Лето в Миссури никогда не бывает легким, но этот день мог побить все рекорды Грандвью — маленькой фермерской общины в трех часах езды к юго-западу от Сент-Луиса. Изнурительная жара усугублялась влажностью, которая прилипала к телу, как вторая кожа, и запирала большинство местных жителей по домам — но не детей. Некоторые проводили день, безумно носясь сквозь разбрызгиватели на своих передних дворах, другие плескались в ручьях и заливах, окружавших город. Дети постарше искали неприятностей… Фейерверки, алкоголь, травку — все, от чего можно было получить адреналин, кайф и несколько очков крутизны.

Но Орион Дарби волновала не жара, детские игры или подростковый бунт. Нет, это был голубоглазый парень, стоявший напротив нее на заднем крыльце его родительского дома. Тот, который подарил ей первый поцелуй жарким июньским вечером.

Это будет последний глоток счастья, прежде чем ее мир погрузится во тьму, и клетка станет ее новым домом. До того, как она задумается о том, было ли жестоко со стороны вселенной дать ей этот маленький вкус счастья в виде мягких, неуверенных губ Мэддокса, слегка напоминавших жвачку «Juicy Fruit». Или это было благословение, наградить ее единственным воспоминанием, которое помогало держаться, когда казалось, что причиненная боль могла убить ее. Гораздо позже она поймет, что вселенная не заботится о ней, что не существует более могущественных сил, чем монстры, маскирующиеся под людей, и что она всего лишь пешка в их мире. Конечно, если бы бог существовал, он бы спас таких девушек, как она.

Но это будет позже.

Сейчас был все еще прекрасный летний денек… Идеальный первый поцелуй.

Мэддокс Хэмптон Новак — или Мэдди, как его называли близкие — не мог испытывать симпатию к кому-то вроде Орион. Он был настоящим воплощением идеального парня. Играл на соло-гитаре в панк-группе, на каждом матче по футболу занимал позицию центрального принимающего и даже был ведущим на всех школьных концертах. Настоящий человек эпохи Возрождения.[1] Орион знала, что если бы он не был старшим братом ее лучшей подруги Эйприл, то даже не стал бы смотреть в ее сторону, не говоря уже о том, чтобы целовать. По крайней мере, так она себе говорила. Кроме того, ему было шестнадцать — на два года старше ее, и было много девушек его возраста, за которыми он мог легко приударить. И даже за некоторыми старшеклассницами тоже.

Орион никогда не планировала его целовать, даже после того, как заметила на себе его пристальные взгляды. Она не хотела расстраивать свою лучшую подругу, не хотела разрушать единственную настоящую вещь, которая была у нее тогда в жизни. Но когда самый популярный парень в городе начинает замечать девушку из бедной семьи, на которой одежда из «Уолмарт» на два размера меньше и лицо, усеянное бесчисленными веснушками, что ей еще оставалось делать?

Это и было самым странным аспектом во всей этой ситуации. Она была из семьи Дарби, а Дарби — были нищими ничтожествами. Так было всегда. И так будет всегда. Они жили в трейлерном парке Саннисайд — самом ничтожном районе Грандвью, в трейлере, передаваемом от одного подонка к другому. Дарби пропивали свои зарплаты и кормили детей объедками, увековечивая цикл наркозависимости и насилия, который длился несколько поколений.

Семья Новак — Мэддокса и Эйприл — жили в двухэтажном доме, расположенном на трех акрах земли, в районе, где каждый дом был более впечатляющим, чем другой. Их отец был единственным дантистом в городе, а мать — помощницей юриста в единственной юридической фирме. В их доме всегда горел свет, всегда была вода, и их жизнь была прекрасна. У Мэддокса и Эйприл было двое родителей, которые заботились о них, не имели судимостей, не поднимали на них руку в порыве гнева и покупали им все, что те бы не пожелали. Другими словами, они были полной противоположностью всему, что когда-либо знала Орион.

Когда во втором классе она подружилась с Эйприл, ей только предстояло осознать, насколько ее жизнь отличалась от жизни всех остальных. Когда она впервые увидела дом Новаков, полный вещей, счастья и любви, она поняла, насколько плохо обстояли ее дела.

Вот почему Ри[2] никогда не ожидала, что популярный парень, в которого она была тайно влюблена вот уже много лет, наконец-то заметит ее… и захочет.

Неделю назад на вечеринке у Джесси Ноулз он отвел ее в сторону и рассказал о своих чувствах, сказал, что хочет поцеловать ее, и от его слов она будто ожила.

Она мечтала об этом, но никак не ожидала, что это произойдет. Его улыбка, когда он держал ее за руки, стоя на заднем крыльце. Заходящее солнце, которое окрашивало небо в красный и оранжевый цвета, словно огонь. Эта его кривоватая улыбка… но не зубы. Быть сыном единственного дантиста в городе имело больше преимуществ, чем просто жить в хорошем доме. На мгновение она вспомнила о собственных зубах, кривых, хотя и белых от регулярной чистки, поэтому ответила ему натянутой улыбкой.

То, как он смотрел на нее тогда, глупая усмешка на его лице, когда его взгляд скользнул по ее губам, заставили ее нервничать и возбудиться одновременно. Когда он, наконец, поцеловал ее, она позабыла о том, что совсем недавно он расстался с Шарлин Эванс, самой красивой девушкой в школе. Она забыла о длинной череде других красивых девушек, которые были до Шарлин. Забыла о своих кривых зубах, одежде из «Уолмарт» и дерьмовых родителях. Все это не имело значения, потому что прямо сейчас, в его объятиях, он видел только ее, а она видела только его — им принадлежал весь мир.

Он целовал ее так страстно, словно она была единственной девушкой на свете. Это был такой первый поцелуй, которого заслуживали девушки с ровными зубами и более уважаемыми фамилиями.

Но Ри об этом не думала.

Она размышляла о том, как он прекрасен на вкус, как приятно чувствовать себя желанной для парня, которого она так долго любила. Парня, которого хотели все остальные девочки.

Мэддокс отстранился, глядя на нее с улыбкой в глазах, но не на губах. Он провел большим пальцем по ее нижней губе отработанным движением, таким взрослым и мужественным.

— Ты такая красивая, — пробормотал он с усмешкой.

— Спасибо, — сказала Ри кротким и хриплым голосом, нервно глядя на деревянный пол под их ногами.

Пальцы Мэддокса потянулись к ее подбородку, заставляя поднять взгляд.

— Я серьезно, — сказал он. На этот раз громче. Более решительно. — Я всегда мечтал поцеловать тебя.

Желудок Ри сжался, как будто на американских горках, хотя она ни разу на них не каталась. Ее семья никогда не могла позволить себе посетить «Шесть флагов»[3]. Но она представляла, что это будет похоже на смесь трепета, страха и возбуждения в ее животе.

— Правда? — спросила она, не в силах скрыть потрясение в голосе. — Я имею в виду, в последнее время мне казалось, что ты испытываешь ко мне какие-то чувства. Флирт, возможно, но я не знала, даже представить себе не могла, что серьезно нравлюсь тебе. А еще все остальное… — ее голос затих.

Ей не следовало так много говорить. Не должно было ее сомнение так бросаться в глаза. Она должна была похоронить его глубоко, как и позор, который несла с собой ее фамилия.

Мэддокс пожал плечами.

— Ты имеешь в виду мою сестру?

Ри кивнула.

Эйприл не была слепа к тому, как подруга смотрела на ее брата, и часто ссорилась с ней из-за этого. Орион пыталась отрицать свои чувства, но, в отличие от родителей, она не умела лгать. Она пообещала своей лучшей подруге, что перестанет сохнуть по Мэддоксу. Обещание само по себе не было ложью. Она действительно пыталась.

А потом наступил этот момент, в этот прекрасный летний вечер, с этим идеальным парнем, и все ее чувства взяли верх. Первый поцелуй очень важен для девушки, особенно такой, как этот. И хотя она проигнорировала просьбу своей лучшей подруги, Орион была уверена, что ни один первый поцелуй не был лучше, чем этот.

И именно в самый разгар этого идеального поцелуя она услышала знакомый голос, хриплый от волнения:

— Фу, Орион… я что, только что застала тебя целующейся с моим братом?

Орион подняла глаза и увидела Эйприл, ее рука расположилась на бедре, а во взгляде читалось раздражение.

Мэддокс осторожно, но решительно встал перед Ри, как будто собирался защитить ее. И не только от его взбешенной и чересчур драматичной сестры, но и от всего мира.

— Успокойся, Эйприл, — сказал он. — Это не твое дело.

— Я не с тобой разговариваю, идиот, — отрезала Эйприл, ее пронзительный взгляд сфокусировался на подруге. — Орион, ты вообще в курсе, что уже почти стемнело? — она указала на небо. — Алло… твоя мама тебя убьет!

Ри, которая ощущала себя восхитительно расслабленной и беззаботной, подняла глаза к небу. Паника подступила к горлу. Реальность ударила под дых.

— Как бы я сейчас ни злилась на тебя, но все равно предпочла бы, чтобы моя лучшая подруга осталась жива. С кем еще я буду смотреть «Зачарованных»? — продолжила Эйприл и фыркнула.

— Я так влипла, — ответила Ри, немного ненавидя свою лучшую подругу за то, что та вырвала ее из сказки. Она посмотрела на Мэддокса, надув губы. — Не хочу уезжать, — призналась она. — Сегодня все было просто… идеально.

Эйприл открыла заднюю дверь и издала звук рвотного позыва.

— Ладно, я возвращаюсь в дом. Не хочу быть свидетелем этого абсурда, иначе меня стошнит, — Эйприл покачала головой. — Езжай домой, чтобы тебя не наказали, Ри. Я хочу потусоваться с тобой завтра, но не думай, что я все еще не злюсь! — Эйприл слегка нахмурилась, затем ворвалась внутрь и с силой захлопнула за собой дверь.

Мэддокс обнял Ри, и этот жест был таким естественным и правильным. Он не колебался, не нервничал. Нет, он прикасался к ней так, словно делал это уже несколько месяцев.

— Не беспокойся о ней. Ты же знаешь, к тому времени, как вернешься домой, она уже забудет, почему злилась, — он поцеловал ее в лоб. — Все наладится, — он сказал это с такой уверенностью, что Орион захотелось в это поверить, захотелось притвориться, что у таких девушек, как она, все может наладится. Притвориться, что плохие вещи не ждут своего часа, чтобы разрушить ее жизнь.

Она чуть не попалась на эту удочку. Она хотела этого. Но у нее не было идеальной жизни, только реальные проблемы. У нее не было опыта во всем этом «наладится».

Мэддокс видел ее беспокойство и замешательство, возможно, не всю глубину, потому что не имел способности так внимательно читать людей — во всяком случае, пока, — но он видел достаточно, чтобы заметить ее переживания.

Он снова поцеловал ее.

— Ты мне доверяешь? — спросил он, склонив голову набок.

Для такой девушки, как Ри, это был большой вопрос. Она не знала, как доверять людям, потому что ей всегда приходилось быть настороже и защищаться. На самом деле она даже не понимала, что обозначало это слово, но она не собиралась говорить ему об этом. Она не хотела посвящать его в то, какими запутанными и унизительными были ее мысли.

— Я доверяю тебе, — пробормотала она, ее грудь сжалась, боль оттого, что ей приходилось уезжать, ощущалась слишком реальной.

Он обнял ее в последний раз, поцеловал в макушку и прошептал:

— Я не подведу тебя, Ри.

Это были последние слова, которые она от него услышала за последние десять лет.

Она думала о нем всю дорогу домой. Она была счастлива. Даже полна надежд. Она была настолько взбудоражена, что даже не беспокоилась о предстоящих разборках с матерью. Она была настолько влюблена, что даже не заметила следовавшего за ней фургона.

Как она могла заметить? Она представляла себе будущее с парнем своей мечты. Свадьбу. Дом в престижной части города. Машины. Детей. Никаких мыслей о работе, счетах или учебе. Девушки никогда не беспокоились о деталях реальности, во всяком случае, после первого поцелуя.

Поездка на велосипеде домой от дома семьи Новак была не слишком долгой — в лучшем случае пятнадцать минут — и Ри ездила по этой дороге так много раз, что могла делать это даже во сне. Но по мере того, как она приближалась к дому, район становился все более глухим — разбитые уличные фонари, давно заброшенные промышленные здания и очень мало ветхих и неприглядных домов. Орион всегда очень быстро проезжала этот участок, но на этот раз была слишком рассеянной, слишком погруженной в свои мысли и мир, где она проживала жизнь, как миссис Орион Новак.

К тому времени, когда она заметила фургон позади себя, было уже слишком поздно. Его бампер задел заднее колесо ее велосипеда, и она перелетела через руль, врезавшись в ржавую «Хонду Цивик», припаркованную на улице. Она отскочила от ветрового стекла и с резким стуком приземлилась на асфальт, тяжело дыша. Все ее тело болело, мышцы сводило судорогой, из носа капала горячая кровь.

Эта была не очень мягкая посадка.

Скорее ужасная.

Как и вся ее дальнейшая жизнь.

В детстве Орион была сильной. Она огрызалась в ответ. Выражала свое недовольство. Никогда не плакала. В общем, делала все, что не должен был делать дисциплинированный ребенок, подвергшийся жестокому обращению. Это был ее способ вернуть контроль. Способ бороться с побоями, обидными словами и остальным уродством ее жизни.

Когда отец не получал от нее желанных слез, он связывал ей руки, заклеивал рот скотчем и заставлял сидеть в шкафу в полной темноте. Иногда это длилось несколько минут, а иногда и часов. Продолжительность наказания зависела от степени его гнева, состояния опьянения или от того, сможет ли ее младший брат прокрасться внутрь и освободить ее. Адам всегда заботился о ней, стараясь помочь, когда только мог, даже если это было рискованно для него самого. Возможно, дело было в его любящей натуре, или, может быть, он чувствовал себя виноватым из-за того, что отец обращался с его сестрой гораздо более жестоко, чем с ним.

Ри была уверена, что сбежит от всего этого, как только станет достаточно взрослой и заработает денег. Во время той роковой поездки домой она лелеяла мысль о том, что Мэддокс возможно будет причастен к этому побегу. Не как спаситель, потому что, несмотря ни на что, она все равно собиралась себя спасти, а как соучастник преступления.

Ей не потребовалось много времени, чтобы понять, что ее не спасут. Он не сбежит вместе с ней. Ее жизнь будет становиться все хуже и хуже, пока не погаснет, как свеча на ветру, и мир забудет о ней.

В конце концов она поняла, что вся боль, которую она испытывала в детстве — вспыльчивость и жестокость отца, апатия и полное пренебрежение матери, — была всего лишь практикой, тренировкой для тех лет, которые она провела в бетонной клетке площадью два квадратных метра, в подвале скромного жилища, в тридцати километрах от собственного дома.

Первая ночь прошла как в тумане. Ее швырнули в фургон, голова раскалывалась, зрение затуманилось, боль была невыносимой. Голоса грубые и жестокие. Она помнила, как умоляла, кричала. И запах. Запах пота и дешевой выпивки… как от ее отца. Только хуже. Как будто что-то разлагалось. Она чувствовала этот запах в их дыхании, горячем на ее коже. Он был ужасающим.

Она помнила, что в какой-то момент ее мочевой пузырь отпустило. Запах ее собственной мочи смешался с вонью грязного фургона, запах, который останется с ней навсегда.

Она не помнила подробностей поездки, кроме влажности между ног, стыда, ужаса и боли. Она помнила, как они разговаривали, как угрожали… эти твари. Позже она узнала, что все девочки называли их Первая тварь и Вторая тварь. У них не было имен, они их не заслуживали. Они были чудовищами. Точка.

Сначала она не считала их таковыми, потому что слишком боялась. Она была дезориентирована. Смущена. Ей не хватало ясности, чтобы понять, что происходит. Может быть, она не хотела понимать. Если она не поймет и не заставит себя взглянуть фактам в лицо, то сможет притвориться, что ничего этого не происходит. Что каким-то образом она попала в кошмар вроде фильма «Сумеречная зона». Что она скоро проснется.

Но она не просыпалась.

Кошмар не был у нее в голове.

Кошмары стали ее реальностью.

Она почти ничего не слышала из того, что они говорили, но одна фраза врезалась ей в душу:

«Молчи, девочка. Теперь ты принадлежишь нам…»

Реальность стала суровой, ясной и неотвратимой после первого изнасилования на заднем сиденье фургона в ту первую ночь.

Девушка всегда помнит свой первый раз.

В один прекрасный летний день ее нежно, мягко и потрясающе целовал парень ее мечты. В ту кошмарную летнюю ночь ее девственность болезненно, жестоко и страшно, забрали на заднем сиденье вонючего фургона. Их мокрые от пота руки сдерживали ее крики. Она боролась до тех пор, пока больше не осталось сил. Ее усталые мышцы расслабились, она закрыла глаза и впервые использовала Мэддокса как отвлечение, медитацию… Его прекрасную улыбку, его нежный поцелуй, его любящее прикосновение.

В другие разы Твари были не такими суровыми. Не такими запоминающимися. Не потому ли, что ужас стал однообразным? Или потому, что ее мозг научился справляться с такой большой травмой? Может быть, из-за наркотиков. Она привыкла их принимать.

Они дали их ей в ту первую ночь, когда затащили в дом. В тот момент она снова боролась, кричала, царапалась. После укола ее потащили вниз по ступенькам подвала. Ее зрение затуманилось, тело обмякло, но она увидела тараканов, бегущих по полу, когда один из Тварей включил свет. Она увидела грязный матрас, цепи и большую дверь перед собой, похожую на врата в ад.

В какой-то момент она потеряла сознание, ее веки были слишком тяжелыми, чтобы бороться. Ей казалось, что она видит других девушек, казалось, что она чувствует запах крови, но уже не могла различить, что было реальностью, а что сном.

Через несколько часов ее настиг запах, похожий на вонь от сбитого на дороге животного, которого они с Эйприл однажды нашли в детстве и в которого тыкали палкой, пока исходящий от него запах стал невыносимым: железный от запекшейся крови и мускусный от трупного разложения. Его острота, а может быть, боль, вырвала ее из беспамятства. Ребра ныли при каждом малейшем движении, при каждом вздохе. Запах вызвал видения фургона и машины, в которую она врезалась, кулаков, которые дождем обрушились на нее, и удар ее худого тела о ступеньки подвала.

Здесь не было темно. Вдобавок ко всему, она считала, это жестоким. Дать ей увидеть место, в котором она очутилась, показать ей все эти пятна крови на полу. Резкие флуоресцентные лампы освещали бетонные стены, покрытые чем-то мерзким. Пол, служивший ей матрасом, был холодным и грязным. Она снова посмотрела на пятна, разных оттенков красного. Она не желала думать о том, каким образом они здесь появились.

Но все равно думала.

Желание — ничего не значит в таком месте, как это.

Ри попыталась сесть, скорее по привычке, чем по какой-либо другой причине. Она не знала, почему ей хотелось сидеть прямо, быть в сознании и отодвинуться подальше от грязного, вонючего пола. Ей скорее следовало попытаться снова впасть в беспамятство. Она должна просто закрыть глаза и снова погрузиться в сон… Возможно, она проснется в своей собственной постели. Она никогда раньше не думала о доме как о доме, никогда не хотела проводить там время, мечтала сбежать и никогда не возвращаться. Но теперь молила бога, чтобы ее забрали обратно, сказали, что все это какой-то ужасный кошмар.

Она никогда не верила в то существо, которому поклонялись в небольшой городской церкви. Орион думала, что все это чушь собачья. Но сейчас она была в отчаянии и молила его, чтобы все это оказалось кошмаром.

Но это было не так. И когда она увидела металлическую застежку на своей лодыжке и цепь, которая соединяла ее с бетонной стеной, она начала плакать, морщась от боли.

— Не двигайся слишком быстро, дорогая.

Ри дернулась, голос застал ее врасплох, хотя он был мягким и добрым. Она больше не понимала мягкости и доброты.

Она оглядела комнату в поисках обладателя голоса, но свет был слишком ярким, обжигая глаза, затуманивая зрение.

— Помоги мне, пожалуйста, — прохрипела Ри, всхлипывая.

Кто-то усмехнулся.

— Теперь тебе уже ничем не поможешь, малышка, — этот голос был другим. Саркастическим.

— Заткнись, Жаклин! — рявкнул первый голос.

Какая-то рука легла на плечи Ри, мягко помогая ей встать. У нее не хватило духу не вздрогнуть. Эта рука, какой бы нежной она ни была, едва не содрала кожу с ее плоти. До нее дотронулся незнакомый человек, и воспоминания стали возвращаться. Фургон, потеря невинности от рук двух мерзких свиней. Она была грязной. Оскверненной.

Это только сильнее заставило ее зарыдать.

Сквозь слезы Ри увидела девушку, которую потом, как она узнала, зовут Мэри Лу. Ее светло-рыжие волосы были спутанные, растрепанные, но не грязные. Ее кожа была бледной, почти прозрачной, что делало темные круги под ее глазами еще более заметными даже в тусклом свете. Она выглядела старше, возможно, ей было чуть больше двадцати, и от мысли об их разнице в возрасте по спине Орион пробежала дрожь.

«Как давно она здесь?» — подумала она, чувствуя, как внутри все переворачивается.

Мэри Лу тепло улыбнулась, словно почувствовав смятение Орион. Улыбка — а главное, насколько искренней она была — удивила Ри. Такая улыбка казалась странной в таком месте.

Мэри Лу положила руку ей на щеку. Этот жест предназначался для утешения, поэтому Ри не вздрогнула от прикосновения из-за доброй улыбки девушки.

— Ты в порядке? — спросила Мэри Лу, озабоченно наморщив лоб. — Я имею в виду, учитывая обстоятельства.

Она спросила так, словно ответом могло стать что угодно. Как будто в этом подвале, в этой камере, с прогорклым запахом монстров вокруг, их присутствие каким-то образом было не реальным.

Ри не могла притворяться, не могла казаться сильной. Хотя до этого она всегда считала себя таковой. Она терпела жестокое обращение своих родителей. Бедность. Насмешки в школе со стороны тех, кто считал ее отбросом. Сейчас у нее не было такой силы. Ее украли, вытащили из нее, как и все остальное.

— Мне так больно, — всхлипнула Ри, и все подобие силы покинуло ее, словно та была в хрупкой раковине. — Я так устала.

Это действительно было так. Она была измучена. Она мечтала протиснуться сквозь бетон в самую землю и уснуть там навсегда. Ей хотелось не просто спать, она хотела умереть. Это был первый раз, когда она этого пожелала, и, конечно же, не последний.

Мэри Лу вытерла слезы с лица Ри, и та увидела, во что была одета девушка. Белый больничный халат с крошечными голубыми цветочками. Ей казалось, что он должен быть грязным, в конце концов, они были окружены грязью. Но он был безупречен. Ри посмотрела вниз и увидела, что на ней было то же самое. Она была чистой. Но такого не могло быть. Грязь и земля прилипли к ней, въелись в кости.

— Где я?

— Хороший вопрос, — сказала Мэри Лу. — Мы называем это Клеткой. Не очень оригинально, я знаю, — она нащупала цепь, обернутую вокруг лодыжки. Она была прикреплена к стене точно так же, как та, что была на Орион. — По правде говоря, мы не знаем, где находимся.

— Мы?

Она указала направо, и глаза Ри нашли девушку в другом конце комнаты — Клетки — прислонившуюся к стене. На ней был тот же халат, что и на двух других девушках, а лодыжки также были прикованы цепью к кольцу, встроенному в дальнюю стену.

— Это Жаклин, — объяснила девушка. В ее мягком голосе послышались нотки раздражения. — Она просто прелесть, если ты еще не заметила, — она указала в нескольких метрах от Жаклин. — Та, что притворяется спящей, — Патриция.

Ри сосредоточилась на девушке, свернувшейся калачиком на полу и отвернувшейся ото всех. Она завидовала ей, притворялась та или нет, но Ри хотелось бы сделать то же самое. Ей было больно говорить, еще больнее было воспринимать новую реальность.

— Мы не все живем в отрицании, как Мэри Лу, — резко сказала Жаклин.

Все остальное в ней тоже было резким. Латиноамериканка. Изумрудные глаза, длинные, темные, растрепанные волосы. Черты лица сильные, острые и красивые, даже в таком месте. Она тоже была чистой.

В этот момент Ри, несмотря ни на что, охватила чистая ревность. Несмотря на боль между ног, внутри души, страх, грызущий нервы и говорящий ей, что ничто уже никогда не будет прежним. Ее девичья зависть почему-то осталась невредимой.

Потом Ри поймет, что красота Жаклин не то, чего стоит желать, чему стоит завидовать. Это означало, что она была ценным владением. Их любимицей.

А Клетка, не то место, где хотелось бы быть любимицей.

Мэри Лу выпрямилась и вздернула подбородок в знакомом Ри жесте. Эйприл делала так время от времени, даже не осознавая. Это жест девочек из семей, в которых их баловали, делали их испорченными, давая возможность смотреть на людей свысока, специально или нет, не важно.

— Тебе никогда не получится убедить меня, опуститься до твоего уровня, Жаклин, — ответила Мэри Лу, слегка сжимая Ри, которая обнаружила, что предпочитает эту боль, той прежней нежности. — У меня всегда будет надежда.

Жаклин прищурилась, сосредоточившись на Ри.

— Хочешь знать, что случилось с последним человеком, который носил эти цепи, деточка? — спросила она Ри, и ей не очень понравилось, куда она клонит.

Осознание ударило ее, быстро и безжалостно. Эти девушки были хорошо знакомы со своим окружением. Они пробыли здесь достаточно долго, чтобы понять, как со всем справиться. Она была не глупа. Орион читала газеты, смотрела новости. Пропавшие девочки. Дети, которых редко находили. Сколько там говорилось требуется часов? Двадцать четыре? Сорок восемь? Они были самые важные. Решающие. После — шансы были малы. После — вряд ли вы вообще захотите кого-то найти.

— Ты действительно хочешь знать? — тон Жаклин был снисходительным.

— Немедленно заткнись, Жаклин, — отрезала Мэри Лу, ее голос был на грани крика. Точно таким же тоном мать Эйприл разговаривала с ней, когда она не слушалась.

С другой стороны, ей так же не следовало сидеть в подвале с цепью на лодыжке.

Ри начала дрожать. Ей этого не хотелось. Она хотела прислониться к стене, сложив руки на груди, принять свою судьбу, как Жаклин. Или, возможно, слепо надеяться, как Мэри Лу.

По ее лицу текли слезы и сопли. Она не могла контролировать это. Она чувствовала себя бессильной перед открывшейся правдой.

Поэтому она дрожала и рыдала.

— Г-где мы? Что это? — слова панически вырвались сами собой.

— Это ад на земле, — ответила Жаклин без малейшей нежности. — А ты его новый обитатель.

Мэри Лу встала, решительно пересекая небольшое пространство между ними, пока цепь на ее лодыжке не натянулась и не остановила ее в нескольких шагах от девушки.

Жаклин осталась стоять, лениво прислонившись к стене, с лукавой насмешливой ухмылкой на лице. Ри подозревала, что такие споры здесь часто случались. Орион достаточно долго жила в трейлере, чтобы знать: близость с кем угодно может привести к конфликту.

Мэри Лу ткнула пальцем в сторону Жаклин, в ее глазах вспыхнул огонь.

— Клянусь, Жаклин, если ты не оставишь эту бедную девушку в покое…

— Что ты сделаешь? — прорычала Жаклин, оттолкнувшись от стены и вставая, цепь звякнула у ее ног. Она напрягла плечи, прижав руки к бокам. — Она не единственная «бедная девочка» в этом чертовом месте. Она не более проклята, чем все мы. Хватит с ней нянчиться.

Мэри Лу покачала головой то ли от разочарования, то ли от гнева. Орион не могла разобрать. А может, и то и другое.

— А кто утешал вас, когда вы только прибыли? Ты бы хотела, чтобы я просто скормила тебя волкам?

Жаклин усмехнулась.

— Вот это новость, Мэри Лу. Волки пировали с тех пор, как я здесь появилась. Ты не сможешь защитить меня от этого. Её тоже. Когда звери голодны, они охотятся за своей несчастной добычей, — она намерено потрясла цепь на своей лодыжке.

Ри увидела огонь, ярость в глазах Жаклин через тускло освещенное пространство, и почувствовала то, что удивило ее… жалость. Она представила себе первый день Жаклин в Клетке. Она представила невинную девушку, такую же, как она, медленно измученную от жестокого обращения. Неделями? Месяцами? Годами?

— Утешала? — спросила Жаклин, пронзая Мэри Лу своим взглядом. — Утешала? Ты солгала мне, Мэри Лу. Ты не делаешь эту ситуацию лучше, когда притворяешься, что мы все здесь не умрем, черт возьми. И что перед смертью не испытаем такое дерьмо, которое заставит нас пожалеть, что мы не умерли раньше. Ты извергаешь свой ядовитый оптимизм повсюду, как будто мы снова увидим наши семьи. Наших друзей. Как будто мы когда-нибудь выберемся из этой чертовой дыры. Как будто мы когда-нибудь снова увидим свободу, — лицо Жаклин покраснело, слова вылетали из ее рта вместе с брызгами слюны. — Вот тебе чертова подсказка, девочка! Этого не произойдёт. Это конец, матушка Мэри. Я не собираюсь жить в гребаном Ла-Ла-Лэнде и не позволю тебе дать этой бедной девочке ложную надежду.

Жаклин попятилась к стене и соскользнула вниз, снова усевшись на бетон. Она положила руки на колени, и гнев на ее лице мгновенно рассеялся. Самодовольная ухмылка, к которой Орион более чем привыкла, вернулась.

— А теперь оставь меня в покое, — сказала она, прислонившись головой к стене и глубоко вздохнув. — И удачи тебе с твоим новым проектом. Надеюсь, она справится лучше, чем предыдущая, — она кивнула головой на самое свежее из алых пятен на полу, ближе всего к ногам Орион.

Ри отпрянула от этого пятна, прислонившись спиной к холодной твердой стене, слезы навернулись на глаза.

Мэри Лу резко отвернулась от Жаклин, на ее лице было написано отвращение.

— Как тебе не стыдно, Жаклин, — тихо сказала она. — Как тебе не стыдно, что ты упомянула Сару.

Жаклин проигнорировала ее.

Мэри Лу снова сосредоточилась на Ри, звеня цепью, подошла к ней так близко, как только могла. Она села, скрестив ноги, и положила руки на колени.

— Не обращай на нее внимания, дорогая.

— А что случилось с последней девушкой? — спросила Орион, даже не услышав ее последней фразы.

Мэри Лу не ответила.

— А ты как думаешь? — рявкнула Жаклин с другого конца комнаты. Теперь она смотрела на нее холодным взглядом, словно ненавидела за то, что та говорит, за то, что дышит.

Ри тоже немного ненавидела себя за это.

Мэри Лу протянула руку.

— Не обращай на нее внимания, — повторила она.

Ри хотела знать подробности о последней девушке, которая сидела на ее цепях. Она искала слова, но не могла их найти, не могла понять, что она хотела узнать.

— Что это за место? — наконец спросила она, переводя взгляд с Мэри Лу на Жаклин и, наконец, на Патрицию, которая теперь безудержно дрожала от подступивших слез.

— Сложи два плюс два, милая, — холодно рассмеялась Жаклин.

Мэри Лу поджала губы и сделала глубоких вдох.

— Нас всех… похитили, — она замолчала, глядя куда-то вдаль. Ри могла видеть, как она что-то вспоминала. Может быть, фургон. Вещи. Запахи.

— Нас держат в плену те двое, что привезли тебя сюда. Мы называем их Первая тварь и Вторая тварь, — продолжала Мэри Лу. — Один из них толстый. Второй похож на Скелета[4], — она усмехнулась. — Не то, чтобы это имело значение. Они оба отвратительные свиньи.

— Зачем они нас похитили? — спросила Ри, хотя боль между ног сказала ей все, что нужно было знать. Они здесь только ради одного.

Взгляд Мэри Лу метнулся к коленям.

— Лучше нам сейчас это не обсуждать. Тебе нужно отдохнуть. В твоем организме все еще много наркотиков.

По щекам Ри потекли слезы. Почему Мэри Лу была такой милой? Спокойной? От этого становилось только хуже.

— Я не понимаю, — сказала она сквозь рыдания.

Загремели цепи, и Жаклин снова встала.

— Похоже, тут нужен кто-то, кто сможет тебе все объяснить. Тебя похитили два педофила. Теперь ты принадлежишь им и их дружкам. Ты ничего не контролируешь. Прими это, потому что борьба с судьбой не принесет тебе ничего хорошего. А борьба с ними приведет только к тому, что тебя изобьют еще сильнее, — она помолчала. — И последнее. Ты никогда не выберешься отсюда. Это правда. Это ужасно. Но думаю, как только ты открыла глаза, то поняла, что в будущем тебя не ждет ничего прекрасного, что бы эта сука тебе ни говорила, — она кивнула головой в сторону Мэри Лу. — Твоя судьба предрешена, как и наша. И чем скорее ты к этому привыкнешь, тем лучше.

Лицо Мэри Лу становилось все краснее и краснее во время тирады Жаклин, ее рот искривился в гримасе, которую Ри видела лишь несколько раз за все следующие годы их плена. По большей части Мэри Лу оставалась позитивной, энергичной. Она редко позволяла реальности сломить себя.

— Я ненавижу тебя, Жаклин, — прошептала она со слезами на глазах. Цепи снова звякнули, когда она встала. — Я ненавижу тебя! — закричала она. — Лучше бы это была ты, а не Сара, поняла? — Мэри Лу зажала рот руками в тщетной попытке удержать слова.

Жаклин подняла средний палец и снова села.

— Я бы тоже хотела быть на ее месте, сука… поверь мне, — ее голос был похож на рычание, она снова уперла локти в колени, а затем ее голова опустилась между ними. — Поверь мне, — прошептала она, и Орион показалось, что она услышала шмыганье носом.

Последовавшее молчание было долгим и душным.

Это будет преследовать Ри на протяжении многих лет. Абсолютная тишина. Никаких далеких звуков машин, сирен, цивилизации. Ни музыки, ни телевизора, ни книг. Ничего, кроме пустого воздуха, чтобы дразнить их и показывать, что никто не услышит их криков, никто никогда их не найдет.

— Как давно вы здесь? — наконец спросила Ри, тишина начала проникать ей под кожу, заставляя думать о безумных, нежелательных мыслях.

Увидев лицо Мэри Лу, она пожалела о своем вопросе. Какими бы добрыми ни были ее глаза, остальная часть ее лица опустилась, надежда сошла с него, как вода с ветрового стекла.

— Тебе правда нужно отдохнуть, — ответила она, избегая ее взгляда.

— Пожалуйста, — умоляла Ри.

Она должна была чувствовать себя плохо, давя на Мэри Лу. Не давая ей передышки. Но она так не чувствовала. У Мэри Лу было преимущество. Ри слышала, что знание — это сила, разве не так? Цепи на лодыжках и синяки на бедрах свидетельствовали о том, как мало у нее сил. Она хотела узнать. Даже если это будут какие-то обрывки. Ей нужно было узнать хоть что-то.

Мэри Лу глубоко вздохнула.

— Сколько я здесь пробыла, зависит от того, какой сейчас год.

— Сейчас 2006 год, — ответила Ри.

Резкий вздох Мэри Лу кое-что говорил. Как и слегка маниакальный смех Жаклин с другого конца комнаты.

— Что? — спросила Ри, хотя знала, что это будет означать что-то плохое для нее. Для всех них.

По щеке Мэри Лу скатилась слеза.

— Прошло слишком много времени, — прохрипела она.

— Насколько много? — поинтересовалась Ри, но не была уверена, хочет ли знать.

Мэри Лу сделала еще один резкий вдох.

— Меня похитили в 1997 году, — прошептала она.

— В 2001, — крикнула Жаклин. Она покачала головой, щелкнув зубами. — Пять лет, — пробормотала она и снова холодно рассмеялась. — Пять гребаных лет.

Рыдания эхом отдавались из угла, где Патриция все еще лежала, свернувшись калачиком. Ее тело дергалось с каждым вздохом.

— Патрицию привезли сюда несколько месяцев назад, — сказала Мэри Лу.

Слова и цифры отдавались рикошетом в голове Ри. Она не могла осознать тот факт, что эти девушки пробыли здесь, в этом сыром, темном месте в течение многих лет. Этого не могло быть.

— Как это вообще возможно? — спросила она. — Как ты могла пробыть здесь так долго?

Ри ошиблась. Знание — это не сила. Теперь ее разум разваливался на части, а цепь вокруг лодыжки только сильнее натягивалась.

— Посмотри вокруг, — сказала Жаклин. — Вот так могут пройти годы.

— Стены толстые, — сказала Мэри Лу. — Мы не слышим, когда они спускаются по лестнице. Мы не слышим, как они отпирают цепи по ту сторону двери, никаких передвижений, — она покачала головой. — Я не знаю. Я перестала пытаться понять это много лет назад. Много лет, — повторила она, быстро моргая.

Теперь Ри могла увидеть это. Сначала Мэри Лу казалась доброй, настолько нормальной, насколько это вообще возможно в данной ситуации. Но она тоже была потеряна. Сломана.

— Какая дверь? — спросила Ри.

Дверь означала побег, что бы девочки ни говорили. Они пробыли здесь слишком долго. Они сдались. В Ри было больше борьбы. Она вернется к тому прекрасному летнему дню. К тому идеальному поцелую. Все это станет лишь кошмаром.

Мэри Лу указала на стену, возле которой свернулась Патриция.

— Видишь, ту трещину в бетоне? Дверь открывается там.

Ри прищурилась, ее голова раскалывалась, а взгляд был рассеянным, но ей удалось разглядеть явную трещину.

— И вы не пытались напасть на них, когда они открывали дверь и заходили? — спросила Орион, и это прозвучало почти осуждающе, хотя она и не хотела этого. — Не пытались сопротивляться или что-то в этом роде?

Жаклин усмехнулась.

— Глупая маленькая девочка.

— В каждом углу комнаты установлены камеры, — объяснила Мэри Лу. — И микрофоны тоже. Дверь тяжелая. Они едва могут открыть ее сами. Они всегда хорошо вооружены. Они не обычные растлители малолетних. Они всегда подготовлены и организованы.

Она проследила за взглядом Мэри Лу, устремленным в потолок. В темных углах горели красные огоньки, и Ри разглядела очертания маленькой камеры.

— Сопротивление только усугубляет ситуацию, — взгляд Мэри Лу метнулся в сторону Жаклин.

Тогда еще Ри этого не понимала, но позже она узнает, что Жаклин часто сопротивлялась в самом начале, когда ее воля была еще сильна. В этом не было ничего удивительного, учитывая, какой дерзкой она была. Но когда Ри узнает, как ее наказывали, она поймет, почему такой человек, как Жаклин, перестала бороться.

Орион долго сидела молча. Она оглядела комнату и все поняла. Она подумала о романах Джона Сэнфорда и Патриции Корнуэлл, которые так любила ее мать, и о настоящих криминальных книгах, которые та поглощала, как свои сигареты «Pall Mall». В конце концов Ри стала читать те же самые книги, потому что ей нужен был побег от реальности, а у нее не было ни денег, ни ресурсов, чтобы выбрать себе другое чтиво. Она много читала о мужчинах, которые относились к другим людям как к предметам, а к их жизням, как к расходному материалу.

Она научилась любить эти книги, и сама не знала почему. Она знала, что странно интересоваться ужасными убийствами другого человека, но книги тем не менее ей нравились. И это единственное, что у нее было общего с матерью. Она пристрастилась читать о жизни, которая была намного хуже ее собственной. Никаких волшебных ковров, прекрасных принцев или мифических существ. Ей нравилось напоминание о том, что всегда может быть хуже. Это был извращенный способ не позволить своему жалкому существованию казаться таким уж плохим.

До сих пор. Теперь она жила по наихудшему сценарию. Теперь она стала жертвой тех трагических историй, которые поглощала и которыми была одержима. Она погрузилась прямо в одну из этих криминальных книг, потому что слишком долго целовалась с Мэддоксом, слишком долго мечтала, слишком поздно возвращалась домой. Все это было ее виной. Так она себе сказала.

Позже Ри придет к выводу — потому что у нее не было ничего, кроме времени на раздумья, — что это имеет смысл. Она была проклята от рождения генетикой и судьбой.

Некоторые люди были отправлены на землю, чтобы на них гадили. Божественная комедия для тех, кто дергает за ниточки. Ри была одной из таких людей. Возможно, она это заслужила. Возможно, в какой-то прошлой жизни она приговорила себя к этому. Может быть, ее родители носили ничтожество в своей ДНК, передавая его, как рак или психическое заболевание. Жизнь Дарби, полная разврата и отчаяния.

— У тебя есть какие-нибудь хорошие истории? — спросила Мэри Лу, словно почувствовав бурю, бушующую в голове Орион. — Мы исчерпали запас. По-моему, я рассказывала свои по меньшей мере три раза.

— И они захватывающие, позволь тебе сказать, — добавила Жаклин, усмехнувшись.

Ри перевела взгляд на Жаклин и нахмурила брови.

— Она всегда была такой? — спросила она, наклонившись к Мэри Лу и понизив голос.

Та пожала плечами.

— Ей стало хуже, но она никогда не была душой компании, — ее глаза потемнели. — И это неудивительно, люди могут быть довольно ужасными.

— А она? — Ри кивнула в сторону Патриции.

Губы Мэри Лу опустились, взгляд смягчился.

— Она плохо адаптировалась. Не многие смогли.

— Сколько их было? — спросила Ри. Ее желание узнать было вызвано ничем иным, как больной зависимостью. Ее унылой и ничтожной жизнью.

Мэри Лу опустила глаза. Морщины отчаяния прорезали ее лоб.

— Мы не должны говорить об этом, — сказала она, слегка покачав головой. Она заставила себя улыбнуться. — Как тебя зовут?

— Орион, — ответила Ри, хотя ее мысли были о девушках, которые были здесь до нее, и независимо от того, как долго они смогли продержаться. — Но все зовут меня Ри.

— Приятно познакомиться, Ри, — сказала Мэри Лу, протягивая миниатюрную руку.

Ри подвинулась ближе, избегая багрового пятна на полу, и осторожно пожала руку Мэри Лу, прежде чем снова положить ее на колени.

— Расскажи мне что-нибудь о себе, — попросила Мэри Лу. Она пыталась отвлечь ее. Ри это видела.

— Хочешь сказать, что теперь это моя жизнь? — спросила она, слова вырвались сами собой. Она не могла справиться с паникой и смятением, которые часто накатывали на нее волнами в течение большей части ее первого года в Клетке. — Я застряла здесь до того дня, когда они решат убить меня? Ты это хочешь сказать?

Мэри Лу положила руку ей на плечо, желая утешить. Другой рукой она обхватила щеку Ри, которая снова прикусила губу.

— Мы найдем выход, — тихо прошептала она. — Просто на это нужно время.

Десять лет спустя

Мэддокс устал.

А еще у него стучало в голове от выпитого «Джемесона». Он не гордился количеством бутылок из-под крепкого спиртного и пива, которое накапливалось в его мусорном баке каждую неделю, но и не очень заботился о том, что о нем подумают другие люди. Он не пил на службе и никогда не ошибался на работе. Ну и что такого, что он расслабляется после тяжелого рабочего дня? Он это заслужил.

Он часто говорил себе подобные вещи на протяжении многих лет. Верил, что его пьянство — просто способ выпустить пар. Верил, что это единственное, что помогает уснуть. Но в глубине души он знал, что пьет из-за нее. Потому что она оставила его с чувством, не похожим ни на одно из тех, что он испытывал за свои шестнадцать лет жизни, а потом, без предупреждения, ушла. Растворилась в воздухе.

Департамент шерифа округа Кларк так и не начали расследование исчезновения Орион. Будучи самым большим округом в штате Миссури и расположенным в самом центре метамфетаминовой страны, у округа Кларк не было времени обращать внимание на подростков-беглецов. Они изучили ее домашнее окружение, предыдущие попытки побега, пребывание в психиатрической больнице, когда Орион было двенадцать, и решили, что она, скорее всего, снова сбежала. Полиция никогда не искала ее, как и ее родители, ее забыли, и память о ней увяла.

Детектив Мэддокс Новак, один из двух детективов, работающих в офисе шерифа округа Кларк, не смог с этим смириться. Он никогда не верил, что она просто сбежала, ничего не сказав. Она бы связалась с ним. Еще до их поцелуя, еще до того, как он признался в своих чувствах, они вместе росли. Ему хотелось верить, что она заботилась о нем так же, как и он о ней. Может быть, поэтому он и пришел работать в отдел.

Когда в выходные ему позвонил шериф, он был этому благодарен. Он стал презирать выходные. Подобно алкоголю, работа стала для него способом забыться, погрузиться в оцепенение. Его сестра взяла раннюю смену в субботу, которая могла перевернуть весь его мир вверх дном, потому что он остался дома один, со слишком большим количеством алкоголя в холодильнике и служебным револьвером, который манил его, когда депрессия была особенно сильной.

Звонок от шерифа оказался странным. В пригородном районе нашли трех женщин, покрытых кровью, растерянных и со следами жестокого обращения. Мэддокс поехал на место преступления, где стало ясно, что эти женщины и правда подвергались насилию. Об этом ему сказала чертова тюрьма в подвале. Грязный матрас и цепи, альбомы с детской порнографией. Ему было не по себе от мыслей об Орион, которые нахлынули на него, когда он обыскивал помещение.

Как только прибыли криминалисты, а вскоре после них коронер[6] за головой мертвого метамфитаминщика, найденного в подвале, Мэддокса с его напарником, детективом Эриком Батистом отправили в Региональную больницу округа Кук, чтобы опросить сбежавших. Он еще не успел проверить материалы дела и пока не видел ее имени среди других девушек. Потому что, если бы он это сделал, то не стал бы так неторопливо добираться до больницы.

Он остановился в дверях палаты, лишь на мгновение уставившись на трех девушек в больничных халатах, прежде чем у него отвисла челюсть. Сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

Орион Элизабет Дарби.

Он не мог двигаться, не мог думать, не мог говорить. Он просто смотрел, а Эрик продолжал болтать рядом с ним о «Кардиналах»[7] и о том, кого из команды нужно обменять.

В комнате было четыре кровати. На трех из них были смятые простыни, что говорило о том, что на них до этого спали. Но все три девушки сидели в кучке на другой, четвертой кровати. Они были близко, но не касались друг друга. Это так же о многом ему говорило. Их всех связывало одно и тоже. Похищение, насилие, убийство. Он чувствовал себя немного лучше, зная, что, по крайней мере, эти девушки были рядом с ней в том проклятом месте.

На телевизоре, установленном на кронштейне в углу палаты, шло шоу Мори Повича[8], и три девушки были им очарованы.

— Эй, ты меня слышишь? — спросил Эрик, но его напарник направился в комнату, к девушкам, игнорируя его. Эрик усмехнулся и последовал за ним.

Мэддокс прочистил горло, постояв секунду неподвижно. Прочистил его во второй раз, громче, но девушки не отрывались от телевизора.

Мэддокс собирался сделать это в третий раз, когда Эрик поднял руку, усмехнулся и произнес:

— Эм, леди…

— Разве ты не видишь, что мы заняты, мать твою… — рот Жаклин сложился в букву «О» и остался на месте, когда ее миндалевидные глаза заметили значки полицейских на мужчинах. — Эм, в смысле, да, — она нервно засмеялась, в ее глазах появился мятежный блеск.

Орион усмехнулась, все еще не замечая Мэддокса, затем повернула голову, чтобы посмотреть, с кем разговаривает Жаклин, и в мгновение ока ее улыбка исчезла, челюсть отвисла, глаза расширились.

Стук в голове утих, и на смену ему пришел глухой рев в ушах.

Он медленно шагнул вперед, не отрывая взгляда от ее широко раскрытых карих глаз, и в его собственных навернулись слезы.

— Ри, — выдавил он.

Девушка с такими знакомыми ему глазами выпрямилась. Застыла. Откашлялась. Казалось, она отмахнулась от него так же быстро, как узнала.

— Эм, привет, Мэддокс, — небрежно сказала она. — Сколько лет прошло, пять, десять?

У нее были галлюцинации. Верно? Психоаналитик, женщина в очках, рассказала им все за час до того, как впервые за десять лет она увидела Мэддокса. Посттравматическое расстройство. У них будут кошмары, панические атаки, когнитивные задержки и целый другой ряд вещей, которых они с нетерпением ждали. Невозможно легко выйти из того, через что они прошли. Они были повреждены на всю жизнь. Сломлены. Орион знала, что в ту секунду, когда солнце осветило ее кожу, она не ощутила никакого чувства счастья или свободы. Она знала, что Клетка последовала за ней. Она привязалась к ее черной душе.

У психоаналитика был мягкий голос, она говорила правильные вещи и старалась утешить их, но Орион все равно видела блеск голода в ее глазах. Ей хотелось вонзить свои когти в содержимое черепных коробок бывших пленниц. Распаковать, препарировать их. Повесить на стене у себя в кабинете, как какое-то достижение… Знак гребаной чести. Черт, она, наверное, мечтала написать о них книгу.

«Троица Миссури». «Потерянные девочки». Или, возможно, «Сломленные». Конечно, они придумали бы какое-нибудь дурацкое гребаное название, как только все просочилось бы в новости, если это уже не произошло.

Орион не знала, как много они знают. Она не помнила, что именно им рассказала. Все, в чем она была уверенна, так это то, что ее лодыжка ощущалась слишком пустой без цепи, тело слишком чистым, желудок слишком полным. А комната слишком большой и яркой.

Здесь было слишком много белого.

А теперь слишком много Мэддокса.

Она сразу поняла, что это он. Хотя не должна была. В конце концов, прошло уже десять лет. Ее так потрясло это мгновенное узнавание, эта мгновенное желание, что она заставила себя казаться безразличной. Но она была так же удивлена, снова оказавшись лицом к лицу, как и он.

— На самом деле десять лет, девять месяцев и двадцать шесть дней, — поправил ее Мэддокс. Его голос был хриплым. Неуверенным.

Остальная его часть — нет. Все в нем казалось сильным, уверенным, но чувствовалась какая-то таинственность, которой она не помнила.

Она на мгновение задержала на нем взгляд. Изучала новую темноту в его глазах. Значок, висевший на цепочке на его шее. Отполированный. Чистый. Пистолет в кобуре на бедре. Футболка, которая была так изношена, что рисунок на ней невозможно было разглядеть. Мускулы. Скульптурные бицепсы. Жилистые руки. Большие руки. Мужские руки. Он определенно вырос.

Затем она снова перевела взгляд на лицо мужчины с сильным подбородком и щетиной.

— Десять лет, Ри, — сказал Мэддокс, шагнув вперед и широко раскрыв глаза от удивления. — Я всегда знал, что ты жива, слышишь? Я никогда не позволял им переубедить себя… — он замолчал, качая головой, легкая усмешка образовалась в уголках его рта.

В этот момент она ненавидела его. За улыбку. За то, что он хорошо рос, в чистой одежде, нарастил мускулы, ухаживал за волосами, за своей жизнью. Он, блядь, улыбался ей, как будто они снова были на том крыльце. Как будто этот мир мог дать повод улыбаться. Как будто тот факт, что все эти годы он знал, что она жива, мог забрать у нее всю причинённую за то время боль.

— Называй меня Орион, — сухо ответила она.

Она старалась держаться совершенно неподвижно, чтобы не дрожать. Она больше не хотела, чтобы он думал о ней, как о маленькой девочке. Нет, эта маленькая девочка исчезла. Оболочка — все, что от нее осталось, и это все, что она могла ему предложить.

— Когда мы сможем уехать? — ее тон был неприятным. Слишком противным, — подумала она. Но она не хотела заботиться о его чувствах.

Его улыбка погасла.

Она была рада этому, потому что снова смогла дышать. Теперь она могла не думать о том, что это была та же прекрасная улыбка, которой он одарил ее так давно, после того, как подарил ей тот первый поцелуй. Его зубы по-прежнему были идеальными, белыми и красивыми, и она слегка усмехнулась. Хорошо быть сыном дантиста.

— Мы вытащим тебя отсюда, как только сможем, Ри, — ответил Мэддокс и, похоже, почти сразу же пожалел об этом.

Она стиснула зубы.

— Меня зовут Орион.

— Орион… прости, — он опустил голову, и ее глаза снова наткнулись на его значок.

Она кивнула в его сторону.

— Как это вышло?

Он взглянул на значок и усмехнулся. Смех был вынужденным, скрипучим. Этот звук был привлекательным и отвратительным одновременно.

— Трудно поверить, да? Я поступил на службу сразу после школы, — он помолчал. — После всего.

Всего. Она заметила, как его плечи еще больше опустились, когда он произнес эти слова, лоб наморщился, а нос дернулся, как это бывало, когда он нервничал в детстве.

Она снова подумала об этом слове. Всего. Хм, удобное короткое словечко, чтобы уместить в его значении десять лет ада. Ты это имеешь в виду, все изнасилования Мэддокс? Все пытки?

Орион сохраняла спокойствие, не сводя глаз с Мэддокса. Жаклин и Шелби следили за каждым ее движением, словно Мори Пович, выскочивший из телевизора.

— Конечно, трудно поверить, что парень, угостивший меня травкой в первый и единственный раз в моей жизни, стал копом, — ответила она, не доверяя себе ухмыльнуться, даже если бы захотела.

Впервые за десять лет она улыбнулась, когда из шеи Второй твари хлестнула кровь, а ее заточка из ручки осталась торчать в его глазу. И это воспоминание, как и много раз после, наполнило ее чувством удовлетворения, не похожим ни на какое другое.

— Ну, да, — ответил Мэддокс, потирая затылок.

Он усмехнулся. На этот раз нервно. Затем взглянул на чернокожего мужчину, стоявшего рядом с ним, своего напарника, догадалась она. Он был красив, но Орион больше не хотела классифицировать мужчин по красоте. Классифицировать их, по каким-либо другим критериям, кроме монстров, скрывающихся под плотью. Она знала, что это несправедливо всех сваливать в одну кучу и сравнивать с Тварями. Но жизнь вообще была несправедливой.

— Я больше никогда не прикасался к этой дряни. Это вроде как потеряло свой шарм после того, как ты… ушла.

— Ушла, — сказала она, снисходительно смеясь. — Это то, что по-твоему, я сделала, Мэддокс?

— Ох, это Мэддокс? — протянула Жаклин, ее голос звучал слащаво-сладким, портя момент.

Она знала, кто такой Мэддокс. Истории — это все, что у них было в Клетке.

Орион пристально посмотрела на нее.

— Заткнись, Жаклин, — она повернулась к Мэддоксу и указала на мужчину рядом с ним. — А это кто?

Мужчина шагнул вперед, сверкнув белыми, идеально ровными зубами, улыбкой кинозвезды, и она покачала головой. У всех, кроме нее, были отличные зубы?

— Детектив Эрик Батист, — произнес он ровным голосом. — Приятно познакомиться, леди.

Орион выгнула бровь и посмотрела на Мэддокса. Чем они были связаны? Вежливый чернокожий мужчина в аккуратно отглаженной рубашке стоял рядом с белым мужчиной, который не брился несколько дней и, очевидно, давно не переодевался.

— Мой напарник, — объяснил Мэддокс.

Эрик усмехнулся.

— Его лучшая половинка.

Шелби села, наполовину спрятавшись за девочками. Ее широко раскрытые глаза метались между двумя мужчинами.

— Серьезно?

Орион хотела закатить глаза от наивности этой девушки. Но опять же, выйти из того, через что они прошли, и все еще остаться наивной — было настоящим талантом. И сильным отрицанием.

— Нет-нет, — сказал Мэддокс. — Мой партнер по работе.

Эрик покачал головой.

— Он всегда отрицает нашу любовь. Но однажды мы станем партнерами и по жизни.

Мэддокс закатил глаза.

«Игривый», — отметила Орион. С чувством юмора. Добрые глаза. На данном этапе она не доверяла своему вкусу в мужчинах. Любой, кто не насиловал и не бил ее, мог казаться «хорошим».

Шелби хихикнула. Орион и Жаклин обернулись на звук. Он был им чужд. Она решила, что не будет выбивать Эрику зубы. По крайней мере, пока.

— Итак, ты говорил, что мы можем убраться от сюда? Разве мы недостаточно долго сидели взаперти?

Мэддокс выпрямился, слегка вздернув подбородок. Орион наблюдала, как маска — маска полицейского, подумала она, — опустилась почти на все его лицо, кроме глаз. Они его выдавали. Он прочистил горло.

— Доктора закончили с вашим осмотром, и один из наших сотрудников принес туалетные принадлежности и сменную одежду, — произнес он, голосом полицейского, не сводя глаз с Орион. — Если вы не возражаете, мы заберем вас отсюда и отвезем в отель «Эдвардсвилл» на ночь, где все время будут дежурить двое полицейских, чтобы обеспечить вашу безопасность.

Жаклин фыркнула.

Орион была с ней солидарна. Безопасность для них ни черта не значила.

— Мы вернемся завтра утром, чтобы отвезти вас в офис шерифа, если вы не возражаете. Сегодня мы не хотим вас больше беспокоить, хотим дать немного времени, чтобы приспособиться. Поспать. Но один из парней в бегах. И нам нужно знать все, чтобы убедиться в том, что, когда его поймают, этот ублюдок получит максимальный срок, которого он заслуживает.

Шелби застыла рядом с Орион.

— У нас будут неприятности… из-за другого парня?

Орион знала, что Шелби беспокоилась о теле, оставленном в Клетке.

Лицо Мэддокса сразу смягчилось от тона Шелби — сломленного, испуганного тона.

— Нет, ни капельки, — ответил он мягким голосом.

Орион отметила, что он был в этом хорош.

— Если честно, нам нет до него дела.

Эрик покачал головой в знак согласия.

— Мы рады, что вы это сделали. Теперь нам нужно поймать другого. И найти остальных… — Мэддокс уставился в кафельный пол, его нижняя губа исчезла между зубами. — Чтобы связаться с их семьями.

— Вы знаете о других? — спросила Орион, склонив голову набок.

— Мы нашли… снафф-фото[9], на которых были разные девушки. Но сейчас это не тема для разговора, — Мэддокс глубоко вздохнул, и на лице Эрика появилось серьезное выражение. — К сожалению, завтра будет долгий день, так что вам, леди, обязательно нужно отдохнуть.

— Почему мы должны остаться в «Эдвардсвилле»? — Жаклин задала вопрос, который интересовал Орион с тех пор, как Мэддокс упомянул об отеле.

Не то, что бы она была рада снова увидеть своих родителей. Может быть, немного. Но она съежилась при мысли о том, что ее родителей до сих пор преследует дурная слава.

— А как же наши семьи? — спросила Шелби, словно прочитав мысли Орион.

Она часто говорила о своих родителях, тосковала по ним. Ни Орион, ни Жаклин не следовали ее примеру.

Жаклин.

Орион задавалась вопросом, потрудится ли семья Жаклин вообще явиться, чтобы забрать ее.

— Из-за всех обстоятельств местные СМИ уже ждут снаружи, — объяснил Мэддокс.

«Обстоятельства», — подумала Орион. Какие замечательные он использовал эвфемизмы. Просто наполовину коп, наполовину политик.

— Это только вопрос времени, когда сюда доберутся национальные новости, — продолжал он. — И весь ад вырвется наружу, — он взглянул на своего напарника.

Орион заметила, что он изо всех сил старался избегать ее взгляда. Она подумала о том, что он не доверяет себе и не хочет терять маску полицейского, как тогда, когда вошел в палату. Или, возможно, теперь она вызывала у него отвращение. Как напоминание о неудаче, которую он потерпел.

Мэддокс посмотрел на Шелби.

— Что касается вашей семьи, мисс О’Рейли. Ваши родители, конечно же, были уведомлены, и, если вы согласны, то сможете встретиться с ними в отеле. Они хотели приехать сюда, но нам удалось убедить их, что будет лучше, если они будут держаться подальше от журналистов.

Слезы потекли из глаз Шелби, и она прикрыла рот рукой. Послышался приглушенный всхлип.

Мэддокс повернулся к Жаклин:

— Мисс Мерфи, мне очень жаль, но мы не смогли найти ни вашу мать, ни отца.

Жаклин закатила глаза, но Орион заметила в них легких блеск от слез.

— Ничего удивительного, — пробормотала Жаклин.

— Однако нам удалось связаться с вашей бабушкой. Миссис… — Мэддокс замолчал, снова взглянув на напарника.

— Дебора Коннор, — закончил за него Эрик.

Жаклин выпрямилась и прищурилась, как и ожидала Орион. Она слышала истории о родителях, которые бросили ее, о бабушке, которая избивала ее и о дедушке, который делал все, что ему хотелось.

— Нет! — огрызнулась Жаклин. — К черту эту злобную суку. Я не хочу ее видеть. Не сегодня. Никогда. Я отложу с ней встречу, только для того чтобы увидится снова лишь в гребаном аду.

Уголок рта Орион слегка изогнулся.

Мэддокс кивнул.

— Понятно, — затем, словно двигаясь по краю пропасти, он повернулся к Орион, избегая её взгляда. Его полицейская маска снова спала. Он потер затылок. Нос снова дернулся. — Ри… Орион, я… — он нахмурился, запинаясь.

— Ох, да выкладывай уже, — отрезала она. — Думаю, я справлюсь. Знаешь, учитывая то, через что я уже прошла.

Еще одно подергивание. Один балл в пользу Орион. Она не знала, почему хотела причинить ему боль, ей было приятно видеть, как он мучается.

— Мне очень жаль, Орион. Они скончались, — наконец сказал Мэддокс, избегая ее взгляда любой ценой.

Орион могла только догадываться, приходилось ли ему доставлять такую информацию раньше. Он был полицейским в большом округе с большим количеством преступлений. Наверняка у него были десятки подобных случаев. Но у него это плохо получалось.

Орион не изменила выражения лица, даже когда внутри нее разверзлась бездна, — реакция, которой она не ожидала, и ненавидела себя за это.

— Как? — спросила она ровным голосом, и он наконец посмотрел на нее.

— Твой, хм, отец… он попал в серьезную аварию через несколько лет после…

Орион едва не улыбнулась этому клише.

— Он был пьян?

Мэддокс кивнул.

— Забрал с собой двух человек.

— Конечно, а как иначе, — она покачала головой.

Недостаточно было просто покончить со своей жалкой жизнью после того, как он разрушил ее жизнь, жизнь ее брата и матери… он был обязан уйти с размахом.

— Твоя мама, она вроде как ушла в себя после этого, — продолжил Мэддокс. — Потом она заболела. Раком. Умерла около года назад, — он замолчал, заметно сглотнув. Затем, казалось, он нашел в себе немного сил и выпрямился.

Орион взбесило то, что она отреагировала на это больше, чем на новость о том, что она теперь сирота.

— А мой младший брат?

Она подумала об Адаме. Ее милом, отзывчивом, добросердечном младшим брате. Единственном друге, помимо Эйприл, с которым она выросла. Его не было здесь, потому что, он пытался пробиться мимо санитаров или врачей, требуя встречи с сестрой. Это дало бы ей понять все о том, как он сильно скучал по ней, как думал о ней, в отличие от ее собственных постоянных мыслей и мечтаний о младшем брате, который всегда заботился о ней, когда они были детьми, даже если иногда они хотели поубивать друг друга.

Но ей хотелось ошибаться. Она надеялась, что он живет в Европе, в каком-нибудь особняке или путешествует по Гималаям, живя той жизнью, которую заслуживал. И что сейчас, он садился на частный самолет, который доставил бы его прямиком к главному входу больницы. Вот и все.

— Может быть, нам стоит поговорить снаружи, — сказал Мэддокс, как будто мог видеть отчаяние в ее глазах. Он знал, как они близки с братом. Была причина, по которой он не мог смотреть ей в глаза, не мог сказать то, что должен был.

Ее внутренности сжались.

— Нет, — процедила она сквозь зубы. — Просто расскажи мне, что случилось с моим младшим братом, — она говорила очень уверенно, надеясь скрыть тот факт, что ноги не удержат ее, если она попытается пошевелиться.

Казалось, что Мэддоксу было неуютно, больно. Она хотела, почувствовать жалость к нему, но она этого не чувствовала. Так как дискомфорт и боль не были для нее чем-то примечательным.

— Выкладывай, — резко бросила она, когда он замолчал на секунду дольше, чем следовало.

— Я пытался ему помочь, — ответил Мэддокс, это ощущалось так, будто лезвие ножа разрезает ее кожу. — Я пытался увести его подальше от… дурного влияния. Даже сказал ему, что если он исправится и закончит академию, то сможет работать в департаменте, — его голос сорвался.

Он прочистил горло. Его глаза наполнились слезами.

Ее — нет.

— Какое-то время я думал, что у него все получится, — продолжал Мэддокс. — Но он просто… вышел из-под контроля. Перестал ко мне приходить, отвечать на звонки. Мы потеряли связь.

Пальцы Орион врезались в собственные ладони с силой, которую она использовала, чтобы не шевелиться.

— Он мертв? — спросила она.

Ей не нужна была эта гребаная предыстория того, как он скатился по наклонной.

Мэддокс напрягся.

— Да, Орион… он умер.

Она кивнула один раз, все ее тело покалывало, а затем блаженно онемело. Ей не следовало позволять себе надеяться на что-то.

Жаклин взяла Орион за руку, сжала один раз, затем отпустила. Она рассказывала им об Адаме. Они вместе фантазировали о том, где он сейчас мог быть. По крайней мере, теперь она узнала где он был. Гнил в земле.

— Мне так жаль, Ри. Правда, — сказал Мэддокс почти шепотом.

Она напряглась.

— Орион.

Он снова вздрогнул. Еще один балл в ее пользу.

— Мне очень жаль, Орион. Я знаю, ты не это хотела услышать. Жаль, что у меня нет новостей получше.

А чего еще она могла ожидать? Что ее родители будут надеяться на ее благополучное возвращение? Размещать информацию на коробках с хлопьями, посвятят свою жизнь пропавшей дочери? Их жизнь всегда была посвящена только их собственному уничтожению.

И Адам…

Даже мысль о его имени чуть не заставила ее потерять сознание от горя, от того, что она так и не попрощалась.

Нарушив жуткую тишину, в комнату вошла миниатюрная женщина в полицейской форме и с короткой стрижкой. Оба мужчины обернулись при ее приближении, а три девушки, сидящие на кровати, напряглись.

— Я принесла все, что вы просили, — обратилась женщина к Мэддоксу, бросая сумки на пол и тяжело вздыхая. — Фургон Джейка ждет на заднем дворе, с ним несколько агентов под прикрытием. Пока никаких журналистов.

— Отлично. Что на счет главного входа? — спросил Мэддокс, поднимая вещи с пола.

Женщина ухмыльнулась Мэддоксу, пока он вручал каждой девушке по сумке.

— А ты как думаешь? — сухо спросила она.

Мэддокс улыбнулся, кивнул, а затем его взгляд устремился на Орион, когда он протянул ей последнюю сумку.

— Орион… — он замолчал. Его глаза заблестели. Рука, державшая пакет, задрожала.

Орион стиснула зубы, забирая сумку, и ответила:

— Все нормально.

— Леди, собирайтесь не спеша, мы будем ждать вас внизу, у главных лифтов, — сказал Эрик с безопасной и отработанной улыбкой на лице. Очевидно, что у него был большой опыт в том, как успокаивать жертв. Знал, как показаться безобидным.

Или, по крайней мере, так казалось. Орион знала, что нет такого понятия, как безобидное существо, когда оно оказывается скрыто в темном углу. Когда ему предоставляется возможность разыграть свои самые мрачные фантазии, и когда оно уверено в том, что этого никто не увидит.

Жаклин уже рылась в своей сумке, шелест бумаги вернул Орион в настоящее.

Шелби кивнула Эрику, сжимая сумку в своих маленьких руках. Ее глаза слезились, тело тряслось.

— Конечно, Большой Эр, — ответила Орион.

Он усмехнулся. Так легко. В другой жизни это был бы приятный звук.

Но у Орион не было другой жизни.

Только эта.

Не было места для приятных смешков или воссоединения с парнем, которого она любила, с парнем, по которому она тосковала все время находясь в плену.

Была только жажда мести.

Мэддокс спокойно вышел из больничной палаты и прошел по коридору. Его шаги были решительными, тяжелыми. Он вздернул подбородок и кивнул докторам и медсестрам, которые показались ему знакомыми.

В свою очередь для них он определено был знаком. За эти годы он много раз ходил по этим коридорам. Опрашивал жертв, преступников. Заглядывал к коллегам или друзьям. И на этот раз он должен был обеспечить безопасность этих трех девушек. Жертв. Ему нужно было допросить их, чтобы узнать их историю. Печальную историю, конечно же. Когда дело доходило до жертв изнасилований, это всегда его потрясало.

Предполагалось, что все будет как обычно.

Пока он не вошел в палату. Пока эти глаза не поразили его.

Глаза Ри в теле женщины. Красивой женщины, конечно же, потому что всегда подразумевалось, что с годами она будет становиться только красивее, даже если и росла в уродстве. Он заметил это много лет назад. То, как она расцвела. Маленькая девочка, которую его сестра однажды привела домой, когда он учился в четвертом классе, стала взрослой девушкой на его глазах. Когда ему было шестнадцать, а ей четырнадцать, он знал, что это еще не все. Он предполагал, что она вытянется, черты лица станут резче. Ее женственность пронзила бы каждого парня в школе, вплоть до члена. Он этого не хотел. Он хотел, чтобы она принадлежала только ему, чтобы она была с тем мужчиной, которого заслуживает, чтобы они вместе проводили вечера, затем отпраздновали выпускной и в один прекрасный день сыграли большую свадьбу.

Конечно, он никогда не рассказывал своим друзьям об этом, о том, что думал об этой девушке, которая должна была быть ему как сестра. Он вспомнил вечеринку, на которой почувствовал внезапную и глубокую потребность в том, чтобы она принадлежала ему и никому другому. Осознал то, что она никогда не была ему как сестра. Он всегда хотел ее, даже когда был озорным молодым панком, который щипал ее и убегал, или говорил ей, какая она была противная.

Вот что преследовало его все эти годы. У него никогда не будет шанса объяснится перед ней. Если бы он был джентльменом, настоящим мужчиной и проводил ее до дома в тот вечер, она бы не исчезла. Если бы он был рядом, чтобы защитить ее, жизнь была бы другой, и она никогда бы не пережила этот ад.

Это все его вина, и он никогда не позволял себе забыть об этом.

Когда она только пропала — когда они с Эйприл потратили все свое время на ее поиски, обыскивая заброшенные здания, выкрикивая ее имя, как будто она была какой-то собакой, убежавшей из дома, — он представлял, как найдет ее, спасет, и она прыгнет в его объятия с блаженным облегчением.

Но она пропала, а потом спасла себя сама.

Ри всегда была такой.

«Орион», — мысленно поправил он.

Для некоторых могло показаться, что разницы нет. Многие девочки выросли и забыли свои прозвища, чтобы казаться более зрелыми. Но дело было не в этом. Орион сбросила с себя детство, как змея сбрасывает кожу. Все в ней было… потерянным, чужим. Он не винил ее, но беспокоился о ней и о том, что эти десять лет жестокого обращения оставили свой след.

Он даже не понял, что пробил стену, пока рука Эрика не поймала его запястье, когда он собирался ударить еще раз. Это был не первый раз, когда он вымещал свое разочарование и гнев на стенах. За эти годы было повешено много картин, чтобы скрыть дыры в его доме, и использовано много штукатурки, чтобы спрятать их в других местах.

Костяшки пальцев были в крови. Она не капала, но если бы он продолжил бить, то обязательно замарал бы стену и, возможно, разбил бы несколько костей.

Мимо, отводя глаза, пробежал санитар, и Мэддокса захлестнула волна смущения. Не часто он позволял своему гневу просачиваться в публичных местах. Обычно он запирал гнев внутри, пока не возвращался домой. Затем пил, и только потом вымещал на чем-то свою злость.

Но теперь он выставил себя на всеобщее обозрение, опозорив значок, висевший у него на груди. Он судорожно сглотнул и вытер пот со лба.

Взгляд Эрика был спокойным, сдержанным, как всегда. Его хватка была крепкой на плече Мэддокса, этот ублюдок был сильным. Хотя он никогда бы этого не признал, но Эрик был намного сильнее его, если уж на то пошло. Но прямо сейчас, с жгучей яростью, бегущей по венам, Мэддокс мог бы победить его.

Эрик это видел. Он не доверял Мэддоксу, когда его гнев достигал апогея. Не то что бы он считал, что Мэддокс мог кого-то обидеть. Он беспокоился о том, что Мэддокс мог навредить себе. И теперь, когда эта девушка оказалась жива, у Эрика были подозрения, что, если они поймают второго преступника, Мэддокса следует держать как можно дальше от него.

— Брат, ты должен спрятать это дерьмо, — сказал Эрик, по-прежнему спокойно.

Он никогда не менял этого тона, ни когда бандит размахивал пистолетом перед его лицом, ни когда он пытался уговорить человека не прыгать в пропасть, ни когда девушка в его объятиях испустила последний вздох, а ее кровь покрывала его руки из огнестрельной раны на животе. Был ли это дар или проклятие, Эрик не мог решить. Ему было не по себе от того, как легко он может отключать свое отвращение, ненависть и жажду мести, но он знал, что ради значка, ради жертв, ради цивилизованного общества, лучше всего справляться с проблемами без каких-либо чувств. У его напарника это не очень хорошо получалось.

— Прости, — пробормотал Мэддокс, не глядя Эрику в глаза. Он хотел исчезнуть.

Эрик немного подождал, прежде чем отпустить его руку.

— Все хорошо… только ты сам будешь объяснять это дерьмо шерифу.

Мэддокс вытер окровавленные костяшки пальцев о джинсы и направился дальше по длинному коридору. Эрик бросил последний взгляд на дыру в стене и покачал головой, прежде чем последовать за напарником.

— Я не говорю тебе отстраняться от дела или что-то в этом роде, потому что знаю, что этого не произойдет, — сказал Эрик. — Но, может быть, ты подумаешь?

Мэддокс резко вскинул голову.

— Нет, черт возьми.

Эрик кивнул.

— Как я и думал. Это личное для тебя, я понимаю. С начала работы копом я понял, что многое жуткое дерьмо в нашем мире — реально. Это отвратительное, мерзкое дерьмо. Это будет преследовать нас, и преследовало бы, даже если бы глаза этих девушек были нам незнакомы. Но тот факт, что это именно та девушка, о которой ты не переставал говорить уже десять проклятых лет, пронзит тебя до костей, брат. Ничто это не остановит. Но если ты не собираешься отстраняться от этого дела, тебе придется держать все чувства при себе. Хотя бы ради нее. Ради других девушек, — Эрик вздохнул, ожидая, что Мэддокс посмотрит на него. — Ради тех, кто не вернулся.

Мэддокс сделал глубоких вдох.

— Просто позволь мне поговорить с администрацией больницы о том, чтобы починить дыру. Не хочу, чтобы шериф знал об этом.

Эрик прищурился, глядя на него.

— Пожалуйста, чувак, — сказал Мэддокс.

— Хорошо, но я не хочу через неделю услышать об этом от шерифа, так что проследи, чтобы все было починено, — Эрик сгорбился, как старик, стараясь изобразить охрипший и протяжный говор шерифа. — Черт возьми, Батист, какого черта ты позволяешь Новаку пробивать чертовы дыры в чертовых больничных стенах?

Мэддокс усмехнулся.

— Поразительно похоже.

Эрик выпрямился, ухмыляясь.

— Просто позаботься об этом.

Девушки вышли из больничной палаты и направились по коридору к Мэддоксу и Эрику, которые лениво стояли у главных лифтов. На девушках были большие серые толстовки и такие же спортивные брюки. Они были уродливыми, дешевыми, и ткань слегка зудела, но Орион все равно была рада. Все что угодно, кроме гребаного платья. Если бы ей когда-нибудь снова пришлось взглянуть на сорочку, ее, скорее всего, стошнило бы.

Они проходили мимо людей. Орион видела их периферийным зрением. Это были врачи, медсестры, санитары. И тогда впервые она ощутила тошнотворное чувство, позже она поймет, что это и есть посттравматический синдром. То, как ее кожа покрылась мурашками, когда вокруг нее сновали незнакомцы, обжигающее, покалывающее ощущение, от которого она вся вспотела. Она попыталась сосредоточиться на Мэддоксе и на том, как он болезненно ей улыбнулся, когда они подошли.

— Чувствуете себя лучше? — спросил Эрик, нажимая кнопку лифта и разглядывая их новые наряды.

— Не самые удобные или красивые вещи, которые вы могли найти, — ответила Жаклин, закатывая глаза.

— Эй, это спортивная форма департамента шерифа округа Кларк, — сказал Эрик, улыбаясь.

Орион почти не слушала их разговор, ее внимание все еще было сосредоточено на Мэддоксе и боли в его глазах. Звуки вокруг нее были далекими, почти приглушенными.

Пока в ушах не зазвенел знакомый голос у нее за спиной.

— Какого черта ты не удалил те письма? Она могла их увидеть.

— Знаю-знаю.

Что-то в Орион щелкнуло, какое-то острое чувство. Узнавание. Воспоминание. Она посмотрела на туфли доктора, который говорил. Они так блестели, что свет на потолке отражался от них. Спереди на брюках виднелись отутюженные складки, а на запястье поблескивал «Ролекс». Знакомый блеск. Она посмотрела в его глаза, бледно-голубые, и воспоминание сжало ей горло.

Было полнолуние. Должно быть, это что-то значило.

У Орион не было времени в детстве, чтобы прочитать обо всем этом. Затеряться в умах тех, кто верил — луна что-то значит. Но она насмотрелась фильмов ужасов об оборотнях, вампирах, вендиго. Она знала, что луна выпускает монстров на свободу. Монстров вроде нее.

Она начинала ценить то, что может сидеть в тишине и смотреть на прекрасное зрелище лунных кратеров, которые напоминали о ее собственных шрамах. Она думала об ужасных вещах. Ужасных для большинства, но для нее это было словно музыка для ушей. Она чувствовала себя единым целым с ночью, с темнотой. При дневном свете она ощущала себя беззащитной. Вместе с дневным светом приходили люди, и вместе с людьми приходило то нервирующее чувство, словно задыхаешься в собственном теле.

В тот вечер она долго смотрела на луну из окна отеля, впервые почувствовав с ней связь.

— Ты ведь раньше пошутила, ведь так, Орион? — спросила Шелби, и это вывело Орион из транса. Она понятия не имела, сколько времени просидела, глядя в одну точку и мечтая.

Телевизор долгое время был единственным звуком в комнате. Жаклин не могла остановиться на одном канале дольше, чем на пару минут, прежде чем пробормотать ругательства о реалити-шоу и мире, катящемся в ад, а также провозгласить, как невероятно было иметь более десяти каналов на выбор. Новости она переключала быстро. Никому из них не хотелось этого видеть. Пока нет. Они были королевами бала на всех новостных каналах Среднего Запада. Когда они садились в полицейскую машину, то видели, как перед больницей столпилась куча репортеров. Для Орион мысль о том, чтобы быть хотя бы отдаленно на виду у публики, приносила ей физическую боль.

Она сосредоточилась на Шелби, свернувшейся калачиком у изголовья кровати, ее длинная толстовка была натянута на колени. Она была такой маленькой. И такой красивой. Орион хотела утешить ее, сказать, что она говорила не правду, что это из-за перенесенной травмы и что она на такое не способна. Но утешать кого-то ложью — это не что иное, как стрелять в кого-то накачанного морфием. Он не почувствуют этого сразу, какое-то время человеку будет комфортно. Но ущерб рано или поздно проявится.

— Когда ты вонзила заточку во Вторую тварь, когда увидела, как он истекает кровью, лежа на гребаном бетоне, скажи мне, что ты не почувствовала того же, что чувствовала я? Скажи, что тебе не понравилось, хотя бы немного то, что у тебя появилась возможность наказать его за то, что он сделал с нами. Скажи мне, что эта власть ничего для тебя не значила. Скажи, что ты не сделала бы этого с Первой тварью, если бы могла? С доктором Бобом? С каждым ублюдком, который использовал нас, — ответила Орион со слезами на глазах.

Она спрятала лицо руками, стараясь успокоить быстро бьющееся сердце. Затем сделала глубокий вдох.

Шелби закусила губу.

— Да, наверное, у меня те же чувства… просто я не понимаю, почему ты хочешь так рисковать, ты ведь можешь сесть в тюрьму.

Гул телевизора был заглушен тем, что Жаклин отключила звук и повернулась лицом к Орион.

— Именно об этом я и говорю! Я тоже это ощущала, подруга, — сказала она. — Что-то в этой мести, в этом правосудии было сладостно и хорошо, и в этом чувствовалась сила, власть. Это было правильно. Но это была самооборона, ясно? Это было оправданно. Это… — она махнула рукой в сторону Орион. — То, о чем ты говоришь… это совсем другое. Чертов самосуд. Это преднамеренно. Слишком много гребаных минусов. Оно того не стоит, Орион.

Орион скрестила руки на груди, готовая ответить, постоять за себя. Они спорили не в первый раз и не в последний. В каком-то смысле Орион ценила Жаклин за то, что та держала ее в напряжении. За роль адвоката дьявола. За то, что была занозой в ее заднице.

— То есть, хотите сказать, что не сделали бы этого с доктором, который насиловал вас, если бы появилась такая возможность? — она бросила слова, как оружие.

И она знала, что была права. Но они тоже были правы. Оказаться в тюремной камере после всего, через что они прошли, было не вариантом. С той ночи, с того момента, как она впервые задумала убить его, она знала, что скорее умрет, чем проведет еще одну ночь в какой-нибудь клетке.

Жаклин прищурилась.

— Без сомнений, — ответила она. — Но это разные обстоятельства, и ты это знаешь.

Орион постучала босой ногой по ковру.

— А чем отличаются эти обстоятельства? — спросила она. — Он делал это с тобой. Со мной. С Шелби. Они продавали нас, как чертов товар. То, что мы сбежали, еще не значит, что он остановится. Он до сих пор на свободе. Такие люди, как он, никогда не остановятся, они не могут. Это как болезнь. И как остановить его, если не самообороной? Только исцелить от этой болезни.

Жаклин вздохнула.

— Я знаю, каково тебе сейчас. Я пробыла в этой проклятой Клетке дольше вас обеих. Если честно, я бы хотела отрезать член каждому из них. Но есть законы. Есть люди со значками и пистолетами, которые раздают приказы. Существует целая судебная система, Орион. В наши дни они знают о нас больше, чем мы сами! — она помолчала. — Преступники — это забота полиции, детка. Они ловят монстров, запирают их на замок. И все остальное дерьмо. Пусть они сами делают свою работу.

Орион стиснула зубы.

— Но он должен умереть. Ему нужно почувствовать хоть немного моей боли. Нашей боли, — ее голос был резким. Мерзким.

Жаклин кивнула.

— Я не возражаю.

Орион вскинула руки, встала с кровати и принялась расхаживать по комнате.

— Мы говорим об уважаемом докторе, об онкологе. Какие могут быть улики против него? Показания накачанной наркотиками девчонки, которая утверждает, что узнала его обувь и одеколон, и бейдж, который однажды выпал, когда в очередной раз он насиловал ее? Я не привыкла к этому миру, но я уверена, чтобы посадить его в тюрьму, нужно гораздо больше, чем мое слово.

— Но ты видела его бейджик, — предположила Жаклин.

— Да, — согласилась Орион. — На долю секунды. В то время как меня приковали к кровати и собирались насиловать. Истощенная, избитая, сломленная. Я была заперта в клетке в течение многих лет. Мой авторитет здесь далеко не железный. Его крутой адвокат просто убедит всех, кого нужно, что я бедная, испорченная девушка с травмирующими воспоминаниями и гневом, который некуда девать. У него целый мир богатых друзей, которые будут поддерживать его. И даже если его каким-то образом осудят, он отсидит, скажем сколько, года два?

Жаклин усмехнулась.

— Ты много думала об этом.

Орион прищурилась.

— Да, каждую секунду с тех пор, как мы сбежали. Каждую секунду с тех пор, как я его увидела.

Несмотря на то что они пробыли тут недолго, она много думала и поняла, что у нее были ограниченные возможности. Она разыгрывала разные сценарии. Она думала, как заставить его истекать кровью разными способами. Заставить его заплатить. И ни один из этих способов не включал в себя судью и трибуну присяжных. Если бы они не сбежали, сколько времени понадобилось бы тем же полицейским, чтобы найти их? Орион была там десять лет. В течение многих лет двое бывших зэков держали этих девушек под замком и превратили дом больной старухи в бордель. В течение многих лет они убивали тех, кто больше не мог обслуживать, и это сходило им с рук. И где же все это время были копы?

Стук в дверь резко оборвал спор и постоянно блуждающий разум Орион.

Все трое застыли, не сводя глаз с двери. Жаклин и Орион двинулись вперед, забыв о перепалке. Они всегда будут партнерами. Сестрами по крови.

— Кто это, черт возьми? — спросила Жаклин, стараясь казаться сильной, но она боялась. — Может, копы?

Шелби тихонько всхлипнула, продолжая сидеть на кровати.

Предполагалось, что двое полицейских будут дежурить у главного и заднего входа в отель, чтобы обеспечить их безопасность, а также один останется в вестибюле. Конечно, Орион не верила детективам. Она не доверяла никому, кроме девушек в этой комнате.

Мысли о Первой твари промелькнули в ее голове, и по тому, как Жаклин озабоченно наморщила лоб, Орион задалась вопросом, думает ли она о том же.

Многие годы их не могли найти, и Тварь номер один все еще был на свободе.

Раздался еще один стук, на этот раз громче.

Орион подскочила.

— Я ни черта не собираюсь отвечать, — сказала она, подкрадываясь ближе к двери.

— Может, это твой парень, — предположила Жаклин, положив руку на бедро.

Орион отмахнулась от нее.

Сначала она посмотрела в глазок, она была не настолько глупа, чтобы открывать дверь сразу, доверяя свою безопасность незнакомцам в форме и одному слишком знакомому детективу.

Она увидела блондинистые волосы, явно крашенные, так как корни были темные. Это была девушка. Ее вид был искажен через глазок, но Орион заметила, что обе ее обнаженные руки были покрыты татуировками.

Девушка снова постучала.

— Орион, открой дверь! — крикнула она достаточно громко, чтобы ее услышали по ту сторону.

Орион отпрянула.

Эта незнакомка знала, как ее зовут, и знала ее местоположение.

— Кто это? — спросила Жаклин.

Вместо того, чтобы ответить Жаклин, Орион медленно открыла дверь, скорее из любопытства, чем по другой причине.

Девушка, стоявшая перед ней, оказалась меньше ее ростом. Она была миниатюрная. Много макияжа, но ей это шло. Из-под тонкой хлопковой майки выглядывал розовый лифчик, на ней была рваная джинсовая юбка и армейские ботинки. Она должна была выглядеть нелепо и немного потрепанно, но казалась потрясающей. Девичья зависть, та, которую она испытывала к Жаклин много лет назад, вновь забурлила в Орион.

Девушка быстро заморгала, глядя на Орион, и поднесла дрожащую руку ко рту.

Орион уставилась на нее. Она узнала свою лучшую подругу, хотя многое изменилось. Макияж. Волосы. Татуировки, от которых у ее родителей, вероятно, случился сердечный приступ.

— Ри, — прошептала Эйприл низким и надломленным голосом. — Не могу поверить, что это действительно ты!

Это ударило Орион прямо в живот, и у нее возникло сильнейшее желание сломаться и расплакаться перед этой незнакомкой, которая когда-то была ее самой лучшей подругой на всем белом свете. Ее единственной настоящей подругой до того ужасного дня.

К счастью, у нее не было такой возможности.

Эйприл шагнула вперед, чтобы заключить ее в медвежьи объятия, от которых она не смогла бы убежать, даже если бы захотела. Орион не могла решить, хочет она этого или нет. Она не хотела, чтобы к ней прикасались. В этот момент она не была уверена, захочет ли, чтобы кто-нибудь к ней прикоснулся снова. Но другая ее часть жаждала этого. Эти объятия не были предназначены для того, чтобы причинить боль, осквернить, навредить. Какая-то часть Орион вернулась к многочисленным объятиям их юности, их близости, их связи. Но она не знала, как их отличить.

Но эта девушка, Эйприл, не позволила ей самой принять решение. Она просто взяла и сделала это.

Орион не расслабилась в объятиях, несмотря на запах кокоса и сигарет — точно такой же запах, как и десять лет назад — несмотря на то что она была теплой и нежной. Нет, она не двинулась с места, потому что не знала, как обнять ее в ответ.

В конце концов Эйприл отпустила Орион, но осталась стоять рядом, пробегая глазами вверх и вниз по ее телу.

Ее глаза заблестели от слез, но легкая улыбка приподняла уголки губ.

— Ты выглядишь… почти так же, — ее рука потянулась к лицу Орион, но остановилась, когда та вздрогнула, затем немного зависла и опустилась. На ее ногтях был розовый облупившейся лак. — Твои веснушки исчезли, — сказала она почти шепотом. — Но ты здесь.

Орион не знала, что сказать. Похвалить ее наряд? Ее татуировки? Спросить, что было в ее жизни, в то время, как у Орион ее отняли? Что-то в ней жаждало найти способ восполнить пробел в их дружбе, хоть за что-то уцепиться. За якорь прошлого, чтобы не отплыть от него полностью.

— Эйприл, что ты здесь делаешь? — наконец спросила Орион. — Как ты нас нашла?

Эйприл закрыла за собой дверь, прошла дальше в комнату и схватила из коробки холодную картошку фри. Она улыбнулась Жаклин и Шелби. Шелби застенчиво улыбнулась в ответ, Жаклин — нет.

— Это все мой тупой братец, — ответила Эйприл, поворачиваясь лицом к Орион, которая все еще стояла перед дверью в оцепенении.

Орион моргнула.

— Это он тебе сказал, где мы?

Эйприл фыркнула.

— Детектив упертый осел? Ни за что, — она положила сумочку на кровать Орион. — Я подслушала, как он говорил по телефону, наверное, с ходячим сексом на палочке — он же Эриком, у которого голова застряла в заднице.

Орион попыталась осмыслить полученную информацию, но они оба ворвались в ее жизнь еще до того, как она успела свыкнуться с новой реальностью. Было ли эгоистично с ее стороны, хотеть иметь немного времени, чтобы подышать? Чтобы поставить щиты? Она должна была радоваться этим двум взрывам из прошлого, как своего рода «Добро пожаловать, домой», но она не радовалась. Ей ужасно хотелось побыть в тишине. Смотреть на светящуюся луну и разбираться в своих мыслях. Ей не нужны были напоминания о потерянных годах.

Эйприл была проницательна, и, несмотря на годы, разделявшие их, она видела это. Гнев Орион.

— Да ладно тебе, — сказала она. — Как я могла не прийти к тебе, Ри? Это была моя первая мысль, как только я увидела новости. В ту же секунду я побежала к Мэддоксу. То есть, Боже, Ри, ты ведь жива! И да, кстати, именно так я и узнала. Из чертовых новостей! Увидела твое лицо по телевизору. Мне хотелось надрать Мэдди задницу. Я разбила поднос с тарелками, который в тот момент несла в руках. Менеджер чуть не уволил меня, но мне было все равно. Потому что ты здесь, Ри, — она быстро заморгала, и одинокая слеза скатилась по ее щеке. — Я не могу в это поверить.

Она двинулась вперед для еще одного неловкого объятия, в котором Орион снова не участвовала. Она сжала ее плечи, прежде чем отойти и направиться к кровати.

— Я — Эйприл, — сказала она, обращаясь к Жаклин и протягивая руку. — Лучшая подруга Ри.

Жаклин уставилась на ее руку, словно это было что-то неприятное, и кивнула.

— Жаклин, — ответила она девушке, не пожимая ее руки с длинными ногтями, выкрашенными в розовый цвет.

Эйприл ничуть не смутилась и направилась к Шелби с той же песней.

Шелби застенчиво улыбнулась и взяла ее за руку.

— Я Шелби. Приятно познакомиться.

Эйприл наклонилась вперед и запустила руки в волосы Шелби. Удивительно, но Шелби не отпрянула от прикосновения. Это сбивало с толку, так как она была близка к приступу панической атаки, когда родители обнимали ее несколько часов назад.

— Ну, разве ты не великолепна? — воскликнула Эйприл. — Могла бы стать моделью.

Щеки Шелби покраснели, и она нервно улыбнулась. Орион знала, что Шелби никогда в своей взрослой жизни не удостаивалась искренних комплиментов.

Также Орион была рада, что Эйприл обращалась с Шелби с заботой и добротой, в которых та нуждалась. Даже будучи стервозным подростком, Эйприл умела читать людей, быть доброй, когда те в этом нуждались. Она тот самый друг, который подхватывает тебя в трудные времена и заставляет весело проводить время, пока ты не забудешь обо всех проблемах. Даже если тебе приходится притвориться о том, что все хорошо, чтобы сделать ей приятное.

Эйприл окинула взглядом комнату и разбросанные по ней остатки от фастфуда.

— Приятно видеть, что копы тратят свои деньги, — она наклонилась, чтобы взять гамбургер из упаковки, откусила кусочек, поморщилась и быстро выплюнула обратно. — Фу! Холодный.

Орион было неприятно видеть ее такой. Эйприл была точно такой же, как и раньше. Повзрослела, конечно, но не изменилась. Покрытая шрамами, как Орион, но все равно сияющая и живая.

— Эйприл, нам завтра рано вставать, — холодно сказала Орион.

Она ненавидела то, что ей выпал шанс прожить жизнь, в которой она могла обнимать незнакомых людей, самозабвенно улыбаться и демонстрировать свое разукрашенное тело, как будто оно принадлежало ей.

Эйприл даже не вздрогнула от ее тона или тонко завуалированного способа попросить ее уйти. Она просто посмотрела между двумя кроватями.

— Вы здесь втроем спите?

Шелби указала на дверь между телевизором и ванной.

— Там мои родители. Я остаюсь с ними. Они уже спят, а я… я еще не устала.

По правде говоря, Шелби не совсем понимала, как вести себя с двумя эмоциональными взрослыми, которые любили ее, скучали по ней, разрывали на части весь мир, чтобы найти свою дочь… Орион догадалась, что возвращаться к двум родителям, которые любили тебя, когда ты разучился любить, было так же странно, как и возвращаться к двум умершим родителям, которые давно потеряли свою любовь.

От них слишком многого ждали. Орион радовалась за родителей Шелби. Она встречалась с ними. Они были уставшими и определенно смущенными, но они не отпускали Шелби все время, пока она была в их присутствии. И они снова и снова говорили о том, как они взволнованы, как долго искали ее, сколько ночей плакали. Шелби испытывала то панику, то облегчение. Они были похожи на Эйприл. Это еще одно напоминание о том, кем они были. Девочки, которые умерли в грязном подвале. Женщины, которые оставались не более чем оболочками. Они застряли между бездной «что, если?» и тьмой.

Эйприл перевела взгляд с двери на комнату, затем наклонилась к сумочке и начала в ней рыться.

— Ладно, хорошо, что родители спят. Думаю, есть несколько вещей, которые копы не сочли необходимыми для вас, леди, покидающих гребаный кошмар, чтобы оказаться в другом, называемом реальностью.

Она вытащила фляжку и косяк, держа их в воздухе, как гребаного Короля Льва.

Затем ухмыльнулась:

— К счастью, у вас есть я, сучки.

Жаклин вдруг решила, что Эйприл ей нравится, и широко улыбнулась.

Орион нахмурилась.

— Эйприл…

— Черт возьми, да! — перебила Жаклин, забирая у Эйприл фляжку и делая большой глоток. Затем почти сразу же закашлялась.

— Что это? — спросила она, вытирая рот.

— «Фаербол»[10], — ответила Эйприл, ухмыляясь.

— Фаер что? — спросила Жаклин, нахмурив брови.

Что-то отразилось на лице Эйприл, слишком быстро, чтобы Орион успела понять.

— Виски с корицей. Пей. Это тебе поможет.

Жаклин кивнула и снова начала жадно пить.

— Полегче, Жак, — сказала Орион, делая шаг вперед. — Ты не пила уже… сколько? И твой организм не был настолько сыт примерно столько же времени. Как насчет того, чтобы не спешить?

Жаклин закатила глаза.

— Это всего лишь два глотка, мам. Мы заслуживаем того, чтобы немного расслабиться, учитывая нашу… ситуацию. Не так ли? Вот ты готова убить парня и ворчишь на меня из-за какой-то выпивки.

— Убить парня? — спросила Эйприл, нахмурив брови.

— Жаклин! — Орион прищурилась. Затем посмотрела на Эйприл. — Она идиотка.

Эйприл взяла у Жаклин фляжку и протянула Орион.

Та на мгновение задумалась, но покачала головой. Она не была готова пробовать все в первый же вечер. Она хотела многое обдумать с ясной головой.

— А ты сука, — игриво парировала Жаклин.

— Прямо как мы в юности, — заметила Эйприл, посмеиваясь, но на ее лице отразилась печаль. Она посмотрела на Орион, и ее взгляд был мягким и полным жалости. Она продолжала держать фляжку прямо перед собой.

Орион не сломалась и отмахнулась от нее.

Эйприл кивнула и повернулась к Шелби.

Шелби посмотрела на фляжку, затем приняла ее, удивив всех в комнате.

Орион шагнула вперед и подняла руку.

— Шелби, не надо.

Жаклин сердито посмотрела на нее.

— Орион, ты не ее мать. Шелби может принимать свои собственные чертовы решения. Она должна уметь это делать. Чтобы знать, какого это. Когда каждую чертову секунду ее жизни, ей не говорят, что делать.

Орион подняла бровь, но спорить не стала.

— Говорит женщина, которая сама толкает ее к выпивке.

Девушки некоторое время смотрели друг на друга, пока Шелби не поднесла фляжку к губам. Как только она попыталась проглотить содержимое, ее лицо сморщилось, глаза расширились, и брызги виски оказались на дешевом одеяле. Шелби вскочила на ноги и побежала в ванную, звуки рвоты эхом разнеслись по комнате.

Орион взглянув, бросила кинжалы в сторону Жаклин, которая просто злобно ухмылялась, делая следующий, более легкий глоток из фляжки.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь, Шелби, — сказала Жаклин, проглотив. Затем посмотрела на Орион, поймав ее взгляд. — Что? — спросила она. — Мы были лишены всех традиционных вещей, связанных с совершеннолетием. И знакомство с унитазом, узнав какой отвратительный виски на вкус — одна из них. Ей придется узнать, что ей нравится, а что — нет, — Жаклин сделала еще один глоток, а затем вернула фляжку Эйприл, проведя рукой по губам. — Мне нравится это дерьмо! Определенно не похож ни на один виски, который я пробовала раньше.

Эйприл убрала фляжку обратно в сумочку и продемонстрировала косяк, проводя им в воздухе между Орион и Жаклин, словно это была оливковая ветвь[11].

Жаклин с восторгом уставилась на косяк, и Орион тоже, но по другой причине.

Ладони Мэддокса вспотели. Спина тоже. Футболка еще не промокла, но это был только вопрос времени. Кондиционер в коридоре отеля работал на полную мощность, холодный воздух хорошо обдувал. Но это не имело значения. Он вспотел, потому что нервничал. Он не сомкнул глаз, думая о ней всю ночь. Четыре чашки кофе, которые он выпил до восьми часов утра, не помогали.

Он внимательно изучил дело. Файлы. Улики. Он начал с пиццы и пива, но едва дошел до первой страницы, как бросил недоеденный первый кусок, слишком измученный, чтобы жевать и глотать, и слишком погруженный в ужасные подробности.

У него не было слабого желудка. Нельзя быть детективом со слабым желудком. Ему приходилось есть и при худших обстоятельствах. Черт, он регулярно завтракал пончиками и рогаликами на месте преступления.

Но сейчас все было по-другому.

Кандалы. Те, что они нашли в подвале дома. Фотографии, сотни фотографий, откровенные и тошнотворные. Видео насилия, убийства. Останки, найденные на заднем дворе. И этот человек все еще был на свободе.

Хавьер Дель Рио. Ранее осужденный за изнасилование. Вооружен и опасен.

Его огромные руки фигурировали в большинстве найденного снафф видео, безошибочно узнаваемые черные волосы, покрывавшие каждый квадратный дюйм его тела, и тюремная татуировка на предплечье.

Он убил много девушек, сколько именно, они не были до конца уверены. Они знали только то, что убийца разгуливал на свободе, и каждый полицейский в штате Миссури и половина в Иллинойсе разыскивали его. Это был лишь вопрос времени, когда его поймают.

Мэддокс подумал о том, каково было бы заполучить его в свои руки, и захочет ли он вообще доводить дело до суда? То, что он видел, вызывало у него непостижимую тошноту, и даже ящик пива не мог заглушить боль.

Ри…

Ри жила так. В этом месте. Десять гребаных лет.

Как она до сих пор держится? Как она после этого бросается шуточками и говорит с сарказмом? Да как вообще ходит? Мэддокс знал, что люди устойчивы. Он видел, как они пережили многое, что казалось ему невозможным.

Но это… пережить такие муки?

Именно по этой причине он потел, нервничал и не мог осознать всю величину того, что ему предстоит. Он должен допросить этих девушек, свою девушку, ту, которую искал десять лет. И ту, которую подвел. И он должен расспросить их об ужасных вещах, которые они пережили.

Эрик постучал в дверь гостиничного номера, умело не комментируя пот, покрывающий брови Мэддокса, или множество других признаков расшатанных нервов. Он стучал добрых три минуты назад, но ответа так и не последовало. Никаких звуков шагов, вообще никаких признаков жизни.

Желудок Мэддокса, и без того скрутившийся в узел, опустился на три этажа вместе с этой тишиной. Худшее уже случилось с ними, он это знал. Но он также знал, что в жизни не было предела страданиям. У худшего не было ни потолка, ни дна. В его голове проносились сценарии, объясняющие это молчание, но ни один из них не был хорошим.

Мэддокс поднял потную руку, сжал ее в кулак и снова постучал, сильно.

Эрик наклонился ближе к двери, многозначительно вдохнул, затем с ухмылкой посмотрел на Мэддокса.

Мэддокс фыркнул.

Слабый запах травки и алкоголя.

Он постучал снова, своим целеустремленным, граничащим с агрессивным «полицейским стуком», которым Эйприл безжалостно дразнила его. При мысли о сестре что-то щелкнуло внутри.

Дверь открылась. Жаклин, с волосами, похожими на птичье гнездо, и нахмуренным лицом, уставилась на них.

— Господь всемогущий, не могли бы вы стучать по громче? — застонала она.

Руки Мэддокса были сжаты в кулаки.

— Мы же сказали, что зайдем за вами в восемь.

Она издала звук, похожий на фырканье, и, повернувшись на пятках, направилась обратно в гостиничный номер. На ней была надета та же мешковатая толстовка, которую ей дали накануне, ее длинные ноги были обнажены. Обнажены и покрыты едва заметными шрамами.

Мэддокс воспринял открытую дверь как приглашение, но был вынужден на секунду задержаться перед стеной запаха, ударившего в него, как только он переступил порог.

Запах выпивки, травки и фастфуда исходившего от человека, очнувшегося ото сна на стуле в углу комнаты.

— Эйприл, какого хрена ты здесь делаешь? — спросил он, глядя на свою, явно страдающую от похмелья, сестру.

Она потерла глаза тыльной стороной ладони, еще больше размазывая черную тушь.

— Я просыпаюсь и спрашиваю, почему ты не принес кофе, — хрипло пробормотала она.

Жар нарастал в основании его живота. В этом не было ничего необычного, учитывая, что его младшая сестра регулярно приводила его в ярость. Она сошла с ума после всего, что случилось с Ри. Она не знала, как с этим справиться. С горем, болью и неопределенностью. Никто из них не знал. И оба они сделали то, что подростки делают лучше всего, когда не могут понять свои чувства, — они восстали самым предсказуемым и шаблонным образом.

Мэддокс немного исправился по большей части для того, чтобы получить значок, но Эйприл расписала свое тело чернилами, протестовала против колледжа, работала в закусочной, много тусовалась и часто встречалась с парнями, которых ненавидел их отец. А иногда и с ровесниками их отца. Эйприл превратила безрассудство в настоящее искусство.

Но это перешло все границы. Она перешла черту, потому что это было действующее расследование. Потому что они еще не поймали этого подонка. Потому что это может быть самое крупное дело, которым он или его участок когда-либо занимались.

И потому что это была гребаная Ри.

Он хотел защитить их обеих. Защитить друг от друга. Эйприл наверняка захотела бы ее увидеть. Обнять, побыть рядом.

Но Орион ясно дала понять, что она не была готова к воссоединению со своим прошлым.

Он хотел подождать, пока она не привыкнет к своему положению, может быть, после нескольких сеансов с психоаналитиком. Он хотел контролировать ситуацию, уменьшить влияние, которое это окажет на них обеих. Но, конечно, Эйприл не собиралась позволять ему контролировать такие вещи. Она не забыла о своей лучшей подруге. Шрам на ее добром сердце не заживал в течение десяти лет.

— Как, черт возьми, ты узнала, что они здесь? — требовательно спросил он.

Она закатила глаза, поднялась на ноги, театрально потянулась и наклонилась, чтобы поднять с пола пустую фляжку и сумочку.

Это привело его в еще большую ярость. Она не только ворвалась сюда, а еще напоила и накурила девушек. Хотя Мэддокс, возможно, и не был психоаналитиком, он достаточно хорошо знал, что лечение травмы, которую они получили, лечение того, через что они прошли с помощью наркотических веществ и алкоголя было в лучшем случае нестабильным и безрассудным. В худшем случае со смертельным исходом.

— Мы живем вместе, Мэддокс, — сказала Эйприл.

Она выпрямилась и подмигнула Эрику, который не скрывал своего веселья. Где же была его искренняя любовь к правилам? Когда он был рядом с Эйприл, это всегда, казалось, отходило на второй план.

Мэддокс не упустил того, как его напарник слегка изменился, находясь рядом с его сестрой. И то, как Эйприл смотрела на него. Он замечал это в течение многих лет, но ни в коем случае не стал бы ничего запрещать Эйприл, иначе она бы сделала это на зло.

— Зачем так кричать в такую рань, да еще когда у меня похмелье, — пожаловалась Эйприл, прижав ладонь ко лбу. — Ох…

— Это все чертовски не вовремя, Эйприл, — выпалил Мэддокс, пытаясь подавить свою ярость, учитывая, что он находился в комнате с тремя девушками, которые были во власти злых и жестоких мужчин в течение многих лет.

Годы.

Он глубоко вздохнул, стараясь успокоиться.

— Ты не имеешь на них никакого права, братец, — огрызнулась Эйприл, ее легкое раздражение исчезло, а на смену ему пришел настоящий гнев. — Они не твои, чтобы их контролировать.

Она специально задела за его живое. Его потребность защитить ее, чтобы еще одного любимого человека не отняли, и ее потребность справиться со своими демонами, приняв столько глупых решений, сколько она могла втиснуть в десять лет. Они были не только братом и сестрой, не только друзьями, также они были соперниками. Эйприл злилась на него за то, что он всегда пытался защитить ее, за то, что был слишком властным. Он же обижался на нее за то, что она постоянно подвергала себя опасности, считая себя непобедимой, за то, что всегда заставляла его волноваться.

Эйприл наклонилась к зеркалу, морщась от своего отражения, затем собрала волосы в пучок на макушке, и облизывав пальцы, вытерла черные разводы под глазами.

— Господи, я выгляжу как собачье дерьмо.

— Убирайся, Эйп, — сказал Мэддокс, указывая большим пальцем на дверь.

Она повернулась, игнорируя своего старшего брата, и вместо этого улыбнулась Эрику.

Он улыбнулся ей в ответ. Что, конечно, только сильнее разозлило Мэддокса.

Он понимал, что должен был поставить ее на место. Он был ведущим детективом в этом деле — и будет им, если только федералы не решат его перехватить, — а вся эта ситуация уже вышла из-под контроля. Он не собирался отстраняться от дела… что еще хуже, делать так, чтобы его отстранили. Эрик был хорошим другом, не сообщил о конфликте интересов и его вспышке гнева в больнице, но это только вопрос времени, когда об их связи с Орион узнают… Только вопрос времени, когда его сдерживаемый гнев снова взорвется.

Начальство Мэддокса любили его, поэтому назначали его детективом, когда он был еще таким молодым, и они давали ему поблажки. Шериф был его самым большим поклонником, будучи другом семьи и все такое. Что же касается главы Администрации округа Кларк — Эбигейл Мартин, то Мэддокс ей особо никогда не нравился. Она знала всё о его внеурочной деятельности и внимательно следила за его работой в департаменте. А поскольку со своей работой он отлично справлялся, у нее никогда не возникало причин его наказывать. Но это вопиющее нарушение и конфликт интересов, когда его сестра напоила и накурила девушек, могло привести к большему, чем просто отстранение. Это могло погубить его карьеру.

Позволить эмоциям взять верх было не лучшим решением. Поэтому он снова погрузился в рутину. Он окинул взглядом комнату, заваленную объедками фастфуда и смятыми простынями. Орион нигде не было, но он услышал, как за закрытой дверью ванной комнаты льется вода, и догадался, что она там. Тот факт, что она встала и смогла принять душ, говорил о том, что она, по крайней мере, страдала от похмелья меньше, чем остальная троица, которые двигались как ленивцы.

— Скоро увидимся, детка, — Эйприл обратилась к Жаклин, привлекая ее для объятий.

Мэддокс почти ожидал, что эта агрессивная девушка ударит его сестру, но, к его удивлению, она крепко обняла ее в ответ.

— Конечно, — сказала она, отпуская ее. Она даже улыбнулась. — Ты классная.

Чертова Эйприл. Она могла подружиться с кем угодно. В его сестре была харизма, которая притягивала всех. Благодаря которой, люди тянулись к ней и опускали свои стены. Если бы он не был так чертовски зол на нее, он был бы благодарен, что она помогла смягчить жесткие края этих сломанных и покрытых шрамами девушек.

Эйприл подошла к Шелби, которая сидела на краю кровати, и прищурившись смотрела мультики по телевизору. Она вытянула руки в воздух и широко зевнула. В том, как она это сделала, было что-то детское, и это ударило Мэддокса прямо в живот.

— Люблю тебя, Шелбс, — сказала Эйприл и сжала ее миниатюрную руку.

Мэддокс заметил, что она обращалась с ней нежно. Его сестра видела, как держалась эта девушка, видела, что она была самой уязвимой из них.

Шелби улыбнулась, и эта улыбка была яркой, невинной и прекрасной.

— Спасибо за все, Эйприл, — сказала она, застенчиво взглянув на мужчин, прежде чем снова вернуться к просмотру телевизора.

— В любое время, — сказала его сестра, улыбаясь с грустью, которую Мэддокс ненавидел.

Он хотел защитить ее от этого. От правды о том, насколько сломлены были эти девушки на самом деле. Но теперь это было заложено в ней. Эйприл видела больше, чем большинство, и воспринимала беды мира не так, как остальные. Она была эмпатом[13]. Она переносила чужую боль, как свою собственную.

Дверь в ванную распахнулась, и его словно ударили в лицо.

Это была Ри.

Ее волосы были влажными, кожа раскраснелась после душа. У нее больше не было веснушек, он, конечно, сразу это заметил, но теперь это бросалось в глаза. Черты ее лица были угловатыми. Черты, которые еще больше заострились, когда она увидела Мэддокса и Эрика, стоящих возле двери. Она не поздоровалась с ними, только нахмурилась.

Мэддокс не винил ее. Он понимал ее гнев и страх. Ее возвращали в жизнь, которую она больше не узнавала. Никого из ее семьи не осталось в живых. Рассказать ей об Адаме было самой трудной вещью, которую Мэддокс когда-либо делал в своей жизни. Она прошла через ад, хуже, чем ад за последние десять лет. Побег, который должен был означать, что больше не будет никаких ударов. Больше никаких открытых ран, посыпанных солью.

Потеря Адама ранила ее глубже всего, он видел это. Ее младший брат был для нее всем, единственным хорошим человеком в ее семье, и он ушел. Мэддокс не только не смог защитить ее, но и не смог защитить ее брата. Он был совсем ребенком, когда Орион похитили, и у него не было никого, кто бы мог помочь ему справиться с горем. Мэддокс хотел быть рядом, хотел помочь маленькому мальчику, которому предстояло слишком быстро повзрослеть, но он не знал, как это сделать. Он едва мог поддерживать себя в живых, несмотря на боль от потери Орион, боль от чувства оторванности от мира, боль от работы, которая сталкивала его с отбросами общества и жертвами, которые никогда не получат по-настоящему должного правосудия. Он потерял из виду себя и свою ответственность перед Орион, чтобы убедиться в том, что ее брат в порядке, в безопасности, жив.

Он хотел извиниться. Упасть к ее ногам и молить о прощении. Он хотел заключить ее в объятия, поцеловать в лоб и пообещать, что все будет хорошо. Что он будет рядом с ней и будет стараться забрать ее боль, даже если эта боль никогда по-настоящему не исчезнет. Он хотел поймать каждого монстра, ответственного за это, и заставить их заплатить.

Эйприл не дала ему шанса что-либо из этого сделать, и он никогда бы в этом не признался, но был рад спасению.

Он знал, что она хотела обнять Ри, но все в языке ее тела кричало, что это была плохая идея. Эйприл неловко встала перед ней и положила обе руки на её плечи.

— Я люблю тебя. Правда, — сказала она, звуча гораздо менее уверено, чем он привык слышать от нее за долгое время. — И я чертовски благодарна за то, что ты здесь, Ри.

Ри напряглась.

— Меня зовут Орион.

Мэддокс знал свою сестру. Он знал ее лучше, чем кто-либо другой, поэтому был поражен тем фактом, что она все еще улыбалась, несмотря на боль, которую, как он знал, она испытывала от этого мертвого тона и пустого взгляда. От холода в голосе Орион.

— Ты всегда будешь для меня Ри, детка, — наконец произнесла она, стараясь придать своим словам бодрость, и заставила себя улыбнуться. — Наши родители будут рады увидеть тебя… когда ты будешь готова.

Ри — Орион — отреагировала на это. Совсем немного. Но Мэддокс знал, что даже маленькая трещина в ее фасаде была важна.

Она кивнула, соглашаясь.

— Мне просто нужно немного времени, — кротко сказала Орион.

Эйприл понимающе кивнула.

— Эйприл, — рявкнул он, вспомнив о своей работе, значке и обязанностях. — Шевелись!

Она небрежно подошла к двери и посмотрела на него блестящими от слез глазами.

— Да ухожу я, жирная ты задница.

Остальные девушки в комнате расхохотались, и Эйприл оглянулась на них и подмигнула.

— Я не жирный, так что это даже не считается, — возразил Мэддокс.

— Ну да, конечно, — Эйприл открыла дверь и на мгновение задержала взгляд на двух детективах. — Хм… что насчет вас, двух извращенцев? — она многозначительно перевела взгляд с Мэддокса на Эрика. — Девочкам нужно переодеться, привести себя в порядок, — и не волнуйтесь, леди, мы отправимся за покупками, чтобы как можно скорее исправить преступления моды, совершенное полицией против вас, — и я уверена, что им не нужна аудитория.

— Мы проводим тебя, — мягко вставил Эрик, прежде чем Мэддокс задушил бы свою сестру в стиле Гомера Симпсона.

Его взгляд метнулся к Орион, просто чтобы убедиться, что она все еще там, что она настоящая. Она не отвела взгляда. Она выдержала его с решимостью и некоторой враждебностью, немного с упрямством, которое он помнил еще с детства.

— Угу. Пойдем, дедуля, — сказала Эйприл, указывая на открытую дверь.

Он усмехнулся сестре.

— Я всего на два года старше тебя, так что это тоже не считается, — он посмотрел на Орион. — Ну, ладно, мы будем снаружи, дамы, — неловко сказал он.

Эйприл засмеялась.

Орион не ответила.

Там были репортеры.

Возле отеля.

Возле полицейского управления.

Орион думала, что для такого рода вещей должен быть отдельный вход.

Очевидно, нет.

Родители Шелби настояли на том, чтобы самим отвезти их дочь, хотя им объяснили, что они не смогут находиться с ней в комнате для допросов.

Они были непреклонны в том, что их дочь никуда не поедет без них.

Каким-то образом они не узнали, что их маленькая девочка накануне вечером пила и курила. Хотя это имело смысл, поскольку, вероятно, это была первая ночь спокойного сна, которую они провели с тех пор, как ее похитили.

Шелби возвращалась домой с тренировки группы поддержки, когда ее похитили. Как и Орион, она так и не вернулась домой. В отличие от семьи Орион, родители Шелби любили ее, заботились о ней и скучали. Они немедленно подняли тревогу. Организовали поисковой отряд. Объявили по телевидению о награде за благополучное возвращение дочери. Когда полиция сдалась, они наняли частных детективов.

Они никогда не останавливались.

Орион поняла это, когда встретила их. Увидела усталость, которая пронизывала их до костей. Печаль, которая застыла в их глазах.

Она понимала, как они цепляются за Шелби. Она наблюдала такую любовь. Она подумала, что именно так поступили бы родители Эйприл, если бы их дочь похитили.

На какую-то долю секунды она возненавидела Шелби. До тех пор, пока не встретилась с ней взглядом из окна машины. В ее глазах была паника. Эти люди ей были незнакомы. Орион и Жаклин были ее щитами безопасности, несмотря на то, что они никогда по-настоящему не защищали ее от чего-либо. Но как они могли? К тому же они были знакомы. Шелби плохо переносила перемены. Черт, она не произнесла ни слова почти за все время пребывания в Клетке. В основном плакала и рыдала. Это не удивительно, учитывая то, через что им пришлось пройти.

Шелби была родом из любящей семьи, никогда не знавшая насилия, кроме похлопывания по попке, когда в детстве попадала в неприятности. Было понятно, почему она так реагировала. Вполне логично, что она сломалась.

Но никто на самом деле не думал о той ужасной травме, которая последовала за спасением. Все ожидали, что они будут счастливы от того, что их спасли и они снова ощутили вкус свободы.

Но они не были спасены. А свобода была лишь тонким фасадом.

Единственный способ спасти их — это стереть плен из их памяти, вернуть им все потерянные годы и забрать их боль. Конечно, это были невыполнимые задачи.

Орион изо всех сил старалась держаться за маску. Ту, которую она совершенствовала годами пыток и изнасилований. Почему-то под вспышками камер и из-за людей, кричавших вопросы ей прямо в лицо все труднее было ее удерживать на месте. СМИ боролись между собой за то, чтобы получить фотографии и задать вопросы. Эти люди видели в ней только историю, а не человека с реальными чувствами и эмоциями. В этом смысле они мало чем отличались от ее похитителей.

— Каково быть на свободе? — крикнул один из журналистов.

— Что вы скажете своим спасителям? — крикнул другой репортер.

Орион не сводила глаз со спины Мэддокса, как в больнице.

Якорь.

Якорь, которого она не хотела. Но он был ей необходим. По крайней мере, сейчас. Скоро ей придется стать достаточно сильной, чтобы снова потерять его. Настолько сильной, чтобы испачкать руки и очистить душу.

Полиция разделила девушек.

Орион должна была этого предвидеть.

Но она этого не сделала.

Все ее инстинкты притупились, мысли поплыли, но нервы напряглись.

Помещение выглядело как комната для допросов в кино. Посередине стоял стол. Слева висело зеркало, а на стене — фотография окружного прокурора.

Она отхлебнула дерьмовый кофе. Ей не понравился этот напиток, но у нее не было возможности полюбить его. Разве это не происходит, когда ты поступаешь в колледж, находишь работу? Становишься взрослым, начинаешь пить кофе… и постепенно получаешь от этого удовольствие?

Она пила его больше для того, чтобы чем-то себя занять, и от него у нее немного кружилась голова. Она нуждалась в энергии после того, как провела большую часть ночи, притворяясь спящей под смех и громкий шепот. Она тихонько злилась на них, но больше всего на себя за то, что не смогла к ним присоединиться, стать их частью.

Но она не могла. Орион поняла это в ту же секунду, когда увидела лицо Жаклин, после того, как рассказала им о том, что хочет сделать с доктором. Она знала, что была одинока в своей мести, в своем гневе. Что-то сломалось внутри нее. Что-то, что могло послужить мостом для возможности иметь нормальные отношения с другими людьми. Она чувствовала неестественное зло, кипящее под ее кожей.

Мэддокс действовал на нее сильнее, чем она могла признать. Его голубые глаза впивались в ее кожу. И то, как он общался с Эйприл… Он злился на нее, но в этом гневе была какая-то мягкость. Забота. Ее удивило упоминание о том, что они живут вместе. Она не хотела интересоваться, как это произошло. Она не хотела знать о том, что произошло в их жизни, пока ее не было.

Но она была вынуждена это сделать, поскольку Мэддокс был следователем по этому делу. Еще один жестокий поворот судьбы.

Она попыталась погрузиться в себя. В свое холодное, жесткое нутро, туда, где она постоянно скрывалась последние десять лет.

Это не сработало.

Особенно когда дверь открылась и вошли Эрик и Мэддокс. Особенно, когда он улыбнулся ей.

Она прищурилась, когда они сели напротив нее.

— Ты издеваешься надо мной?

Мэддокс вопросительно поднял брови.

Орион заставила себя сделать один медленный вдох, не отводя взгляда.

— Ты не можешь меня допрашивать. Разве это не конфликт интересов или что-то в этом роде?

Что-то промелькнуло на его лице. Он посмотрел на своего напарника, затем на зеркало. Орион было интересно, наблюдает ли за ними кто-нибудь из его начальства? Она догадывалась, что это было серьезное дело. Не каждый день находят девушек, пропавших без вести много лет назад, и тела других. Не каждый день натыкаешься на дом ужасов. Они навели большую шумиху.

Мэддокс неловко откашлялся.

— Я могу уйти, если тебе неудобно.

— Нет, — сказала она. Почти прокричала. — Нет, все в порядке. В любом случае, мы теперь совсем чужие, не так ли? — ей стоило большого труда равнодушно пожать плечами, но она это сделала.

Челюсть Мэддокса напряглась, а руки на столе сжались в кулаки. Он хотел поспорить с ней, она видела это. Но он держал себя в руках. Если бы ей пришлось гадать, Орион сказала бы, что единственная причина, по которой он остался в этом деле — то есть, если начальство знало об их связи, — это то, что он держался за свою полицейскую маску. Он не позволял эмоциям брать верх. Она решила, что это будет ее личным вызовом — получить от него реакцию, чтобы почувствовать временное облегчение.

Эрик откашлялся, посмотрел на Мэддокса, затем снова на нее.

— Итак, мы хотим пройти через это как можно безболезненнее, но нам нужно получить максимум информации.

Орион рассмеялась.

— Не волнуйся. Я знаю, что не существует такой вещи, как безболезненность. Я справлюсь.

Мэддокс крепче сжал кулаки. Ему не понравилось напоминание о том, что она знала боль как нежеланного друга. Орион мысленно отметила это.

Она сосредоточилась на Эрике. Его глаза были добрыми, но отстраненными. Ей это нравилось. Он знал, что должен опустить свою человечность. Она в ней не нуждалась.

— Мы обыскали дом, где вас… держали, — сказал он. — В ходе поисков мы нашли останки трех человек. Нам еще предстоит определить возраст и личность. Но определенно их трое. Возможно, даже больше. Мы бы хотели узнать, не знаешь ли ты сколько мы еще можем найти… и кем они были?

Орион почувствовала, как кислота подступила к горлу. Воспоминание вырвалось из глубин ее души.

Весь день прошел в полицейском участке. Было трудно втиснуть десять лет пыток и три ужасных кофе в один разговор, но Орион хорошо справлялась с трудностями.

Итак, она это сделала. Она рассказала все, что знала, — имена девушек в тех неглубоких могилах, по крайней мере тех, о которых была в курсе.

Даже при том, что присутствие Мэддокса занимало весь воздух в комнате, ей было интересно, как легко она сможет рассказывать вещи после первоначального всплеска воспоминаний о последнем дне с Мэри Лу. Она погрузилась в свое темное местечко. Её холодное, бесчувственное местечко. Она многое помнила. И это еще один жестокий поворот судьбы — в ее сознании всё было высечено в мельчайших деталях. Она вспомнила, сколько мужчин по очереди набрасывались на нее. Маски, которые они надевали. Их различные фетиши. Она знала, что полиция ищет любую информацию, чтобы составить список подозреваемых. И она рассказала им все, что помнила.

И услышав все это вслух, поняла, что информации было не так уж много. Но у нее было достаточно подробностей, из-за которых мужчины побледнели. Но ничего особенного, что могло бы им помочь.

Каким бы непродуманным ни был план Тварей, — по крайней мере, она так думала в начале — у них были хоть какие-то меры предосторожности. Теперь она поняла, почему мучителями были деревенщины. Ведь если вдруг случится худшее, если кто-то проведет расследование, если кто-то сбежит из Клетки, они будут лишь двумя жертвами, слишком глупыми, чтобы придумать какой-то сложный план по удержанию девочек. Просто так случилось, вот и все.

Но другие монстры были в масках. Они никогда их не снимали. Никогда не было заметно татуировок или шрамов. Ни разу никто не попался, никто, кроме Боба. Так что ничто из сказанного Орион не поможет поймать преступников.

Они снова собрали всех девушек в зале ожидания. Ни на ком не было наручников, и им не зачитывали права, поэтому Орион предположила, что их не обвиняют в убийстве Твари номер два. Вероятно, округ Кларк не хотел, чтобы эта история попала в национальные новости.

— Та-а-ак, что теперь? — спросила Жаклин, как только села.

Орион понимала, что та хотела казаться беззаботной, легкомысленной, но что-то было в ее голосе. Надломленность.

Орион знала это, потому что чувствовала, как та же самая надломленность пульсировала у нее внутри.

Они провели так много лет в размышлениях, мечтая о побеге, и никогда не догадывались, что на свободе будет другой вид кошмара. Тут одни вопросы. Тут люди, которых ты когда-то знал. Родители, которые теперь стали чужими.

А для Жаклин и Орион — настоящая реальность. Бездна.

Никакой семьи, о которой можно было бы говорить.

Никаких вещей, кроме дешевых толстовок и шрамов на душе.

Их объявили мертвыми?

А разве сейчас они живы? Она была человеком или просто еще одной статистикой?

Орион не чувствовала себя человеком.

Мэддокс откашлялся, отрывая взгляд от Орион. Она смотрела на стену над его головой.

— Останетесь в отеле до конца недели, — объяснил он. — Нам, скорее всего, придется устроить еще несколько допросов, а мистер Дель Рио все еще уклоняется от поимки, так что нам придется внимательно следить за вами, девочки, пока мы его не поймаем. И тут будет много полицейских, которые будут присматривать за вами… — он замолчал.

— А потом? — спросила Жаклин. — Мы получим еще одну партию одежды из «Уолмарта»[14], похлопаем друг друга по спине и увидимся позже, или будем сидеть здесь до тех пор, пока этот мудак не придет и не закончит то, что начал? — в ее голосе звучал гнев. Ярость. Ненависть. Не на самого Мэддокса, но жизнь не имела воплощения в человеке, и она не знала, кого обвинить, во всяком случае, в этой комнате. Так что он был такой же хорошей мишенью, как и любой другой.

— Для вас, девочки, уже открыли сбор на GoFundMe[15], — вмешался Эрик спокойным голосом. Он прочел замешательство на их лицах и продолжил: — Это новый способ сбора средств в Интернете, когда люди сплочаются и собирают деньги на какое-то дело, — объяснил он. — Вам уже много кто хочет помочь, присылают все, что могут. О вас хорошо позаботятся. Как я уже говорил, в будущем округ будет работать над тем, чтобы вы хорошо освоились.

Орион закатила глаза и не пыталась проглотить насмешку.

— «На какое-то дело»… — она не сформулировала это как вопрос. И после этого больше ничего не сказала. Слова просто повисли в воздухе. Обвиняюще. Может быть, предупреждающе.

— Ваша история нашла отклик у людей, — сказал Эрик, тщательно следя за своим тоном и выражением лица.

Этот мужчина понял, как нужно общаться с каждой девушкой. С Шелби — нежно. Не слишком много зрительного контакта. Слегка покорно и умиротворенно с Жаклин. Сильно и уверенно с Орион.

— Это новый мир, в который вас вталкивают, — продолжал он. — Мир, в котором такие новости… живут сами по себе. Мы связаны больше, чем вы думаете, — он кивнул в сторону Орион и Жаклин. — В наши дни новости распространяются, как лесной пожар. Люди будут очарованы вами. Они захотят помочь всем, чем смогут. Они захотят вас увидеть. Репортеры, как сегодня, последуют за вами, — он взглянул на Шелби. — Я говорю это не для того, чтобы напугать, я просто хочу, чтобы вы знали, что вас не забудут. Здесь так много людей, которые поддержат вас в этом переходном этапе.

Переходный этап. Орион усмехнулась, но прикусила язык. Больше похоже на кошмар.

— Ри… Орион, можно поговорить с тобой? — спросил Мэддокс после того, как объявили, что допросы на сегодня закончены.

Шелби уже ушла, ее родители, наверное, ждали у двери, как и весь день.

Жаклин держалась позади, ничего не говоря, но Орион чувствовала, что та близка к тому, чтобы сломаться. Или, может быть, это Орион себя так ощущала. Может быть, Жаклин не ушла далеко от нее, потому что ей нужен был кто-то. Или это было просто потому, что никто их не ждал снаружи. Некому их пожалеть или даже порадовать. Они были только вдвоем друг у друга.

Взгляд Мэддокса метнулся к Жаклин.

— Наедине.

Спина Жаклин выпрямилась, и Орион поняла, что та сейчас будет стоять на своем. Но было что-то за этим упрямым, агрессивным блеском в глазах Жаклин. Тень. Призрак прошлого. Тот, который знал, что происходит, когда перечишь мужчинам. Никакая логика не прогоняла эту тень, даже не учитывала, что теперь они спаслись, что этот человек не причинит им вреда, что они в безопасности.

Безопасность была ничем иным, как ложью из нескольких букв.

— Все в порядке, Жак, — сказала Орион, держа ее за руку, успокаивая.

Жаклин прищурилась. Орион не понимала, делала ли она это игриво — потому что эта ситуация забавляла ее — или агрессивно — потому что она не доверяла ни одному мужчине и, наверное, никогда больше не будет доверять.

Может быть, и то и другое.

Орион начала скучать по жесткой, независимой позиции Жаклин в ту секунду, когда за ней закрылась дверь, и они остались вдвоем с Мэддоксом в переговорной.

Если она и думала, что в комнате для допросов было душно, то это было ничто по сравнению с тем местом, где они стояли сейчас. Она вздернула подбородок, изображая уверенность. Она никогда не была одна в комнате с мужчиной, который не собирался насиловать и мучить ее в течение десяти лет. И она боялась.

Мэддокс откашлялся, встретившись с ней взглядом. Он изо всех сил старался смягчиться, она это видела. Сделать себя маленьким, неопасным. Но для Мэддокса Новака было физически невозможно стать безобидным. Даже если при нем не было пистолета и значка. Или роста и мускул. Все, что ему было нужно, — эти глаза, в которых таились призраки.

— Я… — он остановился, сорвавшись на этой единственной букве. Откашлялся, попробовал еще раз, снова запнулся.

Орион наблюдала, не пытаясь ему помочь, не пытаясь продолжить разговор, чтобы облегчить ему задачу. У нее не было желания помогать мужчинам до конца своих дней.

Он потер глаз, из которого побежала слезинка. Ее поразило это проявление эмоций. Она больше не знала этого человека, так что он мог стать слишком впечатлительным, но она думала иначе. Копы долго не протянут, если будут плакать от ужасов этого мира.

И это плохо, если честно.

— Я не знаю, что сказать, — признался он, прерывая ход ее мыслей.

Он провел рукой по волосам. Он не был похож на профессионального, одаренного офицера, который проводит расследование. Он больше походил на того парня, которого она целовала на крыльце много лет назад.

Орион пожала плечами, — тщетная попытка стряхнуть воспоминания, как капли дождя.

— Я думаю, в голове ты составил какой-то сценарий жертв похищения, — сказала она холодным голосом. — Жертв изнасилования. Тех, кого держали в плену годами. Уверена, что для всех троих нет конкретного сценария, но подозреваю, что ты умный человек. Импровизируй, — она была жестокой. Может быть, просто потому, что она могла. Может быть, потому, что она хотела наказать его, а может потому, что понятия не имела, как еще вести себя в этой ситуации.

— Мы искали тебя, — прошептал он прерывистым голосом. Его остекленевшие глаза встретились с ее. Ей до боли хотелось засмотреться на стену, но она продолжала глядеть ему в глаза. Сохраняла свою жесткость. Он продолжил: — И Адам…

— Не смей произносить его имя, — прорычала Орион, обрывая его слова, как дикое животное, которым, скорее всего, она была. Она боялась, что может попытаться вцепиться ему в лицо, если он снова упомянет ее брата. Бросит эту потерю ей в лицо.

Мэддокс вздрогнул. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы скрыть рывок и то, как все его тело дернулось, словно подстреленное. Орион это нравилось. Он должен чувствовать за это боль. Это не его вина, она понимала. Но если он не смог найти ее и спасти, самое меньшее, что он мог сделать, — это спасти ее брата.

Он сухо кивнул.

— Мы искали, — повторил он снова. — Полиция искала. Но, побеседовав с твоими родителями, они подумали, что…

— Что я сбежала? — перебила она. — Они только взглянули на дерьмовый трейлер, на дерьмовых людей, пристрастившихся к опиатам[16] и выпивке, увидели, что есть большая вероятность, что те избили своего ребенка, и решили, что я сбежала? Что я сама приняла решение уйти? Что я, может быть, появлюсь, когда слишком проголодаюсь, и у меня кончатся все деньги, которые мне удалось украсть?

Орион думала о таких исходах событий. Не в течение нескольких часов после того, как ее похитили. Не дней. Даже не месяцев. Нет, у нее не хватало духа, чтобы думать о таких вещах. У нее вообще не было ни на что сил. Она была сломана, разбита, разорвана в клочья.

Лишь годы спустя она подумала об этом. Годы, в течение которых ни один полицейский не вломился в дверь, разыскивая их. И она поняла, как это повлияло на ее веру в полицию и власть.

Это теория, которую ей удалось собрать воедино. Большинство похищенных девушек останутся пропавшими без вести. Мир, возможно, был печальным и уродливым, но не настолько уродливым. У большинства молодых девушек кто-то есть, даже если не родители, то брат или сестра. Бабушка. Друг. Учитель. Кто-то, кто скучает по ним. Кто сидит перед экранами телевизоров, чьи близкие дают интервью в новостях, встречаются с Опрой и пишут книги. И этих девушек, найденных или нет, хвалят и помнят. Таких девушек, как Шелби. У Орион никого не было, и о ней забыли почти сразу же, как только ее похитили. И все же она не завидовала Шелби. Она наслаждалась своим одиночеством.

Конечно, некоторых похитили из чистой возможности. Не многие оказались из привилегированных слоев. У которых были любящие родители. Такие девушки никогда не задерживались надолго. Кроме Мэри Лу, конечно, которая знала, что и когда сказать. По большей части она была там, чтобы успокаивать новых девочек. Большинству ее поддержка не помогла — Шелби наверняка забрали бы в какой-то момент в не столь отдаленном будущем, если бы они не сбежали, — но такие девушки, как Орион и Жаклин, слушались Мэри Лу и выжидали своего времени.

Мэддокс стиснул зубы.

— Так сказали в управлении шерифа. Твои родители упомянули о пребывании в психиатрической больнице, и…

— Все еще не могу поверить, что они серьезно, блядь, сказали это, — сердито оборвала она его, ее лицо покраснело от смущения, давление поднялось. — Это было не так уж и важно. Мне было двенадцать, когда это случилось, и я даже не хотела умирать. Я просто не хотела жить в их гребаном доме, по их дерьмовым правилам, в полном страдании.

Орион никому об этом не рассказывала. Даже Эйприл. Она лишь сказала, что у нее аппендицит, и потом она подхватила инфекцию, поэтому не виделась с ней в течение нескольких недель. Стыд окутал ее, как смирительная рубашка, которая, как она узнала после того, как попала туда, была лишь мифом. Врачи пытались манипулировать этим же мифом, но, честно говоря, ничего такого не было. Они не были удивлены, что такая девушка, как Орион, нашла валиум[17] своей матери и взяла горсть таблеток, чтобы всего лишь узнать, что произойдет.

Мэддокс поднял руки, защищаясь.

— Пожалуйста, Орион, я просто пытаюсь объяснить тебе, что произошло. Тогда я был ребенком. Я не отличал свою задницу от локтя. Я только знал, что девушка, по которой я сходил с ума, пропала без вести, и я никогда не верил, что она просто взяла и убежала, — на его лице читалась искренность. — Вот почему я пошел работать в полицию. Вот почему я никогда не переставал искать тебя. Я хотел тебя спасти.

— Ну, ты меня не спас, — сказала Орион, захотев упасть в обморок или кинуть стул через всю комнату. И то и другое выдало бы эмоции, которые она не хотела показывать. Ей нужно лечь в кровать. Немного помолчать.

Она не стала дожидаться ответа, не желая продолжать разговор. Вместо этого она повернулась на пятках, открыла дверь и вышла из переговорной.

Жаклин ждала там, прямо за дверью.

Она ничего не сказала, не спросила, все ли с ней в порядке. Это был бы чертовски глупый вопрос. Никто из них не был в порядке.

— Мне хочется съесть бифштекс, — заявила Жаклин, ведя Орион по коридору. — И после того как мы позаримся на эту фигню «GoFundMe», я думаю, что мы можем позволить себе столько стейков, сколько пожелают наши маленькие сердца. Научимся пользоваться «Едой на заказ», чтобы съесть большой жирный кусок говядины? Эрик сказал, что каждая из нас получит от департамента iPhone.

Орион облегченно вздохнула и попыталась улыбнуться.

— Да, — сказала она, и в этом единственном слове сквозила усталость. — Звучит неплохо.

Жаклин кивнула, когда они подошли к входной двери. Мэддокс быстро подошел к ним сзади, стук его ботинок отразился у Орион в голове. Она проигнорировала его.

Она сосредоточилась на том, что было перед ней. Входная дверь. Скрип шагов по кафельному полу. Яркие флуоресцентные лампы.

Игнорируя Мэддокса, Орион плечом распахнула дверь, придерживая ее для Жаклин, когда к ним подошел мужчина, подкрался к ним. Они приготовились. Орион ненавидела, что при первом же инстинкте она съеживалась. Подчинялась. Так не должно быть. Это твердил ей разум. Но годы пыток говорили об обратном.

— Орион, Жаклин, — сказал мужчина, улыбаясь. — Ничего, если я буду обращаться к вам по именам? — его густые каштановые усы дернулись.

Орион и Жаклин не ответили, ничего не сделали, только смотрели на мужчину так долго, чтобы Мэддокс успел их догнать.

— Кто ты такой? — потребовал Мэддокс, положив руку на плечо мужчины, отталкивая его на несколько шагов.

Орион закатила глаза. Уже поздно защищать ее.

Мужчина казался невозмутимым, пришел в себя, отряхнул руки Мэддокса от своей спортивной куртки и сказал:

— Я мог бы подать на вас в суд за это, детектив, — он самодовольно улыбнулся, указывая на себя. — Меня зовут Лукас Спектор, — его голос был ровным и слащавым. — Я адвокат. Адвокат мисс Дарби. И других девушек. Я просто пытался представиться.

Орион моргнула. Она не нанимала адвоката. И, судя по его костюму, он был дорогим. У нее не было денег, даже не было банковского счета, и она предполагала, что родители не оставили ей ничего, кроме долгов. Жаклин немного рассказала про «GoFundMe», но Орион сомневалась, что в интернете можно будет раздобыть большие деньги или какую-то поддержку. Может быть, немного, чтобы купить несколько обедов с бифштексами.

Она поняла, что у нее нет никаких навыков, высшего образования. Никакого резюме. Ей негде жить. У нее не было ничего, кроме одежды в рюкзаке на спине, теннисных туфель, которые были слишком малы и испачканы собственной кровью. Как бы сильно она ни ненавидела адвокатов и авторитетных людей, она почувствовала надежду.

Она обошла Мэддокса.

— Я не нанимала адвоката, — Орион с вызовом подняла бровь, спокойно встречая его взгляд, пытаясь не вести себя как жертва.

Он улыбнулся ей. Было больше похоже на зубастого хищника, но это не нервировало ее. Он не прилагал никаких усилий, чтобы притворяться. И она уважала это.

— Ох, но это нужно. Я здесь, чтобы ты получила то, что тебе причитается.

— Причитается? — повторила Орион.

Мэддокс стоял позади нее, излучая ярость. Краем глаза она заметила, что его руки сжаты в кулаки.

— Достаточно, — сказал он твердым голосом. — Я не знаю, кто впустил тебя сюда, но я насильно выгоню тебя, если…

— Я хочу услышать, что он скажет, — сказала Орион, не оборачиваясь. Она радовалась, что смогла сдержала ярость в своем голосе.

Мэддокс отвечал за нее, пытаясь вмешаться, и было ли это из чувства долга перед значком или перед призраками их прошлого, это неприемлемо.

Адвокату это понравилось. Его улыбка стала шире, он дразнил Мэддокса, но потом переключил все свое внимание на Орион.

— Хуан Дель Рио был на условном сроке. За сексуальное насилие и попытку похищения. Тебя держали в плену десять лет. Ты потеряла доход. Потеряла образование, — он посмотрел на них обоих. — Потеряла жизнь. И я думаю, что это требует некоторой компенсации, учитывая, что наше государство подвело вас, позволив осужденному похитить вас и пытать.

Мэддокс попытался заговорить. Поспорить.

— Ей не нужно…

— Ей не нужно, чтобы за нее говорил тот, кто понятия не имеет, что ей нужно, — снова рявкнула на него Орион.

Как бы ей ни было больно это делать, как бы ни кричали против нее собственные инстинкты, ее гордость кричала громче. Она протянула руку.

— Орион Дарби. Мне интересно услышать, что вы скажете.

Он взял ее за руку. Его пожатие было твердым и сухим, руки мягче, чем у нее.

— Я заинтересован в том, чтобы вы получили всё, что вам троим причитается. И я имею в виду реально всё.

Орион захотелось рассмеяться над этим заявлением.

Им причитается детство.

Выпускной бал.

Высшее образование.

Первый поцелуй для Шелби, второй поцелуй для Орион.

Способность вновь смеяться.

Кроме того, им причиталась кровь всех их врагов.

Но ни один адвокат не добьется этого.

Она сама добьется.

Но адвокат мог бы обеспечить ей обеды со стейками на всю оставшуюся жизнь. И это было бы просто замечательно.

Три месяца спустя

Эйприл вернулась. Как и обещала.

На этот раз она притащила бумажный пакет, с пропитанным жиром дном. Она не слушала ни слабых оправданий Орион, ни своих — более веских. Она поставила пакет на стол и начала открывать шкафы и ящики, как будто это место принадлежало ей.

Орион облокотилась на барную стойку, наблюдая. Она не предложила помочь. Как можно было помогать незваным и нежеланным нарушителям личного пространства, каким и являлась Эйприл?

Эйприл не обращала внимания на хмурый взгляд Орион, чувствуя себя как дома, напевая неузнаваемую мелодию и раскладывая содержимое пакета по двум тарелкам.

Гамбургеры. Запах был манящим, и желудок Орион выдал ее громким урчанием. Сегодня она усердно тренировалась, — спасибо роликам на «YouTube» — и не ела ничего с тех пор, как позавтракала омлетом с копченым лососем.

Еще один плюс подключения к Интернету и владения банковским счетом с большим количеством денег, чем она могла себе представить, — это то, что Орион могла заказать все, что ей было нужно, и приготовить все, что захочет. Она могла заказать через Интернет любые продукты, вино, сладости. Никаких ограничений. Никаких полуфабрикатов. Никаких дешевых консервных банок.

Если остальная часть ее маленькой квартиры была скудной, то кладовая — нет. Она ежедневно тратила сотни долларов на продукты. Орион заметила для себя специфическую закономерность. Каждый раз, когда она открывала кладовую, часть ее выдыхала от облегчения, зная, что она никогда больше не испытает настоящего голода. Она часто открывала ее посреди ночи, когда просыпалась от кошмаров, которые дразнили ее, заставляя думать, что весь этот побег был всего лишь сном, а она все еще в Клетке с пустым желудком и кровью, стекающей по бедрам.

У Орион повсюду были кулинарные книги. Она просматривала их, когда не читала другие, когда не занималась спортом — на грани одержимости — или когда пыталась не развалиться на части. Она экспериментировала с рецептами. Превращала каждый прием пищи в целое событие, в угощение. Так оно и было. Еда должна цениться, почитаться.

Она неплохо научилась готовить — превосходный термидор из омаров, ризотто с белыми грибами, кока-колу с вином, бургиньон — и иногда представляла себе длинный обеденный стол, полный гостей, где все они с нетерпением ждали пира. Её пира. Она знала, что это была несбыточная мечта. Жизнь, которую она никогда не познает. Но эта мысль, несмотря ни на что, успокаивала ее.

Она могла бы приготовить что-нибудь более изысканное, чем жирный гамбургер и картофель фри, которые принесла Эйприл, и она, конечно, уже наелась фастфуда до отвала после их побега. Но запах гамбургера, как и всегда, пробудил в ней что-то первобытное. Это она не могла игнорировать.

Поэтому она взяла тарелку, которую Эйприл терпеливо ей протягивала.

Это было что-то кардинальное — взять эту тарелку. Этот жест посылал все неправильные намёки Эйприл и маленькому голосу внутри Орион, который жаждал дружбы и семьи.

Она исправит это позже, сказала она себе. Она раз и навсегда позаботится о том, чтобы эта заноза в ее заднице, это ужасное напоминание о прошлом, которое она больше не узнавала, нашла другое дело для благотворительности. Но позже. На данный момент бургер попал в самую точку, и компания была не совсем ужасной.

Эйприл подошла к дивану, включила телевизор и начала переключать каналы, пока ее глаза не загорелись.

— «Дрянные девчонки». Идеально. Классика, — она улыбнулась Орион. — Тебе понравится.

Орион не улыбнулась в ответ.

Но она села на другой конец дивана, а затем начала есть свой гамбургер и смотреть фильм, тихонько смеясь.

Фильм закончился.

Гамбургеры были съедены, но запах жира остался витать в воздухе, пропитав волосы Орион. Ей это нравилось. Это напомнило ей о тех днях, когда они сидели в закусочной, пили сидр и говорили об учителях, которых ненавидели, о мальчиках, которые им нравились, и о том, что бы они делали, если бы стали ведьмами, как в «Зачарованных».

Орион всегда хотела быть Пейдж, отказаться от собственной жизни, взять с собой Адама, купить викторианский дом в Сан-Франциско, сражаться с внутренними демонами, такими же плохими, как и из подземного мира.

Возможно, это было из-за запаха гамбургеров. Или из-за призрака прошлой Ри, которая раньше могла говорить с Эйприл о чем угодно. Не имело значения, что именно заставило ее это сказать. Важно, что она это сделала.

— Как он умер, Эйприл? То есть, Мэддокс сказал, что это была передозировка, но он сделал это… специально? — Орион резко вздохнула, ненавидя слова, которые слетели с ее губ, ненавидя то, что собственные мысли заставляли ее терять контроль. — Он покончил с собой?

Она не произнесла его имени. Не смогла. Просто думать об этом было все равно, что когтями рвать мозг, сердце и душу.

Но Орион не нужно было произносить его имя. Эйприл точно знала, о ком она говорит. Это стало понятно по легкому вздрагиванию, и потому, как ее брови сошлись вместе, а лоб наморщился. Вина окрасила ее лицо, но она не стала, стыдясь отворачиваться от Орион, как это сделал Мэддокс. Она спокойно встретила ее взгляд.

— Поначалу, мы так отчаянно хотели найти тебя, выяснить, что случилось, — начала Эйприл.

Ее глаза не отрывались от Орион, наполняясь слезами и чувством стыда, ее нижняя губа задрожала.

— Это был первый раз, когда со мной случилось что-то подобное, моя лучшая подруга просто… исчезла, — продолжила она. — Мы не были готовы смириться с тем фактом, что никогда не найдем тебя. Мы были детьми. А твой брат, знаешь, он всегда был таким тихим, таким сдержанным. Мы пытались присматривать за ним, приглашали его в гости, общались с ним в школе. Но потом…

Эйприл резко замолчала.

— Честно говоря, у меня нет для тебя достаточно веского оправдания. Мы никогда не забывали о нем, но мы и не догадывались, насколько все было плохо. Я, правда, не знала, что он употребляет наркотики. Пока не стало слишком поздно. Мне показалось, что я просто моргнула, а он исчез, — она замолчала, глядя куда-то вдаль, возможно, вспоминая о нем. — Но он не покончил с собой, Ри. Он был так же одержим твоими поисками, как и мы. Он никогда не терял надежды. Просто…

Её голос оборвался. Слезы катились по щекам. Она глубоко вздохнула и склонила голову.

Орион наблюдала за ней, не произнося ни слова, и между ними воцарилась мертвая тишина.

— Думаю, он больше не мог терпеть боль. Он пытался ее заглушить, — наконец почти шепотом произнесла Эйприл, снова глядя на Орион. — Мэддокс пытался ему помочь, когда вернулся из академии. Силой пытался вовлечь его в работу. Он перепробовал все, что мог, я тебе клянусь. Мы оба старались. Но это просто… не сработало. Твоего отца к тому времени уже не стало. Мамы тоже. Он смотрел на свое будущее, как на дуло пистолета, без семьи и без каких-либо шансов.

Орион по-прежнему молчала. Она попыталась представить, как бы сейчас выглядел ее брат, если бы был жив. Она почувствовала знакомый прилив слез, но подавила их.

Словно пытаясь заполнить ужасную тишину, Эйприл продолжила:

— Сначала я думала, что с ним все будет в порядке. Он выглядел по-другому, жестче, но я все еще видела в нем милого мальчика. Он начал работать на пивоварне. Похоже, ему это действительно нравилось. Потом у него появилась девушка, дочь владельца. Он очень сильно ее любил, слишком сильно для мальчика с добрым сердцем, для подростка, который пережил такие утраты. А потом они сильно поругались, и она его бросила. Не знаю, что именно произошло, но знаю, что после этого он сломался…

Её голос дрогнул. По щеке покатилась слеза.

— А потом нам позвонили.

Орион поняла, что Эйприл ждет. Ждет, что она что-то сделает, что-то скажет. Обвинит ее, закричит, заплачет. Хоть что-нибудь.

Конечно, ей этого хотелось. По крайней мере, какой-то ее части. Но другая, большая часть — растущая с каждым ударом сердца — онемела и не желала принимать уродливую правду. Это была ирония судьбы. Потому что, если бы ее брат был жив, она не смогла бы осуществить свои планы. Она была бы вынуждена попытаться стать хорошим человеком, была бы вынуждена стать старшей сестрой брату, который в ней нуждался. Она бы сделала это для него. Она бы притворялась всю свою жизнь. Она могла бы спасти его.

Как бы то ни было, это давало ей разрешение больше не притворяться человеком, склоняясь к монстру, в которого превратил ее мир. Принять то, куда ее вели демоны. Он тоже был жертвой, за которую она должна бороться и отомстить, потому что, если бы они не забрали ее в тот день, ее брат наверняка был бы сейчас жив.

— Я ценю то, что ты рассказала мне, и то, что пыталась ему помочь, — сказала Орион.

Она не могла придумать, что еще ей сказать. У нее больше не было сил казаться стервой перед Эйприл, но она хотела, чтобы та перестала плакать и переживать.

— Но твои обязательства передо мной и моей семьей давно закончились, Эйприл. Ты мне больше ничего не должна.

Эйприл нахмурилась.

— Я здесь не потому, что чем-то обязана. Я здесь, потому что я твоя подруга, Ри. Потому что я скучала по тебе каждый гребаный день с тех пор, как ты пропала.

— Нет, — Орион хотела, чтобы это слово было лишено эмоций, но оно вышло жестоким, злым. — Ты была подругой Ри. А у Орион нет друзей.

Эйприл посмотрела на нее.

— Ты не одна, Ри, — сказала она мягким, терпеливым голосом.

Орион стиснула зубы.

— Нет, Эйприл, я одна. Моя семья, вся моя гребаная семья мертва. У меня нет никаких давно потерянных родственников, которые снова могли бы появиться в моей жизни, а если бы и так, то объявились бы только ради славы и денег. У меня нет друзей, потому что я больше не знаю, каково это — быть кому-то другом. Понимаешь? У меня никого нет. Я — никто.

— У тебя есть мы, — ответила Эйприл, отказываясь отступать и съеживаясь от уродливого тона подруги. — А ты Орион, черт возьми, Дарби. Ты пережила дерьмо, о котором большинство писателей ужасов даже не могли мечтать. Ты самая сильная сука, которую я знаю, Ри. Самая сильная.

Орион рассмеялась. И ей понравилось, что этот смех заставил Эйприл поморщиться. Это был просто отвратительный звук.

— Эйприл, мне не нужны друзья. Мне вообще ничего не нужно, — сказала она, наконец, подобрав тот холодный, бесстрастный тон, который искала. — Я сама пережила все это дерьмо, и хочу, чтобы так и продолжалось. Потому что той девушки, которую ты знала десять лет назад, больше нет, Эйприл. Она мертва. Если бы в тот вечер я вернулась домой, и вместо меня похитили какую-нибудь другую бедную девочку, конечно, мы с тобой до сих пор бы остались подругами. Или, возможно, что, в конце концов, ты бы утратила интерес к тому, что твоя подруга была обычной нищенкой, живущей в трейлере, и отправилась бы в какую-нибудь частную школу на Восточном побережье, за которую заплатили бы твои родители, а я осталась бы гнить в трейлерном парке Саннисайда. Может, и нет. Только один из нас знает правду. И моя правда — истинная.

Орион сделала паузу, убедившись, что ее слова попали в самую точку. Она могла сказать это потому, как заблестели глаза Эйприл. Затем Орион пожала плечами, заставляя себя выглядеть настолько жестокой, насколько это было возможно, и наклонилась, выгнув бровь.

— Скажи, что я лгу.

Эйприл покачала головой.

— Ты не понимаешь, что говоришь, Ри, ты злишься. И ты имеешь на это полное право.

Орион снова рассмеялась, все еще чудовищно и глухо. Она сделала вдох, глоток воздуха был болезненным и густым, но она постаралась, чтобы этот жест казался легким.

— Я точно знаю, что говорю! — эти слова сорвались с губ Орион, и ей понравилось, как при этом вздрогнула Эйприл. — Я была бы для тебя всего лишь школьной подругой, имя которой ты забыла бы через десять лет, — сказала она Эйприл. — Но теперь у нас даже нет совместного прошлого, пережитого в старших классах, за которое можно было бы цепляться. Я тебя не знаю. Знаю только то, что в тринадцать лет ты таскала пиво из холодильника отца, любила «Зачарованных» и ненавидела алгебру. Что твоей самой большой любовью был Чад Майкл Мюррей[20]. И предполагаю, что все это сейчас спорно. Ты всего лишь незнакомка, которая знает, что мне нравилось, когда я была младше. Когда я была кем-то другим. Потому что, хоть я и могу только догадываться, как прошли твои последние десять лет жизни, я с уверенностью могу утверждать, что они не имеют ничего общего с моими. Я понимаю, что ты хороший человек. Что, может быть, ты чувствуешь вину, ностальгию, что угодно. Но я не умею лгать, так как жизнь позаботилась о том, чтобы я не знала ничего, кроме уродливой правды.

Эйприл долго смотрела на Орион, прикусывая губу и переваривая правду. Пока Орион гадала о том, говорили ли ей когда-нибудь настолько голую истину?

— Ладно, но сейчас ты хочешь узнать меня? — наконец произнесла Эйприл.

Она не стала дожидаться ответа.

— Ты хочешь знать, кто я? Я — Эйприл Элизабет Новак. Мне все еще нравятся «Зачарованные». Это не сериал, а воплощение женской силы, и мне нравятся их наряды. У меня дерьмовый вкус на мужчин, или у мужчин, с которыми я встречаюсь, дерьмовый вкус на женщин, так как я ужасна в роли чьей-то девушки. Мне легко надоедают отношения, работа и прически. Я ненавижу заниматься спортом, но знаю, что если начну набирать вес, то это повредит моему здоровью, поэтому голодаю каждый день недели, кроме воскресенья. Я слишком много пью. Слишком поздно ложусь спать. Слишком громко слушаю музыку, — она глубоко вздохнула, и поток слез ринулся с новой силой. — И знаешь, почему я не окончила никакой частной школы на Восточном побережье на деньги родителей? Потому что я была настолько эмоциональной, черт возьми, просто неудачницей после того, как моя самая лучшая подруга в мире пропала без вести, и мне стало на всё наплевать в моей жизни. Мои оценки скатились к черту, я начала больше выпивать, употреблять наркотики. Я, бл*дь, сдалась!

Она поднялась на ноги прежде, чем Орион успела возразить, швырнуть в нее еще больше уродливых вещей, чтобы та возненавидела ее.

Эйприл вытерла глаза и выпрямилась.

— Нет, я не знаю, что ты пережила за последние десять лет, Ри. Я даже представить себе не могу. Но тогда ты была мне, как сестра, и такой же осталась до сих пор, и я, бл*дь, никуда не денусь. Ты не оттолкнешь меня. Поняла?! Неважно, насколько ты жестоко себя ведешь, неважно, какие гадости ты мне говоришь, я сильнее, чем ты думаешь, и я такая же упрямая, какой была в детстве, — она подмигнула ей, прежде чем схватить свою сумочку с бахромой.

— Я люблю тебя, Орион Дарби. Так что привыкай к этому, — сказала она и вышла за дверь.

— Мэддокс.

Орион ожидала увидеть Эйприл. Теперь, когда ее давняя подруга ясно дала понять, что никуда не собирается уходить, Орион смирилась с тем, что теперь была не одна. Она должна была быть раздражена этим, учитывая, что приложила много усилий, убедив себя в том, что ей никто не нужен.

И тогда до нее донесся тихий шепот правды. Небольшое облегчение от того, что ей не придется терпеть тишину этой квартиры, пока она не наберется смелости взять свое будущее в свои руки.

Все ее тело превратилось в камень, когда в ее дверном проеме стояла крупная фигура Мэддокса, с руками в карманах его джинсов. Он выглядел смущенным, как будто беспокоился о том, как она отреагирует, увидев его. Он понятия не имел, как вести себя с женщинами с тех пор, как она вернулась. Дверной проем казался комично маленьким, когда он в нем стоял. Она чувствовала и себя комично маленькой, страх кипел в ее горле от осознания того, что перед ней стоял мужчина, сильный мужчина, и, несмотря на то, что она тренировалась, она была недостаточно сильна, чтобы с ним бороться. Не имело значения, что это был Мэддокс, которого она знала, что этот добрый человек с проникновенными глазами не причинил бы ей вреда. Но поврежденная, большая часть ее мозга кричала, что не существует мужчины, который не причинил бы боль женщине, если бы у него был такой шанс. И что не существует мужчины, который не чувствовал бы злость, похоть и нужду.

Она не видела его несколько недель, с тех пор как они в последний раз беседовали в полицейском участке. Ее адвокат присутствовал на всех этих допросах, Орион была благодарна этому человеку, несмотря на то, что он пользовался слишком вонючим лосьоном после бритья и так старался казаться опекающим, что это вызывало тошноту. Он позаботился о том, чтобы допросы проходили в профессиональной атмосфере, и не давал Мэддоксу ни шанса попытаться преодолеть этот барьер и спасти потерянное прошлое.

Только во время второго допроса, произошедшего через несколько дней после их побега, им сообщили, что Первую тварь поймали. Он прятался в лесу, питаясь со свалки неподалеку. Человека, который причинил ей столько боли, столько страданий, нашли живым возле помойки, как какую-то крысу.

Орион неоднозначно отреагировала на эту новость. Она находила утешение в том факте, что он испытал хоть немного дискомфорта, и что он только в разы увеличится, когда тварь попадет в тюрьму. Но это чувство должно было быть более интуитивным. Оно должно было больше походить на победу. Но нет. Не было времени думать о том, насколько незначительным он был во всей этой схеме с похищениями. Все эти годы Твари казались такими огромными, такими сильными, но они были не более чем хорошо обученными сторожевыми собаками. Она должна была почувствовать облегчение, даже немного счастье, но в ту ночь, когда она узнала, что Первую тварь схватили, она лишь плакала, пока не уснула. Она думала обо всех монстрах, существующих в этом мире, которые свободно разгуливали, похищали, использовали и убивали детей на своем пути.

Орион старалась уходить в свое холодное, бесчувственное место каждый раз, когда видела Мэддокса. И с тех пор, как пришло известие о поимке Первой твари, это чувство усилилось. Мэддокс принес с собой связь не только с юной девушкой, которой она была в прошлом, но и с девушкой, которая провела десять лет в аду. Конечно, она знала, что это была его работа — говорить о таких вещах, но от этого ей не становилось легче.

Вот почему она должна была быть стойкой, — чтобы ее не ранили правдивые слова Мэддокса и уродство всего этого испытания. И чтобы защититься от чувств, которые Мэддокс у нее вызывал, — словно бабочки из колючей проволоки в животе, которые порхали и резали ее внутренности. Прежние чувства смешивались с новыми, сбивая ее с толку и пугая.

Как только они закончили с последним допросом, Эйприл небрежно упомянула, что Мэддокс хотел заглянуть и проверить Орион.

В ответ Орион почти что на нее накричала.

К ее чести, Эйприл никак не отреагировала на этот внезапный взрыв истерической энергии. Она просто понимающе кивнула и продолжила говорить о том, как ей понравился сериал «Во все тяжкие».

Эйприл была права насчет него — сериал был чертовски хорош. Так хорош, что Орион втянулась и посмотрела весь сезон с Эйприл, сидя на своем диване и чувствуя себя почти… Комфортно? Почти в безопасности. Как много лет назад, когда они сидели вместе, ели сладости и смотрели «Зачарованных».

Эйприл была жизнерадостной, надо отдать ей должное. В ту ночь с уродливыми словами уродливая сторона Орион не отпугнула ее. Она не останавливалась с ночевкой, не заставляла покинуть квартиру, не говорила ни о чем серьезном, кроме той ночи.

В основном она болтала о плохих свиданиях, о своем боссе-мудаке, об Эрике, в которого, как Орион начинала понимать, была влюблена Эйприл.

Орион ждала, когда она сдастся. Ожидала этого. Ее чувство вины вытекало, как из опорожняющейся ванны. Она была молода. А Орион была частью ее прошлого. Эйприл была хорошим человеком, но немного эгоистичным. Орион считала, что у Эйприл был какой-то план, чтобы заполучить все ее деньги. Какой бы блеск ни исходил от ее «лучшей подруги», вернувшейся из пресловутой могилы, он исчез и показал, насколько она на самом деле потускнела.

Но люди менялись. И Эйприл не сдавалась.

Вот почему Орион открыла дверь.

Потому что она смягчалась. По крайней мере, так, как это мог сделать кто-то вроде нее. Что-то происходило с ее ранее железной решимостью. И эти люди шли в разрез с планами, которые у нее были впереди. Пока что непродуманными планами.

Но смертоносными.

Не видеться с ней было сущим адом.

Мэддокс думал, что он в некотором роде эксперт по аду, учитывая его работу, то, что он видел, и демонов, которых он носил с собой. Конечно, все это изменилось, когда Орион вернулась. Он увидел в ее глазах ад, которого сам не мог понять.

Так что да, по сравнению с тем, через что она прошла, несколько недель бессонных ночей, дерьмовых дней и бесчисленных бутылок виски были гребаным Диснейлендом.

Но он все равно сходил с ума.

Он провел годы с мыслями о ней, не зная, где она, думая, что она, скорее всего, похоронена в неглубокой могиле, где ее никто никогда не найдет.

Но в то же время он всегда верил, что она была жива. Пока не увидел ее. Пока не услышал, как она говорит этим ровным, но жестким тоном, и как она смотрит на него безжизненными, но прекрасными глазами. Ри была мертва. Она ясно давала это понять каждый раз, когда он ее видел. И он даже поверил ей. Ведь это было совсем не похоже на девушку, которую он похоронил в своем сознании.

Но он хотел ее, эту новую версию. Эту женщину, которая пережила ад. Он хотел узнать ее, помочь ей, защитить ее. Черт, он, наверное, хотел всего этого по эгоистичным причинам. Хотел видеть, как она создает подобие жизни, словно он не подводил ее. Или, может быть, просто мучить себя ее присутствием, потому что он заслужил это наказание.

Она выросла красивой. Любой это заметил бы. Даже в поношенной одежде, которую она носила в детстве, даже с фамилией, которая прилипла к ней, как жвачка. Она была прекрасна. Вот так просто.

Но сейчас ее красота была совсем другой. Она была сломлена. Запятнана болью, смертью, какой-то пустотой, о существовании которой Мэддокс и не подозревал.

Он пытался убедить себя, что это пройдет после нескольких недель свободы. Как только у нее будет время привыкнуть к своей новой жизни. Как только у него будет время либо избавиться от чувства вины, либо научиться жить с этим. Он думал, что готов отпустить ее, отпустить всякую надежду на то, что они когда-нибудь снова будут близки. Он смирился с мыслью о своем будущем без Орион Дарби, по крайней мере, так он себе говорил.

Но то, что она открыла дверь, доказало, что он ошибался. В глубине души он все равно знал, что был неправ. Он знал, что это дерьмо, черт возьми, просто так не исчезнет. Она не была мертва, и за ее холодными глазами и пустым взглядом он увидел, что прежняя Орион была все еще там.

— Мэддокс, — сказала она, ее тон был полон раздражения, жесткости.

То, как она произнесла его имя, заставило его вздрогнуть. Он даже подумал, что она специально говорила таким тоном. Ее нос слегка наморщился, как он предположил, из-за раздражения. Больше ничто на ее лице не выдавало эмоций. Словно не было никаких воспоминаний о прошлом. Теперь оно было похоронено под годами пыток и жестокого обращения.

Черт возьми, она была красивая, да так, что на нее действительно трудно было смотреть. В каком-то смысле это заставляло его ненавидеть себя, потому что он не должен был сейчас думать об этом дерьме. Он пришел с определенной целью, и именно на этой цели должен был концентрироваться его разум.

Но он думал о ней и об аде, через который она прошла. Он думал о новостях, которые собирался ей сообщить. Причинят ли ей боль эти слова или помогут, он не знал. Она выглядела прекрасно, утренний свет освещал ее лицо, из-за чего ее глаза ожили хотя бы на это мгновение.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, ее глаза снова потемнели.

Ее голос был мягким, по крайней мере, по громкости. Все остальное было жестким. Резало его. Оставляло на нем шрамы.

Он прочистил горло.

— Можно мне войти?

Она придвинулась ближе к дверному косяку, потянув за собой дверь, физически преграждая ему путь своим хрупким телом. Он отметил, что она была уже не такая маленькая, какой была раньше. Затем он молча выругал себя за то, что разглядывал ее.

Сидя на больничной койке, она выглядела слабой женщиной, призраком. Она весила примерно на двадцать фунтов[21] меньше, признаки недоедания прилипли к ней, как кожа к костям.

Сейчас же она прибавила в весе. Подкачалась. На ней была простая майка и леггинсы. Ее лицо слегка раскраснелось, на лбу и верхней губе блестели капельки пота. Она едва дышала, но заметно, что она очень старалась. Это было понятно по скульптурным мышцам ее рук.

Она теперь заботилась о себе. Ее лицо стало ярче, кожа казалась более здоровой. А волосы выглядели объёмными и блестящими.

Поскольку ему не разрешалось посещать или поддерживать контакт сверх того, что позволяло расследование, Эйприл рассказывала ему, что она питалась разнообразными блюдами, которые, по словам сестры, были действительно чертовски вкусными. Что она пила слишком много, но, по словам Эйприл, этого было недостаточно. И, наконец, проявляла ли она какие-либо признаки клинической депрессии.

— Конечно, у нее проявляются признаки депрессии, черт возьми! — огрызнулась Эйприл, когда он почти набросился на нее, когда та входила в дверь после очередных посиделок с Орион.

Он завидовал этим посиделкам, хотя никогда бы не сказал ей об этом. Она гостила там почти всю ночь. Должно быть, это был прогресс.

— Она была в плену десять гребаных лет, Мэддокс. В обозримом будущем она будет в полном дерьме. И скорее всего, так будет всегда. — Ее слова задели его так, как она и намеревалась.

Должно быть, она увидела это на его лице, потому что сразу же перешла в наступление и наклонилась, чтобы схватить его за руку.

— Она справляется лучше, чем могло быть, — тихо сказала она. — То есть она не качается на стропилах, не глотает наркотики и не красит стены своей кровью. Она справляется, Мэддокс. Сама по себе. Так что оставь ее в покое.

— Прямо как ты, — огрызнулся он, повернулся и ушел прежде, чем она смогла нагрубить ему в ответ.

Он знал, что Эйприл только наполовину шутила, ее легкий тон пытался скрыть боль, которую, как он знал, она чувствовала. Мэддокс чертовски ненавидел видеть свою младшую сестру в любой форме боли и не быть в состоянии ее защитить. Черт, вот почему он поселил ее в своей квартире, потому что его там никогда не было. Родители дали ему первый взнос — он оплатил ипотеку. У Эйприл был талант к неприятностям. Независимо от того, выбрала бы она путь, по которому идет сейчас, если бы Орион не похитили, или нет. Потому что ее похитили. И нет смысла думать о подобном дерьме. Дерьме, которое он не мог изменить. Над которым он не имел никакой власти.

Над чем он действительно имел власть, так это над своей работой. Над этим делом.

Он работал до изнеможения, чтобы найти ответы. Чтобы добиться справедливости. И, если быть честным, немного отомстить. Или очень много. Мэддокс жаждал крови людей, которые сделали это с Орион. Со всеми девушками.

Они нашли останки шести девушек на заднем дворе того дома. Пришлось звонить родителям, которые давно думали, что их дети сбежали, и уже забыли о них.

Частью его работы было сообщать неприятные новости. Мэддокс делал это много раз. Но легче от этого не становилось. Это словно кислота, сидевшая у него в животе, готовая придумать слова, которые он должен произнести члену семьи, другу, супругу. Затем ему приходилось наблюдать, как они ломаются, распадаются на части или, что еще хуже, просто столбенеют. Он наблюдал, как жизнь вычерпывает из людей что-то целое, не оставляя после себя ничего.

И прямо сейчас это происходило с Орион.

После того как он произнес новость, которую ему было трудно произнести. Сказав ей, что ее главный мучитель, заключенный, насильник и потенциальный убийца (если бы она не сбежала), выбрал трусливый путь прежде, чем свершилось какое-нибудь реальное правосудие.

— Орион? — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал мягко, но твердо.

Прошло две минуты с тех пор, как он сообщил ей плохие новости. Две минуты с тех пор, как были произнесены какие-либо слова.

Она быстро заморгала, словно выходя из транса.

— Он мертв, — сказала она.

Это был не вопрос, но он все равно ответил:

— Да, этот ублюдок мертв. Он повесился прошлой ночью.

— У вас больше нет зацепок? — спросила она. — На счет других? Клиентов?

Мэддоксу показалось странным, как она это спросила. Не так, как это сделала бы испуганная жертва, убежденная, что ей не придется оглядываться через плечо или трижды проверять замки, прежде чем лечь спать. По его опыту, большинство жертв делали это задолго до того как ловили виновника.

Нет, Орион спрашивала не как жертва. Она спрашивала как… преступница. Как будто она не хотела очевидного ответа. Как будто она не хотела, чтобы этих насильников поймали. Черт, или это недосып догонял его, или ему это все показалось.

— Нет, — ответил он, стыдясь в этом признаваться. Стыдясь в том, что он снова подвел ее. — Несмотря на то, что они оказались придурками и наркоманами, в дополнение к тому, что были животными, в доме мы не обнаружили никаких доказательств, которые могли бы привести нас к остальным. У нас есть команда компьютерных криминалистов, которые копаются в их жестких дисках и телефонах. Это только вопрос времени, когда мы свяжем этих парней с чем-то большим. Это еще не конец, Орион. Моя работа еще не закончена. И не закончится, пока я не поймаю всех ублюдков, которые сделали это с тобой.

Однако в том доме оказалось множество свидетельств других вещей. Пыток. Ужасов. Закаленных копов, на которых он равнялся, тошнило при виде всего этого. Но Орион стояла перед ним после того, как с ней сделали все это дерьмо. Она была здорова, трезва, держалась духом, была сильной, по крайней мере, физически.

Орион спокойно кивнула, как будто не слышала, что мужчины, которые пытали и насиловали ее, все еще гуляют на свободе. Как будто он говорил ей, что в магазине закончились ее гребаные любимые хлопья.

— Прости, Орион, — сказал он срывающимся голосом.

Тогда до него дошло, насколько чертовски слабым было это слово, как часто он говорил его с тех пор, как она нашлась. От него его тошнило.

Что-то промелькнуло в ее глазах. Возможно, просто блики света.

— Это не твоя вина, — сказала она. — Он мертв. Я думаю, что это победа.

Он ей не поверил.

— Это все? — спросила она после нескольких минут неловкого молчания.

Он отпрянул назад.

Нет, это, черт побери, было не все. Он хотел сказать ей, что за последние десять лет не проходило и дня, чтобы он не думал о ней. Хотел сказать, что преклоняется перед ней, перед ее силой, ее могуществом. Как она держалась, как ей удалось сохранить свою красоту, ведь уродство — это все, что она знала последние десять лет. Он хотел пригласить ее на гребаный ужин. Он хотел убить каждого куска дерьма, который причинил ей боль… И еще… Он хотел сказать ей, что если бы он прожил тысячу жизней, то взял бы на себя вину за то, что случилось с Адамом. Но он ничего из этого не сказал.

— Да, — ответил он. — Все.

— Спасибо, детектив Новак, — она плотно закрыла дверь, кивнув головой в сторону выхода.

Он направился к двери, приподнял свою воображаемую кепку.

— Мисс Дарби.

Затем она закрыла дверь у него перед носом.

Орион почувствовала кислый запах, когда вошла в дверь квартиры Жаклин. Ее вырвало в кухонную раковину сразу после того, как она захлопнула дверь перед лицом Мэддокса.

Было ли это из-за новостей, которые он принес, или из-за него самого?

Наверное, из-за первого. Это точно было из-за первого. Что-то сломалось внутри нее от осознания того, что тот ублюдок смог покончить с собой. Смерть для него — чужая милость. Ничто не должно было принадлежать им, даже их смерть.

Орион не знала, как Жаклин воспримет новости. Она наблюдала за ее жизнью. Наблюдала, как та меняется, как ее глаза тускнеют, плечи опускаются. Орион предположила, что Жаклин не очень хорошо адаптировалась, да и как она могла? Она провела в Клетке на пять лет больше, чем Орион. Еще пять лет изнасилований, дикости, жестокости. Орион вспомнила свои собственные проблемы: приступы рыданий в душе, внутренний гнев, она чувствовала, как он течет по ее венам, и жажда мести, расцветающая в ней. Она могла только представить, что переживает Жаклин, и как она отреагирует.

Их квартиры имели одинаковую планировку. Они обе жили на одном этаже, но в разных концах здания. У Жаклин все было совсем не так, как у Орион: захламленное и грязное, от одного вида которого Орион передернуло.

— Что ты делаешь? — спросила Орион, оглядывая маленькую комнату, заваленную непонятными книгами, едой в упаковке, которая была знакомой. Всё было сейчас странным, но знакомым. Мир не изменился полностью, ну, упаковки от закусок уж точно. И телефоны. И телевизионные каналы. И люди, поглощенные технологиями.

— Наверстываю упущенное, — ответила Жаклин с набитым ртом.

В одной руке она держала пакетик чипсов, в другой — бутылку водки.

— Что именно? Алкоголизм? Ожирение? — сухо спросила Орион.

Жаклин усмехнулась.

— Последние пятнадцать лет, — сказала она, не отрываясь от телевизора. — Мы так много упустили, Орион.

Она не смогла скрыть дрожь в своем голосе. И легкий намек на печаль.

— Так чертовски много всего прошло мимо нас, — она указала на маленькую черную коробочку на кофейном столике, провода, ведущие от ее задней части к большому экрану перед ними. Рядом лежал джойстик. — Я имею в виду эти гребаные видеоигры, — она указала на коробку, сделала взрывной жест. — Ты играла?

Орион покачала головой.

— Я говорю тебе, подруга. Это какое-то сумасшедшее дерьмо. Тут есть все игры, которые ты только можешь себе представить. И не нужно покупать или вставлять диск. Надо просто скачать!

Орион взглянула на экран. Светловолосая женщина летела верхом на том, что, как предположила Орион, было драконом.

Ей нравилось читать, но не нравилось видеть чье-то изображение того, какой может быть эта история. Ей нравилось обладать силой воображения.

— Это Дейенерис, — объяснила Жаклин. — Она мать драконов и во всем самая крутая. Надо было прочитать книги, прежде чем начать смотреть, но они очень большие, и я больше люблю визуалку.

Орион скачала эти книги на свой Kindle. «Игра престолов». Она собиралась приступить к чтению, но у нее было ограниченное количество времени для «чтения ради удовольствия».

— До этого я играла в Grand Theft Auto[22], сейчас отдыхаю, — сказала Жаклин, указывая на экран.

— Отдыхаешь от угона машин? — спросила Орион, нахмурив брови.

Жаклин рассмеялась.

— Это же игра, дурёха.

Орион посмотрела на телевизор, чтобы отложить то, что она должна была сказать Жаклин. Она вела себя как трусиха, но она волновалась. Жаклин висела на волоске. Это было очевидно. Они все висели на волоске, так или иначе. Но было легче беспокоиться о будущем Жаклин и ее здравомыслии, чем о своем собственном.

— Первая тварь умер, — выпалила она посреди яркой сексуальной сцены сериала, от которой у нее свело живот.

Обычно она заставляла себя на такое смотреть. Заставляла себя читать об этом в книгах. Но все, чего хотел ее разум, — это перескочить, отвести глаза, чтобы не вернуться в прошлое.

Секс должен был быть чем-то особенным. Приятным. Но для нее теперь все было испорчено. Под ее кожей была грязь. И боль в костях. Грязь была даже в ее крови.

Жаклин не подняла глаз.

— Ох, да?

Орион уставилась на нее.

— И это все? «Ох, да»?

Жаклин наконец встретилась с ней взглядом, и то, что в нем отразилось, обеспокоило Орион. Он казался отстраненным, несфокусированным.

— А что еще? Разве мы не хотели, чтобы он сдох? Это и есть наша цель, верно? Пережить всех, кто планировал в конце концов убить нас? — Жаклин изобразила радостное восклицание.

Орион вздрогнула от ее интонации. Не от самих слов.

Жаклин всегда была сердитой. Грубой. Орион уважала это в ней. Ведь это была причина, по которой та выжила.

Но сейчас было что-то другое.

Что-то меньшее.

Как будто в ней больше не было борьбы. Она казалась пустой, отстраненной. В ней не было той жизни, того сияния, той стервозности, которую она излучала в Клетке.

— Он покончил с собой, — сказала Орион, надеясь, что это сломает что-то в Жаклин, как это случилось с ней. — Повесил свою трусливую задницу на простыне.

Жаклин сунула в рот еще одну горсть чипсов.

— Неудивительно.

Гнев подступил к горлу Орион.

— Он этого не заслужил! — завопила Орион. — Он не заслужил так легко отделаться, после всего лишь гребаного месяца, проведенного в камере. Его нужно было запереть и насиловать до конца жизни. Он должен был почувствовать все, что чувствовали мы, всё, через что мы прошли.

Жаклин поставила сериал на паузу и повернулась, чтобы уделить Орион все свое внимание.

— Орион, мы живем и дышим, это гребаное доказательство того, что люди не получают того, чего заслуживают. Правосудия не будет. Но мы выбрались, у нас есть деньги. У нас столько проблем и травм, что мы можем купить своим терапевтам дома в Хэмптоне и гребаный частный самолет. Это лучшее, что мы можем получить. Теперь это — наша жизнь.

Голос Жаклин звучал устало. Словно она подала в отставку. Орион никогда раньше не слышала ее такой. Сидя на диване, поглощая нездоровую пищу, смотря телевизор, как будто она была какой-то нормальной женщиной двадцати с чем-то лет. Как будто этот мир вывернулся наизнанку, а Орион была единственной, у кого остался разум, жаждущий крови.

Она не знала, что на это ответить. Она могла еще немного покричать, может быть, попытаться достучаться до нее. Но что бы это дало? Помогло ли это ее подруге? Зачем убеждать ее держаться за потребность в мести, как будто эта месть была волшебной таблеткой, которая избавила бы ее от боли и кошмаров. Это лишь приковывание другого вида цепей на лодыжки. Она знала это. Но, как и те психи, которые покупали ее, использовали, продавали, действовали по своему собственному врожденному стремлению, не в силах отрицать его порочное призвание, она чувствовала это стремление… Жажду крови ее обидчиков, крови всех обидчиков.

— Ты когда-нибудь задумывалась об историях, которые мы рассказываем сами себе? — спросила Орион после долгого молчания. Достаточно долгого, чтобы Жаклин снова включила сериал и сделала большой глоток из своей бутылки. — О том, как мы отдавали себя мужчинам все эти годы в Клетке? Даже не полиции, не семье, которая еще осталась, а друг другу и самим себе? Тебе интересно, не лгали ли мы себе о том, какую роль мы играли?

Жаклин снова остановила сериал. На этот раз она села и сосредоточилась на Орион. Она посмотрела на нее тем жестким взглядом, который никогда не смягчится.

— Нет, мне плевать, является ли моя история ложью. Или нет. Все, что имеет значение — это то, что мы живы, и что мы можем рассказать. Все, что имеет значение — это то, что мы можем смотреть, что хотим, есть, что хотим, и говорить, что хотим.

Она еще больше прищурила глаза, глядя на Орион так же, как Орион смотрела на нее, изучая ее лицо, но глядя куда-то вдаль.

— Черт возьми, ты же не зациклилась на всей этой мести и убийстве, да? Ты же не серьезно.

Кровь Орион закипела.

— Как ты можешь не хотеть мести? — потребовала она. — После того, что они с нами сделали?

— Я хочу отомстить, — тихо сказала Жаклин, более тихо, чем Орион когда-либо слышала от нее. — Думаешь, если бы у меня был дракон, я бы не сожгла весь этот гребаный город дотла, только чтобы найти их? — она не стала дожидаться ответа Орион. — Конечно, я бы сделала это. Но у меня нет дракона. И королевства. У меня нет гребаной армии, чтобы уничтожить их. Это всего лишь — я. И я знаю, что могу многое пережить, но я не переживу наказания за месть или справедливость, или что ты там, бл*дь, себе не придумала, ведь это может закончиться только тем, что моя задница снова окажется за решеткой вместе с тобой. Мы никогда этого не получим. Что бы мы ни делали, этого никогда не будет достаточно, чтобы уравнять чаши весов. То, что они сделали, нельзя исправить или отомстить за это, Орион. И когда однажды ты будешь сидеть в камере за то, что поверила в эту возможность, ты вспомнишь мои слова.

Она ненавидела то, что Жаклин сдавалась. Она ненавидела то, что сердитая, непокорная девушка в Клетке оказалась сейчас другим человеком. А больше всего она ненавидела то, что в ее словах был смысл.

— Значит, ты просто сдашься? Будешь сидеть здесь, всю оставшуюся жизнь и есть всякую дрянь, смотря телевизор?

Жаклин пожала плечами.

— Может быть. Но думаю, что заслужила этот выбор, не так ли, Орион? Как бы сильно я тебя ни любила, я не позволю тебе втянуть меня в ту запутанную паутину, которую, по твоему мнению, ты способна сплести.

Все изменилось после визита Мэддокса.

После его новостей.

Орион планировала месть. Она хотела пролить кровь. Но пока это был лишь план. Который никогда не осуществится.

Ей нравилось думать, что она двинулась бы вперед, наперекор всему, но что-то подсказывало ей, что она, скорее всего, потеряет самообладание. Она стала домоседкой в этом новом мире, где скрывались монстры и пытки. Но, она, как и все остальные, могла бы привыкнуть к мысли, что монстры существуют лишь в сказках.

Так что в этом отношении Первая тварь сделал ей одолжение, убив себя. Доказав ей, что даже в тюрьме у него было больше прав, чем у нее. Больше контроля.

Боб Коллинз все еще разгуливал по больнице в своем белом халате, спасая жизни, как будто никогда их не разрушал. И он поплатиться за это.

Она собиралась это сделать.

То, что планировала.

Но прежде чем она запачкает руки кровью, которую никогда больше не сможет отмыть, она должна сдержать одно обещание.

Темный шепот дразнил ее правдой о том, что Мэри Лу была мертва, и никто больше не знал о данном ей обещании. Орион могла бы его нарушить, и никто даже ничего не заподозрит. Но в Клетке Мэри Лу сделала для нее больше, чем родители за всю ее прошлую жизнь. Воспитывала и заботилась о ней так, что, в конечном итоге, спасла ей жизнь. Орион многим была ей обязана.

У нее достаточно времени, чтобы проклясть себя и запятнать свою душу. И прежде чем она подчинится монстру внутри себя, она сделает одну вещь. Она вернет свой долг старой подруге.

И чтобы сдержать свое обещание, она должна была позвонить по телефону и поговорить с тем, с кем ей больше никогда нельзя было встречаться. Но обещания, данные, сидя в подвале с цепями на лодыжках, всегда нелегко сдержать.

— Мне нужна услуга, — Орион выдавила эти слова, как только услышала, как он взял трубку.

— Ну, и тебе привет, — ответил Мэддокс чертовски легким тоном. Повседневным.

Ладони Орион вспотели, а ее обед — домашний лотарингский пирог[23] — закрутился у нее в животе. Поесть перед звонком, было глупым решением. Но она откладывала его с шести часов утра, как только проснулась, и до этого Орион для себя решила, что больше никогда не будет голодать из-за мужчин.

Она не хотела звонить Мэддоксу. Не хотела слышать его хриплый, глубокий, чертовски непринужденный голос и реагировать на него хоть как-то, кроме равнодушия. Это был ее план — разорвать все связи со своим прошлым. Все нити. И нитей было всего две, так что это должно было быть легко.

Но ничто никогда не бывает легко.

И она дала обещание подруге. Девушке, которая дарила ей доброту, хотя сама уже должна была иссякнуть. Девушке, которая должна была выжить, раз уж этот мир дает хорошим людям то, чего они заслуживали. Карма… что за чушь!

Но она не выжила.

— Мне нужно, чтобы ты кое-кого нашел, — сказала она.

Пауза. Очень длинная. Орион могла понять, почему она так затянулась. Мэддокс знал, что у нее никого не осталось. Никого, о ком можно было позаботиться, и никого, кого можно было искать.

Орион не была готова к этому разговору. Она резко вздохнула.

— Мэри Лу, девушка, которая была там, когда я впервые… туда попала…

Орион изо всех сил старалась контролировать свой голос. Она не хотела, чтобы он надломился, выдал какие-либо эмоции, которые могли изобразить ее еще большей жертвой. Ведь Мэддоксу не терпелось сыграть роль ее защитника, это было ясно.

— Мне нужно найти ее семью, — продолжила она.

Мэддокс откашлялся.

— Это хорошая идея?

Орион ощетинилась.

— Не твое дело, хорошая это идея или нет. Можешь предоставить мне информацию или нет?

Он сделал паузу.

— Это вроде как противоречит протоколу…

— Ясно, — перебила она, ненавидя себя за то, что позвонила, за то, что вообще попросила о помощи. Это было унизительно.

— Но я сделаю это, — быстро продолжил Мэддокс, как будто почувствовал, что она собирается сбросить звонок.

Орион стиснула зубы, не в силах избавиться от гнева на этого мужчину. Она не могла открыть рот, чтобы поблагодарить его, не могла произнести эти слова. Гребаное нарушение протокола было наименьшим, что он мог для нее сделать.

— Но это ничего не значит, — сказала она.

Пауза.

— Мне снова к тебе прийти?

— Не притворяйся дураком, Мэддокс, тебе это не идет. Если только благодаря футболу ты еще больше не повредил свою голову. Ты понял, что я имела в виду, — сказала она с кислотой в голосе. — Для нас это ничего не значит. Нет никаких нас. Ты всего лишь детектив, расследующий мое дело. Я не собираюсь превращаться в девушку, которую, по твоему мнению, ты знаешь. Я для тебя никто, кроме жертвы, которой ты оказываешь услугу. Ясно?

Еще одна пауза. Более длинная.

— Хорошо, Орион, — ответил он, тяжело вздохнув.

Она должна была что-то почувствовать, распознав эмоции в его голосе: печаль и усталость.

Но она ничего не почувствовала.

Три дня спустя

Мэддокс от природы был заботлив. Терпелив. Беззаботен.

Это был проблеск мальчика, которого она когда-то знала. Он всегда улыбался, смеялся, ничего особенного. Но, с другой стороны, ему никогда ничего не давалось с трудом. Жизнь дала ему многое, поэтому у него не было причин напрягаться, ожидая следующего удара.

Когда она встретилась с ним взглядом в больничной палате, добродушного мальчика там уже не было. Всё в этом человеке было каким-то напряженным, злым, скрытным. И она определенно раз или два чувствовала слабый запах виски в его дыхании. Конечно, это могло быть связано с тем фактом, что она воскресла из мертвых спустя десять лет, и ему пришлось расследовать ужасы, через которые она прошла. Или, может быть, он сам проживал годы ужасов, пока она не вернулась.

Может быть, отчасти, дело было в этом.

Но во многом это было не так.

Эйприл взяла за правило не говорить о нем и не расспрашивать Орион о ее чувствах, но однажды она упомянула о Мэддоксе и ясно дала понять, что он больше не был тем парнем, каким был раньше, больше не был таким беззаботным.

С другой стороны, никто из них уже не были детьми, которыми они когда-то были.

Словно на них повлиял эффект бабочки, после ее исчезновения. Она и не подозревала, что сможет изменить ход их жизней. Она думала, что станет просто темным пятном на крошечной части их детства, что они скоро забудут о знакомой девочке, которая пропала без вести. Думала, они продолжат свой путь, полный света и привилегий. Вместо этого они оба погрузились в разные виды тьмы.

— Ты голодна? — спросил Мэддокс.

Орион дрогнула, осознав, что в какой-то момент перестала плакать, и они снова едут. Она огляделась, удивленная тем, что они оказались уже возле её дома.

— Голодна? — повторила она.

Он кивнул.

— Уже время ужина, и не знаю, как ты, но я умираю с голоду. Недалеко отсюда есть отличный итальянский ресторан. Никто о нём не знает, кроме настоящих итальянцев.

— Ты не настоящий итальянец, — ответила она, приподняв бровь.

Его глаза блеснули, и он улыбнулся. Улыбнулся. Оголяя зубы. Как раньше.

— Но я знаком с некоторыми, они доверяют мне настолько, что рассказали этот секрет. Ты теперь тоже должна пообещать мне молчать.

Орион стиснула зубы и не ответила. Не только из-за злости, что он посмел считать, что может впасть в старые привычки, но еще она не знала, что сказать. Она не знала, как с легкостью поменять свое настроение. Она злилась на себя за то, что была такой чертовски сломленной.

Улыбка Мэддокса чуть дрогнула.

— Это того стоит, правда. Лазанья — мое любимое блюдо. Карбонара тоже потрясающая.

В животе Орион слегка заурчало. Мысль о том, чтобы сделать что-то настолько нормальное, например, пойти куда-нибудь поужинать, приводила ее в ужас, потому что для нее это было ненормально. Она посмотрела в сторону своего многоквартирного дома, подумала о том, что ей снова придется приложить усилия, чтобы приготовить ужин или заказать еду на вынос, и застонала.

— Давай же. Ты, по-любому, голодна, — заключил Мэддокс, как будто читал ее мысли.

— Ох, я подозревала, что была особая причина, по которой тебя сделали детективом, — сказала она с сарказмом в голосе.

Он усмехнулся, не обращая внимания ни на ее тон, ни на пристальный взгляд.

— Да, мои навыки не знают границ, — он сделал паузу. — Они так же подают еду на вынос. Так что, если хочешь, мы можем…

— Нет, — перебила она его. Мысль о его нахождении в её квартире была еще хуже. — Я хочу поехать.

Она этого не хотела. Не совсем. В глубине своего каменного сердца она хотела пойти домой, приготовить себе что-нибудь поесть, потренироваться около часа и провести еще несколько исследований. Еще немного планирования.

Есть итальянскую еду с тем самым мужчиной, от которого ей следовало держаться подальше, было бессмысленно. Это не поможет ей стать сильной, бесчувственной женщиной.

Но она все равно сказала «да».

Потому что хотела попробовать. Не лазанью, а то, какой могла быть ее жизнь, если бы она не провела десять лет в Клетке. Если бы той ночью она вернулась домой и оставалась быть девушкой Мэддокса.

— Мне нужно быстро принять душ и переодеться, — сказала она, открывая дверь. — Посидишь тут, — это прозвучало скорее как утверждение.

— Конечно, — улыбнулся Мэддокс. — Не торопись.

Поначалу все, что она могла сделать, — это передвигать одну ногу за другой.

Ресторан был скромным и находился на тихой улице. Вывеска представляла собой табличку, висящую над дверью, с написанным от руки названием. На подоконниках стояли горшки с цветами.

Орион задавалась вопросом, приводил ли сюда Мэддокс какую-нибудь девушку на свидание. Если у него вообще была девушка. Это первый раз, когда она задумалась об этом. Впервые она себе это позволила. Она всегда очень хорошо умела контролировать ход своих мыслей. Это — единственное, что она контролировала в течение десяти лет.

Но все начинало рушиться. Со смертью Мэри Лу, со смертью Адама, с потерей цепей, ей казалось, что теперь она может просто уплыть.

Прогулка по улице рядом с Мэддоксом ничем не помогала. Она чувствовала себя обнаженной, несмотря на свитер крупной вязки, дорогое пальто и потрясающие ботинки. Она была счастлива принять душ и переодеться, пока была в своей квартире, надеть новую кожу, смыть с себя события дня.

Мэддокс, будто, не замечал ее беспокойства, или он демонстративно игнорировал его, чтобы она чувствовала себя лучше. Он открыл перед ней дверь.

Это должно было быть джентльменским поступком, но это означало, что ей придется заходить в переполненный ресторан одной.

Она представляла, как все прекращают свои разговоры, поворачиваются в ее сторону, шепчутся, но это было просто беспокойство и нарциссизм, которые ей лгали. Только несколько человек посмотрели на нее, но большинство остались сосредоточенными на своей еде или разговоре.

Ресторан был небольшой. Каждый столик был занят, но все же не казался переполненным. Тут было тепло и пахло восхитительной, незнакомой едой.

Женщина, стоящая за стойкой улыбнулась ей.

— Вас двое? Забронирован столик?

Рот Орион был плотно закрыт, как будто она только что попыталась проглотить ложку арахисового масла. У нее сердце сжалось от того факта, что у них не было брони, и ей придется сказать об этом.

— Они очень проголодались, и я обещаю дать хорошие чаевые, Мария, — вмешался Мэддокс, слегка закрывая Орион своей спиной, как будто больше другого способа не было, но она знала, что он сделал это нарочно.

— Мэддокс! — крикнула женщина с теплотой и узнаваемостью в голосе. — Ты редко приходишь! Мы беспокоились, что ты забыл о нас.

— О вас? Никогда, — спокойно ответил Мэддокс.

Что-то в его голосе изменилось. Он стал теплее, менее сдержанный. Он колебался рядом с ней. До этого момента Орион не замечала этого, не видела, как он общается с нормальным человеком, а не бомбой замедленного действия.

— Кто это с тобой? Ты наконец-то привел кого-то, кроме Эйприл. Хорошая смена темпа, — Мария поморщилась. — Она словно маленький зверек для вечеринок.

Жар пополз вверх по шее Орион, и она боролась с желанием развернуться и выбежать из ресторана, подальше от этого разговора.

Мэддокс усмехнулся.

— И не говори, — он указал на Орион. — Это Орион, — сказал он осторожно, медленно. — Она для меня очень особенная, и никогда раньше здесь не была, так что, скажи Франсиско, чтобы он напряг свою задницу!

— Разве он не всегда так делает? — сказала Мария, смеясь.

— Конечно, — усмехнулся Мэддокс. — И я уже сказал Орион обо всех видах кодекса молчания, которые можно найти в интернете. Так что не беспокойся на этот счет.

— Хорошо. Хорошо. Мы так рады, что ты пришла к нам, Орион, — сказала Мария с широкой улыбкой и взяла два меню со стойки.

Что-то промелькнуло в глазах Марии при ее имени. Узнала ли она ее? Мэддокс рассказывал о ней? Конечно, нет. Он вряд ли стал бы говорить с владельцем ресторана о девушке, которая исчезла, когда ему было шестнадцать, независимо от того, насколько они были близки.

Более вероятно, что она видела ее в новостях. Все девушки приложили огромные усилия, чтобы скрыться от средств массовой информации, но несколько их снимков и имена все же просочились в интернет.

Из-за этого Орион всегда была осторожна с макияжем, когда выходила на улицу, вылепливала свое лицо так, чтобы оно совсем не походило на испуганную, потерянную девушку, о которой болтали СМИ в течение нескольких месяцев.

Если посмотреть на Орион достаточно близко, то можно увидеть сходство. Но она никогда не давала людям возможности даже взглянуть.

Мария присмотрелась повнимательнее. Она была старше, чем Орион подумала сначала, ее улыбка сметала годы с женщины, которой, как она предположила, было под пятьдесят. Она была пухленькой. Не толстой, не пышной. Просто пухленькой — это был единственный способ её описать. Она была мягкой везде, но особенно в глазах. Они были добрыми и приветливыми, но в то же время проницательными и понимающими.

— Мы выделим для вас самый лучший столик, мой мальчик, — сказала она после паузы. Затем посмотрела на Орион. — Мы позаботимся о тебе, дорогая. Не волнуйся.

Орион чуть не расплакалась прямо там, просто из-за того, как мягко эта незнакомка с ней говорила.

Но она не заплакала.

Это настолько сбило ее с толку, что она последовала за женщиной, и каким-то образом не отшатнулась от легкого прикосновения Мэддокса к ее пояснице. Он был так близко, что она чувствовала его запах. Она почти пропиталась ароматом его лосьона после бритья. Застряв с ним в одной машине, она не могла этого избежать. Не то чтобы он наносил слишком много, как в пятнадцать лет, когда только учился быть мужчиной. Сейчас на нем было идеальное количество лосьона.

У Орион не было опыта во многих вещах. Например, как ходить в рестораны, водить машину, подбирать одежду. Быть полноценным членом общества.

Но она хорошо разбиралась в мужских запахах.

Теплое мятное дыхание на ее затылке.

Крепкий, мускусный, дешевый лосьон после бритья, смешиваемый с медным запахом ее крови.

Дорогой, древесный аромат, проникающий в поры ее обнаженного тела.

Да, Орион чуяла запахи самых разных мужчин, и каждый из них вызывал у нее отвращение.

Но сейчас все было по-другому.

Это был Мэддокс.

Он не вызывал у нее отвращения.

— Так, вот сюда. Это самое лучшее место, — объявила Мария, кладя меню на стол.

Столик был немного удален от остальной части ресторана, но не так, чтобы Орион чувствовала себя загнанной в угол, не имея возможности сбежать. Она осознала, что даже не оглядывалась, чтобы понять, узнал ли ее кто-то за время этой короткой прогулки. Она была слишком занята Мэддоксом и тем, какой от него исходил аромат, черт возьми.

Мэддокс шагнул вперед, чтобы выдвинуть стул, повернув его к выходу, как будто знал, что она не сможет сидеть спиной к двери. Может быть, правда, именно из-за этого? Она многое выяснила о посттравматическом расстройстве с момента их побега, самостоятельно и с помощью терапевтов, и так же узнала, что правоохранительные органы были главным звеном к этой области.

Она села на автопилоте.

Мария улыбнулась.

— Теперь я дам вам возможность определиться, — она указала на меню.

Оно было не таким большим, как Орион помнила с того единственного раза, когда ее родители решили сводить своих детей в дешевый сетевой ресторан. Выбор закусок, блюд и десертов помещался на одной странице. Но это все равно было пугающе.

— Или, — продолжила Мария, когда Мэддокс уселся за стол. Он не притронулся к меню. — Я могу помочь с выбором, если вы мне доверитесь, — подмигнула она.

Мэддокс взял меню и протянул его обратно.

— Ты уже знаешь мой ответ, Мама Мария.

Она забрала меню и повернулась к Орион.

— А ты, милая?

Это была нелепая идея, будто Орион сможет довериться этой приятной, улыбающейся женщине, которую знала всего несколько минут.

Орион не доверяла даже мужчине, сидящему напротив нее, которого она, в какой-то мере, знала много лет. В другой жизни, конечно.

И все же Орион протянула меню женщине.

Та просияла.

— Не волнуйся, милая. Я позабочусь о тебе. Ты не будешь разочарована.

По какой-то причине Орион ей поверила.

Мэддокс посмотрел на нее с огоньком в глазах и глупой ухмылкой на губах.

— Хочешь взять бутылку вина?

Конечно, ей следовало сказать «нет». Нет доверию. Бутылке вина. Незнакомой женщине, которая называла ее милой и собиралась выбрать за нее еду.

Она должна была закричать «нет», а затем выбежать из ресторана, как будто от этого зависела ее жизнь.

Но она этого не сделала.

— Конечно.

Мэддокс выглядел таким же удивленным ее ответом, как и Орион. Но быстро пришел в себя.

— Можно итальянское кьянти, которого больше нет в меню, но вы всегда оставляете его для своего любимого клиента? — Мэддокс заговорил с Марией с нежностью и почтением в голосе.

Орион ревновала.

К пожилой итальянке с добрыми глазами.

Которая подмигнула Мэддоксу.

— Конечно.

Затем она забрала меню, оставив Орион и Мэддокса наедине. Конечно, они были наедине друг с другом весь день, но сейчас все было по-другому.

Это был итальянский ресторан с мягким освещением и владелицей по имени Мария.

Орион заерзала на стуле, пытаясь подавить панику. Пытаясь остановить себя от повторения событий сегодняшнего дня. Последних десять лет.

— Эйприл сказала, что ты превращаешься в Гордона Рамзи[28].

Орион резко подняла голову на голос Мэддокса. В нем слышалась мягкость. То же самое было в глазах.

— Что?

Он усмехнулся. Звук был слегка вымученным, но, тем не менее, приятным.

— Эйприл сказала, что ты хорошо готовишь.

Орион выдержала мгновение, когда поняла, о чем он говорит. Конечно, Эйприл рассказала ему об этом. В конце концов, она жила с Мэддоксом. Укол раздражения пронзил ее, от того, что Эйприл отчитывалась перед ним.

— Что ты больше всего любишь готовить? — продолжил он, как будто его не беспокоило ее молчание.

Она нахмурилась, не доверяя его вопросу. Не доверяя ничему.

— Мне нравится французская кухня, — ответила она после паузы. — Я готовлю по книге «Осваивая искусство французской кулинарии».

Его глаза загорелись.

— Ах, Джулия Чайлд.

Орион не смогла скрыть своего удивления тому, что Мэддокс знал автора поваренной книги.

Он пожал плечами.

— Я люблю смотреть кино. «Джули и Джулия»[29] — отличный фильм, посмотри, если ты еще не видела.

Она его не смотрела. Но внесла в свой список.

Орион ждала, что он начнет задавать ей настоящие вопросы. Что расспросит о ее душевном состоянии, чтобы докопаться до самой глубины, пока не поймет, что она планирует совершить убийство.

Но ничего подобного так и не произошло.

Мэддокс продолжал расспрашивать ее о кулинарии, о книгах, о самых простых и незначительных аспектах ее жизни.

Как будто это было в порядке вещей.

И она ему подыграла.

По крайней мере, в этот вечер.

Орион была довольна.

Она никогда не чувствовала себя так, как сейчас.

Ее желудок был наполнен, возможно, самой лучшей едой, которую она когда-либо ела. Мама Мария не лгала. Орион за месяцы свободы стала кем-то вроде шеф-повара. Эйприл даже придумала для ее блюд название: «оргазм без мужчины или вибратора». Но, черт возьми, она могла только надеяться, что когда-нибудь у нее получится приготовить такую вкусную лазанью.

Ее мысли были восхитительно легкими благодаря вину, которое смягчало края, и было великолепным на вкус. Она находила некоторое утешение в бутылке раз или два с тех пор, как сбежала, но уж точно не была знатоком. И после вина, которое заказал Мэддокс, она поняла, что существует целый огромный мир, который ей еще предстоит исследовать.

Мэддокс был за рулем автомобиля. Он не навязывал никакого разговора с тех пор, как они вышли из ресторана. И не делал этого, когда они были внутри. Беседа протекала легко, как вино. Они говорили не о чем важном, и в то же время обо всем. Когда между ними возникало молчание, это не казалось неловким. Он не пытался исправить это. Он чувствовал себя очень расслабленным, каким не был с тех пор, как она увидела его в тот день в больнице.

Огни города проносились мимо них, и Орион наблюдала за ними. Она получила то, что хотела. Вкус того, какой могла быть ее жизнь, если бы все было по-другому. Тарелка с только что испеченной, пряной брускеттой. Моцарелла, политая бальзамическим соусом и оливковым маслом. Фаршированные кабачки. Лазанья. Нежное тирамису. Красное вино, которое проскальзывая в горло, согревало ее кожу.

Было бы замечательно прожить такую жизнь без всякого багажа, зла, ненависти и тьмы, которая кипела под поверхностью.

Но ее жизнь была такой, какой была.

Ничего хорошего. Ничего сладкого. Ничего легкого.

Мэддокс припарковался на парковке у ее дома.

— Я провожу тебя, — сказал он, отстегивая ремень безопасности.

— Тебе не нужно этого делать, — быстро и отчаянно ответила Орион.

Ведь тогда это будет похоже на свидание. Но это было не так. Она не собиралась целовать его у двери, приглашать войти, даже если маленькие, чужеродные части ее души хотели этого. Она знала, что секс никогда не будет для нее нормальным. Никогда не будет правильным. В некоторых статьях, которые она нашла в интернете, говорилось что, в конце концов, она сможет получить удовольствие от секса с тем самым мужчиной, но это казалось полной ерундой. Тот самый мужчина? Было ли такое вообще возможно?

— Орион, — сказал Мэддокс более твердым голосом. — Уже темно. Ты живешь в хорошем охраняемом здании, но я не собираюсь рисковать этим дерьмом.

В нем что-то изменилось. Он больше не казался добрым и готовым следовать ее указам. Нет, этот мужчина стал главным, теперь он контролировал ситуацию.

Это вызывало у нее отвращение.

И одновременно возбудило ее.

Потом ее затошнило от той маленькой части себя, которая находила это привлекательным. Мужчины, которым нравился контроль — это мужчины, которым нравились наручники, боль и страдания.

Орион впилась зубами в губу.

— Думаю, что справлюсь с небольшой прогулкой без твоего сопровождения, ты же знаешь, что я провела десять лет без твоей защиты… или защиты от любого другого полицейского, если на то пошло.

Было жестоко и подло так говорить, но ей было все равно. Ей нужно было чем-то пометить эту ночь. Испачкать. Она не могла закончиться на хорошей ноте. Это было слишком для нее опасно. Слишком соблазнительно.

— Я знаю, — сказал Мэддокс напряженным голосом. — Но это не значит, что я не провожу тебя до твоей двери. Даже если таким образом мы отступим на несколько шагов назад. Даже если ты захлопнешь эту дверь у меня перед носом. Я просто хочу убедиться, что ты в безопасности. Что ты всегда в безопасности.

Она усмехнулась, ненавидя эту смесь силы и поражения в его голосе. Он не собирался с ней спорить. Не собирался вызывать на дуэль за ее жестокость. Так что, ей следовало поднажать.

— Я виню во всем тебя, — прошептала она, эти слова не нужно было кричать, чтобы выразить свою точку зрения. — Ты не оберегал меня тогда, ты не оберегал меня эти десять лет, что я провела в аду. Каким образом, черт возьми, ты теперь собираешься обеспечить мою безопасность?

Мэддокс открыл рот, чтобы заговорить, в его глазах была боль, но Орион заставила его замолчать.

— Я виню тебя за то, что ты поцеловал меня. Из-за чего я поздно вернулась домой. Ты не проводил меня. Я виню тебя за то, что ты не нашел меня, не боролся за меня и не позаботился о том, чтобы этот жирный кусок дерьма получил по заслугам. Я виню тебя за сотню вещей. В первую очередь, за то, что ты вообще появился на свет. Потому что, если бы тебя не было, я бы не ехала тем вечером домой на велосипеде, — она резко втянула воздух. — Но, конечно же, ни в чем из этого нет твоей вины. Даже несмотря на то, что вина лежит исключительно на плечах монстров, которые похитили меня, заперли в клетке, избивали и насиловали, я не могу не винить тебя. Не могу не смотреть на тебя и не видеть их. Я даже немного ненавижу тебя, Мэддокс. И это обидно и некрасиво. Но уродство — это все, что я теперь знаю, — она сделала паузу. — Уродство — это все, чем я являюсь. И такой я буду всегда.

Ей следовало выйти из машины прямо тогда. Надо было сделать это в заключении правды, которую она оставила. Но она этого не сделала.

— Мне не нужно, чтобы ты была красивой, Орион, — тихо сказал он. — Мне просто нужно, чтобы ты была собой. Причиняла боль и плакала, спрашивала Бога, меня и весь гребаный мир: «Почему? Почему тебя там не было? Почему ты не нашел меня? Почему это продолжает происходить с маленькими девочками?» Я хочу услышать все это и принять, потому что, несмотря на то, что ты думаешь, я могу справиться с уродством и могу справиться с гневом и обидой. Я смогу это выдержать. И видит Бог, я этого заслуживаю. Я винил себя каждый божий день с тех пор, как позволил тебе одной уехать из моего дома. И я проведу остаток своей жизни, пытаясь наверстать упущенное, — он резко вздохнул, его взгляд был напряженным, задумчивым. — А теперь, пожалуйста, позволь мне проводить тебя до твоей гребаной двери.

И вопреки своим инстинктам, она позволила ему проводить ее до своей двери.

Неделю спустя

Месяц спустя

— Знаешь, сначала я была уверена, что ненавижу текилу, но теперь она мне очень нравится, — сказала Орион, не узнавая своей легкости в голосе. Не узнавая легкости в душе.

Эйприл усмехнулась.

— Вся текила для тебя. Это просто охрененно. Я ее обожаю.

Орион была согласна с ней.

Эйприл наклонилась вперед, касаясь кулона на шее Орион, и затаила дыхание. Палец Эйприл едва коснулся обнаженной кожи Орион, но словно порезал лезвием. Она еще не оправилась после того, как подруга сжимала ее руку несколько часов и много текилы назад. Что ж, она, по крайней мере, забыла об этом благодаря большому количеству алкоголя.

— Это что-то новенькое, — сказала Эйприл, не подозревая, что ее небрежный жест делал с Орион. Эйприл, конечно, была более терпима, чем Орион, но она была на верном пути к тому, чтобы напиться. Это означало, что она больше не обращала внимания на запреты подруги.

Орион втянула в себя воздух. Подвеска с кулоном в виде наручников стоила больше, чем, по мнению Орион, позволено стоить украшениям, но она ей понравилось. Нравилось, что она носила на шее бриллиантовую цепочку, оплаченную ее болью и пытками. Оплаченную этими мужиками.

— Боже мой, это ты, — заявил кто-то рядом с Орион, не давая ей ответить.

— Стейси, прекрати, давай, — заскулил кто-то еще.

Орион обернулась и увидела высокую девушку, слегка покачивающуюся, стоящую слишком близко. Позади нее стояла другая девушка, выглядевшая смущенной и немного трезвой.

Хотя Орион сейчас не лучше всех разбиралась в трезвости, учитывая, что она была почти уверена, что пьяна, о чем свидетельствует тот факт, что у нее не произошла паническая атаки из-за близости странной девушки.

— Кто «ты»? — ответила Орион.

Глаза девушки загорелись. Она была симпатичной, ровесницей Орион, может быть, немного старше. Орион не умела оценивать такие вещи. На этих девушках было много косметики и мало одежды. Они были искусны в попытках выглядеть старше своих лет, и они не знали, насколько это опасно.

— Ты одна из них, — театрально прошептала она. — Орион, да?

Орион напряглась, протрезвев слишком быстро, чтобы быть полезной самой себе.

Эйприл, конечно, отреагировала, но она выпила столько же текилы и в два раза больше маргариты.

— Иди куда шла, подруга. Мы понятия не имеем, о чем вы говорите.

Это могло бы быть более эффективным, если бы Эйприл чуть не упала со стула, пытаясь произнести эти слова.

Как бы то ни было, это не разубедило девушку. Она пошатнулась на каблуках, но удержалась, не падая. Орион очень хотелось, чтобы та упала на пол и сломала себе нос.

— Боже мой, это действительно ты, — прошептала она, широко раскрыв глаза. — Я типа так вдохновлена тобой. Ты здесь, живешь своей жизнью. После всего этого, — она пренебрежительно махнула рукой рядом со своей головой. Затем она наклонилась еще ближе, так что Орион почувствовала запах ее дешевых духов и приторно-сладкое дыхание. — Это безумие, что тебя типа пытали и все такое.

Орион спрыгнула со стула и бросилась на нее. Пьяная двадцатилетняя девушка на каблуках и так с трудом оставалась в вертикальном положении, поэтому они обе упали на пол.

Это был довольно резкий переход: только что они с Эйприл сидели на табурете, наслаждаясь кукурузными чипсами и легкой беседой, а сейчас Орион вымещает всю свою агрессию на незнакомке, но она не могла остановиться. Она была так зла на эту девушку за то, что она прервала единственный хороший момент, который у нее был за десять лет, когда она не чувствовала себя жертвой, когда она могла притвориться, что ее вообще не похищали. Она была зла на этот чертов мир.

Она смутно замечала, как люди что-то кричат, их слабые попытки разнять драку, но она была в своем собственном мире. В мире кулаков, царапанья ногтями, вырывания волос. Она отдала бы девушке должное, которая тоже неплохо боролась. Орион почувствовала вкус крови во рту, куда ее ударили, и она была счастлива этому. Это первый раз, когда она что-то почувствовала с тех пор, как с ее лодыжки сняли цепь.

Но потом кто-то все же смог их расцепить. Кто-то, от кого пахло кожзамом и табаком, держал Орион и что-то говорил ей на ухо, вынося ее из бара.

Мэддокс.

— Эрик отвезет тебя домой, — голос Мэддокса прервал затуманенное сознание Орион.

Она моргнула, чтобы сфокусировать взгляд на окружающем мире, не уверенная, действительно ли она потеряла сознание, или просто не обращала внимания.

Он появился в какой-то момент во время драки, которая переросла в настоящее месиво, когда Эйприл набросилась на друзей той девушки. Мэддокс либо знал, что они там, и вызвал подмогу, либо это была просто удача.

Орион никогда не везет, так что, очевидно, это было первое.

Она пришла в себя на парковке, Мэддокс наполовину нес ее на руках. Его руки были на ней. Он повсюду касался ее. Это плохо. Это должно было стать катастрофой.

Это было неудобно, больно, но Орион не чувствовала необходимости бороться, как банши, чтобы убежать от него.

Наверное, она все еще пьяна.

— Я не оставлю Орион, — запротестовала Эйприл, тяжело опираясь на Эрика, чье лицо было пустым, но Орион видела легкость в его глазах и подумала, что ему было смешно. И, может быть, что-то еще. Может быть, ему нравилось, что Эйприл так на него опирается. Конечно, он слишком благородный человек и противостоит любым чувствам, которые у него могли быть, даже если бы она была трезвой. Мэддокс же его напарник, и это должно противоречить мужскому кодексу или еще какому-нибудь дерьму.

Так чертовски глупо.

Эрик был единственным мужчиной, который подходил Эйприл. Из того, что Орион слышала, с ней всегда плохо обращались дерьмовые парни.

— Да, бл*дь, оставишь, — прошипел Мэддокс своей сестре, слишком злой, чтобы осознавать, что еще происходит вокруг. Его хватка на теле Орион усилилась, гнев проник в него физически. — Ты притащила ее сюда. Она пьяна, и у нее, бл*дь, идет кровь. Так что тащи свою задницу домой, поговорим потом.

Эйприл сложила руки на груди и приготовилась сразиться с Мэддоксом. Орион знала этот жест много лет назад, когда они все были детьми, и эти двое ссорились из-за всего.

Орион ждала, когда начнется битва.

Но она не учла красивого, спокойного, сильного и, возможно, влюбленного мужчину рядом с Эйприл.

Он наклонился, положив руку ей на бедро, поддерживая ее. Эрик тихо говорил на ухо Эйприл, и все, что он говорил, успокаивало дикость внутри нее с быстротой, которой Орион никогда не видела. Раньше никому не удавалось уговорить Эйприл успокоиться.

— Орион, я позвоню тебе, когда ты вернешься домой. Сходим куда-нибудь завтра вечером, — сказала она с ухмылкой.

— Нет, черт возьми, ты этого не сделаешь, — прорычал Мэддокс.

Эйприл показала ему средний палец, но позволила Эрику отвести себя к машине. Она послала Орион воздушный поцелуй через его плечо.

И Орион, и Мэддокс смотрели, как они садятся в машину.

Орион хотела быть на месте подруги, в детстве она тоже об этом мечтала, отчаянно нуждалась в новой семье. Новой жизни. Она часто фантазировала о том, что было бы, если бы она родилась в семье Новаков.

Чувство ревности было ей знакомо, но сейчас у нее были более глубокие потребности. Более глубокие травмы.

— Орион, — голос Мэддокса был мягким, но в нем слышались нотки остаточного гнева.

Ей стало интересно, сердится ли он на нее. Она очень на это надеялась. Орион чертовски устала от того, что он нежился с ней.

Она пристально посмотрела на него. Никакого хмурого взгляда, освещенного уличными фонарями. Это ее разочаровало.

— Хочешь сесть в машину? — он кивнул в сторону машины.

Орион уставилась на него. На автопилоте она подошла к машине. Он открыл дверь, потому что это был Мэддокс.

Потом сел следом и не заводил двигатель, пока она не пристегнулась.

Затем они отъехали от бара.

Сначала поездка была тихой, в основном потому, что Орион пыталась сориентироваться. Она никогда по-настоящему не напивалась раньше, пить водку рядом с мертвым телом Жаклин не считалось. По крайней мере, она не чувствовала себя пьяной. Не так, как сейчас, когда события расплывались в памяти по мере того, как они происходили. Жизнь в замедленной съемке. Ее желудок скрутило.

Это было слишком похоже на ощущения от наркотиков, которые ей вкалывали. Орион ненавидела это. Сидеть в машине в тишине все ухудшало. Неизбежно. Мэддокс был единственной причиной, по которой она не сходила сейчас с ума.

На ее лодыжке не было цепи. Ни пустоты в животе, ни боли между ног — ничего этого нет. С Мэддоксом она в безопасности.

— Я сдала экзамен на права, — неубедительно сказала Орион.

По крайней мере, теперь она говорила внятно.

Мэддокс не отрывал глаз от дороги.

— Я так и думал, — слова были короткими, отрывистыми, но в них чувствовался какой-то сухой юмор. Ни капли той сдержанной ярости, с которой он разговаривал с Эйприл.

Конечно, нет. Он не мог грубо разговаривать с бедной маленькой жертвой.

Между ними снова воцарилось неловкое молчание. Даже при том, что было темно, она могла разглядеть профиль Мэддокса. Сильная челюсть, слегка искривлённый нос. Раньше был не такой. Неужели он сломал его, играя в футбол? Или подрался из-за девушки? Пытался арестовать пьяного?

Она хотела спросить, почему у него теперь кривой нос. Какой была его жизнь. Старшая школа. Колледж. Каникулы.

Вопросы, которые не должно быть так чертовски трудно задавать. Но все легкое для Орион было тяжело. Она — эксперт в ужасном, и обыденные вещи были какими-то невозможным.

— Она узнала меня, — сказала Орион еще через несколько минут.

Мэддокс взглянул на нее, но ничего не сказал.

— Она узнала меня из новостей, — продолжила Орион. — Это был дерьмовый поступок, но она не хотела зла. Она молодая. Пьяная. Глупая, — Орион сделала паузу. Оглядываясь назад, хотя и смутно, она поняла, насколько безобидной была та девушка. Теперь мир другой. Люди всегда делали такое дерьмо, фотографировали «знаменитостей»: жили своей жизнью в Интернете. Все было игрой.

Она готовилась к вниманию, которого не хотела. Ей просто нужно было промыть свои щиты, которые она использовала в Клетке, чтобы теперь защищаться в этом мире социальных сетей.

— Она была достаточно взрослой, чтобы пить в баре, — сказал Мэддокс после паузы. — Достаточно взрослая, чтобы знать, бл*дь, как не стоит делать.

— Может быть, — сказала она.

— Определенно, — ответил он. Он взглянул на нее, остановившись на светофоре. Он потянулся к ней, легонько коснулся рукой ее подбородка и синяка на щеке.

Той девушке досталось намного хуже, и Орион следует сейчас быть в наручниках.

Она хотела запечатлеть этот момент, это воспоминание о том, как Мэддокс прикасался к ней там, где уже больно.

— Я чертовски зол, что ты пострадала, — сказал он, отводя руку назад, когда загорелся зеленый свет.

Орион стиснула зубы, проглотив все жестокие реплики, вертевшиеся на кончике ее языка. Потребность выпалить что-нибудь о том, что за это десятилетие ей причинили много боли, была почти непреодолимой.

— Это пустяки.

— Это не пустяк.

— Мэддокс, ничего страшного, — повторила она.

На этот раз он не сопротивлялся ей.

— Мне не нравится, что вы с Эйприл занимаетесь подобным дерьмом, — сказал он. — Вы двое очень важны для меня. А она чертовски безрассудная.

Важны для него.

— Не только она, — сказала Орион. — Как бы тебе ни нравилось думать обо мне как о какой-то хрупкой жертве, легко поддающейся влиянию, у меня есть свобода воли. Если бы я не хотела быть в том баре, меня бы там не было. Если бы я не хотела пить текилу, я бы не пила, — она не смогла сдержать язвительности в своем голосе.

— Я знаю, — мягко сказал Мэддокс, не поддаваясь на приманку. — Я знаю, что у тебя есть полное право делать такое дерьмо. Делать все, что ты захочешь. Но мне это не нравится. И прежде чем ты начнешь спорить со мной, это не из-за того, через что ты прошла, и уж точно не потому, что ты жертва. Это потому, что ты — это ты, Орион.

В его тоне было так много неприкрытых эмоций — текила не смягчила остроты. И она не смогла найти резкого ответа на его слова.

Поэтому она молчала до тех пор, пока он не припарковался на стоянке у ее дома.

— Проводишь меня наверх? — спросила Орион. Или, точнее, текила спросила.

Мэддокс поднял бровь.

— Что случилось с независимой женщиной, которая может сама дойти до своей квартиры? — в его голосе слышалось поддразнивание.

— Она приходит и уходит, — ответила Орион, слегка поддразнивая в ответ.

Она не понимала, что делает. Она знала, что это плохая идея, что это опасно, что она не готова. Но эти вещи уже не казались такими важными, как в прошлом.

Орион злилась. Она злилась на девушку, которая испортила ей вечер. Она злилась из-за того, что не смогла себя контролировать. Она злилась, что эти Твари украли у нее способность хотеть мужчину, не чувствуя себя грязной.

Она просто хотела быть чертовски нормальной.

Она просто хотела, чтобы Мэддокс проводил ее до двери, как будто он был просто парнем, а она — просто девушкой. Что между ними не было десяти лет боли и насилия.

— И как самочувствие у этой сильной, независимой женщины? — спросил Мэддокс, когда они подошли к ее двери.

Он стоял на удобном, почтительном расстоянии. Мэддокс всегда так делал. Уважал ее страхи, всегда джентльмен.

Она не хотела этого, по крайней мере, не сегодня вечером. Поэтому она шагнула вперед. Расстояние между ними больше не было удобным, и это выдергивало все ее страхи из укрытий.

Мэддокс напрягся, но не двинулся с места.

— Орион, — в его тоне было предупреждение. Больше никаких поддразниваний. — Ты пьяна.

Орион моргнула.

— Может быть, — согласилась она. — Но я не настолько пьяна.

— Я не буду использовать тебя в своих интересах.

Ей хотелось закричать от отчаяния.

— Хорошо, тогда я воспользуюсь тобой.

Мэддокс посмотрел на нее, собираясь отодвинуть ее назад. Она поняла это. Он был такой чертовски благородный.

— Все, что я знаю — это боль, — прошептала она, и сами слова были агонией. — Я просто хочу чего-то другого.

Его взгляд был непреклонен. И это другая цепь, которая обвивала ее туже, чем те, в которых она сидела десять лет.

— Тогда я сделаю все, что в моих силах, чтобы научить тебя другому, — его губы коснулись ее губ — на самом деле это был шепот. Призрак поцелуя, похожий на тот, что был тем летним днем давным-давно, но и что-то более темное. Поцелуй, который принадлежал зиме в полночь.

— Ты довольно хороший учитель, — признала она, стараясь говорить ровным голосом, пытаясь прогнать демонов, которые пришли с этим поцелуем.

В его глазах плясали зима и лето.

— Ты мне доверяешь?

Она тяжело вздохнула, слова из прошлого ударили ей в лицо. Доверяла ли она ему? Легко ответить она могла в детстве. Но она больше не была ребенком.

Он больше не был мальчиком.

Он стал опаснее. Он был не только человеком с большими ожиданиями, но и полицейским, способным запереть ее в тюрьму. Он хороший парень. Она играет с огнем.

— Да, — шепотом сказала она, медленнее, чем все прошедшие годы.

Орион приняла решение.

Смерть Жаклин вбила обещание в ее кости. Заставила ее добавить еще одно имя в список людей, покинувших этот мир из-за монстров. Орион оплакивала её по-своему. Тихо всхлипывая в душе. Смотря гребаную «Игру престолов».

Она не ходила на могилу, потому что ее там не было. Кладбища — это просто грязь, кости и надгробия. Ни больше, ни меньше.

Так что да, из-за Жаклин план напомнил о себе.

И Мэддокс этому посодействовал.

То, что она сказала Шелби и Жаклин в ту первую ночь в отеле, не было пустым звуком. Она имела в виду каждое слово. В ту ночь она была бы готова подписать клятву на крови и доказать, что она готова выследить знакомого доктора и заставить заплатить.

Тогда она была как животное. Раскованная и выпущенная в мир, в котором она чувствовала себя дикой, управляемой своими эмоциями, но в то же время напуганной. Боялась до костей.

И за эти месяцы здесь, в реальном мире, если это действительно было так, она снова становилась домашней. Она увидела, что в этом мире, том, что наверху, люди не убивают тех, кто причинил им зло внизу.

Ее жажда мести никуда не делась, но решимость пошатнулась. Она не боялась потерять деньги, свободу, жизнь, потому что все это было на поверхности. Это не важно. Она сбежала не потому, что хотела есть итальянскую еду, влюбиться и жить долго и счастливо. Эти потребности не такие сильные и инстинктивные, чтобы преодолеть годы пыток и насилия.

Месть.

Вот из-за чего она сбежала.

Тот пьяный поцелуй с Мэддоксом вернул ее в дикое состояние. Это подчеркнуло ее цель. Потому что, как только она вошла в свою квартиру, как только Мэддокс почтительно ушел и пожелал ей спокойной ночи, ее затошнило. Она жаждала разорвать свою кожу, потому что не хотела, чтобы ее грязь касалась его. В тот момент она была уверена, что, что бы ни говорили Эйприл или психиатры, у нее больше никогда не будет первого поцелуя.

Мэддокс был первым парнем, который поцеловал ее. И он же будет последним.

Она провела ту ночь в замешательстве, разрываясь между ощущением его губ на своих и жизнью лучшей подруги, которую она все еще оплакивала. Орион все еще чувствовала присутствие Жаклин, иногда слышала ее. Жаклин не исчезла, как втайне надеялась Орион. Она преследовала и подталкивала ее к мести и кровопролитию.

Орион вытерла слезящиеся глаза, схватила ноутбук и принялась за работу.

Ей нужно было о многом подумать, провести исследование. Понаблюдать. Например, выбрать место. Самым легким местом для нее был его дом. Она следила за ним уже некоторое время. Теперь у нее есть права, ее «рейнджровер» вписывался в уличную обстановку, так что никто даже не взглянул на нее дважды. Она узнала время, когда его жены и детей не было, когда оставался только он. Запомнила расписание каждого. В одно время его жена встречалась со своим личным тренером, а ребенок был на какой-то спортивной тренировке. Она не заметила тут уличных камер, и в радиусе пяти миль не было проезжей части. Она уберет свои номера с машины, на всякий случай, и найдет другой. Сойдут номера от случайной машины. Она выбросит их, когда закончит. Пока она едет с предельной скоростью и соблюдает правила дорожного движения, ни один полицейский не станет тратить время на проверку номеров.

Некоторые моменты должны были ее беспокоить. Его жена. Ребенок. Семья, которую она разорвет на части. Это должно было ее беспокоить, но не беспокоило. Она поставила себя на место его жены. Знала она, что всю жизнь живет с грязной ложью? Она представила себе, как эта женщина сама совершила бы убийство, если бы узнала. Или, может быть, она была одной из тех степфордских жен[31], которые всё знали, но игнорировали. В этом случае наказание распавшейся семьи казалось более чем справедливым.

Хотя ее не волновали последствия его смерти для семьи, в ту ночь она решила, что не будет делать этого в доме. Она не могла подвергнуть ребенка такой резне. И резня — это то, что испытает этот ублюдок. Кроме того, это было слишком рискованно. Слишком многое может пойти не так. Камеры могут быть в каждом углу их дома. Ребенок может заболеть, растянуть лодыжку. Жена может решить перестать трахаться с личным тренером. Неожиданный гость мог заглянуть на чашечку кофе. Слишком у многих людей была возможность оказаться втянутыми в это. Будут свидетели и жертвы. Нет, нужно сделать это быстро и на улице. Где-нибудь в темном и пустынном месте, например, откуда ее забрали, или место, где она провела много лет своей жизни.

Она заснула с ноутбуком на коленях, и злые мысли проносились в ее голове.

Орион хотела только понаблюдать за ним.

Это должно было стать всего лишь еще одним наблюдением. Она еще не выбрала правильное место. Она уже выяснила, как ориентироваться в Даркнете, и потратила часы на то, чтобы ее передвижения и IP-адрес не проследили.

Интересно, как быстро она овладевала всеми этими гнусными навыками. Она задавалась вопросом, вдруг это нечто темное, что всегда скрывалось внутри нее. Как судьба. Как то, что она рассказала Эйприл той ночью за текилой. Что-то таилось в её венах. В её ДНК.

Или, может быть, это просто жгучая потребность отомстить. Ей нужно быстро научиться всему, чтобы получить то, чего она жаждала.

Не важно, почему у нее хорошо получалось, важно лишь то, что она это делает.

И поскольку она была хороша в этом, она знала, что время терять нельзя. Даркнет, как она выяснила, был полон ужасных вещей. Можно было нанять киллера, но она хотела сама отомстить. Там можно найти поддельные документы — что она и сделала на случай, если дела пойдут плохо и ей придется исчезнуть. Можно заказать наркотики — чего она не сделала по очевидным причинам. Можно даже заказать женщин, и это приводило ее в ярость. Она снова почувствовала себя той маленькой девочкой с цепью на лодыжке.

Орион пыталась отследить эти сайты и людей, стоящих за ними, пыталась получить любую информацию. Но ее навыки были в лучшем случае зачаточными, и очевидно, что это организованная и сложная сеть. Она могла часами сидеть перед экраном, пытаясь найти обрывок информации, или же могла взять то, что было, и что-то с этим сделать.

Ей нужно было все спланировать, замести следы, сделать все идеально. Поможет только терпение. И знания. Все эти годы она думала о том, что знание — это сила.

Но не имело значения, как много она знала о монстрах. Пока они держат ключ от цепи на ее лодыжке, у них вся власть.

Но это было в темном подвале, где у темных нужд не было ни привратников, ни законов, ни свидетелей. Это реальный мир, или, по крайней мере, достаточное количество людей верили, что это так. Теперь Орион пришлось играть по другим правилам.

Она знала это. Она до мозга костей понимала, что все зависит от её силы воли. Её самообладания.

До сих пор она держала себя в руках, не так ли?

Но что-то сломалось в ней той ночью. И треск был таким громким и оглушительным, что ослепил и потряс её. Она просто должна была снова проследить за доктором той ночью, наблюдать за ним, пока он идет к стоянке от своего любимого стрип-клуба в нескольких кварталах отсюда. У доброго доктора оказалось больше пороков, чем у молодых девушек, и когда Орион впервые увидела это место и поняла, что он ходит сюда постоянно, она сообразила, что именно там должно свершиться убийство. Это лучшая возможность. Затемненные улицы и небольшое пешеходное движение делали его идеальным. Но в ту ночь она не была готова, она чувствовала себя неправильно. Она просто должна была укрепить план. Следующее, что она сделала, словно движимая своими внутренними демонами и всей этой ненавистью, — она толкнула его в темный переулок и ударила ножом, который всегда носила с собой.

Это было неразумно.

Переулок не был тихим. Любой, кто проходил мимо, увидел бы, что происходит, хотя было уже поздно, и она никого не видела. Тут могут быть камеры. А он не маленький парниша.

Он обернулся, подняв руки и широко раскрыв глаза, очевидно, ожидая увидеть кого-то гораздо более крупного, чем женщину, стоявшую перед собой.

Когда его лицо впервые сменилось с шока на отвращение, она вонзила нож ему в живот. Его отвращение сменилось яростью, когда она вытащила нож, он сильно замахнулся на нее, кулаком ударив в подбородок, и на мгновение она увидела звезды.

Он снова отступил назад, одной рукой схватившись за живот, но Орион не собиралась принимать еще один удар. Она снова вонзила в него нож, отчего он опустил руку в знак защиты, а затем продолжила колоть.

Она не знала, сколько раз нож вонзался в его плоть, но этого было недостаточно, она не могла себя удовлетворить. Недостаточно, чтобы остановить его от борьбы за жизнь.

Он не был крупным мужчиной, не слишком мускулистым, поэтому ему нравились несовершеннолетние девушки, привязанные к кровати. Но это не означало, что он не был на шестьдесят фунтов тяжелее ее и не мог дать отпор.

Он ударил ее снова, на этот раз слабее, но, тем не менее, она опешила. Ее лицо словно горело огнем. У нее закружилась голова.

Еще один кулак врезался ей в живот, и она согнулась пополам. Доктор отшатнулся, кровь сочилась из многочисленных ран в животе. Он втянул воздух, перевел взгляд со своего живота на нее и усмехнулся.

— Ты гребаная сука! Паршивая шлюха! — он толкнул ее, не сильно — он уже ослабел от потери крови, — но достаточно, чтобы, пошатываясь, направиться к выходу из переулка, прижимая руки к животу. — Помогите! — крикнул он, хотя его заглушила гримаса от боли. — Помогите, — проворчал он, все еще шатаясь, ближе и ближе к выходу в свет. — Эта сука пырнула меня ножом! — он рухнул на колени, кровью и слюной плюясь на тротуар.

Орион с леденящей уверенностью поняла, что это её момент. Если бы он добрался до входа в клуб, если бы смог позвать на помощь, все было бы кончено. Её жизнь, её свобода, её планы.

Он выйдет на свет, весь в крови. Его спасла бы проезжающая машина или какой-нибудь другой алкаш, спотыкающийся на пути из стрип-клуба на парковку, потому что именно это случалось с такими людьми, как он. Их спасали. А ее бы поймали, потому что именно это случалось с такими людьми, как она.

Это было близко. Она схватила его за волосы и дернула назад, одновременно вонзая нож в его спинной мозг.

Неважно, как это выглядело в фильмах, но в жизни ударить кого-то ножом было непросто. Кости, мышцы, плоть не давали металлу прорваться. Что-то сопротивлялось. Может тело, или что-то инстинктивное — сама душа… что-то не хотело умирать.

Орион потребовалась вся сила, чтобы выдернуть нож из его спины, сохраняя при этом крепкую хватку — он все еще сопротивлялся, но уже не так яростно — и оттащить его обратно в тень. Он был тяжелым. Тяжелее, чем она думала. Термин «мертвый груз» теперь обрел значение. Это было все равно что таскать кирпичи. Ее руки и плечи заныли. Может быть, это был груз его грехов или ее собственных, но она была достаточно сильна, чтобы оттащить его назад. Достаточно упряма. Достаточно напугана.

Это было всепоглощающее чувство. Орион была так чертовски напугана, что почувствовала во рту привкус собственной желчи. Ее кишечник наполнился водой, а мочевой пузырь требовал освобождения. Она во что-то вляпалась. Хотя обещала себе, что этого не будет. Грязно, быстро, по-любительски.

Теперь он лежал на земле, прислонившись спиной к стене. Орион испачкалась кровью. Он еще не сдох. Он издавал какие-то звуки. Влажные, кашляющие звуки. Пытался поговорить. Одна рука слабо поднялась к ней, пытаясь бороться или умолять о помощи, Орион не поняла.

— Это ты, — проворчал он, кровь стекала по его губам, собираясь лужицей на его грязной рубашке. Он выдавил улыбку, кровь размазалась по его зубам. — Ты та маленькая сучка… — он закашлялся, еще больше крови, еще больше слюны, а затем захрипел.

Она уставилась на него, склонила голову набок и улыбнулась в ответ.

Он выглядел смущенным, но только на мгновение. Замешательство сменилось неистовыми мольбами, когда она расстегнула и сняла его брюки.

— Ч-что ты делаешь? — пробормотал он хриплым голосом, кровь собралась у него во рту.

Она вытащила его вялый член из штанов и одним быстрым движением отсекла его ножом.

Он издал булькающий крик, но она заставила его замолчать, засунув оторванный отросток ему в рот, а затем вонзив лезвие ножа ему в шею.

Когда жизнь покинула его глаза, она удержала рвоту, ползущую по ее горлу, потому что не могла оставить улики на месте преступления, и она не могла позволить смерти этого подонка так повлиять на нее.

Орион планировала сказать ему так много всего. Она не хотела торопиться. Она планировала, что он увидит в ней монстра. Но на это не было времени. Ее рот был плотно закрыт, она не могла произнести ни одного гребаного слова. Поэтому она просто тупо смотрела на него, пока он подыхает с окровавленный обрубком пениса между губ.

Затем она вытерла складной нож о джинсы, закрыла его и положила в карман. Она медленно подошла к выходу из переулка, заглядывая за угол. Никого не видно. С другой стороны тоже.

И с ощущением, что ее тело весит сто лишних фунтов, она побежала так быстро, как только могла, на улицу, где припарковала свой внедорожник, пытаясь сдержать рвоту, которая грозила сорваться с ее губ.

По дороге домой у нее дрожали руки.

На них не было никакой крови. Помогли кожаные перчатки. Зима в Миссури была единственным, что мешало ей повсюду оставлять отпечатки пальцев. Остальная часть ее тела была так же укутана, волосы туго заплетены в косу и заправлены в черную шапочку.

Орион много думала об этом, даже о преследовании. Она все спланировала до мелочей. Спасение пленниц было повсюду, как пожар в новостях, так и в социальных сетях. Доктор знал, что они живы, что они в его больнице, но все равно бродил по коридорам без страха и стыда. Это кое-что говорило о его высокомерии. О его силе. Это сказало Орион то, что она уже тогда подозревала. Если бы она пошла в полицию без каких-либо доказательств, кроме воспоминаний, ничего бы не произошло. И она бы упустила свой шанс убить его, потому что связала бы себя с ним. Им не потребовалось бы много времени, чтобы взглянуть на Орион как на главного подозреваемого. Она поступила правильно.

Сегодня вечером она приняла одно из самых глупых решений с тех пор, как десять лет назад решила поехать домой на велосипеде одна.

Кто-нибудь найдет тело, это очевидно. Будет огласка, и не только из-за ужасного, грязного способа, которым она убила его. Этот доктор был важной шишкой. Она поняла это, наблюдая за ним, изучая его. Он был хорошо известен, пользовался большим уважением. Деловые встречи и игры в гольф. Сигарные комнаты и счастливые деньки. Но была и другая сторона. Сторона, которая регулярно посещала стрип-клубы, оставаясь там часами напролет. Это, безусловно, пошло бы ей на пользу и вызвало бы вопросы о его характере и о том, с какими людьми он общался.

Как бы то ни было, его семья, его друзья и коллеги: все хотели, чтобы убийца предстал перед судом. Они будут сражаться, чтобы поймать монстра, который отнял жизнь у любимого доктора, отца и примерного семьянина.

Они никогда не узнают, каким чудовищем он был на самом деле.

Но это не было целью Орион. У нее не было грандиозных планов выставить его на всеобщее обозрение. Ей не нужно было, чтобы мир осудил его, и она знала, что это было бы слишком трудно, даже невозможно. Она провела свое исследование — знала, как легко богатым белым мужчинам сходило с рук сексуальное насилие, и сколько жертв превращали в лгунишек. Джеффри Эпштейн[32] получил тринадцать месяцев. Она все об этом читала. Все обвинения, все отчеты. Улики были просто убийственными. И все же он провел тринадцать месяцев в окружной тюрьме, освобожденный от работы на тринадцать часов шесть дней в неделю. Это не справедливо. Но это привилегия белых мужчин. Богачи, живущие по совершенно другим стандартам. И это неприемлемо. Орион не собиралась оставлять это на усмотрение судьи и присяжных. Она хотела, чтобы он заплатил. Она хотела, чтобы он умер. И хотя убийство наполнило ее сильным, внутренним страхом, оно также вызвало у нее прилив адреналина, прилив, не похожий ни на что, что она чувствовала с тех пор, как убила Вторую тварь в клетке.

Она чувствовала себя живой.

Но все было неправильно. Слишком быстро. Слишком грязно.

Она смыла кровь с лица салфетками для макияжа в машине, перчатки бросила под сиденье. Если бы по какой-то причине ее остановили, на первый взгляд, не похоже, будто она только что жестоко убила кого-то.

Если бы у копа было хоть малейшее подозрение, он бы всё нашел. Доказательства. Кровь. Орудие убийства было у нее в ботинках.

И тогда с ней будет покончено.

Она не спала.

Даже не моргнула.

Весь остаток ночи был потрачен на уничтожение улик. Она стирала свою одежду. Ей хотелось сжечь всё и выбросить в мусорный контейнер. Убрать из дома, из ее жизни. Уничтожить. Но это было слишком подозрительно. Большинство людей, которые совершали преступления на почве страсти и пытались выйти сухими из воды, думали, что избавиться от всего — правильная идея. Это не так. Во всяком случае, для полиции это была огромная неоновая вывеска, черт побери.

Поэтому Орион оставила одежду себе. И перчатки тоже. Она постирала их отбеливателем, хотя это испортило материал. Может быть, она будет хранить их как трофей. Как напоминание о глупости. Потом помыла машину. Ботинки. Все, к чему она прикасалась после убийства. Нож. Теперь это орудие убийства. Она не могла избавиться от него. Нужно его спрятать и надеяться, что она не оставила след, ведущий прямо к ней.

Когда все практические дела были сделаны, она мучила себя разными способами. Страдала от бессонницы, смотря в окно, представляя, как она выбегает из переулка. Камеры. Волосы. Следы. Она узнавала, как избежать наказания за убийство, так что была хорошо осведомлена о том, как быть пойманной.

Стук в дверь заставил ее содрогнуться. Ее желудок скрутило, тело чуть не подвело ее. Это они. Полиция. Она провела все исследования о том, как быть умнее преступников. Один момент потери контроля, и она почти сразу же сломается.

Она может убежать. Но куда? В окно третьего этажа? Если она не сломает ноги при падении, а еще у нее не хватит времени взять денег. Ее поддельные паспорта еще предстояло забрать — их нельзя отправить по электронной почте.

Она не могла убежать.

Нет, она должна была смириться с этим.

На деревянных ногах она подошла к двери, открыла ее.

И она была права. Полиция. Но только один из них. Пистолет пристегнут к поясу и не направлен на нее. Глаза, полные мягкости вместо холодной ненависти. В руках только кофе и бумажный пакет. Исходящий от него запах вызвал у нее тошноту.

— Мэддокс, что ты здесь делаешь? — прохрипела она, слабая попытка звучать нормально.

Он приобнял ее. Быстро, вероятно, так его учили в полиции, но она знала, что он увидел запавший, пустой взгляд в ее глазах. Она приняла душ. Три раза. Вымыла руки разбавленным отбеливателем. Волосы тоже помыла три раза, они были заплетены во влажную косу, спускающуюся по спине.

На ней были чистые спортивные штаны.

Но она все равно была убийцей. Она все еще была тем человеком, которого Мэддокс был обучен ловить, а она пряталась прямо у него на глазах.

— Я принес завтрак, — сказал он, поднимая кофе и пакет. — Чтобы поздравить тебя. Нам не удалось по-настоящему отпраздновать твою сдачу экзамена по вождению, — тяжелая пауза, воспоминание о том, что произошло в этом самом дверном проеме. — С тех пор я не мог до тебя дозвониться. Тебя трудно прижать к стенке, — он улыбнулся, показав ей свои зубы.

Орион словно проглотила кинжалы. Ее не тошнило от того, что она сделала. Ее тошнило при мысли о тюрьме. От того, что её поймают. И о том, что Мэддокс больше никогда не улыбнется ей.

Его улыбка дрогнула от ее молчания, сменившись озабоченным хмурым взглядом.

— Ты в порядке? Выглядишь так, будто не спала.

Орион выпрямила спину. У нее не могло быть никаких отношений с этим мужчиной. Он слишком легко все замечал. Слишком сильно заботился.

— Я не разбираюсь в светских тонкостях, но даже я знаю, что не стоит говорить что-то подобное женщине, — теперь ее голос звучал сильнее. Холоднее.

Орион теперь убийца. И ей нужно начать вести себя соответственно.

Мэддокс выглядел обиженным.

— Прости, я не это имел в виду. Я просто беспокоюсь о тебе, — он сделал паузу. — Я забочусь о тебе, Орион.

На нее это никак не повлияло. Это признание, сказанное тихо и с нервозностью, просачивающейся сквозь слова. Все бы получилось, если бы она не спустилась в свое каменное сердце, место, где она ничего не чувствовала и думала только стратегически. Она не могла приписать себе такую идею. Время от времени она позволяла себе читать для удовольствия и погружалась в серию фэнтези Патрика Ротфуса. Ей понравилась идея создать такое место в своем воображении. Миры, в которые она обычно убегала в своем воображении, когда страдания становились слишком велики.

Конечно, у нее не было магии. Она смогла вернуться в это бесчувственное состояние, потому что была немного психопаткой. Родилась ли она с этим или это выросло в ней от ужасной жизни, не важно. Она знала, кто она, кем она была, и смирилась с этим фактом, когда засунула отрезанный член доктора в его собственный рот, и ей это понравилось.

— Ты не должен заботиться обо мне, — сказала она, стараясь произносить слова медленно, следя за тем, чтобы каждое из них было заострено так, чтобы у него пошла кровь. — Тебе не нужно этого делать. Я не твоя работа. Я не твоя школьная подружка. Я не какая-нибудь девица с проблемами, которую ты должен спасать. Я — ничто.

Рот Мэддокса сжался в жесткую линию.

— Ты знаешь, что это чушь собачья, Орион. Ты для меня не пустое место.

Наконец-то, хоть немного стали в его голосе.

Она приподняла бровь.

— Хорошо, тогда кто я для тебя? — потребовала она. Но не дала ему ответить. Она не собиралась позволять ему пытаться сказать ей, кто она такая. — Ты хочешь, чтобы я была жертвой, Мэддокс, — выплюнула она. — Потому что тогда ты, Мэддокс Новак, сможешь стать героем.

Он не дал ей той реакции, которую она хотела. Он не был жесток, не обижал ее в ответ.

— Нет, Орион, я не хочу защищать тебя, — тихо сказал он. — И я чертовски уверен, что не хочу, чтобы ты стала жертвой, — он шагнул вперед. — Я знаю, что ты совсем не такая. Ты — воин, — Орион затаила дыхание, но он встал недалеко от того, что она считала своей невидимой границей. Необходимая границу между ней и другими людьми, чтобы остановить постоянную потребность содрать с себя кожу, которая болела от воспоминаний о том, что происходило, когда другие люди — другие мужчины — приближались к ней. — Ты гребаный воин, Орион. В сердце. В сознании. В душе. Весь мир уже знает об этом. Тебе просто нужно наверстать упущенное.

Поцелуй у двери был единичным. И в нем виновата текила. Она больше не будет этого делать. Так что она слегка отстранилась от него, но нерешительно.

— Я хочу, чтобы ты стала героиней своей собственной истории, — тихо сказал Мэддокс.

Если бы он ударил ее физически, то причинил бы меньше вреда. Зрительный контакт, тон, сами слова — все это было маленькими ножами, прокалывающими ее кожу.

Она не могла этого терпеть. Он смотрел на нее так, словно она была кем-то, кого нужно вылечить. Будто она достойна его. Достойна счастья.

Орион почти сделала это, просто чтобы он не подходил ближе. Она чуть не сказала ему, что убила человека. Забрала отца у детей. Овдовела женщину. И что ей это понравилось. Что это каким-то непонятным образом зарядило ее энергией. В каком-то смысле она была зависима от этого. Она хотела сказать ему, что планирует сделать это снова. Тогда это бы чертовски точно стерло бы это выражение с его лица. И отправило бы ее в полет с того гребаного пьедестала, на который он ее поставил. На который ее поставил весь мир.

Ее рот открылся, слова готовы были сорваться с языка, но она остановила себя. Она могла лгать ему, всем окружающим, но не могла лгать самой себе. Маленькая, и самая ключевая частичка ее самой должна была стоять на этом пьедестале. Ей нужен был этот взгляд. Нужен Мэддокс.

Она остановилась, не дойдя до полного признания.

— Я не героиня, Мэддокс, — сказала она, отступая назад. — Я злодейка. Ты просто еще этого не видишь.

Она потянулась вперед, хватая кофе, пакет, а затем захлопнула дверь у него перед носом, чтобы доказать свою точку зрения.

— О, у тебя поджаренные равиоли, — сказала Эйприл, глядя на пакет с едой на вынос, который держал Мэддокс. Она наклонилась вперед и выхватила его у него из рук. Он был полицейским. Он должен обладать лучшими рефлексами, чем это. Но ничто, кроме сверхспособностей, не заставило бы его победить свою сестру, когда речь шла о поджаренных равиоли.

— Ты хочешь меня задобрить для чего-то, — сделала вывод Эйприл — и не ошиблась, уже жуя равиоли, обмакнутые в соус маринара. Она закатила глаза. — Ладно, неважно, что нужно? Закопать тело? Доем и возьму свою лопату.

Мэддокс усмехнулся, направляясь к холодильнику, чтобы взять пиво. Холодильник был полностью заполнен, все организовано «системой» Эйприл, о которой ему не разрешалось знать. Ему было наплевать. Он был просто счастлив, что его сестра помешана на чистоте, а это означало, что ей нравилось убираться. Но она не любила готовить. Так что в основном там были просто закуски или дерьмо, которое она добавляла в коктейли.

Он знал, что странно жить со своей сестрой, будучи взрослым мужчиной, но если твоя сестра Эйприл, а в твоем прошлом была Ри, это имело смысл. Они с Эйприл каким-то образом стали друзьями во всем этом дерьме. До этого они вцеплялись друг другу в глотки, ссорились и подкалывали друг друга. Она была просто его раздражающей, драматичной младшей сестрой, а он был мудаком-старшим братом. И конечно, у них было много разногласий за эти годы, например, когда ему приходилось вытаскивать ее из бара в Теннесси, когда она ездила за гребаной рок-группой по всей стране. Они много ссорились, но быстро мирились, потому что знали, что нуждаются друг в друге, и они знали, что хоть их родители были любящими, они действительно были только друг у друга в этой жизни. Потому что ни один из них не оправдал мечты своих родителей. Так что они держались вместе. Они исцелялись вместе. И в процессе они сблизились.

— Я полицейский, Эйприл, — сказал он, потягивая пиво. — Я могу избавиться от тела самостоятельно, так что большое спасибо, не надо.

Она фыркнула.

— Да, верно, мистер «Сборник Правил». Тебе не одурачить меня нарядами полицейского. Я знаю, что твоя «мораль» и «этика» слишком непоколебимы, чтобы убить кого-то и попытаться выйти сухим из воды. Ты был бы первым человеком, который умер бы от гребаного беспокойства.

Он сел на диван.

— Не обязательно впутывать мораль и этику. У большинства людей есть эти качества.

Она закатила глаза.

— Большинство людей скучны. Итак, чего ты хочешь от меня?

Он вздохнул и сделал еще один глоток пива.

— Мне нужна помощь с Орион.

Эйприл замерла, не донеся последние равиоли до рта. Маринара капнула ей на колени.

— Она пытается оттолкнуть меня. Я беспокоюсь о ней. Я… — он замолчал. Он не собирался рассказывать Эйприл о поцелуе, обо всех этих сильных, всепоглощающих чувствах, потому что это шло вразрез с моралью и этикой, которыми Эйприл только что его дразнила. Его учили хорошим манерам. Уважению. Он не болтал о поцелуях. А еще он был эгоистом. Он знал, насколько редким был этот поцелуй. И как это больно для нее. Он хотел, чтобы все это принадлежало ему и Орион. Если быть честным с самим собой, он хотел большего, но сегодняшний день показал ему, что она не готова к этому. Если бы он надавил, она бы сдалась. У нее было бы достаточно времени, чтобы возненавидеть его за то, что он был еще одним мужчиной, который отнял у нее всё. Тогда бы он ненавидел себя.

— Да, ты все еще носишь в себе большой старый факел для нее, — закончила за него Эйприл. — Или, может быть, нужно зажечь новый, потому что это совершенно новая Орион.

Иногда его пугало, насколько проницательной может быть его сестра. Не в первый раз он жаловался на то, что ее интеллект был потрачен впустую, пока она принимала заказы в дерьмовой закусочной. Он давно отказался от попыток выразить это словами. Мэддокс не хотел причитать, как делали их родители. Эйприл была молода. И несмотря на то, что показывало ее поведение, наряды и характер, у нее были проблемы с уверенностью в себе.

— Это совершенно новая Орион. Ри, конечно, все еще там. Но она ожесточилась. Она напугана, — сказал он. — Я не могу заставить ее доверять мне. Она меня не впускает.

Эйприл уставилась на него.

— Конечно, не заставишь. Ты мужчина, придурок. Она была в плену, подвергалась насилию и пыткам от мужчин почти половину своей жизни. Ей понадобится целая жизнь, чтобы снова чувствовать себя нормально от прикосновения мужчины. Не будь таким тупым, Мэдди.

Ярость закипала в его животе.

— Я бы никогда, бл*дь, не поднял на нее руку. Или на любую другую женщину. И ты это знаешь.

Эйприл закатила глаза.

— Приручи зверя, Брюс Баннер. Ты мой брат. Я знаю, что ты не какой-нибудь психопат. И Орион тоже это знает. В каком-то логическом отсеке мозга. Но сейчас ею управляет не он. Ей предстоит пережить годы дерьма. Годы страха, боли и ужаса, которые нужно преодолеть. И доверие к тебе не стоит на первом месте в ее списке. Не имеет значения, кем ты был для нее раньше, Мэддокс. Дело даже не в тебе. Только в ней. И в том, кем она была раньше. Кем она сейчас является.

Не в первый раз он пожалел, что монстры, ответственные за это дерьмо, не находятся в этой комнате, чтобы он убил их голыми руками. Эйприл была так уверена, что он непоколебим в своей морали и этике, но если бы у него был шанс, он отказался бы и от того, и от другого, чтобы отомстить. За Орион. За эту печаль в голосе своей сестры. Ведь ее это тоже ранило. Глубоко.

Он подумал о взгляде Орион в то утро, и о мертвенности, которую он там увидел. Там было нечто, в чем он не мог признаться, потому что раньше смотрел в глаза убийце, и знал, что есть схожести.

— Мы теряем ее, Эйприл, — сказал он. — Я теряю ее, — тихо добавил он.

В глазах его сестры закипела ярость.

— Мы уже потеряли ее, Мэддокс, — огрызнулась она. — Я просто поддерживаю ее новую версию. И что? Ты хочешь, чтобы я использовала свою слабую благосклонность к ней для чего? Чтобы ты снова стал любовью всей ее жизни? Ей не четырнадцать, Мэдди. Ее главная цель в жизни — больше не быть любимой Мэддоксом Новаком или любым другим мужчиной, — Эйприл встала. — На самом деле, я понятия не имею, какова сейчас ее цель в жизни. Но я точно знаю, что буду рядом с ней.

Мэддокс всегда соглашался со своей матерью в том, что Эйприл не должна включать ту маленькую часть себя, которая была избалована и делала, что хотела. Бросила колледж на деньги родителей, никаких извинений, никакой реальной ответственности, выбирала неуравновешенных парней.

Но в какой-то момент его сестра превратилась в женщину, и притом хорошую. Очень свирепую. Он чертовски гордился ею. И стыдился самого себя. Потому что все, что она говорила, было чертовски правильно.

Он провел руками по волосам, потому что, черт возьми, ему не хотелось плакать, как маленькой сучке.

— Черт возьми, Эйприл. Я знаю, что веду себя эгоистично. Я знаю. Она не Ри. Но она все еще такая, как раньше, по крайней мере, немного. Я вижу это в ней. Вещи, которые я ненавижу, которые не понимаю… — он встретился взглядом с сестрой. — Это просто чудо, Эйприл. Я видел, что происходит с жертвами в этом мире. Все поступали так, как Жаклин. Нам не суждено пережить такое. И хотя я чертовски рад, что она выжила, она не обязана… после этого никто не должен пытаться оставаться человеком.

Эйприл шагнула вперед, сжимая его плечо.

— Братец, не думаю, что она теперь просто человек. Думаю, что ей пришлось стать монстром, чтобы выжить.

Мэддокс вспомнил ту холодность в ее глазах. И он согласился со своей сестрой.

— Что у вас с Эриком?

Орион удивила и себя, и Эйприл этим вопросом. Она, конечно, много об этом думала. Много раз. Но никогда раньше не спрашивала. Не хотела неизбежно возвращаться к теме о ней и Мэддоксе.

Эйприл чуть не подавилась вином.

Они были у Марии, в итальянском ресторане, куда Мэддокс приглашал ее на ужин. Это было безопасное место для Орион — Мария тепло относилась к ней. Это было единственное место, где она чувствовала себя комфортно после мексиканского ресторана и драки.

Не с Мэддоксом, конечно. Она просто абстрагировалась от него. Игнорировала его звонки. Не открывала дверь, когда увидела его в глазок, хотя это случилось всего один раз. Он выглядел таким подавленным, таким убитым горем, что она почти впустила его. Но она заглушила тоненький голосок, говоривший ей об этом.

Орион нужно гораздо меньше думать о Мэддоксе и гораздо больше о человеке, которого она убила на улице, но было все наоборот. Чем дольше ее преследовали мысли о докторе, тем спокойнее она становилась, отстраняясь от ужаса. Чем дольше она держала Мэддокса на расстоянии, тем сильнее ей хотелось остановиться.

Конечно, она думала о докторе. Трудно было не делать этого, когда его лицо сияло во всех новостях. Она была рада, что убила его в Сент-Луисе, вдали от Грандвью и ужасов Клетки. И жалела, что отрезала ему член. Она проклинала себя за то, что была такой чертовски недисциплинированной и не контролировала свои эмоции.

Страх цеплялся за ее легкие в течение первой недели или около того, мешая ей дышать. Эта история, конечно, была главной в новостях, и она останется там надолго. Она смотрела каждый сегмент. Даже мельком увидела семью этого человека, а также Мэддокса и Эрика на месте происшествия, когда округ Кларк просили о помощи в расследовании, поскольку доктор проживал в центре округа Монросвилл. Ее дыхание полностью покинуло легкие, когда она увидела его там, где была сама. Она попыталась сглотнуть, но не могла справиться с комком в горле.

Она перестала обращать внимание на интервью, оно затерялось в темных уголках ее сознания, и потом она поняла, что очарована тем фактом, что он расследует её убийство.

Он хороший детектив. И она знала, что могла оставить улики, даже если шансы были невелики. Она думала об этом снова и снова тысячу раз, но, несмотря на импульсивный характер убийства, она сделала всё чисто.

Вот почему после первой недели ей стало легче дышать. Потому что он был хорошим детективом. И если бы на месте преступления были какие-то улики, он бы их уже нашел. Он бы пришел к ней, надел на нее наручники и отвел в новую клетку.

Конечно, она оставалась настороже, наполовину ожидая снова увидеть Мэддокса у своей двери, на этот раз с пистолетом наготове и наручниками. Но она больше не увидит никакую камеру изнутри, только не снова. Пусть лучше застрелит ее.

Но он так и не пришел.

Дальше последовало горе и гнев по поводу убийства доктора. Большинство людей пришли к выводу, что в этом замешана банда, хотя такие люди в своих убийствах не притрагивались к членам, и уж точно не засовывали их в рот. Следователи нашли записи всех его посещений стрип-клубов, его ареста за проституцию в 84-м году, и вскоре об этом узнали СМИ. Это был самый простой способ объяснить на первый взгляд бессмысленное убийство. Вините головорезов, маргиналов и тех, кого избегали люди. Может быть, хороший доктор задолжал деньги не тем людям? Предположения были дикими.

Орион сожалела, что предполагаемых «головорезов» обвинили СМИ. Новости сказали, что полиция подозревает «цветного человека». Если честно, это еще больше выводило Орион. Что творит этот мир? Вешает преступления на невинных из-за расовых предубеждений, классицизма и гребаного клуба старпёров. Богатых белых мужчин не садят за решетку.

Ей было трудно есть свою лазанью. Ей хотелось, чтобы новости уже пошли дальше. Перестали проигрывать эти сцены снова и снова, просто чтобы построить свое собственное повествование. Она сделала глоток вина, пытаясь избавиться от мысли о телевизоре перед тем, как выйти из дома, о новостях, которые она не могла выключить.

— Тааак… Эрик? — технически Орион должна была разорвать отношения с Эйприл в ту секунду, когда ее нож вонзился в доктора, но она не была профи в технике. Оказалось, что она нуждалась в своей подруге.

— Что насчет Эрика? — повторила Эйприл, с трудом глотая вино.

Орион отпила своё. Вино помогло ей справиться с тревогой. Конечно, не полностью. Она никогда не избавится от паники, которая поселялась в ее костях всякий раз, когда она появлялась на публике, тем более что она до сих пор узнаваема. К счастью, Шелби становилось все более и более комфортно быть ребенком с плаката для всего этого дерьма.

— С Эриком ничего не происходит, — солгала Эйприл.

Орион приподняла бровь.

Мария подошла к столу.

— Еще вина, belle ragazze[33]?

Орион взглянула на женщину. Она улыбалась, как всегда. Казалось, ее не беспокоило, что Орион никогда не улыбалась в ответ.

— Конечно, еще вина, — сказала она. Они уже прикончили одну бутылку.

Мария одобрительно усмехнулась.

— Va bene[34], — она потянулась, чтобы взять пустые тарелки. — И немного тирамису, хорошо? Вы обе слишком худые.

Конечно, она не стала дожидаться, пока кто-нибудь из них ответит.

— Еще вина? — сказала Эйприл. — Кто отвезет нас домой?

Орион пожала плечами.

— Можешь позвонить Эрику, — она не знала, откуда взялась легкость в ее голосе. Эта легкость появлялась всё чаще с тех пор, как она убила доктора. Будто она разделила себя надвое. Сломленная, уродливая убийца, которая не чувствовала ничего, кроме жажды мести, и женщина, которая пила вино и дразнила свою подругу о мужчине, как будто у нее не было больше забот в этом мире.

Щеки Эйприл покраснели. Орион не видела, чтобы подруга краснела за все то время, что они знакомы, даже тогда, когда она была четырнадцатилетней девочкой.

— Я думаю, что он очень сексуальный, ты же знаешь, — Эйприл допила свое вино.

— А я знаю, что Эйприл Новак не краснеет из-за парней или мужчин. И она всегда добивается того, чего хочет, — возразила Орион. — Итак, что тебя останавливает?

— Ты знаешь, что меня останавливает, Орион, — тихо сказала Эйприл.

— О, да ла-адно. Ты обожаешь злить своего брата, — сказала Орион.

Глаза Эйприл сузились.

— Вот именно. И как думаешь, что подумали бы он и Эрик, если бы я что-нибудь предприняла? Они бы подумали, что это еще одна моя выходка.

Это удивило Орион, ведь она думала, что Эйприл была предсказуемой, делала всё специально, чтобы разозлить Мэддокса. Но теперь она поняла. Эйприл влюблена в этого парня, но не доверяла себе.

— Хорошо, значит, вместо этого ты просто будешь несчастной, тосковать по нему и спать с придурками? — спросила Орион.

Глаза Эйприл вспыхнули.

— А ты профи в том, как сделать себя несчастной, не так ли?

Орион увидела сожаление, как только эти слова слетели с губ Эйприл. Но это ее совсем не задело. Но немного ошарашило. Она хотела, чтобы люди оскорбляли ее, а не боялись сказать что-то лишнее, дабы не сломать ее.

Мария прервала извинения Эйприл.

Никто из них не произнес ни слова, когда она поставила еду на стол.

— Я не это имела в виду, — тихо сказала Эйприл, как только женщина ушла.

— Да, именно это, — ответила Орион с полным ртом тирамису. Ее манеры за столом оставляли желать лучшего. Трейлерный парк всегда будет виден насквозь.

Эйприл открыла рот, чтобы возразить, но затем снова закрыла его. Орион наблюдала, как она думает.

— Хорошо, я сделаю это, — смягчилась она.

Орион почти улыбнулась ей.

— Я вела себя как стерва.

— Да, — согласилась Орион. — Но я тоже.

— Тогда мы просто пара сучек, — сказала Эйприл, поднимая свой бокал.

— Выпьем за это.

Эйприл позвонила Эрику примерно в середине второй бутылки вина. Она не была пьяна. Прошлые пьянки настолько закалили ее, что она могла бы соревноваться с сорокалетними солдатами.

Она не была пьяна, но определенно ослабила запреты. Настолько, чтобы позвонить мужчине, в которого она была тайно влюблена, чтобы тот подвез их домой. Конечно, он ответил, и, конечно же, он появился в ресторане с легкой улыбкой и в потрясающей кожаной куртке.

— Ты пришла к Марии без меня и позвала, чтобы я забрал тебя, а кухня закрыта? Не могла позвонить на тридцать минут раньше? — спросил он с притворным гневом.

Эйприл ухмыльнулась. Нет, она лучезарно улыбнулась мужчине.

— О, так ты же не пускаешь углеводы и жиры в свое тело, в свой храм.

Он улыбнулся, нет, он просиял в ответ.

— Обычно так и есть. Но не в ресторане у Марии.

Эйприл закатила глаза, а затем протянула пакет, который прятала за спиной.

— Я не настолько эгоистична.

Их пальцы соприкоснулись, когда она протянула ему пакет. Если бы кто-то попытался описать Орион этот момент, она бы закатила глаза. Что-то произошло между ними от этого простого прикосновения. Что-то, что даже Орион, в ее холодном и пустом сердце, смогла почувствовать. Словно они двое только что поняли, что они — единственные люди, оставшиеся в мире.

Она чувствовала себя вуайеристкой, как будто подглядывала за чистым и правильным моментом, а сама уродует и пятнает его.

К счастью, как это бывает в такие моменты, все закончилось.

После этого все было нормально. Эрик поговорил с Орион, был вежлив, дружелюбен и приветлив. Они все сели в машину, говорили о простых вещах. Но в этом был какой-то подтекст. Даже кто-то несведущий в вопросах любви и романтики — кто-то чахлый, искалеченный на всю жизнь в этих вопросах — всё понял. Это чувствовалось в гребаном воздухе. Еще чуть-чуть и ее бы вырвало прямо на красивые кожаные сиденья Эрика.

Она была благодарна, когда он сперва подвез её. Надеялась, это было тактическим ходом. Надеялась, он сделает шаг навстречу Эйприл, хотя она была уверена, что все будет наоборот.

Эрик был из тех парней, которые провожают девушек до двери, поэтому он пошел с Орион. Его не убедить. Он также был из тех мужчин, которые приказывают Эйприл запирать двери машины, пока она ждет его возвращения. А она была из тех женщин, которые спорят.

По дороге к двери они почти не разговаривали. Какой-то случайный разговор, но Орион не хотелось светской беседы, и Эрик не возражал.

Она понимала, что идет рядом с человеком, который расследует совершенное ею убийство.

— Не облажайся, — сказала она, когда они подошли к ее двери.

Он удивленно приподнял бровь.

— Эйприл, — уточнила она. — Я плохо разбираюсь в чувствах. У меня их нет, как у других людей. Я больше не такая. Но я вижу Эйприл. Вижу тебя. Я видела, что происходит в недрах гребаного ада. Ты тоже это видел. Так что ухватись за эту добрую, сумасшедшую, маленькую сучку. Не валяй дурака. Не ищи оправданий. Просто держись за то единственное, что может дать тебе подобие счастья. По крайней мере, до тех пор, пока все это не развалится.

Орион была удивлена собственными словами. И тем, что она вмешалась в жизнь Эйприл. Жизнь полицейских. Было ли это из-за вина, или это была другая ее половина, освобожденная от монстра, наконец обретшая голос?

Эрик тоже выглядел достаточно ошеломленным, но, к его чести, не пытался отрицать то, что он чувствовал к Эйприл.

— Не облажаюсь, — сказал он. — Или, по крайней мере, я буду стараться изо всех сил.

Орион кивнула, чувствуя себя неловко. Она встретилась взглядом с его карими глазами.

— Если разобьешь ей сердце, я убью тебя, — этого она тоже не собиралась говорить. Она чертовски уверена, что не планировала относиться к этому так чертовски серьезно, но Эйприл что-то значила для нее, к лучшему или к худшему.

Что-то шевельнулось в глубине глаз Эрика. Заметил пустоту в ее голосе. Убийца здесь.

— Принял к сведению.

Она кивнула, затем открыла дверь, вошла и закрыла ее, не попрощавшись.

Она подождала, пока пройдет достаточно времени, чтобы Эрик спустился к машине, возможно, поспорил с Эйприл за то, что та не заперла дверь, а затем уехал.

Затем она подождала еще немного. Потом выскользнула за дверь.

Сегодня вечером кое-что прояснилось.

Она ничего не знала о любви и никогда по-настоящему не узнает. То же самое и с романтикой. Но она хотела вернуть в свою жизнь что-то первобытное, например, секс. Ей нужно было сделать это на своих собственных условиях, прежде чем она продолжит свой путь.

Орион поехала в бар.

Была ли это хорошая идея или нет, не важно. Она чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы не врезаться на машине в какую-нибудь семью прихожан. И она не особо беспокоилась о том, что ее арестуют за вождение в нетрезвом виде, учитывая, что она убила человека, и ей это сошло с рук.

Бар был недалеко.

Она намеревалась продолжать избегать крепких напитков. Ей нужна была ясная голова для грядущих событий. Но то, что она запланировала на сегодняшний вечер, не требовало ясной головы. Для этого требовалась смесь храбрости и глупости, что, кстати, было побочным эффектом двадцатидолларового коктейля.

Она хорошо выглядела. Как и все последние дни. Орион стала зависимой от одежды и покупок в интернете. Эйприл оказывала дурное влияние. Маленькая вторая спальня в ее квартире теперь служила гардеробной.

Она питала слабость к каблукам и носила их повсюду. Те, что были на ней сегодня вечером, были кроваво-красными, высотой шесть дюймов, от Маноло Бланик.

На ней была шелковая юбка с косым вырезом, доходившая до колен, и свободная прозрачная рубашка, под которой виднелись кружева лифчика. Орион выглядела сексуально. Она этого не чувствовала и никогда не почувствует. Но она играла свою роль.

— Почему такая девушка выпивает в одиночестве так поздно ночью? — спросил чей-то голос.

Орион закатила глаза. Она никогда, ни разу, не была в баре одна с целью подцепить парня. С другой стороны, у нее никогда не было возможности делать такие вещи. Но даже она знала, что это за подкат.

Обладатель голоса и банальной фразы был старше ее, но ненамного. На нем была розовая футболка и брюки, уродливые кроссовки, которые, как она знала, стоили триста долларов. Стрижка, как она подозревала, шла по той же цене. Она не выглядела бы как богачка, когда была моложе, но она быстро поняла, что современные хипстеры носят одежду, похожую на ее дешевое дерьмо из Уолмарта, и почему-то платят за нее в десять раз больше.

Кроме этого, на него не было противно смотреть. Борода ухожена с точностью до дюйма. Красивые глаза. Хорошая структура костей.

Орион ненавидела в нем все, включая то, как близко он стоял к ней. Но она держалась крепко. Если бы она могла убивать взглядом, то сделала бы это.

Она не улыбнулась. В ней не было веселья.

— Привет, я Брэд, — сказал он, когда она не ответила, совсем не смущенный её молчанием. — Ты просто горячая штучка, не против, если я буду тебя так называть?

Она стиснула зубы.

Она допила остатки своего напитка и оттолкнулась от липкой стойки. Встав, она сказала:

— Привет, Брэд. Я, на самом деле, против. Хочешь скажу, как меня зовут? — она ухмыльнулась, приложив ладонь ко рту. — Мое имя «пошел нахрен, я ухожу», — сказала она и направилась к двери.

Орион не совсем понимала, почему она не поехала домой после бара — в конце концов, ей не помешал бы сон. Она не понимала, почему продолжала идти к дому Мэддокса.

Она знала, где он живет, потому что пару раз довозила Эйприл, но никогда не заходила внутрь. Эйприл перестала пытаться приглашать ее.

Эйприл недавно написала ей, что она сейчас ест самые вкусные макароны с сыром на планете, которые приготовил для нее Эрик, вероятно, пытаясь отрезвить ее. Так что Орион была в безопасности на этом фронте.

Они жили в хорошем таунхаусе в хорошей части города. Не удивительно. Их родители, скорее всего, заплатили за это.

Мэддокс открыл дверь вскоре после того, как она постучала. Он все еще не спал, футболка была слегка помята. Волосы растрепаны, глаза налиты кровью.

— Орион, что за…?

— Мне нужно, чтобы ты занялся со мной сексом, — выпалила она. Не самое изящное из предложений, но она надеялась, что это сработает.

Он моргнул, слегка отодвинулся, как будто она толкнула его. Она использовала это как тягу, чтобы войти в дом, ее каблуки стучали по деревянному полу.

Она заметила много фишек Эйприл, смесь темных мужских тонов и теплых женских штрихов. Подушки на диване. Старинные ковры. Огромная гравюра в рамке с надписью «Сокруши патриархат».

Это не было похоже на строгий декор высшего среднего класса, в котором они выросли. Орион понравилось. Но она была здесь не для того, чтобы изучать интерьер. Она пришла с определенной целью.

Да, если она собралась убивать мужчин, она должна смириться с сексом с ними. По крайней мере, с ним.

Мэддокс закрыл дверь и последовал за ней в гостиную.

Его лицо было настороженным, язык тела напряженным. Он оценивающе посмотрел на нее. Оценил ее наряд. Орион была слишком хорошо настроена на восприятие мужского взгляда, чтобы не признать этого. Но это быстро рассеялось, когда он начал искать признаки употребления наркотиков, опьянения, чего-нибудь, что могло бы объяснить это резкое изменение в поведении.

Она не могла вынести этого осмотра, каким бы холодным и расчетливым он ни был. Она скрестила руки на груди.

— Ты хочешь меня или нет?

Его глаза метнулись вверх.

— Может быть, тебе стоит присесть. Мы можем поговорить…

— Я не хочу говорить, — отрезала Орион. — Я хочу трахаться. Я хочу трахнуть тебя. Либо ты это сделаешь, либо нет.

Она понимала, что это не тот разговор, в котором женщина должна пытаться соблазнить мужчину. Надо говорить тихо, делать грациозные, но в то же время кошачьи движения. Этого не было внутри нее. Она не знала, что такое мягкость или изящество.

Мэддокс ответил не сразу. Он скрестил руки на груди. Мускул на его челюсти напрягся.

— Я не собираюсь заниматься с тобой сексом, — сказал он со штормовым лицом. Он был взбешен.

— Почему бы и нет? — парировала она. — Я слишком сломлена, слишком запятнана для тебя? — она произнесла эти слова с силой, чтобы скрыть стыд и отторжение, которые покрывали ее кожу.

Он вздрогнул, как будто она ударила его.

— Нет, Орион. Не потому, что ты сломлена. И ты знаешь, что ты не запятнана. Я хотел бы поцеловать тебя еще раз. Двигаться медленно вместе с тобой. Я хочу тебя; всегда хотел. Я чертовски ясно дал это понять. Но я не собираюсь заниматься с тобой сексом, потому что ты этого требуешь. Потому что ты пьяна. Возможно, я не могу читать твои мысли, но я вижу, что ты делаешь это по какой-то хреновой, темной причине, и я не собираюсь быть частью этого. Я слишком забочусь о тебе.

Его слова были железными. Они были указом.

Это взбесило Орион, непонятно почему. Он имел полное право отказать ей. Но ни разу за последние десять лет она не получила права отказать мужчине, с которым не хотела заниматься сексом. В своем холодном, злобном уме она хотела наконец-то иметь право трахаться с тем, с кем ей хотелось.

Даже если она на самом деле не хотела заниматься сексом с Мэддоксом. По крайней мере, не сильно.

Но это не имело значения. Этот гнев, эта ярость были легче и приятнее, чем стыд.

— Темная причина, — повторила она слова Мэддокса, затем шагнула вперед. Его тело напряглось еще больше, приготовившись к нападению. — Все, что я делаю, все, что я говорю, все, что я чувствую, — это темнота, Мэддокс. Ты же полицейский. Хороший, умный, к тому же. Ты знаешь, через что я прошла, откуда я родом, во мне не будет солнечного света. Я полуночный человек. То самое время ночи, когда нет ничего, кроме темноты. Где люди спят, а монстры бродят. Это все, что я теперь знаю.

Она снова шагнула вперед, заговорив прежде, чем он успел возразить.

— Я вырываюсь из кошмаров, понимая, что реальность еще хуже, — прошептала она. — У меня нет спасения и передышки, даже во снах. Это чувство преследует меня. Горло горит от желания закричать, но язык знает, что только в молчании есть сила. Ноги болят, чтобы бежать, но моим ногам нужны корни. Мозг жаждет нормальной жизни, как ты обещаешь, но мое сердце, моя мертвая душа, их жажда крови и тьмы ненасытна, — она двинулась дальше вперед. — Так что, ты прав. Я хочу тебя по темной причине. Но это не меняет того факта, что я хочу тебя.

Это было наполовину правдой. Половина ее действительно хотела его. Та половина, которая надела человеческую маску и сидела в итальянских ресторанах, пила вино и ела тирамису.

Темная половина ее, монстр под маской, не хотела его. Нет, этот монстр просто жаждал его.

— Нет, — он вырвал это слово из самой своей души. С таким же успехом с него могла капать кровь и костный мозг.

Орион сузила глаза, на мгновение удерживая его ледяной взгляд. Затем она отступила назад.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда найду секс где-нибудь в другом месте.

Она повернулась, чтобы уйти, но его рука метнулась вперед, хватая ее запястье. Это была сильная хватка. Болезненная. Это первый раз, когда Мэддокс прикоснулся к ней так сильно.

И ее темная сторона просто наслаждалась этим.

— Нет, черт возьми, ты этого не сделаешь, — прорычал он ей. Скорее предупреждение, чем приказ.

Она посмотрела на свое запястье, такое маленькое, почти птичье по сравнению с его мясистой рукой.

— Отпусти меня, Мэддокс.

Орион ожидала немедленного освобождения руки. В конце концов, Мэддокс был хорошим, благородным человеком. Он не причинял вреда женщинам. Он услышал бы, как ее голос тих и уязвим, и отпустил бы ее.

Но он этого не сделал.

Он только сжал крепче.

— Нет, ты не сделаешь этого, Орион.

Она встретилась с ним взглядом. Ей следовало испугаться, почувствовать отвращение от его прикосновения. Но она была почти впечатлена.

В нем тоже было что-то от монстра. И это может оказаться полезным.

Она отдернула руку, с силой разжимая его хватку.

А потом повернулась и пошла прочь.

Два месяца спустя

Месяц спустя

— Братан, ты еще не закончил с убийством Коллинза? — спросил Эрик из-за спины Мэддокса.

Поскольку он был хорошо натренирован, ему удалось скрыть свою дрожь. Это было плохое качество детектива — не ощущать, когда кто-то подкрадывается к тебе. Особенно кто-то с пистолетом на бедре.

Да, это был его партнер и, возможно, самый близкий друг, но дело уже в принципе. Кроме того, у Мэддокса, вероятно, была скрытая враждебность, направленная на его лучшего друга и партнера за то, что он встречался с его сестрой. Несмотря на то что Эрик был хорошим человеком, он правильно обращался с женщинами. Обращался со своей сестрой так, как с ней никогда не обращался другой мужчина. Но Эйприл была его младшей сестрой и лучшим другом. Дело уже в принципе.

— Я знаю, что это очень важно, он очень богат и пользуется уважением мэра, который давит на шефа, но у нас ничего нет. Мы не можем найти преступника из ничего.

Эрик был прав. У них ничего не было, несмотря на то, что это было ужасное место преступления, которое имело все признаки убийства на почве страсти — они обычно были самыми небрежными и легко раскрываемыми. Это произошло в довольно людном месте, но им не удалось найти свидетелей. Убийство произошло в дерьмовом, но оживленном районе, в переулке, где не было ни укрытия, ни уединения.

Само по себе убийство не было быстрым. На руках доктора были раны, так что, скорее всего, произошла борьба. И все же они не нашли никакой ДНК. Никто не проходил мимо, никаких камер видеонаблюдения. Интуиция Мэддокса подсказывала ему, что убийство было на почве страсти, но жертву не ограбили. Часы этого человека за двадцать тысяч долларов остались у него на запястье. Это было что-то личное.

Многих людей удивило бы, как много удачи учитывается в расследовании убийств.

Он слишком хорошо знал, насколько сильной может быть удача или ее отсутствие для жертвы.

Мэддокс узнал об этом, когда Ри не появилась в школе на следующий день после того, как он наконец предложил ей встречаться. Он понял это десять лет спустя, когда узнал, как ей не повезло, что в тот вечер она ехала домой на велосипеде одна, и никто не смог ей помочь.

Но с преступлениями на почве страсти была связь. Случайные убийства были далеко не так распространены, как СМИ любили рассказывать широкой публике. Было легче смириться с мыслью о том, что сумасшедший человек с разбитым прошлым убьет тебя только потому, что он разозлился. Это намного проще, чем думать, что твой муж может сорваться и зарезать тебя до смерти, потому что ты трахалась со своим личным тренером.

Жена Боба трахалась со своим личным тренером. Но у них обоих было алиби. Они были на другом конце страны, в отеле в Калифорнии, и камеры видеонаблюдения подтверждали их присутствие.

Мэддокс и Эрик глубоко погрузились в дело доктора. Его все уважали и любили, хотя и немного высокомерно, но ничего такого, из-за чего кто-то захотел зарезать его, как свинью.

У него не было никаких оплошностей, за исключением нескольких своевременно оплаченных штрафов за парковку и одного штрафа за превышение скорости, также оплаченного. Обвинение в вымогательстве в восьмидесятых годах не вносили в его досье.

Его финансовые показатели были впечатляющими, соответствовали машине, дому и часам за двадцать тысяч долларов, которые остались на его запястье после того, как его убили. Было несколько крупных платежей, которые уходили с семейного счета и направлялись в частную корпорацию, но они прекратились несколько месяцев назад, больше ничего не было. Хотя Мэддокс сделал мысленную пометку изучить это подробнее, потому что это была единственная отдаленно любопытная вещь в этом человеке.

Ничего не складывалось. Мэддоксу чего-то не хватало.

— Не может быть так все просто, — сказал Мэддокс своему партнеру, не отрываясь от первоначального отчета.

Эрик хлопнул его по плечу.

— Нет, — согласился он. — Всегда есть что-то, где-то. Но мы люди, и мы скучаем по дерьму. Либо мы в конце концов найдем его, либо нет. Разглядывание этого отчета ничего не даст, только вызовет мигрень, и ты впустую потратишь ночь, — Эрик сделал паузу. — Думаю, у тебя есть дела поважнее.

Мэддокс поднял глаза из-за скрытого смысла, скрывающегося за тоном его партнера.

— Что может быть лучше, чем раскрыть убийство известного врача, у которого есть жена, пусть и неверная, и дочь? — Мэддокс бросил ему вызов с большей враждебностью в голосе, чем требовалось.

Он не спал, потому что был расстроен. Не только с этим делом, но и с делом Орион. Все девушки говорили о том, что мужчины приходили и уходили, были «постоянные клиенты», и это звучало скорее как бизнес, чем что-то другое.

Так оно и было. Двое мужиков были подонками-наркоманами. Они жили в нищете, но подвал под домом был просторным и безупречно чистым. Они выяснили, что первоначальный строитель дома был параноиком на счет холодной войны и ядерных последствий, поэтому он построил целый второй дом под основным, с двумя спальнями.

Однако холодной войны не было, и то, что должно было спасти семью, прокляло многих девочек.

Он подводил семью этого доктора, и он подводил Орион. И, в довершение всего, он влюблялся в поврежденную, сломленную женщину, которая была совсем не похожа на девушку, которую он поцеловал десять лет назад. Та ночь, когда он видел ее два гребаных месяца назад, преследовала его. Он увидел что-то внутри нее, что-то, что напугало его до чертиков. Что-то, что заинтриговало его, потому что это тоже пробудило в нем нечто темное.

Эрик никак не отреагировал на гнев Мэддокса. Он привык к тому, что друг был жалким ублюдком. Эрик игнорировал, что бы ни происходило. И вместо этого творил чудеса для Эйприл, которая наконец-то начала налаживать свою жизнь. Мэддокс задавался вопросом, какое отношение Орион имеет к этому.

— Знаю, что связываться с жертвой морально сомнительно, и ты знаешь, что я глубоко уважаю правила, — сказал Эрик. — Но ситуация с этой девушкой иная. Исключительная. Я не верю в такое девчачье дерьмо, судьбу и романтику, я слишком циничный старый полицейский для этого.

Мэддокс фыркнул на слово «старый». Эрик был его ровесником, но в каком-то смысле он был прав. Этот ублюдок был стар душой.

Эрик не обратил внимания на фырканье.

— Я циник, но я не слепой. Орион — больше, чем жертва. Черт, глядя на нее, ярлык жертвы ей не подходит. У нее никого нет, Мэддокс. Никакой семьи, кроме тебя и Эйприл. Вы двое… это опасно. Хочу сказать тебе, чтобы ты был чертовски осторожен. Не только из-за того, через что она прошла, это само собой разумеется. Но из-за твоей истории. Ты носил ее с собой все эти годы. Вот почему у тебя в постели не было женщины дольше одной ночи, что бы ты себе ни говорил.

Мэддокс уставился на своего партнера, который был ему как брат, которого у него никогда не было. Он был его лучшим другом. Эрик знал об Орион. Мэддокс отправился на День благодарения к себе домой, когда солгал родителям и сказал, что ему нужно работать. Но у них не было глубоких и содержательных бесед «давай говори о своих чувствах».

Эрик происходил из семьи полицейских. Его отец только что вышел на пенсию и пользовался большим уважением в полиции и обществе. Его дед был одним из первых чернокожих полицейских в Сент-Луисе, говорившим по-английски как на втором языке. Баптисты эмигрировали с Гаити два поколения назад, приехав в страну с одной только одеждой на спине и поколениями рабства и зверств, свежими в памяти. Они обещали чтить свой народ на этой новой земле.

Эрик свободно говорил по-французски, потому что его отец был полон решимости, чтобы его сын сохранил свое прошлое, свое наследие. Как и все его сестры, одна из которых была патрульным полицейским.

Его сестры души в нем не чаяли, что делало его чувствительным и добрым по отношению к женщинам. Казалось, он был чертовски нежен. Они никогда раньше не заходили так далеко в своих разговорах. Это было негласное соглашение между ними, не говоря уже о том, насколько тяжелыми были последствия этой работы. Невозможно слишком углубляться в это дерьмо. Это погубит.

Первым порывом Мэддокса было разозлиться. Защититься. Его кулаки сжались, готовясь именно к этому. Эрик наполовину ожидал этого. Но, черт возьми, он устал. Устал притворяться дерьмом. Устал надеяться на удачу, которая в наши дни выпадает только убийцам и педофилам.

Он вздохнул, проводя рукой по волосам, вспоминая, как робко, испуганно Орион проделывала то же самое со своими длинными волосами. Ему пришлось замкнуться в себе, держаться за каждый из своих врожденных инстинктов, чтобы позволить ей сделать это, позволить ей сохранить контроль. Все шло медленно. Потому что, как бы его разум ни говорил ему, что ему нужно медлить, ведь эта девушка прошла через многое, его член и сердце были с ним не согласны. Он мог бы солгать самому себе и сказать, что не испытывал искушения той ночью два месяца назад, но не стал.

— Да, — сказал Мэддокс. — Я стал полицейским из-за нее, — это он уже говорил Эрику раньше, без всяких подробностей. — Потому что я хотел что-то изменить, сделать так, чтобы это дерьмо больше не повторилось. Я правда носил ее с собой. Ту четырнадцатилетнюю девочку по имени Ри… она больше не такая.

— Нет, она не такая, — согласился Эрик. — Не перетруждайся.

Затем ушел.

Он устал. Они оба устали. Это было не единственное убийство, над которым они работали. А этому делу было несколько месяцев. Миссури переживал волну преступности. Обычно они были заняты в «обычный день», но в последнее время пропало много людей. Технически это не входило в отдел расследования убийств, но у Мэддокса была теория об исчезновениях, учитывая, что у жертв было много общего. Все они были мужчинами из реестра сексуальных преступников. Все исчезли без следа. Никаких признаков борьбы в домах.

Глядя на их преступления, Мэддокс не испытывал никакого сочувствия к людям, которых он подозревал в убийстве. Но независимо от того, вызывали ли у него лично отвращение эти люди или нет — больше, чем когда-либо в его жизни с Орион, — это его работа. Он не был полицейским по вопросам морали — он был полицейским, прибывшим сюда для обеспечения соблюдения закона. Он часто не соглашался с законами, но дело было не в этом. Речь шла о стране, свободной от анархии. Речь шла о кодексе, по которому он жил, о клятве, которую он дал. Многие полицейские в этой стране злоупотребляли своей властью, злоупотребляли своим значком, но он не был самим собой, если бы считал, что предательство значка было «правильным» поступком.

Право было субъективным.

И это скользкий путь.

Если у человека нет чести, у него нет ничего.

И было еще кое-что. Он хотел быть человеком, на которого Орион могла положиться. Стойкий, способный и надежный человек. Она знала только монстров. Все, что она знала, — это насилие. Так что, как бы ему ни хотелось вытереть руки о монстров, он не мог. Он был влюблен в Орион.

Как бы обречена ни была эта любовь, он не мог ничто изменить. Иногда ему хотелось, вспоминая ее холодные, пустые глаза, когда он просыпался посреди ночи в холодном поту, зная, что между ними никогда не будет ничего легкого. Это делало его слабым мужчиной в те моменты, когда он мечтал о женщине, которая родила бы ему детей, мечтал о безопасном убежище от жизни, связанной с ношением значка и созерцанием ужасов.

Но как бы сильно он этого ни желал, он знал, что этого не произойдет. Он продолжал мучить себя. Он продолжал ждать ее.

Зазвонил телефон, Эрик снял трубку, поговорив несколько минут. Он вставлял «да» и «угу». Повесив трубку, он взглянул на Мэддокса с волнением в глазах, как ребенок рождественским утром.

— Похоже, полиция Сент-Луиса добыла видеозапись возможного подозреваемого, — радостно сказал Эрик.

Глаза Мэддокса расширились.

— Ты, должно быть, издеваешься надо мной.

— Нет, сэр. Камеры из магазина в нескольких кварталах отсюда. Какой-то ломбард. У них есть видео, на котором кто-то в капюшоне бежит к внедорожнику. Они предполагают, что это «рейнджровер». Судя по одежде, они думают, что это женщина, ростом примерно метр семьдесят.

— Женщина?

— Женщина.

— Есть видео ее лица?

— Говорят, все смазано. Трудно что-либо разглядеть из-за капюшона. Но это уже что-то.

Мэддокс кивнул в ответ.

— Хорошо, нужно достать эти видео.

Эрик изобразил выстрел из пальцев.

— Уже на твоей почте, приятель.

Она проснулась посреди ночи от стука.

Нет, грохота.

Она не крепко спала, так что она быстро открыла дверь. У нее не было ничего в руках, чтобы защитить себя, но если бы кто-то намеревался причинить ей боль, он бы не стучал так, объявляя о себе всем соседям.

У нее было смутное представление о том, кто это. Она ожидала. Мэддокс хороший полицейский. Он был наблюдателен больше, чем другие. Если и мог кто-то уловить связь, то только он. Именно на это она и рассчитывала.

Она знала, что идеального преступления не существует. Орион не была идеальной преступницей. Нужно десять тысяч часов, чтобы стать экспертом в чем-то. У нее не было десяти тысяч часов за плечами. По крайней мере, пока что.

Но она была чертовски хороша.

Потому что она также спланировала провал. Планировала, что ее поймают. Она поставила на то, что Мэддокс догадается об этом. И она сделала ставку на то, что он придет сюда первым, слишком запутавшись в своих чувствах к ней, чтобы арестовать ее. Он был хорошим человеком и хорошим полицейским, но он любил ее. Так что не понятно, как все сложится. Она манипулировала им точно так же, как это делала Эйприл.

Ей следовало бы беспокоиться больше, но она этого не сделала. В ней было что-то сломанное.

Свет в коридоре был резким и ярким, но его гнев и злость делали это похожим на гребаную спичку рядом с адом.

Он протиснулся мимо нее.

Физически.

Она никогда раньше не видела такого от Мэддокса. Она никогда не видела ярости, никогда не видела его так близко к срыву. Его инстинкт защитить ее теперь отсутствовал.

Какой-то больной ее части нравилось уродство всего этого. По крайней мере, это было честно.

Орион на мгновение уставилась в пустой холл, вздохнула и закрыла дверь.

Когда она добралась до гостиной, Мэддокс мерил шагами комнату. Он остановился, когда ее глаза встретились с его.

— Скажи мне, что я ошибаюсь.

Его голос был таким мягким, словно острое лезвие.

Орион приложила огромные усилия, чтобы вздернуть подбородок вверх и поддерживать зрительный контакт. Сохранить достоинство. Она спланировала всё заранее. Она знала, что Мэддокс посмотрит на нее так, будто его догадки верны.

Орион думала, что из всех своих планов убийства будут самыми трудными. Что смерти ударят ей в душу, разобьют оставшиеся осколки. Но, если честно, это не так уж сильно ее беспокоило. Беспокоило лишь то, что ей было наплевать.

Но стоять здесь с Мэддоксом, в гостиной, которую украсила его сестра, пока он смотрел на нее, как на монстра, было труднее всего.

И она была монстром.

— Скажи мне, что я неправ, — повторил Мэддокс. На этот раз его голос был грубее. В этом было что-то еще. Он почти молил.

Орион промолчала. Что-то не так. Она не могла исключить тот факт, что на нем может быть прослушка. Она не собиралась обвинять себя.

— Черт, — прошептал он. Он мерил шагами гостиную. — Черт! — прорычал он.

Орион не думала, что в ней осталось хоть немного страха. Она не думала, что у нее хватит сил отшатнуться. Но она отшатнулась. Она знала, что это невозможно, но была уверена, что стены задрожали.

Затем он двинулся вперед. Он двинулся вперед с убийством и насилием в глазах.

Она не гордилась тем фактом, что отступала, пока не уперлась спиной в стену. Мэддокс подошел достаточно близко, чтобы прижать ее своим телом. И он не остановился. Он не уважал ее пространство, и ее отвращение к телесному контакту. В тот момент он не беспокоился о ней.

— О чем, черт возьми, ты думаешь, Ри?

— Орион, — сказала она почти на автопилоте.

Его глаза вспыхнули.

— Ты права. Орион. Потому что я понятия не имею, на кого, черт возьми, я сейчас смотрю. Ты знаешь, что с тобой бы случилось, если бы кто-то другой, кроме меня, узнал бы тебя на видеозаписях?

Что-то шевельнулось внутри нее. Немного надежды. Не только для себя, но и для них. Для нее и Мэддокса. Она могла ошибаться, но это звучало как…

— Кто-нибудь еще узнал меня?

Его лицо очистилось от ярости и стало пустым. Несколько мгновений он вообще ничего не говорил — ничего, кроме холодного и жестокого взгляда. Его горячее дыхание обжигало ее лицо.

— Нет. Записи дерьмовые. И в лучшем случае косвенные, потому что ничто не приводит тебя на место преступления. Но, боже мой, Орион. О чем, черт возьми, ты думала?

Его глаза прояснились, и он посмотрел на свои руки, обрамляющие ее тело и заключающие ее в клетку, как будто они были чужими. Мэддокс быстро отступил, оставляя пространство между ними.

Орион выдохнула с облегчением, но не хотела ощущать эту потерю. Она была так уверена, что ненавидит любого человека в своем пространстве, она ненавидела Мэддокса, но она в то же время нуждалась в нем. Так она чувствовала себя полноценной.

— Я думала о том, что этот монстр больше не заслуживает жизни, не после того, что он сделал со мной… со всеми нами, — сказала она.

Он вздохнул. Это не было мягким вздохом. Каким-то образом это было жестоко, почти болезненно. В этот вздох вплелись годы страданий. Его глаза встретились с глазами Орион. Они были жесткими, почти ненавистными. И она была рада этому. Ей это нравилось.

— Давай забудем, хотя бы на гребаный момент, о том факте, что самосуд в любой форме является незаконным. Давай забудем, что в Миссури все еще существует смертная казнь в качестве наказания за убийство, хотя мне очень трудно забыть эти вещи, потому что я гребаный полицейский, но я постараюсь.

Он стиснул зубы. Испустил еще один яростный вздох.

Орион поняла, что он пытается держать себя в руках, не поддаваться ярости, не кричать на нее и не извергать отвратительные слова. Она хотела всего этого, но Мэддокс был слишком хорошим человеком, чтобы орать на нее, несмотря на то, что она заслужила.

— Забыв обо всем этом, ты можешь связаться с опасными людьми, если то, что ты мне говоришь, правда. Ты пережила их однажды, Орион.

Она ощетинилась.

— Не однажды, — прошипела она. — Не дважды. А тысячи раз. Тысячи избиений, надругательств, наказаний. Я переживала этих монстров в течение десяти лет, Мэддокс. Я могу с этим справиться.

Его челюсть затвердела. Ему все лучше удавалось скрывать свою реакцию на то, что она швырнула ему в лицо свое прошлое. Это было единственное оружие, которое у нее осталось.

— Да, ты это сделала, — согласился он. — Ты сделала то, что не смогли бы сделать многие другие люди, мужчины или женщины, взрослые или дети. Но это не значит, что ты непобедима. Ты все еще можешь истекать кровью. То, что ты выжила, не значит, что ты не можешь умереть. Что они не смогут бросить тебя в другую клетку и оставить там за твои проделки.

Она слышала страх в его голосе. Ужас. Это мужчина, который хотел защитить ее. Но не мог. Который привязался к ней, несмотря на все ее попытки оттолкнуть. Этот мужчина любил ее, несмотря на все ее усилия. Она пыталась использовать то, чем стала, чтобы вызвать у него отвращение, отпугнуть его заботы и его самого. И это не сработало.

— Я накопила много валюты для своей маленькой половины акра в аду, — сказала Орион. — Так что, я не боюсь смерти, — она посмотрела на него. — И меня никогда больше не посадят в камеру. Ни человек, ни закон, ни кто-либо еще. Так что им лучше убить меня. Тебе лучше убить меня.

Он закатил глаза, уперев руки в бедра.

— Я чертовски рад, что ты не боишься, Орион, — прошипел он с ужасом в глазах. — Но задумывалась ли ты хоть на секунду о том, что твоя смерть или заключение в тюрьму сделают с другими людьми? Что это сделает с моей сестрой? Она наконец-то взяла себя в руки. А Шелби?

Это поразило ее. Потому что она беспокоилась за Эйприл. И она ненавидела себя за это. Она ненавидела себя за то, что недостаточно беспокоилась о ней и не остановилась. И она гордилась тем, как далеко продвинулась Шелби.

— Как думаешь, что со мной будет, Мэддокс? — резко спросила она. — Ты думаешь, я буду ходить на терапию всю оставшуюся жизнь, залечивать свои раны, возвращаться в общество, выходить замуж, рожу детей и буду вести себя так, как будто эти десять лет были просто кошмаром?

Она ждала, когда он заговорит. Предложит реальный, честный ответ. Настоящую честную альтернативу.

Он продолжал молчать.

— Вот именно, — сказала она. — Для меня нет счастливого конца. Ни у Жаклин. Ни у Шелби. Мы никогда не выберемся из Клетки. Так что я делаю все, что в моих силах, чтобы жить с этим. И это уж точно, черт возьми, не значит, что я найду себе мужа и построю белый забор. Если меня посадят в другую клетку, неважно. Я все равно буду сладко спать по ночам. Так что, наденешь на меня наручники?

Он не пошевелился. Он не дышал. Он не надел на нее наручники.

— Тебе нужно сделать выбор, — сказала она. — Можешь запереть меня прямо сейчас. Ты можешь отвезти меня в центр города и выполнить все те клятвы, которые дал, получая значок. Или ты можешь взять пистолет и выстрелить мне в голову. У тебя два варианта. Не проси любить тебя или отказаться от чего-либо ради тебя. Потому что я этого не сделаю. Я забочусь о тебе. Я могла бы любить тебя всем, что у меня осталось. Но я слишком сломлена. Все, что от меня осталось, все кусочки, которые я смогу собрать воедино, — они твои. Но я все равно не остановлюсь. Если ты попросишь меня отказаться от этого ради тебя, я не буду. Потому что так я двигаюсь дальше. Если ты попросишь меня выбрать, тебя я не выберу. Я буду продолжать это делать, потому что это все, что я могу.

— В последнее время поступали сообщения об исчезновениях из других округов Миссури. Даже полицейский из Сент-Луиса, — он подозрительно посмотрел на нее, приподняв бровь. — Просто так получилось, что все они были в реестре сексуальных преступников штата Миссури, — он позволил словам повиснуть в воздухе.

Она слегка улыбнулась ему. Пожала плечами.

— Ты издеваешься надо мной, Орион? Ты знаешь, сколько хаоса принесет этот пропавший полицейский?

— Они знают, что это была я?

— Они ни черта не знают, Орион, но дело не в этом, — он отрицательно покачал головой. — Что ты с ним сделала? С ними?

— Не волнуйся. Копы никогда не найдут тела. Я хорошо заметала следы, — гордо сказала она.

Мэддокс уставился на нее. Она ждала отвращения. Ненависти. Но ничего этого не было. По крайней мере, не прямо. Конечно, он выглядел потрясенным. Он пришел сюда со всей этой злостью, гневом, но лелеял надежду, что ошибся.

Он лелеял надежду, что сможет воскресить Ри и снова поцеловать ее на крыльце.

Но мертвых не воскресить.

— Орион, ты не можешь этого делать. Ты не можешь ставить меня в такое положение, — сказал он наконец. Не было никакого намека на ненависть к тому факту, что она убивала людей. На самом деле, даже никакого отвращения.

— Ты сам поставил себя в такое положение, — ответила Орион, радуясь, что ее голос не дрожал. Что-то внутри нее вздохнуло с облегчением, как только Мэддокс зашел в квартиру. Она больше не одинока в этом.

Несмотря ни на что, даже монстрам бывает одиноко. Даже монстры жаждали любви.

Она тосковала по Мэддоксу. Она страстно желала сделать из него монстра, такого же, как она сама. Потому что она любила его. Она любила сломанных людей.

— Есть только два способа, как это закончится, — продолжила Орион, ее взгляд не дрогнул, электричество пробежало по ее нервным окончаниям. — Либо ты попытаешься арестовать меня сейчас, а я буду сопротивляться и заставлю тебя застрелить меня. Или ты оставишь это между нами и позволишь мне продолжать делать то, что я делаю.

Орион посмотрела на пистолет на его бедре. Мэддокс проследил за ее взглядом, затем резко повернул кобуру за спину.

Так оно и было. Ужас, которого она от него ждала.

— Конечно, я не собираюсь стрелять в тебя, — сказал он, как будто это было за пределами возможного. Как будто он не был полицейским из отдела убийств, разговаривающим с убийцей. — И я не собираюсь бросать тебя обратно в клетку. Но в какой-то момент ты все испортишь, Орион, кто-то другой тебя раскусит, и я, черт возьми, не буду иметь права голоса. И мысль о том, что я тебя снова потеряю, Ри… это чертовски ломает меня. Я не смогу с этим справиться. Я больше не смогу, — слезы заблестели в его глазах, голос слегка дрогнул.

Орион держалась твердо. С усилием. Она была так уверена, что сможет вытерпеть страдания мужчин, и так оно и было. Она слышала, как они звали своих матерей, умоляли сохранить им жизнь, кричали, когда она их убивала. Все это время она не чувствовала ничего, кроме удовлетворения. А теперь она хотела вырвать свои внутренности, лишь бы не видеть, как Мэддокс плачет из-за нее.

— Ну, а я не смогу продолжать жить, не заставив этих больных ублюдков поплатиться, — тихо сказала она. — Ты это понимаешь? Ты понимаешь, что они со мной сделали? Через что я прошла за эти гребаные десять лет? Да, Шелби может пойти на терапию и ей станет лучше, и, конечно, я чертовски горжусь ею, но она провела там всего два года, Мэддокс. А я десять гребаных лет в этом аду. Десять несчастных лет, — она резко вздохнула, ее сердце бешено забилось. — Мне это нужно.

Он на мгновение заколебался, позволяя ее словам утонуть. На его лице было страдание.

— Хорошо, — пробормотал он.

— Что, хорошо? — парировала она. Она надеялась на это, что Мэддокс примет монстра в ней, увидит тьму и все равно полюбит ее. Она надеялась на это, как надеялась, что он спасет ее в те первые недели в Клетке.

— Хорошо, я понял. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы замести твои следы. Но, Орион… — его голос затих. Он склонил голову набок, заглянул ей глубоко в глаза. — Ты можешь, по крайней мере, придерживаться тех, что в округе Кларк? Сделай мою работу немного легче.

Орион быстро заморгала. Неужели это происходит на самом деле? Надежда победила. Мэддокс не спасает ее. По крайней мере, не в образе обычного героя и девицы, попавшей в беду. Такое не писали ни в одной гребаной сказке и не показывали в диснеевских фильмах.

— Разве это не насторожит копов? Например, те, что выше тебя? — уточнила Орион.

Он встретился с ней взглядом, его глаза сверкали от гнева. Да, он был зол на нее.

— Нет, если не будет тел. И не в том случае, если я буду стирать улики.

Она кивнула, приложив руку к подбородку. Потом резко протянула руку.

— Договорились.

Он покачал головой, разочаровано и немного удивлено. Затем он взял ее за руку, притянул к себе и поцеловал долго и крепко.

Человек эпохи Возрождения — тот, кто обладает навыками и знаниями во многих различных областях.

Ри — сокращенно от Орион.

«Шесть флагов» — один из самых крупных в мире операторов парков развлечений. Владеет 21 парком развлечений, аквапарками, семейными развлекательными центрами в Северной Америке.

Скелет (Skeletor; в некоторых переводах Скелетор) — злой колдун, магистр черной магии, искусный и хитрый воин, а также — главный враг Хи-Мена из сериала «Хи-Мен и властелины вселенной» (1983–1985). У Скелета вместо головы голый череп, который он прикрывает капюшоном.

«Хранители» (Hoarders) — американский реалити-телесериал, который дебютировал в 2009 году. Шоу изображает настоящую борьбу и лечение людей, страдающих компульсивным расстройством накопления.

Ко́ронер (англ. coroner от лат. coronarius) — в некоторых странах англосаксонской правовой семьи должностное лицо, специально расследующее смерти, имеющие необычные обстоятельства или произошедшие внезапно, и непосредственно определяющее причину смерти.

«Кардиналы» — «Сент-Луис Кардиналс» (англ. St. Louis Cardinals) профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной лиге бейсбола (МЛБ). Клуб был основан в 1882 году.

Мори Пович — американский телеведущий, наиболее известный как ведущий собственного бульварного ток шоу «У Мори».

Снафф — видеозапись или фото настоящего убийства человека, сделанная с целью последующего распространения для развлекательных целей.

«Фаербол» — (Fireball) оригинальный канадский виски, который часто путают с ликером. Это связано с тем, что в процессе приготовления в него добавляют корицу и другие пряные травы и специи.

Оливковая ветвь — является символом мира или победы, предположительно происходящим из обычаев Древней Греции.

Хоррор-роман — жанр художественной литературы, имеющий целью вызвать у читателя чувство страха.

Эмпат — человек, который сознательно проецирует на себя чувства другого. Он не просто разделяет с кем-то его чувства, он способен познать глубину горя, радости, отчаяния или страха.

«Уолмарт» (англ. Walmart) — магазин с большим ассортиментом товаров и низкими ценами.

GoFundMe — американская некоммерческая платформа, которая позволяет людям собирать деньги на различные события, начиная от жизненных событий, таких как праздники и выпускные вечера, и заканчивая сложными обстоятельствами, такими как несчастные случаи и болезни.

Опиаты — разновидность наркотических средств, получаемых из снотворного мака или синтетическим способом.

Валиум — синтетическое лекарственное средство, оказывающее снотворное, противосудорожное и успокаивающее действия.

Kindle — серия устройств для чтения электронных книг, выпускаемая компанией Amazon.

Sephora — сеть парфюмерно-косметических магазинов.

Чад Майкл Мюррей — американский актер. Играл в сериалах «Холм одного дерева», «Девочки Гилмор», «Бухта Доусона», «Одинокий рейнджер», «Ривердейл», «C.

Двадцать фунтов — примерно 9 кг.

Grand Theft Auto — ГТА, видеоигра про гонки.

Лотарингский пирог — блюдо французской кухни. За основу берётся киш-лоре́н (фр. quiche lorraine) — открытый пирог из песочного (реже слоеного) теста с начинкой, залитой сливочно-яичной смесью и посыпанной тертым сыром.

Книга «Дьявол в Белом городе», автор Эрик Ларсон — исторический детектив о первом американском серийном убийце.

«Сент-Луис Кардиналс» — профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной лиге бейсбола.

Испанская инквизиция — особый следственный и судебный орган, созданный в 1478 году; инквизиция работала в значительной степени для того, чтобы обеспечить каноничность веры новообращённых, которых принуждали принять католичество с помощью жестокости и пыток.

«Уздечка ругани» — жестокое наказание за болтовню, используемое в XVI–XVII веках. Маска имела железный каркас на шарнирах, которая крепко удерживалась на голове замком, и кляп, который помещался в рот и сжимал язык, иногда на нем были шипы. Ее жертвами были почти исключительно женщины.

Гордон Рамзи — британский шеф-повар, ведущий британских телешоу.

«Джули и Джулия: готовим счастье по рецепту» (англ. Julie & Julia, 2009) — американский художественный фильм, биографическая картина режиссёра Норы Эфрон по мемуарам Джули Пауэлл.

Bikers Against Child Abuse — Благотворительная всемирная мотоциклетная организация, созданная из членов байкерского сообщества. Их предполагаемая цель — расширение прав и возможностей детей, подвергшихся насилию.

Степфордские жены — это фильм и книга. В фильме мужья заменили своих жен на кукол-роботов с той же внешностью, но послушных, аккуратных, озабоченных только уютом в доме, заботой о детях и угождением мужу. Жен просто заперли в подвале, но потом они выбрались наружу.

В книге все печальнее — реальных жен просто убивали. И ни одному мужчине не нужна была живая жена.

Исходя из этой истории, выражение стало использоваться как нарицательное для описания зацикленных на роли образцовой перфекционистки-жены, забывающей о себе и своих интересах.

Джеффри Эпштейн — бизнесмен, среди знакомых которого Клинтон и Трамп и который обвиняется в торговле людьми с целью сексуальной эксплуатации.

Belle ragazze (итал.) — красивые девушки.

Va bene (итал.) — ну хорошо.

Содомия — в некоторых юридических системах под содомией понимались или понимаются любые «неестественные» сексуальные контакты или парафилии, промискуитет и кровосмешение.