Даже на больничной койке реанимации Сонька выглядела так, как, наверное, не выглядела бы и королева. Божественность ее красоты осталась непобежденной. Ни трубками капельниц, ни закрытой тампоном, ссадиной на левой стороне лба. Рассыпавшаяся на подушке с застиранным серым штампом роскошная грива волос позволяла надеяться, что других травм на ее голове нет. Иначе все эти тяжелые пряди и локоны беспощадно состригли бы. Неподвижные глаза Софы сквозь полуприкрытые веки были направлены на противоположную стену. Ее ресницы едва заметно подрагивали, и я, совсем некстати, успел удивиться, что прежде почему-то не замечал, насколько они у нее длинные. То, что глаза у нее красивые и ресницы шикарные, конечно — же и раньше видел, но, что они настолько длинные и пушистые… Дышала Соня тяжело и прерывисто. Я нерешительно обернулся к доктору, но тот утвердительно качнул головой. Сделав еще шаг, я наклонился и взял ее, лежавшую поверх простыни, неестественно белую руку в свои ладони. И еле удержался, чтобы не разжать пальцы. Ледяной ужас стиснул что-то глубоко внутри груди и дышать мне уже не хотелось. Сонькины пальцы были холоднее снега. Только теперь я понял, почему меня сейчас сюда пустили.

Еще не открыв глаз, Соня еле заметно улыбнулась. Она меня узнала! Ее пальцы дрогнули, а я, почти справившись с растерянностью, поторопился их успокоить, слегка сжав между своих ладоней. В голове мелькнула по-детски наивная надежда, что, если вот сейчас эта холодная рука, набрав моего тепла, хоть чуточку согреется, то, может, все и обойдется.

Губы Софьи еле различимо затрепетали. Слышно ничего не было, но я хорошо видел и понимал, что она мне шепчет. Она и раньше говорила мне, что любит, но делала это каждый раз как-то робко и вроде бы с долей шутки. Вероятно, она оставляла себе возможность спрятаться за эту шутку, если вдруг я отреагирую как-то не так. А я ни разу так и не попытался ей ответить, что и сам давно уже не представляю без нее своей жизни. Моя голова все время была занята чем-то, что представлялось в тот момент более важным. Мне казалось, что все у нас еще впереди и, что я много раз успею ей все сказать. Сказать то, что она от меня так терпеливо ждет. Думал, что успею произнести это набело, очень обдуманно и со всей сопутствующей торжественностью. Как я ее люблю и как мне с ней хорошо. И вот оказалось, что успеть мне уже не суждено… Нет, не стал я ни умнее, ни мудрее, попав на второй круг бытия. По-прежнему, меньше всего моей любви достается самым моим любимым людям..

Инстинктивно, звериным чутьем и с нарастающим ужасом ощущая приближение неизбежного, я, словно в лютый мороз, попытался дыханием согреть ее ледяные пальцы. Вдруг? Из сонькиных глаз показались две слезинки. Они еще не доползли до шелковистых завитков на висках, а ее улыбка уже стала казаться мне чужой…

Время остановилось. Какая-то его часть просто выпала из застывшего сознания. Помню, что вышел в коридор и женщина в белом халате пыталась совать мне под нос вату с нашатырем. Когда, не добившись своего, она принялась натирать мне виски, я уже не сопротивлялся. Потом приехал отец Софьи и тихо выл в ладони, сидя на соседнем стуле.

Нельзя сказать, что это была моя первая потеря. Нет, она была далеко не первая и не вторая. И даже не десятая. За прошлую неспокойную жизнь пришлось многое пережить. Не раз случалось так, что меня убивали. И я убивал. Потому что такая работа и по-другому было нельзя. Близкие люди тоже уходили. Многие ушли. И в последние годы я, если и не привык, то все же как-то научился воспринимать их уход. Пусть и с болью, а иногда со слезами. Но уже без прежнего непереносимого надрыва. А теперь все было, как в первый раз. Душу и сознание грызло понимание, что вот прямо сейчас я лишился не только любимой женщины, но и какой-то большой и очень важной части самого себя. Которая только что тоже умерла. Навсегда и безвозвратно.

Слава богу, что к нынешним двадцати двум годам, за моими плечами было еще два с половиной раза по столько же. Быть может, именно это и помогло мне взять себя в руки. Отодвинув разрывающую душу боль от застывшего сознания, я начал собираться с мыслями. Господи, если бы еще не рвала сердце мысль о том, что в случившемся напрямую виноват я сам! Ведь это не кто-то, а я попросил Соню помочь мне размотать аферу на мясокомбинате. И от того, что это была всего лишь просьба о консультации, легче мне не было. Самому перед собой мне теперь никак и никогда уже не оправдаться. И перед Соней тоже оправдаться уже не получится. А теперь надо просто не распускать сопли. В то, что наезд был случайностью, я не верил.

Из больницы я сразу поехал в Ленинский райотдел. Софью сбили на его территории, когда она, выйдя из городского управления торговли, переходила дорогу к своему автомобилю. Только там на данный момент я мог получить максимальную первичную информацию относительно случившегося.

Выезжавший на место дежурный следователь, находился в райотделе. Повезло. Я стоял в коридоре перед его кабинетом и ждал, когда он освободится. Минут через двадцать от него вышел вытирающий с лица пот пожилой мужик.

— Виновный скрылся, но гаишники сработали и машину нашли. Через два квартала ее во дворе бросили, — перебирая лежащие перед собой бланки, неохотно рассказывал мне следак, — Мужик, который сейчас вышел, это хозяин «Москвича», которым сбили твою родственницу.

Следак в капитанских погонах, до того краем глаза следивший за моей реакцией, теперь, не скрывая удивления, открыто уперся в меня взглядом. Он очевидно ожидал, что я брошусь за автовладельцем. Однако, весь мой прошлый опыт не позволял сомневаться, что хозяин «Москвича» к убийству Сони отношения не имеет. Рыхлый интеллигентный мужик предпенсионного возраста с одышкой и ромбиком технического ВУЗа на лацкане пиджака никак не вписывался в образ мокрушника. Я был уверен, что даже косвенно он не причастен к преступлению. Если не считать, что его совершили на принадлежащем ему «Москвиче». Никак не попытавшись проявить интерес к допрошенному, я выжидательно смотрел на капитана.

— Все правильно, не он это. Алиби у него. С раннего утра на работе среди людей был. «Москвич» из гаража угнали, он от нас об этом узнал.

— Свидетели есть? Пальцы? — задал я первые главные вопросы.

— Пальцев нет. Вообще нет. Ни на руле, ни на рычаге переключения передач. На двери тоже нет. Зеркала эксперт тоже отработал. И боковое, и заднего вида. Все протерто. Личинка замка зажигания просто провернута.

Версия об умышленном убийстве уже не вызывала никаких сомнений.

— Свидетели!! — настойчиво напомнил я капитану.

— Свидетель есть. Женщина. Она там неподалеку квасом торгует. Так вот, видела она наезд сзади и сбоку. Метров, с сорока. Того, кто управлял машиной она не разглядела, но точно утверждает, что «Москвич» не тормозил. И я следов торможения тоже там не обнаружил, — капитан не крутил и не таился, в эти времена корпоративная солидарность еще чего-то стоила.

— Свидетельница допрошена? — поинтересовался я, указав взглядом на стопку бланков.

Следак молча выбрал нужный протокол и протянул его мне. Стараясь не отвлекаться на не покидающие разум тягостные мысли, я с особым тщанием принялся изучать показания Капитоновой Евдокии Дмитриевны. Справедливости ради стоило признать, что допрошена она была толково. Вряд ли она еще что-то сможет мне поведать дополнительно. Однако ее домашний адрес я постарался запомнить. Чтобы не напрягать совершающего сейчас должностной проступок следака, записывать я ничего не стал.

— Знаешь, кому дело отпишут? У вас в следствии кто-то специализируется на дорожных? — закинул я удочку, пытаясь застолбить тропинку.

— Знаю. На дорожных Пастухов сидит. Мужик нормальный. Но ты сам к нему не лезь, если что-то надо будет, ты сначала ко мне подойди, познакомлю.

Я благодарно пожал руку коллеге и попрощавшись тронулся на выход. Теперь надо было ехать в Волжский район, в универмаг «Светлана».

К вечеру, отработав всех, более или менее, доверенных сотрудниц Софьи, я окончательно уверился, что «Москвич» был направлен на нее рукой, которая обретается на мясокомбинате. Или в непосредственной к нему близости. Теперь надо сесть и не торопясь продумать все свои последующие шаги. И думать следует очень обстоятельно, ибо шаги эти, все до одного предусмотрены уголовным кодексом РСФСР. И санкции, по которым придется за них отвечать, если попадусь, суровы. Вплоть до высшей меры суровы.

Теперь надо ехать к отцу Софьи. Пока загружал себя интенсивной работой, было хоть и немного, но легче. Теперь же я вполне искренне сожалел, что это мое осознанное бытие не закончилось в том овраге среди обломков самолета.

Дверь мне открыла сонина тетка. Сейчас она не выглядела демоном революции. Передо мной стояла маленькая потерянная старушка. Было заметно, что она еще совсем недавно долго и сильно плакала. Глаза красные, а лицо, прежде сморщенное, было распухшим. Но Пана Борисовна все-таки была железная женщина, к моему приходу она уже держала себя в руках.

— Сережа пришел, — тусклым голосом произнесла она вглубь квартиры. — Проходи! — Левенштейн пропустила меня в коридор и не закрыв входной двери двинулась в зал. — Ты не разувайся, — не оборачиваясь произнесла она.

Закрыв дверь, я все-же разулся и направился следом. В комнате, за тем самым столом, который еще совсем недавно, недели две-три назад, был полон яств, сидел Лев Борисович. На столе стояла ополовиненная бутылка водки, две стопки и тарелка с нетронутыми бутербродами. И полная пепельница окурков «Беломора». А еще стоял портрет Софьи. На нем не было черной полосы. Видимо, ни отец, ни тетка так и не решились ее прикрепить. Им наверное как и мне не хотелось верить, что еще сегодняшним утром, молодая, здоровая и красивая Соня, сейчас уже не живая. И, что она никогда теперь не придет, не засмеется, и не обнимет их. И меня она тоже уже не обнимет.

Пана Борисовна поставила передо мной стопку, а профессор, вытащив из коробки папиросу и, по-мужицки смяв мундштук, прикурил ее. Глубоко затянувшись и выпустив клуб дыма, он разлил водку, и никого не ожидая, одним глотком молча выпил.

Проглотив содержимое своей склянки, я тут же налил себе еще. Выпил и только после этого начал говорить. Я рассказал им все. И по мере того, как я избавлялся от царапающих душу слов, становилось немного легче. Нет, горя не убавилось и чувство вины перед сидящими передо мной людьми тоже никуда не делось. И застывшая улыбка Сони по-прежнему была перед глазами. Однако свинцовой тяжести на душе убавилось.

— Уходи! — глухо выдохнул вцепившийся обеими руками в стол Лишневский.

Пана Борисовна сидела застывшим божком и казалось, что она ничего не слышит. Было непонятно, а слышала ли она то, что я говорил. Я встал из-за стола, молча вышел в коридор и обувшись, затворил за собой дверь.

От дома сонькиного отца я шел, не видя и не разбирая дороги. С неосознанным удивлением и впервые за последние несколько часов ощущая внутри себя какое-то облегчение. Понимая, что своим рассказом я нажил себе справедливо ненавидящих меня кровных врагов, я ничуть не сожалел о содеянном. В душе появилось ощущение, будто я только-что испил немалую свою часть из горькой чаши расплаты. Оставшуюся горечь придется допивать все отпущенное мне время. Теперь оставалось не самое трудное, хоть и не менее важное. Нужно было найти и покарать убийц моей Сони.

Оглядевшись, я развернулся и зашагал на остановку общественного транспорта. Можно было особо не торопиться, мой друг Нагаев сегодня дежурит до завтрашнего утра.

Разговаривать в стенах РОВД я не стал и вызвал своего, теперь самого близкого, человека на улицу.

— Я все понял, Серега! И я готов! — Вова согласился с моими доводами сразу. — Только зачем нам Локтионов? У тебя же есть Толик. Тем более, что он уже проверенный и давно в этой теме! Мало будет Еникеева, можно Мишу привлечь, он тоже себя неплохо показал.

На первый дилетантский взгляд, мой друг и напарник был прав. Но, только на первый. На самом деле, я понимал, что другом сейчас движет комплекс подчиненного. Не хотелось ему идти на преступление со своим начальником. На тяжкое преступление. Сеанс психологии сейчас был неуместен, объяснять другу его неправоту нужно было на уровне колбасных обрезков. Быстро и аргументированно. И о настоящей проверке на вшивость мой товарищ имеет пока еще очень наивное представление..

— Как силовое обеспечение, согласен. Но, Вова, ты просто подумай, что будет, если что-то выйдет из-под контроля и нас прихватят? Вероятность того, что поплывет Локтионов существенно меньше. Он знает нашу кухню и расколоть его, в отличие от Толика и Миши, хрен получится. Да и кто там есть, чтобы смогли расколоть старшего опера областного Угла? Пусть, даже и бывшего? И потом, ты не забывай, что Михалыч заинтересован гораздо больше, чем Еникеев с Мишей. Он хорошо понимает, что мы с ним следующие после Софьи! Если не закроем этот вопрос до того, как до нас доберутся комбинатовские упыри.

Вова напряженно внимал моим доводом. А у меня зрело ощущение, что, согласившись сразу, он только сейчас начинал осознавать, на что подписался. Пользоваться его опрометчивостью я не собирался, слишком большие ставки были на кону. То, что я намеревался проделать, а, вернее сказать, совершить, не подразумевало каких-либо неоднозначных сомнений или колебаний. И, если Вова погорячился, согласившись в самом начале, то будет лучше, если он отойдет сейчас, до того, как мясорубка начнет проворачиваться.

Обратив внимание на то, что я замолчал и пристально его разглядываю, Нагаев дернулся. Какое-то время он смотрел мне в глаза, пытаясь что-то для себя понять. Я еще подумал, что это хорошо, что он сейчас не суетится и думает.

— Не гони, Серега, не подведу, с тобой я! — обыденно и без пафоса присягнул мой друг, вполне успев прикинуть на свою долю пятнашку. Это, как минимум. А то и невозвратную вышку.

Постаравшись не показать, насколько был напряжен, я очень тихо выдохнул.

— На сколько у тебя билеты? — поинтересовался я о времени отбытия из города семейства Нагаевых.

— В четыре утра понедельника. У нас все купе выкуплено на четверых.

— Это хорошо. Через три с половиной часа будет большая станция, там и отстанешь. В город вернешься на частнике. Ты только на самом вокзале не садись, пройди в город, время как раз будет пиковое, народу и машин много. И запомни, Вова, ты такси не бери, это важно! — инструктировал я друга.

К моей тихой радости, мой соратник не хорохорился и не перебивал меня. Он сосредоточенно слушал. Слушал и кивал головой, старательно запоминая сказанное мной.

— И еще, Володь, ни под каким видом, ни даже намеком не дай понять своим, что от поезда отстанешь планово. Я все понимаю, волноваться мать со Светой будут всерьез. Но даже, если дойдет до корвалола, все равно дешевле будет им не знать, что отстанешь ты умышленно. Не дай бог, если, что-то пойдет не так, колоть их будут такие зубры, что устоять у них шансов не будет. Ни одного! А тогда всем нам кирдык! Ты меня понял? — я взял Вову за плечо и слегка встряхнул.

— Понял я, понял, как ты сказал, так и сделаю! — Нагаев был внимателен и сосредоточен.

— Ну вот и хорошо! Ты давай дежурь, а я завтра с утра выловлю Локтионова, посмотрим, что он скажет. Полагаю, что согласится, деваться-то ему с этой подводной лодки некуда.

Попрощавшись, я уже было направился в сторону остановки, когда Вова меня окликнул. Подойдя ко мне быстрым шагом, он почему-то замялся.

— Тут это… Забыл. Короче, в суде я сегодня был. Липатникова с учебы вернулась, она просила тебя позвонить ей, — сообщив мне новость, друг развернулся и зашагал обратно.

Пожав плечами и почти не задумавшись об услышанном, я продолжил путь к остановке. Мне предстояло за сутки осмыслить сложившуюся объективную реальность и разработать многоходовое оперативное мероприятие. А, если не лукавить перед самим собой и называть вещи своими именами, многоэпизодное преступление.

Никаких сомнений в своей правоте я не испытывал. И угрызения совести при обдумывании, идущих вразрез с законом, замыслов меня не тревожили. Прививки от милицейской инфантильности эпохи застоя, полученные в девяностые, исправно сработали. Просто в голове все встало на свои места. Имитация мастурбации, которой занимаются менты здешнего времени, моим прагматичным сознанием окончательно была признана, как ничтожная несуразность и отброшена в сторону.

Теперь я думал, только о том, где мне в это позднее время найти бутылку водки, чтобы забыться до утра.

Голова мне сегодня нужна светлая, а таковой она сейчас не была. Бутылка водки, выпитая вчера в два стакана, помогла мало. Почти всю ночь мерещилась какая-то безликая и тоскливая хрень. Только под утро удалось провалиться в сон. Бороться с преступностью мне предстояло сегодня во вторую смену, стало быть, в кабинете Тарасова я должен появиться только в пятнадцать часов. Однако до развода у Слона мне еще нужно многое успеть. И прежде всего, надо было встретиться с Локтионовым. Сложившаяся ситуация никому из нас троих какого-то выбора не оставляла. Относительно Нагаева сомнения еще были. А вот то, что нас с Михалычем уже списали, я был уверен. Да, что там уверен, я это знал точно. И это знание мне вчера вбили не столько в голову, сколько и в душу. Осиновым колом вбили. Как вурдалаку на погосте. Не оставив мне никакого шанса избежать таких же упыриных методов в своих дальнейших действиях. А теперь я уже и сам не смогу по-христиански обойтись с теми, по чьей воле Сонька не проснулась сегодня со мной на соседней подушке. Многие знания, есть многие печали. Вот и меня сейчас корежило от того, что я знал, как в эти самые минуты на жестяном столе морга кромсают тело той, которую я любил. И люблю. Так что, слишком дорогой ценой обошлось мне это знание, чтобы сомневаться в нем.

Приведя себя в порядок и затолкав вовнутрь какой-то еды, я отправился в больницу к майору милиции Локтионову. Склонять его к совершению тяжкого преступления. А заодно и на мятеж против системы.

— Ты сам-то понимаешь, что ты сейчас мне сказал? — угрюмо поинтересовался мой непосредственный начальник.

В больничный двор я его вытащил за руку прямо из процедурного кабинета. Выслушал майор меня не перебивая. На смерть Софьи он отреагировал профессионально. То есть, без эмоций. Меня это царапнуло, но, вспомнив, сколько раз я сам также воспринимал смерти чьих-то близких, я задавил в себе вспыхнувшую неприязнь. И тем более, произнесенная им сейчас фраза мне очень не понравилась.

— Понимаю. Очень хорошо понимаю! У меня было время подумать, Михалыч. Ты не сомневайся, я сейчас с тобой очень обдуманно свои противозаконные намерения обсуждаю!

Глаз от тяжелого взгляда майора я не отводил. Мне самому хотелось многое в нем рассмотреть и понять. Прежде всего, мне хотелось знать, Локтионов сейчас проверяет меня на осознанную твердость в озвученном мной умысле или это я изначально в нем ошибся? Если он елозит жопой, потому что проверяет меня, то это даже хорошо. А вот, если он сейчас пытается спрыгнуть с решения вопроса, то, наоборот, все очень плохо. Тогда он становится опасным.

— Что собираешься делать? — наконец перестав давить меня взглядом, поинтересовался майор, — Ты ведь уже что-то придумал?

— Придумал. Но ты мне не ответил, ты в деле? — я не отводил взгляда от его лица, пытаясь разгадать ход его мыслей. — Нагаев с семьей в понедельник в отпуск свалит и потому, может, еще уцелеет. Ты тоже собираешься в бега уйти? Как долго ты готов скрываться, Михалыч? Насколько у тебя хватит денег и здоровья? — безжалостно намекнул я ему про его недолеченную язву. — Через месяц тебя со службы за прогулы выпрут и кому ты будешь нужен? Правильно! Только комбинатовским. Уж они про тебя, точно, не забудут!

— А ты не перегибаешь? — скорее по инерции, чем искренне сомневаясь, вяло поинтересовался сникший Локтионов, — Откуда у тебя такая уверенность, что твою женщину убили? И почему думаешь, что это с нашими делами связано?

— Я не думаю, я точно знаю. Нет у нас шансов. То, что этих гандонов наши с тобой коллеги на уровне области покрывают, ты и без меня понимаешь. Но это бы еще полбеды. Плохо то, что здесь обком завязан. На уровне одного из завотделом. И это только то, что мне сейчас известно. Но, в любом случае, даже при таком раскладе, сам понимаешь, не по зубам нам эта шайка! Если по шаблону начнем действовать.

— Пошли, прогуляемся! — встал с лавки неожиданно до охерения нерешительный майор.

Мы молча нарезали круги по неухоженному больничному скверику. Время от времени я, не скрывая своего нетерпения, бросал взгляды на свои наручные часы. Прошло уже минут десять, а Локтионов все никак не мог решиться. Ни на бунт против системы, ни на уход в свою палату. Меня уже поджимало время и я остановился на месте. Пройдя по инерции еще несколько шагов, Михалыч твердым голосом прежнего Локтионова, не оборачиваясь рыкнул.

— Ну чего ты встал, Корнеев? Пошли! И выкладывай, что ты там удумал?!

Вчера в «Светлане» я не только общался с сониными сотрудниками. Разумеется, материал по наезду в Ленинском зарегистрировали не как убийство, а как обычное дорожное и потому обысков по месту работы и жительства Софьи не производили. Меня в универмаге уже хорошо знали и поэтому беспрепятственно запустили в ее кабинет. И даже оставили там одного. В течение часа я просмотрел ящики стола, пролистал ее ежедневник и страницы календаря за последний месяц. Бухгалтер Тоня, сидевшая вчера за секретаря в приемной, оказалась очень интересной собеседницей. Среди прочей информации, она выдала главное. В управление торговли Софья вчера поехала на встречу с неким товарищем Суриным. Который от обкома проводил в Торге выездное профильное совещание. Просмотрев телефонный справочник руководства области, который лежал там же, на софьином столе, я обнаружил только одного человека с такой фамилией. Сурин Илья Петрович был указан в качестве заведующего отделом легкой и пищевой промышленности обкома КПСС. Других Суриных среди указанной обкомовской номенклатуры не было. Для уверенности, я на всякий случай, просмотрел и телефоны облисполкома. Другого Сурина не было и там.

Бухгалтер Антонина закольцевала мою мысль, уже полчаса тревожившую меня после того, как на вчерашней странице перекидного календаря Софы я прочел запись «Встретиться с И.П. для Сергея!!!». Время стояло 12–20. То есть, за сорок минут до убийства. И эти три восклицательных знака. Склонностью к излишней патетике Соня не страдала, следовательно, вопрос был действительно важный. По всему, они были знакомы достаточно хорошо и робости она не испытывала, если могла обратиться за доверительной консультацией к высокому партийцу. При такой-то родне, это не мудрено.

За последние два месяца я уже неплохо узнал круг ее знакомых. Других Сергеев, кроме меня, в ее окружении не было. Среди подчиненных тоже. По всему выходило, что этим Сергеем, ради которого она поехала на встречу с Суриным, был я. Должность заведующего отделом легкой и пищевой промышленности обкома и мой интерес к мясокомбинату каких-либо вариантов для иного вывода не оставляли.

Что-то сложилось в моей голове еще вчера. К разговору с Локтионовым картина выглядела уже почти завершенной. Генеральный директор мясокомбината такого значения, как мухинский, был номенклатурой обкома и должен был замыкаться как раз на должность Сурина. С учетом того, что Сергей Викторович Муха ко всему еще являлся депутатом областного совета, их связь выглядела еще более вероятной и логичной. Даже, если кто-то из трех секретарей обкома, включая Первого, был в доле махинаций, то напрямую с Мухой, без страхующей «прокладки» общаться он не стал бы. Ни при каких обстоятельствах! И для осуществления прикрытия в отношениях директора комбината с поставщиками, сбытом и вышестоящим министерством, должность Сурина была самой идеальной. Любые нестыковки или поводы для проверок производственно-сбытовой деятельности мясокомбината он мог гасить, не вызывая вопросов, одним щелчком пальцев. И, что самое удобное, не выходя за рамки своих полномочий.

Если взять эту версию за основу, то тогда и все остальные факты выстраиваются в логичную цепь. На встречу Сурин пригласил Соню не в свой обкомовский кабинет, как ему было бы проще. Проще, но хуже. Для него хуже, потому что в обкоме строгий пропускной режим и все посетители фиксируются. Встречаться в ресторане или кафе тоже никак нельзя, ибо для руководителей общепита в этой области Сурин есть царь и бог. А Соня барышня очень эффектная и заметная. Значит, без внимания и долгих пересудов такая встреча не обойдется. Не хотел товарищ Сурин, чтобы эта встреча у кого-то в памяти отложилась! Вот и вытащил он ее на нейтральную территорию в Торг, где Софья и без того регулярно бывает. А потому всегда потом можно сказать, что их контакт носил случайный характер. Соня поэтому и машину поставила через дорогу, так как стоянка перед управлением в этот день была забита. А пока сама она была в здании, тот, кто убивал, выбрал исходное место для «Москвича». Чтобы не оставить моей Соньке ни единого шанса. Наверняка чтобы…

Все это я и поведал Локтионову. Аргументов, чтобы как-то мне возразить, у него не нашлось. Про связь Мухи с Дамиром он знал, а вот Хасаныч с его перевалочной базой и холодильными камерами был ему неизвестен.

Я слишком хорошо отдавал себе отчет в том, куда я залез. Прикинув масштаб хищений и уже известных мне фигурантов, осуществляющих и крышующих эти хищения, я абсолютно не сомневался в том, что нас раздавят еще до того, как мы попытаемся подать голос. Эти ребята притормозят ненадолго свои левые дела и сосредоточатся на нас. Судя по тому, как бесцеремонно они расправились с Соней, процесс уже запущен и команда на уничтожение отдана. И с этим выводом майор тоже не стал спорить.

— Михалыч, я думаю, что верхушка шайки про нас с тобой знает только в общих чертах и непосредственного участия в организации нашей ликвидации вряд ли принимает. Согласен? — собеседник молча кивнул.

— Значит, надо выбить среднее звено и тем самым прервать на какое-то время исполнение нашего приговора. Пока старшие упыри соберут в кучу свои мозги, пока вычислят, что мы, это те самые, кто им нужен, пройдет какое-то время. И мы еще поживем, не особо скрываясь. А потом им еще понадобится подобрать новых организаторов нашей зачистки вместо Хасаныча и Дамира. И это тоже будет нам фора.

Я излагал майору свое видение ситуации, а сам при этом думал, что только Дамиром и Хасанычем я не ограничусь. Если доподлинно подтвердится, что обкомвец причастен к смерти Софьи, судить его буду я. И исполню тоже сам. Локтионову про это говорить не нужно, он продукт эпохи и зав отделом обкома КПСС для него священнее, чем корова для индуса. К тому же, Софа, возможно открыла Сурину, для кого она старается и тогда не убрать его, в этой ситуации будет смерти подобно. Но даже при таком бесспорном доводе, Михалычу лучше ничего не говорить о своих намерениях в отношении обкомовца.

— Когда? — сосредоточенная немногословность Локтионова меня порадовала. — И что нужно от меня?

То, что он начал конкретизировать свою роль, не пытаясь при этом руководить, мне одновременно понравилось и насторожило. Он, что, изначально стелет под себя солому на случай провала? Боится, что может пойти паровозом, как организатор двойного убийства? Эта мысль мелькнула и сразу ушла. В любом случае майор пойдет организатором, а не сопливый мамлей. И Михалыч изначально все понимает и, понимая, идет на это. Скорее всего, он еще не свыкся с мыслью, что только что перешел черту. Не нюхали он здесь еще девяностых! Счастливые. Как дети.

— Нужна машина на понедельник, Михалыч. И твоя силовая поддержка, — я не стал прятать своего взгляда, пытаясь рассмотреть реакцию на лице своего старшего инспектора, — Если с машиной получится раньше, то совсем будет хорошо. И, если у тебя случайно завалялись левые номера, пусть они тоже будут.

Локтионов напряженно слушал и при упоминании о номерах, машинально кивнул. Все-таки хорошо иметь дело с профессионалом, и понимание есть, и необходимая заначка нужных аксессуаров всегда найдется. Наверняка, как и у меня в той жизни, да и у любого толкового опера, у него есть оперативные номера. И, уверен, что это не те, за которые он расписался. Тырить знаки с машин, которыми пользуются люди, я не буду. Не то, чтобы людей жалко, просто лишний риск ни к чему.

— Завтра к вечеру найду я машину, — старшой еще больше напрягся и задал мучавший его вопрос, — Оружие у тебя есть?

— А зачем нам оружие? — сделал я удивленное лицо, — Чать не преступники какие мы с тобой, Михалыч! Нам не надо никакого оружия. Доброе слово и есть наше оружие, Михалыч!

Я сейчас, действительно, не шутил и не лукавил. Потому что не собирался я применять никакого оружия. Это я еще вчера решил, когда лицо Сони простыней накрыли. Без оружия обойдусь. Если только совсем немного ножиком. Для большей искренности в ответах. Уж больно много вопросов у меня накопилось.

— Сергей, ты не горячись! Я все понимаю, херово тебе, но ты все-же голову не теряй! — в глазах Локтионова проявилось участие, — Я это к тому, что есть наган и «Вальтер». Наган старенький, но к нему патроны есть. А к «Вальтеру» всего полтора магазина. Там патроны немецкие, найти трудно, — битый жизнью, женой и системой язвенник смотрел на меня как на свою собаку, у которой отказали ноги, но ее жалко усыпить.

— Херово. Ты, майор, даже помыслить не можешь, как херово! Только ты не беспокойся, я знаю, что говорю и, что делаю. А стволы не нужны, ты их даже не доставай из своих захоронок, мы так все сделаем. Ты лучше машиной озаботься.

Михалыч смотрел на меня, словно впервые видел и я чувствовал, что он хочет, но стесняется меня о чем-то спросить. Я даже знал, о чем, но помогать ему не хотел и пожелав выздоровления, пошел на выход.

На разводе Слон впервые забыл обо мне. Разгильдяям и волокитчикам доставалось на орехи по первое число, но привычное уже глумление в мою сторону, сегодня меня минуло. После завершения совещания ученые инспектора второй смены потянулись на выход. Встал со своего стульчика и я.

— Корнеев, ты останься пока! — глядя куда-то в сторону селектора, скомандовал Слон.

Не имея ни малейшего желания нарываться на препирательства и, как их следствие, на нудные нравоучения, я покорно замер, уставившись в носки своих ботинок.

Дождавшись, когда за последним инспектором закроется дверь, Слон поднялся с места и обойдя свой стол, а потом меня, подошел к двери и повернул барашек.

Вернувшись на место, он достал откуда-то снизу бутылку и два стакана. Потом пошарил в ящике стола и высыпал перед собой несколько карамелек.

— Садись, чего, стоишь, как не родной? — как-то бесцветно позвал Тарасов. — Закусить вот только нечем, уж ты, Корнеев, не обессудь, — ткнул он пальцем в «дунькину радость».

Пока я садился на щекаевский стул, он налил из бутылки по почти полному стакану. Обойдя свой стол, майор сел напротив. Стакан он поставил передо мной.

— Ладно, Сергей, ты только не думай, что только ты такой несчастный. Я дочь год назад схоронил. Рак. Тоже думал, что жизнь кончилась, а видишь, живу, — как-то без особой радости и все так же бесцветно улыбнулся Слон.

— Царствие ей небесное! — непонятно кому пожелал мой прямой начальник и крупными глотками выпил из своего стакана.

Выпил и я, думая, насколько несправедливая эта штука, под названием жизнь. Если бы поживший полной событиями зрелый мужик не воскрес в новом ментовском теле, то молодая, здоровая и очень красивая Соня, сейчас бы чему-то улыбалась. Или не улыбалась, но все равно, была бы жива. Но вот я здесь, живой и пью за ее уход из жизни.

— Эй! Ты чего?! — наклонившийся над столом Тарасов, с тревогой заглядывал мне в глаза. — Ты вот, что. Ты сейчас домой иди. Ты ведь у Валерки квартируешь? Вот и хорошо, я сейчас скажу, тебя отвезут, — он разлил остатки и опять получилось почти по стакану.

Опять выпили молча.

— И вот, что, Сергей, ты на этой неделе в оружейку не ходи, я там сказал, чтобы пистолет тебе не выдавали. А на службу через три дня выйдешь. Если что, потом подойдешь, я тебе рапорта на продление материалов подпишу. Иди, мне еще работать надо…

Нет, Лева, ты сейчас неправ, — сложив на столе руки, тихо и без выражения произнесла Левенштейн, — Не виноват этот мальчик в смерти нашей Сонечки.

— Она жила бы! О чем ты говоришь, Пана! Если бы не он, она сейчас была бы живая! — еще три дня назад, недовольно морщившийся в присутствии дымящей сестры профессор, добивал последнюю папиросу из пачки.

— Была бы я нормальной бабой, я бы наверное, тоже так думала, но… Ты ведь знаешь, я не всю войну в аппарате Мехлиса в Москве просидела. И свои первые два ордена я получила, когда еще работала в минском подполье. Быть может, поэтому я жизнь вижу немножечко по-другому, чем ты. Ведь ты же прекрасно знаешь, Лева, что Сонечку я люблю не меньше твоего! Да, люблю! И всегда буду любить, пока сама не помру. Тем более, что своих детей бог мне не дал. Так вот, Лева, я тебе повторю, ты не вини его! — сухая рука старухи протянулась к пустой пачке. — Левушка, бросай ты это дело, не курил никогда и теперь начинать не надо. Все мои папиросы извел, — равнодушно смяв коробку, укорила своего младшего брата профессор истории.

Лев Борисович, внимательно слушавший тусклый голос сестры, вспомнив про свою папиросу, вновь затянулся.

— Нельзя Сергея винить в случившемся, он делал то, что должен был делать, служба у него такая, Лева. Тут любовь виновата, Лева! Хотя, разве может быть виновата любовь в смерти… — женщина ненадолго задумалась.

— Любила наша Сонюшка Сергея, я это еще тогда заметила, когда напустилась на него за этим вот столом, — Левенштейн продолжала задумчиво терзать смятую коробку. — Уж больно этот паршивец меня тогда разозлил! — слабо улыбнулась она своим воспоминаниям.

— При чем тут война? Война давно кончилась! И не на войне мою дочь убили, Пана! Если бы он в ее жизни не появился, она была бы сейчас жива!

Лев Борисович встал и подошел к стене, на которой весели два портрета так похожих друг на друга женщин. Жены и дочери.

— Нет, Лева! Это у нас с тобой войны нет, а этот сонин Сергей воюет. Он и за нас с тобой воюет. И как ты видишь, на этой войне убивают. Я узнавала, его самого не так давно убить пытались. Он чудом выжил. Отбился. А наша Сонюшка помочь ему хотела, вот сама на это минное поле и зашла. Зашла и не вышла…

Локтионов обещание выполнил и вечером субботы я уже был на колесах. Видавшая виды вазовская «копейка» еще была вполне живой и лишних звуков при перемещениях в пространстве не издавала. Под пассажирским ковриком лежали завернутые в газеты два комплекта номеров. Забыв вчера озадачить Михалыча наручниками, я попросил его расстараться на две пары.

— Будут! Одни у меня свои есть, вторые найду! — пообещал майор.

Ничего на поляне не изменилось. Впрочем, я это еще вчера заметил, когда привез сюда инвентарь. Отгородив машиной обзор с дороги, я углубился в кусты. Мои припасы были на месте. Двух рук хватило на одну ходку.

Вызволять из багажника пленников оказалось еще труднее, чем их туда утрамбовывать. Разрезав соединяющие их вязки, я выдрал сначала старшего ублюдка, а за ним и Дамира. Сопротивляться они не пытались, потому что не имели такой возможности. После такой тесной укупорки шевелиться они смогут не раньше, чем минут через пятнадцать.

Этого времени мне как раз хватило для того, чтобы приготовиться к работе. Пытки даже самых конченых злодеев могут доставлять удовольствие только идейным маньякам, а для психически нормальных людей это нелегкая и грязная работа. Прислушавшись к своим внутренним ощущениям, я понял, что пока еще я нормальный. Во всяком случае, мне хотелось так думать.

Размотав глаза Хасанычу, я оставил его немым и глухим. Усадив мычащего бабая спиной к переднему колесу «копейки», я потащил связанного Дамира к многоразовой могиле. Вчера я в третий раз копал ее. После визита сюда в компании Ягутяна и его группы поддержки, земля еще не слежалась и мне хватило трех часов. Тренированные профессиональные могильщики, привезенные в прошлый раз сюда прокурорскими, управились гораздо быстрее.

Прислонив Дамира к дереву, я размотал ему глаза и уши. Понимая, что открывать душу и говорить правду он еще не готов, освобождать рот я ему раньше времени не стал. Наверное, он с таким моим решением был не согласен. Это стало заметно по его громкому мычанию и по тому, как дико он вращал глазами. Его старший товарищ по колбасному бизнесу, наоборот, вел себя спокойно и внимательно наблюдал за моими действиями. С самого начала было понятно, что из этих двоих, старика ломать будет намного сложнее. Слишком уж битый он и тертый. Еще в машине, когда его паковали и пуговицы на его рубахе разлетелись, я заметил его расписанную грудь и живот. Даже не видя пока еще его спины, я уже имел какое-то представление о том, с кем я затеял свару. Из формы 126 я уже знал часть криминальной родословной своего оппонента. И потому иллюзий относительно контрафактности живописи на его тулове я не допускал. За меньшие грехи, в местах, где провел полжизни этот бабай, неминуемо убивали. В лучшем случае, уродовали, а потом загоняли в «петушиный» продол. И кто знает, что из этого было лучше..

Одним запросом по сто двадцать шестой в ИЦ областного УВД я не ограничился. Больше месяца назад, точно такой же бланк с данными Хасаныча я отправил в Москву. В ГНИЦУИ МВД СССР. И оттуда я получил гораздо больше информации, чем из области. Как старику удалось отойти от стенки при наличии судимости за измену Родине во время войны, я даже не буду у него спрашивать. Мне бы свое успеть узнать. Узнавать я умел.

В первую чеченскую командировку мы поехали в составе сводного отряда. Кто знает, тот поймет, какая это жопа. Чаще всего сводный отряд состоит из разношерстной толпы залетчиков, набранных из самых разных подразделений МВД. Уничтожать вместе с временными сослуживцами привезенные запасы водки и спирта мне быстро наскучило и я нашел себе другое развлечение. Неподалеку, на берегу Сунжи было армейское стрельбище, где разведчики каждый день жгли патроны цинками. К ним я и прибился. Вспомнив далекие армейские годы, я с удовольствием палил из СВД и ПКМ. В армии это у меня получалось очень хорошо. Оказалось, что нажитое в Советской Армии мастерство никуда не делось. Отсекая по два-три патрона, я короткими очередями по одной успевал сбить десяток бутылок, пока армейцы расправлялись с половиной. И их СВД мне пришлась по руке. Инициатива с огневой подготовкой вскоре вылезла мне боком. Духи неподалеку расколотили колонну. Из КШМки в горы увели штабного подполковника, двух связисток и нескольких срочников. От группы разведчиков, кроме старшего, на базе оказалось всего четыре человека. Ждать, пока развиднеется хмарь и вертушка доставит спецов, старший не захотел. Он быстро договорился с командованием группировки. И мне пришлось идти с ними. Задача была пройти по следу в горы, найти банду и навести на них две роты армейских.

За два дня, пока шли, получилось прихватить двух бородатых. Армейская разведка в отличие от милиции руководствуется не УПК, а какими-то своими грушными наставлениями. Поэтому первого бородача они склонили к сотрудничеству очень быстро. На моих глазах отрезав ему всего четыре пальца и пригрозив отхватить яйца. Яиц мужик лишаться не захотел и рассказал все, о чем его спрашивали. Помер потом он быстро, но с яйцами. Со вторым было примерно также, только дольше. Информация пошла только после того, как моджахед лишился коленных суставов. Морщиться, глядя на мероприятие «вопрос-ответ» я перестал уже через минуту, как только услышал, что борцы за свободу и независимость делали с пленными солдатиками и связистками. Потом уже и самому приходилось проводить экспресс-допросы. И вот опять… Все то же самое. С той только разницей, что вот эти твари убили мою Софу. Н-да..

— Говорить будешь? — задал я свой первый вопрос Гарифуллину, наперед уже зная как он на него мне ответит. А потому не стал торопиться и освобождать его речевой аппарат.

Как обычно бывает в таких пиковых случаях, пленный интенсивно закивал головой. Не думаю, что он захотел честно сознаться в своих грехах. Просто ему не понравился молоток в моей правой руке.

— Ты не торопись, Дамир и очень хорошо подумай! Меня в первую очередь не ваши вон с ним колбасные дела интересуют, — я показал инвентарем на бабая, — Мне надо все знать про убийство моей женщины. Ты меня понял, Дамир? — при последних словах я очень внимательно всматривался в глаза сидевшего передо мной.

Теперь девяносто девять процентов стали полной сотней. Соню убили они. Я это увидел. Очень трудно в такой ситуации уследить за своей мимикой и особенно, за собственными глазами. Даже, если ты этому специально учился. Учился ты и сдавал зачеты по ОРД в академической тишине. А такая вот ситуация очень сильно дезорганизует психику и контролировать себя намного сложнее. Да и не учился оперативно-розыскной деятельности Гарифуллин. И до сидящего сзади меня деда ему тоже далеко. Дед по-настоящему крепкий. Хотя и Дамир давно уже не сявка.

— Ты ее сбил? — задал я второй вопрос своему, теперь уже несомненно, кровнику.

И опять все, как обычно. Гарифуллин быстро-быстро закрутил головой, отрицая то, что я и без всякого ответа уже распознал в его глазах. Я кивнул головой собственным мыслям и отложив молоток в сторону, начал стаскивать со злодея ботинки. В нос шибануло сушилкой армейской казармы. В которой после долгого марш-броска сохнут портянки всей роты. Этот, наверняка, далеко не самый бедный персонаж из колбасной индустрии, носил нестиранные несколько дней синтетические носки. Стаскивать их с него я не стал. Не столько из-за брезгливости, сколько от нежелания забрызгаться гемоглобином их хозяина.

Первые несколько ударов молотком по ступне и по пальцам ног Дамир выдержал, не покидая сознания. Потом пришлось идти за водой. Припасенную двадцатилитровую канистру надо было растянуть на двоих. Совковый лозунг «Советская экономика должна быть экономной!» сейчас был уместен, как никогда.

Полив на голову истязаемого, я дождался, когда тот откроет глаза и присел перед ним на корточки. Взгляд у пациента был мутный от боли, но вполне осознающий текущую реальность.

— Ну что, Дамир, готов рассказать, как ты мою женщину убивал? — спокойно и не повышая голоса повторил я свой самый главный вопрос. Пока он не сломается и не ответит на него, задавать другие бессмысленно.

Из слезящихся от боли и напряжения глаз сидящего напротив меня мужика, исходил ужас. И трусливая ненависть. Он опять что-то замычал и заерзал по земле жопой. Если бы я предусмотрительно не пропустил ему через подмышки веревку и не притянул его к дереву, он бы сейчас крутился и катался по земле.

Встав в полный рост и оглядевшись по сторонам, я опять присел и трижды изо всей силы ударил молотком по щиколотке. Дамир снова спекся и его вновь пришлось отливать. А сзади мне что-то в спину мычал Нигматуллин. Оглянувшись и убедившись, что он никуда не пытается укатиться, я вернулся к прежнему занятию.

Теперь насыщенность эмоций во взгляде новоявленного инвалида стала гораздо беднее. Ужас и боль остались, а вот ненависть куда-то испарилась. Еще один-два захода и мой ненавистник сначала поплывет, а когда разродится главным, то и по всем второстепенным грехам расколется до самой жопы.

— Будем продолжать или ты расскажешь, за что убил мою женщину? — тихо, но внятно поинтересовался я.

Именно сейчас пришло время забросить зерно надежды на спасение в мутное сознание уже наполовину безумного от боли и ужаса калеки. Если поведется и начнет оправдывать свои действия обстоятельствами непреодолимой силы, то дальше почти сразу все будет проще.

Не знаю, какие мысли сейчас крутились в голове этого мокрушника с вонючими носками, но продолжать процедуру он не хотел. Впервые за сегодня он согласно закивал мне головой. И я опять отложил молоток в сторону.

— Говори! — я сидел напротив хрипло дышащего Дамира, поигрывая молотком, — Только знай, если начнешь крутить, я тебе прямо сейчас обе коленки разобью, — я освободил ему рот.

— Скажу! Все скажу! — скулил утырок, не отводя глаз от слесарно-плотницкого инструмента, — Это все он! Он мне велел твою бабу сбить! Он шайтан! Если бы я не сделал этого, он все равно ее убил бы. И меня тоже убил бы! — слова и фразы суетливыми толчками вылетали из его рта.

Полдела было сделано. Большая половина. Теперь мне нужно, чтобы скулящее и подвывающее существо рассказало мне как можно больше про шайтана. Все, что про него знает. Обо всех его грехах и гнилых углах.

— Ты меня убьешь? — еще совсем недавно сверкавший искрами ненависти взгляд Дамира, светился робкой надеждой. — Не убивай, я тебе все свои деньги отдам! У меня очень много денег! И у тебя новая женщина будет! Много женщин! Лучше той!

Внутри начало подниматься что-то тяжелое и черное. На всякий случай, я положил молоток на землю. По-своему истолковав это движение, расплывшийся квашней гаденыш, глотая слова, начал объяснять, где у него ухоронены богатства. Одобрительно кивая головой, я просто отдыхал. Любой, всерьез работавший опер хорошо знает, что, когда интенсивно колешь жулика, то трещины, почему-то идут по тебе самому.

— Ладно, Дамир, я подумаю! А деньги, это хорошо. Ты мне пока вот про этого бабая расскажи! — не оборачиваясь, ткнул большим пальцем я назад. — Я хочу про него все знать. Связи, деньги, женщины, дети. Расскажи мне, чем его прижать можно и тогда бить тебя я больше не буду, слово даю!

Больше часа Гарифуллин изливался керосином на своего старшего соратника по идейной борьбе за колбасу и денежные знаки. Мне лишь оставалось задавать наводящие и уточняющие вопросы. Вроде бы связаны они крепче некуда, а оказалось, что ненавидят друг друга, почти также, как я их. Про Хасаныча он вывалил все. Начиная про наличие у него наполовину парализованной жены, в которой он души не чает и заканчивая приисковым золотым шлихом, который тот давно скупает у магаданских ингушей. Внимательно выслушав колбасного курьера, я двинулся к Хасанычу.

Он долго тряс головой и отплевывался после того, как я освободил его уши и рот от вонючей липкой ленты. Я терпеливо ждал, привалившись к средней стойке кузова.

— Калечить будешь? Как его? — дед указал взглядом на стонущего шагах в шести подельника.

— Буду. И не как его, а сильнее. Ведь это ты ему приказал мою женщину убить, — я присел и начал стаскивать с Хасаныча туфли.

— Ты подожди, не надо торопиться! Я же никуда не убегу, — он криво улыбнулся, — Давай поговорим! — затараторил простой советский почти миллионер.

— Давай. Деньги предлагать будешь? Так мне уже вон, Дамир пообещался все свои сбережения подарить, — кивнул я в сторону теперь уже безногого калеки. — Говорит, что мне их на всю жизнь хватит.

— Да разве у него деньги?! — негромко загорячился дед. Он явно не хотел, чтобы его прихвостень слышал наш разговор, — Вот я, да, я тебе дам много денег! Тебе хватит и даже детям твоим останется!

Мои зубы заскрипели, скрашивая эмаль, лучше бы он молчал про детей.

— Старик, вчера мою любимую женщину похоронили. Которую вы вот с этим уродом убили, а сейчас ты мне за ее смерть деньги предлагаешь? — размахнувшись, я впечатал молоток в подъем его правой стопы.

От дикого вопля Хасаныча где-то далеко за деревьями залаяли собаки, а я всерьез забеспокоился, что кто-то неравнодушный может помешать моим замыслам и прервать беседу.

— Заткнись, сука! Еще раз пискнешь, я тебе по зубам этим молотком ударю! Ты понял? — сунул я свой пыточный инструмент в морду старой сволочи.

— Понял, я все понял! — слезливо затараторил тот, кто дал команду на смерть моей Сони.

А я с досадой думал, насколько несправедлива жизнь, если одного слова вот этого старого слизняка оказалось достаточно для убийства молодой и полной сил женщины.

— Рассказывай! — с усилием прервал я свои размышления.

— Что?!! Что тебе рассказывать?

Изменник Родины и маститый воровской авторитет, оказался на удивление хлипким. Значит, правильно я рассчитал, посадив его на первый ряд партера, взявшись колоть Дамира. Глядя со стороны на жуткую пытку подельника, бабай достаточно впечатлился, чтобы благоразумно отказаться от геройства. Опытный урка рассудил правильно, ибо какой смысл терпеть жуткие муки, если результат все равно предопределен.

— Все рассказывай. Кто в деле? Все ваши воровские схемы. И, главное, как твоих старших за яйца подтянуть можно? Мне, Хасаныч, доказательства против всей вашей кодлы нужны, — озвучил я свои нескромные пожелания постанывающему деду.

— Если все расскажу, отпустишь? — замерев, перестал скулить бабай.

— Нет, не отпущу, ты же сам понимаешь! Не отпущу, но калечить не буду. Это во-первых, — начал я торговлю с тварью, которую мне сейчас хотелось убить одним ударом.

— А что во-вторых? — хищно оскалился старик и я понял, что не настолько он и напуган.

— Во-вторых, я бабу твою не трону. Как жила, так и останется жить. Мало тебе? — я прищурившись смотрел в колючие глаза Хасаныча, не отводя взгляда. — И знай, сука, если потом вылезет, что ты чего-то не договорил или напутал, я приду и убью ее! Как ты мою убил. Слово даю!

— Она инвалид! — посерев лицом, прошептал за секунду съежившийся упырь.

— И что? Моя беременная была, а вы по ней тонной железа ударили! Ты лучше заткнись, сука, иначе прямо сейчас порешу вас здесь и поеду из твоей бабы фарш делать! — сейчас я и сам верил, что все так и сделаю. И ведь сделаю!

Наверное, и Хасаныч в это поверил. Потому что больше уже напуганным дураком не притворялся и ничего не скрывал. Я достал из машины припасенные бумагу и две самописки. Подтащив Дамира поближе, я запустил тотальное изложение всех ранее озвученных откровений. Время от времени я корректировал чистосердечные признания хищников и расставлял нужные акценты в текстах. Часа через два буквы кончились и, удостоверившись, что фактура соответствует моим представлениям о полноценных доказательствах, я заставил пациентов расписаться и поставить разные даты. Потом они написали на отдельных листочках, что устали воровать и боятся коварных Муху и Сурина. А поэтому подаются в бега.

Рисуйте, где у вас захоронки попрятаны! — протянул я теневым бизнесменам еще по паре листков. — Оставлю я твоей бабе денег, не волнуйся! — пообещал я Хасанычу. — Но ты помни, паскуда, что я тебе сказал, если где соврал или не досказал, я к ней приду!

Связав упырям за спинами руки, я опять замотал им рты. Они только мычали и даже не пытались оказать какого-то сопротивления. Пора было уже заканчивать, а я пообещал Дамиру его не убивать. Мне хотелось сдержать свое обещание. Хасанычу я ничего не обещал, но это не означает, что он будет молчать.

Снова спеленав подельников валетом, я закатал их в потертое покрывало, которое снял с заднего сиденья «копейки». Истратив последний моток веревки, я покрепче обвязал живой тюк. Потом покатил его, как бревно к яме.

Могилу я закапывал на автомате, не испытывая никаких чувств, кроме удовлетворения от качественно сделанной работы. Земля в яме перестала шевелиться только после того, как я накидал туда больше метра. Теперь лишь я один знал, где лежат эти два гада. Не то, чтобы я не верил в здравое молчание Вовы и Локтионова, но в таких делах так надежнее. Заровняв место, я разбросал подальше лишний грунт и вылил на состоявшуюся наконец-то могилу всю солярку из привезенной вчера канистры. Теперь ни собаки, ни какие другие звери рыться здесь года три не будут. Да и люди тоже. Особенно правоохранители. Искать в этой яме труп они будут в самую последнюю очередь. Предварительно перерыв всю планету. Поскольку с прошлого раза все правоведы города еще не отсмеялись.

Прямо от «Рубежки» я поехал к Лишневскому. Дверь мне опять открыла тетка. Похоже, что Пана Борисовна какое-то время будет жить здесь. Оно и правильно, поодиночке они просто сойдут с ума.

Сегодня я разуваться не стал, слишком уж было натоптано. Наверное, отсюда выносили Соню. Меня повели на кухню. Там я и увидел профессора.

— Узнал? — произнес он вместо приветствия.

— Да. Узнал, — протянул я ему признания Хасаныча и Дамира. — Два дня подождите, мне еще с Суриным встретиться надо. Иначе все зря. Не отдадут партийцы завотделом обкома КПСС под суд. На тормозах спустят.

— Не спустят! — раздался сзади звонкий голос прежней Левенштейн, — Я, Сережа, эти бумаги в Москву, Арвиду отвезу! Не думаю, что он меня забыл!

Кто такой Арвид, я не помнил, а, может, и не знал. Я вполне допускал, что он не даст тихо спустить в песок партийный скандал. Однако и рисковать я решительно не хотел.

— Два дня! Потом делайте, что хотите. А этих больше нет, — кивнул я на бумаги. — Это они Соньку…

Выйдя из райотдела, я с удовольствием вдохнул полной грудью. Морозный февральский воздух бодрил. Я стоял и думал куда пойти. Вариантов было всего два, но выбор нужно было делать сейчас. Потому что, если ехать к Лишневским, то остановка, вон она, справа, шагах в семидесяти. Только надо перейти улицу. А если идти домой, то достаточно пройти всего три квартала, только в другую сторону. Впрочем, «домой», это тоже к Лишневским, вернее, к Левенштейн. Последние три месяца Пана Борисовна сдавала мне свою двушку. Причем на очень выгодных для меня условиях. Настолько выгодных, что я сам порой чувствовал себя евреем. Мало того, что тетка не берет с меня никакой платы, так она еще и коммуналку с телефоном не позволяет мне оплачивать. После похорон она от брата так и не съехала.

Утверждать, что евреи есть на самом деле богоизбранный народ, в силу своей ярой приверженности к православному атеизму, я бы поостерегся. Однако теперь я точно знаю, что да, евреи, люди безусловно, особенные. Я до сих пор так и не понимаю, почему эти далеко непростые брат с сестрой не только не захотели превращать мою жизнь в ад, но, напротив, взялись меня опекать. Особенно в этом преуспела Пана Борисовна. Сначала она настояла, чтобы все то время, пока понаехавшие москвичи трясли город, я жил с ними под одной крышей. А когда через месяц комплексная комиссия убралась восвояси, прихватив с собой всех арестованных и я начал собирать манатки, мадам Левенштейн обратилась ко мне с категорической просьбой присмотреть за ее квартирой.

Но каждые субботу и воскресенье, за редким исключением, я по-прежнему провожу у них. И среди недели пару раз наведываюсь. Бывает, что и чаще. С ними интересно да и все равно я ни с кем больше не общаюсь. Сегодня как раз пятница и я завтра не дежурю. Значит, ближайшие два дня пройдут в спорах и в потреблении коньяка. Так и не приняв решения, ехать в гости сегодня или завтра, я решил пару остановок прогуляться пешком. Метров через семьсот будет гастроном и там всегда есть в продаже молдавский коньяк «Белый аист» о трех звездочках. Только трехлетний коньяк можно пить, как пьем его мы с профессором Лишневским. То есть бутылку в два лица, а в иные субботы случается и поболее. В пятилетнем коньяке слишком много дубильных веществ, чтобы потреблять его такими дозами.

Последние пару недель, я, следуя настойчивым рекомендациям мадам Левенштейн, начал обращать внимание на представительниц противоположного пола. До этого, сами по себе никакой реакции они у меня не вызывали. Даже, если барышни попадались очень эффектные. Поначалу я всех их непроизвольно сравнивал с Софьей. И неизменно сразу терял к ним интерес. А потом просто привык не замечать прекрасного. Самого меня это обстоятельство совсем не тревожило, но вот Пана Борисовна с недавних пор моим целибатом почему-то обеспокоилась. Пару раз я просто отмахнулся, не придав значения ее активности в этом вопросе. Но в прошлую субботу она завела разговор об одной очень приличной еврейской девушке. Опять-же, из очень приличной еврейской семьи. И тут я понял, что, если и суждено мне вернуться к полноценной мужской жизни, то бразды надо срочно брать в свои руки.

Я шел пешком, с умеренной тоской вспоминая свой автомобиль из уже далекой и призрачной прошлой жизни. Я проходил мимо автобусной остановки, когда меня по имени окликнули молодым женским голосом. Обернувшись, я увидел предмет своего давнего-давнего вожделения. Того самого вожделения, которое почти год назад так негармонично соединяясь с нудной болью в голове и грудине, непрерывно одолевало меня в милицейской больнице.

Медсестрица Марина была по-прежнему чрезвычайно хороша лицом, и все также грудаста и фигуриста. А коротенькое изящное пальтишко, в которое она втиснула свои пышные формы, только подчеркивало ее и без того выразительные прелести.

— Привет! Как чувствуешь себя? — насмешливо произнесла она.

А жизнь-то налаживается сама по себе, пронеслось в мозгу. Уж чего-чего, но этой встречи от судьбы я не ожидал. Марина выглядела настолько жизнерадостно, что и мое лицо непроизвольно расплылось в улыбке. Такой улыбке, которой обычно мужская особь улыбается очень привлекательной женщине. От таких улыбок за последние полгода я отвык. Что ж, значит, и я богоугодный человек, если мне ниспослана такая радость. Да еще так кстати.

— Здравствуй, душа моя! Все было очень плохо. Но вот увидел тебя и опять захотелось жить, — честно ответил я, заинтересованно осматривая ее фигуру.

При этом незаметно перемещая свой портфельчик в область живота, чтобы скрыть стремительно растущую радость в паху. Что тоже было непривычным в последние полгода.

— А вот ты опять меня удивила! — нужные слова, отряхиваясь от паутины и нафталина, сами лезли из мозга на язык.

— Чем это? — глаза ее смеялись, но было заметно, что мое словоблудие и реакция моего, оказывается, измученного воздержанием организма доставляют ей удовольствие.

Она еще раз поправила прическу и вновь поощрила меня улыбкой.

— Красотой своей неземной, — продолжил я. — Ты и раньше была божественно хороша, а теперь и вовсе глаз не оторвать! Как тебе это удается?

— Ты, Сергей, болтун и бессовестный обольститель! Опять же, ты хоть и милиционер, а на руку, оказывается, все же нечист. После твоей выписки у тебя под матрацем две подшивки «Советской милиции» нашлись. И газеты ты от телевизора к себе в палату почти все перетаскал. Так что, приличным девушкам от тебя лучше держаться подальше — с легкой укоризной посетовала приличная девушка.

Но было заметно, что прямо вот сейчас покидать меня ей не хочется.

Мне тоже категорически не хотелось так быстро прерывать встречу с той, из-за которой почти каждую ночь, проведенную на казенной больничной койке, я засыпал с нереализованной эрекцией. Надо было срочно забалтывать, вернее, прибалтывать этот цветущий секс-символ милицейской медицины. И я начал переводить стрелки с себя вороватого на нее нетактичную.

— Наговариваешь ты на меня, солнце мое, грех это! — произнес я, сделав по возможности самое искреннее и печальное выражение лица. — А ведь могла бы, наоборот, помочь бывшему больному, — я грустно вздохнул, глядя на девушку.

— Чем же я могу помочь тебе? — уже не скрываясь, смеялась очень красивая и когда-то так желаемая мной медсестра современности.

— Поужинай со мной, — пошел я ва-банк, — Видишь, как я похудел, по тебе скучая?! Давай зайдем в магазин, купим еды, вина и пойдем ко мне, поужинаем? Я тут совсем рядом живу. Мы ведь не чужие люди, ты мне утку подносила, а до сих пор даже в гостях у меня не была. А потом я тебя провожу до дома или на такси отвезу. Обещаю, приставать не буду! Да ты и сама знаешь, что я для девушек мужчина безвредный. При моих-то голове и ребрах!

Скосив глаза на свои битые, но к счастью, давно уже зажившие бока, я торопливо заваливал ее сознание всеми доступными аргументами, которые только приходили в голову. Цинично осознавая, что при малейшей возможности перевести общение с девушкой в горизонтальную плоскость, я сделаю это без малейших колебаний.

Смерив меня оценивающим взглядом, коварная искусительница недоверчиво протянула: — Ну не знаю… Что-то не выглядишь ты исхудавшим и больным.

— Марина, ты просто этого не видишь, я же в одежде — горячо зачастил я. — Пойдем и ты сама убедишься, насколько я отощал!

— Ладно, — смилостивилась приличная девушка, — Только вино должно быть красным и сухим, а к вину пусть будут сыр и мясо. Я голодная, — объяснила она свои, в общем-то, вполне умеренные притязания. — И помни, что ты обещал меня отвезти домой. Сегодня! — уточнила она.

— Как скажешь, душа моя, ты же у нас главная. Сегодня, так сегодня — я изо всех сил старался казаться как можно более искренним и покладистым.

Мы зашли в гастроном и, отстояв не шибко длинную очередь, удачно отоварились куском сыра «Российского» и двумя палками сыровяленой колбасы из телятины. Доставшейся нам, скорее всего, по причине ее специфичности и непреодолимо высокой для сознания трудящихся цены. Почти, аж в семь рублей за килограмм.

То, что лежало за стеклом в мясном отделе и числилось мясом, иначе, как падалью я бы не назвал. Поэтому мы там не задержались. Под ироничным всепонимающим взглядом эталона женской красоты, сексуальности и приличий, я приобрел две бутылки болгарского вина «Медвежья кровь». Здраво рассудив, что чем больше возьму вина, то тем выше будут мои шансы на взаимность со стороны любой приличной девушки. Особенно, вот этой, обладающей такой фигурой.

И на вероятность того, что именно эта приличная девушка сегодня, быть может, передумает ехать домой и останется ночевать у меня шансы тоже вырастут.

С учетом того, что бутылки были емкостью по 0.7 литра, эти, пока еще призрачные акции, определенно шли в гору. Помня, как эротично медсестричка ела шоколадные конфеты, я направился к нужному прилавку с внушительной теткой за ним.

Хрупкую надежду на то, что уже состоявшийся между нами консенсус совсем скоро перерастет в коитус, укрепили восторженные глаза Марины. Замеревшей, когда я попросил пергидрольную женщину за прилавком взвесить нам по килограмму конфет «Кара-Кум», «Трюфель» и «Белочка».

Насыпая конфеты в серые кульки, свернутые из гремящей как жесть, бумаги, продавщица смотрела на нас с неприкрытой классовой неприязнью. Мой бюджет рухнул еще на двадцать с лишним рублей. Однако откровенно завистливый взгляд, которым работница прилавка напоследок одарила стоящую рядом со мной мечту Кустодиева и Рубенса, подсказал мне, что к своей безнравственной цели я иду верным путем. Марина улыбалась..

Очевидно, в жизни торговой тетки не было мужика, готового ради нее за раз потратиться на три кило шоколадных конфет. И надо было видеть, с каким достоинством моя спутница рассовывала эти кульки в авоську.

Ничто так не сближает голодных мужчину и женщину, как совместное добывание и приготовление еды. Из гастронома мы уже вышли почти, что семейной парой. Со стороны, наверное, именно так мы и смотрелись. В правой руке я нес портфель и две авоськи с провиантом, а под левую меня уверенно подхватила та, которую я сейчас хотел более всего. Из того, что было доступно. Может быть, даже больше еды.

Мне очень понравилось, что войдя в квартиру, разувшись и сняв верхнюю одежду, Марина прежде всего прошла в ванную и тщательно вымыла руки. А ведь медработников еще и на наличие неприличных болезней регулярно проверяют, — дополнительным бонусом прилетела мысль. После мытья рук мечта поэта ожидаемо приступила к обходу квартиры и выяснению, чья это жилплощадь и кто я в ней. Моя версия соответствовала действительности. Квартира родственницы, которая попросила меня присмотреть за ней, пока она живет у брата.

— Везет тебе! Умеешь ты, Сергей, устраиваться в жизни — то ли похвалила, то ли укорила милицейская медсестра.

— Умею, — отрицать очевидное было глупо, — Но не дай бог такого везения даже врагу! И, вообще, пошли на кухню, там колбаса и вино стынут, ты же есть хотела, — поторопился я перебить недоумение, вспыхнувшее в глазах девушки.

— Тебе, душа моя, вредно голодать, твоя замечательная фигура запросто может испортиться. Не дай бог такому случиться, как мне потом с этим жить?!

— Пошли, — не стала упираться приличная девушка.

И пока я возился со штопором и бутылкой, она сноровисто и тонко нашинковала сыр с колбасой, красиво разложив нарезку на тарелках. И даже хлеб она порезала как-то затейливо, тонкими треугольниками, а не обычными ломтями, как до этого делал я. В холодильнике нашлись помидоры и огурцы, а также всякая зелень.

По тому, как Марина пренебрегла зеленым луком и перьями чеснока, оставив их в холодильнике, я понял, что, как минимум, поцелуи сегодняшней программой предусмотрены.

Стол не был обильным, но и скудным он не выглядел, а потому с омлетом мы решили не заморачиваться. Тем более, что в бокалах уже было вино, а колбаса, красиво разложенная на тарелке, судя по ее виду и одуряющему запаху вполне соответствовала своей немалой цене.

Для идеального натюрморта не хватало только цветов, в чем я простодушно и повинился.

— Ничего, — отмахнулась моя гостья, — Я девушка не капризная. Ведь ты же исправишься?

— Исправлюсь, — подтвердил я, с уважением взглянув на пышную красотку. При своих и без того немалых достоинствах, она и вопросы умела формулировать так, чтобы получать нужные ей ответы.

— А кто эта женщина? — Марина остановилась перед портретом Сони, стоявшем в центре журнального столика.

Я замер. Совершенно точно понимая, что, если она сейчас возьмет его в руки, то я не смогу удержаться и наговорю грубостей. Она не взяла. Я отмер.

— Жена! — это слово вылетело быстрее, чем я успел что-либо подумать, хотя до этого я ни разу не называл Соню женой. Даже мысленно.

— Когда ты успел? — улыбка Марины заметно угасла, — Где она? У мамы? — девушка с видимым усилием вернула на лицо жизнерадостность.

— Наверное. Я на это надеюсь, — ответил я, — Пойдем за стол.

— Как это, «наверное»? — пропустила мое приглашение мимо ушей Марина, — Ты, что не знаешь, где сейчас находится твоя жена? — без явного злорадства ухмыльнулась она.

— Как не знать, знаю, на кладбище. Умерла она. В августе прошлого года. — ответил я и больше не дожидаясь гостью, сел за стол.

Марина охнула, прикрыла рукой рот и обернулась к портрету, вглядываясь в него уже по-другому, как-то уж очень внимательно.

— Прости меня пожалуйста! — подойдя ко мне, она взяла меня за руку.

Обошлись мы одной бутылкой. Шутить больше не хотелось ни мне, ни ей. Легли мы вместе, но спали, как брат и сестра. Марина тихо сопела мне в ухо, а я долго не мог уснуть. Думал, что и хорошо, что так все получилось. Наверное я еще был не готов. И в то же время я был рад, что слепой случай сегодня свел меня с девушкой. С этой девушкой. Никакую другую я сюда не повел бы. Никуда не повел бы.

А еще я вспоминал эти прошедшие полгода. Начиная с того дня, как убрал убийц Сони, а потом и их покровителя Сурина. Как улетела в Москву Пана Борисовна и через три или четыре дня вернулась уже с межведомственной комиссией. На комбинате арестовали не только Муху, там взяли очень многих. Прошерстили УБХСС и областную прокуратуру. Я предполагал, что сеть расхитителей велика, но и помыслить не мог, насколько был огромен масштаб хищений. В нарушение УПК, по указанию кого-то с самого верха, меня включили бригаду. Полагаю, что это было сделано по настоянию Левенштейн. И поэтому почти со всеми материалами дела мне удалось ознакомиться. Хасаныч и Дамир по сей день так и числятся во всесоюзном розыске, как особоопасные преступники. На всех привокзальных стендах и во всех райотделах висят их фотографии с красной полосой по диагонали. Работая с москвичами, особо я не гарцевал и никому из местных товарищей в глаза не лез, поэтому не засветился. Через Локтионова мы запустили мульку, что меня привлекли исключительно для работы на подхвате, поскольку знаю территорию, людей и обстановку. Местные вроде бы схавали. Во всяком случае, пока никто не косится и стороной не обходит.

Пана Борисовна еще в сентябре по секрету сообщила, то с учетом всех моих геройств, начиная с лифта и включая добытые доказательства, меня собираются представить к Красной Звезде. Думаю, что она не скрыла от Большого москвича, как я добыл признания трех ключевых фигурантов. Ее знакомец оказался настоящим большевиком. То есть, человеком, понимающим толк в работе с людями и совсем не ханжой. И потому, за мои художества он решил дать мне орден, а не расстрел, как следовало бы по закону. Я уперся и заявил, что публично откажусь от висюльки. Никаких прибылей и бонусов, после смерти Сони от этого дела я не хотел. Заодно отказался и от приглашения служить в Главке. Вот это я сделал с большим внутренним сожалением. Главк УР МВД СССР, это, как ни крути, а место интересное. И масштабное. Но бросить стариков я не мог. Без регулярных словесных баталий и споров со мной они бы долго не продержались. Как-то так замысловато получилось, что во мне они увидели отдушину и теперь потихонечку отмораживаются, приходя в себя.

Тем не менее досрочную звезду мне присвоили и теперь я не какой-то там мамлей, а вполне себе полновесный лейтенант. Еще я попросил перевести меня в следствие и не в Советском районе. Но теперь понимаю, что сделал это зря. Легче мне не стало, а вот дополнительные проблемы на новом месте появились. В Советском меня хотя бы уже хорошо знали. Да и, что там говорить, из-за моей работы с москвичами, лишний раз старались не обижать.

Все указанные упырями захоронки я выгреб. Жене старика, которая оказалась, хоть и инвалидом, но совсем не бабкой, я оставил десять упаковок червонцев. По столько же или даже больше, раздал Вове и Локтионову. То, что осталось, вместе с ювелиркой и приисковым металлом, сейчас лежит в брезентовом мешке и в двух колхозных чемоданах в гараже профессора Лишневского. Ни одной копейки из воровских заначек себе я не взял и, скорее всего, никогда не возьму. Куда все это добро девать, я пока не знаю. Но сжигать, топить или, тем более, сдавать родине, золото-валютные трофеи я точно не буду. С мыслями о несметных богатствах я и уснул..

Когда я впервые появился в Октябрьском РОВД, на дворе как раз стоял октябрь. Такая вот гримаса судьбы. То, что это была не улыбка, до меня дошло очень скоро. А тогда я стоял перед начальником следственного отделения майором Данилиным и отстраненно думал о своем.

— Следователь, это хорошо! — сорокалетний мужик в престижном кримпленовом костюме вертел в руках мои документы. — А чего в Советском не остался? Ведь ваш Ромашов постоянно на каждом совещании в городе о некомплекте плачет? — с подозрением во взгляде, что-то пытался во мне высмотреть мой новый руководитель.

Я пожал плечами и промолчал, мысленно обложив худосочного очкарика самыми нецензурными словами, которые мне были знакомы. Я и без Данилина знал, что начальник следствия Советского РОВД капитан Ромашов, врал мне как сивый мерин. Каждый раз разворачивая меня, когда я приходил к нему с просьбой о переводе в его отделение. И делал он это, ссылаясь на отсутствие вакансий. При этом он ничуть не смущался того, что информация о некомплекте следаков в РОВД секретом ни для кого не являлась. Просто смотрел мне в глаза сквозь толстые стекла своих диоптрий и троллил. Я, конечно подозревал о причине его нежелания видеть меня в своем отделении, но всерьез ее не воспринимал. Потому что эта причина, хоть и была страх, какой привлекательной, но я к ней так и не привлекся. Со следователем Советского РОВД Еленой Валентиновной Ежовой мы при встречах перемигивались, перешучивались, но и только. Тем не менее, очкастый капитан принял решение не рисковать и шустрого мамлея в свой огород не пускать. Ну да и хер на него..

— Ладно, присаживайся! — указал мне на стул майор и крикнул в сторону закрытой двери, — Валентина Викторовна! — селектором следственный начальник воспользоваться не пожелал.

В дверь вошла женщина с красиво подведенными глазами и выдающимся кормовым отделением. Это она встретила меня в приемной и отобрав документы, занесла их сюда. Войдя и не обращая на меня никакого внимания, капитальная во всех отношениях женщина уставилась на шефа. Впрочем, справедливости ради стоило отметить, что и на майора она смотрела без излишнего подобострастия.

— Валентина Викторовна, Зуеву пригласите! — закуривая, попросил Данилин самоходную античную статую с бусами на груди. Та молча удалилась.

В отличие от своего руководителя, Валентина Викторовна к техническому прогрессу относилась с бОльшим уважением. Судя по тому, что истребованная Зуева появилась в кабинете минуты через две, капитальная женщина пешим прогулкам по коридорам РОВД предпочитала телефонную связь.

Вошедшая была молодой и привлекательной женщиной годов этак тридцати. Или чуть старше. Одета она была неброско, но со вкусом. Белый верх и темно-синий низ.

— Присаживайтесь, Лидия Андреевна! Когда у вас Каретников выходит? — дождавшись внимания от присевшей Зуевой, задал вопрос начальник СО.

Та как-то непонятно для меня скривилась, а потом чуть закатив глаза, начала что-то вспоминать. Вспоминала она не очень долго.

— Ровно через три недели, Алексей Константинович! Сразу после ноябрьских, ко Дню милиции. Он с выездом оформлял. В Оренбург. Насколько я помню, мать у него там.

— Вот и отлично! Я тебе следователя в городе выбил, знакомься! — Данилин великодушно ткнул сигаретой в мою сторону — Корнеев Сергей, — он скосил взгляд на лежавшие на столе бумажки, — Егорович. Посади его пока в кабинет Каретникова, потом разберемся с его постоянным рабочим местом. Кто там еще в этом кабинете? Иноземцева?

— Да, Юля там. Юлия Владимировна Иноземцева с Каретниковым сидит, — поправившись, подтвердила Зуева.

— И ты тоже знакомься, Корнеев. Лидия Андреевна Зуева, она мой заместитель, ты теперь под ее непосредственным руководством работать будешь. Понял?

В ответ пришлось заверить начальника, что я все понял. С Зуевой мы взаимно улыбнулись и кивнули друг другу.

Мысли о том, что меня никто не выбивал и, что я сам сюда пришел, вслух озвучивать я не стал. Просто пошел вслед за Лидией Андреевной. Сначала из кабинета, а потом по коридору. В самый его конец и за угол. В аппендиците было еще четыре кабинета, в дверь правого дальнего мы и вошли.

Перед шкафом с разложенными на его полках стопками бланков стояла бесформенная барышня. Нет, формы как раз у нее были, а вот форма отсутствовала. Одета она, как и Зуева, была по гражданке и выглядела лет на пять ее моложе. Впрочем, и у сопровождавшей меня моей новой начальницы тоже были формы. И почти все необходимые для полноценного женского счастья. Кроме груди. Даже ухищрения в виде кружевных воланов на проблемном месте, погоды не делали.

— Вот, Юля, я тебе нашего нового следователя привела! Сергей Корнеев, он из Советского к нам перевелся. Сергей на месте Каретникова поработает, покуда он в отпуске! — представила меня Зуева с любопытством рассматривающей меня Юле.

— А ничего так, сработаемся! — одобрила меня моя временная соседка по кабинету. — Лид, а, может, ну его, этого Каретникова? Я только-только кабинет от него проветрила! Пусть Сергей насовсем здесь остается! — обратилась она к Зуевой.

— Не знаю, там видно будет, ты пока освободи товарищу его рабочее место, — указала она глазами на стопки подшитых и неподшитых документов на соседнем столе. — А ты, Сергей, пошли ко мне, с инструкциями знакомиться будешь, заодно и про себя расскажешь! — скомандовала мне моя безгрудая начальница.

На вечерней оперативке Данилин представил меня личному составу следственного отделения. Кроме меня и главного районного следователя в начальственном кабинете присутствовали еще четырнадцать человек. Половина из них были женщины. За приставным столом по правую руку от Данилина уверенно восседал невысокий коренастый мужик кавказской наружности. Вайнах или дагестанец. Всем своим надменным видом джигит давал мне понять, что хоть и смотрит на меня снизу, но делает он это свысока. Все присутствующие оглядывали меня с интересом. Я их хорошо понимал, чем больше я сейчас заберу на себя внимания, а, стало быть, времени от совещания, тем меньше пряников они успеют получить от начальника. Ну и обычного человеческого любопытства тоже еще не отменили.

Я снова был представлен и стоял среди сидящих, как бобик на собачьей выставке. Давая всем возможность себя рассмотреть. Все и пользовались этой возможностью. И, если мужская половина оглядела меня мельком, без интереса, то лучшая часть следствия присматривалась ко мне более внимательно. Словно оценивая, гожусь ли я быть кухонным мужиком на их подворье.

Наконец волевым решением начальника демонстрация кадровой обновки следственного аппарата Октябрьского РОВД была завершена и я сел на место. Далее последовала до боли привычная процедура примерки начальником на свой руководящий орган волокитчиков и разгильдяев. Теперь уже я был зрителем, а лицедеи в статусе процессуально-независимых лиц суетились и выкручивались перед начальством. Я наблюдал за коллегами и оценивал их морально-деловые качества. Иногда, чтобы понять сущность незнакомого человека, достаточно просто увидеть, как он оправдывается за свои косяки.

Но когда-нибудь все заканчивается. Закончилась и эта вечерняя порка. Будучи отпущенными, назад мы шли уже вчетвером. Зуева, прикрывающая свой первый номер пачкой картонок, потом Юля, а следом я и еще одна барышня по фамилии Пастухова. Лидия Андреевна вела нас к себе пить чай и более детально знакомить нового сотрудника с подчиненным ей коллективом.

После употребления крепкого, но чая и попыток разговорить меня на предмет причины перевода в Октябрьский, Зуева отпустила основной состав. Меня она попросила на пару минут задержаться.

— Это тебе! Данилин отписал, — Лидия толкнула мне по столу тощую картонку с полутора десятками листов внутри. — Вообще-то, дела с личностью ахмедхановские расследуют, но ты ведь раньше участковым работал и в следствии пока еще не сечешь? — вопросительно оглядела меня Зуева.

Получив от меня утвердительный, хоть и не соответствующий действительности кивок, она продолжила говорить, разбирая дела.

— Шеф сказал, что тебя на простых делах сначала обкатать надо, иначе долго в колею входить будешь. Так, что получи и распишись! — и я взял в руки дело.

— Тут все просто, обычная спекуляция и с личностью. Городские обэхээсники сработали. Контрольную закупку произвели, остальной идентичный товар изъяли, все честь по чести. Плохо, что палку срубили и дело в районе оставили. Барыгу наш дежурный следователь уже задержал в порядке сто двадцать второй. Он сейчас внизу сидит. Ты его допроси в полном объеме и пусть его увозят. Как допросишь, ко мне потом подойдешь, я объясню, что дальше делать. Только завтра уже, сейчас домой пойду, устала.

Зуева спустилась вместе со мной в дежурную часть и представила меня дежурному. Попрощавшись с ней, я забрал из камеры подпольного советского бизнесмена и повел его в кабинет. Конкурентом государства в сфере торговли женскими сапогами оказался парень примерно моего возраста. Пока он сидел и озирался, я изучал собранный материал. Да, спекуляция тут железная. И сумма наживы потянет на максимум срока. Хоть и приобрели подставные покупатели у него только две пары сапог, однако изъятые при обыске еще двенадцать, пойдут ему в зачет. Потому что весь товар однотипный и даже хранился в одном месте. Статья 154 УК РСФСР мне была неплохо знакома. На самой заре прошлой милицейской жизни мне приходилось по ней работать.

Когда ответственность за спекуляцию отменили, осужденные за нее люди все еще досиживали по зонам по нескольку лет. В памяти всплыло, как нормальных людей закрывали на год-два в лагерь только за то, что они у себя дома в компании друзей смотрели видеокассету с «Греческой смоковницей». Чуть позже ее показывали по Первому каналу государственного телевидения. Но до того, советская Родина на полном серьезе считала это распространением порнографии. Уже на каждом автовокзале и для всех желающих за рубль вполне легально крутили эту «Смоковницу», но те, кого за это осудили, по-прежнему валили лес в Мордовии. Шайка давно уже выживших из ума маразматиков-ортодоксов, остервенело мешала жить советским людям. Понять логику сидельцев из протухшего Политбюро было несложно. Если у самого уже давно не стоит, то и другим нечего на бабские сиськи пялиться. И сапогами полная хрень. На бесплатное строительство ГЭС сраному Египту миллиардов хватает, а, на то, чтобы родных советских баб теплой и красивой обувью обеспечить — шиш! Еще и самим им выкручиваться с обувкой мешают. Да и не только с обувкой.

Брусенцов Александр Витальевич, двадцать один год, холост, студент. Жизнь под откос… Н-да.

И по всему, сидевший напротив розовощекий парень уже смирился с тем, что студенческий билет планово-экономического института ему уже не понадобится. Судя по объяснению, которое у него отобрали бэхи и списанного следаком слово в слово с этого объяснения протокола допроса, с ним квалифицированно поработали. Фарцовщик свою вину признал полностью и в содеянном раскаялся.

В голову лезли воспоминания, как я сам в той молодости изощрялся в выстраивании хитроумных комбинаций. Чтобы поймать и изобличить такого же спекулянта. А потом еще непременно довести дело до суда. Чтобы не извернулся и, чтобы обязательно был обвинительный приговор. Октябренок, пионер, комсомолец, а потом и член. Той самой КПСС. Вся жизнь, начиная с детского сада, была одна сплошная Ленинская комната ротной казармы. Даже в мыслях не было усомниться, что это самое настоящее преступление, если кто-то что-то купил, а потом продал и, страшно представить, при этом еще и заработал.

— Ты знаешь, что тебя теперь посадят? — поинтересовался я у планово-экономического студента-фарцовщика.

— Знаю. Мне следователь объяснил, — ответил подозреваемый и тяжко вздохнул.

— А те, кто тебя задерживал, они, что, не объяснили?

— Нет, они сказали, что, если во всем признаюсь, то условно получу. Или штраф, — поведал мне инфантильный торговец обувью о том, как его развели ушлые борцы за сохранение закромов государства.

— Слишком большая у тебя прибыль получается, никак не выходит у тебя, чтобы без лесоповала. Уже от тридцати рублей навара наступает уголовная ответственность. А у тебя с каждой пары по полтора номинала, — не стал я подслащивать горькую пилюлю.

— Меньше не выгодно, обувь я из Прибалтики привожу. И еще другие расходы… — начал было объяснять мне свои коммерческие расклады нетипичный барыга, но благоразумно заткнулся.

— Это какие-такие еще другие расходы? Милиции платишь? — предприимчивый балбес молча отвернулся. — А чего они тогда за тебя не заступились? — задал я риторический вопрос, уже зная на него ответ.

Студент Брусенцов сокрушенно пожал плечами и не ответил.

Дома меня никто не ждал и поэтому я не торопился. Кроме того, мне почему-то было жалко этого спекулянта. Шоры, покрытые пылью военного коммунизма, с моих глаз слетели еще тридцать с лишним лет назад. И законы политэкономии, по которым мне самому пришлось пожить, кроме неприятия, других эмоций у меня не вызывали.

— Дома живешь или в общаге? — поинтересовался я у грустного Александра Витальевича, прокручивая в голове процессуально-этические варианты.

— Комнату снимаю. В общаге бухают, а мне нельзя, сердце больное, — как-то обыденно пояснил Брусенцов и я уже без прежней зависти взглянул на его румянец.

Прежде, чем окончательно решиться, я еще долго тиранил спекулянта.

— Ты ведь из Саратова? — уточнил я, глядя на штамп предыдущей прописки в его паспорте.

— Да, до института там жил. Мать у меня там и все родственники, — недоуменно уставился на меня гражданин Брусенцов.

— У твоих родственников в Саратове есть знакомые среди нерусских семей? Ну там азиаты, кавказцы, цыгане? — продолжал я пытать подследственного.

— Не знаю. А зачем? — вылупился на меня обувной магнат, — Старшая сестра в прошлом году по распределению в Элисту уехала, она медицинский закончила. Элиста, это Калмыкия, — очевидно спекулянт Брусенцов не был уверен в моих познаниях касательно географии.

— Хочешь, я тебя домой отпущу? — задал я иезуитский вопрос предприимчивому студенту, — А, если сделаешь все точно, как скажу, то и сидеть тебе не придется!

— Хочу! — не веря, что такое счастье может случиться, прохрипел Брусенцов.

— Тогда давай передопрашиваться. Ты ведь, когда тебя задержали, очень сильно растерялся? Так или я, что-то путаю? — я пристально вгляделся в глаза будущего плановика-экономиста.

— Д-да. Растерялся, — заикаясь согласился со мной подследственный и сомневаться в этих его словах не приходилось. Любой бы советский человек растерялся, если бы бэхээсники прихватили его на спекуляции в крупных размерах.

— И от растерянности ты наговорил много того, что не соответствует действительности. Так? — я смотрел на студента и надеялся, что он не идиот.

— Так! — опять не стал спорить со мной спекулянт и щеки его заалели пуще прежнего.

Мало того, что щеки, было просто заметно, что парень вот-вот выпадет в осадок. Оказывается, убивает не только курение и стресс. Но и неожиданная радость. Едва забрезжившая.

— Брусенцов, ты чего такой красный? Плохо тебе? Может, тебе скорую вызвать? — забеспокоился я.

— Не надо скорую! Можно водички? — прохрипел мой клиент и указал он на графин и достал из кармана пузырек с таблетками. — Это от сердца, мне дежурный разрешил. Ремень со шнурками забрали, ну там и все остальное, а таблетки оставили. — успокаивающе пояснил он мне, засовывая в рот сразу два колеса. — У меня это с рождения.

Пока подозреваемый с моей помощью рассказывал под протокол свою изрядно модернизированную историю, его нездоровый румянец постепенно сошел на нет. А я про себя вспомнил добром дежурного, с которым меня познакомила моя начальница Лидия. Звали дежурного Сергей Аскер-заде. Не окажись он нормальным человеком и, если бы как положено по инструкции, он забрал у задержанного медикаменты, хрен его знает, чем бы все кончилось.

Теперь, когда подозреваемый в спекуляции гражданин Брусенцов А.В. поведал мне истинную версию происшедшего, я понял, что оснований для его содержания под стражей у меня нет.

— В общем так, Александр, сейчас я отберу у тебя подписку о невыезде, но ты её прямо сегодня нарушишь. Потому как поедешь к сестре в Элисту. Я не знаю, как она будет договариваться с братьями-калмыками, но, чтобы послезавтра утром ты был в этом кабинете с добрыми вестями. Понял? Иначе объявлю в розыск!

Домой я вернулся поздно. Потому что решил прогуляться пешком. А по пути еще завернул в гастроном, чтобы пополнить запасы корма в своем холодильнике. Единственным условием при заключении устного договора о моем расквартировании, была ежедневная проверка почтового ящика на предмет поступающей корреспонденции. Помимо кучи газет, профессору Левенштейн приходили письма. В основном из редакций различных газет и журналов, с которыми она сотрудничала на ниве продвижения в массы передовых идей. Раза два в неделю я исправно работал почтальоном, доставляя Пане Борисовне ее почту.

Вот и сейчас, заглянув в почтовый ящик, я обнаружил там полдесятка газет и повестку самому себе. Меня вызывали на завтра в областную прокуратуру к четырнадцати часам. Другой причины для вызова, кроме как та, которая носит фамилию Ягутян, в голову мне не приходило. По иным поводам, радикально противопоставившим меня правосудию, повесток бы не присылали. Пригласили бы более настойчиво, на дурацкие повестки не заморачиваясь. Надо будет завтра отпрашиваться. Это нехорошо, не нужна мне такая слава на новом месте службы. Отсыпав от одной из двух принесенных пачек десяток пельменей в кастрюльку, я принялся варить себе ужин. Когда прятал в морозилку оставшееся, обратным ходом достал бутылку водки из тех четырех, что там оставались. Отогнав уже привычную за последнюю неделю мысль, что треть, а, может, и половина пути к профессиональному алкоголизму уже пройдена, выпил первый стакан. Второй приму через час. Иначе опять сна ночью не будет.

Утро. На моих часах девять тридцать. Личный состав следственного отделения стоял в коридоре и шушукаясь, переглядывался. Капитальная женщина к Данилину никого не запускала. Даже его первого заместителя майора Ахмедханова. Который на общих основаниях топтался под дверью приемной и, как мне показалось, испытывал от того морально-нравственные терзания. Наверное, он слишком уж привык все время находиться по правую руку шефа. Хотя, вроде бы у нас тут следствие, а не кинологическая служба..

Прошло еще минут семь и мимо, не отвечая на приветствия, стремительно прошагал начальник СО. Поскольку за собой он никого не пригласил, все остались на месте. Лишь Ахмедханов, не вытерпев, просочился в приемную, плотно прикрыв за собой дверь. Еще через минуту он высунул голову и рыкнул, чтобы заходили. Народ еще раз переглянулся и потянулся в пугающую неизвестность.

Майор Данилин сидел на своем месте и повернув голову, смотрел на унылый осенний пейзаж за окном. Второй майор, уже устроившийся на свое почетное место второго номера, сурово оглядывал входящих. Вряд ли он был в курсе происходящего, но по его виду уже было понятно, что с шефом он в одном окопе. И, что он, как истинный первый зам Данилина готов рвать и метать. Рвать всех, кто, хотя бы косвенно повинен в нервозности шефа. И метать куски разорванных в тех, до кого пока не смог дотянуться.

— Скажи, Корнеев, на хера ты к нам сюда перевелся? — все еще глядя в окно, негромко, почти вежливо поинтересовался начальник.

Алексей Константинович громко втянул носом воздух и, по-прежнему, избегая смотреть в мою сторону, начал прикуривать сигарету. Сломав три или четыре спички, он в сердцах отбросил коробок и прикурил от услужливо подставленной Ахмедхановым зажигалки.

Так как начальство обратилось ко мне пофамильно, пусть и не глядя на меня, то я, добросовестно соблюдая субординацию, поднялся. Сооружать на лице недоуменную дебильность я не стал. Психомоторику своего нового начальника я еще толком не изучил и поэтому счел, что усугублять нервозность Данилина было бы слишком рискованно.

— Ты, Корнеев, в моем отделении только второй день, как появился, а меня уже начальник РОВД с самого раннего утра из-за тебя, как цуцика…! Бл#дь!.. — майор Данилин вовремя прервал свой искрящий, как электросварка монолог, не доводя до подчиненных всех интимных подробностей своего общения со старшим руководством.

— Лидия Андреевна, я же вас просил! — повернувшись к Зуевой, недобро прошипел майор. — Да сиди ты! — махнул он рукой на вскочившую замшу, бледное лицо которой не выражало ничего, кроме ужаса.

Но было похоже, что пик своей взволнованности Алексей Константинович уже пережил и теперь понемногу приходит в себя. На эту мысль меня натолкнуло и то, что он уже почти без усилий задержал свой взгляд на моей физиономии.

— Ты зачем его отпустил? — сверля меня глазами, Данилин явно пытался определить, чем же соблазнил его новобранца вчерашний фарцовщик. — Ты хоть понимаешь, что на тебя на самого прямо сегодня дело возбудят? — как на дефективного смотрел на меня начальник.

Открытых ртов вокруг не наблюдалось, но жгучий интерес публики не оставлял ни малейших сомнений в искренности любопытства всех присутствующих. Коллеги сидели, затаив дыхание и, мало что понимая, увлеченно внимали происходящему.

— Не за что меня сажать, товарищ майор! — с максимальной уверенностью заявил я в полный голос. — Вот, если бы не отпустил я Брусенцова, вот тогда всем бы досталось на орехи. И нам, и тому, кто его задерживал.

Слово «нам» я выделил намеренно. Надо было хоть немного, но отвлечь от своей бедовой персоны внимание Данилина. Пусть по-прежнему психует, но не из-за меня. Вроде бы удалось, кроме ненависти в его взгляде мелькнуло беспокойство иного окраса.

— Ты о чем, Корнеев? Ты, имей в виду, службу ОБХСС первый руководитель курирует. Что у нас, что в городе. Так что сегодня после обеда из УВД жди гостей, два старших опера по твою душу приедут. И вовсе не факт, что они тебя с собой не увезут! — мне показалось или тень сочувствия, пусть и едва заметная, но все же мелькнула в глазах майора.

— Не увезут, я сегодня в областную прокуратуру уеду. Меня к четырнадцати часам вызвали, — я подошел к столу Данилина и протянул ему повестку.

Тот ее взял и минуты две внимательно изучал. Даже зачем-то заглянул на ее обратную сторону. Не заметив протянутой руки своего первого зама, который тоже захотел полюбопытствовать, майор протянул повестку назад.

— Ты чего еще натворил, Корнеев? На хрена тебя Клюйко вызывает?

При слове «Клюйко» по просторному кабинету осязаемо пахнуло тревогой. Кто-то из следаков взялся с сочувствием меня рассматривать, будто прощаясь, а некоторые многозначительно начали переглядываться между собой. Да уж, знать бы, кто он, этот старший следователь Клюйко Э.Ю., вызвавший меня сегодня на серьезный разговор. А то, что этот разговор будет серьезный, я не сомневался. Потому как несерьезных разговоров в областной прокуратуре старшие следователи не ведут. Особенно с милицейскими лейтенантами.

— Пока не знаю, товарищ майор, вернусь, расскажу! — легкомысленно пообещал я шефу.

— Ну-ну… — не столь оптимистично отреагировал на мое обещание Данилин. — Ты тогда до обеда никуда не отлучайся. Лидия Андреевна, проследите! — не поворачиваясь влево, распорядился главный районный следователь.

— Слушаюсь! — как механическая игрушка подпрыгнула со своего стула Зуева.

Дальше, происходящее на оперативке меня не касалось, а потому интереса у меня не вызывало. И когда следственный пастырь, раздал каждому своему адепту причитающееся и отпустил подчиненных, я заспешил к выходу.

— Корнеев, стоять! — рявкнул начальник, когда я уже переступал порог, — Сюда иди! — тоном старослужащего срочной службы, склонного к неуставным взаимоотношениям, скомандовал он. Пришлось возвращаться.

Теперь в кабинете кроме меня было всего два начальника. Майор и еще майор. И оба смотрели на меня хоть и с интересом, но без малейшей благожелательности. Особенно и, что удивительно, большая степень нелюбви сквозила во взгляде Талгата Расуловича Ахмедханова.

— Докладывай, как так получилось, что два старших опера городского УВД задержали с поличным спекулянта, следователь нашел их действия обоснованными и возбудил дело, а ты этого спекулянта отпустил? — по-новой начал наезжать на меня Данилин.

Пришлось рассказывать со всеми подробностями все, что вчера произошло. Почти со всеми. Про свои рекомендации спекулянту Брусенцову и про то, что сейчас он, следуя этим рекомендациям разваливает дело, возбужденное против себя, я умолчал. И про недоизъятые шесть пар югославских сапог не стал откровенничать. Пусть этот козырь пока побудет в рукаве. В моем рукаве.

— Валентина Викторовна! — необидно повысил голос строгий начальник. — Соедините меня с Дичанкиным из городского ОБХСС. — распорядился он, когда в дверной проем вплыло изваяние с живыми глазами и коралловыми бусами.

Через минуту майор Данилин общался с капитаном Дичанкиным. Обрисовав вкратце невозможность моего присутствия в Октябрьском РОВД после тринадцати часов, мой начальник предложил старшему оперу подъехать для изобличения меня пораньше. На том они и сошлись.

— Иди, Корнеев! Будь на месте и не вздумай покинуть здание РОВД до приезда оперов! — приказал мне Данилин.

Клятвенно пообещав не ударяться в бега, я пошел сдаваться своей непосредственной начальнице. Наживать с первых дней в ее лице врага мне не хотелось. В кабинет я стучаться не стал, приучить к этому Лидию Андреевну легко, а вот отучать будет сложнее.

— Разрешите? — лицо я постарался сделать уважительным, но не подобострастным, — Доложить хочу, Лидия Андреевна! А то как-то нехорошо получилось! — преданно посмотрел я на Зуеву.

— Я тебе чего вчера велела?! — не повелась на искреннюю преданность в моем взгляде начальница. — Ты почему на тюрьму фарцовщика не отправил после допроса? — клокотала Лидия и пышная имитация на ее груди возмущенно трепетала складками материи.

— Лидия Андреевна, я потому и отпустил этого Брусенцова, чтобы вас не подставлять! Там состав вообще отсутствует! Дежурный следак пошел у городских на поводу и в результате всех нас подставил, — безжалостно слил я коллегу, который не задал вчера ни одного вопроса барыге, а просто скопировал писанину оперов.

— Ты чего мелешь, я вчера сама этот материал смотрела! Там все безукоризненно исполнено! И с меньшими основаниями всегда фарцу закрывают! Ты не понял, что тебе Данилин сказал? Службу БХСС курируют не замы, а сами начальники территориальных управлений и отделов. Городские еще вчера наверняка у себя доложились об успешном задержании. И от нас вчера палка по сто пятьдесят четвертой в область ушла! — все больше и больше распалялась Лидия.

— А, может, чаю попьем? — совсем уж бестактно перебил я начальницу.

Зуева осеклась и махнув рукой, пошла ставить чайник. Потом наклонилась за какими-то банками-жестянками в шкафу, порадовав меня туго обтянутой задницей. Я с надеждой прислушался к своим ощущениям, но дальнейшего отклика организма в себе не услышал и пошел в туалет мыть руки. Потом мы с Лидой пили чай и я ей подробно докладывал дело. Она внимательно слушала и почти не перебивала.

— Может, ты и прав… — задумчиво произнесла она, ковыряясь в плошке с клубничном вареньем, — А откуда у тебя такая уверенность, что он все это не выдумал? Фарцовщики народ шустрый, это тебе не грабители или хулиганы!

— Помилуйте, Лидия Андреевна, Брусенцову двадцать один год от роду! Откуда у него могут быть такие тонкие познания в законодательстве?! Вы бы сами такую отмазку придумали? И это с учетом, что вы лет пять уже как следователем служите! — при этих словах я честно выпучил глаза.

— Девять! — порозовев лицом, поправила меня заместитель начальника СО. — Десятый год я уже в следствии. Сразу после университета сюда пришла.

Эх, ей бы титьки побольше, красивая ведь баба! Хотя, может быть, что она и замужем, не все ведь замужние обручальные кольца носят. Впрочем, при такой собачьей работе, да еще без сисек вряд ли она замужем…

Так, в разговорах и раздумьях мы и провели с Лидией Андреевной почти полчаса. Она уже собирала чашки и плошки на поднос, когда в кабинет влетела Юлия.

— Там из УВД приехали! Данилин вас обоих зовет, быстрее идите! — глядя на нас с беспросветным сочувствием, суетилась моя соседка по кабинету.

Я, напившийся чая с клубничным вареньем и усугубив все это дело куском курника, довольно потянулся с хрустом. А Лидия Андреевна, к курнику так и не притронувшаяся, вновь ссутулилась и поникла. В благодарность за угощение мне захотелось как-то поддержать начальницу.

— Лида! Ну откуда такой пессимизм?! Ведь у нас все по закону, а, значит, правда за нами. Пошли! — я по-отечески, точнее, по-братски приобнял начальницу, а стоявшая рядом Юля, двусмысленно хмыкнула.

Лидия Андреевна удивленно посмотрела на меня, снова порозовев ликом, как школьница, а потом решительно поставила на стол немытую посуду.

— Пошли! — отчаянно тряхнув локонами, она шагнула к выходу из кабинета.

— Мы к товарищу майору! Он вызывал! — глядя на капитальную женщину в приемной, я растерял некоторую часть своей решительности.

Уж больно монументально и неприступно выглядела Валентина Викторовна, стоя вполоборота к нам с Зуевой. Которая, к слову, в отличие от меня ни разу не впечатлилась статями данилинского рубежа обороны. Она открыла дверь в кабинет и увлекая меня за собой, шагнула вперед.

— Разрешите, Алексей Константинович? — по званию Данилина Лидия называть не захотела, очевидно давая понять пришлым, что в отличие от них, мы здесь все свои.

Внутри находились наш начальник со своим первым заместителем и два мужика в штатском. По росту, комплекции и возрасту они отличались. Но выражение лиц и глаза выдавали в них миссионеров одного культа. Культа уверенной силы и неуемного стяжательства.

— Это вот он и есть тот самый Корнеев? — бесцеремонно указывая в меня указательным пальцем и даже не повернув к Данилину головы, небрежно вопросил мужик, что поупитанней.

Данилин хмуро молчал. А вот Ахмедханов смолчать не смог. Или не захотел.

— Он и есть! Первый день вчера на службу вышел и всех нас так подставил! — первый зам сокрушенно развел руки, давая понять городским, что следствие Октябрьского РОВД ни при чем в совершенном мной безобразии. Ну или почти ни при чем.

— Ты хоть понимаешь, придурок, что теперь с тобой будет? — весело ощерился упитанный.

Его спутник, не проронив ни слова давил меня взглядом. Где-то я его встречал. Надо полагать, это у них такая отработанная метода прессования клиентов. Ну-ну, для Брусенцова, наверное, этого было достаточно, а вот я, пожалуй, еще поупираюсь. А ни фига не буду я упираться, еще неизвестно, что мне там в прокуратуре сегодня предстоит. Тут я по крайней мере знаю диспозицию и угроза мне ясна.

— Слышь ты, толстомордый, ты где тут придурка увидел? Перед тобой, «опер упал намоченный», целый следователь стоит. В отличие от тебя, шныря, я лицо процессуально независимое! И, если ты еще раз на меня свою поганую пасть разинешь, я найду чем тебя огорчить!

Чтобы не сбиваться с настроя, я старался не смотреть в сторону своих старших. Охеревший бэх хлопал глазами, а сзади громко пыхтела Лидия Андреевна.

— Алексей Константинович, я вам по неопытности всего говорить не стал, когда по делу докладывал. Хотел коллег пожалеть, — я небрежно махнул головой на двоих из города, — А теперь вижу, что совершил непростительную ошибку. Эти уроды, мало того, что уголовное дело сфальсифицировали, так они еще и гражданина Брусенцова ограбили! Хотя, я думаю, что здесь в отношении них мошенничество возбудят.

Тут я продублировал хамский жест толстомордого, ткнув в его сторону пальцем. В этот момент второй бэх пристукнул ладонью по столу и, не стесняясь присутствия Лидии Андреевны, употребил непечатное слово. Потом начал что-то нашептывать своему подельнику. Из растерянной, толстая физиономия второго упыря прямо на глазах становилась еще более растерянной.

— Корнеев! — первым из моего руководства пришел в себя майор Данилин, — Ты, лейтенант, чего себе позволяешь?! — он даже вскочил со своего стула.

— Все нормально, майор! Мы не в претензии! — впервые за все время подал голос тот, который лицом поизящней, — Прав ваш лейтенант, поторопились мы вчера с задержанием, — посланник из УВД даже попытался изобразить улыбку. — Следователь на то и следователь, чтобы во всем разобраться. А со своим руководством мы сами все уладим!

Бэх с сытым лицом неотрывно смотрел в свои сцепленные пальцы и в разговоре отсутствовал. Напрочь! А эротичное сопение сзади уже выходило за нормы приличий.

— Алексей Константинович, нам пора, вы позволите нам с лейтенантом переговорить? Буквально пять минут? Нет-нет, спасибо, мы лучше в коридор выйдем! — поторопился увэдэшник, заметив, что оба майора привстают.

— Уделишь пару минут, лейтенант? — криво улыбнулся мне коллега из города.

Благодаря оказии, в областной прокуратуре я нарисовался на час раньше, чем было нужно. Из следствия везли карточки и дела на проверку в облУВД и мне подфартило упасть на хвост некой Тонечке из группы учета. Высаживая меня у надзорного органа, Антонина сочувственно пожелала мне «Ни пуха!» и посоветовала скоротать время в здешней столовой. По ее словам, кормили в ней дешевле и вкусней, чем даже в обкомовской. Пройдя вахту и попутно расспросив постового, где тут питают, я направился к лестнице в подвальное пространство надзорно-карающего органа.

После первого же марша лестницы вниз, я мысленно дезавуировал расхожие домыслы обывателей, что все красивые барышни есть существа лукавые и, что верить им нельзя. Своей правдивостью Тоня опровергла все эти инсинуации. Из прокурорской преисподней воспаряли дурманящие сознание запахи. Терпкое и жгучее амбре солянки и харчо замысловато переплетались с ванильной сладостью творожной запеканки. После месячной казенно-пельменной диеты, сдобренной на десерт бутылкой водки, контраст был ошеломительным. Я прибавил шагу. На часах было без четырех минут двенадцать и я надеялся опередить основную массу оголодавших прокурорских.

На раздаче уже стояли несколько человек. И все они, без исключения, были в форменном обмундировании. Даже женщины. Новый областной прокурор, по всему судя, теперь изрядный фетишист. В любом случае, среди страждущих только я один был в цивильном. Поднос, который я взял из стопки, был не только без царапин и пятен, он еще и скрипнул под пальцами. И это меня тоже порадовало. Рублей пять у меня было и я решил себя не ограничивать ни в жирах, ни в белках, ни в углеводах. Тем более, цены здесь были такие, что я начал подозревать, что конкретно в этом отдельно взятом подвале, коммунизм уже наступил. Дабы не расстраивать присутствующих и не сбивать им аппетит своей гражданской наружностью, место я себе выбрал в самом дальнем углу. За основательной прямоугольной колонной был столик на двоих, его я и занял.

Я уже поливал из стакана сметаной творожник, когда сзади послышались голоса и шум сдвигаемых стульев. Кто-то оккупировал такой же столик на двоих, только по ту сторону колонны. Потом зазвучали голоса. Женские.

— Свет, мне кажется, что ты слишком драматизируешь! — раздался из-за спины приятный, но приглушенный грудной голос, — Мужики, они от природы нерешительные тугодумы. Вполне возможно, что он пока просто не уверен в твоей реакции и просто боится или стесняется.

— Ага! Стесняется он! Как пердеть при мне, так он уже три месяца, как не стесняется, а замуж позвать, стесняется! Полгода живем вместе. Один аборт от него я уже сделала, больше не хочу! — изливалась наболевшим одна из собеседниц, — Если бы он с моим Витькой общий язык не нашел, давно бы уже его выгнала! Не дай бог, опять задержка… — сзади послышалось умеренное позвякивание приборами.

— Ну, ты женщина взрослая, знаешь, как предохраняться, — рассудительный грудной голос опять включился в разговор, — Зайди сама в аптеку, если ему лень.

— Не любит он с резинкой! Говорит, что это, как цветы в противогазе нюхать! — раздраженно ответила нервная разведенка с сопутствующим неликвидным активом по имени Витька.

Надо было как-то выбираться из невольной засады. Тетки сейчас насытятся и встанут, а встав, могут запросто увидеть меня. И получится, что я их подслушивал. То, что подслушивал, оно и так понятно, но лучше бы все повернуть так, чтобы неудобно было не только мне.

Уже намеренно не стесняясь, я шумно составил пустую посуду обратно на поднос и встав, выбрался из своей засидки. Понадобилось всего два шага, чтобы увидеть собеседниц. Две приятных во всех отношениях женщины, крепко за тридцать, с застывшими открытыми ртами, смотрели на меня. Я даже почувствовал себя Дедом Морозом в помывочном отделении женской бани.

— Прошу простить меня, дамы! Я стал невольным свидетелем вашей беседы и, чтобы как-то компенсировать свою вынужденную бестактность, готов дать совет специалиста! — тетки уже замкнули ротовые полости и постепенно приходили в себя.

— Ваш друг далеко не во всем неправ, милая незнакомка! Контрацептивы системы «кондом», в просторечии именуемые гандонами, действительно не самый лучший вариант в интимном общении. Особенно, если это отечественные изделия № 2 армавирского завода, — обе советницы юстиции, обыкновенная и младшая, внимали, не перебивая.

— За счет своей толщины, они, конечно же существенно увеличивают размер мужского достоинства, но при этом сильно снижают его ощущения, а стало быть и романтические чувства к партнерше, — косясь по сторонам, продолжал я свой экспромт. — Я готов вам дать совет, как предохраняться, не прибегая к пошлой резине. Если вас это интересует, конечно, — я мельком взглянул на часы и удовлетворенно отметил, что к Клюйко Э.Ю. я вполне успеваю.

— Интересует! — голосом разведенки ответила барышня с майорскими звездами в петлицах.

Вторая дама, та, что с подполковничьим достоинством, просто с любопытством меня рассматривала. Делала она это молча, задумчиво ковыряясь вилкой точно в таком же творожнике, который я съел совсем недавно.

Я был сыт и благостен. Чтобы продолжать уже начатую еретическую хрень в формате достоверных рекомендаций, мне было необходимо определенное вдохновение. Что ж, в данный момент я им располагал.

— Чтобы избежать незапланированной беременности и даже уберечься от заболеваний, передающихся половым путем, достаточно перед актом любви поместить вовнутрь немного крема для бритья. Объема в пару горошин будет вполне достаточно. Я, кстати, пользуюсь «Флореной». И вам ее рекомендую! Тюбика вполне хватает на пару месяцев, — припомнил я расход пенного вещества, поскольку, действительно брился с «Флореной», — Если, конечно не вести разгульного образа жизни! — тут мне пришлось строго посмотреть на слушательниц, — А сейчас, милые дамы, прошу меня извинить, у меня еще есть дела в этом заведении!

Я вежливо кивнул внимающим женщинам и с достоинством удалился. Сначала к столу для грязной посуды, а потом пошел на второй этаж, разыскивать двести четвертый кабинет.

После обильного, а, самое главное, очень вкусного обеда, хорошего настроения у меня существенно прибавилось. Сегодня оно и так было непривычно неплохим за все последнее время. Поправилось оно после приватного общения с городскими бэхами.

После побудки следачка сделала еще несколько заходов в попытке меня зашугать. Она топала ножкой и призывала раскаяться в фальсификациях, а также в травле Ягутяна и его сподвижников. Убеждая, что такого массива показаний против нас с Вовой ей хватит за глаза, чтобы привлечь нас к ответственности. Не уточнив, правда, к какой. Но я хорошо понимал, что к уголовной привлечь нас у нее не получится, а все другие формы ответственности мне были по барабану. И Нагаеву, наверное, тоже. Отчаявшись разглядеть в моих глазах хоть какой-то проблеск совести и вины за содеянное в отношении Ягутяна энд компани, Эльвира Юрьевна выписала мне новую повестку на завтра. Пообещав волнующее свидание с поротыми джигитами в рамках очных ставок с ними.

Из надзорного органа я вышел в половине четвертого. Прикинув, что сейчас важнее, я поехал не к Нагаеву в Советский, а теперь уже к себе, в Октябрьский. С Вовой я решил обсудить наболевшее по телефону, потому что нарываться на продолжение конфликта с новым начальством я счел излишним. Ибо только второй день, как служу под их указующей волей, а уже ими активно не понят. И усугублять это непонимание было бы нецелесообразным.

Доложившись Зуевой о прибытии, я пошел к себе дальше знакомиться с должностными инструкциями. И даже добросовестно разложил их на столе. Но не сложилось. Причиной тому было неуемное любопытство мадемуазель Иноземцевой. Старшая лейтенантша, для проформы налив нам обоим чаю, тоже принялась раскручивать меня на признание. В грехах тяжких, по причине которых мной озаботилась аж сама Клюйко.

— А чего Клюйко? Чем она так знаменательна, что ее все с придыханием поминают? — поинтересовался я у Юлии, принимая от нее бокал с чаем.

— Придуриваешься? — подозрительно прищурилась Иноземцева, придвигая ко мне две шоколадные конфеты, покупая, видимо, тем самым мою откровенность.

— А чего мне придуриваться, просто уточняю, — не соблазнился я сладким и отодвинул их назад. — Я про нее только вчера узнал. И вообще думал, что Клюйко, это мужик.

— Уж лучше бы она мужиком была! — с непонятной мне логикой высказалась Юлия, — Ментов она люто ненавидит и странно, что ты этого не знаешь! — с сочувствием, как на убогого, взглянула на меня соседка по кабинету. — Все знают, а ты не знаешь… Странно!

— А мне незачем знать, я честный мент! Взяток не беру и законов не нарушаю, — вроде бы убедительно произнес я и таки выпростал одну конфету из фантика.

— Не нарушал бы, Клюйко в тебя бы не вцепилась! — вздохнула сердобольная Юля и посмотрела на меня как на онкобольного в четвертой стадии сифилиса, — В прошлом году она следователя из городского УВД закрыла, а до этого ОВОшников из Кировского. И все потом в суде приговоры с лишением свободы получили!

Не сказать, чтобы сообщенные Юлей обстоятельства, характеризующие личность мадам Эльвиры, меня порадовали, но и ужаса я не почувствовал. Я вполне допускал, что и следак, и ОВОшники, присаженные Клюйко, того заслуживали. Пообщавшись с ней вчера, какой-то особой кровожадности с ее стороны по отношению к себе я не заметил. Впрочем, не факт, что она умело ее не скрывала.

— И чего такого ты натворил, что тебя самой Клюйко отписали? — задала самый главный мучавший ее вопрос, Иноземцева. А, может, и не только ее.

— Соседку по кабинету изнасиловал, — сокрушенно признался я и придвинул к себе постылые бумажки с инструкциями, — А ты думаешь, почему меня из Советского поперли?! — приглушил я голос и слизнул с губ остатки шоколада.

— Врешь! — сорвалась на хриплый шепот коллега и непроизвольно подалась назад, — Врешь!! Тебя бы отстранили и арестовали!

Я пожал плечами и уперся взглядом в текст инструкции. А Юлия, подхватив чашки, проворно покинула кабинет. Что-то разладилось у меня в общении с женщинами. Они не понимают моих шуток, а я в их присутствии засыпаю. Какая-то жопа жопная…

— Ты зря так шутишь! — нарезая медовый слоеный пирог, заявила Зуева.

Выскочившая под предлогом помывки чайной посуды Иноземцева, вернулась не одна. С собой она привела нашу общую начальницу. Наверное, ее присутствием она надеялась хоть как-то защититься от сексуального надругательства с моей стороны. Лидия Андреевна, поначалу смотревшая на меня очень строго, после моих пояснений быстро успокоилась. А потом повела нас к себе пить чай. Когда же они дела здесь расследуют, если по каждому поводу тянутся к чайнику?

— Ну не говорить же всем подряд правду, что Клюйко пытки семи потерпевших мне пришить пытается! — правдиво вспылил я в ответ на попреки и выбирая с тарелки кусок побольше.

— Как пытки?! — теперь уже отшатнулись от меня обе участницы чайной церемонии, — Семеро потерпевших? — Зуевой даже хватило духу уточнить арифметику моих прегрешений перед законом и Клюйко.

— Семеро! Одним эпизодом! Чтоб два раза не ходить, — пирог был вкусным и чтобы как-то отвлечь от него внимание коллег, я решил не скупиться на правду. — Там был восьмой, но я его всего лишь оболгал, он сейчас в СИЗО сидит, — я уже жевал второй кусок и примеривался к третьему.

— Врет он всё, Лида, права ты! — подала голос старший лейтенант Иноземцева, — Болтун! А ведь я взаправду испугалась, подумала, что ж мне так не везет-то! То один урод, то другой..

Съесть третий кусок и справиться на предмет первого урода мне не привелось, так как в дверь заглянула Пастухова и сообщила, что пора на вечерний ковер к шефу. Девушки стали по очереди красить губы у настенного зеркала, а я просто стряхнул с себя крошки.

Вечерняя оперативка проходила без особой нервозности. И даже когда, пройдя по кругу, внимание Данилина обратилось на меня, слишком раздраженным он не выглядел.

— Что у тебя по сто пятьдесят четвертой? — спросил он, что-то помечая в своем кондуите, — Товароведческую экспертизу назначил? — начальник поднял на меня строгий взгляд, — Отдельное поручение в Элисту отправил?

— Когда бы я успел, товарищ майор? Спросите у Лидии Андреевны, я полчаса, как из прокуратуры вернулся! — развел я руками, отлично понимая, что таким оправданием я сочувствия у Данилина снискать не смогу.

— Твои походы в прокуратуру, Корнеев, это твой рак головы и на расследовании дел, находящихся в твоем производстве они отражаться никак не должны, — влез в мое общение с руководителем его первый зам.

Спорить с майором Ахмедхановым мне совсем не хотелось и я не стал реагировать на его жизнеутверждающий постулат. Я даже не повернулся к нему, чтобы не злить его.

— Завтра утром направлю отдельное поручение и завтра же, только вечером, вынесу постановление о проведении экспертизы! — заверил я Данилина.

— А сегодня чего? Лишний час на службе задержаться не хочешь? Забыл, что в МВД ненормированный день и, что за это отпуск тридцать суток? — снова вклинился руководящий джигит, начиная уже раздражать меня своей неуместной назойливостью.

— Сегодня, товарищ майор, — повернулся я к первому заму, — Я был занят, а кроме того, мне пришлось разрешать небольшое недоразумение с инспекторами ОБХСС, задержавшими подозреваемого. И вы их сегодня видели в этом кабинете! — как можно более вежливо ответил я скандалисту.

— Ладно! — прекратил зреющую перепалку Данилин, — Ты в прокуратуре все свои дела порешал? Чего там от тебя Клюйко надо было?

— Допросила в качестве свидетеля и на завтра опять повестку дала, — протянул я квиток шефу, — Очные ставки будут. Восемь фигурантов и со всеми надо устранять противоречия. Клюйко так считает, — на всякий случай перевел я стрелки на Эльвиру Юрьевну.

— Они там ментов всегда сначала в качестве свидетелей допрашивают, а потом обвинение предъявляют, — все никак не мог успокоиться Ахмедханов. — Тебя не закроют завтра, а, Корнеев? — гыгыкнул веселый басурманин.

— Талгат Расулович, типун вам на язык! Чего вы такое говорите?! — вскочила с места моя начальница Лидия Андреевна и ее фальш-грудь, уже иной конструкции, нежели вчера, возмущенно заколыхалась.

— Талгат! Ты, это… ты, действительно, будь поаккуратнее со словами! — неодобрительно одернул своего зама Данилин.

В ответ на замечание шефа Ахмедханов согласно поднял обе ладони и склонил голову. Возмущенный окрик Зуевой он оставил без внимания.

— Завтра вечером сюда дело захвати! Понял, Корнеев? — строго посмотрел на меня главный следственный начальник.

Есть, товарищ майор! — бодро ответствовал я, с тревогой думая о том, явится завтра утром ко мне фарцовщик Брусенцов из калмыцких степей или нет.

Баллистические траектории мыслей в голове мадам Клюйко стали проясняться для меня после третьей очной ставки. В недавно переданном ей уголовном деле, эта тетка по какой-то причине была на стороне кауказского этноса. При всей ее опытности, продуманности и нарочитой непредвзятости, данное обстоятельство проявилось пару раз вполне отчетливо. Мы оба с ней знали, что все восемь казбеков говорят правду. Не про то, как они торговали наркотой и не про то, как спекулировали водкой и запчастями. А про то, как непроцессуальными, да что там, крайне незаконными методами я доказал их виновность. Но, если мое знание правды основывалось на личном участии в событиях, то на чем зижделось ее, я пока не понимал.

Тем не менее, стоял я на своем крепко и на провокации не поддавался. Даже, когда гражданин Ягутян, утратив над собой контроль, начал визжать и брызгать слюной в мою сторону. Я видел, как Эльвира Юрьевна недовольно морщится, явно не одобряя поведения подследственного. И в тоже время меня не оставляло ощущение, что она на меня охотится. Это были не первые в моей жизни очные ставки и по тому, как она их проводила, было понятно, кто здесь дичь. Однако разум подсказывал, что не может эта баба так целенаправленно топить меня только лишь из-за одной их совместной с мерзавцем Ягутяном принадлежности к прокурорскому ведомству.

Первое время я еще недоумевал, гадая, что же движет мадам Клюйко в стремлении уличить меня в применении к этнической банде не совсем законных методов. Потом плюнул и сосредоточился на своей обороне. Жаль, что здесь отсутствует новая Конституция с ее пятьдесят первой статьей. Сейчас бы сидел молча и тупо пялился на коленки Эльвиры. А она ходила бы вокруг стеклянного купола и щелкала зубами, исходя слюной. Ну да ладно, и без пятьдесят первой ей хер, что обломится. Денег, что ли ей посулили? Или уже взяла? Логика поползновений Ягутяна мне была понятна. Он настроен сначала дискредитировать меня, а потом и состоятельность улик, добытых мною против их шайки свести на нет.

В Икарус-гармошку я вошел довольный собой. Пока что шайке педерастов пробить мою оборону не удалось. Однако близкая перспектива следующего раунда, с еще четырьмя очняками, положительных эмоций не генерировали.

— Серый, здорово! — кто-то толкнул меня в бок сзади.

Отвернувшись от окна, я увидел обрадованную физиономию парня своих лет. Одет он был хоть и прилично, но по-советски серо. Не работяга, но и, точно, не сын партийно-торговых работников. А уж моему мажорному прикиду, в который меня успела обрядить Софья, он проигрывал вчистую.

Тимченко. Пашка Тимченко. Память исправно выдавала кусками и мазками информацию об автобусном попутчике. Университет и близкие приятельские отношения на протяжении всех трех курсов. На лекциях сидели рядом и пивом тоже увлекались вместе. Разве, что только по девкам ходили вразнобой…

— Говорят, что ты после армии тоже в милиции служишь?! — радостно то ли спросил, то ли похвалил меня друг моего нынешнего тела.

— Кто говорит? Москва? — с нейтральной дебильностью пошутил я, чтобы хоть что-то сказать своему приятелю, не вдаваясь в опасные частности.

— Почему Москва? — с правдоподобной искренностью удивился Тимченко, не поняв моего утонченного юмора, — Светка Самарина говорит. А ей, вроде-бы Ленка Полянцева сказала, — без затей сдал все свои источники Павлик.

— Сам-то как? Ты в какой службе лямку тянешь? — не пропустив мимо ушей его «тоже», спросил я своего бывшего однокашника.

— Следователь! — гордо признался Тимченко, — Сразу после распределения. Слушай, а тебя еще наши девки не выловили? — озадачил меня таким странным вопросом Павлик, — Они к тебе в Советский собрались ехать!

— Зачем? — в ту же секунду вырвалось у меня, — Кто это, «они все» и зачем им ко мне ехать? И, тем более, в Советский? — мне уже стало некоторым образом тревожно на душе.

— Ну как! Ты же в Советском служишь? А послезавтра двадцать третье! Забыл, что ли? — недоуменно вытаращился на меня Пашка, — Хотя и не удивительно, ты же уже два года пропустил. А мы каждый год все собираемся. Ну, почти все, — уточнил он, — Все, кто в городе остался, а теперь вот и ты появился!

Делегация девиц в Советский РОВД по мою душу меня не радовала. Что они там наговорят и чем им там про меня ответят, предположить было сложно. Ни к чему мне такие междусобойчики моих знакомых. Точнее, моих с не моими.

— Слушай, Паша, не надо им меня вылавливать! Ты им прямо сегодня сообщи, что и в Советский им не надо переться. Во-первых, я уже не в Советском служу, а во-вторых, вот он я и все, что надо, ты мне прямо сейчас скажешь! — аргументированно начал настраивать я Павлика.

— Точно! — радостно согласился Тимченко, — Только зря проездят! Тогда гони червонец, мы по десятке на торт и на кирюху скидываемся, а девки еду готовят.

Откупившись червонцем, я еще не решил, пойду ли я на эту пьянку. Никаких душевных порывов к встрече с чужими одногруппниками я не чувствовал. Наоборот, была опаска на чем-то проколоться среди людей, которых я практически не знаю, но которые считают меня своим. Ладно, червонец я отдал, а до послезавтра еще есть время. Перед тем, как мне выйти, мы успели обменяться телефонами.

Не заходя к себе в кабинет, я торкнулся к своей начальнице доложиться о прибытии. Лидия Андреевна была не одна, у нее сидела Пастухова. Я было обрадовался, что контакт с руководством состоялся и сказав, что пошел назначать экспертизу, хотел уже развернуться.

— Обожди, присядь пока! — велела мне начальница, — Мы уже заканчиваем с Натальей Ивановной. Ты чайник пока включи, — пожав плечами, я подчинился.

Я уже не только включил чайник, но и дождался, пока он вскипел. И даже успел сыпануть в заварочник чаю, и залить его кипятком. Наконец, Пастухова удалилась и мы с Лидой сели чаевничать. Не до экспертизы, тут другие приоритеты..

— Что у тебя в прокуратуре? — напряженно поинтересовалась Зуева.

— Пока все нормально, четыре очных ставки провели, завтра еще три, — я благодарно кивнул в ответ на придвинутое ко мне блюдце с ватрушкой.

— Я тебе еще вчера хотела сказать, но подумала, что с тобой Данилин сам переговорит, — начала с неопределенности и загадок Лидия, — Он ведь с тобой по поводу Клюйко так и не пообщался? — она взглянула мне в глаза.

— Отдельно не общался, — пожал я плечами и откусил еще кусок, — А, что, должен был?

— Должен был. Потому как знает, что Эльвира с Ахмедхановым любовь крутит! — последнюю фразу Зуева выпалила, будто прыгнула в холодную воду, — Он из-за нее из семьи собирается уходить, — Зуева вспомнила о чашке в руке и сделала первый глоток.

Твою мать! И тут своя Санта-Барбара! С другой стороны, блудят Клюйко и Ахмедханов, ну и на здоровье! Лишь бы у них все по согласию было, я-то тут каким боком?! Примерно в таком ключе я и озвучил свои мысли начальнице.

— Сергей, ты дурак? Ахмедханов с твоим Ягутяном в приятелях с незапамятных времен! — подкинулась со стула Лида, — Они вместе ВЮЗИ заочно заканчивали! Шесть лет по два раза в год на сессии ездили. И сейчас все праздники вместе отмечают! Отмечали, — поправилась она на последней фразе.

Теперь в моей голове все сложилось. Чернильница Эльвира, в которую макает свой конец Ахмедханов, пытается задавить меня из-за кореша своего хахаля. Все старо и примитивно, как мир. Проще не бывает. Эк, повезло мне! Сразу стала понятна и неприязнь, которую, ничуть не стесняясь прилюдно демонстрирует мне первый зам начальника. Вот же окопались твари! Что ж, предупрежден, значит, вооружен! Будем морщить ум и думать..

— Спасибо, Лидия Андреевна! — я отложил вторую надкусанную ватрушку и приложил руку к груди, — Золотая вы женщина! Красивая, добрая и ватрушки, вон какие вкусные у вас получаются! Повезет ведь кому-то! — проникновенно изобразил я зависть потенциальному счастливцу.

Зуева сначала растерянно покраснела и только потом улыбнулась. А улыбнувшись, завернула мне третью ватрушку в бланк протокола.

— Ладно, ты иди. И не забудь брусенцовское дело к Данилину захватить на оперативку. — она начала прибираться со стола, а я, прихватив добытую при помощи примитивной лести еду, пошел к себе, производить следствие.

У двери кабинета меня ждал, по-холопьи теребя шапку студент-обувщик Брусенцов.

— Долго жить будешь, друг сердешный! — в ответ на его «Здравствуйте!», произнес я и толкнул дверь в свой кабинет.

— Там закрыто, я уже стучался, — доверительно сообщил мне сторонник свободных рыночных отношений в эпоху экономического тоталитаризма.

— Для нас с тобой это не проблема! — заверил я Брусенцова и достав из кармана ключ, впустил его в свои чертоги, — Чего приперся?

— Мне сегодня четыре пары сапог принесли! — шепотом сообщил спекулянт.

— Как четыре?! — я аж едва не уронил куртку, промахнувшись вешалкой мимо крючка. — Шесть же должны были!

— Нет! — вскинулся студент, — Вместо двух пар они мне деньги отдали! По той цене, что я с рук продавал, — успокоил меня Брусенцов.

Так-то, мне было все-равно, но бунт загнанных под лавку колбасников мог таить под собой угрозу. Но, если полностью вернули награбленное в мозолистые руки спекулянта, значит в Багдаде все спокойно. С этой стороны. Пока еще.

— Ну и чем ты недоволен? Я же тебя еще не вызывал, чего приперся? — повторил я сакраментальный вопрос, понимая, что голову мне ломать сейчас надо по другому поводу.

— Сергей Егорович, заберите себе эти сапоги! И деньги заберите! — щеки фарцы опять начали наливаться румянцем, — Так будет справедливо!

Все-таки вредная у спекулянтов работа! Нервная! Почти как у служителей внутренних органов, подумал я и уже привычно подвинул студенту графин со стаканом. Брусенцов благодарно кивнул и тоже привычно полез за таблетками.

— Ты бы завязывал с фарцовкой, Александр! Не с твоим здоровьем такие страсти претерпевать! Молока ведь за вредность тебе не выдают? — я наблюдал, как подследственный вытряхивает из пузырька живительные колеса.

— Не выдают, Сергей Егорович! — горестно покачал головой румяный юноша и запил печаль стоялой водой. — Вы не поверите, но я не столько из-за денег. Хотя и деньги, это, конечно, тоже хорошо! Мне сама торговля нравится, — неуверенно посмотрел на меня Брусенцов.

Очевидно он не ожидал от меня понимания, а напротив, ожидал насмешки. Наверное, так оно и было бы, если на моем месте был не я. Поживший в сытые времена, когда у помойки запросто можно было увидеть малоношеные импортные сапоги. Те самые, которыми он сейчас торгует по цене месячной зарплаты инженера. А, может, еще и фактурнее. Я хорошо помнил, как в присные советские времена при зарплате в сто пятьдесят рублей, вполне нормальные и здравые люди покупали вожделенный «Вранглер» за двести пятьдесят. А потом стирали его только с изнанки, и только щеточкой. И очень аккуратно. Гладили тоже только с изнанки. Годами и с гордостью избранных носили пиндосовскую робу.

— Вы скажите, Сергей Егорович, куда вам принести и не волнуйтесь, я вас не подведу! — было заметно, что, пытаясь впарить мне вознаграждение за свою свободу, студент сам трясется, как овечий хвост. — Вы не подумайте, это я сам решил!

Не дурак студент, просчитал, что могу заподозрить в подставе. Но вряд ли он настолько коварен. Молод и совсем недавно пережил жуткий стресс.

— Нет, Александр, не надо мне гонорара! Вот когда попрут из милиции и стану я адвокатом, вот тогда я с вашего брата семь шкур драть стану! Потому, как овес нынче дорог. А пока ступай с миром и помни, что я тебе про Парамонова говорил! — отмахнулся я рукой от благодарного искусителя.

Брусенцов посмотрел на меня сочувственным взглядом, который, кроме, как евреям, мало кому удается, вздохнул и пошел на выход, покачивая головой. Похоже, этот юноша по своей врожденной предприимчивой мудрости опередил не только время, но и практичность старого мента в теле суетного и вздорного младенца.

— Стой! — в отбитой голове все же мелькнула прагматичная и на удивление здравая мысль, — Ты, Александр, пожалуй, прав, только выйди на минутку в коридор!

На другом конце долго не брали трубку. А потом еще дольше не могли меня понять, зачем мне нужны всего лишь две цифры. Или три. Но я все же следователь и своего добился. Вся необходимая информация поместилась на клочке бумаги со спичечный коробок.

— Такой размер среди твоего вещевого довольствия есть? — протянул я бумажку подпольному негоцианту страны советов.

— Есть. Тридцать шестой, он ходовой! Есть! — что-то поняв, заулыбался взяткодатель.

— Вот и отлично! Отнесешь сегодня вечером вот по этому адресу, — я написал координаты Лишневских на втором клочке бумаги.

— Стой! — я опять тормознул повеселевшего Брусенцова, кинувшегося к дверям, — Садись, пиши расписку, что деньги за сапоги получил! — я полез в карман за остатками зарплаты. — Только имей в виду, по твоей барыжной цене платить я не буду! Сам по какой брал?

— Девяносто, — мотнул головой планово-экономический студент, приподняв голову от расписки.

— Здесь полтинник, — протянул я ему пять красненьких, — Остальные в следующую зарплату!

Студент вздохнул, еще раз укоризненно покачал головой и оставив на столе расписку, покинул кабинет.

А я был доволен собой. И тем, что вовремя вспомнил не раз виденные в коридоре ректора Лишневского унылые чоботы его сестрицы. Негоже профессору и доктору исторических наук позорить соцреализм и легкую промышленность самого передового строя тряпочными ботами «прощай молодость».

До вечерней оперативки времени оставалось только на постановление о назначении экспертизы. Надо было обязательно выполнить все указания Данилина, поскольку разбавлять грядущую свару попреками в нерасторопности и разгильдяйстве я не хотел.

Оперативка проистекала более нервно, чем вчера. Данилин и Ахмедханов час назад вернулись из области и еще искрились от полученной там энергии. Нерадивыми были признаны почти все присутствующие и сердитое руководство, находясь в изрядном тонусе имело провинившихся в два смычка. Интенсивно и без какой-либо смазки. Невзирая ни на пол, ни на возраст, ни на вероисповедание.

Будучи наготове, дожидаться понукания я не стал. Едва начальственный взор пал на меня, я встал с места и подойдя к столу шефа, положил перед ним дело. С закладками на нужных страницах. Полистав тощий материал и не найдя, к чему прицепиться, Данилин двинул дело в мою сторону.

— В прокуратуре был? — его усталый голос заставил меня опять повернуться к нему лицом.

— Так точно, товарищ майор! — с бодрой улыбкой ответствовал я ему.

— И, что? Какие у Клюйко к тебе претензии? — указательными пальцами начал массировать отекшие веки Данилин.

— Да вы что, Алексей Константинович! Какие претензии могут быть ко мне у Эльвиры?! Добрейшая женщина! И грудь… Она очень мной довольна осталась!

Закатив глаза, я, как южный торговец с овощного рынка вслед жопастой покупательнице, смачно причмокнул губами. — Впрочем, вы правы, товарищ майор, в одном меня Эльвира все же упрекнула! Говорит, что я храплю во сне.

Высказав Данилину чистую правду и ничего, кроме нее, я, не убирая с физиономии сального восхищения прокурорской феминой, направился к своему стулу. Никак не должны они теперь на пару дружить против меня, успел подумать я о прелюбодеях Клюйко и Ахмедханове. Пусть сначала между собой разберутся.

— Талгат, стой!!! — раздался сзади вопль еще секунду назад казавшегося измотанным до крайности Данилина, — Приказываю, остановись!!

Но до того, как полностью обернуться, я услышал звериный рев и грохот сокрушаемой мебели. Отпрянув в сторону, я уже видел, как прямо через стол, отшвырнув ногой свой стул, ко мне летит первый заместитель моего руководителя.

Меня спасла Лидия Андреевна. Я не знаю, как она успела среагировать и откуда у нее взялись силы. Столько сил. Но она обеими руками ухватила буйного майора за щиколотку левой ноги. Той самой, которой он наступил на ее блокнот. Поскольку сам Ахмедханов вместе с правой ногой уже был в прыжке ко мне, то секундных усилий Лиды оказалось достаточно. Достаточно для того, чтобы он перевернулся в полете и слегка изменил его направление. Но этого «слегка» с запасом хватило, чтобы врезаться в стену. Аккурат между нашей Пастуховой и его старшим следователем Агеевой.

По глазам следственного аппарата и самого Алексея Константиновича было очень заметно, что прежде таких каскадов в этом кабинете не исполняли. Врезавшийся башкой в стену Ахмедханов, в тревожных восторгах подчиненных сам никак не участвовал. Он просто что-то мычал, сидя на жопе. И дико вращал безумными глазами. Н-да..

По сравнению с позавчерашним, богатым на события днем, вчерашний радовал своей размеренной рутинностью. Третьего дня, сразу после того, как на грохот, в проеме двери кабинета показалась капитальная женщина с невозмутимым лицом и выразительным филеем, Данилин всех выгнал. Перечить и задерживаться в жерле вулкана не решился никто. Через минуту в помещении остались трое. Сам Данилин, Валентина Викторовна и все еще недоумевающий Талгат Расулович. Поняв на практике, что рожденному ползать, лучше не летать, он, уцепившись задницей за пол, а руками за голову, так и остался сидеть в точке приземления. Во всяком случае, когда я в числе последних эвакуировался из руководящего кабинета, обстановка там оставалась именно такой.

Чем дальше следователи отходили по коридору, тем громче и активнее они реагировали на случившееся. Мне было идти дальше всех и слушая возбужденных коллег, я выяснил, что прежде майор Ахмедханов вел себя гораздо солиднее и подобных выходок себе не позволял. Но, с другой стороны, размышлял я, долгая дружба с мерзавцем Ягутяном, рано или поздно вполне могла сподвигнуть майора не только на прелюбодеяние с Эльвирой Юрьевной. Но и на любые акробатические безумства. Что, собственно, и случилось. Ягутян хорошему не научит. Воспользовавшись опустошенной растерянностью Лидии Андреевны, я быстро и незаметно свалил из РОВД.

Утром следующего дня на оперативке все коллеги делали вид, что это не они вчера были очевидцами фееричного акробатического этюда. На пустой стул Талгата Расуловича избегали смотреть все. Включая самого Данилина. Труднее всего приходилось Зуевой, поскольку ее место располагалось как раз напротив ахмедхановского. Но и она как-то справлялась. Совещание проходило в русле конструктивного и непривычно спокойного общения Алексея Константиновича с вверенным ему коллективом. И от такой непривычности создавалось ощущение, что каждую секунду все сильнее сжимается какая-то невидимая пружина. С тем бы и разошлись, но я был вынужден нарушить эту звенящую от напряжения пастораль.

— Разрешите, товарищ майор? — почтительно встал я со своего стула.

И сразу заметил, как при первом же звуке моего голоса, голова наискось сидящей передо мной Лидии Андреевны попыталась по-черепашьи вжаться в плечи. Данилин тоже вздрогнул и нехотя поднял на меня глаза. А коллеги заскрипели стульями.

— Мне сегодня опять в прокуратуру, — я подошел к столу начальника и поскольку он не захотел протянуть руку в мою сторону, положил повестку перед ним на стол.

— Иди, — без какой-либо интонации разрешил мне Данилин и отвернулся к окну, даже не взглянув на черную метку мадам Клюйко.

Постояв для порядка минуту и подождав какой-нибудь дополнительной руководящей реакции, но так и не дождавшись, я забрал свою повестку и в полной тишине покинул кабинет.

Рассудив по пути в прокуратуру, что уж коли я хожу туда на допросы и очные ставки, как на работу, то и напитывать свой растущий организм мне следует также должным образом. Поэтому, перед тем, как прибыть в двести четвертый кабинет, сначала я решил посетить подвальное помещение. В этом здании чужим я себя уже не чувствовал, а потому сегодня не стал стыдиться своего партикулярного платья и со своим подносом расположился не на галерке. Благоразумно не сбрасывая со счетов инквизиторскую репутацию и сучью сущность Эльвиры Юрьевны, я все же чувствовал себя намного увереннее, чем в свой первый визит к ней. По крайней мере, теперь я знаю мотивы, которые ею движут. И, мало того, эти мотивы я немного уже заземлил.

Опоздал я всего на десять минут, но старший следователь Клюйко нервничала, будто я не явился вовсе.

— Ты что себе позволяешь, Корнеев? Может мне тебя закрыть для собственного удобства, чтобы ты у меня все время под рукой был? — зло гримасничая, попыталась взбодрить меня особо важная следачка.

— Не, Эльвира Юрьевна, сие никак невозможно! — без приглашения уселся я на привычное уже место слева от нее, — Тогда уж сначала нужно обвинение мне предъявить, а до того не выйдет! Вы ж прокуратура, а потому должны закон блюсти! — я заглянул в ее красивые глаза и добавил со значением, — Даже если по каким-то личным мотивам вам очень хочется меня закрыть..

Мой испытующий взгляд Клюйко выдержала и глаз не отвела. Следователь по особо важным делам, да еще в своем кабинете, это вам не юная комсомолка на первом осмотре у гинеколога. Ни смутить мерзавку, ни толком заглянуть ей в душу, мне так и не удалось.

Сегодня было суждено препираться с братовьями Кулиевыми. Эльвира решила начать устранять наши противоречия с моего батла со старшим из них. Уже рожденный бессовестным, Назим врал, как сивый мерин. Распространяя по кабинету запах камеры, он заливался соловьем. Про то, как я его беспощадно избивал, нанося без всякой жалости удары по его лицу и телу. Из-за чего он и вынужден был оговорить себя, двух родных братьев, односельчанина и даже такого уважаемого человека, как Гайк Радикович Ягутян. Про то, что я его порол и, что порол ремнем по голой жопе, он молчал. Молчал, как мерзлый судак об еще более мерзлый лед.

Следует заметить, что предыдущие ораторы из аровской половины их шайки, были намного откровеннее и скрывать позора своих корешей не стали. В том и был замысел. Телесных повреждений на обличье и тулове у Назима не зафиксировано, а свою многострадальную задницу он не выдаст ни при каких обстоятельствах. Точно так же будут себя вести Ильхам и Гамид. Ох, наплачется же с ними Эльвира свет Юрьевна! Она еще не знает, что мои очняки со всей этой шайкой латентных педерастов ей совсем скоро цветочками-лютиками покажутся! Когда Клюйко начнет проводить очные ставки уже между поротыми азерами и непоротыми арами, она взвоет. И наверняка в полной мере насладится колоритом их встречных эпитетов друг другу.

Прокололась она в самом конце. Все-таки женщины, они существа более тонкой душевной организации, нежели примитивные и заскорузлые мужики. Вопрос о возлюбленном она задала как бы вскользь и именно в тот момент, когда все мое внимание было занято подписанием ее бумажек. И спросила она не напрямую, а косвенно. Нет, эта чернильница точно дурой не была.

— Говорят, у вас там в следствии кто-то вчера упал и ему даже скорую вызывали? — непринужденно поинтересовалась Эльвира, поочередно подсовывая мне собственноручно исписанные бланки.

— Да, было такое, — тоже без особых эмоций ответил я, тщательно ознакамливаясь с ее писаниной, — Два сотрудника бабу не поделили, — взялся я за следующий лист.

— Какую еще бабу?! — вскинулась мадам Клюйко, — Ты путаешь чего-то! Я слышала, что вчера у вас заместитель Данилина случайно травмировался! — она уже не скрывала своего интереса.

— Да ничего я не путаю, сам все видел и сам все слышал! — я тоже добавил громкости в голос, — Конечно, не мужское это дело чужие сплетни повторять, но наши женщины Талгата Расуловича жуткой кобелирующей личностью считают! Говорят, что ни одной юбки не пропускает. Вот и вчера, прямо на оперативке из-за бабы подрался, — я сокрушенно покачал головой и осуждающе добавил, — У нас в Советском такого оголтелого распутства никогда не было!

Эльвира Юрьевна поджала губы в нитку и резко поднялась со стула. Потом быстро прошлась до двери и обратно. Налила в чайную чашку какой-то минеральной воды из «чебурашки» и двумя глотками выпила.

— Ну чего ты копаешься, как неграмотный! Везде расписался? — прошипела она мне, — Все, иди, мне работать надо!

Я послушно встал и направился к выходу. А по пути попытался вспомнить, как часто у меня складывались добрые отношения с прокурорскими. И скорее всего, вспомнил далеко не все, потому что загнутых пальцев хватило на одной руке.

Выпроводив наглого лейтенанта, старший следователь Клюйко несколько минут маршировала от сейфа к двери и обратно. Потом еще раз налила себе воды. Выпила. Делать ничего не хотелось, рабочие мысли в голове не задерживались. Набрав по внутреннему аппарату три цифры, Эльвира быстро переговорила с подругой. Потом она достала из тумбочки банку с растворимым кофе и пошла в соседний кабинет.

Они пили уже по второй чашке. Света привычно кляла судьбу, а Эльвира все никак не могла осмыслить и принять недавно услышанное. Чтобы как-то отвлечься, она попыталась включиться в монолог приятельницы.

— Ну как, испытала новый метод предохранения? — спросила она, поставив на стол чашку.

— Проверила! — скривилась подруга, — Уж лучше бы я еще раз на аборт сходила! Ты не представляешь, какой вчера ужас был! — Светлана даже отложила в сторону конфету, которую она только что намеревалась надкусить.

— Что такое?! — оживилась Эльвира в надежде на то, что своим повествованием подружка хоть как-то отвлечет ее от тягостных мыслей, — Рассказывай давай!

— Да что рассказывать! Вчера, по пути домой зашла и купила эту «Флорену». — Света взялась бодяжить себе уже третью чашку, — Спать легли, ну я и того… присунула себе этого крема, как тот гаденыш научил.

— И?! — уже всерьез проявляя любопытство, подстегнула ее Клюйко, — Что дальше-то было?

— Да все хорошо сначала было. И смазка хорошая и Толик доволен, что без резинки. Сама тоже не боюсь залететь и даже удовольствие получаю… — подруга снова умолкла и потянулась за следующей конфетой.

— Света, блин! Не отвлекайся! Рассказывай, что не так? Что потом было? — Эльвира даже забыла про предателя Талгата.

— А потом началось! Пена клубами поперла! Я-то быстро все поняла, но сразу сказать постеснялась. А Толик увлекся, — подруга вновь замолкла, видимо по новой переживая свой недавний постельный катаклизм, — Короче, когда пены по грудь стало, Анатолий даже кончать не стал. Вскочил и побежал свет включать, — Светлана не жуя проглотила конфету и нервно рассмеялась.

— А когда свет включил и увидел сколько пены и откуда вся она лезет, кричать начал. Как женщины кричат, когда схватки. Мне даже сначала показалось, что он умом тронулся. Он потом так и спал до утра отдельно. На полу.

— Я бы на его месте точно умом тронулась! — согласилась впечатленная рассказом подруги Эльвира Юрьевна, — Свет, значит, ты считаешь, что этот пацан вчера так над нами поиздевался?

Собеседница не стала сразу отвечать, она задумчиво позвякивала ложкой по блюдцу. Как-то неуверенно пожав плечами, Светлана вздохнула.

— Может и поиздевался, — еще раз вздохнула она, — Но он ведь вчера говорил, что туда всего с две горошины этого крема совать нужно, — она снова неуверенно замолчала.

— Ну! — придвинулась к ней Эльвира, — А ты сколько напихала?

— Больше, — созналась жертва эксперимента, — Раза в три больше. Или в четыре. Уж больно на аборт мне опять не хотелось!

Подруги какое-то время молча прихлебывали из своих чашек, думая каждая о своем.

— Эль, а может правда говорят, что все бабы дуры? — вполне серьезно взглянула в глаза подруги младший советник юстиции Светлана.

— Может, и дуры, — равнодушно пожала та плечами, — Но только не потому, что дуры, а потому, что бабы! — совсем уж с какой-то изощренной логикой завершила она свою мысль.

— А все мужики тогда, точно, козлы! — решительно припечатала Света, окончательно выйдя из своей задумчивости.

— И вот с этим твоим утверждением, подруга, я согласна без каких-либо оговорок! Козлы! Абсолютно все! Без исключения! — вспомнила Эльвира кобелирующую личность по имени Талгат и по фамилии Ахмедханов. Которому она совсем недавно так верила, так верила… — Свет, а пошли ко мне, у меня там в сейфе хороший коньяк есть!

На праздничную встречу однокашников я пошел. Рассудив, что вживаться в новую действительность все равно надо. Понимая кроме того, что не приди Магомет к горе по доброй воле, она сама, рано или поздно, к нему припрется. И не факт, что в самый удобный момент. Приодевшись и сдуру накрутив на шею ранее ненадеванный мохеровый шарф, я, как и договаривались, поехал в общагу к Тимченко. Еще по пути к остановке я проклял нынешнюю моду и ее дефицитный атрибут в виде щекочущего шею и подбородок мохера.

Загрузившись алкашкой и двумя поставленными друг на друга коробками с тортами, мы вышли на улицу. На остановку я идти отказался категорически. Слушать возражения экономного Павлика я не стал, а сразу принялся ловить такси. С таксомотором нам не повезло, зато попался частник на «жигулях». До Седьмой просеки было не так уж и далеко, в обычный день нас отвезли бы туда рубля за два. Но сегодня был праздник и мы с бомбилой сошлись на трояке.

Павлик не соврал, когда мы свернули с проспекта в сторону Волги и проехали через массив, то нужная нам дача оказалась метров через триста после конечной автобусной остановки. Седьмой просекой прозывалось место между Волгой и практически центром города. Здесь располагались пара пансионатов, дачи и частные дома. Дачи здесь были не совсем простые и в большинстве своем они принадлежали достойным людям. Тем, которые сумели достояться за ними в нужном месте и к нужным людям. Или просто получили за заслуги перед отечеством.

Домик стоял среди сосен. Пазьма[1] и грядок на участке не наблюдалось. Да и домиком капитальное строение с мансардой я назвал исключительно из зависти. Это был дом. Хотя и считался дачей. На окнах я заметил ОВОшные датчики сигнализации.

Судя по тому, с каким воодушевлением нас встретили, никто факультативно спиртным не озаботился, весь стратегический запас привезли мы с Пашей. Радостно здороваясь с присутствующими и обнимаясь с теми, кто лез обниматься, я старательно запоминал имена и прозвища. Из полутора десятков присутствующих, девиц здесь было больше половины. Или группа состояла преимущественно из прекрасной половины человечества, или парни разъехались по городам и весям необъятной родины.

От Павлика я знал, что гостим мы сегодня у моей бывшей пассии Аньки Злочевской. Он же мне и рассказал, что в армию и на заочное я загремел из-за нее. И про прочие ее измывательства надо мной тоже поведал. Мне даже вспомнилась драка почти трехлетней давности с Мишкой Гольдштейном и его друзьями. Челюсть у Михаила, наверное, давно уже срослась. А вот прежние чувства к этой благоухающей польскими духами мамзели, ко мне не вернулись. Даже не попытались вернуться. Хотя внешностью Злочевская была в моем вкусе.

Получилось так, что мое место оказалось между хозяйкой и строгой очкастой барышней. Той самой, с которой Лена Самарина, собиралась идти в Советский РОВД меня вылавливать. Полянцева Светлана. Все пять лет университета она была старостой. Даже, если бы мне не сказал об этом Тимченко, то после первого же взгляда на нее, я бы догадался сам. Серьезностью веяло не только от ее комсомольского значка и прически «аля Фурцева». Даже улыбкой она по-прежнему умела прервать пошловато-двусмысленные разговоры за столом.

Поскольку парням не терпелось побыстрее выпить, а барышням перейти к танцам, торжественной частью к всеобщей радости решили пренебречь. Быстренько поздравив защитников Родины, которых было здесь не много, а, если точнее, то всего один, девушки начали хвалиться своими кулинарными способностями. За мной ухаживать никто не кинулся. Наверное, потому, что как единственный за этим столом отбывший воинскую повинность, я считался уже использованным в плане предохранения от супостата. Или мне просто не повезло с соседками.

— Скучал? — наклонилась ко мне Злочевская, наматывая на палец прядь своих длинных волос.

— Очень! — придвинул я к себе корытце со «Столичным» салатом, — Бывало, как только выпадет свободная минутка, так сразу и взгрустну! — не стал я разочаровывать свою бывшую зазнобу. — А, случалось, что и плакал.

— А ты изменился! — неодобрительно сообщила мне свое мнение Анюта, — и отпила из своего фужера, — Между прочим, ты сам во всем виноват! — обличила она меня.

Спорить с той, на чьем столе было столько вкусной еды, я счел величайшей глупостью и снова согласился.

— Сам об этом все время думаю! Знать бы раньше, как оно все повернется! — я горестно вздохнул и попросил Полянцеву подложить мне соленых груздей, на которые уже начали посягать пьющие водку главные бенефициары праздника.

Сам я пил только компот, банку с которым я поставил так, чтобы дотянуться до нее могли только я, Полянцева и Анюта.

— Налей мне водки! — решительно пододвинула она мне рюмку, — И сам чего не пьешь? Болеешь, что ли? Раньше ты трезвенником не был!

— Эх, Нюра! Да я им еще три дня назад не был! Ох, как не был… — с содроганием вспомнил я ежедневную бутылку на ночь.

— Какая я тебе Нюра! Ты, что, Корнеев, совсем там в своей армии свихнулся? — вызверилась Злочевская, — Забыл, как раньше меня называл? — смягчившись, тихо спросила она меня.

А я и впрямь, не помнил. На мое счастье кто-то включил магнитофон. Зазвучали Иглз и их «Отель Калифорния». Девушки начали требовать от парней, чтобы те их пропустили на лобное место. А поскольку музыка была медленная, то вставших они утягивали за собой. Чтобы отдалить свой провал, я, как нормальный мужик, оборотился на левую сторону.

— А не пойти ли нам с тобой, Света, к людям? — кивнул я на танцующих.

Та удивленно на меня взглянула. Вот глаза и были ее главным достоинством. Большие, серые и очень умные. А все остальное было на четверку с минусом. Однако не блуда ради я ее сейчас пригласил. Следующий свой взгляд Полянцева бросила на Нюрку и пожав плечами, мол не она все это затеяла и встала.

Чтобы пресечь со стороны Злочевской дальнейшие проникновенные речи и воспоминания об утраченном счастьи, я поплотнее прижал к себе старосту. Та близости не хотела и отодвинулась. Но в отличии от меня, она в Советской Армии не служила и Первой ступени ВСК у нее не было. После недолгой борьбы под Иглз, я одержал победу. Полянцева больше не вырывалась.

— Ты чего? — сдавленно поинтересовалась мне в ухо прижатая Полянцева, — Аньку позлить решил? — она опасливо покосилась в сторону хозяйки бала.

— Эх, Светлана! Да причем тут Анька! Ужель не поняла ты, что о тебе мечтал я эти годы! — за языком я не следил, потому что тоже косился на Нюрку.

А Злочевская осталась за столом и намахнула уже третью рюмку. Без тоста и даже без собутыльника. Никак не ожидал я, что эта прима так расстроится моей выходкой.

— Сергей, ты бы поосторожнее! Анька в прокуратуре вашего района работает, смотри, устроит она тебе вторую серию! — щекотала мне ухо своим неожиданным предупреждением староста.

То, что Нюрка Злочевская работает в надзирающей за мной Октябрьской прокуратуре, мне не понравилось. Полянцева права, в таком случае, моя бывшая подруга вполне может создать мне духоту. А у меня и без того, с прокурорскими взаимных претензий, накопилось намного больше, чем хотелось бы.

Танец закончился и я вознамерился еще чего-нибудь съесть, но не случилось. Сзади кто-то зацепил меня за локоть. Оборотившись, я с удивлением увидел девушку, которая сидела по другую сторону от Аньки. И, если остальные лица понемногу приживались в моей голове, то эта девица, явно была чужой в этой компании.

— Ты куда? — округлила она и без того глаза-блюдца, — Неужели со мной потанцевать не хочешь?

Девчонка была года на три моложе присутствующих и в ней было что-то общее с внешностью Злочевской.

— Хочу, душа моя! — не стал наживать я еще одну недоброжелательницу за столом, — Но пока мы с тобой тут отплясывать будем, они там все салаты сожрут! — указал я на гораздых пожрать уклонистов.

— Пошли! — потянула меня в очередной медляк, весело рассмеявшаяся барышня, — Если тебе не хватит еды, я тебя к холодильнику отведу!

Эту прижимать не потребовалось, она сама ко мне прижалась. Пахла она не польским духом, а «Улыбкой фрески» и это мне нравилось. Девушка оказалась Полиной и еще да, она по совместительству состояла в двоюродных сестрах со злобно косящейся на нас Нюркой. Возвращаться к тому месту, откуда лучится такая неподдельная злоба мне не хотелось. Даже с учетом того, что хотелось еще поесть того, что осталось на тарелке. И я остался на следующий танец. Который добром не закончился…

Анна Леонидовна не дала мне даже толком одеться. Злая Злочевская оказалась очень сильной. Она вытолкала меня из дома с проворством опытного вышибалы. Куртку и шарф я поймал, стоя между крыльцом и калиткой. Шапку мне вынесла Полина. Причем, вынесла, будучи сама уже одетой. С ней мы и удалились, осыпаемые пьяными проклятиями моей, когда-то, Нюрки.

К остановке мы шли не спеша. Смеясь и обсуждая возможные варианты последствий, если бы остались праздновать дальше. Мы уже стояли на остановке, когда двое призывников подошли за «дай закурить». Несколько секунд еще было и я быстро соображал, кого ударить первым, когда в ухо прилетел кулак и раздался визг Полины. Третий просто обошел остановку сзади и не дал мне принять решения.

Бл#дь, я здесь меньше года, а меня уже второй раз нещадно п#здят, как самую распоследнюю собаку…

В ухе зазвенело, а голове стало холодно. Значит, шапка с головы слетела. Биться с троими, даже учитывая густой запах перегара, исходящий от них, мне не хотелось. Массив не пролетарский, но здесь частенько пасутся быдланы из Оврага подпольщиков, а уж эти шакалы большие любители носить с собой заточки и выкидухи. Однако возможности бежать быстрее лани от вышедших на большую дорогу люмпенов я не имел. Присутствие нюркиной сродственницы в происходящем действе лишало меня этого спасительного варианта. Напрочь лишало. Ее, кстати, уже подхватили двое передних и невзирая на ее сопротивление, тащат за остановку. И поди, пойми, соблазнились они ее иноземной дубленкой или же ее тугой плотью! А, может, и тем, и другим. Узнавать ответ на эти вопросы по свершившемуся результату не хотелось.

Хорошо, что мой застенчивый оппонент, подкравшийся ко мне из-за стенки остановки, решил придержать меня, обхватив сзади руками. Наверное, он думал, что кто-то из подельников сначала пройдется по моим карманам. Прихватил он меня по-колхозному, а не так, как учат на занятиях по армейскому рукопашному бою. Точно также, как и саданул мне в ухо. Сильно, но не шибко эффективно. Хотя, ухо по-прежнему звенит и звенит, надо сказать, звонко. Бить его каблуком по стопе я не стал. Зимняя обувь злодея запросто могла свести мои усилия на нет и спасти ногу мерзавца. А вот не приголубить его морду своим затылком, в такой ситуации было бы грешно. Опять же, шапку этот ублюдок с меня сбил. И я приголубил. Сначала до максимума подав свою голову вперед, а потом уже изо всей силы и очень резко назад. Не имея глаз на затылке, я не боялся промахнуться, потому как горячее дыхание и смрад перегара указывали цель достаточно информативно.

Хруст переносицы и, скорее всего, других костей носа ненамного отстал от вопля лишенца. Понимая, что он уже не боец, я не стал даже оборачиваться, а не то что добивать его. За остановкой слышались мат, визг и еще мат, только в женском исполнении. Как ни хотелось свинтить, но пришлось выдвигаться в сторону нецензурщины и прекращать праздник еще двоих защитников отечества.

Увиденная за остановкой картина, сомнений никаких не оставляла. Нам с Полиной встретились специалисты широкого профиля. Помимо материальной заинтересованности, злодеи проявились и в плотских пожеланиях. В прогале между задней стеной будки и забором пансионата, два деклассированных элемента самым активным образом готовили барышню к употреблению. Шапка и дубленка моей попутчицы уже валялись в стороне, а сама она билась в руках одного из половых агрессоров. Тот одной рукой захватил ее сзади за шею под подбородок, а второй клешней блокировал руки. Его подельник, наклонившись, шарился в ширинке джинсов барышни. Та извивалась и дергала ногами, сдавленно хрипя из-за пережатого горла.

Вожделеющие быдланы настолько увлеклись силовой прелюдией и близкой перспективой половых радостей, что по первости пропустили мое появление. Сделав два шага вперед, третьим я с размаху въехал ботинком по морде склонившемуся к причинному месту девушки. Причем сделал это со всей классовой ненавистью ударенного в ухо потерпевшего, на которую только был способен. Звон в голове с правой стороны и боль мягких тканей лица не способствовали ни рассудительности о правовых последствиях такого удара, ни толстовскому смирению. Соискатель полининой промежности хрюкнул и отвалился к стене остановки.

Третий комсомолец, с воспаленной угревой сыпью на физиономии, оттолкнув несчастную в мою сторону, повел себя на мой взгляд рационально. Я даже не заметил, откуда он достал колюще-режущий предмет, блеснувший в темноте. Было видно, что нападать он желанием не горит. Осознав, что плотские утехи конкретно за этой остановкой ему уже не светят, он озаботился собственной безопасностью и был готов удовлетвориться беспрепятственным отступлением.

— Валите отсюда! — это были первые цензурные слова, которые я сегодня услышал у этой остановки, — Хер с тобой, фраер, повезло вам! Я сегодня добрый, поэтому отпускаю! — для убедительности он помахал ножиком перед собой.

Извращаться в задержании урода с ножом или заточкой у меня не было никакого желания. Это только в фильмах все выглядит красиво. Каждый мент, боксер и даже самбист точно знают, что нож, это почти всегда порез или дырка. Если только ты специально и очень всерьез не тренировался ему противостоять. Или, если ты не бьешь первым и неожиданно. Стандартная подготовка не в счет. Это даже не пятьдесят на пятьдесят. И плюсом ко всему еще двое условно глушеных. Они в этом раскладе тоже не в нашу пользу. Сколько еще те уроды будут вне процесса, одному богу известно.

Подняв дубленку и шапку, я потянул девушку из воняющего мочой прогала на простор. Перед остановкой никого не было. Как не было моей ондатровой шапки и модного мохерового шарфа. Хрен с ним, с шарфом, уж больно он щекотливый, а вот потеря шапки удручала. Курносый все-таки меня ограбил. Шагов через десять мы остановились и я помог девушке одеться, шапку Полина держала в руках. Радуясь, что она не впала в истерику, я потянул ее за руку к воротам пансионата, где ярко светили фонари.

— Идти можешь? — вглядевшись в застывшее лицо девушки, спросил я и увидев ответный кивок, схватил ее за руку и потянул за собой.

До ворот мы не добежали, навстречу нам из-за угла выехал желтый УАЗ. ПеПСы! Все правильно, конечное кольцо автобусов и пансионат. У них здесь маршрут, а сегодня усиление по случаю праздника. Давно я так не радовался встрече с коллегами. Сначала замахал руками я, а потом и Полина. Я даже успел порадоваться, что девушка приходит в себя и начинает совершать какие-то осмысленные действия. Луноход с тремя буквами ПМГ на борту остановился рядом с нами и из его командирской двери выскочил милицейский старшина.

— Я следователь Корнеев! Там у остановки двое преступников. Разбой и попытка изнасилования! — скороговоркой произнес я, тыча старшине в лицо ксивой.

На удостоверение старшина взглянул мельком, а вот нас осмотрел более внимательно. Однако при всем этом он уложился в считанные секунды.

— Садись! — распахнул он заднюю дверку УАЗа, — А, чего ты без шапки, следователь? — задал он совсем не ко времени странный вопрос, — Чать не май месяц!

— Так я же говорю, разбой! Меня разбили! Шапку и шарф забрали. А вон ее изнасиловать пытались! — стараясь не орать, ставил в курс я старшего патруля. — И сильно не газуй, потише надо, они там за остановкой. Двое. Одного я вырубил, а второй с ножом, — последнее я уже адресовал старшине.

К остановке мы подкатились без особого шума. Старшина и милиционер-водитель достали свои пистолеты. Вылез с ними и я, наказав дрожавшей Полине оставаться в машине. Обойдя остановку с двух сторон, никого мы за ней не нашли. Злодеев не было. Зато было много крови. Наверное, и этому половому разбойнику я тоже сломал нос. Больше такому количеству крови взяться не откуда. Подсвечивая фонариком старший патруля огляделся и пошел обратно к машине. Двинулся за ним и я.

Забравшись вовнутрь, он взял трубку рации и начал вызывать «Вислу», то есть, насколько я помнил, дежурную часть Ленинского РОВД. «Висла» ответила сразу и старшина, представившись «два-два-ноль» быстро и толково доложился оперативному.

— «Висла», я сейчас трубку терпиле дам, он наш, следак из Октябрьского. Он вам лучше обрисует приметы этих урок и похищенное! — старшина мне все больше нравился своей сообразительностью и профессионализмом.

Я уложился в минуту, не больше. И еще секунд через десять по рации уже зазвучала ориентировка для всех пеших и автопатрулей ППС и ОВО. Качественная ориентировка, передававший ее, ничего из принятого от меня не переврал и не упустил.

— А мы, Алексей, давай прокатимся дальше к Волге, — скомандовал старшина водиле, — Заборы здесь высокие, через них они не полезут и навстречу они нам тоже не попались. Значит, либо живут где-то совсем рядом и уже дома водку пьют, либо к Волге ушли.

— Не стали бы они, старшина, рядом с домом так проявляться, — не стерпел я, — Не местные они, прав ты, давай прокатимся. Только фары лучше бы выключить.

Водитель согласно кивнул и щелкнул тумблером. По узкому проулку мы ехали в полной темноте. В убавленную громкость переговоров вклинился радостный голос.

— «Висла», «Висла», ответь «две двойки шестому»!

— На связи «Висла»! Что хотел, «два два шесть»? — ответил уже знакомый голос оперативного дежурного Ленинского.

— На стыке Седьмой просеки и проспекта по вашей ориентировке задержал подозреваемого! Морда разбита, одежда в крови. При нем обнаружена мужская шапка желтого меха и красный мохеровый шарф. Документы отсутствуют. Утверждает, что шарф и шапку нашел на дороге. На запястье левой руки наколка «клен», Константин, Лариса, Елена, Николай. На пальцах наколки двух перстней. Как понял, «Висла»?

— Понял тебя «две двойки шестой»! Тащите клиента на базу!

«Клен», это очень хорошо! Клиент сиженый еще по малолетке. «Клянусь легавых е#ать на нарах». На взросляке такую шнягу не набивают. Праздник настоящих мужчин снова вернулся в мое сознание. Теперь мне очень хотелось побыстрее встретиться с этим счастливчиком, нашедшим мою шапку и шарф. Хотя, надо быть реалистом, РОВД чужой и пообщаться с ним вдумчиво мне не разрешат. В том, что это моя шапка и жулик тоже мой, я не сомневался.

— Двоих впереди вижу! — приглушенно сообщил водила, который, перегнувшись через рулевую колонку почти уткнулся носом в лобовое стекло, — Метров семьдесят до них, дальше лучше пешком, услышат.

Я уже тоже видел два слившихся силуэта. Причем, один почти тащил второго. По тому, как медленно они передвигались, можно было подумать, что менее пьяный мужик ведет своего почти никакого товарища.

— Они! — невольно вполголоса произнес я, но тот, который трезвее, будто бы меня услышал и обернулся. — Гони! Включай дальняк и гони! — уже не таясь, заорал я водителю.

Тот щелкнул тумблером и газанул вперед. Сразу же, как взревел двигатель и стало светло, тот, что тащил сотоварища, прислонил его к забору, а сам рванул вниз по проулку. Прислоненный сполз на заледенелый снег.

— Сиди здесь! — велел я Полине и как только машина остановилась, выскочил из нее.

Перед этим я заметил, что у нее начался отходняк. Девушку знобило и по ее щекам текли слезы. Но временем на ее успокоение пока никто не располагал.

Когда я подбежал к сидящему, то по добротной импортной куртке с меховым воротником сразу признал того, которому я зарядил с ноги по физиономии. Тогда, за остановкой, я его лица не видел, а теперь рассмотрел. Нос у парня был слегка свернут в сторону, а вместо губ были две кровавые плюхи. Удачно я приложился, а ведь не сказать, что футболист! Это потому что хорошо примерился. Агрессор щурился на свет, косо бьющих в его харю фар и что-то мычал. Скорее всего, сотрясение, подумал я и начал осматривать его карманы, желая удостовериться в наличии или отсутствии чего-то для себя опасного. Никаких предметов, похожих на оружие я не нашел. Обнаружил по разным карманам денег около пятнадцати рублей и два полноценных документа. Комсомольский и студенческий билеты.

— Ушел сука! — со стороны Волги, хрустя льдом под сапогами, подошел старшина, — Там дальше лодочная станция и темно совсем, — как бы оправдываясь, сообщил он, засовывая пистолет в кобуру на портупее.

— Это ничего, не долго ему бегать, двое пленных есть, сдадут они его! — успокоил я старшего ПМГ и радостно посмотрел на комсомольца.

Я развернул студенческий билет. Гудошников Валентин Ильич, студент третьего курса юридического факультета. Надо же, он еще и коллега. Хоть и будущий. Впрочем, теперь уж вряд ли. Теперь у него другая стезя. Времена нынче кондовые и воровская среда еще не скурвилась от шальных денег и эротического переплетения с властью. Свои традиции синие пока еще блюдут, а, значит, Гудошников в самом скором времени без всякого медицинского и гормонального вмешательства превратится из Валентина в Валентину. Ну так туда ему и дорога, жалости я к нему не испытывал. Сильничать девок за обоссанными остановками его никто не заставлял.

— Старшина, там девушке плохо, поговори с ней, успокой, а я пока этого постерегу, — обратился я к пээмгэшнику, — И скажи своему водиле, пусть разворачивается, клиента грузить будем!

Отослав свидетеля, я придвинулся к Валентину Ильичу, закрыв его своей фигурой от патрульной машины. Пациент, сидя на льду, скулил и трясся. Дождавшись, когда машина начала разворачиваясь маневрировать и когда двигатель загудел громче, я ухватил мерзавца за свернутый нос и немного его повернул. Вопль злодея был таким, что он даже перекрыл шум мотора. Хорошо, что оба милицейских были внутри машины и вряд ли слышали стенания Гудошникова.

— Говори, падла, кто третий, иначе совсем нос вырву! — крутанул я нюхательный орган насильника в обратную сторону и тот опять взвыл.

— Говори, сука! — большим пальцем левой руки я почти изо всех сил надавил ему на глаз.

Чтобы подонок не дергался, я припер его коленом к забору. Чувствуя, что пальцы правой руки скользят по морде задержанного, я отпустил его покалеченный рубильник и вытер измазанную в крови и соплях руку об его меховой воротник.

— Больно! Отпусти! Я скажу! — гундосо верещал комсомолец Гудошников, — Ладягин! Яшка Ладягин! Он с Запанского, сосед бывший, — быстро шепелявил разбитым ртом паскудник, а я постепенно ослаблял давление на его зрительный орган.

УАЗ подполз к нам кормой. Старшина и водитель общими усилиями запихали Гудошникова в задний собачник.

Когда мы вернулись к остановке, там уже находилась прибывшая из Ленинского райотдела следственно-оперативная группа и скорая. Первой потянули в освещенный салон медпомощи девушку. Потом Полина вылезла, но следующим вместо меня медики запустили Гудошникова. Эскулапам его здоровье показалось более подорванным, чем мое. А меня начал опрашивать упитанный мужичок в милицейской шинели с капитанскими погонами. За остановкой время от времени мерцали вспышки, очевидно там работал эксперт.

Покрутив в руках мое удостоверение, капитан, не скрывая радости полез в дежурную машину к рации. Его поднявшееся настроение загадкой для меня не являлось. Я мент, а значит формально это не его подследственность, так как посягательство на мою персону должна расследовать прокуратура. Потом разберутся, что я, не будучи на службе, загремел в потерпевшие, но это потом. Оставалась, правда, попытка изнасилования, но поскольку, барышня несовершеннолетней не выглядела, то и эта радость достанется тоже прокуратуре.

В это время от ворот пансионата подошли трое. Парень, постарше меня и мужчина с женщиной. Отдыхающими, судя по одежде, они не выглядели, стало быть, в качестве понятых опер привел кого-то из персонала. Сдав их следаку, он попытался сунуться в салон скорой, но я его перехватил.

— Сергей! — протянул я ему руку, — Корнеев. Следак из Октябрьского.

— Николай Жданов, опер. Дежурю сегодня, так что территория, сам понимаешь не моя! Надо бы тряхнуть этого, пока он в себя не пришел, — кивнул Жданов на сдвижную боковую дверь скорой и снова потянулся к ней.

— Погоди! — я опять придержал опера за рукав, — Я его уже расспросил, сдал он третьего. И вот, документы его возьми, — я протянул ему обе ксивы злодея, — И похоже, что этот парень не с рабочих окраин, у него куртка стоит, как две наших с тобой зарплаты, ты имей в виду.

Продиктовав оперу данные прыщавого Яшки-разбойника, я пошел успокаивать Полину. Ее уже пытались усадить в одну из машин погреться, но она отказалась и стояла шагах в пяти, запахнув на себе свою дубленку и постукивая сапогами друг об дружку. Только сейчас я ощутил, что на улице морозно.

— Хочешь, я тебя назад, к Злочевской провожу? Прокурорский следак сейчас приедет, допросит нас и я провожу? — спросил я у девушки, радуясь, что она не истерит и не рыдает.

— Нет, не пойду я туда! Ты лучше меня к телефону проводи! — она кивнула на ворота пансионата, — Мне домой надо позвонить. Очень надо!

Капитан не решился отпустить нас одних с места преступления. В провожатые он дал нам Жданова, приказав тому сопроводить нас сразу после звонка назад. Ему не терпелось дождаться прокурорского коллегу и спихнуть всю эту головную боль на него.

В светлом холле пансионата обнаружилось, что выглядим мы с Полиной гораздо хуже, чем на слабо освещенной улице. Но, на мой взгляд, отделались мы сравнительно легко. Размазанная по лицу косметика и отсутствие трех пуговиц на дубленке у нее и моя правая половина лица с опухшим ухом. Плюс, а, если быть точным, то минус, мои шапка и шарф. Впрочем, их я скоро получу назад.

— Пошли! — вернулась к нам со Ждановым от стойки администратора девушка, — За мной сейчас приехать должны. Тебя надо в больницу отвезти!

Папа Полины приехал раньше следователя прокуратуры. Из белой «Волги» сначала показалась нога в штанине из до боли знакомой мануфактуры, потом серый каракуль, а уж затем и весь обладатель этой атрибутики. Перед тем, как разглядеть лицо родителя, я автоматически отфиксировал его погоны. Все правильно, каракуль в сочетании с отсутствием на штанах лампасов, это полковник. Вот и правильно, что не убежал, а поперся за остановку, теперь я спаситель. Впрочем, с шутками, пусть даже и в мыслях, следует пока повременить. Папенька сейчас в расстроенных чувствах и запросто может засветить в рыло тому, кто увел дочурку от родственников на темную улицу. А отзеркалить я, пожалуй, что не смогу, и без того лимит на фрондерство у меня выбран. Года на три вперед выбран. А лицо-то у полкана, чисто, как у Скалозуба, будто топором рубленное. Это какой же красоты тогда у Полины маменька, если своей генетикой сумела уравновесить такое обличье! Или полковник слишком надолго в командировки уезжал? Так вроде бы нет тут пока еще горячих точек. Н-да…

Наверное, это от ядреного морозца дурацкие мысли так неуемно резвятся в моей бедовой голове. Все-таки без шапки в феврале грустно. Градусов за пятнадцать вниз. Да и прилетело в очередной раз не слабо. Хорошо, хоть, не много. А полковник тем временем, ни на кого не обращая внимания, подхватил своего детеныша и уселся вместе с ней на заднее сиденье «Волги». Следак в панике, как упоротый смертник бросается под вражеский танк, кинулся на персоналку. Но тут-же успокоился, увидев, что водитель полковника выходит из машины.

Из подъехавшего желтого УАЗа выбрался мужик с недовольным лицом. Был он в цивильном, но даже не стоило гадать, кто это. Так и есть, ее величество прокуратура.

— Слава богу! — не удержался милицейский капитан, нацепил на лицо озабоченность и с достоинством направился к приехавшему.

— В машину иди, хватит курить! — раздался за спиной негромкий, но раздраженный баритон.

Я обернулся, у белой «Волги» стоял полковник. Водитель послушно бросил сигарету, и молча полез на свое водительское место.

Заметив, что я смотрю на него, полкан призывно махнул мне рукой. Слов на меня он тратить не захотел.

Кобениться я не стал и направился на призыв, понимая, что зовут меня не только для того, чтобы просто полюбопытствовать относительно моей личности. Все, что полковнику было нужно, он уже узнал у дочери.

— Если ты не в курсе, я заместитель начальника УВД на транспорте. Зовут меня Валерий Дмитриевич. Дорохов. Дочь говорит, ты в милиции служишь? Это так? — мужик буравил меня тяжелым взглядом и когда я согласно кивнул, продолжил, — Докладывай! Что было, как было?! — он заложил руки за спину и продолжал разглядывать меня.

Пришлось излагать. Полковник слушал молча, не перебивая. Не вдаваясь в ненужные подробности, закончил я минуты через две.

— Теперь слушай меня! — Дорохов развернул меня от машины, заметив, что дочь обеспокоенно наблюдает за нами в окно.

— Был разбой. Там ведь нож был? Дочь ничего не путает? — он заглянул мне в лицо и дождавшись положительного ответа, вернулся к своему монологу.

— Вот и отлично! Вещи эти мерзавцы у вас забрали, нож у них был, значит, разбой. А вот покушения на изнасилование не было, ты понял? — Валерий Дмитриевич взял меня за пуговицу, — Моей дочери такая слава не нужна! А за разбой этим уродам дадут по максимуму, уж я прослежу!

— Если сто семнадцатая прицепом пойдет, даже через пятнадцатую, они больше получат! — не согласился я.

— Пацан ты еще! Главное, не сколько сидеть, а как сидеть! А уж я постараюсь, чтобы сиделось им плохо! — продолжил вразумлять меня полкан. — Ладно, ты иди, а то вон, прокурорский следак там уже икру мечет. И помни, что был только разбой! Все равно Полина заявлять попытку изнасилования не будет. И эти уроды тоже не враги себе, лишнего на себя не возьмут, — Дорохов замолчал и отвернулся, показывая, что сказал все, что хотел.

Я пожал плечами и направился к злобно зыркающим на меня коллегам по следственному ремеслу. Между собой и с экспертом-криминалистом они уже, наверное, все порешали и теперь хотели послушать первоисточников. Порядок, есть порядок. Даже, если милицейский следак уже ввел в курс прокурорского, тот должен будет допросить под протокол и меня, и девушку.

Чтобы как-то сбить недовольство следователя прокуратуры, сразу, после того, как представился, я протянул ему свое служебное удостоверение. В ответ хмурый мужик назвался старшим следователем прокуратуры Ленинского района Кубасовым Юрием Петровичем. Ознакомившись с ксивой, он вернул мне ее.

— Как себя чувствуете? — без особого участия в голосе задал он мне вопрос, — В медицинской помощи нуждаетесь? — ему явно не хотелось, чтобы я тратил его время на свое распухшее ухо общением с медиками.

— Терпимо, — успокоил я прокурорского, — Потом в травмпункт схожу. Или в поликлинику, — следак впервые изобразил подобие улыбки.

— Вот и славно! — кивнул он, — Ну что там? — задал он вопрос мимо меня кому-то за мою спину.

— Три пуговицы от верхней одежды и шестьдесят четыре копейки мелочью, — обходя меня со спины, ответил майор с висящим на груди фотоаппаратом с чемоданчиком в руке.

Потом следователь без протокола быстро опросил меня, делая пометки в блокноте, предупредив, что допросит в райотделе.

— Как там девушка? — указал он авторучкой в сторону «Волги», — Врачи говорят, что допрашивать можно, успокоилась она? — похоже, следак не стремился нарываться на гнев полкана.

— Вроде бы уже успокоилась. Но вы все же сначала с ее отцом поговорите, там свое понимание произошедшего, — предупредил я прокурорского.

Тот подозрительно посмотрел на меня, но к «Волге» не пошел, а вместе с экспертом направился к остановке и стоявшим там понятым дооформлять протокол осмотра. А я вместе с экипажем ПМГ и задержанным уехал в Ленинский. Половина праздничной ночи сегодня коту под хвост. И еще не факт, что родная система доставит меня до дома.

Домой вчера я попал во втором часу ночи. Полина со своим отцом в РОВД приехала уже допрошенная и в здание не заходила. Пока прокурорский следак допрашивал меня в кабинете опера Жданова, папа-полковник, начальник Ленинского Герасин и Гудошников-старший с горкомовцем удалились. Через закрытую дверь доносились неразборчивый рык полкана Дорохова и гул голосов остальных. И это несмотря на то, что кабинет Герасина был, не то, чтобы совсем рядом. Следак Кубасов морщился при особо мощных всплесках децибел, но бодро заполнял протокол. Он лишь изредка задавал мне уточняющие вопросы, акцентируясь исключительно на разбое. Ни одного слова о попытке изнасилования он не произнес.

Из райотдела я вышел, будучи официально признанным потерпевшим и пребывающим в раздумиях относительно того, как теперь буду добираться домой. Морозец окреп или мне так показалось? Хорошо, хоть шапку и шарф вернули, за которые мне пришлось расписаться, как за чужие. Напротив входа стояла знакомая белая «Волга». Это означало только одно. Что отец Полины все еще создает духоту шайке корыстных доброхотов, покрывающих Гудошникова-младшего. Сломать его им не так уж и просто. УВД на транспорте местным органам власти не подчиняется и рычагов давления на Дорохова у Копылова нет. Разве, что только косвенные. Поскольку семья полкана живет, работает и учится на этой территории. Да и полковник насчет износа сам изначально сыграл в поддавки с законом и злодеями. Стало быть, они там бьются с ним за полную отмазку Гудошникова-младшего. Сейчас прокурорский следак их известит, что согласно моим показаниям студент в разбое не участвовал и полкану ничего не останется, как поджав хвост, удалиться. Потом, правда, придется передопросить девушку, что мерзавцев было не трое, а двое. Ну да это уже частности. И видит бог, не я первым начал погружение в этот постыдный конформизм.

Открылась задняя дверь авто и мне навстречу выскочила девушка Полина. Уже не дрожащая и не всхлипывающая. Хорошо быть молодым и даже юным существом, психика еще не отягощена печальным опытом прежних страхов и бед. И потому восстанавливается гораздо быстрее, чем у битого жизнью, пожившего человека.

— Как ты? Тебя уже совсем отпустили? — обеспокоенно подскочила она ко мне.

— Совсем отпустили, — успокоил я ее, — Теперь вот думаю, как до дома добираться буду! — состроил я на лице озабоченность, провоцируя спасенную от надругательства барышню на ответный добрый поступок.

Можно было, конечно, дождаться, когда к РОВД с очередным задержанным подъедут ППСники или ОВОшники и попросить их подбросить. Или тупо идти домой пешим порядком. И то, и другое было непредсказуемым по времени. И отлов такси в здешних реалиях тоже прогнозировать было сложно.

— Мы тебя довезем! — обрадованно откликнулась девушка, — Папа сейчас выйдет и довезем! Ты где живешь? — она поплотнее запахнулась в свой югославский кожушок, ценой в четыре моих зарплаты.

— Рядом с Ленинской библиотекой на проспекте, — вынужден был сообщить я координаты своей берлоги. Вернее, квартиры доктора истории Левенштейн.

— Ты с родителями там живешь? — беспечно поинтересовалась девушка, разглядывая мою правую сторону физиономии и распухшее ухо.

— Один живу. Квартиру снимаю, — ответил я, засовывая руки в карманы, — А родителей нет, сиротствую, — без умысла давить на жалость, удовлетворил я любопытство Полины.

Теперь барышня смотрела с жалостью не только на мое ухо, но и на всего остального меня. Такого искреннего сочувствия я не ожидал и даже умеренно застеснялся. Нечасто в последнее время мне кто-то сочувствовал без какой-либо корысти для себя.

Из распахнувшейся двери райотдела стремительно вышел полковник-отец. Шинель на нем была расстегнута и сам он был неспокоен. Увидев меня, он обрадовался. Но, как-то нехорощо обрадовался, не по-доброму.

— Что, лейтенант, продался?! — еще не дойдя до нас с дочерью, начал громогласно корить меня транспортный милиционер, — Далеко пойдешь, Корнеев! Следователь, мать его за ногу!

Дорохов уже стоял напротив меня и заложив руки за спину злобно рассматривал мое мужественное от побоев лицо. На присутствие дочери он не обращал никакого внимания.

— Это я, товарищ полковник, с вас пример беру! Негоже мне, лейтенанту, быть принципиальнее полковника! — не сдержался я, с тоской понимая, что теперь придется переться пешком.

— Папа! — возвысила голос дочурка, когда полковничья шинель уже вздыбилась от набранного в грудь возмущенного воздуха, — Папа, не смей! Сергей меня спас! Не ругайся на него, ему и без того плохо, его по голове ударили! — вклинилась между нами полковничья дочь.

Если бы только знала эта милая добрая девушка, сколько раз меня ударяли по голове! И тогда, и теперь… Я и сам удивляюсь, как она, бедная, еще таблицу умножения помнит! Про УПК и другие нормативные акты, я уже молчу!

Начальствующая грудь мента-транспортника беззвучно сдулась и только глаза его сверкали в мою сторону с прежней непримиримостью. Он наконец-то обратил внимание на присутствие девушки и взял себя в руки.

— Ладно, пошли в машину! — он приобнял дочь и попытался увлечь ее в сторону «Волги», — Простудишься и мама дома с ума сходит, еле убедил ее остаться! — мазнул меня недобрым взглядом напоследок полкан.

— Хорошо! — не тронулась с места упрямая в папу дочь, — Только сначала Сергея завезем, нам как раз по пути! — она исподлобья вперилась в родителя.

Полковник Дорохов обреченно махнул рукой и зашагал к машине. Своевольная дочурка мне подмигнула и взяв под руку, потащила туда-же. Хозяин персоналки привычно уселся на переднее командирское сиденье и мне пришлось забираться вслед за девушкой на задний диван. Там меня опять взяли под руку, отчего душа моя наполнилась беспокойством. Полина, конечно, девушка видная и даже вполне соответствует моему вкусу, но с ее папенькой мы теперь вряд ли уже поладим. Тратить душевные силы и трепать нервную систему об транспортную милицию желания у меня не было никакого. Ко всему прочему, наличие у этой приятной девушки двоюродной сестры Нюрки напрочь убивало все соблазны.

— До Ленинской библиотеки, если можно, — обратился к затылку водителя.

Тот повернул голову к шефу и дождавшись его молчаливого кивка, согласно наклонил голову. Ехать было не так уж и далеко, но за это время моя левая ладонь уже успела согреться от настойчивых рук девушки. В голове задним умом замелькали практично-критические мысли. Надо было не изображать в гостях Печорина и все танцы танцевать с постылой Злочевской, тогда все обошлось бы гораздо дешевле. А теперь и транспортный полковник на меня озлился, и дочка его непременно озлобится, как только поймет, что на взаимность я несогласный. А про отбитое ухо уж лучше и вовсе не вспоминать…

На самовольное предложение девушки подвезти меня до подъезда, я ответил скромным отказом. Что-то мне подсказывало, что палить свое место проживания перед этой семьей не стоит. Понятно, что при желании, они его установят, но все же… Стиснув напоследок мои пальцы девушка еще раз меня поблагодарила за проявленное мною рыцарство в тени обоссанной остановки. Сделала она это громче, чем следовало. Наверное, для того, чтобы папа-полковник тоже проникся и жало в мою сторону не плющил. Но тот, как настоящий полковник был неумолим и остался на своих позициях. Потому и промолчал, когда я высказал благодарность за доставку. На мое вежливое «До свидания!» он тоже не ответил.

Проснулся я рано. На правой стороне спать было больно, а только на левой не получалось, во сне поворачивался и сразу просыпался. В травмпункт пошел еще до гимна и оделся так, чтобы оттуда сразу отбыть на службу. И хорошо, что это скорбное место для внезапно травмированных, было расположено на территории клинической больницы, а сама больница находится в шаговой доступности от дома. Видать время на травмы было неурожайное, а потому очередь отсутствовала и через двадцать минут я уже заходил к врачу со скомканной курткой в руках. Усталый и равнодушный доктор сразу отправил меня за дозой радиации. Только ее моей традиционно несчастливой голове и не хватало. Но спорить с врачом себе дороже. От мужика в свинцовом фартуке я вернулся с мокрым снимком. Переломов мозга головы доктор не увидел, но обнадеживать меня не стал и выписал направление к профильному врачу. Посмотрев на часы, я пошел в тот корпус, на который мне через окно показали пальцем.

Из больнички я вышел с листком о временной нетрудоспособности. И со смутной тревогой относительно грядущего всплеска неприязни со стороны своего прямого и непосредственного руководства. Однако предстояло еще посетить аптеку. В райотдел ехать не имело смысла, я решил, что о своем увечьи извещу Зуеву по телефону. Осмыслив все ближайшие перспективы, неторопливой походкой официально больного человека, пошел домой. Болеть, так болеть…

Однако долго болеть у меня не получилось. И причиной тому послужило не высказанное мне неудовольствие Лидией Андреевной в ответ на мое сообщение о травме. Когда, поборов сомненья, я поднял трубку телефона, то услышал в ней голос своего друга Вовы Нагаева.

— Здорово! Встретиться надо! — не стал растекаться по древу мой бывший напарник, — Звонил тебе на работу, сказали, что ты на больничном, ты живой? — Вова, как всегда был немногословен и прямолинеен.

— Живой! А что там у тебя? Телефон стерпит? — осторожно поинтересовался я.

После недавних событий вокруг «мясухи» и увезенной спецэтапом в столицу областной номенклатуры, уверенности в том, что связанные с нами телефоны не стоят на ПТП, у меня не было.

— Хрен его знает! — усомнился и Нагаев, — Лучше бы ты приехал! Давай на опорном встретимся, ключ ведь еще не выбросил? А я сейчас тоже туда направлюсь, только почту получу!

После известных событий, майор Локтионов таки перебрался назад в областное УУР, а старшим в группе стал лейтенант Нагаев. И рад этому старшинству он не был совсем. Оклад по новой должности у него увеличился на пятнадцать рублей, а геморрой вырос в пятнадцать раз больше прежнего. К ответственности за себя и только за свою территорию добавилась забота за двух подчиненных и за их землю.

Как официально больной человек, перед выходом из дома я налупился двойной порцией пельменей и осторожно натянув шапку на побитую в очередной раз голову, вышел из дома. До бывшего моего участка предстояло добираться минут тридцать на автобусе.

Когда я прибыл на место, там уже был Вова. И стояли наготове два граненых стакана. А на газете Нагаев резал ножом комок чак-чака. Все, как прежде…

— С тобой Боровикова встретиться хочет, — осторожно отпивая из стакана крепкий чай-кипяток, сообщил мой друг, — Очень хочет! — подумав, добавил он.

— Она сегодня весь день будет в комплексе, можем прямо сейчас к ней проехать, — не глядя на меня, добавил Вова, — Мне она так и не сказала, зачем ты ей понадобился, говорит, ты знаешь.

— На прежнюю работу она хочет вернуться, — предположил я, — Только вот при чем тут мы с тобой, я не понимаю! Во всяком случае, ничего другого мне она не говорила, — пожал я плечами.

Нагаев вытер руки каким-то бланком и начал крутить диск телефона. С Боровиковой он говорил недолго. Сказал, что я у него и готов встретиться.

— Поехали к ней, — предложил друг, когда вернул трубку на аппарат, — Она обещала обедом нас накормить! — добил он меня аргументом, оспорить который я не мог, кормили у Боровиковой очень вкусно.

И поехали мы с другом продаваться за обед в комплексное общежитие.

По тому, что директриса встретила нас на входе, стало понятно, что ее крепко припекло. Никак не успокоится бывшая большая начальница от потери своей прежней руководящей должности. И новый шеф, наверняка уже начал ее чморить, выдавливая из комплекса. Парень хочет посадить своего человека на ее место и делать деньги. Эта тетка ему мешает. А в связке со своим директором комплекса деньги делать можно. Хорошие и даже почти не нарушая закон. То есть, безнаказанно. Что-ж, послушаем, Людмилу Васильевну, женщина она не глупая и мыслить она привыкла реальными категориями. Если считает, что мы с Вовой имеем шанс ей поспособствовать, может, так оно и есть.

— Рассказывайте, Людмила Васильевна, чем мы вам можем помочь? — поощрил я косящуюся на Нагаева женщину, — Я теперь в этом районе лицо неофициальное и все, что будем делать, если будем, то только через товарища лейтенанта, — кивнул я на Вову.

— И еще, вы пожалуйста не забудьте упомянуть, зачем это нужно нам с лейтенантом! — без эмоций взглянул я в глаза женщине. — То, о чем вы нас сейчас попросите, с служебными обязанностями моего коллеги никак не соотносится, ведь я прав? — я еще тверже посмотрел на директрису.

Было видно, что Боровикова растерялась. Она поняла, что бесплатно я работать не хочу, но не была уверена потянет ли она с оплатой моих услуг.

— Сколько? — усмехнулась она и как-то по-иному взглянула на меня, видимо она не ожидала от меня приступа меркантильности.

Взрослая тетенька, очевидно разглядев в молодом лейтенанте способного и сообразительного хищника, решила поманипулировать им в своих интересах. Полагая, что восхищенной лестью и парой вкусных обедов она сумеет настроить активного юношу в погонах вытащить из огня нужный ей каштан.

— У меня есть сбережения и я готова заплатить! — она вскинула породистую и красиво причесанную голову, — Но только за результат! — жестко произнесла хозяйка комплекса.

— Побойтесь бога, Людмила Васильевна! Какие могут быть деньги между высокодуховными людьми! — укоризненно посетовал я, — Но наш интерес как раз и возможно соблюсти только тогда, когда вы займете свое прежнее место! — для убедительности я даже кивнул своей больной головой с распухшим ухом.

— Какой интерес? — подозрительно прищурилась мадам Боровикова.

— Видите ли, уважаемая Людмила Васильевна, мой друг и по совместительству ваш участковый, — я указал рукой на Вову, — С матерью, женой и дочерью ютится в двух комнатушках коммуналки. А разве это хорошо?

А все-таки умная баба, эта Боровикова! Я заметил проблеск озарения в ее глазах. А несогласия не заметил. Значит, вероятность того, что мы с ней сварим кашу есть. И она, эта вероятность, вполне себе ничего!

— Если вы вернетесь на свое место, то вы пролоббируете выделение трехкомнатной квартиры из фонда Объединения семье участкового инспектора Нагаева. Который обслуживает территорию вашего предприятия. Вы же сами очень хорошо знаете, что это предусмотрено всеми нормативными актами! Вот только выполняется такое крайне редко. Более того, в зачет трехкомнатной квартиры Нагаев передаст свои две комнаты жилфонду вашего завода!

В умных глазах Боровиковой я наблюдал абсолютное понимание озвученной схемы.

А вот в глазах Вовы я наблюдал полнейший ужас. Друг явно боялся проснуться. По количеству их душ на квадратные метры двух комнатушек в коммуналке, шансов у их семьи на улучшение жилищных условий не было никаких. Даже гипотетических. Он даже в долгую, на много лет, очередь в РОВД встать не имел права. Никакая жилбыткомиссия не пропустит.

— Хорошо, Сергей, я не против такого условия и участия Владимира Владимировича. У нас с ним добрые отношения сложились. Владимир, ведь так? — Боровикова повернулась к Вове.

Тот в ответ отрешенно кивнул и вопросительно уставился на меня уже вместе с директрисой комплекса. Эти двое ждали очередного креативно-оперативного чуда от контуженного в подъезде мента.

— Итак, уважаемая Людмила Васильевна, озвучьте вашу просьбу! — я твердо посмотрел ей в глаза, пусть говорит при Нагаеве.

И Боровикова изложила. Косясь на Нагаева и тяжко вздыхая, но изложила. Она очень хотела отомстить коварному недругу изгнавшего ее из привычного кресла. А еще она хотела вернуть эту самую должность начальника Управления соцкультбыта Производственного объединения имени Орджоникидзе.

— Людмила Васильевна, мы в общих чертах поняли, чего вы хотите, — подтвердил я свою готовность участвовать в очередном сомнительном оперативном мероприятии, — Но нужна хоть какая-то крамольная фактура на вашего кукушонка. Помните, что я вам тогда говорил? Но только такая, которую можно доказать без длительных проволочек!

Женщина задумалась. Потом встала и подошла к сейфу. Достав оттуда какие-то листочки, она вернулась за стол. Разложив их на столе перед собой, она подняла глаза на нас.

— Кое-что есть, но я не знаю, насколько это существенно. И поможет ли это.

Властная и твердая прежде женщина теперь таковой не выглядела. Перед нами сидела неуверенная тетка и жалобно смотрела мне в глаза. Очевидно надеясь, что я достану из цилиндра фокусника отпечатанный и подписанный приказ о ее назначении на прежнюю ее должность. Беда лишь в том, что этого цилиндра у меня не было. И не только сейчас, но и вообще не было.

— Выкладывайте все что есть, Людмила Васильевна, а мы с товарищем думать будем! — приободрил я Боровикову, чем мог, — Давайте, давайте! Что там у вас на вашего Савицкого?

— Кабинет он свой незаконно отремонтировал! — выпалила директриса, — Это очень серьезное финансовое нарушение! — возмущенно вспыхнула она, заметив, как мы, с медленно приходящим в себя Вовой пренебрежительно усмехнулись.

— Двухсотая статья! Самоуправство. Исправработы на полгода на своем же рабочем месте. Двадцать процентов полгода будут вычитать у него из зарплаты. И все! Или вообще штраф, а то и вовсе общественное порицание. То есть — совсем ничего! — разочарованный пролетом с получением трешки Нагаев, мстительно просветил Боровикову.

Та сникла. Она отвернулась и глаза ее заблестели. Мне стало ее жалко. И Вову тоже.

— Погоди! — окоротил я товарища, — На то мы и советские милиционеры, чтобы защитить от плохого человека хорошую женщину! Так? — взглянул я на друга и дождавшись его неуверенного кивка, оборотился к мадам Боровиковой. — А хорошему милиционеру добыть трехкомнатную квартиру! Ведь так, Людмила Васильевна? — хорошая женщина кивнула более решительно.

— Тогда рассказывайте по какой схеме он ремонтировал свой кабинет. Мы, как говорил один кагтавый сифилитик, пойдем другим путем! То бишь, не от преступления к человеку, а от человека к преступлению! Нет таких зияющих высот, которые не способен преодолеть советский участковый инспектор! Друг мой Вова, я правильно говорю? — друг Вова заулыбался и закивал головой.

Лед тронулся, как сказал бы один турецко-подданный. И опять впереди авантюра. Н-да…

Каждый день, после посещения больнички, я, как на работу, шел в свой старый опорный к Нагаеву. Всю неделю моей временной нетрудоспособности мы с ним занимались сбором и анализом информации относительно недруга Боровиковой. Людмила Васильевна тоже не сидела сложа руки. Помимо исполнения директорских обязанностей по комплексу, она старательно решала поставленные перед ней оперативные задачи. Исходя из изложенной ею схемы финансовых злоупотреблений товарища Савицкого, задачу я ей поставил всего одну. Но старалась она на совесть. Потому что для себя.

— Надо бы нам с тобой, друг мой Вова, у этого самого Виктора Яковлевича нарисоваться! — отпивая из своего персонального бокала чай и сидя теперь уже в чужом кабинете, озадачил я друга, — По какому поводу мы можем к нему зайти? Ты имей в виду, у меня еще пара дней свободных, а потом выйду на службу и меня запрягут. Не простят мне этой недели на больничном!

Нагаев отодвинул свои бумажки на край стола и тоже взялся за кружку.

— Серёг, а ты насчет квартиры не шутил? — так и не отхлебнув, робко поинтересовался он, — Ты расскажи, чего придумал? Из-за самоуправства ведь его не уберут с должности и уж точно, не осудят на лишение свободы! Статья-то совсем хлипкая, не сажают за нее!

Я понимал мятущуюся душу друга. Мысленно он уже жил в трешке, а не в коммуналке с общей кухней, ванной и сортиром. Оттого последние дни и ходил он в крайней задумчивости. И хорошо, если он своей Светке в этом плане душу еще не открыл. Если, не дай бог, у нас с товарищем Савицким ничего не получится, то супружница ему весь мозг выгрызет. А остатки чайной ложечкой выскребет.

— Нет, друг, раньше времени говорить не буду. Просто не хочу сглазить. А что касается шуток, так разве такими вещами шутят?! — я успокаивающе похлопал его по плечу, — Если фактуру соберем и все, как надо сделаем, то отработаем мы тебе квартиру! — я опять принялся за вовин чак-чак.

— А Людмила не прокинет нас? На фига ей потом заморачиваться с выделением мне хаты, если она уже и так свое место получит? — продолжал волноваться мой единственный в этой жизни друг.

— Не думаю, она баба неглупая и лучше нас с тобой понимает, что если надурит, то мы на ней сосредоточимся. А это для нее не самый сладкий сахар. Не, Вова, побоится она! — я добил слипшийся медовый комок и запил его крепким купчиком, — Тетя Альгия? — указал я взглядом на крошки, оставшиеся от лакомства.

— Да нет, Светка. Научилась! — гордясь женой, довольно посмотрел на меня Вова.

— Научилась! — уважительно подтвердил я, с глубочайшим сожалением о быстро закончившемся кулинарном изыске.

— Ну так, что, есть у тебя повод посетить товарища Савицкого? — вернул я Нагаева от лирики в жизненную прозу. — Хорошо бы завтра. Или лучше сегодня! — вовремя вспомнил я о завтрашних больничных процедурах.

Вова задумался, потом пожал плечами и отрицательно покачал головой.

— Как назло, ни одной бумажки или материала по работникам их конторы! — сокрушенно вздохнул он.

— Тогда бери журналы по учетам ранее судимых, по охотникам и по алкашам! Наркоманов не трогай, их там не держат, — указал я ему на шкаф с гросбухами, — Не может быть, чтобы там никого не было из работников Орджоникидзе!

Товарищ припер на стол стопку кондуитов и мы принялись за кропотливый бухгалтерский труд. Минут через десять у нас уже было около десятка ранее отсиженных работников завода. Трое из них работали в социалке предприятия, то есть, под руководством Виктора Яковлевича Савицкого. Вова подхватил журналы и вернул их в шкаф, а я выбирал самого удобного нам персонажа. Им, на мой взгляд, был разнорабочий Жогин Николай Иванович 1942 года рождения и судимый за нанесение менее тяжких. Срок погашения судимости у него был на подходе и это являлось хорошим поводом запросить на него характеристику по месту работы.

— Пиши запрос на характеристику! — ткнул пальцем я в строчку с данными Жогина, — только пиши конкретно на начальника Управления Савицкого, а то пульнут запрос по инстанции!

Нагаев достал чистые листы с уже проставленной внизу печатью и вставил один из них в «Ундервуд». Это был наш личный с другом девайс, который нигде не стоял на балансе. Потом, под мою диктовку Вова начал тыкать пальцами в круглые стеклянные клавиши с никелированными окаемками. Каждой своей буквой «Ундервуд» лязгал, как затвором кулацкого обреза и я успел подумать, что этот агрегат, если не в этом, то в следующем году отнесут на помойку. Слишком уж он древний и часто ломается. А ведь это раритет..

Я настоял, чтобы запрос Нагаев подписал сам, честно указав внизу свою невеликую должность. Обычно на таких бумажках мы бессовестно расписывались за начальника, перечислив все его регалии. Он все равно никогда об этом не узнает, а для нас такой маневр существенно снижал сроки на ответ. Сейчас задача была диаметрально противоположной. Надо было из ничего создавать конфликт и вытягивать на него товарища Савицкого. Так-то нам с другом неприязнь Савицкого была ни к чему, но приходилось думать о Борвиковой. Если не легализовать нужную версию с мелочной милицейской злобой на несчастного руководителя, то его дядя может просчитать Людмилу Васильевну и тогда освободившейся должности ей не видать. А, значит и Нагаев Вова квартиру не получит.

— К двум на завод поедем, — вслух решил мой бывший напарник, — У них там с часу до двух обед.

— К двум, так к двум! — согласился я, — А потом к Боровиковой в комплекс, она должна уже кое-что выяснить для нас с тобой.

Секретарша у товарища Савицкого оказалась очень фактурная. Все, что положено иметь секретарше у нее было. Все, кроме мозгов. Разговаривала она с лейтенантом Нагаевым так, будто он пришел занимать у нее деньги. Барышня была настолько уверена во всесильности своего шефа, что даже не потрудилась быть вежливой по отношению к офицеру милиции и его спутнику в гражданском. У меня сложилось впечатление, что совсем недавно она претерпела какое-то ущемление со стороны внутренних органов и теперь отыгрывалась таким образом. Ну да бог ей судья, нам не она, нам ее босс нужен.

— Не примет вас Савицкий! — категорически заявила она Вове, — О встрече с ним заранее нужно договариваться! Записывайтесь в приемные часы и ждите своей очереди! — заявила нам в край охеревшая девица.

Где взял эту дуру Виктор Яковлевич?! Она же его не сегодня, так завтра подставит с такими своими манерами. Неужели он на ее портрет и сиськи польстился до такой степени? Хотя, по части перечисленного, его понять было можно. Были еще и ноги, и крепко обтянутая юбкой задница, которой она профессионально виляла по пути к шкафу и обратно.

С удовольствием еще раз оглядев прелести секретутки, я потянул Вову к двери на олимп соцкультбыта. Секретарша что-то возмущенно заверещала, а мы уже протиснулись в кабинет.

А там нам пришлось убедиться в правоте неприветливой девицы. Савицкий действительно не был настроен нас принимать. Абсолютно! Он был занят рассматриванием цветного журнала и общение с ментами лейтенантского достоинства никак не входило в его приоритеты.

Выслушав от заскочившей вслед за нами секретарши все, что та о нас с Вовой думает, Виктор Яковлевич раздраженно отчитал Нагаева за хамское поведение и пообещал пожаловаться на него начальнику Советского РОВД Макарову. Вовин запрос он даже не стал брать в руки, А брезгливо посмотрев на него, посоветовал отдать секретарше и ждать ответа в течении установленного законом срока. После чего, явно красуясь перед своей помощницей, с пренебрежением выставил нас из своего кабинета. Я взял закипающего друга за руку и потянул на выход. Всего, что нам было нужно на этом этапе, мы от товарища Савицкого добились.

Теперь, когда его жопа задымится, он всем, включая своего великого дядю, будет рассказывать, что охамевшие менты ему мстят за сегодняшний укорот, который он им дал. На Боровикову он даже и не подумает. А нам уже будет пофиг и он сам, и его дядя-зам генерального директора. Потому что, когда товарищ Савицкий прочухает, что тучи над ним сгустились, нож гильотины уже будет лететь вниз. Прямиком к его шее.

— Вот же сука! — кипятился Вова, — да он по закону обязан выдать на мой запрос свою сраную бумажку!

— К Людмиле поехали! И орать прекращай! И вообще, повезло нам дружище, что эти идиоты еще совсем не пуганные! Крепко повезло, — я в отличие от товарища был очень доволен.

Боровикова расстаралась и когда мы появились в ее кабинете, протянула мне листок с установочными данными шестерых работяг соцкультбыта. А потом начала давать устные пояснения. После десятиминутной беседы я почти полностью удовлетворил свой информационный голод по данному делу.

— Людмила Васильевна, а что за умница-красавица сидит в приемной у вашего преемника? Неужели она от вас ему досталась? — из простого любопытства поинтересовался я.

— Господь с вами, Сережа! — Боровикова даже замахала руками, — Эта, прости господи, Зинка в нашем Управлении приблудная, она недавно появилась. Ее Савицкий из какой-то забегаловки сманил, где она официанткой раньше была. А моего секретаря он выжил! — женщина поджала губы. — А эта, мало того, что дура дурой, она и работы совсем не знает. Все документы за нее девчонки из бухгалтерии печатают.

Потом Боровикова принялась соблазнять нас обедом. Но мы с Вовой на искушение не повелись. Надо было срочно вылавливать Толика Еникеева. Нам нужен был помощник с машиной. Сегодня я планировал отработать хотя бы одного фигуранта из списка, который мне передала Боровикова. Придется Нагаеву опять выписывать левую повестку внештатнику. Как бы не погореть на этом деле, такие прецеденты уже были..

Пока тряслись в автобусе в сторону ГПЗ-4, я ломал голову, как в ближайшее время буду разруливать ситуацию с Полиной. Она каким-то образом раздобыла мой домашний номер и вчера вечером телефонировала мне. Сомневаюсь, что в этом ей помог отец. Папенька совершенно точно мне не симпатизирует. Это, если выражаться очень мягко. Мало того, он не считает нужным скрывать своего неприятия в адрес моей персоны. И это точно не Злочевская поспособствовала своей сестрице. Хотя бы потому, что ни адреса, ни телефона моего она не знает. А вот Полина теперь его знает. Очень целеустремленная девушка. Не сказать, чтобы меня это сильно беспокоило, но на определенные мысли такая активность наталкивала. Разговаривали мы с ней вчера долго и ни о чем, а в результате договорились встретиться. Девицей Полина оказалась настырной и добиваться своего она умела. Так что сегодня мы с ней отправимся в проходку по мерзлым улицам. Разумеется, к себе в гости я ее не приглашу. И, если сам не околею от холода, не поведу ее ни в кино, ни в какую-либо точку общепита. Чем она раньше замерзнет, тем быстрее мы расстанемся. Н-да…

Нам повезло, Толик сидел в бытовке своего гаража и в присутствии десятка таких же шоферов колотил по фанерному столу костяшками домино. По давно уже обговоренной схеме, мы хмуро спросили у присутствующих, кто здесь Анатолий Еникеев. Шофера сдавать Еникеева не стали, но все резко замолчали и дружно обратили свои взгляды на него. Толик с достоверной обреченностью во взгляде встал со скамейки.

— Что ж ты, Еникеев, по повесткам не являешься? — недобро укорил его лейтенант Нагаев, — Это, что же нам, за каждым свидетелем вот так бегать?!

Внештатник стоял и виновато хлопал глазами. Рот он не открывал и это радовало.

— Собирайся, с нами поедешь! — приказал Вова и Толик покорно начал выбираться из-за стола.

К дому одного из финансовых адептов товарища Савицкого мы успели вовремя. Бригадира ремонтной бригады Батурина Евгения Семеновича мы перехватили у его подъезда. Долго уговаривать этого гражданина не пришлось. С его непогашенной судимостью, новое уголовное разбирательство ничего хорошего ему не сулило. Особливо было обидно Батурину, что все пенки от махинаций с левыми нарядами снял не он, а товарищ Савицкий. Который до того, как стать начальником всего Управления, руководил ремонтным направлением соцкультбыта. С тех времен у них и сложились доверительные отношения.

Сдавая со всеми потрохами нечистого на руку начальника, Батурин болел душой лишь за свою судьбу. Он охотно дал не только развернутые и обличающие Саицкого показания, но и подписку о неразглашении. Эту абсолютно левую бумажку я слепил все на том же «Ундервуде». Облегчала работу чудовищная и поголовная правовая безграмотность народонаселения страны советов. С времен государственного террора прошло совсем немного времени и здесь еще очень хорошо помнили товарищей Сталина и Берию.

— Завтра, если не появлюсь, ты сам по этой же схеме отработай еще человека три-четыре из списка, — велел я погрязшему в стяжательстве Нагаеву, — И не тяни, хоть и зашугали мы Батурина этой подпиской, но долго у него вода в заднице не удержится! С перепугу начнет с кем-нибудь советоваться и эта наша туфта вскроется. Дня два у тебя на всё! — я пожал Вове и Толику на прощанье руки и отправился домой.

Дома я был через сорок минут. Пельмени уже надоели хуже горькой редьки и я затеялся с яичницей. С голодухи расколотил на сковородку полдесятка яиц и даже накрошил туда обрезок колбасы, который обнаружился в углу холодильника. Есть этот продукт без термической обработки я не решился, слишком долго он оставался незамеченным. В процессе измельчения вспомнил Юру Черняева, которого в самый разгар репрессий удалось пристроить на комбинат. И должность ему, стоит отметить, с моей легкой руки досталась хлебная. Мясная, то есть. И вот я, при таких-то знакомствах магазинными пельменями давлюсь! Звонок телефона застал меня уже за торопливым кромсанием буханки хлеба. Звонила Левенштейн. Почту я собирался везти ей завтра, но она попросила приехать сегодня. Разговаривала Пана Борисовна со мной спокойно, но что-то в ее голосе меня встревожило. Ладно, выйду на час раньше и по пути на свидание с Полиной заеду к Лишневским.

— Что опять у тебя не слава богу? — открывшая мне дверь Левенштейн как-то умудрилась разглядеть несоответствие моих ушей. — Куда ты влез на этот раз? — она не церемонясь наклонила мне голову и принялась рассматривать ее правую сторону.

— Вы Пана Борисовна, видимо запамятовали, что я по милицейскому департаменту служу! — начал я переводить разговор в сторону шутейного юмора, — А потому мордобой и травмы — мое нормальное перманентное состояние!

Чтобы окончательно отвлечь профессоршу от своей головы, я протянул ей газетный сверток с ее корреспонденцией. Сегодня ее было богато.

К моему удивлению, Пана Борисовна разбирать почту не стала, а без интереса отложила ее на полку. Такого раньше никогда не было. И я заволновался всерьез. Взяв тетку за плечи, я развернул ее к себе и заглянул ей в глаза.

— Что случилось? — еще больше забеспокоился я, увидев заблестевшие глаза женщины.

— У Левы рак, — тихо произнесла эта ставшая мне очень близкой тетка. Порой неуживчиво колючая, но в то же время такая человечная и добрая.

Где-то внутри захолодело и на душе снова начала леденеть тоскливая безысходность. Эта холодная свинцовая жаба совсем недавно вроде бы потихоньку начала подтаивать и вот опять…

— Может ошибка? — задал я изначально глупый вопрос, который не мог не задать, — Ведь бывает, что врачи ошибаются? — с надеждой посмотрел я на свою почти родную родственницу.

А, может, и не почти. Других близких людей, кроме нее и ее брата у меня в этой жизни не было. Они, да Вовка Нагаев. Была еще Соня..

— Нет, не ошибка, — без слез всхлипнула несчастная женщина, — Сегодня подтвердилось все, — она опять тяжело вздохнула, — Лева пока не знает, ты смотри, не проболтайся! — я молча кивнул, пытаясь сообразить, что говорить прямо сейчас и, что делать вообще.

Из прошлой жизни я знал, что онкологию лучше всего лечат в Израиле, Штатах и в Германии. В той, которая не из лагеря. Беда в том, что здесь и сейчас на дворе эпоха железного занавеса. Выехать уже можно, но оформление этого выезда может тянуться непредсказуемо долго. А раку все равно, он скидок на сроки покидания соцлагеря делать не будет. Он сожрет профессора Лишневского без жалости и отсрочек.

— В Израиль Льва Борисыча надо везти, тогда у него шанс появится! — осторожно встряхнул я осунувшуюся женщину, — Берите его медицинские документы с заключением и самолетом в Москву! Падайте в ноги своим цековцам и просите выпустить вас как можно быстрее!

Левенштейн подняла на меня испуганные глаза. В них был проблеск надежды, но он терялся в волнах растерянности и неприятия. Не помещались мои слова в голове идейного доктора марксистко-ленинских наук.

— Сережа… но ведь это невозможно! — жалобно простонала она, — Мы с Левой не можем предать свою родину!

Пана Борисовна смотрела на меня с укором и надеждой. Она искренне не могла принять сказанное мной и в то же время очень хотела, чтобы я ее переубедил. Единственное, что сейчас я знал точно и в чем был абсолютно уверен, так это в том, жалеть старуху нельзя. Если я ее пожалею, то никаких шансов у Лишневского не будет.

— Слушайте меня внимательно, Пана Борисовна! Если вы поступите по-другому, то вы убьете своего брата. Вместе с раком убьете! — я изо всех сил держался, чтобы сохранять твердость во взгляде и в голосе.

Старуха пристально смотрела мне в глаза и по ее щекам текли слезы. Такой растерянной и смертельно несчастной я ее еще не видел. Мне кажется, что даже на похоронах Сони она держалась лучше.

— Хорошо! — Левенштейн отвела взгляд и я облегченно выдохнул, еще несколько секунд и я бы сам сломался, — Но где взять деньги? Ведь никто бесплатно Леву там лечить не будет! — она грустно посмотрела на меня.

— Деньги будут, это мы решим! — окончательно успокоился я, — Вы только договоритесь, чтобы вас без досмотра выпустили.

Когда через сорок минут из троллейбуса выпорхнула полковничья дочь, голову мою наполняли далеко не самые романтические мысли.

— Привет! — легкомысленно-красивая барышня подскочила и клюнула меня в щеку. — Давно ждешь? — она жизнерадостно подхватила меня под руку.

В очередной раз вяло пожалел об отсутствии в нынешнем своем бытии сотовой связи. Отменить бы эту встречу час назад… Сознание, пришибленное тяжелой вестью, совсем не хотело праздности и развлечений. Мозг пытался работать над решением возникшей смертельной проблемы. В первые минуты я даже удивился тому, как больно меня резанула эта нехорошая новость про смертельную болячку сонькиного отца. Вот уж действительно, пока вокруг есть воздух, ценности его не замечаешь. Разум был, если и не в панике, то, как пыльным мешком пришибленный. Очень хотелось помочь Льву Борисовичу. Я понимал, что и сестра его долго на этом свете не задержится, если он уйдет. Жизнь моя на этом, конечно, не закончится, но какая же это жизнь, если ты в ней один. Как мокрая бесхозная собака в холодных осенних сумерках…

— Ты чего такой грустный? — почти сразу заметила мою невеселость Полина, — У тебя что-то случилось? — она загородила мне дорогу и тревожно всмотрелась в лицо.

— Случилось… — сам удивляясь своей простодушной откровенности, не стал я скрывать беды от этой посторонней девчонки, — Близкий человек у меня заболел. Очень серьезно заболел! — я обошел девушку и тронулся по тротуару дальше.

В душе колыхнулось раздражение к этому цветущему и не знающему проблем существу. Умом понимая, что Полина меньше всего виновата в происходящем, я продолжал злиться. Опять прыщавый юноша прорезался в сознании старого волка. Беспричинно озлившегося на безвинного человека юнца надо было ставить в рамки. Иначе, с такими нелогичными и внезапными реакциями можно будет крепко подставиться. Когда-нибудь.

— Слушай, у меня есть дядя Володя, мамин брат, он очень хороший врач! Хочешь, мы с тобой прямо сейчас к нему поедем? — снова заступила мне дорогу девчонка, — Он заведующий отделением в больнице и кандидат медицинских наук! — она взяла меня за руку и потянула к остановке.

— Бесполезно, не лечат в нашей стране такие болячки, — вздохнув, покачал я головой, — Спасибо тебе, хорошая ты! — как-то само по себе вырвалось у меня.

Ожидаемой самодовольной улыбки в ответ не последовало, девушка по-прежнему озабоченно вглядывалась в мое лицо. И правда, хорошая она! Теперь уже я сам взял ее под руку и мы медленно пошли по тротуару, стараясь не мешать своей неспешностью прохожим. Полина, растеряв всю свою веселость, шла молча, время от времени искоса посматривая на меня и стараясь идти со мной в ногу. В душе появилось чувство вины за то, что повел себя как прыщавый эгоист-подросток, из-за собственной беды отравив настроение этой доброй девчонке. Захотелось как-то отвлечь ее от переживаний за мои проблемы.

— Расскажи лучше, где ты учишься? Давно ли замужем и сколько у тебя детей? — я все же решил добиться от барышни улыбки.

Сначала девушка остановилась и уставилась на меня округленными глазами, но уже через несколько секунд не удержалась и прыснула. Потом и вовсе засмеялась. Глядя на ее искреннее, почти детское веселье, улыбнулся и я.

— Пошли куда-нибудь в теплое место, съедим по пирожку? — пошел я наперекор собственным ограничениям, которые я установил для себя в общении с Полиной, — Где тут поблизости можно что-нибудь съесть и потом не попасть в отделение к твоему дяде Володе? — обратился я ко все еще улыбающейся девушке.

— Мой дядя не в инфекционке работает, он в челюстно-лицевой хирургии, — гордо поправила меня моя спутница. — И, кстати, один из тех, кого ты побил, у него сейчас лежит.

— Эвон, как! — удивился я, будучи в курсе, что в прямо в черте города, пусть и на окраине, располагалась тюремная больничка, где и должен был находиться болезный, — Гудошников, наверное, его фамилия? — уверенно спросил я девушку, теперь уже точно зная, что будущего юриста отмазали вчистую.

— Не знаю, — пожала плечами та, в чьей ширинке и копошился этот потенциальный правовед, — Дядя Володя говорит, что он теперь навсегда с плоским лицом останется! И хорошо, что кости носа ему в мозг не проникли, тогда он бы умер! — она зябко передернула плечами.

— Жаль, что не проникли, надо было посильнее ударить, — машинально произнес я, то, что и думал, но чего не следовало произносить при девушке.

— Сергей, что такое ты говоришь! Как ты можешь?! — удивленно, а потом с надеждой, стала высматривать в моих глазах признаки неудачной шутки Полина, — Ты ведь это несерьезно?

— Серьезно! — холодно посмотрел я в глаза слишком доброй дурочки, которая искренне полагает, что жизни достойна любая тварь, рожденная в этом мире и по какому-то недоразумению, числящаяся в категории людей.

— Этих уродов было трое. Двое из них уже судимые, — раздельно и внятно выговаривая каждое слово, пояснял я ей свою садистскую бесчеловечность, — Меня ударили сзади по голове. И нам с тобой просто повезло, что ударили меня кулаком, а не железкой. Если бы ударили железкой, то я бы умер или замерз часа через два. А что бы они сделали с тобой, ты и без моих объяснений знаешь.

Даже в вечерних сумерках было заметно, как густо покраснела дочь транспортного милиционера. Закусив губу, она отвернулась. Пылкий гуманизм и человеколюбие на время покинуло сознание барышни. Но, думаю, что ненадолго. А может быть, это не так уж и плохо. Добрая Полина мне нравилась больше, чем ее злая сестрица Нюрка Злочевская.

— Ты обещал теплое место и пирожок! — дергала меня за рукав еще совсем недавно возмущенная моей жестокостью мадемуазель Дорохова. Она снова улыбалась мне. Тряхнув головой, я очнулся.

Потом начал вспоминать, где здесь поблизости находится хоть какая-то точка общепита. До ближайшего кафе «Звездное» надо было ехать на трамвае остановок пять. В шаговой доступности была только крошечная пельменная. На четыре или пять столиков, за которыми люди едят стоя. Единственным, но решающим плюсом этого заведения были чебуреки, которые там подавали. Эти чебуреки, не в пример пельменям, были почти настоящими. То есть, в меру прожаренные и с правильной пропорцией лука к мясу. Но больше всего меня каждый раз удивляло, что масло, в котором их жарили не было позавчерашним. Стоили они дороже порции пельменей, однако даже при воспоминании о них у меня каждый раз неизменно начиналось слюноотделение. Как у собаки Павлова.

— Пошли, добрая душа, угощу тебя настоящими чебуреками! — взяв холодную ладошку девушки в свою руку, я потащил ее за собой. — Ты не пугайся, это, конечно, не «Астория», но зато в той «Астории» тебе таких чебуреков не подадут!

Нам повезло, два столика в полуподвальном помещении пельменной оказались свободными. Внутри было тепло и пахло совсем не как в заведении советского общепита. Из кухни доносились запахи жареного лука и мяса. И, самое главное, они не перемешивались с ароматами хлорки или лизола.

— Снимай свое пальтишко! — велел я девушке и сам тоже начал стягивать с себя куртку. — Чебуреки здесь правильные, а я сомневаюсь, что ты их умеешь есть, — пояснил я свою команду, — А раз не умеешь, то обязательно обляпаешься! Снимай, снимай! И не бойся, я приличную девушку плохому не научу!

— А неприличную? — с дерзким прищуром уточнила Полина и, поймав мой удивленный взгляд, начала расстегивать пуговицы на пальто.

— С неприличными я не дружу по религиозным соображениям, — забыв о суровой действительности нес я еретическую по местным меркам пургу.

Приняв из рук оторопевшей комсомолки ее пальто, я повесил его за петельку на крючок под круглой столешницей поверх уже висевшего своего. Дав команду сторожить столик и висящие под ним наши одежки, я направился к прилавку за вожделенными чебуреками. В очереди передо мной стояла стайка студентов. Три парня и две девушки. Скорее всего они были из медицинского института, чья общага была неподалеку и располагалась которая в здании, где при кровавом царизме была тюрьма. Камеры, сняв с их окон решки, назвали комнатами и будущие эскулапы, ничуть не комплексуя, проводили в них лучшие годы своей жизни.

Ожидая своей очереди, я время от времени весело перемигивался с Полиной и глазел по сторонам. Интерьер заведения не впечатлял. Все было предельно скромно и без каких-либо дизайнерских изысков. Апофеозом и изюминкой зала были полка с покрашенным бронзовой краской бюстом Ленина и висящие по бокам два бархатных вымпела с золотистой бахромой. Почти под этой полкой, чуть подавшись к проголодавшемуся народу, за кассовым аппаратом сидела дама постбальзаковского возраста со следами былой красоты на упитанном лице.

И тут в голову прилетело. Не труба и не кулак. На этот раз судьба ко мне была благосклонней, чем обычно. Прилетела мысль! Принимая на поднос через окно от подавальщицы две тарелки с пышущими жаром чебуреками и стаканы с чаем, и уже окончательно понимая, что я гений, я задрал голову на забронзовевшего Ильича. Расплатившись и направляясь к нашему с Полиной столику, я уже знал, как будет вывозиться шлиховое золото не к ночи упомянутого Хасаныча, на землю обетованную. Дедовского золотишка хватит на любое лечение! А там еще брошки, колечки, камешки…

— Ты чего улыбаешься? — в очередной раз подозрительно прищурила свои зеленые глазищи моя спутница. — Видел бы ты себя со стороны! Сто рублей нашел? — недоуменно уставилась она на меня.

— Эх, душа моя Полина! Да что там сто рублей! — пытался я унять в себе эйфорию, — Я только сейчас разглядел, какая ты красавица! — привычно для прошлой жизни начал я прятать за словоблудием корыстную возбужденность и волнение. И прикусил язык…

Потому что обратил внимание, что девушка покраснела почти также, как давеча. Когда я ей в красках описывал ее несостоявшееся изнасилование тремя ублюдками. Не надо было сейчас ей говорить про ее красоту. Это я знаю, что дифирамб я выдал только для того, чтобы скрыть истинную причину своей радости. А вот она, судя по ее реакции, восприняла мой комплимент по-своему. И я даже не хочу думать, как. Полина не Нюрка, ее мне обижать совсем не хотелось. Даже несбыточными ее мечтами, которые, вот так походя, я провоцирую.

— Держи! — вернувшись к прозе, протянул я ей свой носовой платок, мысленно попрощавшись с ним, — Заложи его себе за ворот! — ткнул я пальцем ей на шею.

— Да ну тебя! — обиженно отмахнулась девушка, — Не в детском же саду!

Зная наперед, что в самом скором времени случится с ее нарядной блузкой, я, подтянул девушку к себе и пристроил ей спереди за воротник импровизированную клетчатую салфетку.

— Не спорь с царем, Полина! — состроил я грозную физиономию монаршего комсомольца-опричника.

Дальше я учил девушку, как брать двумя руками чебурек, как правильно его с угла надкусывать и как, опять же, правильно, чтобы не обжечься, высасывать из него сок.

Ученица мне попалась способная, но платок от жирных пятен отстирать уже не получится. Мы весело ели горячие чебуреки и запивали их еще более горячим сладким чаем. На душе моей было легко и почти спокойно. Половина проблемы, ну или почти половина, была только что решена. Даже на перемазанную жиром девушку, азартно поглощавшую третий чебурек, я смотрел гораздо свободнее и раскрепощеннее.

— Не детский сад, не детский сад… А скажи-ка мне, душа моя, который годок тебе нынче? — оглядывая с аппетитом жующую розовощекую девицу, сыто поинтересовался я, — Достигла ли ты совершеннолетия?

Терзать чебурек Полина стала медленнее и улыбка ее из прежней веселой стала недоумевающей.

— Восемнадцать скоро будет. А что? — она насторожилась и отложила прожаристый полумесяц на тарелку. — Через три недели день рождения, хотела тебя вот пригласить. Придешь? — она замерла.

И дернул же меня черт за язык. Идти к ней на ее день рождения я не хотел. Да, что, там не хотел! Мне нельзя было на него идти. Ейный папенька меня прямо там и удавит. Подловит одного по пути в туалет где-нибудь в коридоре и удавит. Или, если повезет, и я вернусь домой живым, то он меня изничтожит чуть позже. Рычагов и связей на это у него достанет. И даже с избытком достанет.

— Вы, Полина Валерьевна, под танк меня забросить вознамерились? — печально покачал я головой, — Даже под два танка! Кузина Нюрка начнет, а батюшка ваш уже прикончит! — я запил последний кусок чаем и начал вытирать губы и руки салфеткой из картонного мороженного стаканчика.

— С отцом я поговорю, а Аньку вообще приглашать не буду! — уверенно пообещала именинница и тоже потянулась за салфетками.

Настроение у меня уже минут двадцать, как наладилось и я проявил великодушие, решив не отказывать девушке сходу. В крайнем случае, подмениться на сутки в этот день я всегда смогу. Чтобы необидно ее продинамить. Переглядываться с недобрым полковником за столом мне не очень хотелось. Даже, если дочурка его уговорит, относиться ко мне сердечнее он не станет. Скорее даже наоборот.

Мадемуазель Полину я проводил не до остановки, а до дверей подъезда. От греха. Попрощались мы без поцелуев, для них после жирных чебуреков надо было бы сначала умыться с мылом. И желательно почистить зубы. На вопрос о скором походе в кино я с ответом воздержался, девушка явно пыталась трансформировать наши встречи в систему. Приоткрыв ей подъездную дверь и дождавшись, когда она зайдет, я поспешил на остановку.

Утро. На процедуры в больничку я пошел на час раньше назначенного времени. Пришлось зайти в магазин и купить шоколадку для медперсонала. Причиной нарушения распорядка послужила обнаруженная вчера по возвращению домой повестка в почтовом ящике. Меня опять хотела видеть мадам Клюйко. Странно это, ибо все необходимые процессуальные действия со мной она вроде бы произвела. Ну да ничего, скоро все узнаем.

Узнавать я пошел сразу из больницы. Пришлось минут десять подождать пока Эльвира Юрьевна не закончит с очередным клиентом областной прокуратуры. Судя по скучающему рядом со мной конвою, этот клиент пришел не по повестке.

— Проходи, Корнеев! — женщина встала из-за стола и прошла к подоконнику, на котором стоял электрический самовар, — Кофе будешь? — начала удивлять меня следачка непривычной приветливостью.

— Я растворимый кофе не пью, Эльвира Юрьевна, я люблю настоящий, вареный! — честно ответил я на предложение, — В растворимом нет ни витаминов, ни нужных мне микроэлементов, и, главное, в нем нет антиоксидантов! Вы мне лучше чаю налейте, если вам не трудно! — решил протестировать я советника юстиции.

Если она сейчас заявит, что чая в своем кабинете не держит, то значит, у нее просто случилось хорошее настроение и надо просто что-то уточнить. А вот, если не поленится и начнет тратить время на заварку для меня чая, то можно будет предположить какие-то перемены в текущих процессах. И вряд ли сие мне на пользу.

— Одно беспокойство от тебя, чем тебе растворимый не угодил? — покрутив перед глазами коричневую банку, Эльвира поставила ее на подоконник и наклонилась к тумбочке. Надо полагать, за чаем для меня. Эге… Придется дамочку по особо важным делам провоцировать дальше.

— Эльвира Юрьевна, голубушка, ну вот зачем вы так нагнулись?! — горестно вздохнул я, — Я ж теперь сегодня полночи уснуть не смогу!

Особо важная следачка так и застыла, находясь в позиции «раком». Добила она меня тем, что, не разгибаясь, обернулась ко мне с растерянно-удивленным взглядом. Точно так, как это иногда делают при соитии барышни, чтобы задать какой-нибудь глупый вопрос. И чаще всего, в момент самого, что ни на есть оргазма.

— Чего?!! — только и смогла вымолвить мадам Клюйко, хлопая глазами.

— Нет-нет, Эльвира Юрьевна! Все в порядке, ваша поза меня полностью удовлетворяет! — продолжил я прощупывать сознание своей оппонентки и даже демонстративно вытянул голову вправо, с интересом рассматривая ее, обтянутую казенной юбкой, задницу.

— Ты чего себе, сопляк, позволяешь?! — моментально разогнулась, сверкая глазами, прокурорская фурия, — Ты кем себя возомнил, гаденыш? — ноздри Эльвиры раздувались, из них лишь только что пламя не вырывалось.

— Я, наипрекраснейшая Эльвира… как бы, Юрьевна, возомнил себя восхищенным поклонником вашей божественной красоты! — стараясь не заржать, с достоинством произнес я, — А то, что сопляк, как вы изволили выразиться, так это вообще ерунда! — пренебрежительно махнул я рукой, — Ну на сколько вы старше? Года на четыре? — я замолк на секунду, будто ожидая ответа.

Старший следователь областной прокуратуры по особо важным делам стояла с пачкой чая в руке и с открытым ртом на красном лице. Не закрывая рта, она, тем не менее, не забывала хлопать ресницами. Разрыв стандартных мыслительных цепочек был налицо. И даже на лице. Вряд ли она сейчас играет, ни одна женщина так себя подавать не захочет. Н-да..

— Неужели на пять?!! — изобразил я на физиономии гаденыша и сопляка вполне достоверное удивление. — Да ну и ладно! Я и на это согласный! — опять я махнул рукой, но уже более решительно, — Поцелуемся?

Я сделал вид, что направляюсь к следачке и даже шагнул вперед.

— Да пошел ты! — отморозилась Клюйко и опасливо шмыгнула за свой стол.

— Размечтался! — она уже пришла в себя и меня почти не опасалась, — Со своими профурсетками целуйся! — хмыкнула она, устраиваясь на свое место и указала мне на привычный уже стул, — Сядь! И на вот, ознакомься!

— Что это? — даже не делая попыток принять протянутый мне бланк, спросил я.

— Протокол твоего допроса, — рассматривая меня с зоологическим интересом, ответила Эльвира, — Прочитай и распишись, где надо! А ты, наверное, подумал, что это постановление об аресте? — ехидно ухмыльнулась она.

— Не подумал! Хрен бы ты стала меня арестовывать без конвоя! — кивнул я на дверь в коридор, тоже обратившись к ней на ты, лишив ее невеликой радости позлорадствовать.

Я читал уже готовый протокол и терялся в догадках. Так-то в нем все было правильно. Все правильно, но вот нюансы! Теперь выходило, что сидеть Ягутяну придется неизбежно и, скорее всего, гораздо дольше, чем я предполагал.

Не произнося лишних слов, я взял со стола следователя авторучку и везде, где надо расписался, указав в самом низу последней страницы, что с моих слов записано верно и мною прочитано.

— Что-ж так-то? — взглянул я на Эльвиру, передавая ей протокол допроса, — Вроде бы раньше иные тенденции прослеживались? — осторожно поинтересовался я.

— Не твое дело! — рыкнула мне в ответ хищница, — Свободен!

— Ты в своем ли уме, Сергей?! — сверкая глазами и раздувая ноздри наступала на меня профессор истории Левенштейн, — И Левушка, и я, мы оба порядочные интеллигентные люди! Мы с ним ученые с именем в этой стране! И еще мы коммунисты, в конце концов! — привела она последний и как ей, наверное, казалось, неоспоримый довод.

Поскольку я не пятился от нее, то через два шага она уперлась в меня. Но бить кулаками, которыми потрясала перед собой не стала. Задрав голову, она гневно испепеляла меня своим революционно-демоническим взглядом.

— Все правильно вы говорите, дорогая Пана Борисовна, все правильно! — покивал я головой навстречу возмущенной женщине, — Вы еще забыли упомянуть о ваших со Львом Борисовичем безупречных репутациях, которые в одночасье рухнут, если все пойдет не так и нас поймают! Я вам больше скажу, если попадемся, то Льва Борисовича с его диагнозом, может и не тронут, а вот нам с вами придется отправиться по ленинским местам. То есть, очень далеко на север. И очень надолго!

Говорить, что мне лично, как организатору, скорее всего, смажут лоб зеленкой я не стал. Это ее, точно бы, остановило.

У Левенштейн еще больше округлились глаза и она отпрянула от меня назад.

— Но при всех возможных издержках, это единственный шанс спасти вашего брата, Пана Борисовна! Один единственный! Вы ведь не хуже меня понимаете, что через полгода, а, может, через три месяца будет уже поздно. Ваших связей в Москве хватит на быстрый и беспрепятственный отъезд, но не более того!

От каждого моего слова бедная женщина горбилась все больше. Слез у нее уже не было и она просто судорожно всхлипывала.

— Никто не сможет вам пробить государственного финансирования на лечение Льва Борисовича за рубежом! Не принято в этой стране такое и вы это знаете гораздо лучше меня! — безжалостно добивал я ее сопротивление.

Говоря все это, я вспомнил причину озлобления на совок главного предателя двадцатого века, генерала ГРУ Полякова. Поляков геройски воевал в артиллерии с первого дня войны, с 22 июня сорок первого года. Войну он закончил с множеством боевых орденов. А, значит, трусом этот Поляков однозначно не был. Далее, без родственного блата и не будучи чьим-то зятем, сватом или братом, он пробился в элиту элит, во внешнюю разведку ГРУ. Стало быть, и мозги у него были. Когда он находился в зарубежной резидентуре, его трехмесячный сын заболел смертельной болезнью и на спасительную операцию понадобились четыреста долларов. Геройский ветеран ВОВ бабки на службе не крысил и необходимых для спасения своего ребенка четырехсот долларов в заначке у него не было. И тогда он обратился к своему руководству за помощью. Советская родина ответила, что тратить драгоценную валюту по таким несущественным поводам она считает нецелесообразным. Детеныш, честного офицера, проливавшего свою кровь за Родину, за Сталина, в результате умер. А отец того несчастного ребятенка, то есть, подлый мерзавец Поляков, после этого что-то для себя понял и пошел искать контакты с ЦРУ. Думаю, что на его решение повлияла в том числе и его хорошая осведомленность о том, сколько миллионов и миллиардов тех самых долларов его советская родина тратила и тратит по всему миру. На сытное содержание братской коммунистической шпаны и прочих террористических «красных бригад». В отставку он ушел в восьмидесятом, но бежать не захотел и в восемьдесят шестом его арестовали. Что характерно, на суде Поляков заявил, что не раскаивается и считает свое решение противостоять коммунизму, единственно верным.

То, что Поляков предатель и то, что его расстреляли по закону, оспаривать трудно. Да и ни к чему оспаривать очевидное. Но я бы рядом с ним поставил к стенке и тех, кто отказал в помощи его смертельно больному сыну. И тех, кто слал миллиарды американских денег «братским» режимам. Режимам, зачастую людоедским, в самом прямом смысле этого слова. Это они предатели в гораздо большей степени. Я бы вообще законодательно запретил любую гуманитарную помощь за пределы нашей страны. Я бы ее, эту помощь за бугор, приравнял к измене родине. По крайней мере, пока хоть один ребенок или старик из своего коренного населения не будет бесплатно и в полной мере обеспечен всем необходимым.

— Сергей! Сережа! — тормошила меня Левенштейн, — Ты чего? — я недоуменно уставился на нее в ответ, — Ты чего зубами скрипишь? Что я не так сказала?! — бабка Пана неодобрительно, но с какой-то непонятной надеждой смотрела на меня снизу в верх. Это она ждала, что я смогу ее переубедить, понял я.

Мысленно смахнув с мозгов паутину никому ненужной лирики, я обнял несчастную женщину и тихонько прижал к себе. Надо было срочно ставить ей мозги на место. А заодно и себе. Я уже помог умереть Соньке, да и болезнь ее отца тоже, скорее всего, не что иное, как следствие смерти дочери. А, значит, тоже на моей совести. И, без сомнения, в самом скором времени эта славная тетка также уйдет вслед за ними. Как дальше жить с таким знанием? Уже сейчас хотелось выть, а что потом? Взять из оружейки ствол и заплатить по счетам?

— В общем так, Пана Борисовна! — я придал голосу как можно больше уверенности и решительности, — Или мы с вами пытаемся спасти Льва Борисовича, или блюдем советскую законность и приличия. Но смерть его уже будет на нашей с вами совести! — я взял ее за плечи и отстранил от себя. А отстранив, врезался в ее глаза своим взглядом, — Он умрет! Я не хочу, чтобы он умер!

Из тетки будто бы выпустили воздух и она тяжело повисла на моих руках.

— Я тоже не хочу… — тихо прошептала она, судорожно вздохнув. — Что нужно делать? Говори!

Свои мысли я излагал недолго, поставив перед профессором Левенштейн всего лишь одну задачу. Сделать так, чтобы обком КПСС срочно наградил ее за какие-нибудь заслуги перед партией бюстом их идейного родоначальника. Бюстом Ильича, то есть.

— И обязательно, чтобы это событие подтверждалось какой-нибудь официальной бумагой. Могут они в грамоте, подписанной секретарем обкома указать про награждение вас бюстом Ленина? — с надеждой поинтересовался я у Паны Борисовны.

— Смогут, — сухо подтвердила мои кощунственные мысли относительно задуманного мной святотатства.

На утренней оперативке сегодня было тревожно. На этот раз нервозность нагнетал не Ахмедханов, а самолично начальник подразделения. Данилин вчера после обеда отбыл на совещание в город и пробыл там до конца рабочего дня. Судя по тому, что заряд бодрости, полученный от руководства за ночь у него не выветрился, оттоптались вчера на нем от души.

— Талгат Расулович, вам за декаду два дела прокуратура завернула. И оба этих дела расследовал Пичкарев, а вы ему представление готовите на капитана! Где он, кстати? — Данилин оглядел присутствующих.

— Пичкарев после суток сменился, Алексей Константинович, — первый зам, давал пояснения руководству сидя, — Я смотрел эти дела, ничего там вопиющего нет, обычные огрехи. Раньше по таким поводам они не придирались, — Ахмедханов досадливо поморщился, — прокуратуре свои палки в отчетность нужны, вот и докапываются.

— Товарищ майор, а меня меньше всего волнуют проблемы прокуратуры с их отчетностью, я, если вы помните, отвечаю за следствие нашего РОВД, — Данилин тяжелым взглядом уперся в своего заместителя, — Поэтому будьте любезны, разберитесь со своим подчиненным и завтра вечером мне доложите, в чем дело! — повысил голос начальник.

— Есть разобраться и доложить! — вскочил Ахмедханов, поняв, что сегодня не тот день, когда он может себе позволить вольность в общении с руководством.

— А к представлению Пичкарева на капитана, мы с вами, пожалуй, вернемся через полгода, не раньше! — прихлопнул ладонью по столу начальник отделения и зам возражать ему не посмел.

— Лидия Андреевна! — теперь шеф обернулся по левую руку, — Почему я вижу здесь Корнеева? Почему он не в прокуратуре? Я же вчера распорядился, что вам не понятно? — раздраженно поднял глаза на вскочившую Зуеву Данилин.

— Алексей Константинович, — вторая замша с трудом изображала спокойствие, — Я полагала, что Корнеев направится туда после нашего совещания. Получит указания, почту и поедет в прокуратуру. Все равно там сейчас своя оперативка и его на нее не пустят, — вполне логично объяснила ситуацию Лидия.

— Хорошо, — согласился майор, спорить со здравым смыслом он не стал. — Сегодня после обеда выйдет Каретников, так что с личным составом у вас почти полный комплект.

— Корнеев, что там с кражами, ты изучил материалы? — вытянул голову через Зуеву в мою сторону Данилин.

Не ожидая от руководства такого подвоха, я сидел и размышлял, как замотивировать свою отлучку на три часа. Вчера поздно вечером мне позвонил Нагаев и доложился, что, где методом доброго убеждения, а где и массированием чьего-то копчика, он уговорил четверых трудящихся ПО имени Орджоникидзе дать показания на руководящего жулика Савицкого. Девяносто процентов успеха задуманной комбинации по дискредитации врага Боровиковой состояло в скрытности подготовки и внезапности наезда на него. А значит, тянуть время с атакой на кукушонка было смерти подобно. Четверо керосинщиков, это разумеется не десяток, но и их было достаточно и поэтому я решил проявиться уже сегодня. Потому что завтра или послезавтра кто-то из них мог пойти и сдаться своему предводителю.

— Изучаю, товарищ майор! — бодро вскочил я, изображая суетливый щенячий энтузиазм.

— Не затягивай, завтра вечером доложишь свои соображения по плану расследований! — шеф сделал в своем журнале отметку, — А вы, товарищ Зуева, проконтролируйте! — не поднимая взгляда, распорядился он.

— Есть, товарищ майор! — опять, как школьница вскочила моя непосредственная начальница.

После совещания мы еще почти час сидели с Зуевой в ее кабинете. Она приказала принести ей дела по кражам и теперь внимательно их изучала. Не думаю, что она сделает анализ лучше меня, но лезть поперед батьки, то есть, мамки я не стал и просто наслаждался хорошо заваренным чаем.

— Прав Данилин, — закрыла обе корки Лидия Андреевна, — Объединять дела надо! — протянула она руку к своей чашке. — Потерпевшие связаны между собой единым местом работы и все они, вместе со своими семьями находились в момент совершения краж на одной ведомственной турбазе.

— Лидия Андреевна, а может, посмотреть по городу сводки? Вот чувствую, что похожие кражи и в соседних райотделах повисли! — с детской наивностью задал я недетский вопрос, — Если выявим еще эпизоды, то будет повод спихнуть дело в город! — предложил я начальнице самый оптимальный вариант.

— Ты думаешь, город дурнее тебя? — цинично хмыкнула Зуева, — Зачем им забирать наши висяки? Вот, когда отчетливо забрезжит раскрытие, тогда они и захотят поучаствовать! — она, так и не отхлебнув, отставила чашку в сторону. — Ладно, собирайся и двигай в прокуратуру, пока они плакаться Данилину не начали, — Зуева протянула мне дела.

Покорно приняв из рук начальницы тощие папки, я пошел к двери.

— Сергей! — окликнула меня Лидия, — Сегодня Каретников появится, ты постарайся с ним найти общий язык, хорошо? — услышал я не очень понятную по смыслу фразу.

— Хорошо, Лидия Андреевна! — дисциплинированно ответил я, — А что не так с этим Каретниковым? — решил я заранее прояснить необходимость озвученных ею стараний с моей стороны.

— Да ничего особенного! — отмахнулась загадочная Зуева, — Сам поймешь.

Пожав плечами, я решил не ломать голову над бабскими загадками и пошел к себе. Все мои мысли были о том, как появившись в прокуратуре, побыстрее оттуда свалить в сторону Советского района.

Прокуратура Октябрьского района приняла меня без проявления особой радости. Сначала я минут двадцать сидел и разглядывал углы в кабинете старшего следователя Вдовина. Потом он в общих чертах ввел меня в обстоятельства, сунув мне объединенное дело. Теперь в нем одном были и убийство, и несколько разбоев.

— Ты потом все подробно изучишь! — заявил мне Вдовин, отбирая у меня толстую подшивку, — Твоя задача сегодня надергать мне на завтра вот этих людей, — он протянул мне список с полдюжиной фамилий и адресов.

Вона как! Товарищ Вдовин вовремя не озаботился со своевременным вызовом фигурантов и теперь хочет иметь целого следователя МВД у себя на посылках. В другое время, я наверное бы взбрыкнул. Даже невзирая на свои юные лета нынешнего бытия. Будучи следователем, исполнять обязанности дружинника, это как-то унизительно для процессуально-независимого лица. Но сегодня не тот случай, сегодня я даже был рад такому поручению. Поэтому приняв список и прикрепленные к нему канцелярской скрепкой шесть повесток, я с кислым выражением лица покинул кабинет прокурорского следака.

В опорном меня уже ждали Нагаев и Еникеев. Все-таки спалится Вова на слишком частых повестках Толику. И самого Толика тоже спалит. Такие вещи следует делать не чаще, чем раз в три-четыре месяца. В ОТиЗе ГПЗ-4 тоже не дураки сидят и понимают, что слишком уж часто водитель Еникеев оказывается свидетелем всяческих непотребств, которыми занимается один и тот же лейтенант Нагаев. Ну да ладно, сегодня я эту тему поднимать не стану…

— На, сам посмотри, вроде бы все сделал, как ты велел, — Вова протянул мне четыре заполненных бланка объяснений. — Все четверо признались и дали развернутые показания на Савицкого.

Я внимательно изучил все бумаги. Нагаев действительно, все сделал так, как я ему велел. Из показаний всех четверых следовало, что начальник Управления соцкультбыта ПО им. Орджоникидзе Виктор Яковлевич Савицкий, используя свое служебное положение, систематически закрывал наряды на переработку в сверхурочное время ряду своих подчиненных. Незаконно полученные ими денежные средства, за вычетом подоходного налога, он с них собирал назад. Свои действия Савицкий объяснял им тем, что фонды на ремонт его кабинета отсутствуют, и он таким образом, на полученные с их помощью деньги, сам отремонтирует свое служебное помещение. Стоит отметить, что до этого момента все соответствовало действительности. И в действиях Савицкого любой прокурор или суд не усмотрит ничего, кроме самоуправства. Переложив деньги из одного государственного кармана в другой, но того же самого государства, Виктор Яковлевич всего-то и нарушил, что скромную двухсотую статью УК РСФСР. И, если он и достоин какого-то наказания, то скорее всего, это будет штраф. Да, скандал будет, но на должности он усидит.

Я же своей задачей видел превращение сопливой статьи за самоуправство, в статью более тяжкую. Предусматривающую уголовную ответственность гражданина Савицкого за хищение государственных денежных средств в его собственный карман. Более того, я очень рассчитывал на то, что все доказательства относительно данного своего преступления мне сфальсифицирует и предоставит сам достопочтенный Виктор Яковлевич.

Поскольку времени у меня почти не было, то к заводу мы летели со всей максимальной скоростью, на которую был способен УАЗ «буханка».

В приемной Савицкого мы появились за час до обеденного перерыва. Густо намарафеченная красавица Светлана, взглянув на нас с неподдельным и неприязненным удивлением, уже начала открывать свой накрашенный рот. Однако дожидаться ее хулительных слов в свой адрес я не стал. В кабинет социально-бытового начальника мы вошли с Вовой походкой, если не самого Швондера, то уж точно товарищей Пеструхина и Жаровкина. То есть, бескомпромиссно и очень уверенно. Как и его секретутка Светлана, Савицкий посмотрел на нас с брезгливой жалостью. Как на юродивых мазохистов посмотрел, явившихся за очередной порцией унижения.

— Чего вам еще нужно? — даже не дав нам поздороваться с ним, пренебрежительно вопросил Виктор Яковлевич, — Вы что сюда взялись таскаться каждую неделю, вам, что, делать нечего? Светлана! — закричал он в приоткрытую дверь.

В кабинет, к столу начальника, походкой неприличной женщины проследовала бывшая официантка, а ныне секретарь. С показным презрением еще раз окинув взглядом меня и Вову, она вопросительно уставилась на своего руководителя.

— Света, это уже переходит всякие границы, — Савицкий, как в неодушевленные предметы, потыкал в нас с Нагаевым пальцем, — Набери мне начальника Советского райотдела, пора этих товарищей на место ставить! — он недружелюбно кивнул на нас с моим другом.

Света понимающе махнула прической, еще раз окинула нас убогих неискренне сочувствующим взглядом и начала разворачивать свою аппетитную фигуру на выход.

— Вы, Виктор Яковлевич, совершенно напрасно нас товарищами ругаете, мы здесь по службе находимся! — с тупым значением произнес я, изо всех сил стараясь не разочаровывать раньше времени противника. — Жалоба на вас пришла! — достал я из папки написанный Еникеевым анонимный пасквиль, — Бдительные товарищи сообщают, что вот этот шикарный ремонт, — я обвел стены завистливым взглядом, — Этот шикарный ремонт вы произвели из ворованных материалов, — Есть у вас подтверждающие документы на ремонт и на материалы? И чьими силами производились работы?

Товарищ Савицкий заметно сдулся. Звонить начальнику Советского РОВД и жаловаться на ментов-бездельников, которые вторую неделю путаются у него под ногами и мешают работать, он передумал. О чем сразу же уведомил секретаря Свету.

— Вы что-то путаете, товарищи лейтенанты, все работы произведены по закону и материалы оформлены надлежащим образом! — с почти достоверной уверенностью заявил товарищ Савицкий, — Вы позволите ознакомиться с вашей бумагой? — кукушонок с алчущим любопытством впился взглядом в листок, который я продолжал держать в руке.

Я позволил. Виктор Яковлевич трясущимися руками схватил бумажку и начал разбирать еникеевские каракули, писанные под мою диктовку.

— Позвольте, товарищи, но это же ерунда! — воскликнул начальник социального быта советских трудящихся, — Ну зачем же мне красть отделочные материалы для служебного кабинета?! И почему здесь нет подписи? Кто это писал? — он с надеждой посмотрел сначала на меня, но так и не дождавшись ответа, перевел взгляд на Нагаева. Вова тоже остался безучастным и молчаливым.

— Что же вы стоите, товарищи! — отчаявшись простым вопросом выявить стукача и клеветника, проявил человечность хозяин кабинета, — Присаживайтесь! Света!! — опять крикнул в дверь Виктор Яковлевич, — Принеси товарищам чаю! — скомандовал он появившейся в дверях мамзели, — Или кофе? — он опять вопросительно посмотрел на нас с коллегой.

Вылупив свои и без того округлые коровьи глаза, Света переводила их с шефа на нас и обратно. А потом снова, с нас на шефа. Она не понимала причины случившейся метаморфозы и этот сбой программы, видимо тормозил ее недюжинный ум.

— Чего встала! — рявкнул Савицкий, — Неси чай, кофе неси! Все неси! — злобой в адрес секретарши ее начальник компенсировал свою растерянность и испуг.

Товарищ понял, что над ним сгустились тучи. Не то, что бы эти тучи воспринимались им убийственными, нет! Но они, эти тучи, могли разродиться неприятными электрическими разрядами и могли стать причиной большого скандала. Скандала с нехорошим запахом. А Виктор Яковлевич не хотел скандалов, он хотел сытой жизни и карьерного роста.

— Товарищи, вы пока располагайтесь здесь и подождите меня, а я сейчас принесу все интересующие вас документы!

Наш с Вовой бывший гонитель оказался очень радушным и гостеприимным человеком. Он даже достал из холодильника початую бутылку коньяка и блюдце с уже порезанным лимоном. Судя по тому, что лимон еще не заветрился, к бутылке сегодня уже прикладывались. А ведь молодец Виктор Яковлевич, умеет вкушать от жизни ее плодов! Я всегда завидовал умению сибаритов наслаждаться жизнью в рабочее время. И даже сам пробовал это делать, но каждый раз безуспешно. У меня всегда получалось что-то одно. Либо работать, либо сибаритствовать.

От коньяка мы с Вовой отказались, а вот принесенный Светланой поднос с чаем, кофе и шоколадными конфетами, приняли благосклонно.

— Не торопись! — посоветовал я другу, видя, как он прикладывается к чашке с кофейным кипятком, — Нам здесь минут сорок сидеть, раньше он не успеет.

— А на фига ты его предупредил, да еще и отпустил? — Вова выглядел немного растерянным, но в процессы не вмешивался и вел себя продуктивно. То есть, молчал и сурово хмурил брови.

— Все мы с тобой правильно сделали, Володь! — успокоил я товарища и развернул фантик на шоколадной конфете «Белочка», которые так любит одна моя знакомая медсестра, — Так оно и надо, скоро сам все увидишь!

Время от времени в кабинет с непроходящим удивлением на лице заглядывала Светлана. Но каждый раз, наткнувшись взглядом на мое подмигивание, возмущенно фыркала и втягивала голову назад в свою приемную.

Прошло больше получаса и не хотелось уже ни чая, ни кофе. Становилось скучно. Савицкий все не шел. Значит, еще не обежал все кабинеты.

— Светлана! — позвал я единственный, кроме надоевших кофе и чая, доступный дивертисмент, — Посиди с нами, Света, скучно нам! — попросил я девушку, — Составь нам компанию, а я тебе за это про твое скорое будущее расскажу! — начал я увещевать барышню, играя на ее любопытстве.

— А ты, что, цыган, что ли? — почувствовав, но неправильно истолковав мой неформальный интерес к себе, насмешливо поинтересовалась секретарша.

Еще не уловив флюидов надвигающейся катастрофы, Светлана вела себя уверенно, если не сказать нагло. Я разглядывал ее и она от этого еще больше наглела.

Нашу психологическую пикировку прервал товарищ Савицкий. Теперь это опять был барин. Уверенный в себе и готовый прямо сейчас нас с Вовой отправить на конюшню, дабы там ввалили нам лозанов по филейным частям. Чтобы не отвлекали солидных людей от общественно-полезного труда и вкушения радостей жизни.

— Света, прибери тут все, товарищи милиционеры уходят! Почаевничали на халяву, пора им и честь знать! — он опять смотрел на нас с Вовой с презрением.

Светлана торжествующе оглядела нас с другом и начала сгребать у нас из-под носа чашки, печенюшки и коробку с конфетами. Все встало на свои места, она перестала удивляться происходящему и окончательно обрела уверенность.

— Вот, пожалуйста! — Савицкий протянул мне целую пачку свежеисполненных документов, на которых еще не высохли подписи и оттиски печатей и штампов.

— Что это? — я изобразил растерянность и взял в руки пачку драгоценных бумажек, которые теперь уже ни при каких обстоятельствах Виктору Яковлевичу не верну.

Мышеловка захлопнулась, но мыш, этого пока еще не понял. Вова тоже смотрел на меня с сомнением. А вот Савицкий же не сомневался совсем. И в том, что я конченый простофиля-идиот, давший ему фору и время на спасение. И еще больше, в том, что сам он интеллектуал самого высокого пошиба. Способный обдурить кого угодно и вылезти сухим из любой выгребной ямы.

— Это, батенька, распоряжение о ремонте! Там же все накладные на материалы и акт приемки работ! — снисходительно пояснил мне коварный недруг Людмилы Васильевны Боровиковой.

— Так что, граждане милицейские, можете засунуть свою анонимку себе в задницу! — совсем уже по-хамски закончил свой спич Виктор Яковлевич. — Документы, — он пренебрежительно кивнул на бумажки в моих руках, — Эти документы вы можете забрать себе, это копии! Если сомневаетесь, пишите запрос, все оригиналы официально оформлены!

В дверях громко и от всей души хохотала красавица Светлана. Что-то мне подсказывало, что этому безудержному осмеянию она подвергала именно нас с Вовой. Обидно!

— Виктор Яковлевич, а как же тогда вот это?! — я достал из все той же папки объяснения граждан-подельников, через которых Савицкий отмывал заводское бабло на левых нарядах.

— Вы представляете, коллега, — чинно обратился я к своему другу, — Я-то думал, что тут всего лишь самоуправство! Ан нет! Здесь, оказывается, уголовщина покруче! Тут самой настоящей тюрьмой пахнет!

— Вы, гражданин Савицкий, объясните нам, куда вы деньги от левых нарядов дели? На Светлану потратили? — я указал пальцем на все еще улыбающуюся красотку. — Вы только не говорите, что эти деньги вы в ремонт вот этого служебного кабинета вложили! Вы мне только что сами неопровержимо доказали, что ремонт сделан официально за счет завода! — я потряс пачкой накладных.

— Здесь только четверо, — указал Вове я на объяснения, — Но ты представь, дружище, сколько их объявится, когда ревизия всю липу с нарядами вскроет! Ведь никто не захочет быть вашим соучастником, а Виктор Яковлевич?! Всем ведь свидетелями в уголовном деле удобнее будет быть?!

Глумливая ухмылка все еще присутствовала на самодовольной физиономии Савицкого, но она уже стремительно тускнела. Похоже, он начинал понимать, какую яму он себе только что сам вырыл. Ни штрафом, ни исправительными работами теперь он не отделается. Теперь только сидеть. Не долго, года три. Но сидеть. И еще ущерб возместить придется. Всю сумму, что он отмыл и потратил на ремонт казенного кабинета. Н-да…

Обедать я поехал в райотдел, хотя Нагаев зазывал к Боровиковой в комплекс. Напирал он на преимущества вкусности и бесплатности халявного общажного гостеприимства. Но мне почему-то казалось, что ему не терпится сообщить Людмиле Васильевне о нашем тактическом успехе на просторах ее бывших административных владений. И, чтобы на столь радостной ноте еще раз заручиться подтверждением жилищных обязательств. Данных ею Вове совсем недавно.

Однако я не только сам отказался, но и ему запретил каким-либо образом хвалиться или извещать нашу союзницу о крахе ее недоброжелателя. Пусть наша каверза в отношении Виктора Яковлевича наберет необходимые обороты и пройдет точку невозврата. Сомнений в том, что товарищ Савицкий с такой вонючей делюги уже спрыгнуть никак не сможет, у меня не было, но мало ли…

Чтобы парням было, чем заняться, я вместе с инструкциями выдал им список Шиндлера из октябрьской прокуратуры. С приложением в виде шести повесток старшего следователя Вдовина. Взбодренному удачей Вове, да еще с машиной под задницей, большого труда не составит доставить все эти повестки адресатам. А мне сейчас время очень дорого. Неделя у меня предстояла сложная и поэтому я решил изо всех сил расстараться, чтобы все успеть. А заодно и в обществе вести себя крайне прилично. То есть, тише самой стоялой воды и ниже свежеостриженного газона. И без того на меня поглядывали в райотделе с нездоровым специфическим интересом. А отдельные товарищи и вовсе с откровенной ненавистью. А сие для меня совсем нехорошо…

— Да, Володь, — вспомнил я о необходимых рычагах, которые скоро мне понадобятся, — Ты собери мне все установочные данные на этого чудо-литейщика Аверьяныча. Семья, дети, внуки. Кто где живет, работает и учится. А, если совсем мелкие, то в какой детский сад их водят. И срок тебе на все — про все, два дня, включая сегодняшний! Понял?

Вова сказал, что понял и обязательно все сделает вовремя. Хотя было видно, что на самом деле ничего ему не понятно. Да и бог с ним, так оно даже и лучше, лишь бы он все выполнил как следует.

Обед в столовой РОВД уступал по качеству тому, которым меня сейчас бы кормила Боровикова. Но на то я и офицер советской милиции, чтобы стойко переносить такие вот тяготы и лишения своей службы. В гордом одиночестве за своим столиком я просидел недолго. Я еще разбирался с салатом, когда меня почтила своим присутствием следственная мадам с капитанскими погонами. Алдарова Ирина Витальевна, кажется. Старший следователь из когорты моего летающего недоброжелателя. Места за соседними столами были, но она почему-то приперлась за мой. Что бы это значило? Не на дьявольское же обаяние неуживчивого юноши с летёхинскими погонами польстилась эта матерая тетка с прокуренными зубами и не менее прокуренным голосом.

— Привет! Можно к тебе? — уже поставив на стол свой поднос и усаживаясь напротив, вежливо поинтересовалась капитанша, — Приятного аппетита! — дружелюбно оскалясь, продолжила нечуждая столовому этикету желтозубая дама.

— И вам хорошо покушать! — без особого задора и радости проявил я взаимную вежливость.

А на первую ее фразу я просто пожал плечами, понимая, что на самом деле, мое согласие ее мало волнует. Интересно, что это? Начало паломничества казачков-разведчиков из стана Ахмедханова? Если так, то плохой это признак. Такая тщательная осада и неизбежно последующие в ее русле всевозможные интриги, это нехорошо! Их блокировка потребует от меня слишком большого расхода мозговых усилий, времени и нервов. А этого я себе позволить пока не мог. И без того много забот, поглощающих весь мой интеллектуальный ресурс и силы. Да плюс еще работа, которой меня решил подзагрузить товарищ майор Данилин.

— За что это в тебя так Талгат вцепился? — без всяких прелюдий вывела меня из задумчивости мадам Алдарова. Даже не потрудившись как-то завуалировать свой, а вернее, не свой и очень нездоровый интерес.

— Какая кошка между вами пробежала? — продолжала лезть в душу старшая следачка, — Что-то личное? — ковыряясь вилкой в своей капусте, не унималась Ирина, вроде бы Витальевна.

Поскольку я тоже был занят тем, что поглощал рассольник, то мое молчание вызывающим пока не выглядело. Тем не менее, долго молчать у меня не получится, тетенька эта, милой зайкой никак не выглядит и откровенным хамским игнором ее бы лучше не раздражать и против себя тем самым не настраивать. Но и раскрывать душу, поваживая ее на дальнейшие исповедальные и абсолютно бестактные расспросы, мне тоже совсем не хотелось.

— Личное, — печально вздохнул я, соглашаясь с любезно предоставленным мне предположением этой любопытной мадам, — Талгат Расулыч отчимом мне приходится, — я опять тяжело вздохнул, — Но не ладим мы с ним. Давно уже не ладим. А мамка моя из-за всего этого очень сильно переживает. Вот он и нервничает! Злится на меня он за это сильно.

Выдав опешившей бабе свою сокровенную семейную тайну, я энергично принялся за гуляш с подавленной картошкой. Привычный и размеренный прием пищи у меня сегодня был напрочь сорван. В то, что эта беспардонная капитанша удовлетворится уже полученными от меня сведениями о нашей с Ахмедхановым частной семейной жизни, я почему-то не верил.

Выданная мной доверительная информация, отсрочила дальнейшее наше общение с приставучей женщиной всего на три минуты, в которые я с поеданием второго блюда уложиться не смог.

— Мне кажется, что ты все врешь, Корнеев! — неизменной женской фразой, уже преследующей меня полжизни, припечатала мою сговорчивую совесть Алдарова, — Женщину вы с ним делите! А Элька, она баба, конечно, не первой свежести, но на твою мать все же по возрасту не тянет, — убежденно сама себе проговорила застольная разведчица, — И официальную жену Талгата я тоже знаю, и также знаю, что у них не сын, а дочь! — окончательно разметала она мое родство со своим непосредственным начальником. — И вообще, в райотделе ходят слухи, что Эльвира вам обоим мозги крутит и, что это из-за нее Талгат на тебя кидается! — уверенно подвела черту дотошная женщина-следователь. В общем-то совсем недалеко отклонившись от истины.

Я опять равнодушно пожал плечами и мотивированно оправдал свое безмолвие неторопливым употреблением киселя. Мой обед подошел к своему завершению. Теперь я имел все основания необидно для собеседницы прервать её развед-опрос и покинуть, как столовую, так и эту следственную даму. Весь необходимый ритуал мною был соблюдён, а значит, повода злиться на себя я ей не дал. И это даже очень хорошо! Впрочем, чего это я! Туплю! Или старею? Когда это настоящей и уважающей себя женщине, нужны были осмысленные поводы, чтобы обоснованно возненавидеть мужика?! Н-да…

Из столовой я прямиком пошел в кабинет, так как надо было определяться с делами. Дверь оказалась незапертой. За моим столом сидел незнакомый мужик, одетый по гражданке. И гражданка эта была не самого лучшего фасона и состояния. Да и сам мужик был под стать своей одежонке. Какой-то помятый и явно с похмелья. Но самая главная беда была в том, что он курил. И судя по тому, что курил он, держа окурок в стоявшей на столе пепельнице, находился он не за моим, а за своим столом. По всему выходит, что передо мной сейчас и есть тот самый капитан Копейкин. То есть, Каретников, который.

— Это ты, что ли мой стол занял? — хмуро глядя на меня, поинтересовался дымный персонаж, — Тебе, сынок, взрослые разве не говорили, что нельзя чужие места занимать, а?! — по всем знакомым мне признакам, мужик был с крепкого похмелья.

— Не я себе рабочее место определял! — утратив доброе послеобеденное настроение, огрызнулся я, — Куда меня начальство посадило, там и работал.

Мои оправдания, по всему судя, мужика не убедили. Душой и взглядом он не помягчал. Находясь в рассеянной задумчивости, алкаш, а теперь я в этом уже не сомневался, забыв про дымящийся в пепельнице окурок, закурил следующую сигарету. На лежавшее перед ним открытое уголовное дело он не смотрел, он смотрел в выдвинутый ящик стола. Теперь уже опять его, а не моего стола.

— А где? — в меня уперся мутный и отнюдь не благожелательный взор. — Где мои вещи, я тебя спрашиваю?! — обуреваемый похмельным синдромом индивид ковырялся в моих глазах вопросительно-обличающим взглядом.

— Не успел, сука, в отпуск отлучиться, как уже все вещи расп#здили! — с убитым видом горевал мой коллега по следственному ремеслу. — Что-ж, бл#дь за жизнь-то такая?! — безотрадно обратился через окно к мартовской улице разочаровавшийся в измельчавшем человечестве капитан Каретников.

— Где стакан отсюда?! А, студент? — оскорбленный воровством коллег, повернулся ко мне отозванный из отпуска следователь и ткнул пальцем в ящик стола.

— В коробке вон все ваши вещи! — показал я взглядом на картонную упаковку из-под писчей бумаги, расположенную на сейфе. — Всё там! И стакан там.

Мне надоело стоять перед похмельным забулдыгой и оправдываться, доказывая, что не такой уж я и пройдоха, тырящий чужую посуду. Развернувшись, я направился к своей командирше. Раз она начальница, то пусть сама и разруливает пространственный конфликт между своими подчиненными.

— Сергей, Каретников следователь очень толковый! — не глядя мне в глаза, терпеливо поясняла мне Зуева, — Как специалисту, ему цены нет, уж ты мне поверь на слово! — она наконец решилась встретиться с моим возмущенным взглядом, — Вот только в одном беда, на водку он слабый, — Лидия как-то так пожала плечами, что мне даже стало стыдно от своего непонимания совсем уж очевидных вещей. Ну любит толковый следователь попить водки на службе, чего тут такого неприемлемого и вопиющего? Нормально же все!

— Да бог с ним, с толковым Каретниковым! — не стал я поднимать тему несовместимости алкоголизма и профессионализма. Тем более, что еще совсем недавно я и сам был на пути к белой горячке, — Ты скажи, где мне теперь самому сидеть и дела где расследовать?! Дел-то вы мне с Данилиным уже понаотписывали и даже уже результаты требуете, а нормального рабочего места мне организовать так и не захотели!

Я специально вместо «не смогли», употребил «не захотели». То ли циничное жонглирование словами, то ли мой возмущенно-укоряющий взгляд сработал, но эти нехитрые манипуляции на Зуеву подействовали. Она встала с места.

— Пошли! — начальница решительно рванула к двери.

— Пошли! — не менее решительно двинулся я за ней, едва поспевая.

В кабинет с находящимся там Каретниковым Зуева влетела, как ракета. И я за ней. Толковый следователь сосредоточенно протирал бланком протокола свой, так счастливо и при моей помощи, обнаруженный стакан. На нас он даже не обернулся. Отвлекаться от священного действа он не посчитал нужным.

Лидия подскочила к моему-его столу и хряснула кулаком по поверхности. Изо всех своих недюжинных дамских сил хряснула. Однако и этих сил хватило, чтобы на столешнице подскочила пепельница с дымящейся в ней сигаретой, а под столом что-то стеклянно звякнуло. Запахло этилом.

С проворством опытного и хорошо обстрелянного сталинградца, прячущегося при минометном обстреле, не менее опытный следователь метнулся под стол. Там опять что-то звякнуло и из-под этого-же стола донесся невнятный мат. А вскоре оттуда показался и сам толковый сталинградец. Следователь, то есть.

— Что-ж ты, Лидка, бл#дь, делаешь?! — начал было блажить он, но, опомнившись, дальше крыть свою начальницу непечатным глаголом, Каретников все-же не решился. Тем более, при мне.

В руках у него была на треть опорожненная бутылка «Столичной». Похоже, что Виктор Михайлович все-таки что-то разглядел в глазах Зуевой. А разглядев, увиденному не обрадовался. Он быстро спрятал бутылку за спину и уже более преданно уставился на Лидию Андреевну. Которая громко и амплитудно дышала пышным ворохом тюля на плоской груди.

— Вот, что, Каретников!.. Чтоб это в самый последний раз!.. Сама лично рапорт напишу и потребую тебя уволить! — пунцовая Зуева выплевывала угрозы, как свинцовые картечины, — Ты понял меня, Каретников?! — потрясала кулачками перед носом толкового следователя суетно топочащая по полу звонкими каблучками Лида.

Обычно женщины так сучат ногами, когда очень сильно хотят писать. Впрочем, в таком ее состоянии, ничего нельзя было исключать. Никаких неожиданных последствий. Даже самых форс-мажорных, включая непроизвольного писания кипятком.

Но, к счастью, все обошлось. Зуева уже не подпрыгивала, а Каретников стоял перед ней навытяжку. Как зашуганный новобранец перед самым злым на дедовщину военнослужащим второго года службы.

— Лида… Лидия Андреевна! — трепетал перед уже окончательно заледеневшей Зуевой Каретников, — Вот, ей-богу, никогда больше! Это же я еще от отпуска не отошел, слишком уж неожиданно меня выдернули! — оправдывался толковый следователь, — Мне же еще восемь дней можно было гулять, а меня дернули, заранее не предупредив! Но теперь все! Клянусь!

— Ладно, проехали! — нехорошо поморщившись, отмахнулась начальница, — Но ты, Михалыч, имей в виду, я не шутила! Сама добьюсь, чтобы тебя выперли по самым отрицательным мотивам! Ты меня понял?!

— Я понял, Лида! Я все очень хорошо понял! — как китайский фарфоровый болванчик на бабушкином комоде, кивал головой Виктор Михайлович.

— А ты садись пока за стол Иноземцевой, — обращаясь ко мне, распорядилась Зуева, — Еще неизвестно, когда она со своего больничного выйдет. В выходные схожу к ней в больницу, проведаю.

Еще раз, напоследок, она пристально вгляделась в глаза Каретникова и вышла из кабинета. Виктор Михайлович тяжело плюхнулся на стул.

— Ну что, доволен, студент? — он испепелял меня ненавидящим взором, — Сумел вовремя на сослуживца нафискалить? — отведя от меня презрительный взгляд, он достал с пола злосчастную бутылку.

Набулькав в протертый до хрустальной прозрачности стакан на треть, клятвоотступник громкими глотками затолкал в себя водку. Протяжно втянув носом из кабинета в себя чистый воздух, уже через пару секунд он из себя выдохнул ртом в кабинетное пространство перегар. Торжествующе посмотрев на меня, Каретников вытянул из пачки очередную наиподлейше-вонючую сигарету. С явным удовольствием прикурив и сделав первую затяжку, он мастерски выпустил несколько дымных колец. Потом еще раз посмотрел на меня и снова ощерился, но уже оскалом победителя.

— Ну чего ты вылупился, студент? — пустил он еще одну череду колец, — Беги к Лидке, жалуйся! Чего ты еще умеешь в этой жизни! — презрительно скривился толковый следователь и махнул на меня рукой.

Я молча начал доставать на юлин стол свои уголовные дела из сейфа. Дрязги дрязгами, а работу надо было работать. Предстояло со всем тщанием изучить оба дела и закрепить все основания для мотивированного их объединения в одно. Если по брусенцовскому делу у меня было полное понимание по его дальнейшему производству и прекращению, то по обоим сто сорок четвертым в голове была полнейшая пустота. Пока что еще.

Дверь кабинета с грохотом, как от пинка распахнулась. Но когда я увидел, кто стоит на пороге, я исключил из предложения второстепенный член «как». В теперь уже опять мой кабинет ворвался майор Ахмедханов. Увидев присутствующего Каретникова, он недовольно перекосил свое и без того обезображенное злобой лицо.

— И ты здесь, алкаш несчастный?! — без какой-либо дипломатии и не выбирая слов, обратился майор к моему соседу, — А ну, встал и вышел! Быстро!! — срываясь на фальцет, рявкнул Ахмедханов толковому следователю.

К чести Каретникова, он не испугался и не засуетился, а с неторопливым достоинством собрал свои бумаги и со всем тщанием запер их в сейф. Немного подумав, туда же он замкнул и свою изрядно помятую пачку сигарет. Демонстрируя тем самым обоим присутствующим, то есть нам с Талгатом Расуловичем, насколько он уверен в наших клептократических устремлениях относительно своего имущества. И только после этого, с неменьшим достоинством Виктор Михайлович удалился из кабинета.

Дождавшись, когда Каретников закроет за собой дверь, Ахмедханов двинулся к столу, за которым я сидел.

— Бить будете, папаша? — поинтересовался я у майора, удивившись, как быстро мадам Алдарова накеросинила на меня. Значит, мой провокационный проброс насчет родства с этим басмачом сработал! И, опять же, значит, это он подослал ее ко мне.

— Какой еще на хер я тебе папаша! — взвизгнул дагестанский мавританец, передернувшись всем телом, как от электрического лечения, — Да я бы на второй день удавил такого поганца! — потенциальный детоубийца сел напротив меня.

— Ты знаешь, мерзавец, что эта сука Ягутяну вменила создание и руководство преступной группой? И что объебон на него прокурор уже утвердил? Говори, знаешь?! — было хорошо заметно, что майор по-настоящему злится на меня и переживает за своего друга.

— Это вы, Талгат Расулович, Ягутяна, что ли имеете в виду? — постарался я скрыть свое искреннее удовлетворение во взгляде и в голосе, — Нет, не знал этого. Теперь знаю, — передумав, я решил не скрывать положительных эмоций и улыбнулся. — Так ведь в том обвинительном заключении, которое вы объебоном изволили назвать, там ведь вся правда написана! — я еще раз довольно осклабился. — Талгат Расулович, так это я правильно вас понял, сукой, это вы ведь Эльвиру Юрьевну охарактеризовали? — как можно безмятежнее поинтересовался я у джигита.

— Она не только сука, она еще и проститутка! Так ей и передай, щенок! А сам паскуда, имей в виду, я тебе этого никогда не прощу, ты готовься! — прошипел майор и покинул кабинет, хлопнув дверью так, что от косяка местами посыпалась штукатурка.

Знать бы еще, кого он мне не простит? Ягутяна или проститутку Эльвиру? Н-да…

Проходящие дежурные сутки были относительно спокойными. Две квартирные кражи днем и ножевое непроникающее в урожайно-вечернее время, больших сил у меня не отняли. Днем, правда, еще была кража меховой шапки из кабинета директора столовой. Но выезжавший со мной дежурный опер Гриненко быстро с этой шапкой разобрался. Не то, что бы он нашел похищенное и задержал похитителя. Просто он очень доходчиво сумел объяснить златозубому мужчине, что отвлекать по мелочам оперативно-следственную группу, это есть не что иное, как сознательный подрыв борьбы славного Октябрьского РОВД с настоящей преступностью. И, что, если завстоловой продолжит настаивать на дальнейшем полномасштабном разбирательстве, то к поискам злосчастной шапки и чего-нибудь еще в этой столовой, к нему, то есть, к оперу УР, присоединятся пара инспекторов ОБХСС. Директор точки общепита такого разбирательства не захотел и через двадцать минут опер Гриненко передал мне от него заявление, в котором черным по белому и со всей коммерческой прямотой было изложено, что утерянная, а не похищенная шапка была очень старая и никакой ценности для владельца не представляла. А в резолютивной части встречной директорской заявы была изложена его настоятельная просьба никакой проверки по данному факту не проводить. Затоптав «баранку», проголодавшийся опер встал на раздачу еды с подносом, а я пошел опрашивать бывшего владельца ветхой шапки на предмет ее полнейшей никчемности.

Рутина, одним словом. В одном я оплошал, надо было бы раза три или четыре обратиться за консультацией к Зуевой, но я забылся и все материалы оформил самостоятельно. Так-то я вроде бы как еще стажируюсь, но Наталья Пастухова, под которой я сегодня дежурю, срочно свалила на полчаса к зубному с острой болью. А раз всего на полчаса, то и подменять ее не стали. Полчаса растянулись и обе кражи я отработал самостоятельно. Все, начиная с дежурного, сделали вид, что ничего не заметили. И уже потом, когда Пастухова по телефону скулила из зубной больнички, отпрашиваясь с дежурства, никто даже не задумался усилить стажера полноценным следователем. Так и служил я дежурные сутки, как взрослый следак.

Главные тяготы и лишения дежурства начали проявляться ближе к вечеру. Когда во время очередной паузы в криминальных событиях на территории района я в своем кабинете подшаманивал собранные матетериалы. Сидящий напротив Каретников уже давно беспокойно ерзал за своим столом. Краем уха я даже зафиксировал два его подозрительных звонка какому-то Геннадию. Все указывало на то, что толковый следователь с каким-то из своих собутыльников намеревается культурно отдохнуть. А я был тому только рад. И, если бы Каретников свалил из кабинета еще в обед, то радость моя приобрела бы масштабы полноценного счастья. Сигареты «Дымок» стали той самой стоеросовой соломиной, которая с хрустом переломила и без того хлипкий хребет моей терпимости к Виктору Михайловичу Каретникову. Понимая умом, что меры физического воздействия по отношению к ветерану следствия поняты никем не будут, я тем не менее, перебирал в голове приемлемые поводы. Для пары затрещин. Все мои призывы, начиная от самых добрых и заканчивая непечатными, какого-либо действия на Каретникова не возымели. Ну ладно, сегодня я дежурю и время от времени надолго покидаю умертвляющий меня кабинет, а что будет в обычные рабочие будни?! Я просто сдохну. И произойдет это вполне естественно, в рамках нынешней ментальности. Не вызвав ни у кого особых эмоций. Курильщики нынче неприкасаемы, как коровы в Индии.

На ужин я сегодня поехал к Лишневским. Надо было кое-что с ними обсудить по поводу их отъезда. Время безжалостно уходило, а четкого понимания, что, когда и как, у нас пока не было. За свою часть подготовки к эвакуации я был более или менее спокоен, а вот маятник настроений брата с сестрой меня тревожил. Лев Борисович отсутствовал, дома была только тетка.

— Я договорилась, меня примут, — Пана Борисовна убрала тарелку из-под борща и поставила другую, с голубцами, — Могу хоть завтра полететь, Лева мне билет до Москвы по брони возьмет, — она села напротив меня и стала смотреть, как я ем.

— Отлично! — изображая жизнерадостность, кромсал я ножом и вилкой капусту с мясом. — Что с наградным сувениром? Мне образец нужен до вечера вторника! — я поднял глаза на Левенштейн, — В канцтоварах я только гипсовые видел, а нам нужен из желтого металла! Не знаю, бронза там или латунь, но, чтоб непременно металл.

— Мне пообещали, что будет, — неохотно произнесла Пана Борисовна, — Очень удивились такой просьбе, но пообещали. Мне сказали, что эти подарочные бюсты одинаковые, что их по утвержденному образцу делают. А из бронзы только по заказу нашего обкома на местном «Металлурге» производят, — вздохнув и глядя на пачку «Беломора», уточнила она. — Наш первый секретарь слабость к бронзовой скульптуре испытывает.

Зная о моем неприятии табачного дыма, профессорша сдерживалась и при мне давно уже не курила. Курение брата она тоже решительно прекратила.

Задача упрощалась, отдам Аверьянычу гипсовую болванку, тем более, что таковая была уже мной куплена.

— Грамота еще нужна обязательно! И еще справку вам надо будет взять в Управлении культуры, что скульптура бронзовая, художественной ценности не имеет и, что изготовлена она в этом году, — напомнил я слабо улыбающейся моему зверскому аппетиту Пане Борисовне, — Без такой справки не выпустят!

Женщина как-то безучастно кивала, соглашаясь со мной. Я заметил, как из ее глаз скатились две слезинки. Не сразу заметив мой взгляд Левенштейн отвернулась. Придвинув свой стул ближе, я обнял тетку за плечи. Что было бы правильнее ей сейчас сказать, я не понимал, поэтому просто молчал.

— Почему? — подняла на меня печальные до болезненности глаза Пана Борисовна, — Почему, чтобы выжить, мы с Левой должны покинуть свою Родину? — она жалобно и беззащитно смотрела мне в глаза, пытаясь найти там ответ на свой вопрос. — Почему мы с братом должны уезжать, как воры, а, Сережа?! Как воры!! Чтобы Лева просто смог выжить, а? Почему они там лечат, а мы здесь не можем? Ради чего тогда все было? — тетка обвела глазами кухню, очевидно имея в виду совсем не ее пространство, а нечто более широкое и масштабное.

— Пана Борисовна, давайте на эту тему мы потом порассуждаем! — я посильнее сжал ее плечи, — Когда Льва Борисовича подлечат, тогда и пофилософствуем, хорошо? — я повернул ее к себе и заглянул ей в блестящие от слез глаза.

— У нас с вами сейчас главная задача, это ваш скорейший выезд и вывоз необходимых средств на лечение! Ведь так? — я слегка встряхнул Левенштейн, — Или мы будем переживать и плакать, а Лев Борисович пусть умирает? — говорил я безжалостные слова уже совсем не сдерживая голоса. Тетку надо было бодрить любыми способами. Если она окончательно потеряется, то один я это мероприятие точно вытянуть не смогу.

— Пана Борисовна, я вам со всей ответственностью сейчас говорю, что жизнь вашего брата сейчас зависит только от вас! — я заметил, что старуха морщится и понял, что слишком сильно стиснул ее плечи.

Но нет худа без добра. Поведя отпущенными мной плечами, Левенштейн улыбнулась и покачав головой каким-то своим мыслям, начала выкладывать из чугунной жаровни в судок голубцы.

— С собой возьмешь! — не терпящим возражений голосом твердо заявила она, — И не спорь со мной! Скоро некому тебя кормить будет! — вздохнула она. — А все, что ты сказал, я запомнила и все сделаю! — передо мной опять была та самая Левенштейн, которую я помнил по первой нашей с ней встрече.

В райотдел меня привез дежурный милиционер-водитель Вася Сустретов. Он живет где-то дальше и поэтому на обратном пути с ужина, подхватил и меня. Дежурный Аскер-заде прижимая плечом к уху телефонную трубку, что-то писал в журнале. Поскольку перед «кормушкой» дежурки толпились ПэПээСники с задержанными, я постучался в стеклянную дверь. Оглянувшись и увидев меня, Аскер-заде нажал на кнопку и замок отщелкнулся.

— Как обстановка? — поинтересовался я у дежурного, очень надеясь, что ехать никуда не придется. — Для следствия есть что-нибудь?

Сергей, отрицательно помотал головой и скосил свои иссиня-черные азербайджанские глаза на благоухающий голубцами газетный сверток. По тому, как он непроизвольно сглотнул слюну и покраснев, застеснялся, я понял, что парень еще не ужинал.

— Это тебе! — поставил я судок на стоявший слева от стола сейф, — Голубцы! Вкусные, тетка готовила. Там, вроде и хлеб был. Только не факт, что голубцы из говядины, — ухмыльнулся я вслух, прекрасно зная, что Аскер вполне себе русский азербайджанец и, что водку он закусывает салом.

Благодарно улыбнувшись, старлей мне кивнул и отпуская махнул рукой. Мол, иди, по твою душу пока ничего нет. Вдохнув воздуха временной свободы, я вышел из дежурки и пошел к себе на второй этаж. Мне было, чем заняться, утро и, соответственно, сдача дежурства не за горами и надо было привести материалы в божеский вид.

Кабинетная дверь открываться никак не хотела. Оно и неудивительно, с внутренней стороны в ней торчал ключ. Не нужно было быть мастером дедукции, чтобы понять суть проблемы. Мосье Каретников изволят культурно отдыхать. Именно об этом меня и предупреждала Иноземцева. По ее грустным повествованиям о толковом следователе, последний зачастую, «устав» на службе, домой не отбывал. Утром, проспавшись после крайней усталости на раскладушке и умывшись в туалете, он приступал к несению службы с нерастраченными на дорогу силами. Вот только утренняя атмосфера в кабинете, с ее слов, сильно страдала после таких ночевок.

Протолкнуть встречно торчащий ключ вовнутрь у меня не получилось и я начал стучать в дверь, перебивая доносящийся из кабинета храп. Поначалу вполне умеренно, а когда это не помогло, то громче. Потом я просто минуты три остервенело пинал дверь ногами. Поняв, что и это не поможет, я задумался. Выбивать дверь, чтобы потом ее ремонтировать, мне совсем не хотелось. Но и не войти в кабинет я не мог, там сейф, а в сейфе материалы, собранные за сегодняшние сутки. И эти материалы мне надо еще обработать.

Я наморщил ум и постарался вспомнить, а запирал ли я на шпингалет створку окна, после того, как в обед проветривал кабинет от отравляющего химвещества системы «Дымок»? Вроде бы не запирал, створка и без того плотно сидела в раме, а проветривать помещение приходилось по три раза на день. Еще раз обматерив алкаша-сослуживца, я подошел к коридорному окну. По торцу здания была примастырена противопожарная лестница с металлическими площадками на втором и третьем этажах. Как раз с одной из них и соседствовало окно моего кабинета. Если я не поскользнусь на перилах, то может быть мне и удастся втолкнуть створку окна в помещение.

Лезть на холодную стену второго этажа не хотелось. Но идти в дежурку и по-детски жаловаться на сослуживца, даже при том, что он алкаш и мерзавец, мне не хотелось еще больше. Открывая створку окна на площадку пожарной лестницы, я еще надеялся, что датчики на окне не бутафорские и сейчас сюда прибежит с пистолетом в руке помощник дежурного. И тогда получится, что я решу свой вопрос, формально не заложив сослуживца. Но не сложилось, нигде не зазвенела никакая тревога и никто не прибежал. Даже без пистолета.

Заглянув через перила вниз и с чувством глубокого удовлетворения увидев под окнами сугроб, я скинул шинельку и начал перебираться на толстую трубу под окном. Она мне показалась надежнее, чем покатый жестяной карниз. От перил до откоса окна было чуть больше метра. Я попытался втолкнуть створку окна левой рукой, не отрывая правую от перил. Рычаг был мал и ничего не получилось. Шипя матерные слова и перебирая в переполненном злобой мозгу кары, которым подвергну Каретникова, я мелкими приставными шажками передвигался влево. Добравшись до стыка створок, я начал осторожно пихать их вовнутрь. Сначала сдвинулась внешняя, а потом она толкнула и внутреннюю. Створки провалились вперед и мне навстречу пахнуло знакомым смрадом. По своей палитре амбре было небогатым, но очень ядреным. Пахло все тем же «Дымком», водочным перегаром и какой-то кислой едой. Непонятно было другое. Ожидаемый мной храп, да, он был. Но почему-то теперь он имел стереофонический эффект.

Окончательно проникнув в кабинет, я попытался оглядеться. Глаза уже привыкли к сумеркам и чары развеялись. Причина стереофонии оказалась банальной. Храпящих было двое. Один из них, как и ожидалось лежал бревном в углу на раскладушке, а второй самым наглым образом спал, развалясь на моем стуле и за моим же столом. Фиеста, трансформировавшись в безмятежную сиесту, роскошной не была. Однако две пустых бутылки беленькой вполне объясняли крепкий сон присутствующих. Грубо порезанная буханка хлеба, пустая банка из-под какой-то мелочи в томате и поллитровая склянка с остатками кабачковой икры. И полная-преполная пепельница окурков. У меня сжались кулаки, потому как пепельница и закусь находились не моем столе. Только теперь я пожалел, что внизу под окнами сугроб.

Решил, что буду бить присутствующих, пока они не перестанут мычать и включил свет, чтобы процесс был максимально контролируемым. Никакой реакции на вспыхнувшие под потолком двести ватт, со стороны отдыхающих не последовало. Пинать спящих мне все же не хотелось. Даже с учетом переполнявших меня чувств. Не закрывая окна, я сел в кресло. Для себя я уже твердо решил, что толковый следователь сегодня отработал в МВД СССР свой последний день. Теперь надо было просто придумать, как его уволить. Бесповоротно и навсегда. Второго мужика я видел первый раз в жизни.

Толковый следователь спал на спине с открытым ртом и с расстегнутой ширинкой. Я огляделся, но мокрых углов вокруг не обнаружил. Взяв со стола водочную бутылку, я сунул ее за пазуху коллеге. Подойдя к безмятежно откинувшемуся на стену незнакомцу, я оглядел его повнимательнее. Мужичок оказался с претензией на принадлежность к бомонду. В нагрудном кармане видавшего виды велюрового пиджака торчал уголок платка, а под воротником рубахи был повязан шейный платок. Свободный художник, значит, мать его за ногу…

Взяв графин, на треть заполненный водой, я тонкой струйкой вылил его весь на ширинку художника. Тот даже не пошевелился. Бить уже, точно, никого не хотелось и я опять начал думать. Чтобы навсегда очистить эти стены от скверны, нужен был скандал хотя бы средней громкости, но выходящий за пределы РОВД. Значит, если не мордобой, то тогда какой-нибудь другой срамной сыр-бор с последующим официальным разбирательством.

Я решительно переломил пополам свою дефицитную офицерскую линейку, которую так долго вылавливал в военторге. Сложив два целлулоидных обломка, я завернул их в обрывок от газеты-скатерти. Вытряхнув мусор из служившего урной цинкового ведра за окно, я поставил его в изголовье раскладушки. В это же ведро высыпал окурки из пепельницы.

Подпалив дымовуху, я притопнул открытый огонь и бросил ее в ведро, потом выключил свет и полез на подоконник.

Пока мы с Аскер-заде поднялись на второй этаж и подошли к кабинету, дым уже вовсю сочился из-под двери. Не задохнулись бы они там, пронеслось у меня в голове.

— Выбивай дверь! — заполошно шумнул я старлею, а сам рванул дверцу красного ящика на стене с брезентовым рукавом и огнетушителем внутри.

Дверь в кабинет подалась после второго или третьего удара плечом. Аскер влетел в дымную темноту, а я грохнул головой огнетушителя об пол. Точно зная, где отрабатывает взаимодействие щеки и раскладушки толковый следователь, я именно туда и направил пенную струю. Из угла раздался панический вопль и, если бы я не знал, что там находится Каретников, я бы никогда не поверил, что это он способен выдавать такие частоты. Аккуратно поставив в угол полупустой противопожарный сосуд, я кинулся распахивать окно. Мне не хотелось, чтобы это сделал Аскер, сам-то я потом обязательно скажу, что все шпингалеты были закрыты.

Сверху, сквозь дым пыхнула светом лампочка. Это оперативный дежурный наконец-то нащупал на стене выключатель.

В углу, под наполовину сложившейся раскладушкой, весь в пене сидел на полу толковый следователь и что-то растерянно верещал. Его менее подвижный друган так и остался на своем месте. Он сидел, по-прежнему откинувшись назад и хлопая глазами, надрывно кашлял.

— Что-ж вы, батенька, мне весь стул-то обоссали?! — громко укорил я импозантного мужчину с щегольским платком на шее и с наскрозь мокрой ширинкой, — Нехорошо!

Мужик удивленно опустил глаза на свою промежность и даже не совсем выветрившийся дым не помешал мне увидеть, как он покраснел.

— Бычок кто-то из них в ведро кинул, а там какой-то пластик валялся! — показал я дежурному ведерко с бычками и с обгоревшей газетой, — Пойду в сортир, воды наберу! На всякий пожарный случай! А то мало ли, вдруг тут опять что-нибудь возгорится! — опасливо высказался я Аскеру и пошел избавляться от улик.

Из райотдела я вчера ушел уже после двенадцати. Наработанные за сутки дела я сдал довольно быстро и без каких-либо замечаний от принимающей стороны. А вот потом завертелись круги ада. Первый, из которых располагался в кабинете начальника Октябрьского РОВД подполковника Дергачева Василия Петровича.

Объективная картина была такова, что ночной пожар в служебном помещении СО был предотвращен грамотными и решительными действиями оперативного дежурного РОВД и дежурного следователя-стажера. Поэтому, никаких претензий к ним, то есть, к старшему лейтенанту Аскер-заде и к лейтенанту Корнееву у руководства быть не может. Разве, что захотят как-то нас поощрить. Но это вряд ли, не то нынче настроение у руководящего состава РОВД. Развалить воспитательную работу среди личного состава и допустить пьянку подчиненных с посторонними лицами в служебном кабинете, это косяк. Превращение же следственного кабинета в ночлежку для алкашей, это совсем уж вызывающая махновщина. Даже для эпохи застоя. А устроенный в этой ночлежке пожар и вовсе лишал руководство райотдела шансов на какое-либо понимание и снисхождение от вышестоящих товарищей из города и области. В здании райотдела отчетливо пахло жареным. Задницы дымились у всей угнетающей верхушки Октябрьского РОВД. Замполиту корячилось вплоть до неполного служебного соответствия занимаемой им должности. Примерно то же самое светило заму по службе. За неработающую пожарную сигнализацию и за херовую службу вообще. Данилину, как прямому начальнику Каретникова тоже маячил по меньшей мере строгий выговор. А начальнику РОВД Дергачеву по его должности полагалось ответствовать по совокупности за всё и всех.

Сначала из-за двойной двери в приемной слышались раскаты Дергачевского мата и приглушенные бубнящие голоса, звучавшие в ответ. Потом все стихло и начальственный кабинет проглотил сменившегося с дежурства Аскер-заде. На него орали уже поумереннее. А я стоял в одиночестве и переглядывался с любопытствующей круглолицей секретаршей. В окно с моего места смотреть было неудобно, а разглядывать красную табличку с надписью «Начальник РОВД подполковник милиции Дергачев В.П.» мне уже порядком надоело. И потому я смотрел на милицейского офис-менеджера. Смотрел я, рассуждая о нерациональности природы и о несправедливости судьбы к человечеству вообще. Вот конкретно этой барышне из четырех два размера ее груди совсем ни к чему. Ей они лишние. Все равно её некрасивое лицо с маленькими глазками и носиком-пуговкой, а также полное отсутствие талии они никак ей не компенсируют. А вот те же самые дополнительные два номера от ее титек, моей начальнице Зуевой были бы очень даже кстати. Н-да…

— Идите! Вас зовут! — донеслось не от груди, на которую я смотрел в раздумьях, на злую зуевскую судьбу пеняя, а из расположенного чуть выше миниатюрно-красного рта.

Голос был незлым и даже немного сочувственным. Видимо мое внимание, обращенное на излишества телес секретарши, незамеченным ею не осталось. И оно, это внимание, было воспринято благосклонно. Это очень хорошо, что эта секретарша мысли читать не умеет, подумалось мне. Узнала бы она, что я покушаюсь, пусть даже и виртуально, на половину содержимого ее лифчика в пользу Зуевой, плеснула бы в меня кипятком. А потом бы и вовсе со свету сжила. Секретарь начальника порой может навредить покруче любого зама. Так, рассуждая о порочности и несправедливости мироздания, я и взошел в кабинет, встречно пропустив мимо себя на волю взмокшего старлея Аскер-заде.

— Следователь Корнеев по вашему распоряжению прибыл, товарищ полковник! — по навсегда въевшейся в мозг армейской привычке я не смог выговорить слог «под», повысив тем самым начальника РОВД до полковника.

В ответ подпол молчал и внимательно изучал стоявшего перед ним лейтенанта. То есть меня. Взгляд у Дергачева был нехороший. Слишком уж безразличный. И это при том, что да, очень внимательный взгляд. Так смотреть умеют немногие. Этот умел. Лицо не выражает ничего, кроме пренебрежения и усталости, а зрачки проникают не только в мозг, но и куда-то дальше, в самые кишки.

— Давай, рассказывай Корнеев, как ты в служебном кабинете пожар устроил! — сходу вызверился на меня, сидящий по левую руку от Дергачева майор.

Наезд заместителя по службе был изначально напрасным и абсолютно беспредельным. И все это понимали. Но никого из здесь присутствующих, кроме меня, это не покоробило. Руководящий состав действительно смотрел на меня, как на пойманного за руку поджигателя. И это еще при том, что эти самые присутствующие не знают, насколько они правы в своей неправоте. А раз не знают, значит, презумпция на моей стороне, а они стопроцентные клеветники! Но, если бы в нынешнюю пору уже стояли повсюду камеры?! От таких мыслей плечи передернулись сами по себе, но потом я сразу же успокоился. Не полез бы я тогда на ту клятую трубу за окном, только и всего. Что-то я опять туплю. От недосыпа, наверное. Подремать мне сегодня не пришлось совсем, даже несмотря на спокойные ночные часы. Кабинет и, самое главное, раскладушка, были мокрыми от пены и воняли дымом. Только к утру помещение более или менее проветрилось настежь открытым окном.

— Путаете вы что-то, товарищ майор! — отвечая генерирующему голословный поклеп службисту слева, я по-прежнему глядел в инквизиторские глаза Дергачева. — Кабы не мои решительные и профессиональные действия, от РОВД одни головешки остались бы. Вам бы, товарищ майор, лучше поинтересоваться, почему противопожарная сигнализация оказалась неисправной! — отвернул я свой взгляд от начальника РОВД на его зама по службе, — и тот перекосился, будто бы ему очищенный лимон в задницу засунули. Плашмя. Перекосился, но заткнулся. Что и требовалось. Это потом он попытается гадить мне, а конкретно сейчас он рот открывать уже поостережется. Да и потом, после всех этих разборок, хрен я на него положил! Потому как это для участковых, для ППС и для ОВО он после начальника РОВД царь, и бог, и воинский начальник. А для меня он — никто и звать его почти никак.

— Ты свою спесь-то поумерь! — всполошился замполит, глядя, как хапает ртом воздух Афанасьев, — Ты всего-то лейтенант и обычный рядовой следователь, так что будь добр, соблюдай субординацию! — выпалив это, райотдельский партиец посмотрел на Дергачева, ожидая его одобрения.

Но начальник безучастно что-то черкал на лежащем перед ним листочке.

— Свободен, лейтенант! — выдал он свой вердикт через минуту, — Иди, отдыхай!

Я по-армейски кивнул необутой головой и развернувшись через левое плечо, нестроевым, но четким шагом покинул кабинет.

— Наглец! — прорезался заместитель по службе майор Афанасьев, — Откуда только такие берутся! — малиновая краснота еще не сошла с его возмущенной физиономии.

— Из Советского он взялся, — произнес молчавший все это время заместитель по опер капитан Захарченко, — Толковый вроде бы парень, — говорил он это негромко, обращаясь к сидящему рядом начальнику РОВД, — Сегодняшние сутки у него первые и он их отдежурил один. И нормально отдежурил! Две кражи и порез. Опера говорят, все грамотно оформил, — зам по опер замолчал, а потом подумав, добавил, — И висяк они на пару с опером толково затоптали.

С минуту никто так и не решился прервать задумчивую паузу Дергачева.

— А, что Алексей Константинович, стажеры у нас теперь с первого дня без наставников следственно-оперативными группами на сутках руководят? — излился ядом в сторону начальника следственного отделения главный из присутствующих.

— Виноват, товарищ подполковник! — вскочил с места Данилин, — Был опытный следователь на дежурстве, но приболел и в больницу отпросился.

Понимая всю несостоятельность такого своего оправдания, Данилин замолчал и покорно ждал чего-то плохого от недобро молчавшего начальника райотдела.

Но тот уже потерял к нему интерес и уперся взглядом в своего заместителя по службе. Со словами Дергачев не спешил, он просто рассматривал зама. Очень пристально рассматривал.

— Скажи, майор, а как так получилось, что весь райотдел дымом провонял, а твоя противопожарная сигнализация так и не пискнула? — говорил он совсем тихо, но все находившиеся в кабинете каждое его слово слышали очень хорошо.

Майор Афанасьев подпрыгнул со стула и присоединился к стоящему по стойке «смирно» Данилину, так и не посмевшему присесть без разрешения.

— Товарищ подполковник, сигнализация стоит в плане на ремонт. С первого квартала следующего года стоит! — как можно увереннее проговорил зам.

— Это ты верно, Петр Парфирьевич, сказал! — Дергачев кивнул, опустив наполненные бешенством глаза еще ниже, — Сигнализация стоит, а вот у тебя на службу совсем не стоит! — последнюю фразу он прорычал не уже сдерживая голоса и, чтобы никто не усомнился в его крайнем неудовольствии, грохнул кулаком по столу.

— Эту сигнализацию, кажется, не только пожарники, но и ОВОшники монтируют? Так? — подпол посмотрел на зама, — Так! — не стал он дожидаться ответа, — А отдел нашего ОВО ведь это ты у нас курируешь? Или я ошибаюсь? — уже обычным голосом поинтересовался подполковник у Афанасьева и от этого обычного голоса тот еще больше съежился.

— Так точно, товарищ подполковник! Не ошибаетесь! Я! — подтвердил он общеизвестный факт.

— Тогда чего ты мне тут про первый квартал следующего года лапшу вешаешь, а?! — уже не скрывая ненависти, шипел Дергачев, — Если не хочешь или не можешь исполнять свои служебные обязанности, так ты только скажи, мы тебе поможем! Мы тебе замену быстро найдем!

По лицу вытянувшегося, как струна майора Афанасьева крупными каплями стекал пот, но он либо не чувствовал этого, либо не смел пошевелиться, чтобы вытереться.

Начальник Октябрьского РОВД тяжело поднялся с места и начал медленно застегивать свой китель. Присутствующие офицеры замерли, а зам по службе перестал дышать.

— Товарищ майор! — ровным официальным голосом обратился Дергачев к своему заму, — За ненадлежащее исполнение вами служебных обязанностей я объявляю вам о вашем неполном служебном соответствии занимаемой вами должности! — не дождавшись реакции от получившего взыскание, начальник повысил голос, — Вы меня поняли?!

— Так точно! Есть неполное служебное! — в три приема просипел Афанасьев.

— А с вами, Олег Дмитриевич, пусть областное политуправление разбирается, представление туда я направлю сегодня же! — вежливо сообщил Дергачев медленно поднимающемуся замполиту.

— С начальником следствия будем решать по результатам служебной проверки! — правильно поняв вопросительные взгляды подчиненных, закончил начальник районной милиции. — Все свободны!

Из Октябрьского я направился не домой, а к Нагаеву. Ехал я к нему с предложением, от которого он не сможет отказаться. Вопрос был в том, сумеет ли он по времени воспользоваться этим предложением. По телефонной договоренности, состоявшейся еще вчера, до дыма без огня, Вова сейчас ждет меня в Советском. Туда я и направлялся.

Дело в том, что позавчера у меня состоялся серьезный и поначалу крайне для меня тягостный разговор с Лишневскими. То есть, со Львом Борисовичем Лишневским и с Паной Борисовной Левенштейн. Брат с сестрой для себя уже все решили и теперь просто ставили меня перед фактом.

Лев Борисович категорически настаивал на моей прописке в его квартире. С тем, чтобы она осталась мне после его отъезда. Поскольку еще никто, кроме нас троих не знал о предстоящем их исходе на историческую родину, вопрос с пропиской-перепропиской он обещал решить одним днем. Максимум, двумя. Разговор происходил как раз в самом предмете разговора. То есть, в большой комнате обсуждаемой квартиры.

— Пойми нас, Сережа! — глядя на меня своими умными и печальными глазами, втолковывала мне Пана Борисовна, — Это не просто жилплощадь, эти стены видели очень много хорошего из нашей семейной жизни! И не только хорошего, — нахмурилась она, — В этом доме многое было пережито важного для нас с Левой, — Левенштейн повела взглядом по сторонам, — Да, мы, разумеется, все равно уедем, но нам бы очень хотелось, чтобы здесь жили не чужие люди, а ты, — она с надеждой смотрела на меня, а Лев Борисович грустно смотрел на два висевших на стене женских портрета.

Упираться и объяснять невозможность такого решения было очень тягостно. Но я упирался. Между нами троими давно уже не было недосказанностей. От Льва Борисовича в свое время я услышал все, о чем я и сам много и не щадя своей психики, думал и переживал. И поэтому говорил я с этими людьми, которых теперь считал самой близкой и единственной родней, не особо выбирая слова. Говорил то, что на самом деле наполняло душу и голову. Преимущественно о том, что не смогу жить в стенах, в которых выросла Соня. И из которых она отправилась в свой последний путь. Потому, что считаю виноватым в ее смерти себя.

Как ни странно, но первым, поняв меня, с моими доводами согласился Борис Львович. Он накрыл рукой лежавшую на столе мою ладонь и сжал ее. После этого, оборвав на полуслове свой очередной довод, умолкла и Пана Борисовна.

— Но как же так, Лева?! — она растерянно смотрела на брата, — Это же всегда был наш дом! И Лариса, и Сонечка… — она не договорила и отвернулась.

У меня в голове, сквозь свинцовую тяжесть проступила даже не мысль, а какое-то смутное колебание. И я за это колебание уцепился.

— Послушайте меня! — я обвел брата с сестрой взглядом, которым хотел убедить их в правильности своего неожиданного для самого себя решения.

— Тех тварей, — я уже прямо смотрел в глаза Лишневскому, — Тех тварей я убил. Обоих. И того, кто принял решение по Соне, и того, кто его исполнил. — профессор жадно ловил каждое слово, что-то пристально высматривая в моих глазах. И по этому взгляду я понял, что останавливаться с подробностями не нужно и продолжил, — В могилу они легли еще живыми. Так, живыми, я их и закопал.

С последними словами из меня неожиданно ушла вся накопленная за эти месяцы тяжесть.

Лев Борисович сидел уже с прямой спиной и его глаза постепенно наполнялись еще чем-то, кроме тоски и безразличия ко всему происходящему вокруг. Потом он встал и твердым шагом направился к серванту. Вернулся он оттуда с бутылкой коньяка и с тремя пузатыми бокалами. Потом также молча наполнил их до половины. Дождавшись, когда мы с Паной Борисовной поднимем свои посудины, он с нами чокнулся своим бокалом и с видимым удовольствием выпил до дна. За ним последовала его сестра, а потом и я.

— Говори дальше, ты ведь не все еще сказал? — заинтересованно посмотрел на меня Лишневский.

— Со мной был мой друг. Сослуживец. Он все знал и мне помогал, — продолжил я, чувствуя, что тонкая ледяная преграда между нами куда-то пропала, — Хороший, честный парень. Семейный. Мать, жена и дочка, — я видел, что мою мысль профессор уловил и отвергать ее не спешит.

— Ну! — кивком поощрил меня Лев Борисович и опять наполнил бокалы, не обратив внимания на укоризненный взгляд сестры.

— У него с жильем проблемы, они вчетвером в коммуналке живут, — быстро закончил я и взял в руки посуду с напитком. — Пропишите его в эту квартиру, так правильнее будет!

— Его одного прописать не получится. У него жена и дочь, — отрицательно покачал головой профессор, — Мать его прописать надо, — он опять звонко чокнулся с нами и смачно выпил, — А потом они с его матерью обменяются.

Лев Борисович Лишневский улыбнулся. Впервые после смерти дочери.

— Скотина ты, Корнеев! — с блаженной отрешенностью на лице, удовлетворенно потянулась рядом некогда злобная и опасная самка. Еще совсем недавно злобная. Но по-прежнему все еще опасная.

Это теперь она выглядела довольной и даже насытившейся. Однако всего лишь какой-то час тому, увидев всполох ужаса на лице потомка Чингисхана, я, быстро обернулся и сам едва не обоссался. От неожиданности. Испугался я непреодолимой яростной ненависти, которая шаровой молнией летела в меня, испепеляя пространство. От входа в РОВД на нас с Вовой с неотвратимой стремительностью носорога надвигалась Эльвира Юрьевна Клюйко. Советник юстиции перла, не разбирая дороги и не обращая внимания на попадающихся на ее пути служителей внутренних органов. Те прыскали в стороны, как помоечные голуби из-под неведомо откуда выскочившей дикой кошки в прокурорском облачении.

— Бл#, да ну её на х#й! — побелевшими губами обреченно прошептал Нагаев, — Ведь знал же, что она не отстанет! — его плечи безвольно поникли, — Она мне на последнем допросе слово дала, что закроет, — в который уже раз пожаловался мне друг на это недоброе обещание Клюйко. Но к его чести, прочь бежать Нагаев не кинулся.

Причины появления в этом месте и в это время старшего следователя по особо важным делам областной прокуратуры, мне были неизвестны. Но вряд ли это как-то соотносилось с моим здесь присутствием. Значит, это случайность. Тем не менее, случайность эта, обернувшись публичным скандалом, уже через несколько секунд станет роковой. Для меня роковой. И, наверное, для Вовы тоже. Ему достанется прицепом. Эта баба, абсолютно точно, слетела с катушек и в данный момент себя не контролирует. И причиной ее безудержной ярости, приходится признать, скорее всего, являюсь я. Не Вова же! Его крови она напилась вдоволь еще во время многочисленных допросов и очных ставок с джигитами и с их предводителем Ягутяном.

Я ничуть не сомневался, что немногим позже, когда бешенная тетка придет в себя, она, чтобы не выглядеть на всю правоохранительную область взбаламошной дурой, найдет оправдание своей бабьей ярости. Причем такое, которое всех устроит. Но лично мне такое оправдание ничего хорошего не сулит. Она, просто, к уже имеющемуся, накопает на меня еще чуток дерьма и вполне обоснованно закроет меня в чулан. Поводов для этого надзирающему органу я надавал предостаточно. И это тоже надо признать со всей объективной определенностью. Уж чего-чего, а погарцевал-то я от души и тут ничего не попишешь…

Взбесившуюся Эльвиру надо было срочно чем-то отвлекать. В данном конкретном случае, самым лучшим выходом был бы удар по её голове резиновым молотком рихтовщика. Но молотка сейчас при мне не было. Ни резинового, ни обыкновенного. Стало быть, опять надо импровизировать. И я шагнул навстречу сумасшедшему локомотиву.

Обхватив покрепче стремительно налетевшую на меня женщину, я немного опрокинул ее назад. Воспользовавшись ее секундным замешательством, впился поцелуем в что-то мне орущий и злобно перекошенный рот. Через мгновение прокурорская самка начала дико рваться из моих рук, но я вжал ее в себя изо всех сил, со страхом думая только об одном. Не обглодала бы она мне губы в приступе ярости и не откусила бы язык. Не обглодала и не откусила. И не от доброты, я думаю, а от бескрайней растерянности, и от абсурдности происходящего.

— Намёки излишни, душа моя! Люблю тебя больше жизни! Готова ли ты стать матерью?

Все три фразы я выдал очень быстро, в упор глядя в глаза, рвущейся из моих рук на свободу особо важной следачки. Правую ногу я на всякий случай подсогнул в колене, чтобы ею максимально защитить свои яйца от ударного на них посягательства со стороны областной прокуратуры.

После озвученного мной вопроса, попытки вырваться существенно ослабли. Выпученные глаза Эльвиры Юрьевны свидетельствовали, как я полагаю, не о её раздумьи над моим предложением, а о её крайнем изумлении. Пускать на самотек положительную динамику предотвращения катастрофы мне не хотелось, и я опять приник к губам безумной прокурорской тетки.

Клюйко еще больше обмякла и быть покусанным я уже почти не боялся. Меня беспокоило другое. Целуя областную прокуратуру в лице Эльвиры Клюйко, все же бдительности я не утратил и, кося глазами по сторонам, наблюдал, как милицейские, не исключая и Нагаева, изображают мороженных судаков. Надо было уже побыстрее завершать этот эпатажный экспромт и валить отсюда куда подальше. Желательно вместе с Эльвирой Юрьевной. Оставить ее здесь, растерянную после произошедшего, да еще в обществе охеревших милицейских зрителей, будет для меня чревато. И чревато уже не посадкой в чулан, а вульгарным и беспощадным мордобоем в самое ближайшее же время. А еще у нее в сейфе лежит ее табельный ПМ, который ей положен для постоянной носки. Так что надо ее срочно куда-то уводить, покамест она еще в прострации.

— Пойдем отсюда, душа моя! — приобнял я за талию зависшую прокурорскую и повел ее прочь от РОВД. Офигевшая следачка покорно подчинилась, не воспротивившись ни тому, что приобнял, ни заданному мной направлению.

Первый же легковой автомобиль послушно прижался к бордюру, когда я жестом указал ему остановиться. Ментовской мундир, вкупе с прокурорским, сработал безупречно. Скомандовав водителю ехать по моему адресу, я взял за руку мадам Клюйко. Мне надо было контролировать ее поведение хотя-бы еще минут двадцать. Не дай бог, если она придет в себя на буйной ноте.

— Куда мы едем? — с усталой раздраженностью поинтересовалась Эльвира, когда мы уже проехали пару кварталов.

— Не волнуйся, душа моя, тут совсем рядом! — постарался успокоить я свою спутницу, — Я знаю, ты ведь кофе любишь? — повел я общение в сторону от заданного вопроса.

Эльвира в ответ лишь промолчала и отвернулась к боковому стеклу. Но руку не отняла. Протянув удивленному водиле трояк, я помог выбраться из машины даме. В лифте мы тоже ехали молча. Также безмолвно вошли и в квартиру. Слов и дальше почти не было.

И вот они, эти самые первые благодарные слова после, как мне казалось, душевного и примиряющего соития. Я попытался вспомнить что-то похожее за обе жизни, но так и не смог. Впервые, после вполне себе качественного проявления мной интимной благожелательности по отношению к женщине, меня оценили таким сомнительным эпитетом. При этом, не сообщив мне обо мне ничего такого, чего бы я и сам о себе не знал.

— Что не так, любимая? — лениво поинтересовался я, обняв прижавшуюся ко мне Эльвиру, — Ты только скажи, а уж я постараюсь тебе понравиться…

Бессонная ночь все-таки сказывалась и после интенсивных упражнений мне сейчас очень хотелось подремать. Но рассудок подсказывал, что обещанный кофе и опцию «поговорить», следует все же включить в ближайшие полчаса.

— Ты уже постарался! — со вздохом произнесла моя новая постельная соратница, — Скажи пожалуйста, зачем ты наши с Талгатом отношения разрушил?

Насупленная прокурорская барышня, приподнявшись на локте, нависла надо мной. Эльвира пристально рассматривала юношескую простоватость на моем лице, которую я добросовестно и очень вовремя состроил.

— Довольно-таки оскорбительны такие ваши слова, Эльвира Юрьевна! — добавил я обиды в искреннее выражение своего лица и в не менее искренний голос, — При моих-то чувствах!

— Чего ты мне тут лепишь! — моментально возбудилась неглупая прокурорская женщина, — Какие еще на хер чувства! Я почти в два раза старше тебя! Чего ты из меня дуру-то делаешь?! — сверкая глазами, рассерженная Эльвира вскочила и уселась на постели сбоку от меня.

Что-ж, действительно, что-то увлекся я, не та это барышня, с которой можно поупражняться в сарказме. Скосив взгляд на сидящую в позе лотоса грозу ментов, я увидел то, что меня напрочь отвлекло от психоанализа. Отчетливо почувствовав, как укрывающее меня одеяло, где-то там ниже встает шалашом, я рывком потянул на себя объект своих недавних искрометных шуток. Одновременно правой ногой я отбросил с себя одеяло на пол.

Опять сработал эффект неожиданности и переваливаясь через меня, особо важная Эльвира сомкнуть ноги не успела. Возмущаться содеянным мною она не стала. Вернее, тоже не успела. Приземлившись своим причинным местом на мой указующий перст, токмо пискнула и удивленно вытаращилась. А я сделал вид, что именно этот снайперский бильярдный трюк мною и замышлялся. На какое-то время нам опять стало не до разговоров. И, уж тем более, не до взаимных попреков.

— Сволочь ты, Корнеев! — сообщила мне мокрая от своего и моего пота Эльвира Юрьевна, — Развратный подонок и малолетний мерзавец! — часто дыша, присовокупила она, прерывисто пыхтя мне куда-то в ухо.

— Я знаю, любимая, — тоже через дыхание согласился я, — Ты только слезь с меня, тяжело мне от твоих обвинений! — запыхавшись после длительных скачек, держать на себе четыре с половиной пуда роскошного прокурорского тела было затруднительно.

Отлежавшись и постепенно придя в себя, мы встали, и пошли в ванную. Пока я выбирал в шкафу полотенце для подруги, она уже во всю плескалась под душем.

— А чего своей «Флореной» не воспользовался-то? — кивнула на торчащий вместе с бритвенным станком из стакана тюбик Эльвира, — Не боишься, что я залечу от тебя? — теперь уже она взялась меня троллить.

— При чем же тут «Флорена», душа моя?! — удивился я, — Это крем для бритья, я им бреюсь! — пожал я плечами, — А залетишь ты или нет, так это уж, как судьба распорядится.

— Погоди! — опустила душ и подозрительно прищурилась Эльвира, — Ты же сам говорил, что этим, — она ткнула пальцем в тюбик, — Что этим предохраняться можно?!! Сколько-то там засунуть и ни заразы, ни нежелательной беременности не будет! Говорил ведь?!

— Эля, душа моя, мне кажется, что ты меня опять с кем-то путаешь! — с укоризненной печалью на лице и такой же печалью в голосе покачал я головой, — Ты ведь взрослая и даже в какой-то мере образованная женщина! В областной прокуратуре работаешь! Ну подумай сама, — я взял в руки упаковку с «Флореной», — Нормальные люди с этим бреются, а ты — «зараза, нежелательная беременность», да еще «в себя засунуть»! Вот, что за народ эти женщины! — осуждающе пожал плечами я, — Лишь бы что-то в себя засунуть!..

Я вздохнул и опять покачал головой. Потом положил тюбик на полку и протянул мокрой любительнице сомнительных новаций свежее полотенце.

— Пойдем, любимая, кофе пить! — вздохнул я, грустно улыбаясь, — И не слушай ты больше никого, и не засовывай в себя что попало! Ты, если что, сразу меня спрашивай, а уж я-то плохому порядочную женщину не научу!

— Мерзавец! — взвизгнула стоящая передо мной в ванной мокрая и голая Клюйко, — Ты же сам… Вот же скотина! Не смей меня дурой выставлять! — она направила на меня душ, но уже через мгновение, согнувшись, начала хохотать, — Светка дура… Она ведь поверила! Накупила этого дерьма и предохраняется…

Еще раз пожав плечами, я полез к ней в ванну. Идти пить кофе, не произведя омовения после интенсивных постельных игрищ мне не хотелось. Отобрав у смеющейся Эльвиры лейку душа, я потянулся за мылом.

На кухне мы задержались. Стоило заглянуть в холодильник за сливками и увидеть продукты, как вдруг оказалось, что мы оба хотим есть. Предлагать приличной женщине магазинные пельмени я не рискнул. Пропущенные через мясорубку и залепленные в тесто сиськи-письки-хвост, могли быть восприняты моей легкообидчивой гостьей, как очередной недружественный выпад с моей стороны. Но и на приготовление борща я тоже не отважился. Потому как слишком долгая это процедура. Нарезав в четыре руки все, что было из колбасных запасов, хлеба и сыра, мы сели за стол. Оказалось, что Эльвира Юрьевна обладает завидным аппетитом о совсем не обладает стеснительностью в плане проявления этого аппетита. Пришлось опять лезть в холодильник за яйцами и молоком. Омлет из почти десятка яиц примирил нас уже окончательно.

— А ты чего в Советском делала? — задал я вопрос, поглаживая по плечу примостившуюся в моей подмышке Эльвиру.

— Ничего не делала, — возложив на меня согнутую в колене ногу, ответила она, — Не добралась я до Советского, я вас с Нагаевым увидела, — и вздохнула, — Хотела выемку в БХСС у Пивоварова произвести. А тут ты! Но ты об этом пока не болтай! И вообще, я убить тебя хотела за то, что ты мою личную жизнь разрушил! Мерзавец!

— Как скажешь, душа моя! Не буду болтать! — сквозь дрему согласился я, — И про то, что мерзавец, тоже никому не скажу! Я тебя готов во всем слушаться, ведь это ты у нас главная!

— Гад ты, Корнеев! — равнодушно сообщила мне Клюйко, — Ты, что, совсем меня за дуру держишь?! — она через прищур длинных ресниц вопросительно посмотрела на меня.

— Заметь, любимая, не я это сказал! И хоть за дуру я тебя не держу, но и в этом твоем утверждении спорить с тобой не смею! — перехватить руку Эльвиры я не успел и потому замер, ощутив, как железная длань правосудия сгребла мои причиндалы в горсть…

— Любимая, а давай, поцелуемся? — как можно приветливее предложил я особо важному работнику прокуратуры, обладающему поистине стальной хваткой. И длинными ногтями.

Лобызаться с Эльвирой Юрьевной пришлось долго. И дело даже не столько в том, что она страсть, как любила целоваться. А в том, что все это время она просто не разжимала свои сильные когтистые пальцы..

— Ты зачем Талгату наплел про то, чего между нами с тобой и не было? — испросила у меня мадам Клюйко, лениво рисуя на моей груди наманикюренным коготком известные только ей иероглифы.

— Эля, вот тебе крест! — я не совсем по-комсомольски, но зато очень истово перекрестился, — Ничего я ему про нас с тобой не говорил! Ни про то, что между нами было и уж, тем более, про то, что будет. Я ему всего-то и сказал, что тебе не понравилось, что я храплю во сне, — я скосил глаза и увидев, что Эльвира спокойна, осторожно добавил, — И еще сказал, что научил тебя от триппера и беременности предохраняться. Но мы-то с тобой знаем, что это была просто шутка. А, что храплю, так ты мне сама говорила, что возмущена этим обстоятельством! Разве что-то не так, Эля? — я изо всех сил старался натурально изображать придурка. Но, похоже, что переиграл.

Однако, несмотря на разоблачение моей неискренности, тяжелых санкций со стороны областной прокуратуры не последовало. Я удостоился лишь еще одного любопытствующего взгляда умных глаз и только.

— Скотина ты, Корнеев! — с хрустом потянулась намытая и накормленная, и, наверное, оттого добродушная Эльвира Клюйко, — Я, кстати, примерно все так и предполагала, когда мне Ахмедханов на твои коварные интриги жаловался. Просто мне тогда поверить было трудно, что такой маломерок, как ты, нас, двоих взрослых и умных людей так ловко сумел лбами столкнуть. Ты вообще, кто такой, Корнеев Сергей? — взяв мою голову в ладони, повернула меня к себе лицом Эльвира.

Изображать наивного и честного идиота, глядя в глаза этой волчице по особо важным делам было трудно. Даже мне прежнему. Одно дело дурить пусть, хоть матерого мужика-опера и совсем другое, водить за нос такую вот прожженую самку-следователя. Если логике мужика еще как-то можно противопоставить свою, более изощренную логику, то обмануть чуйку натасканной хищницы невозможно. Поэтому через несколько секунд гляделок я, преодолевая не шибко активное сопротивление, взгромоздился на надзирающий орган сверху и протиснувшись между ног, занялся смычкой двух правоохранительных систем на практической основе.

Проснулся я около семи часов вечера. В квартире пахло борщом. Настоящим украинским борщом, который умею варить только я сам и еще его очень хорошо готовят в ресторане «Старое мисто» на Подоле в Киеве. Но после четырнадцатого года дорога в Киев стала мне заказана и с тех пор настоящий борщ варю себе только я сам. И то очень редко. Ибо долго и лень. А сегодня ему и вовсе взяться было неоткуда. Во-первых, потому, что необходимых продуктов в доме не было, а во-вторых, сам я не лунатик.

Дабы не сломать остатки неотбитых мозгов, и удовлетворить любопытство без занудного применения дедукции, натянув трусы, я вылез из-под одеяла и шлепая босыми ногами, отправился на кухню. Там меня встретили две пары женских глаз. И, если одни меня, после трех недавних сеансов активного знакомства не смутили, то перед вторыми в трусах я еще не дефилировал ни разу. Хорошо, что еще не поленился их одеть, подумалось мне, перед тем, как я поздоровался.

Надев штаны с рубашкой, я, подумав, натянул и носки. Будь эти женщины каждая по-отдельности, я бы с ними не заморачивался. Но мне не хотелось, чтобы они чувствовали неудобство друг перед другом из-за этой моей расхристанности. После приведения своей наружности в относительный порядок, я пошел назад, на кухню. К дамам.

У окна, с чашкой в руке стояла Эльвира. С точно такой же чашкой, наполовину наполненной чаем, за столом сидела Пана Борисовна.

— Здравствуй Серёжа! — еще раз поздоровалась она со мной, — Как ты, отдохнул? — участливо поинтересовалась она, оглядев меня.

Я попытался распознать в её словах подвох и не услышал ничего, что на него бы указывало. Тетка действительно спросила о том, что ее беспокоило.

— Выспался, — ответил я, и потянулся к шкафу с посудой, чтобы и себе налить чаю.

Но не тут-то было. Быстро поставив свою чашку на подоконник, Эльвира опередила меня и занялась наполнением моего персонального сиротского бокала, почти полулитровой ёмкости, который достала с полки. Сначала из заварочного чайника, потом из эмалированного, который сняла с плиты. Сахара она мне насыпала тоже собственноручно. И бокал подала только после того, как размешала в нем сахар. Заботливая, сразу всем понятно. Хотя и удивительно до невозможности. Интересно, наедине она также вокруг меня суетилась бы?

Проделала моя подруга все это, не глядя ни на меня, ни на Левенштейн. Очень спокойно и, я бы даже сказал, с достоинством. Не знай все трое, что Эльвира здесь не хозяйка, можно было бы подумать, что я ейный любимый супрух на протяжении многих счастливо прожитых лет.

— Он после суточного дежурства, — сообщила она Пане Борисовне, оправдывая, очевидно мою утомлённость и нужду в постельном отдохновении.

— Я понимаю, — одобрительно и без малейшей тени сомнения или иронии кивнула тетка, мельком мазнув взглядом по голым ногам моей прокурорской подруги.

— Спасибо, Элечка, тебе за угощение! — тётка отставила пустую чашку в сторону, — Умеешь ты хороший чай заваривать! Редкость нынче это. — А ты, Сергей, будь добр, проводи меня пожалуйста! И не беспокойся, корреспонденцию я уже забрала. — Левенштейн поднялась и направилась в прихожую.

Дождавшись, когда она обуется, я помог ей надеть пальто и следом быстро собрался сам.

— Хорошая она, — произнесла Пана Борисовна, взяв меня под руку, когда мы вышли из подъезда. — Одно плохо, старше она тебя намного. Сильно намного! — тётка внимательно посмотрела на меня сбоку, не скрывая неодобрения во взгляде.

— Что-же тебя, Сережа так на женщин в возрасте тянет? — опять взглянула сбоку на меня Левенштейн, — Тебя, что, молодые девушки совсем не интересуют?

— Интересуют! — почти раздраженно и громче, чем следовало, ответил я тётке, — Только глупые они. А с Эльвирой так уж получилось. Не подружись я с ней, она бы меня посадила. Она в прокуратуре работает. В областной, — не постеснялся открыться я тётке в своей сексуальной корысти к Клюйко, — Наверное, посадила бы.

— Не все ж мне к вам за помощью бегать! — уже с вызовом посмотрел я в глаза Пане Борисовне после паузы.

В ответ та еще раз взглянула на меня, но промолчала.

— Ладно, Сережа, тебе виднее, что и как. Ты поступай как знаешь. Да. Я, что приходила-то, вручили мне этот бюст. Такой, как ты и хотел. Из бронзы. На кафедре он. Ты уж сам, пожалуйста, его забери, мне его не донести, тяжелый он.

Тётка остановилась и взяла меня за пуговицу, рассматривая её и не поднимая на меня своих глаз-маслин. Точно таких-же, как у Соньки.

— Ты, Сережа, эту Эльвиру не обижай! Она к тебе хорошо относится и ничего плохого она бы тебе не сделала. Жаль, что разница у вас в возрасте слишком большая! — Левенштейн с сожалением покачала головой и пошла в сторону остановки.

Ближе к обеду, после общих политзанятий в ленинской комнате, личный состав РОВД разошелся добирать знаний по подразделениям. Следствие, привычно расселось в кабинете Данилина. Кроме меня. Я стоял как школьник и преданно смотрел в недобрые карие глаза Ахмедханова, который вот уже минут десять откровенно чморил меня. Огрызаться сейчас и заведомо нарываться на взыскание, было не в моих интересах. Данилин безучастно курил, меланхолично посматривая в окно.

Коллеги молчали, время от времени поглядывая на меня. Кто-то с сочувствием, но в большинстве своем равнодушно. И те, и другие радовались, что не на них в данный конкретный момент сосредоточилось внимание руководства. Некоторый намек на участие мне привиделся со стороны старшего следователя Алдаровой. Но Ирина Витальевна была из подчиненных Талгата Расуловича и к её сочувственному взгляду я отнесся без доверия, а потому и без особой душевной благодарности.

Повод для экзекуции Ахмедханов выбрал самый что ни наесть надуманный. Кого-то из райисполкомовских чиновников средней руки я вызвал повесткой к себе в кабинет. Чиновник был невелик саном и даже исполком был не нашего района.

Но, по мнению Ахмедханова, я был неправ, проявив явное неуважение к представителю советской власти. Вместо того чтобы оторвать задницу от стула и самому со всем своим уважением метнуться к занятому человеку.

— Талгат Расулович, он у меня свидетелем по делу проходит, я же строго по закону действовал, в порядке статьи УПК — попытался отбрехаться я.

— Большим начальником себя почувствовал, а, Корнеев?! Тебе погоны не жмут? Это тебе не забулдыга какой-нибудь и не уголовник, тут разумно закон применять следовало.

Шерсть на моем загривке начала дыбиться, восставая против здравого смысла и инстинкта самосохранения. До печенок уже достал этот басурманин!

Но я ничуть не сомневался, что, если сейчас пойду с ним на открытый конфликт, Данилин будет на его стороне и фиг его знает, чем мой афронт для меня же и закончится.

— Законность, Талгат Расулович, не может быть калужской или казанской, законность, она у нас одна — она советская. И потому для всех она единая, — решил я прикрыться основоположником.

— Это твой следователь, тебе и решать. Но имей в виду, за все его подвиги спрос с тебя будет, — тяжелый взгляд подполковника Дергачева никаких сомнений относительно сурового спроса не оставлял, — А с другой стороны, ты согласись, майор, он пока-что ничего дурного не натворил. Пожар и впрямь прекратил, да и дурость твоего зама правильно пресёк. Хотя, конечно, уж промолчал бы он лучше и грамотность свою попридержал бы. Беды от этих университетских отличников не оберешься! Наши бы про эти ленинские слова и не вспомнили. Если бы знали… — добавил он уже тише.

Начальник РОВД провел по лицу ладонью.

— Ладно, ты иди к замполиту и вместе с ним уже хороните эту тухлятину! Но только, чтобы грамотно! Чтобы потом ни одна бл#дь из проверяющих не подкопалась и на второй круг эти разбирательства не запустила! Ты понял меня, Данилин? Не дай тебе бог, майор, если мне придется еще с политуправлением УВД из-за твоих муд#ков бодаться! Я так расстроюсь, что ты у меня потом сам пойдешь и на толчке вздернешься!

Подполковник продолжал смотреть на своего начальника СО, как на недоумка. А тот только дисциплинированно кивал и повторял: «Есть!» и «Так точно!».

— И казбека своего, антисоветчика этого, ты пока убери куда-нибудь! От греха. На неделю. А лучше, на две! В счет отпуска или заболеет пусть. Всё, свободен, иди, Данилин!

Дергачев с усталым пренебрежением отмахнулся от подчиненного, тем самым демонстративно выказывая тому свое категорическое неудовольствие.

Пазьмо — пахотный участок (диалект)