече, я прикурил сигарету, фильтруя смог большого города через никотиновый дым. Похоже, возмещать убытки мне никто не собирается. Я в очередной раз пожалел, что клиентка померла слишком рано.

Ночной бриз донес до моих ушей металлический щелчок. Характерный щелчок автоматного затвора. Одновременно с этим вспыхнули фары, выжигая глаза ярким светом, и взревел, утоляя жажду топливом, двигатель машины.

Я действовал рефлекторно. Бросился в грязь, под прикрытие стального корпуса ЗИС-101А-Спорт. Тишину разорвал оркестр автоматного треска под аккомпанемент из звона пустых гильз. Прожорливая свинцовая моль вгрызалась в борт кабриолета, крошила стекла, рассыпающиеся с возмущенным звоном, стучала по стене за мной, заставляя кирпич рыдать красной крошкой.

Дважды хлопнул пистолет и его выстрелы показались шепотом в нескончаемом рокоте скорострельного инструмента, потонув в канонаде автомата, как непорочная душа тонет в царстве разврата и порока.

Скрипя зубами, вытирая костюмом слякоть с тротуара, я на пузе обогнул телегу и высунулся с обратной стороны. Автомобиль стрелков, растративших боезапас, стремительно набирал скорость. Выхватив из-за пояса пищаль, я припал на колено, прицеливаясь… но было уже поздно. Моя флейта не успела добавить аккорд в смертельную симфонию.

Взвизгнув сотней рассерженных кошек тормозов, машина нападавших скрылась за поворотом. На асфальте остались лишь латунные цилиндры стреляных гильз, осколки стекла и тело водителя ЗИМа, во лбу которого красовался третий глаз, не предусмотренный матерью-природой и уставом. Рядом дымился его Браунинг, нырнувший стволом в лужу, будто желая испить грязной воды, прочищая легированную глотку от порохового нагара.

Через секунду из подъезда выскочили чекисты, размахивая пищалями. Крохотный Барышев в огромном кулаке Климова смотрелся крайне нелепо, как детская игрушка, как мышиный хвост, приделанный к слону.

— Кажется, вам нужен новый Славик, — заметил я.

— Кто? — подполковник схватил меня за грудки с сильно встряхнул, заставив многострадальный пиджак жалобно затрещать. — Кто стрелял?

— Стрелки, — равнодушно ответил я. — На темном авто.

— Номера? Номера запомнил?

Я резко ударил офицера по рукам, высвобождаясь. Нечего тут истерики устраивать! Хочешь визжать, как баба — вали в свою Москву. Нам, в провинции, своих концертов хватает.

— Даже не видел, — покачал я головой. — Я, если это не заметно, пока стреляли — вон там, в канаве, мордой в грязи лежал. Рекомендую повторить. Отлично нервы успокаивает.

Поняв, что с меня спрашивать бесполезно, безымянный снял шляпу и рукавом вытер пот со лба. Климов, убрав пистоль под пиджак, поднял одну из гильз, оставленных нападавшими. Длинная, от Нагановского патрона. Во всем мире есть единственный автомат, что потребляет такие боеприпасы — Токарев двадцать седьмого года, милицейского образца. В моем мозгу шевельнулось недоброе подозрение. Милицейская пуговица в руке убитого официанта, милицейское оружие. Я всеми печенками чувствовал какую-то связь с милицией, но пока не мог объяснить — какую именно. В чем точно можно быть уверенным — я напал на след. Я иду по верному пути, иначе зачем бы меня пытались убить?

Смахнув с кожи кресла осколки стекла, я сел за руль лимузина.

— Куда собрался? — крикнул сотрудник МГБ.

— Домой, — вздохнул я. — Нет… сперва за бутылкой, а потом — домой.

— Не вздумай свалить из города! Я тебя все равно найду! Помнишь?

Помню. По кровавому следу. Но, пока моя предоплаченная месть не совершена, я никуда и не собирался. Повернув ключ в замке зажигания, я запустил мотор и покатил восвояси, прислушиваясь к шуму ветра, врывающемуся в салон через разбитое окно только затем, чтобы тут же вылететь из машины через простреленный брезент, унося с собой звуки радио и мою ругань.

Безмозглая луна бессовестно заглядывала в пыльное окно моей квартиры, освещая царящий внутри кавардак. Я не особо часто бываю дома, но при последнем визите — я это точно помнил — такого беспорядка не было. Кто-то вытряхнул все содержимое шкафов, пеналов и ящиков, швырнув его в центрифугу хаоса, разметавшего вещи по комнатам самым бесцеремонным образом.

Кто бы не навестил мою холостяцкую берлогу в отсутствие хозяина, можно не сомневаться в одном — это тот же самый человек, что сегодня ночью наведался в контору. И, в отличие от офиса, где прибралась секретарша, в квартире женщин у меня не водилось. Порядок навести некому. Пожалуй, впервые в жизни я пожалел, что развелся.

Сняв пиджак, я полюбовался на свою физиономию в зеркало. Красавец, что тут сказать. Щетина, мешки под глазами от хронического недосыпа, левая скула заплыла от пропущенного удара. Да и костюм пришел в полную негодность. Если брюки еще можно попытаться спасти, то пиджак проще пристрелить, чтобы не мучился. Впрочем, сегодня с ним уже пытались проделать такое, причем забыв предварительно снять с меня.

Порванный в нескольких местах, в засохших пятнах крови и грязи, обильно поперченный кирпичной пылью. Знал бы, что события примут такой оборот — покупал бы не костюм, а стальной нагрудник, как на полу кабинета Ковалева. А еще лучше — сидел бы дома перед телевизором. Пальба на экране вредит только глазам, но не шкуре.

Налив половину алюминиевой кружки кубинского рома, я добавил пару кубиков льда из морозильника и, раз уж все равно оказался рядом, заглянул в холодильник в поисках закуски. Чего ходить по десять раз, если можно сделать одновременно два дела — открыть и морозилку, и холодильник? Четверть бутылки подсолнечного масла, банка рижских шпрот и ломоть засохшего ржаного хлеба.

Я никогда не считал себя гурманом, разумно полагая, что закуска крадет градус, но в настолько поганый день хотелось бы перекусить по-человечески! Особенно, когда за целые сутки съел всего один бутерброд. Возможно, стоило жениться во второй раз. Чтобы было, кому дома ждать. Возвращаешься с работы — а на столе накрыт обед, жена радуется, тапки приносит, хвостиком машет, на мозги капает… нет, не стоит.

Иней показался мне не особенно аппетитным и я сосредоточился на других блюдах. С усилием отломив кусок хлеба, я размочил его в банке шпрот и захрустел сухарем, закусывая рыбкой и запивая ромом. Несмотря на все старания, я так и не придумал, как назвать этот прием пищи. Запоздалый ужин или преждевременный завтрак? Полуночник. Да, вот самое подходящее слово. Если есть полдник, то почему бы не быть полуночнику?

Установив на диск кинофона единственную уцелевшую после обыска пластинку — «Одиннадцать товарищей Клунёва», я устроился в кресле напротив экрана, закинув ноги на журнальный столик. Здесь я заметил несколько новых, свежих пятен на штанах. Жир, капнувший от шпрот, въевшийся в податливую ткань. Но сил осталось только на то, чтобы долить рома в кружку. Мои нервы вошли в стадию трупного окоченения, когда злиться или расстраиваться уже не хотелось. Сплошное равнодушие и безразличие. Все мое негодование ограничилось бычком, гневно утопленным в банке.

Я уже почти засыпал, когда меня вернул в реальность настойчивый звонок. Не скрою, первым порывом было — всадить весь магазин, положив гостя сквозь дверь, но я сдержался. Несмотря поздний час, меня мог посетить вполне приличный человек. Хотя… где я и где приличные люди? Я б, пожалуй, оскорбился, если б кому-то пришло в голову назвать меня приличным человеком.

Проверив наличие патрона в патроннике, я сунул пистоль в карман брюк и поплелся открывать. На пороге стоял Ковалев. Тоже не выспавшийся, взъерошенный, с красными, как у крысы, глазенками. Нет, неудачное сравнение. У крысы глаза не столь мерзкие. Его усы топорщились в стороны, как у дикого кота. На мундире не хватало второй сверху пуговицы.

— Ну и видок у тебя… — покачал головой майор. — Тебя кошки, что ли, драли?

Судя по ощущениям — не только драли, но еще и в рот немного какнули. Посчитав, что держать гостя на пороге не вполне соответствует правилам хорошего тона, я молча закрыл дверь, намекая, что тому пора убираться. Но дверь уперлась в подставленный бывшим коллегой башмак.

— Ты, Котов, зла на меня не держи… — произнес офицер, будто оправдываясь. — Работа такая…

— Ты извиниться зашел?

— Да тут понимаешь какая штука… тебя же в наручниках увели. А вещь эта казенная, подотчетная. С инвентарным номером. С меня спросят. Верни, будь человеком, а?

Понял, не дурак. Дурак бы не понял. Срать хотел Ковалев на мои оскорбленные чувства и на мою побитую рожу. Его беспокоили наручники. Потеряет — с зарплаты вычтут. Еще и в троекратном размере.

Я ощупал карманы. Похлопал по пиджаку, висящему на крючке. И только теперь вспомнил, что оставил казенную вещь в конторе, в ящике стола. Отдать их прямо сейчас я не мог даже при желании. Замечу, что и желания особого не наблюдалось. Я ощутил единственное светлое чувство в своем нутре, погрязшем в бесконечном равнодушии — злорадство.

— Вальтер верни, — потребовал я.

— Не могу, — скривился офицер. — Нет, правда — не могу! Нет у меня твоего Вальтера! Я его на экспертизу отдал!

— А у меня нет дяди на пистолетной фабрике, — сострил я. — Смекаешь, Ковалев?

— Слушай, Котов… — протянул майор. — Мы с тобой не с того начали. Может, пора заключить мир?

— Мир, говоришь? — проговорил я, почесав щетину на подбородке. — Ковалев, ром будешь? Хороший, кубинский.

— Ром? — задумался милиционер. — Ром — буду.

Потеряв бдительность, он убрал ногу из проема, готовясь войти в квартиру, чем я тут же воспользовался, захлопнув дверь, постаравшись вложить в этот жест максимум презрения.

— Тогда иди в магазин, купи и будь! — хохотнул я.

— Какая же ты сука, гражданин бывший капитан Котов, — прокричал незваный гость сквозь дверь.

Я замер в пол-оборота, обдумывая ответ, но решил воздержаться. В голову не лезло ничего путного, способного затмить своим великолепием мою последнюю фразу.

Вернувшись в кресло, я выплеснул на пол алкоголь, сильно разбавленный растаявшим льдом и обновил питье. Игла кинофона миновала три четверти пластинки. Это сколько, получается, я проспал? И спал ли я вообще? Можно ли назвать то забытье, в которое я провалился, сном?

Вдохнув аромат рома, я опрокинул в себя кружку и занюхал кулаком. Затем закурил сигарету, утопив спичку в той же банке, в луже масла между дохлыми безголовыми рыбинами. Сделал две затяжки…

— Черт побери! — воскликнул я, хлопнув себя по лбу.

Пуговица! А если пуговицу в руке Каримова оставил убийца? Получается, убийца — сотрудник милиции! И на его форменном кителе должно не хватать пуговицы — прямо как на кителе Ковалева! Возможно, стоило поделиться с майором своими подозрениями. Оставался шанс, что злоумышленник не заметит пропажи и тогда, на утреннем разводе, можно будет вычислить преступника! Это же до гениального просто! Как я раньше не додумался?

Пораженный догадкой, я ломанулся к окну, чтобы остановить бывшего коллегу. От подъезда как раз отъезжал темно-синий седан. В заднем стекле зияло пулевое отверстие, опутанное паутиной трещин. В свете уличного фонаря сверкнула милицейская кокарда на фуражке, лежащей на задней полке.

И здесь кусочки головоломки сложились воедино. Нитки клубка, спутанного из тайн и загадок, выстроились в ровную линию. Пуговица, стрельба на Морской, ответный огонь Славика… это что получается? Получается, что убийца — Ковалев?

Я с недоверием покосился на экран кинофона. Ну его к черту. Пора завязывать с детективными фильмами, а то всякая чушь в башку лезет. Майор, конечно, та еще гнида, но в то, что он мочит людей направо и налево, я не был готов поверить.

Мне снился благодарный край. Город Сочи — жемчужина у Черного моря. Всесоюзный курорт.

Золотой песок пляжа, омываемый бирюзовыми волнами. Пальмы с листьями, зелеными, будто само небо, если б оно было зеленым. Прекрасные комсомолки в открытых купальниках. Фигурки — как хрустальные рюмочки. Тонкие талии, широкие бедра, пышные груди и трещащие от натуги лифчики, пытающиеся сдержать эти груди в себе.

Как бы я хотел остаться навсегда в этом сне, нежиться под горячим южным солнцем… пожалуй, еще лучше — быть женским купальником, чтобы беспрестанно ласкать нежную девичью кожу. И никогда не возвращаться в кастрюлю прокисших щей, заплесневелых до самой крышки, именуемой Чикагинском.

Я цеплялся за сон изо всех сил, старательно игнорируя дверной звонок. Но сладкая дрема ускользала, просачивалась в унылую действительность подобно каплям воды, утекающим из ржавого крана. Кусок дерьма, подкинутый суровой реальностью, венчала протухшая, вонючая вишенка в виде барабанного стука в дверь, сравнимого с канонадой сотен артиллерийских орудий. Даже утро оказалось с гнильцой.

Нащупав будильник, я едва различил тусклое свечение люминофора в утренних сумерках. Половина восьмого утра. Получается, я проспал чуть больше четырех часов. Истинный садизм — будить человека в такое время!

Смочив горло ромом, я добрел до двери, гадая, какие грехи совершил тот, кто был вынужден подняться раньше меня, чтобы совершить столь дерзкое насилие над моей личностью.

Виновницей моего пробуждения оказалась Валентина Ефимовна — соседка с третьего этажа, заведующая продуктовым магазином в паре кварталов отсюда. Некогда — едва ли не полезнейшая их всех людей, но, с началом кооперации, с исчезновением дефицита как социального явления, превратившаяся в самый обычный винтик, вращающийся в мазуте обыденности на благо трудящихся. Не самый нужный и незаменимый винтик. Не будь Валентины Ефимовны, будь на ее месте любой другой гражданин — никто и не заметил бы подмены.

— Это ваш ЗИС припер мою машину? — надменно осведомилась она.

— Бог с тобой, соседушка, — прохрипел я заспанный голосом. — У меня машины сто лет как нет.

— А Курбатов утверждает, что самолично видел, как вы на этом автомобиле вчера прикатили, — безапелляционно заявила заведующая. — Наследство получили?

Я зажмурился и потер кулаками сонные глаза. После дня, наполовину проведенного в трезвости, память начала подводить. Ведь она права! После смерти Кашнир мне досталась ее шикарная телега. Наследство? Да, типа того.

— Голубчик, имейте совесть! — уже более мягко произнесла соседка. — Не все могут позволить себе дрыхнуть до обеда! Выпустите меня — и спите далее сколько влезет!

Какая же избалованная стерва! В то время, как рабочие маршируют на заводы через весь город, она двух кварталов пешком пройти не может. Вот она — возрожденная мелкая буржуазия кооперации.

— Сама переставь, — ответил я, сунув Валентине Ефимовне ключи от кареты.

Не слушая никаких возражений, я насыпал во вчерашнюю кружку еще льда, плеснул рома и подошел к окну. Там, снаружи, размазав очертания города, клубился плотный туман, подкрашенный багровыми лучами восходящего солнца. Казалось, что Чикагинск внезапно прозрел, осознав свою неряшливость, и стыдливо пытался скрыться в каплях водяного пара, превратив прохожих в слепых котят, неспособных рассмотреть не только далекое светлое будущее, но и ближайшее пространство вокруг себя дальше вытянутой руки.

Я отхлебнул из кружки и потянулся за сигаретой, как вдруг улица озарилась вспышкой. Яркой, как свет значка с Лениным на груди октябренка. Дом содрогнулся от чудовищного удара, чихнув бетонной пылью. Завибрировали, играя режущим нерв звуком, оконные стекла. И во все стороны полетели бескрылые птицы — дымящиеся ошметки телеги цвета слоновой кости, источающие едкий, удушливый запах гари.

Мне бы вряд ли хватило мужества смотреть на убивающий себя мир через призму трезвости. И я, залпом прикончив остатки рома, схватив пиджак и шляпу, выбежал в подъезд. Не знаю, кому взбрело в голову убивать Валентину Ефимовну — женщину, от которой вреда не более, чем от крохотного комара, единственное преступление которого заключается в желании выжить. Еще больше не знаю, почему ее убили, взорвав мой ЗИС-101А-Спорт. В одном я был уверен: сейчас понаедет милиция и начнет задавать свои извечные неудобные вопросы, компенсируя недостаток красноречия холодным каучуком дубинок. Мне хватило вчерашнего утра. Перед следующим визитом в городское управление следовало зализать прежние раны и залечить изнывающую от грубого обращения душу.

Я ускользнул незамеченным через черный выход под покровом плотного, как сгущенное молоко, тумана. После недолгого ожидания из дымки выплыла удивленная морда автобуса, осторожно ощупывающего фарами проезжую часть. Железная каракатица, подрулив к остановке, распахнула двери, выплюнув, как семечную шелуху, пассажиров и поглотила новых, включая меня. Разместившись возле окна, поставив ногу на арку колеса, я крепко задумался.

Определенно, я что-то упускал из виду. Меня мучили вопросы, на которые я не мог найти ответа. Почему килограмм пельменей стоит дешевле килограмма мяса? Почему «жи-ши» пишутся через «и»? Почему моря и реки не стекают с Земли, если она круглая? И почему, черт побери, вокруг меня столько трупов?

Последний вопрос заботил меня больше всего. Нет, я не верил во все эти сглазы и порчи, но что-то со всем этим нечисто. Еще что-то, кроме моего костюма, помыслов и совести.

ЗИС-155 мерно тарахтел двигателем, покачиваясь, будто на волнах, но стояла настолько густая пелена тумана, что, казалось, автобус никуда и не едет. Просто люди выходят из него в никуда, где переодеваются, меняют лица, и вновь заходят. И так — по кругу.

Автобус ехал так долго, что вернул меня туда, где начиналось утро — на солнечное черноморское побережье. Прелестные комсомолки обволокли меня, будто змеи, согревая своими полуголыми телами…

— Товарищ!

Я снова находился в раю. Там, где «Киндзмараули» льется рекой, там, где дымит шашлык, маня терпким запахом раскаленного жира…

— Товарищ!

Легкий морской бриз щекотал раскидистые пальмы, заставляя их листья подрагивать от удовольствия, отдаваясь силе ветра…

— Товарищ! Просыпаемся! Конечная!

Как же долго я ехал в свою мечту. И как бесцеремонно меня вернули в промозглую сырость Чикагинска. Столь же бесцеремонно, как полупьяный гопник в темной подворотне бьет поддых, предварительно спросив время, сигарету и кошелек.

Отодвинув рукой усатого мужика в комбинезоне, пропахшем соляркой и маслом, я сошел с автобуса. И то правда — конечная. Ржавые ангары, где ночевал общественный транспорт, зябко прижавшись друг к другу. Интересно, что снится автобусам, если им вообще хоть что-то снится?

Нахохлившись, я спрятал колючие щеки в поднятый воротник пиджака, и, дымя сигаретой, потопал в контору. Мне предстояло пройти три остановки в обратную сторону. Три остановки в сыром, неуютном тумане. Здесь я пожалел, что плащ остался в багажнике ЗИСа и, скорее всего, сгорел в пожаре лютой ненависти. Хоть крохотная толика тепла того пожара мне сейчас не помешала бы, чтобы согреться.

— Наше вам с кисточкой, гражданин бывший начальник, — вынырнул из серого клубка ваты Толик.

Я вздрогнул от неожиданности, едва не всадив весь магазин Стечкина на голос.

— Ты так меня не пугай, — предупредил я. — А то нашпигую свинцом, как суп — перцем.

— Извиняюсь, — равнодушно ответил жулик. — Котов, не ходи в офис. Тебя там ждут.

— Спасибо, — машинально ответил я.

Даже не интересно — кто ждет. Это я понял, не дурак. Дурак бы не понял. Или менты, или чекисты. Одно из двух. Домой нельзя. На работу — тоже нельзя. Фатум толкал меня в единственное место, где может быть лишь добро — в бар. Благо, до него недалеко, да и чем согреться в «Магнолии» всегда найдется.

— За тобой должок, Юрий Владимирович, — напомнил Толик.

— Говори, что нужно, — поморщился я.

— Разобраться с парой фраеров, — прошептал бандит. — Пекаль с собой?

— С собой, — кивнул я. — Только, Толик… ты же знаешь — я не по мокрому делу.

— Не вопрос, гражданин бывший начальник, — развел руками бродяга. — Тогда колеса верни.

— Э-э… — протянул я.

Здесь и заключалась проблема. Телега взлетела на воздух, разметав колеса во все стороны, как любовник разбрасывает белье, сорванное с женщины, муж которой давно не был в командировке. И что-то мне подсказывало, что оставшееся от кареты в полной мере возместит мой долг…

— То-то, — цокнул языком Толик. — У нас все честно. Баш на баш. Таков закон улицы. Или оплачивай должок, или перо в боку окажется.

— Черт с тобой, — скрипнул я зубами. — Сделаю.

— Тогда… — пройдоха сверкнул крышкой золотых часов, сверяя время. — Тогда через двадцать минут в «Магнолии».

— Кого мочить-то? — поинтересовался я.

— А куда все палить начнут — туда и ты.

— Тогда я вас прямо там, в баре подожду, — предложил я. — Горло промочу. Я, когда выпью, стреляю лучше. И патроны не так жалко.

Пивная в остановке от конторы всегда занимала особое место в моем сердце. Я и времени в ней проводил больше, чем на работе. Рюмка-другая — и жизнь не кажется столь отвратительной. Появляется вера в светлое будущее — в то, про что глаголят вожди из телевизоров и радиоточек. Уверенность в том, что я еще не до конца просрал свою жизнь и осталось еще что-то, что можно просрать еще больше. И я каждый день нырял с головой в этот спасительный омут, превращая призрачные грезы во вполне осязаемое похмелье по утрам.

В «Магнолии» висел привычный полумрак. Словно сам бар сопротивлялся светильникам, надвигаясь на них темнотой, приглушая свет, столь ненавистный любому профессиональному почитателю выпивки. Маша, скучающая в это время дня, тряхнула кудряшками, приветствуя меня и привычно дунула в рюмку, изгоняя из нее крупицы пыли.

— Котов, — позвал меня знакомый голос.

Чертов чекист! Как он меня всегда находит? Словно одним ботинком я вступил в кусок дерьма, а вторым — в лужу варенья.

Безымянный сидел за столиком в нише, в тени, что не сразу и разглядишь, в сопровождении неизменного Климова. Здоровяк подвинул ногой стул, приглашая меня присоединиться.

Я сразу понял, что за приглашением последует принуждение. Дурак бы не понял. Не заставляя просить дважды, я устроился на предложенном стуле. Подполковник поставил передо мной чашку кофе.

— Долго идешь, Котов, — заметил он. — Успел остыть.

— Я не пью кофе, — поморщился я. — От него нервы. Машенька! Сто пятьдесят и бутерброд.

— Не думал, что ты так печешься о своих нервах… — растерянно произнес старший.

Тихо, как кошка, в мягких туфлях, подошла официантка но, вместо вожделенной выпивки, принесла лист бумаги, испещренный колонками цифр.

— Это что еще? — возмутился я. — Я не это просил!

— Котов, ты бы рассчитался с долгами, — напомнила шатенка. — А то смотрю я на тебя — совсем плохо выглядишь. А у меня — норма прибыли!

— Детка, ты за деньги не беспокойся, — промурлыкал я. — С деньгами у меня все хорошо. Вечером занесу.

Если в этом гнусном городе и могли быть дни, поганее обычных — сегодня как раз один из них. Каждый встречный напоминал о долгах! Я не для того так старательно увиливал от платы в «Магнолии», чтобы в один, далеко не прекрасный момент, рассчитаться. Не в моих правилах платить тогда, когда можно не платить.

— Расскажи мне, — хохотнула Маша. — С деньгами у тебя хорошо… а чего тогда одеваешься на помойке?

— Вчера это был абсолютно новый костюм! — возразил я. — Кооперативный!

— Тогда, Котов, ты — свинья, которая не умеет обращаться с вещами, — заключила кудряшка.

— Ой, все, — не вытерпел подполковник. — Давай сюда счет. В командировочные включу.

— Сто пятьдесят и бутерброд? — уточнила барменша. — А вам, товарищи?

— Никаких сто пятьдесят! — отрезал сотрудник госбезопасности. — Еще три кофе.

— Сейчас все будет, — пообещала Маша.

Я обернулся, глядя ей в след. Хорошая девушка. Душевная. А задница толстовата… хотя на худой конец и такая сойдет. Я улыбнулся, осознав двоякость своей мысли.

— Котов, алло, — щелкнул пальцами неназванный. — Сюда смотреть.

— А? Что?

— Объясни мне, как тебе так везет? — поинтересовался худощавый. — Вокруг тебя столько трупов, а ты все еще жив. Ты, случайно, не третий сын в семье?

— Третий, — кивнул я. — А как ты догадался? Дело мое читал?

— Да нет, — отмахнулся чекист. — Просто, если верить сказкам, третий сын — всегда дурак. А дуракам, как известно, везет…

— Понял, — усмехнулся я. — Не дурак. Дурак бы не понял.

— Смотри сюда…

МГБшник развернул сложенный вчетверо коричневый лист бумаги, разгладил его и передал мне. Это оказался фототелеграфный бильд с изображением человека в немецкой форме, в фуражке с черепом и скрещенными костями.

— Узнаешь? — качнул головой безымянный.

— Нет, — признался я. — Хотя, постой… ему бы усы — вылитый Ковалев. А так, без усов — вообще не знаю…

— Твою мать, — тихо выругался подполковник.

Он забрал у меня бильд, достал шариковую ручку и несколькими размашистыми штрихами добавил к фотографии зигзаг усов. Да, художником москвичу не быть…

— Ну?

— Так теперь — никаких сомнений, — воскликнул я. — Ковалев это! А почему на нем немецкая форма?

— Это… — начал чекист.

Ему пришлось прерваться. Маша вернулась с подносом, на котором парили три чашки кофе и старший поспешно сунул бильд в карман. Девушка, расставляя на столике кофе, едко хмыкнула. Мол, нужны ей наши тайны. Получив оплату заказа от Климова, официантка удалились за стойку.

— Это — обер-лейтенант Абвера Вернер Риттер фон Курцхаар, — пояснил мужчина. — Тот, кого ты знаешь, как майора Ковалева.

— Курцхаар, — присвистнул я. — Еще и Риттер фон… так понятно, почему он меня невзлюбил!

— А? — переспросил подполковник.

— Ну… курцхаар — это такая порода собак. А я — Котов. Понимаешь теперь?

— У вас там, в милиции, все такие сообразительные? — язвительно осведомился москвич.

— Нет, — вздохнул я. — Сообразительные там не нужны. Я потому и ушел…

— Я с твоей биографией лучше тебя знаком, — прорычал неназванный. — А теперь сюда слушай. Этот фон Курцхаар, он же — Ковалев, был заброшен к нам еще до войны, в составе диверсионной группы. Для внедрения. И твой покойный друг Кашнир каким-то образом вычислил шпиона. Возможно, даже, целую сеть! Потому-то Ковалев и вывел в расход сперва генерала, потом — его дочь, дальше — официанта, как свидетеля. И теперь пытается вывести в расход тебя. И, судя по всему, Ковалев уверен, что документы, его обличающие, Кашнир перед смертью передал тебе.

— Стой, — тряхнул я головой.

Только сейчас разрозненные лоскуты начали складываться в общую картину. Мозг без алкоголя работал — хуже некуда. Я закурил и помассировал ладонями виски, разгоняя застоявшуюся кровь в слишком узких для эффективной работы сосудах.

— Так вот чья пуговица была у Каримова!

— Какая пуговица? — удивился чекист.

— Вот… да где она, черт побери? — я выложил пуговицу со сломанной ножкой. — Я нашел ее в руке у убитого официанта. А позже, ночью, когда Ковалев приходил ко мне, у него не хватало пуговица на мундире! Теперь-то все сходится! Кроме одного — зачем ему было убивать Валентину Ефимовну?

— Ты точно — дебил! — простонал старший, хлопнув себя по лбу. — При чем тут она-то? Чью машину взорвал Ковалев? Твою! Нет, не так, чтобы она была совсем твоя. Ту, на которой ты ездил. Тебя он убить пытался, а не какую-то там тетку!

— Постой-ка…

Обернувшись на стуле, я осмотрел зал «Магнолии». Как и следовало ожидать, в столь ранний час бар еще пустовал. Никаких фраеров, достойных сегодня умереть, кроме нас троих, в помещении не было. Соответственно, и мочить, кроме нас, Толику с бандой просто некого. А если мочить, кроме нас — некого, получается, мочить они будут…

— Подполковник, — прошипел я, пригнувшись. — Кажется, сейчас нас будут убивать…

Не то, чтобы я был против покинуть Чикагинск, но такой способ меня явно не устраивал.

Лишь я успел предупредить гостей из Москвы об опасности, дверь пивной распахнулась от сильного удара и в зал ворвались четверо. Сам Толик, в своем излюбленном картузе с треснутым козырьком, вооруженный немецким Шмайсером. Имени второго я не знал, но неоднократно видел его мерзкую рожу, шныряющую по кварталу. Этот сжимал британский Стэн. Другие двое, совершенно мне незнакомые, размахивали Наганами.

Не знаю, что там наплел заказчик бродяге, но он был явно удивлен, увидев меня за одним столиком с чекистами. Скорее, от жулика утаили, что я тоже вхожу в число приговоренных. Иначе, почему он предлагал и мне пойти на дело, отрабатывать кровавую плату?

Пройдоха замер, глядя на меня округлившимися глазами и нелепо раскрыв рот, показывая свои мелкие, желтые, как у крысы, зубы. Этого секундного замешательства нам хватило. Климов перевернул стол, сбрасывая посуду, разлетевшуюся вдребезги белыми хлопьями черепков. Я, выдергивая на лету Стечкина из-за пояса, шмыгнул за массивную барную стойку, пропитанную кровью сотен, а то и тысяч местных забулдыг в ежевечерних драках.

Стрельба загремела одновременно со обеих сторон. Засвистели, нанизывая воздух на смертоносный металл, пули. Стреляли чекисты, высунувшись из-за опрокинутого стола. Стрелял я, выглядывая из-за стойки. Стрелял Толик, спрятавшийся за бетонной опорой, обшитой деревянными панелями. Стрелял его напарник, забившийся в угол. Стреляли оба других налетчика.

Нападающие без устали поливали «Магнолию» свинцом. Раскаленные осы в медной рубашке кромсали все вокруг, предавшись звериной ярости, расплескивая жар и ненависть. Гильзы сыпались на бетонный пол, ликуя, что избавились от тяжелой ноши — пули с зарядом пороха.

Первыми жертвами перестрелки пали бутылки, украшавшие стену за барной стойкой. Стекло лопалось, не выдерживая натиска свинца, и тара истекала душистым алкоголем, заполняя помещение ароматами всей планеты, образуя лужи неистового купажа на полу. Кудряшка Маша, зажав уши ладонями, верещала, как свинья под ножом мясника, забившись в нишу под витриной.

Один из убийц с Наганом, выпустив все патроны, замер, испуганно распахнув глаза. Видимо, он рассчитывал на блицкриг, когда достаточно одного барабана, не запасясь достаточным количеством патронов. Пули чекистов продырявили его пиджак в нескольких местах, навсегда остудив пыл бандита. Второй попытался убежать, подставив спину, моментально украшенную тремя красными пятнами, и грохнулся навзничь, расплескивая брызги кипящей крови.

Остались двое — самых опасных. Самых тяжеловооруженных и самых окопавшихся налетчиков. После громоподобной канонады в зале воцарилась тишина, нарушаемая металлическим звуком взводимых затворов и треском раскаленного металла.

Я тоже перезарядился. Удача сопутствовала мне. Среди зубастых осколков стекла мне посчастливилось найти чудом уцелевший стакан и я подставил тару под водопад алкоголя, не давая добру пропасть.

— Живой там, гражданин бывший начальник? — крикнул Толик.

— Тебя переживу, — пообещал я.

— За тобой должок, — напомнил он.

— А ты башку высуни — рассчитаюсь, — предложил я.

Вместо головы из-за колонны показался автоматный ствол, хищно блеснувший закаленной сталью. Я едва успел нырнуть обратно, как деревянная стойка взорвалась роем щепок, спешащих усыпать пол и испить крепкого пойла из бурлящих луж, пока пол не впитал в себя весь алкоголь.

— Котов, — прошипел чекист. — Как у тебя с патронами?

— Худо, — признался я. — Последний магазин.

— Аналогично.

Между тем стакан наполнился до краев. Стараясь не расплескать, я отхлебнул горку невообразимого коктейля, в котором угадывалось вино, банановый ликер, коньяк, ром, текила и водка в случайно сотворенной пропорции. Крохотного глотка хватило, чтобы кровь заиграла по венам с новой силой, разнося промилле по жилам, насыщая каждую клеточку организма теплом и силой. Я даже вздрогнул от удовольствия. Черт! Да у меня, кажется, даже привстал!

Все страхи отошли на второй план. Любезно освобожденное ими пространство торопилось занять бешенство. Словно я глотнул не алкогольный коктейль, а варево из ярости, гнева и злобы. Во мне лютовало неистовое бешенство, водящее танго с безумием.

Стрелять?! В меня?!

Отпив до половины стакана, я спустил с цепи псов войны. Я выпрямился в полный рост и вскинул руку с пищалью, подобно Ильичу, указывая светлый путь. Меня не беспокоила возможность словить пулю. Я вообще отрицал такую вероятность. Я отменил существующую реальность и заменил ее своей, в которой пули не вреднее крохотного комарика.

Бессчетное количество раз выжав спуск, я пригвоздил к стене напарника Толика, раскрасив штукатурку багряными, как листва в стихотворениях Пушкина, разводами. Затвор замер в заднем положении и я вновь спрятался, нащупывая сменный магазин, запоздало вспомнив, что этот был последним.

Из укрытия МГБшников уже никто не стрелял. Или у них кончились патроны, или кончились сами московские гости. Мне предстояло разобраться с последним противником. Со старым знакомым жуликом, коему я имел неосторожность задолжать.

— Падлы! — вздрогнул воздух от вопля бродяги. — Всех взорву!

Отбросив Шмайсер, налетчик потрясал немецкой гранатой-колотушкой с расчерченной квадратами осколочной рубашкой. Толик схватился за шнур, готовясь выдернуть тонкую нить, отделяющую смерть от жизни и превратить мой любимый бар в кромешный ад, сошедший на бренную планету… но в этот момент раскатисто грохнул сухим треском дробовик.

Стреляла Маша. Я и не знал, что в «Магнолии» под стойкой прячут обрез двустволки. Хотя… у кого в Чикагинске нет оружия? Тем более — в баре. Пожалуй, зря я тянул с оплатой счетов.

Бандит покрылся красными пятнами, как мухомор, и рухнул на пол. Граната вывалилась из его руки и, шипя, источая белый дым горящего замедлителя, покатилась к перевернутому столику, отстукивая последние мгновения жизни по трещинам в бетоне.

— Сейчас рванет! — завопил я.

Климов выпрыгнул из укрытия с невероятной для его габаритов резвостью. Здоровяк бросился на гранату, прижав ее к полу своим весом. Недостаточным весом, чтобы компенсировать массу пироксилина.

Младшего чекиста подбросило взрывом, от которого содрогнулось все здание — от темных недр подвала до антенн на крыше. Когда дым и пыль рассеялись — Климов так и остался лежать, а штукатурка, осыпавшаяся с потолка, медленно окрашивалась советской кровью, укрыв москвича пушистым саваном. Подполковник потер глаза пальцами и отвернулся к стене, скрипя зубами.

— Котов, за тобой должок, — проскулил умирающий Толик.

Забрав у дрожащей официантки обрез, я переломил оружие, выбрасывая пустые картонные гильзы, вставил два новых патрона и подошел в упор к куску человечины, нашпигованной картечью и поджаренной взрывом. Настоящий деликатес каннибала. Отбросив ногой автомат, я захлопнул оружие и прицелился в голову бандита.

Дробовик хлопнул два раза, окутав меня кислым облаком селитры и превращая лицо Толика в фарш из мяса, костей и свинца.

— Оплачено, — произнес я.

По неписанному закону Чикагинска нет кредитора — нет долга. Потому у нас и не принято просить взаймы.

Подполковник метался по моему кабинету, как лев в клетке, оставляя за собой шлейф душистого сигарного дыма. Иногда он останавливался у стола и, не присаживаясь, опрокидывал коньяка из моей чайной кружки, после чего вновь принимался протаптывать дыру в ковре, испытывая терпение волокон.

— Нет, я не просто кончаю эту падлу, — приговаривал чекист. — Я все кишки из него выну и на кулак намотаю. Я шкуру с живого спущу!

Очевидно, что безымянный был расстроен гибелью своего коллеги. Любопытно. К смерти Славика он отнесся достаточно безразлично, просто заменив водителя вместе с машиной на другого Славика. Но кончина Климова вывела старшего из равновесия.

— Котов, я сам не верю, что говорю это, — произнес МГБшник, опустошив очередную кружку. — Но сейчас я могу доверять только тебе. Думай, Котов, думай. Где мог затихариться этот Вернер, мать его, Курцхаар.

— До он уже, поди, из города сквозанул, — предположил я, покачиваясь на стуле.

Я с удивлением обнаружил, что коньяк, приобретенный за чужой счет, оказался вдвойне вкуснее! Любопытный феномен. Теперь я понял тех оборванных попрошаек, что клянчат копейку на остановках по утрам, мотивируя необходимость подаяния горящими трубами. Если раньше я видел в них борцов с системой, нежелание быть гвоздем, по шляпке которого бьет молоток ускорения темпов экономического роста, то сейчас посмотрел другими глазами. Так просто вкуснее! И никакой политической подоплеки!

— Вряд ли. Аэропорт, вокзал — перекрыты. На дорогах — кордоны. Мышь не проскочит. Он где-то в Чикагинске. Я чую это! Он не мог свалить, не грохнув тебя.

— Это почему еще? — нахмурился я.

— Потому что он убежден, что Кашнир перед смертью успела передать тебе бумаги отца. А сколько людей, видевших бумаги, выжили?

— Э… — протянул я. — Не знаю.

— То я знаю, — многозначительно поднял палец москвич. — Нисколько! Я потому сегодня утром и приставил к тебе наружку…

— Притормози, — осенило меня. — Так ты использовал меня, как живца? Меня же убить могли! Как минимум — дважды!

— Вообще-то трижды, — заметил чекист. — Но что означает одна жизнь в сравнении со всеобщим благом?

— Наверно, ничего… — согласился было я. — Хотя — нет, постой! Это же моя жизнь!

— Мне показалось, что ты не особо дорожишь ею…

— Я ничего не имею против того, чтобы попасть по пьяни под автобус. Или окочуриться, заснув на скамейке перед парадной в тридцатиградусный мороз. Но это — мой выбор. Я не желаю, чтобы кто-то другой решал, как мне подохнуть! Тем более — трезвым!

Я решительно убрал в сторону кружку и присосался к бутылке. Так тоже вкуснее. Я видел счастливых людей, сам, порой, бываю в их числе. И трезвых там никогда не было!

Большой глоток заставил меня вздрогнуть от удовольствия, ощущая, как коньяк растекается по пищеводу, согревая изнутри и заставляя… пусть не рассеяться сумрак Чикагинска, но сделать его менее мерзким. Этот город, будто сотворенный самим сатаной, украл лучшие годы моей жизни. Выпил весь свет из меня, подобно гниющему заживо упырю, жаждущего пожертвования свежей кровью. И сколько людей он еще погубит? Тех, кто считает себя живыми и полными сил, а на деле — всего лишь пустые телесные оболочки без души, с одинаковыми лицами. С одинаковыми мечтами, словно рожденные одной матерью, не особо притязательной в выборе отцов.

Затрезвонил телефон, но я не мог позволить себе отвлечься на такие мелочи, пока не достиг дна. В данном, конкретном случае — дна бутылки. Дна Чикагинска я достиг уже давно и сейчас прикладывал все усилия, чтобы зарыться с головой в ил, предоставив другим возможность столкнуть в небытие груз моих проблем.

Не всегда получалось отлежаться, но я не отчаивался. Ведь впереди еще столько поводов отчаяться! Обидно будет отчаяться раньше времени.

Подняв с рычагов трубку, я сразу вернул ее на место. Телефон опять зазвонил. Да кто там такой настырный? Я повторил операцию, возвращая в контору тишину, нарушаемую только шипением сигары подполковника и стуком стеклянного горлышка о свои зубы.

Еще звонок. Я приложил трубку к уху, намереваясь послать настырного неизвестного в еще более далекую неизвестность, окутанную таинственным мраком неизведанного.

— Ты чего это, гражданин бывший капитан Котов, разговаривать со мной не хочешь? — из отверстий в бакелитовой крышке вырвался знакомый голос и впился в мое ухо рассерженным шмелем.

— Ковалев? — удивился я. — В смысле — Курцхаар?

Чекист моментально оживился и вцепился в трубку, пытаясь вырвать ее у меня. Наша молчаливая борьба длилась недолго и закончилась моей победой, ибо как мышцы дышали силой, заряженные живой водой из пузатой бутылки, дно которой стало сухим, подобно Каракумам.

— Передай, что я ему сердце вырву, — прошипел контрразведчик.

— Теперь-то ты не сможешь отвертеться, — усмехнулся шпион. — Что не видел генеральские бумаги. Привези их мне.

— Это еще с какого перепугу? — осведомился я.

— Извини, совсем забыл… тут с тобой хотят поговорить.

— Юра? — услышал я Дашу. — Юра, не давай ничего этому фрицу проклятому!

— Потрещали — и хватит, — вновь заговорил диверсант. — Привезешь ровно в полночь на Шершневские доки. Иначе… иначе я с огромным удовольствием откушу милые пальчики твоей секретутки болторезом. Все, до единого! И это — только начало! Да, если приедешь не один, если вздумаешь взять с собой своих бывших коллег или новых друзей — тоже откушу. Понял меня?

— Да понял я, понял, — вздохнул я в трубку. — Слушай, а пораньше никак нельзя? А то я сегодня выспаться хотел… или попозже?

— Не умничай, Котов!

Трубка издала короткие гудки. Вернув ее на аппарат, я потянулся за запасной бутылкой, манящей коричневой жидкостью в своем чреве.

— Что? — вцепился в отворот пиджака подполковник. — Что сказала эта мразь?

— Ковалев… тьфу, блин… короче, ты понял. Он сказал, что если я не привезу ему бумаги Кашнира — Даша больше не сможет печатать на ЭВМ. Зато сэкономит на маникюре.

— Отлично! — воскликнул МГБшник. — Где эти чертовы бумаги?

— А я знаю? — развел я руками. — Почему все трясут с меня какие-то бумаги, которых я в глаза не видел? Я вообще не имею ни малейшего понятия, о каких бумагах идет речь! Ни сам Кашнир, ни его дочь, ничего мне не передавали! Может, стоило сперва у них спросить, прежде, чем выводить в расход? Или это слишком легкий путь? Обязательно нужно было сначала грохнуть всех, кто мог что-то знать про бумаги, а потом преодолевать проблемы, занимаясь поисками?

— Ладно… — задумчиво произнес безымянный. — Ладно… по крайней мере, если эта погань недобитая предложила обмен — мы знаем место и время, где он будет…

Сотрудник госбезопасности потянулся к телефону, но я опередил его, отодвинув аппарат.

— Ты чего? — насторожился худощавый.

— Если я буду не один — Даша не сможет набрать номер на телефоне. А зачем мне секретарша, которая номер набрать не может? Нет, товарищ подполковник, так дело не пойдет. Я иду один.

— И дурак, — поставил диагноз офицер. — Тебя там пристрелят — и все. Не ты ли десять минут назад распинался, что смерть от пули — это не твое?

— Я не об этом распинался, — поправил я. — Я распинался о том, что если умирать — то тем способом, что я выбрал. А не тем, который мне кто-то навязывает. Вы у себя там, в Москве, не много на себя берете? Вам мало решать, кто как должен жить — еще и хотите решать, кто как умрет?

— О, последнее у меня особенно хорошо получается, — улыбнулся контрразведчик.

Я дошел до Дашиного стола и открыл верхний ящик. Там нашлась единственная коробка патронов на шестнадцать штук и все. Маловато будет! Для Вальтера я припас пару тысяч патронов и, как бы меня не кидала жизнь, то было единственным, что я никогда бы не замотал даже в час самой жуткой трезвости. Но не было самого Вальтера.

— Только это… у меня с артиллерией худо. Поможешь? — спросил я.

— А зачем еще нужны друзья? — похлопал меня по плечу чекист.

Подумав, я убрал в карман пиджака казенные наручники Ковалева. Как раз и верну с оказией.

Дождь сыпал с неба непроницаемой стеной воды, тщетно силясь смыть с лица планеты прогнивший город. Или, хотя бы, отмыть Чикагинск от скверны. Или разбавить густые помои, заполнившие улицы, черной небесной водой? Вряд ли кто-то смог бы ответить на этот вопрос. Где-то заунывно тянул сакс и его плаксивая мелодия, пробираясь сквозь лабиринт дождевых капель, въедалась в мозг назойливой мошкой.

ЗИМ еще на подъездах к Шершневским докам погасил фары и тихонько, по-кошачьи, оставляя след из вонючего выхлопа, прокрался к проржавевшим воротам со следами зеленой краски, большая часть которой давно покинула холодный металл. Там, за забором, проглядывалась красно-белая «Белка» моей секретарши, забившаяся от дождя под прохудившийся навес, безмятежно созерцающая бренный мир потухшими круглыми глазами из-под козырька капота.

Едва открыв дверь телеги чекистов, я моментально промок до нитки. Если бы не спасительный глоток из фляги московского гостя — я б неминуемо схватил воспаление легких. Хотя… чего я переживаю? Чтобы помереть от воспаления легких — до него еще дожить нужно. Интуиция подсказывала мне, что дожить до утра удастся если не каждому, то и не всем. И не факт, что я окажусь в их числе.

Подполковник, предусмотрительно облаченный в плащ-палатку, извлек из багажника автомобиля «Шнельфоер» в неуклюжей деревянной кобуре, с двадцатизарядным магазином и еще пару запасных — сороказарядных. Маузер МБшник вручил мне. Сам вооружился странного вида курносым автоматом с оптикой и рожком, торчащим из приклада.

— Это что? — поинтересовался я.

— Коробов, — неохотно ответил безымянный. — Не надо тебе этого знать. Это секретно.

— Такой же хочу, — заявил я.

— Котов, ты — дурак? — спросил старшой. — Ты как его на себе спрячешь?

Пришлось согласиться. Я засунул кобуру с Маузером под плащ и, еще раз приложившись к фляге, на удачу, решительно зашагал к докам. Дождь не унимался. Он настойчиво барабанил по шляпе, пытаясь заставить меня одуматься и развернуться, талдыча, что я лезу не в свое дело, но я оставался непреклонен в своем желании совершить предварительно оплаченную месть. Да и хорошую секретаршу нынче трудно сыскать.

Я шел, ничуть не скрываясь. Шлепая по лужам в лакированных штиблетах — единственным, что осталось в божеском виде из недавних покупок. Я шел, гордо выпрямив спину и подняв подбородок. Я шел, осознавая правоту своего дела. Я шел, прихлебывая из фляги. Для смелости и для меткости. Ведь пьяный я стреляю гораздо лучше. Чего там целиться, когда все небо в попугаях?

Фонари отчаянно мотали светящимися головами в жестяных шапках. А я не мог понять — или они пытаются отговорить меня, или же — наоборот, кивают, одобряя мой поступок. Луна выглядывала из-за туч, прокладывая желтую дорожку на мокром асфальте. Путь для меня одного. И путь, скорее всего, в один конец.

Остановившись возле угла ангара, я допил остатки коньяка и вышвырнул флягу. Вряд ли она мне еще пригодится.

Здесь я понял, как Ковалев собрался свалить из Союза. На волнах водохранилища, перед пирсом, покачивал серым крылом лопоухий гидросамолет Бе-6. На таком хоть в Китай, хоть в Турцию, хоть куда. Запаса хода ему хватит.

Рядом с амфибией суетились люди в дождевиках, запихивая в разинутую пасть в борту машины деревянные ящики, насыщая бездонное брюхо летучей твари земной утварью. Чуть поодаль ссутулилась знакомая фигура Ковалева, пытавшегося прикурить сигарету под проливным дождем. Перед ним, в грязи, стояла на коленях Даша. Плененная, но не сломленная. Секретарша стояла, гордо расправив плечи, а ливень хлестал ее по лицу подобно ревнивому любовнику, нашедшему под диваном чужой портсигар.

Совладав с зажигалкой, шпион бросил взгляд на запястье, сверкнув часами в электрическом свете. Я сверился со своим кировским «Маяком». Секундной стрелке оставалось всего половина круга до полуночи. Половина круга, разделяющие сегодня от завтра. Тридцать секунд жизни для моей помощницы.

Ковалев, конечно, сам по себе гнидой был редкостной, а как Курцхаар — гнидой вдвойне. Даже втройне. Но слово свое держал. И если пообещал кончать девчонку ровно в полночь — то непременно сделает это, не дрогнув пальцем.

Чекист опаздывал. Ждать дальше его сигнала было бессмысленно. Спасать некого будет. Да ему и не нужно было никого спасать. Москвич преследовал другие цели — взять диверсанта. Взять любой ценой. Если уж мою жизнь, жизнь человека, без колебаний он был готов принести в жертву, то что говорить про жизнь женщины?

Поправив под плащом кобуру Маузера, прижав пищаль локтем, чтобы не выпирала, я вышел из-за угла.

— Эй, собака дикая! — крикнул я. — Я здесь!

Отщелкнув окурок, диверсант схватил Дашу и поставил девушку на ноги, прикрываясь ею. Секретарша, в одном коротком летнем платье, тряслась, будто осиновый лист. От холода или от страха. Капли воды, оставляя за собой черные дорожки размытой туши, стекали по щекам моей помощницы, срываясь вниз. Или это слезы, или это дождь. Или и то, и другое перемешалось в коктейль из соли и едких испарений, поднявшихся ввысь лишь затем, чтобы рухнуть на грешную землю.

Щелкнул до боли знакомый затвор петарды и шпион приставил к голове девушки пистоль, в котором я узнал свой Вальтер. Как есть — собака дикая! Говорил, что на экспертизу сдал, а сам себе зажал! Соратники Ковалева, оставив в покое ящики, тоже ощетинились стволами.

— Пришел, гражданин бывший товарищ капитан, — усмехнулся убийца. — Даже не опоздал. Что я в тебе всегда ценил — это пунктуальность. Сказал — в полночь, значит, не позже половины второго — точно будешь.

— Отпусти ее, — потребовал я.

— Бумаги где?

— Твою мать! — взревел я. — Нет у меня никаких бумаг! Кашнир ничего мне не передавала! Я понятия не имею, о чем вы все говорите! Достали уже! Все достали! И ты достал, и чекисты!

Я, забывшись, привычным жестом потянулся за пазуху, за флягой.

— Стоять! — завопил обер-лейтенант. — Бросай свою игрушку! Только медленно…

— Так-то моя игрушка — у тебя… — буркнул я.

— Вот не надо мне тут, — шпион ткнул Дашу стволом в висок. — Я знаю, что она тебе свой пистоль отдала. Давай его сюда.

— Да подавись ты, — я бросил в лужу хромированный Тульский Стечкина. — Все? Доволен?

— Нет еще… знаешь, Котов. А ведь мне, на самом деле, насрать на бумаги полковника. Все равно я планировал свалить из Совка. Мне и на Совок насрать…

— Это я догадался, — кивнул я.

— Но я не мог свалить, не попрощавшись с тобой, Котов! Знал бы ты, как я тебя ненавижу! Представить себе не можешь!

— Это оттого, что я — Котов, а ты — Курцхаар?

— Чего? Нет. Что за тупость? Ты мне столько крови выпил! Какой же ты назойливый был… пока на стакан не сел. Как же мне тихариться от тебя приходилось… а сейчас смотрю на тебя — жалкий, спившийся человечишка. Даже не знаю, как тебе отомстить. Пристрелить тебя, или наоборот — оставить догнивать? Сам-то как думаешь?

— Я не привык думать, — пожал я плечами. — Пусть за меня партия думает.

Подполковник уже слишком сильно опаздывал. Просто до неприличия! Чекист заверял меня, что займет позицию точно к полуночи, но чуйка подсказывала, что что-то пошло не так. А что могло пойти не так этой поганой ночью? Да все, что угодно!

Я печенкой ощущал, что терпение Ковалева иссякает. Не зря я проработал с ним столько лет бок о бок. Когда запас красноречия иссякает, бывший коллега прибегает к единственному методу — пистолету.

— Придумал! — внезапно воскликнул диверсант. — Я кончаю твою секретутку, а тебя оставлю. И буду попивать мартини в Аргентине, гадая, хватило ли у тебя совести пустить себе пулю в лоб!

— У меня во лбу кость слишком толстая, — возразил я. — Не каждая пуля возьмет.

Пока основной план летел в Тартарары, мой мозг, едва поспевая за парами алкоголя, улетучивающимися под напором холодного ночного ветра, лихорадочно изобретал новый. Дерзкий, безумный, полный отчаянья и безнадеги, пальбы и крови, убийств и смерти. То есть этот запасной план во многом повторял тот, первый, лишь с небольшой разницей — опутать доки кишками фрицев мне предстояло в гордом одиночестве. Без помощи москвича.

И в тот самый миг, в тот самый момент, в ту секунду, когда я был готов принести на бренную старушку-Землю хаос, ужас сменил безнадегу. Грохнул, заглушая шум дождя, выстрел. Грохнул, подобно раскату грома. Одинокий, как я во всем мире. Выстрел разодрал ночь, послав пулю в безмозглую голову Ковалева.

Возможно, подполковник был тем еще стрелком. А, возможно, пуля оказалась не такой дурой, как про нее говорят и, не почуяв мозгов в голове обер-лейтенанта, предпочла пройти мимо, лишь слегка укусив цель за ухо.

— Тварь! — завопил шпион. — Провел меня!

Я уже летел на твердые плиты покрытия, сдобренные небесной влагой, выдергивая «Шнельфоер» из кобуры. Большим пальцем переведя селектор, я дал длинную очередь веером, выпуская во мглу весь двадцатизарядный магазин и вынуждая пособников диверсанта вжаться в землю. Пули застучали по металлу фюзеляжа Бе-6, что об стену горох. Чекист поддерживал меня одиночными выстрелами, заставляя мозги преступников разлетаться кровавыми ошметками, покрывая ящики и гидросамолет пятнами красного камуфляжа.

Бетон вокруг меня вскипел, подобно подсолнечному маслу на раскаленной сковороде. Пули противника летели, как перец из перечницы в руках заправского повара. Я выкинул опустевший магазин, утративший смысл своего существования, и воткнул в голодное жерло пистоля новый. Маузер с удовольствием заглотил подачку, сыто чавкнув металлом.

Теперь, твари, держитесь! Кто не спрятался — я не виноват!

Прижав приклад к плечу, я тремя выстрелами пригвоздил к таре ближайшего недруга. Ударившись спиной об ящик, отброшенный очередью, фриц выронил ППШ, пускающий струйки пара от капель дождя, отчаянно пытавшихся остудить раскаленный ствол, и удивленно уставился на три отверстия в своей груди.

Еще одного я укокошил, высверлив во лбу новый глаз. Видимо, пуле оказалось слишком тесно в башке, переполненной погаными мыслями, и она вышла через затылок, прихватив на память половину черепа.

Третий замялся, сражаясь с заклинившим затвором Шмайсера. Я просто ощутил своим долгом прекратить бесплодные попытки диверсанта вернуть оружию боеспособность и освободить советскую землю от очередного Ганса, забив его рот свинцовым монпасье.

Четвертый, падла, плотно засел за крестовым кнехтом, вне моей или подполковника досягаемости, поливая оттуда, как из садового шланга, беспечно бросая в воды водохранилища пустые гильзы. Свинцовые маслята скользили по чугунной тумбе, но толстый металл оказался им не по зубам. Если подумать — у пуль и зубов-то нет. Хотя их отсутствие не мешает больно кусать.

Я, спрятавшись за коробкой, щедро, не скупясь посыпал металлом укрытие подонка, но безрезультатно. Советский чугун достойно сопротивлялся немецким патронам. Патронам? Патронам!

«Faustpatrone» — именно эта надпись темнела на боковине ящика, намекая на решение проблемы. Доломав руками вспаханную пулями древесину, я еще раз убедился в том, что германцы — народ щепетильный. Что на коробке написали, то туда и положили. А могли бы наших, советских яблок натырить. Антоновки. У них, в Берлине, поди таких отродясь не было.

Я извлек тубус гранатомета с кулаком гранаты на конце, выдернул предохранительную чеку и поднял прицельную планку. Сырость вместе с холодом прилипала к телу с одеждой, заставляя руки дрожать, а прицел — гулять по мишени. Найдя в визире два сросшихся креста кнехта, я утопил клавишу. Граната с шипением, подобно рассерженной змее, выскочила из трубы и устремилась к укрытию врага.

Успел ли шпион понять, что его злодеяниям настал конец? В ночи вспыхнуло солнце, громыхнув громче грома, обдав жаром, жарче семидесятиградусного абсента, опалив серый бок безвинного самолета, иссушая растекшиеся лужи. Когда рассеялся дым я не смог разглядеть даже следа кнехта или диверсанта. Лишь горящий, будто фитиль, швартовый конец, устало сползающий в воду.

— Когда окажешься в аду — скажи, что тебя послал Котов, — запоздало произнес я напутственное слово.

Кажется, это был последний. Среди многих тел не было лишь двух. Одного — того, что я жаждал увидеть больше всего — тела Ковалева. И второго — того, что я боялся увидеть больше всего — тела Даши.

— Чем это ты его? — поинтересовался неслышно подкравшийся подполковник.

Я, подпрыгнув от неожиданности, едва не нашпиговал МГБшника свинцом от пяток до самой макушки. Он стоял, неестественно согнувшись, зажимая локтем темное пятно на плащ-палатке.

— Праведным гневом, дружище, — усмехнулся я. — Праведным гневом.

— А где Курцхаар?

— Сам бы хотел знать…

Я еще раз осмотрел поле эпической битвы добра и зла, как вдруг приметил белеющую босоножку поодаль. На полпути к штабелям грузовых контейнеров. Видимо, туда бывший псевдоколлега и утащил заложницу. Вручив москвичу разряженный Маузер, я выудил из лужи одолженный Стечкин, протер ладонью золотую гвоздику от грязи. А руку, по привычке — о штанину, только больше замарав ладонь. Я на славу покувыркался в липкой слякоти, уделавшись, как свинья, с тем различием, что свинье это доставило бы несказанное удовольствие.

— Выпить есть? — спросил я безымянного товарища.

— Кончилось, — с сожалением вздохнул он.

— Жадина, — ответил я.

Толкнув затвор двумя пальцами, я проверил наличие патрона в патроннике. Можно пускаться по следу.

— Стой! — воскликнул контрразведчик. — Куда? Я с тобой!

Я лишь криво усмехнулся в ответ. По пятну, с аппетитом поглощающего ткань плаща, по бледной физиономии москвича, по дрожащим от кровопотери ногам, было видно, что он уже отвоевался.

— Сам справлюсь, — процедил я сквозь зубы. — Не дурак.

Сейчас я не был охотником — охотник убивает ради трофея. И не был хищником — хищник убивает ради еды. Я превратился просто в убийцу с жаждой убийства ради убийства.

Принюхиваясь и прислушиваясь, как собака, я осторожно двигался по лабиринту контейнеров в поисках жертвы. Смешно. Котов идет по следу, как собака. Единственное, что роднило меня с котом — мягкие, пластичные шаги в обход луж, дабы не выдать себя случайным всплеском.

Вот мазок крови на контейнере от простреленного уха Курцхаара. Вот вторая Дашина туфля. Я чуял, что подбираюсь все ближе и ближе, крадясь по бесконечному лабиринту к логову Минотавра.

За очередным поворотом я увидел ее. Даша. Одна. Девушка сидела, прислонившись спиной к контейнеру, обняв себя руками. Живая? Живая! Ее била крупная дрожь. Присев рядом, я осторожно прикоснулся к руке секретарши и сразу получил четыре царапины на щеке от ее ногтей. Помощница размахивала когтями подобно мельнице, напавшей на Дон Кихота.

— Даша! — крикнул я. — Даша! Успокойся! Это я!

Мне пришлось, изловчившись, залепить ей звонкую пощечину, приводя в чувство. И еще одну. И еще. Лишь после этого в глазах девушки сверкнула искорка разума.

— Юра! Ты!

Я? Да, черт побери, это я! Разве, я не это сказал?

Она бросилась мне на шею и сквозь мокрую одежду я ощутил мертвецкий холод молодого тела, мокрого и замерзшего. Осознавая всю бесполезность, я, тем не менее, поступил по-джентльменски. Снял с себя отсыревший до последней нитки плащ и укрыл девушку. Еще ничего не кончено. Обер-лейтенант где-то рядом.

Я резко развернулся на громкий всплеск за спиной. Это мог быть только он — Ковалев. В проходе мелькнула тень и я выжал спуск пищали. Звук выстрела пустился играть в бильярд, отскакивая от стен контейнеров, но сам выстрел не достиг цели. Нервы, черт побери, нервы. Я понимал, что палить бесполезно и поздно, но все равно пальнул. Зачем? Кто меня за палец дергал?

Диверсант захохотал, ухая филином, с противоположной стороны. Я навел на смех прорезь целика, похожего на раздвинувшую ноги путану, но… но снова опоздал. От противника остался лишь удаляющийся, прыгающий по ребрам коробов, причудливо вытянутый силуэт.

Курцхаар играл со мной, как ребенок с котенком, пуская зеркалом солнечный зайчик. Вот он здесь — и вот его нет. Почему зайчик, если солнечный? И почему солнечный, если зайчик? Боюсь, это не те вопросы, которые следовало сейчас задавать себе. А какие следовало бы?

Усталость накатывала на меня морскими волнами. Одна за одной, все сильнее заливая берег невозмутимости. Нервы, натянутые до предела, лопались струнами на скрипке Паганини. Все же стоило назначить встречу пораньше… или — наоборот, попозже, чтобы выспаться.

— Задрал, падла! — выкрикнул я, теряя остатки самообладания. — Выходи, подлый трус!

Так, тихо, Котов. Успокойся, без истерик. Истерика означает поражение, а поражение — смерть.

Звонкий удар по контейнеру заставил меня обернуться, совершив непростительную ошибку. Я еще не успел сфокусировать взгляд, как Дашин вопль указал на то, что враг меня переиграл. За ее воплем последовал другой удар — гораздо более ощутимый, по почкам. Ковалев отвлек мое внимание и зашел со спины!

Следующим ударом, под колено, шпион повалил меня с ног. Стечкин выпал из руки и, встретившись с ботинком фрица, отправился в воду, сверкнув на прощанье хромом.

Не давая мне подняться, Курцхаар зарядил ногой по ребрам. По тем самым ребрам, по которым вчера уже били бесчисленное количество раз. Жадно хватая ртом воздух, наполняя кислородом горящие легкие, я подпрыгнул от пинка.

Диверсант избивал меня молча и я понял, что тогда, утром в моей конторе, Кикнадзе бил меня жалеючи. И Климов бил меня очень нежно, практически любя. А сейчас обер-лейтенант просто использовал меня вместо боксерской груши, если б боксеры боксировали ногами. Что-то сильно мешало в кармане пиджака, впиваясь в бок.

Я кувыркался, харкаясь кровью, не успевая подняться. Я ощущал, как ребра внутри меня приобрели неестественную, не предусмотренную природой подвижность. Да и не было у меня сил подниматься. Я приготовился встретить спасительную смерть, в которой не будет страданий и боли. Я жаждал свидания со старухой с косой, мысленно тянул к ней руки, умоляя прибрать меня как можно скорее.

— Вот и все, товарищ бывший капитан, — нарушил молчание Ковалев. — Пора подыхать!

— Нет!

Крик испугал меня. Даже фриц вздрогнул. Даша с неистовством фурии бросилась на Курцхаара, повиснув на спине шпиона, вцепившись пальцами в его шевелюру, а зубами — в ухо. В то самое ухо, простреленное москвичом.

— Отпусти, дура! — взревел противник.

Он закрутился, как волчок, пытаясь сбросить девушку. Но уж я-то отлично знал свою секретаршу. Если вцепится — просто так не отстанет!

Собрав остатки сил, сплюнув выбитый зуб, я поднялся сперва на колени. Затем — на ноги.

Интуиция отчаянно верещала, стуча ударами сердца по ушам, призывая сдаться. Упрашивая вернуться на землю и окунуться с головой в манящую спокойствием тьму, в забытье длиной в вечность. Но я ее не слушал. Мы никогда не были особенно дружны и редко сходились во мнении…

Я запустил руку в карман пиджака, намереваясь выкинуть то, что мешало кувыркаться, причиняя боль. Наручники! Те самые наручники, которые я намеревался вернуть Ковалеву. Надев их на кулак, на манер кастета, я двинулся на неприятеля, как товарный поезд. Как обезумевший носорог. Как молот на наковальню.

Как раз вовремя. Со всего размаха заехав спиной по контейнеру, обер-лейтенант сбросил девушку и был готов продолжать бой. Я саданул его в живот, едва не сломав руку. Металл зазвенел, встретившись с металлом. Нагрудник! Вот же предусмотрительный гад!

Нырнув под правый хук, я провел контрудар джебом, с удовлетворением отметив, что на подбородке противника осталась кровавая ссадина. И сразу, без промедления, добавил в простреленное и прокушенное ухо. Забывшись, снова двинул по ребрам, встретив пластину нагрудника, но тут же исправился, пнув носком башмака по голени.

Я порхал подобно мотыльку вокруг пламени свечи, рискуя опалить крылья. И жалил, как орава постельных клопов, вынуждая недруга отступать к краю парапета, за которым плескались, лаская друг друга в немом экстазе, волны водохранилища. Я все поставил на карту. Мне нечего оставалось терять, кроме собственной жизни. Жизни, которой я не особенно и дорожил. Жизни, которую я без колебаний променял бы на другую — более новую и не столь помятую. Я вел этот бой не чтобы выжить, а чтобы убить. И цена не имела значения.

Пропустив один удар, я отвечал пятью, молотя кулаками со скоростью пулеметного затвора, загоняя Курцхаара в ловушку. Внезапно противник исчез. Растворился, будто под землю канул. Я еще пару раз лупанул воздух, прежде чем сообразил, что пристань закончилась и обер-лейтенант рухнул в воду, где, увлекаемый тяжестью штурмового нагрудника, поспешил встретиться со дном.

Тяжело дыша, выплюнув заливающую рот кровь, я опустился на задницу, свесив ноги над водохранилищем. Все? Неужели, это все?

— Все, — разрешила мои сомнения Даша. — Фриц спекся…

Я отправил наручники следом, к хозяину, и притянул к себе девушку. Она восприняла этот жест по-своему, попытавшись меня поцеловать. Женщины! Одни шуры-муры на уме! Уклонившись, я достал из кармана плаща пачку «Кариб», собираясь доделать то, с чем не справились кулаки Ковалева, только более медленным и изощренным способом, да во всей пачке не нашлось и единой целой сигареты. Будто через мясорубку пропустили.

Это оказалось последней каплей. Я завалился на спину, прикрыв глаза, позволяя сознанию оставить бренное тело и отправиться на черноморские пляжи, покорять сердца фигуристых красоток.

— Ты же понимаешь, что все, что я тебе сейчас расскажу — государственная тайна? — вкрадчиво произнес подполковник. — Даже думая о том, чтобы рассказать тебе все это, я уже совершаю измену Родине?

— Понимаю, — кивнул я. — Не дурак. Дурак бы не понимал. Да не переживай ты так, в «Правду» писать не буду! Если только в «Сельскую жизнь»…

— Он шутит, — поспешила добавить Даша, заметив, как напрягся москвич. — Я тоже все прекрасно понимаю.

Я боролся с назойливым желанием почесаться под бинтами. Невыполнимым желанием. Хотя бы оттого, что врачи замотали меня, как мумию. Спасибо, хоть рот оставили открытым. Через него я снабжал организм жизненно важным алкоголем, заливая в голову свежие мысли.

Мы сидели в моем кабинете, потягивая коньяк из пузатых бокалов, на какой-то черт купленных секретаршей. Что животу, что голове — все одно, из какой посуды заливать выпивку. Из фужера, кружки… да хоть из горла! Большее значение имело то, сколько в том пойле градусов. И кто за него платит.

Затянувшись сигаретой, я закашлялся и, верный привычке, собирался стряхнуть пепел в горшок с кактусом, но помощница предупредительно подвинула ко мне пепельницу. Тоже новую. Еще ложечку для обуви завести — и вообще будет как в лучших домах Парижа и Лондона, королей принимать можно будет.

Подполковник покачал фужер, покрывая стеклянные стенки прозрачной пленкой коньяка, сделал глоток и, осторожно подбирая слова, начал свое повествование:

— Где-то год-полтора назад поступил сигнал, что генерал Кашнир разрабатывает глубоко законспирированную сеть Абвера, заброшенную в Чикагинск еще перед войной. Поскольку даже мысль о том, что где-то на территории Союза после Победы может оставаться германская нечисть не вполне вписывалась в общую концепцию…

— Головы бы полетели, — сократил я излишне витиеватую фразу. — Дальше.

— Ну… скорее, ты прав, чем не прав, причем вот это самое, насчет голов — оно не фигурально выражаясь. Материал отправили в архив с припиской, что старик вконец из ума выжил, скоро по чертям из наградного палить начнет. Считать, что генерал впал в маразм, было гораздо спокойнее, безопаснее и всем удобно. Игнорировать проблему — гораздо проще, чем решать ее. Но я, на всякий случай, держал вопрос на контроле.

Вдруг генерала сбивает машина. Само по себе это еще ничего не означает, а вот заявление его дочери об обыске в доме, учиненным неизвестными, уже настораживало. Я подчеркну — это еще не означает, что генерал разрабатывал реальную шпионскую сеть, но кто-то мог подумать, что Кашнир в самом деле нащупал ниточку к немецким агентам, за что его и поспешили убрать. Потом — покушения на дочь генерала…

— Одно покушение, — поправил я.

— Ну… да, — неохотно согласился москвич. — Кто бы мог подумать, что у вас тут кислота из-под крана и падающие рояли — обычное дело?

— Так это — Чикагинск, — пожала плечами Даша. — У вас, разве, не так?

— Нет, Дарья Сергеевна, у нас не так, — язвительно ответил подполковник. — Во всем Союзе не так!

— Да не перебивай ты, — отдернул я помощницу. — Интересно же! Получается, я был прав и девочку пытались отравить в «Малахите»?

— Как впоследствии выяснилось — да, — кивнул чекист. — Вернер Риттер фон Курцхаар подкупил Игоря Каримова, чтобы тот подсыпал яд в шампанское Кашнир. К его несчастью, генеральская дочь оказалась крепкой девушкой и отделалась головной болью. Курцхаар же убрал официанта, как ненужного свидетеля. Но Кашнир обратилась к тебе, что означало новые риски. Обер-лейтенанту пришлось действовать, застрелив девчонку из твоего же Вальтера в твоей конторе.

— А почему он меня не прикончил? — удивился я.

— Это точно не знаю, — развел руками МГБшник. — Скорее всего, ты спал, как убитый и Курцхаар посчитал, что свалить смерть Кашнир на тебя будет много выгоднее. Он и потом, на Морской, пытался вывести тебя в расход, подозревая, что ты что-то подозреваешь. И еще раз — заминировав машину, которую ты забрал у Кашнир. И потом — в «Магнолии», наняв Краева…

— Кого?

— Краева Анатолия Викторовича…

— А, Толика, — догадался я.

— Его самого, — подтвердил контрразведчик. — Если б покушение увенчалось успехом — бандита, скорее всего, ждала бы та же участь, что и Каримова. Однако, ему не повезло значительно раньше, когда Краев обратился к тебе, даже не догадываясь, что заказали и тебя.

— Мнда… дела, — протянул я.

— Да, дела, — вздохнул москвич. — Остальную часть истории ты более-менее знаешь.

— Погоди! — воскликнул я. — А бумаги? Почему все трясли с меня эти чертовы бумаги?

— Если генерал отправил нам один экземпляр — логично предположить, что существует еще, как минимум — один, — улыбнулся подполковник. — И логично предположить, что за прошедшее время генерал накопал что-то еще, что и привело к его смерти.

— Так-то да, — согласился я. — Звучит разумно. Но почему все ищут записи Кашнира именно у меня?

— Ну… — чекист развел руками. — Это было лишь предположение. Вы были дружны, так что почему бы не отправить документы тебе? Тем более, что у самого генерала и его дочери бумаг не нашлось.

— Но у меня-то их нет!

— Нет — и нет, — отмахнулся МГБшник. — Похоже, генерал их хорошо спрятал. Пожалуй, даже слишком хорошо. Вряд ли мы их найдем. Да и смысл? Подпольная ячейка ликвидирована, Курцхаар мертв. Зачем ворошить без нужды это дело?

Мы замолчали, обдумывая события последних дней. Кажется, для меня все закончилось благополучно. Я прогнал кошек со своей совести собаками мести, неплохо заработал и получил пару сломанных ребер на память. А ведь могло бы быть гораздо хуже! Москвич разлил по фужерам остатки коньяка и, достав из картонки последнюю сигару, откусил кончик и закурил.

— Вальтер жалко, — вздохнул я. — Нравилась мне эта пищаль…

— О, кстати! — хлопнул себя по лбу контрразведчик. — Едва не забыл!

Он поднял с пола портфель, поставил его на колени и извлек оттуда… полиэтиленовый пакет с моим Вальтером! Черный, со знакомыми, такими родными потертостями на воронении, с рукоятью цвета спелого бакелита. Я узнаю эту петарду из миллиона!

— Там, в доках нашли, — пояснил мужчина.

— Моя прелесть!

Я жадно схватил пакет, разорвал его и впился пальцами в скользкую от свежей смазки пищаль. Как мне его не хватало! Я гладил Вальтер с такой лаской и нежностью, с какой мать лелеет свое дитя, наслаждаясь холодом металла, впитывающим тепло пальцев. А после — дернулся к брюкам, чтобы стереть липкое масло с ладоней, но секретарша успела перехватить мою руку, всучив салфетку. Да, новый костюм мы вместе выбирали.

— А мой пистолет, конечно, никто и не искал, — обиженно буркнула Даша.

— Солнце мое! — воскликнул я. — Не переживай! Ты без подарка не останешься!

Изъяв из корзины для бумаг пустую сигарную картонку, я метнулся к сейфу. Перелопатив ворох сотенных купюр, отыскал позолоченный Браунинг погибшей клиентки и положил его в коробку. Стечкинку секретарши я был обязан жизнью. Хотелось как-то отблагодарить девчонку. Как-то особенно торжественно. Я даже подумывал выдернуть шнурок из ботинка, чтобы перевязать упаковку красивым бантиком, но решил, что это будет уже излишне. Не свойственно моему имиджу строгого, сурового начальника.

— Держи, радость моя, — я вручил картонку помощнице. — Это тебе. Подарок от меня.

— Потрясающая щедрость! — надулась девушка.

— А как же волшебное слово?

— Котов! Пошел ты к черту!

Спустя полчаса подполковник, имени и фамилии которого я так и не узнал, отправился в аэропорт, чтобы навсегда покинуть неуютный и негостеприимный Чикагинск. Секретарша тоже куда-то ушла. Может, догуливать отпуск — кто ее знает?

Я остался в конторе в гордом одиночестве. Мне предстояло решить два важных вопроса. Засчитать ли ей день похищения в отпуск или в рабочее время? Что лучше взять? Еще пару бутылок армянского коньяка или кубинского рома? А, может быть, грузинской чачи? Как трудно жить, имея деньги! Приходится выбирать! Когда их не было — я просто брал то, на что хватало.

Мои размышления прервал настойчивый стук в дверь. Если это опять лессор — на этот раз точно пристрелю жирдяя! Тем более — ко мне вернулся мой любимый Вальтер!

Однако на пороге стоял усатый мужчина в почтовой форме, с серпом и молотом на плече, перечеркнутыми молнией, и объемной сумкой.

— Котов Юрий Владимирович? — поинтересовался он.

— Так точно, — кивнул я. — Чем обязан?

— Вам бандероль. Распишитесь.

На пакете из плотной бумаги, перемотанным бечевкой, с оттисками на сургучных кляксах, в графе получателя значилось мое имя. А в графе отправителя — фамилия генерала! Судя по штампу, Кашнир отправил бандероль еще три месяца назад!

— Позвольте, — возмутился я. — Вам понадобилось три месяца, чтобы донести посылку из одного конца города в другой?

— А чего вы хотите? — недовольно проворчал усатый. — Мы — почта! Скажите спасибо, что вообще доставили, а не потеряли! Потерять посылку — это у нас как здрасьте!

Хотелось бы сказать несколько слов. Объяснить, что меня побудило на написание «Мести на безвозмездной основе». Возможно, читателям будет не интересно, но потомки, когда будут изучать мои произведения по школьной программе — оценят.

У меня в жизни было много направлений профессиональной деятельности. В студенческие годы работал и охранником, и администратором компьютерного клуба. Довелось даже потрудиться в автосервисе! После службы у меня была строительная компания, ИТ-фирма, ювелирная мастерская.

И во всех случаях я оставлял бизнес по своей воле. Я ощущал, что достиг некоего потолка, предела, выше которого скакнуть не смогу. Кроме ювелирной мастерской — там я был вынужден закрыть предприятие по экономическим соображениям.

Да, мне повезло — я всегда занимался тем, что мне нравилось, что приносило удовольствие. Что было мне интересно. И интерес мой заключался, в основном, в возможности роста. Роста не карьерного — какой может быть карьерный рост у собственника бизнеса? Роста творческого. Мне нравилось покорять новые высоты, делать что-то новое. Сложное, невозможное. Бросать вызов самому себе. Ведь, как известно, победить самого себя — сложнее всего. Но… в большинстве случаев наступает тот предел, когда понимаешь, что выше уже не прыгнуть. Предел, после которого начинается однообразие, решение типовых задач. Больше скажу — повинуясь воле клиента, ведомый жаждой наживы, я был вынужден решать и вовсе скучные, неинтересные, тривиальные задачи, от которых воротит.

Тогда начинается поиск. Начинается поиск чего-то нового, неизведанного. И, желательно — непростого.

Пожалуй, по этой причине я никогда не брошу писать книги. Потому что в литературе нет пределов. Всегда есть куда расти. Я не топчусь на месте, уперевшись рогом в один жанр, а с каждым разом пробую все новое и новое, совершая кульбиты над своей головой.

Давным-давно, еще на заре своих занятий литературой, я начинал с фэнтази. И фэнтази у меня не шло. Почему? Пес его знает! Не шло — и все тут! Но идея-то жила! И вот, в 2019 году, я собрался с силами и выдал роман «Кабацкая знать». Да, с моей точки зрения он не идеален, но он дал дорогу историям про баронессу Талагию лю Ленх — это уже темное фэнтази, жанр, который лет двадцать назад был мне вовсе непонятен, который пугал меня своей сложностью, за который я никогда бы не взялся, но… но оба рассказа вышли на редкость удачными! Первый — «Стужа», даже вышел в полуфинал конкурса «Нежная сталь», а второй — «День после смерти» нашел признание у читателей. Признаю, с третьим, «Кровавая луна» (это рабочее название) случился небольшой затык — тогда мне не хватало идей, я чувствовал, что рассказ не будет идеальным, но время накинуло пару-тройку предложений. Зачем, вообще, писать книгу, если чувствуешь, что она — не идеальна? Нет, не вообще идеальна — так, чтобы превзойти Шекспира, Толстого, Пушкина. Идеальна для того уровня, на котором я нахожусь, создавая ее.

Немного отходя от темы — меня самого немного коробит от своих ранних произведений. Читая их, я понимаю, что сейчас написал бы гораздо лучше. Но это, скорее всего, были бы уже совсем другие книги. И, опять же, рост познается в сравнении. В сравнении того, что я писал раньше и того, что я пишу сейчас.

Я боялся, как огня, рассказов, опасаясь, что малая форма не даст развернуться, что не смогу в столь ограниченном объеме донести до читателя свою мысль. А уж сатира для меня была вовсе чем-то невообразимым! Однако… однако сегодня у меня написаны пара десятков сатирических рассказов и читатели в восторге от них! И даже сейчас есть идеи для еще полутора десятков рассказов! И я жалею, что не могу писать больше двадцати четырех часов в сутки. Писать мне нравится. И не писать я не могу.

Опять отвлекся… как говорится: глаза боятся, а руки делают. Писал я, в первую очередь — для себя. Чтобы выполнить те задачи, которые считал для себя невозможными. Чтобы прыгнуть выше головы — и у меня оно получилось! Я и сейчас пишу, в первую очередь для себя. Пожалуй, кроме цикла «Байки из жизни», которые, как мне кажется, теряют в качестве именно по той причине, что я пишу их не для себя, а для читателя, повинуясь спросу.

Впрочем, есть кое-что, что меня пугало. Жанр, который притягивал и, одновременно, нагонял жуть своей сложностью. Это — нуар. Идея написать нуарный детектив давно свербела в моей голове, в мыслях витали обрывки фраз и предложений. Но я боялся взяться за дело. И, при этом, меня тянуло к нуару, как магнитом. Именно при причине его сложности.

Решившись попробовать, я сперва думал ограничиться небольшим рассказом. Я б в жизни не поверил, что у меня хватит сил на нуарную повесть! Но, пересилив свои страхи, я взялся за дело.

Я не хотел создавать неонуар, я хотел писать тот, настоящий нуар сороковых годов, с главным героем — частным сыщиком. В контекст нашей истории такая повесть не вписывалась. Хотя бы потому, что сороковые годы — это Война. А еще в СССР не было частных детективов. Перенести историю в США? Нет, спасибо, увольте. Я хотел создать именно русский нуар. А как это сделать? Оказалось, достаточно отменить существующую реальность и заменить ее своей! Так я создал альтернативный СССР и пододвинул повествование в пятидесятые годы. Альтернативный СССР пятидесятых с рыночной экономикой, в котором возможно существование частного детектива. И тут дело пошло-поехало. Получилось даже лучше, чем я задумывал изначально! Получился не просто русский нуар, а советский нуар! Альтернативный советский детектив!

Хотя не все было гладко. Начиная историю, я не представлял себе сюжет до конца, однако как-то так вышло, что история продолжилась сама, став еще более советской, отлично вписавшись в свое время. Так появился главный антагонист — агент Абвера, заброшенный в Чикагинск еще до войны. Ну да, Чикагинск. Всяк кулик свое болото хвалит и редкая моя книга обходится без упоминания родного города в том или ином контексте.

Еще более сложным оказалось подобрать эпитеты, сравнения, создающие атмосферу нуара в духе старых традиций. Я еще раз подчеркну, что писательство — это труд. И труд нелегкий. Пришлось немало перечитать как нуара, так и про отличительные черты жанра.

Пожалуй, это и было самым сложным — создать атмосферу, нарисовать картину буквами. Если обычно я вполне осиливаю десять-пятнадцать тысяч знаков за вечер, в зависимости от текста, тот с нуаром моя скорость написания был ограничена двумя-пятью тысячами знаков. Но оно того стоило!

«Месть на возмездной основе» — именно тот редкий случай, когда я, читая, сам едва не плачу от восторга, восхищаясь языком, которым написана история. Мне с трудом верится, что это написал я. Я сделал то, во что сам не верил, чему люто завидовал у других авторов — написал историю витиеватым, бархатным, вкусным языком.

Начиная нуарный детектив, я б в жизни не подумал, что буду считать его своим лучшим творением. Не по закрученности и непредсказуемости сюжета — нет, сюжет более, чем предсказуем и соответствует канонам нуара. У меня масса книг с более закрученным сюжетом. А именно по тому языку, каким написана эта история. Историю, которую читаешь, смакуя каждую фразу. И каждая фраза так и просится быть намазанной на бутерброд вместо икры.

К построению фраз в «Мести на возмездной основе» я подошел, как к решению тригонометрических уравнений. Написал так… нет, не вкусно. Перестроил… нет, снова не то. Порой, на один абзац уходило до получаса! Это к поднятым ранее вопросам о скорости сотворения нуарного мира и о том, что писать книги — это тяжкий труд. Конечно, это если говорить о хороших книгах, с плохими все проще — там стараться не надо, хотя порой такое встречается, что не верится, что такую фигню можно написать случайно.

Пришлось и пошерстить интернет в поисках названий сигарет, ручек, часов того времени. С оружием и автомобилями все было гораздо проще — и той, и этой тематикой я некогда увлекался, так что опытные, экспериментальные образцы удачно вписались в альтернативный мир, возможно, где-то чуть сдвинувшись на пару-тройку лет.

Безусловно, я б не был собой, если б не наполнил произведение сатирой, юмором, гротеском, чуточкой секса — самую малость, чтобы не скатиться в комедию и нуху. Все в разумных пределах, все точно отмерено, как в аптеке.

Лично мне кажется, что история удалась. Впрочем, в конечном итоге судить — читателю. Что касается меня… я подумываю о том, чтобы создать целый цикл, посвященный приключениям простого советского детектива Юрия Котова в альтернативном мире, продолжив нуарную тему.