Уна проснулась от бархатного запаха кофе, который мама принесла в комнату на своей вязаной кофте.

— Новый день, и он весь твой — лёгким движением Поли раздвинула занавески, впустив в комнату мягкий утренний свет. Потом наклонилась над Ункой, поцеловала её в макушку и вышла из комнаты, напевая слова своих же стихов.

Уна слезла с кровати и посмотрела в зеркало. Ей улыбалась девчушка с зелёными глазамиискорками. Внешность Унки была простой, и в простоте этой что-то было. Тихое, доброе, важное. Длинные каштановые волосы волнами огибали плечи, две ямочки ютились на щеках. А густые брови были изогнуты дугой, словно каждую секунду Уна удивлялась всему происходящему.

Из кухни послышалась музыка. Унка начала танцевать так легко и воздушно, как умеют только дети (ещё не знающие, как правильно). Оказалось, что в комнате, залитой утренним светом, Унка танцевала не одна. Она расхохоталась, низко поклонилась, пригласив свою тень на танец, и закружилась с ней по комнате.

— Унка, ты встала? — донёсся снизу голос мамы.

Ункину маму зовут Поли. И она совсем не похожа на других взрослых Грейбурга. Она не ходит на работу к девяти, не смотрит новости и не готовит обычный ужин. Зато поёт песни домашним цветам, называет муку магической пылью и пишет. Пишет она просто волшебно! «Писательница», — гордо отвечает Унка на вопрос «Кем работает твоя мама?» От её рассказов становится тепло, как от вязаного шарфа осенью или большой чашки какао с зефиром. Частенько Уна приходит домой, залезает под клетчатый плед с ногами и слушает строчки, над которыми мама трудилась весь день. Бывает, что засыпает, не сделав уроки, а наутро, открыв тетрадь, видит решенные примеры или сочинение. Почерк, конечно, всё равно красивее Ункиного, хоть мама и старается писать вкривь да вкось. Таким утром Унка обнимает маму ещё крепче, чем обычно.

Последнее время Поли грустит. «Это из-за того, что у людей нет времени читать её книги», — догадывалась Унка. Только вот куда люди подевали своё время, Уна не знала. Спускаясь на кухню, она думала о том, что получится, если сделать лесенки не выпуклыми, а впуклыми. И существует ли такое слово?

— Пап, — Унка поцеловала его в колючую, как ёжик, щёку, — А кто придумывает слова?

— Думаю, люди, которые хотят поделиться с другими тем, что видят и чувствуют, — сказал Лу, смотря на дочку, которую любил больше всего на свете.

Отец Уны Лукьян, или, как его чаще называли, Лу, был высоким мужчиной с широкими плечами и ещё более широкой душой. Унка любила разглядывать его морщинки от искренней улыбки и острый подбородок, который смешно шевелился при каждом слове. Лукьян уже много лет был руководителем маленького театра в центре Грейбурга.

— Ты обещал, что сегодня заберёмся на ту лестницу без первых ступенек. Она за кулисами, помнишь? — спросила Уна, уплетая булку с изюмом.

Лукьян кивнул: обещания Унке превыше всех дел.

Спустя завтрак они сели в старенький «фольксваген» цвета океана. Дорога до работы Лу занимала ровно три песни малоизвестной группы «Зак-За». Семья напевала их каждую субботу вот уже несколько месяцев. Пожалуй, только песни скрашивали этот серый путь по огромному городу Грейбургу. Тесные, грязные улицы, вечно спешащие люди, рекламы, провода и гудение машин. Город готов был взорваться.

«Фольксваген» подъехал к старому зданию с обшарпанным лицом. Казалось, что оно стоит здесь целую вечность и пустует. И только яркая вывеска говорила об обратном.

«Театр Лукьяна Ааль»

Это был маленький театр с самой невероятной атмосферой. Что бы Лукьян ни задумал, всё обретало форму и воплощалось на сцене. В спектаклях люди летали, говорили на неизвестных языках и открывали планеты. Раньше здесь всегда не хватало мест, а сейчас… Сейчас они пустуют. В стареньком здании всё начинает ломаться, словно театр, как и его хозяин, расстроен и не понимает, куда все подевались.

— Не могу прийти. Важные дела, — говорят теперь зрители театра, которые не пропускали ни одной премьеры. Эти важные люди спешат по важным делам, даже в это субботнее утро. А Лу и Унка спешат к сломанной лестнице.

Они прошли небольшой зал с алыми бархатными креслами и скрылись за кулисами, что всегда напоминали Уне плащ какого-то волшебника.

За кулисами было темно. Уна постояла немного, чтобы глаза привыкли. Вот уже различались силуэты замка с башенкой и огромного сундука с пустотой. Ещё совсем недавно сундук был полон приключений. Ширмы становились убежищами от злодеев, а костюмы — друзьями и защитниками. Сейчас Унка стояла среди картонных зданий и пыльных тряпок, что болтались на вешалках. Но что же случилось, она ещё не знала.

Первых трёх ступеней у лестницы не было. Словно кто-то специально аккуратно убрал их, добавляя конструкции загадочный вид. Лу подсадил дочку и полез вслед за ней. Лестница эта вела к самому потолку здания и опиралась на большую железную балку, держащую на себе кулисы. Балка вполне сгодилась для того, чтобы на ней сидеть.

— Вот это да! — прошептала Уна.

Лу и сам был удивлён. За долгие годы он ни разу не видел свой театр с этого ракурса.

С высоты все проблемы казались крошечными. Там на стене огромный пласт отвалившейся краски, но отсюда он был почти незаметен. Трещина в сцене и вовсе пропала из виду. Старые сиденья звали в бархатные объятия, а актеры были прекрасны даже без новых костюмов.

— Красиво, правда? — Унка наклонилась к папе и положила голову ему на плечо.

— Да, неописуемо!

— Неописуемо, — повторила Унка. — А давай придумаем слово, чтобы описать… Для мамы и деды.

— Вот так и рождаются слова, — улыбнулся Лу.

Алое солнце, уходящее за горизонт, окрасило низкие густые облака в нежно-розовый. Они проплывали над головой и приветствовали Тихона. Кто-то махал пушистой лапой, а кто-то крылом.

— Ты слышишь? — подняв голову к небу, сказал старик.

— Слышу что?

— Облака…

Унка с недоумением посмотрела на белую бесформенную вату, а затем на деда. Было тихо…

Тихон тяжело вздохнул. Случилось то, чего он так опасался. Унка не слышала облака, а это означало непоправимое.

Несколько лет назад Тихон начал большой проект по изучению Кассиопеи. Долгое время облака мешали ему, закрывая ночное небо. Прошел год, второй, а проект так и оставался неизученным. Старик всё меньше и меньше общался со звёздами и от безвыходности обратился к облакам.

— Когда же это закончится? Откуда вы вообще берётесь?

И как-то ночью они ответили: «Клаудинг».

Это было одно из самых лучших решений в его жизни. Он собрал маленький чемодан, обнял семью и купил странный билет Грейбург — Клаудинг. Чтобы наконец понять, зачем облака существуют и кому это нужно.

А выяснил Тихон невероятное! Облака выполняют самую важную работу в мире…

— Деда, о чём ты? — внучка подёргала задумавшегося старика за рукав рубахи.

— Знаешь, быть может, я всю жизнь смотрел на звёзды, чтобы сегодня сказать тебе: смотри на облака. Наблюдай за ними, ладно? Они гораздо важнее, чем мы думаем. Я уверен, ты всё вспомнишь. А сейчас пойдём пить чай. Всё начинается с чая.

Ночью Тихону не спалось, он думал, как же вернуть Унке детство. И было важно сделать это как можно раньше, потому что его собственная история подходила к концу.

Через несколько дней наступала осень. Воздух уже был свежим и прохладным, листья неспешно желтели. Птицы напевали незамысловатые мелодии, а Тихон, как и каждое тёплое утро, бродил по траве босиком. Из окна старенького дома выглянула взъерошенная, сонная Уна.

— Доброе утро, деда!

— Доброе, моя дорогая, доброе. Одевайся, хочу тебе кое-что показать.

Унка второпях натянула джинсовый комбинезон, а любимый оранжевый свитер одела навыворот. В прихожей взяла ботинки и выбежала босой на лужайку. Она ощутила ступнями прохладную росу. Травинки щекотали пятки.

— Ты поэтому не живёшь в городе?

— Пожалуй, это одна из тысячи причин, — усмехнулся Тихон.

Они прошли мимо здания с телескопом и теплицы, рядом с которой Уна частенько проводила субботние вечера в компании светлячков. Тропинка звала в глубь леса. Босые ноги медленно ступали по влажной земле. Уне были знакомы эти места. По левую сторону небольшая речушка, где они устраивают пикники, по правую черничные поляны. Но ни то, ни другое не было их целью. Тихон свернул со знакомой тропинки. Золотой свет утреннего солнца обнимал кроны деревьев. Запах мокрой почвы перемешивался с запахом костра, что шлейфом нёс за собой Тихон.

«Наверное, ночью снова сидел у костра, — думала Уна. — Он всегда так делает, когда не спится».

— Это здесь. — Старик остановился на небольшой поляне с двумя соснами, которые росли под крутым углом, опираясь друг на друга (словно две карты в карточном домике).

— Я хочу рассказать тебе важное, — его голос был спокоен, как штиль. — Эти деревья, — начал старик, — поддерживают друг друга. В дождливый день и в сильный ветер они рядом. Я давно наблюдаю за ними. Здесь на моих глазах одно из них зацветало в первый раз, — он указал на дерево с пышной кроной. — А другое зацветало в последний. В самый последний раз.

Второе дерево больше напоминало ссохшуюся корягу.

— Если одно из них упадёт, то неизбежно упадёт и второе, — сказал Тихон. — Я так думал. — Он молчал и чего-то ждал.

Послышался треск. Уна вздрогнула от неожиданности и прижалась к старику.

— Деда, что это?

— Падение, — просто ответил Тихон.

Треск пронзил лес новым залпом. Сердце Унки чуть не выпрыгнуло из груди. Она вцепилась в руку старика и замерла. На старом дереве появились трещины. С каждой секундой они становились всё больше и больше, пока не раздался разрушительный грохот. Уна зажмурилась и ощутила, как всё внутри сжалось в одну маленькую точку.

— Они упали, — подумала она и почувствовала, как деда приобнимает её за плечи.

— Смотри, — прошептал он.

На поляне пыль стояла столбом. Подсвеченная восходящим солнцем, она золотилась в воздухе. Было тихо. Приглядевшись, Уна увидела, что одна из сосен стоит.

— Не упала, — ещё не вернувшимся от страха голосом сказала Уна.

— Не упала, — повторил старик. — Всё это время сосну поддерживали. Она разрасталась корнями на десятки метров вокруг. Росла с опорой и любовью второго дерева. А сейчас…оно погибло.

Внучка внимательно смотрела на деда и словно впервые заметила на его лице трещинки-морщинки. По щекам девочки покатились слезы, катились, даже не спрашивая у неё разрешения. Они пропадали в оранжевом свитере, что надет был навыворот. Тихон встал на колени. Он вытер слёзы шершавой рукой.

— Скажи, стала бы ты смотреть представление в папином театре, которое не имеет конца? Или, скажем, читать книгу без завершения? Этакую бесконечную книгу?

Уна помотала головой. «В чём смысл книги без конца, — думала она. — Если её не прочитать за целую жизнь».

— Я хочу закончиться, как добрая книга, что оставляет на душе свет и тепло, — сказал старик.

Он встал и пошёл к наклонившемуся дереву. Уна шла за ним ощущая, что ноги совсем ватные. Тихон выкопал две небольшие ямки, сорвал с дерева несколько шишек и положил их в углубления. Внучка помогла засыпать их землёй.

— Придет время, и ты станешь опорой, Уна. Вот увидишь.

Она крепко обняла дедушку, так крепко, как только могла.

— Ты должна мне кое-что пообещать. Всегда, слышишь, всегда помни, что ты мечтатель.

— И всё?

— Этого более чем достаточно.

Чем ближе Унка подходила к школе, тем больше у неё дрожали коленки. В голове всплывали воспоминания бесконечно длинных уроков и ощущения, что ты никогда и ничему не научишься. А сменить школу — это вообще сущий кошмар.

— Унка! Ты чего плетёшься еле-еле? У нас ведь облаковедение! — послышался за спиной голос Кита.

Определили Унку с Китом и Ташей в один класс, и это было волшебной новостью. Но волшебство на этом только начиналось.

— Облаковедение?

— Ну сейчас же осень, — сказал Кит, словно это было чем-то само собой разумеющимся. — Осень в Клаудинге — это пора мечтателей. До зимы в школе не изучают ни одного общего предмета. Ни математики тебе, ни истории.

На холме виднелась школа. Она была выкрашена в цвет, название которого Унка не знала. Что-то между синим и светло-зеленым.

— Маленькая такая, — с удивлением сказала Унка. — Знаешь, в Грейбурге школы не меньше десяти этажей.

— Ничего не маленькая! — как-то даже обиделся Кит. — Да, одноэтажная, зато широкая очень. Это всё потому, что в каждом классе на потолке окно огромное. В него смотришь, а там родное небо. — Кит улыбнулся и ещё прибавил шагу. Он быстро прошёл школьный двор, открыл двери для Унки и змейкой преодолел коридоры. Ребята вошли в уже полный класс. Приветствия, улыбки, разговоры. Всё так не похоже на прошлую Ункину школу. На партах лежал список предметов, и девочка не могла поверить своим глазам.

«Если идти домой, — подумал Кит, — то с Ункой совсем не по пути».

— Я кое-что оставил вчера в штабе, — неожиданно для себя сказал он Уне.

— Тогда нам в одну сторону?

— Получается, что так.

Они шли молча какое-то время. И молчание это было лёгким, не как с утра в классе.

— Спасибо тебе за сегодня. Я растерялась и растеряла слова.

— Видимо, их я и нашёл по пути к доске, — улыбнулся Кит.

Они брели по тихим улицам Клаудинга, и Унке казалось, что само время в этом городе течёт иначе. Медленное и спокойное, словно широкая река. Унка рассказывала про папин театр и представления. Она щурилась от осеннего солнышка и шагала по брусчатке. А Кит внимательно слушал и подставлял бока щекочущему ветру.

Вдруг послышался странный звук, напоминающий клаксон автомобиля.

— Ура, дядя Ефим!

Кит со всех ног побежал в сторону площади, под старую липу, известную всем детям Клаудинга. Унка бежала следом, ничуть не отставая.

Дядя Ефим был человеком в годах. А в каких, дети точно не знали. Он всегда носил клетчатые рубашки и усы. А ещё гордо называл себя Хранитель сладкой ваты и по совместительству другом всех детей города. Каждые выходные и очень редко в будни он привозил небольшой вагончик под старую липу в центре города. Там в тени с утра и до самого вечера он продавал сладкую вату, считая, что это лучшая работа на свете — дарить детям счастье.

Кит уже с центра площади начал махать в сторону вагончика, а дядя Ефим в ответ издал тот самый звук. «Бим-бим!» Пожалуй, любимейший звук детворы.

— Здравствуй, Китёнок, — мужчина взъерошил волосы на голове Кита своей огромной ручищей. — У тебя новый друг?

Кит на секунду задумался: «Если от дружбы было так больно, нужен ли ему новый друг? А вдруг родителям Унки не понравится дом, в котором они живут? Тогда они тоже переедут на север?» он ничего не ответил и только представил Унку дяде Ефиму.

Моторчик аппарата зажужжал, как целый рой пчёл. Большая рука засыпала сахар и взяла две деревянные палочки. Дядя Ефим ловко накручивал сахарные волокна и что-то бормотал. Когда вата была готова, Кит уже посчитал монетки и высыпал их в ладонь Хранителю сладкой ваты.

— Доброго дня, мечтатели, — тот протянул им два огромных сахарных облака. Таких огромных, что Уна даже не поверила, что их может съесть один маленький человечек.

— И вам доброго дня. Приятно было познакомиться, — она взяла сладкое облако двумя руками, чтобы не уронить.

Кит тоже хотел что-то сказать, но рот уже был занят большим куском ваты. Поэтому он просто кивнул и направился к берегу небольшой речушки под названием Мика.

Мика пролегает через весь город и впадает в озеро у фабрики. Именно она разделяет город на две части, южную и северную. Весной Мика судоходная. Какие здесь только суда не встретишь: пенопластовые, бумажные, деревянные! Летом Мика купательная, зимой опасная, а осенью тихая-тихая.

Кит и Унка сели у самого берега. Они ели сахарную вату и наблюдали за опавшими листьями, что проплывали мимо.

— Никит, а кто такая эта Варя Ким?

— Варя Ким… Ну, она кто-то вроде изобретателя. В Клаудинге редко кого-то называли странным, но Варю Ким постоянно. Её бабушка одна растила, а когда и её не стало, Варя долго одна жила. Она нас с тобой лет на десять старше будет. Всегда что-то писала, конструировала, из дома выходила поздними вечерами. А несколько месяцев назад вообще выставила дом на продажу и уехала. Куда — никто не знает.

— А что она изобретала?

— Говорят, что мосты невидимые, солнечных медведей и облака в коробках. Но мало ли что говорят.

Унка доедала сладкую вату и думала о том, что в её доме жила целая изобретательница! А Кит смотрел на двух облачных дельфинов, которые играли хвостами в мяч. В тот день он проводил Уну и свернул на лесную тропинку. А когда забрался в штаб, то вспомнил, что на самом деле ничего он здесь не оставил. Тогда он решил что-нибудь оставить, а завтра за этим обязательно вернуться.

Утром, пока Унка была в школе, в дверь постучался человек. Он протянул Лукьяну квитанцию об оплате аренды небольшого здания, стоящего на берегу Мики. Судя по бумагам, аренду оплатил владелец дома, а значит, дедушка Тихон. Вот так Лу заснул безработным, а проснулся владельцем нового маленького театра. Арендатор показал Лукьяну здание, оставил свой номер и сказал, что вынужден ехать. Ведь сегодня весь Клаудинг начинает сбор яблок.

В кухонном шкафу Поли нашла баночки с названиями песен и потрёпанной книжкой рецептов.

Таисия Парфёнова — преподаватель облачной музыки. Она женщина с добротой в морщинах и творчеством в душе. Бывало, опаздывала на несколько школьных занятий, а приходя говорила: «Извините, заслушалась. Сегодня такой мелодичный ветер. Вы слышали?» А бывало, уходила за пением птиц в какую-нибудь даль. Дома она писала музыку, а в школе учила её любить и чувствовать.

— Знаете, облака отлично играют на арфе, — начала она занятие. —

Великий профессор Ривз создал невероятный по своей природе инструмент.

Унка любила среду саму по себе, но сегодняшнюю среду любила ещё больше, чем обычную. Ведь в школе было пение, а после школы настоящее приключение. Но обо всём по порядку.

С утра Кит вышел из дома и сразу заметил, что небо пахнет приключениями. На самом деле довольно странно, что за три дня он совсем ничего не натворил. Не копал двухметровых окопов в мамином огороде, не устроил боулинг зимними колесами папы, что без дела стоят в гараже. Он, конечно, на днях сшил парашют, но до тестирования так и не дошло. Мама забрала его стирать, решив, что это просто грязные простыни. В общем, сегодня с утра Кит решил, что день для приключений очень даже подходящий. Осталось вытерпеть пение. Пение он не любил и считал, что медведь не только наступил ему на ухо, но и решил станцевать.

Кит встретил Унку уже в классе. Ему показалось, что она прямо светится от счастья. Так и было. Уна очень любила петь. Деда Тихон говорил, что это у неё в бабушку Тому. Иногда деда доставал свою гитару и пел с Ункой, сидя на веранде, как когда-то в молодости с бабушкой Томой.

Не успел Кит рассказать Уне про свои планы, как в класс вошла Софья. Софья была молодой стройной девушкой с потрясающим голосом и, кажется, с тысячей разных платьев. Сегодняшнее платье было усыпано спелой вишней.

— Доброе утро! Я бы хотела вспомнить с вами наши любимые песни, а затем начать разучивать новую. — Она села за фортепиано и начала играть знакомую ребятам мелодию. Песню «Мечтатели» знал каждый ребёнок Клаудинга. Класс пел её хором, как будто специально для Унки. Она была единственным слушателем.

— Что случилось?

— Приключения! — на пороге стояла счастливая Унка. Её лицо было в мелких царапинах, в волосах торчали сухие листья, а в дырах на колготках виднелись кровавые ранки.

— Хорошо, что мамы нет, у неё от таких приключений охи да вздохи. Скорее раздевайся, будем раны обрабатывать.

— Разве же это раны? Кит с тарзанки по пути домой свалился, вот там о-го-го.

— Для твоей мамы укус комара о-го-го. Пойдем к камину…

Унка скинула ботинки и рюкзак на пол. Самолётом расправив руки, она пролетела по гостиной и приземлилась на диван. Стянула колготки и только сейчас поняла, как же всё-таки больно. Папа пришёл с кухни с бинтом и листочком алоэ. А Унка заулыбалась через боль.

— Так деда Тихон лечил, — вспомнила она.

Лукьян разломал листок пополам. Один кусочек он положил на коленку и бережно перемотал бинтом, а вторым провёл по каждой царапинке на лице и руках Унки.

— Пап, а тебя деда так же лечил?

Лу задумался:

— Да, в детстве лечил алоэ, а потом словами. Ни у одного человека на свете нет таких лечебных слов, как у нашего деды.

В тот вечер Унке очень хотелось найти слова для папы. Перед сном она достала из ящика чистый блокнот и написала на его обложке: «СЛОВАРЬ ЛЕЧЕБНЫХ СЛОВ».

Здание театра напоминало бутылку. Оно было круглым и таким же старым, как и прежний театр Лукьяна. Главный вход смотрел на речку Мику. Речка эта пела журчанием, а её песни влетали в многочисленные окна театра. Лу и Поли ходили по пустому зданию и мечтали.

— Здесь будет сцена. Вот тут около пятидесяти сидений, больше не влезет. Отсюда мы направим свет.

Поли посмотрела наверх:

— Жаль, нет балкона, Унка его так любила.

— А там, — продолжал Лу вдохновленно, — там будет гримёрка. Нет, две гримёрки.

Поли давно не видела огонька в глазах мужа. Она понимала, что сейчас всё наладилось, но так боялась произнести это вслух, словно спугнёт счастье.

Послышался гудок автомобиля, это приехали рабочие с материалами для театра. Лукьян уже подал объявление о наборе актёров и, кажется, был на седьмом небе от счастья. Там, где облака говорили: «Мы в тебя верим!»

Мама расстроилась из-за школьной блузки и царапин, но обрадовалась словарю.

— Это самая лучшая книга, которую я когда-либо читала, — сказала она утром.

Унка взяла с мамы обещание говорить папе минимум по два слова в день. Лу очень рано уехал в театр, а это означало, что он снова обзавёлся местом, которое очень любит. Уна надела тёплые вещи из-под маминого утюга (осенним утром это особенно приятно) и вышла из дома намного раньше, чем обычно. Утренний ветер играл её каштановыми кудряшками и нёс по небу облака. Облака сегодня были перисто-кучевые, это Уна узнала из школьной программы. Перисто-кучевые облака всегда напоминали чешую рыб. По пути в школу Унке встретились два броненосца. Они о чём-то спорили между собой и не слышали девочку.

— Мы движемся на юг, — говорил тот, что побольше.

— Нет на юго-запад, — говорил тот, что поменьше.

«Вот бы мне пролететь по небу. И совсем неважно, в каком направлении», — мечтала Унка. Мечтала, кажется, впервые за долгое время.

На школьном крыльце уже стояла Таша, она разговаривала с почти незаметной рыбкой на английском языке.

— Ого! — воскликнула Унка. — Они и языки знают?

— Лев Гурьевич говорит, что облака всегда рождаются из одной и той же воды и поэтому всё помнят. Представляешь, сколько всего они узнают за один только день?

Унке нравилась Таша, она была умная. И каждый разговор с ней — это как глава в энциклопедии. К школьному крыльцу подошёл Лев Гурьевич, на этот раз в оранжевом костюме (Унка любила оранжевый, этот цвет казался ей смеющимся). Потихоньку собирались ребята, а Кита всё не было. Уна искала его глазами в толпе.

— Никита, наверное, вместе с дедушкой Барри на работу ушёл. Он так делает, когда у нас экскурсии, — успокоила её Таша.

Жёлтый автобус поедал ребят на завтрак, а Унка над этим хихикала. Она села вместе с Ташей и узнала столько всего, что, казалось, не узнала бы за целый месяц. Оказывается, существует десять видов облаков и арфа вовсе не единственный инструмент, на котором играют облака.

Уже издалека виднелись огромные трубы, которые запускали пушистые облака. Когда ребята выходили из автобуса, небо улыбалось им радугой. Лев Гурьевич строил всех в пары, а за его спиной бежал радостный Кит (ведь сегодняшняя экскурсия заменила целых два урока пения). Он встал в толпу рядом с Ункой.

— Руки болят ужасно, — прошептал Кит.

— Ещё бы! Четыре часа воду качали.

— Уна Ааль, — Облаковед прервал разговор ребят, — На экскурсии ты пойдёшь со мной, я расскажу тебе основы. Ну что, вперёд, мои юные мечтатели?

При входе на фабрику группу встретил работник отдела архитектуры. Именно в этом отделе создавались дома, замки, улицы и целые облачные города. В огромном помещении работали десятки людей самых разных профессий. Часть отливала кирпичи и создавала окна, а часть возводила стены и покрывала крыши домов. Ребятам показывали зарисовки будущих зданий и проекты городов странников.

— Кто-то посмотрит на небо и напишет об этом городе целую книгу, а кто-то построит дом, похожий на этот. — Лев Гурьевич указал на чертёж облачного дома, что стоял прямо на мосту. — И так было многие годы до нас. Облака созданы, чтобы мечтать. А мир, лишённый мечтателей, лишен будущего.

— Я всегда думала, — сказала Унка неуверенно, — что новое и важное создают серьёзные взрослые люди, которые спешат на свою работу.

— Спешат? — усмехнулся Облаковед. — В спешке нет места идеям. Новое и важное создаёте вы!

Лев Гурьевич, как всегда, сделал длинную паузу, давая время словам.

— Документов о фабрике не сохранилось, одни лишь легенды.

— Легенду о Гои я уже знаю, мне её дедушка Барри рассказывал.

— Да, это самая знаменитая из десятка легенд. А Барри, пожалуй, самый знаменитый из ныне живущих скульпторов. Он создаёт облака с огромной любовью. Я даже не понимаю, как она умещается в его крошечной мастерской.

Ребятам показывали облачные улицы, а Лев Гурьевич продолжал.

— Всё начинается задолго до мастерских. Сначала берётся вода из огромного озера Клаудинг. Оно каждую секунду пополняется несколькими реками и сотнями ручьёв. Благодаря главному двигателю из воды выпаривается густая облачная масса, которая и служит материалом для скульпторов, архитекторов и швей.

— Швей? — удивилась Унка.

— Часто города накрывает огромными дождевыми одеялами из туч. Сквозь них не проникает ни один солнечный луч. В такие дни люди чаще разжигают камины и ведут самые важные разговоры. Даже у пасмурного неба добрые намерения.

— А как их в небо запускают? — Унке хотелось знать всё.

— Очень просто. В трубах фабрики есть восходящие тёплые потоки воздуха. Именно они поднимают наших облачных друзей. Когда на фабрике выходные, небо у нас безоблачное.

Послышался звонкий детский смех. Это ребята, словно каратисты, разбивали облачные кирпичи пополам, ударяя по ним ребром ладошки. Неуклюжий Платон уронил кирпич на ногу экскурсоводу, и все засмеялись ещё громче.

— Можно я тоже пойду?

— Конечно! — Лев Гурьевич смотрел счастливой Унке вслед и думал, как было бы здорово вернуть детство и облака всем детям, которые перестали смотреть вверх.

В конце экскурсии Кит решил, что когда-нибудь обязательно создаст свой собственный город-странник. Город, в котором все дома будут с откидной крышей, как у кабриолета.

Жёлтый автобус домчал ребят до ворот школы, а Лев Гурьевич коснулся всех словами.

— Планируйте выходные, но помните, что чрезмерное планирование уничтожает всякое волшебство.

План на выходные у ребят был один: качать воду из озера, пока не кончатся силы. Сил нужно было оставить ровно столько, чтобы дойти до дома. Они встретились субботним утром у штаба и отправились к подкопу-невидимке.

— Слушай, Унка, а что у тебя за камешек на шее?

— Это счастливый. Его мама нашла, когда была маленькая, как я. Он сразу был с дырочкой, видишь?

На верёвочке висел небольшой серый камень, формой напоминающий капельку.

— В маминых книгах почти все герои носят такой камешек.

— У неё есть книги? Настоящие?

— Конечно! Она же писатель. Её книги согревают, как чашка какао или как огромный вязаный шарф. Мама волшебно пишет, — сказала Унка. — В мире есть так много профессий. Писатели, скульпторы, изобретатели. Вот дядя Ефим вату продает, кто-то трамваи водит. Таша столько всего знает, что хоть сейчас может стать учителем. Ты умеешь скульптуры облачные делать, сильный Платон помогает папе с запуском облаков. А что, если совсем ничего не знаешь и не умеешь? — развела руками Унка.

— Так не бывает, — сказал Кит с уверенностью.

— Бывает.

— Ерундее ничего не слышал. Ты знаешь все вкусы чая, умеешь рисовать красивые узоры ногами на земле, когда о чём-то думаешь. Ты знаешь день, когда впервые заговорила с облаками, умеешь дружить и мечтать. А ещё собираешь воспоминания!

— И в какой же профессии всё это может пригодиться?

Кит искал в голове ответ, но не нашёл. Зато нашёл слова Льва Гурьевича:

— Важно просто делать то, что ты любишь, и это обязательно кому-то пригодится.

Унка остановилась и нарисовала ногами узор на земле.

— Ты действительно думаешь, что всякая всячина в сундуке и каракули могут кому-то пригодиться?

Кит пожал плечами:

— Почему бы и да?

Вход в подкоп ждал ребят под сухими листьями. На этот раз Унка подготовилась. Надела старые вещи, захватила пару перчаток из сарая и бутербродов на перекус. На поляне, охраняемой соснами великанами, было пусто, только тайна смотрела на ребят со дна маленького озера. Кит принялся качать воду, а Унка улеглась на опавшие листья и смотрела на проплывающие по небу почтовые ящики.

«Вот было бы здорово создать облачную почту, — думала она. — Отправлять письма с облаками, махать письмам вслед. Дедушке Тихону эта идея пришлась бы по душе». Затем Уна сменила Кита и долго качала воду ручным насосом, представляя, будто она великий спортсмен на тренировке, перед мировым рекордом.

Перекус сделали через два часа, так Унке сказало солнце. Ребята уселись на землю и начали уплетать бутерброды, которые дома были бы не такими вкусными, как в лесу. Вдруг у подкопа что-то зашевелилось. От страха Унка выронила бутерброд и спряталась за Кита.

— Да кто же такие узкие ходы копает? — из подкопа вылез рыжеволосый мальчик из четвёртого "А", Унка видела его на переменах. Он с ног до головы измазался в земле. Солнышко любило его больше, чем Унку, наверное, раз в десять. Лицо его было усыпано веснушками, уши топорщились, а глаза были обычные, карие.

— Гришка? Ты что тут делаешь?

— Я? Это она что тут делает? — Гриша показал на перепуганную до смерти Унку. — Это ведь наш секрет!

— Был, пока ты Северяком не стал!

— А я виноват, что родители переехали? Я разве виноват? — голос у Гришки был дребезжащий. На глазах появились слёзы. Переезд забрал у Гриши всё. Секрет, любимые качели, целый лес и друга. — Да я бы хоть в штабе у тебя жил! Но ты и этого не предложил, а просто перестал общаться!

— Это я-то перестал? Это ты перестал!

— А почему Южики и Северяки в ссоре? — спросила Унка, прервав спор мальчишек.

Кит в недоумении посмотрел на Унку.

— Да они же задиры! Всегда сбивают наших летучих змеев, за ватой прибегают первыми. А летом, когда у Мики купаемся, они самые лучшие поляны занимают.

— Но ведь мы делаем так же, — возмутился Гришка.

— А что нам теперь молчать, по-твоему, и на них смотреть?

— Вот и они так думают. Замкнутый круг какой-то.

Унка хихикнула. А потом сквозь слёзы хихикнул Гришка. Кит держался до последнего, но тоже улыбнулся. Вражда, не имеющая начала, заканчивалась. Кит был безумно рад видеть Гришку и даже обнял его (наверное, второй раз за четыре года дружбы. Первый раз мама заставила на Гришином дне рождения).

Гришка поднял с земли бутерброд, сдул с него невидимых микробов и откусил.

— Я, знаете, — сказал он с набитым ртом, — на трамвае специально приехал. Так соскучился! Дошёл до штаба, а потом вдруг про озеро вспомнил. Искал его полчаса, точно, а потом на земле какой-то знак увидел, а от него следы.

Кит улыбнулся и посмотрел на Унку:

— А я что говорил? Всё обязательно кому-то пригодится.

План Гришке понравился. Втроём качать воду было легче. Стала виднеться уже пятая ступенька. На следующей неделе решили позвать сильного Платона и Ташу.

— Только это никакой не секрет получается, — сказал Кит. — Это целая тайная миссия!

Пролетающие над поляной диковинные животные напомнили, что время ближе к восьми. Если бы не облака, Унка снова застала бы только спящих маму и папу.

Дома Унку встретило тихое счастье. На столе стояло фарфоровое солнце с малиновым чаем, а у камина ждали новые мамины рассказы, в которых жил дедушка Тихон. В рассказе деду, конечно, звали иначе, но Уна узнала его по босым ногам, добрым словам и морщинкам.

Папа долго говорил про новых актёров и предстоящее открытие театра в конце сентября. А Унка просто слушала, она любила этот вечер. Треск полешек в камине, грубый и такой родной папин голос. Мамины руки и тепло, что поселилось у неё внутри. Она любила это время, наполненное мечтами, дружбой и запахом осени. Это было время детства, фантазий и приключений.

«Пусть вот так всегда, — думала Унка, — на всю жизнь».

Перед сном она заметила, что родители дорисовали силуэты на старых обоях. Круги превратились в пончики и планеты, а квадраты — в аккуратные домики. А Ункины родители превратились в мечтателей.

Ей снилось, будто она живёт в огромном треугольном шалаше из маминой книги и зовёт ночевать к себе Гришку, чтобы тот не скучал по лесу. Снилась Варя Ким, которая пила чай из цветочного горшка и обнимала своих солнечных медведей.

После уроков Гришка предложил съездить в северную часть города.

— Знаете, Север не такой уж и плохой, как я думал. Я, когда переехал, сразу нашел несколько интересных мест.

Ребят не пришлось долго уговаривать. Гришка и Кит поехали на новых велосипедах, а Унка на стареньком, с обшарпанной голубой краской. Мальчишки говорили, что скрипит он ужасно и, скорее всего, развалится по пути. А Унка слышала в этом скрипе мелодии, и некоторым облакам эта мелодия тоже нравилась. Один облачный поезд даже начал вилять хвостом своего состава и пританцовывать.

Мост через речку Мику в северную часть города был один. И находился он далеко от Гришкиного дома.

— Я летом буду вплавь до вас добираться, — сказал Гришка, заезжая на мост. — Тут по прямой всего минут десять, а если по мосту, минут сорок выходит, не меньше.

— А одежду как? — рассмеялась Унка.

— А что одежда? На мне высохнет.

Проехать через мост и не покидать с него камни было не принято. Ребята поставили велосипеды у перил, набрали камней и старались кинуть их кто дальше. Выиграл, конечно, Кит. Унка ничуть не расстроилась, а Гришка уже привык.

— А давайте представим, будто мост — это взлётная полоса? — предложила Унка.

По дороге, воображая, что летят, ребята чуть не сбили хмурого мужчину.

— Извините. В небе очень трудно столкнуться, поэтому мы потеряли бдительность, — сказал Гришка виновато.

— В небе? Да вы несётесь по дороге прямо на меня!

— Но когда-то именно так изобрели самолёты. Мечтали летать, понимаете? — Кит указал на небо.

Мужчина посмотрел вверх, и хмурость его пропала. Он словно вспомнил что-то очень важное.

— Пролетайте, лётчики, — сказал теперь уже улыбчивый мужчина.

Ребята пролетели книжный магазинчик, булочную и две улицы со странными названиями.

— «Улица Вишнева», — прочитала Унка на табличке. — А кто придумывает названия? — спросила она.

— Наверное, главные в городе. Улицы ведь в честь кого-то называют. В честь великих писателей, облаковедов, изобретателей.

— А кто такой Вишнев?

— Облачный скульптор старинный. Он давно жил, когда ещё моего дедушки не было, — говорил Кит, запыхавшись от того, что крутит педали в горку.

— Все на посадку! — объявил Гришка. — Добро пожаловать на курорт для старых машин.

Заехав в крутую горку, ребята оказались у массивных закрытых ворот, за которыми были сотни ржавых и помятых машин. Некоторые даже стояли друг на дружке. Жёлтые, зелёные, со стёклами и без.

— Это на металлолом. Из них потом новые машины сделают. А эти устали уже, они тут, как на курорте, отдыхают, — объяснил Гришка.

— Вот это да! — попасть в такое место было выше всяких мечтаний. Ведь второй любовью Кита (после облаков, конечно) была техника. Он мог часами копаться в сломанном тостере или магнитофоне. А его комната больше напоминала склад различной техники, чем спальню десятилетнего мальчишки.

Кит оставил велосипед на полосе посадки и пролез между прутьев забора.

— Вы что, так и будете стоять?

«Так вот куда придёт отдыхать трамвай из маминого рассказа», — сообразила Уна.

В тот день где ребята только не побывали! Бордовый грузовичок домчал их до моря. Туда, где Унка отдыхала с мамой и папой. Она показала им мостик, с которого прыгала в воду, и магазин с самыми вкусными арбузами на свете. Мотоцикл с коляской, вмещающей сто тысяч килограммов конфет, свозил мечтателей на шоколадную фабрику. А старенький «фольксваген» напомнил Унке про машину в Грейбурге. Машину цвета океана.

Объездив полмира, Кит с Ункой проводили Гришку до дома. А на обратном пути придумали новое название улицы.

Суббота была жаркой. За завтраком Лукьян объяснил Унке, что началось бабье лето.

— А что, бабам трёх месяцев лета было мало? — серьёзно поинтересовалась Унка.

Лу так расхохотался, что даже перевернул тарелку с бутербродами.

Уна подняла их, как Гришка, сдула невидимых микробов и откусила от одного.

— Так и скажи, что не знаешь!

— Признаюсь, не знаю, — Лу тоже откусил от бутерброда, но даже на него не подул. Бесстрашный.

— Пап, а у тебя есть краска? — спросила Унка осторожно, словно выжидала удобного момента.

— В сарае находил пару банок. А тебе зачем?

Унка вскочила из-за стола. Дожевывая бутерброд на ходу, она направилась в коридор. — Мы с Китом подарок дедушке Барри рисуем. У него день рождения сегодня! — крикнула Унка уже из коридора, надевая ботинки.

— Кит говорит, ему сегодня целая вечность исполнилась!

Унка копошилась в сарае, ударилась локтем о дверной косяк, споткнулась о странное изобретение Вари Ким (то, что похоже на газонокосилку) и наконец нашла две банки синей краски. Кит уже ждал её у калитки с лестницей больше него в два раза. Каждую субботу все жители города собиралась на большой ярмарке, которая проходила на главной площади. И сегодня это было очень кстати.

— Добро утро. Откуда начнём?

— С начала улицы, — заявил Кит со знанием дела. — Хорошо, что ты предложила свою улицу, тут всего одиннадцать домов. Если бы мою начали исправлять, то до самого вечера не управились бы.

Кит прислонил лестницу к первому дому, достал из кармана кисть и открыл краску. От едкого запаха у ребят даже закружилась голова.

— Давай ты писать будешь. У тебя почерк девичий, красивый.

Унка залезла по ступенькам к табличке «Малая улица», взяла у Кита кисть и аккуратно вывела:

Каждое бабье лето у Кита и дедушки Барри была традиция — уходить в поход с ночёвкой. И не в лесок у фабрики, а в огромный лес, что за Громкой горой. Громкой её прозвали потому, что с её вершины облака было слышно громче в несколько раз. А когда низкая облачность, можно даже коснуться облаков рукой. Кит уговорил дедушку взять Унку.

В дни похода открывался маленький театр Лукьяна. А если Кита и Уны не будет в городе, то вероятность того, что всё пройдет хорошо, увеличивается почти в сто раз.

Унка положила в рюкзак всё, что считала нужным в походе: гуашь, мешочек для воспоминаний, тёплые вещи, старенький термос с вмятиной на боку, баночку с мятой, две шоколадки и дедушкин фонарик. Спальник для неё взял Кит, поэтому места в рюкзаке оставалось очень много. Тогда Унка решила взять с собой две банки яблочного варенья. И ещё сорвала три листочка алоэ (на всякий чрезвычайный случай)

Дорога до Громкой горы шла вдоль озера. Осень танцевала опавшими листьями, и Унка влюблялась в этот танец на всю жизнь. Дедушка Барри рассказывал о растениях и птицах, которые встречались на пути. Он оторвал маленькую иголочку пихты и растёр её в ладони. Потом закрыл глаза и вдохнул этот сладкий запах.

Унка повторила за дедушкой Барри. «Запах как живой», — подумала она, но говорить вслух не стала. Такая в лесу была красивая тишина, что разрушить её словами было даже страшно. Ункина ладошка пахла сладко до самой Громкой горы. Подъём был не из лёгких. Унка уже пожалела о варенье, которое она положила в рюкзак.

— Мне раньше тоже тяжело было, — подбадривал её Кит. — Когда нам целая вечность исполнится, мы будем так же ходить, — он указал на старика, который был уже далеко впереди.

Барри что-то напевал себе под нос. Ему подпевали облака, и с каждым шагом казалось, что они поют всё громче. Когда ребята дошли до вершины, дедушка уже налил три кружки чая.

— А вон и наш Клаудинг, — сказал он с любовью в голосе.

Унка обернулась и увидела город, который умещался у неё на ладошке. Мика отсюда была голубой ниточкой, а озеро отражало солнце и напоминало большое зеркало. Трубы на фабрике выпускали облака, и где-то там сейчас открывался театр Лукьяна Ааль.

Кит сделал глоток чая. «Смородина с мёдом», — догадался он.

— Ты отлично начал играть, — сказала Уна.

С горы ребята не шли, а летели и через час уже стали на стоянку возле речки, которая тоже впадала в огромное озеро у фабрики. Дедушка с Китом заготавливали дрова на вечер, а Унка раскрашивала гуашью шишки. Когда солнце спряталось за горой, в лагере разожгли огонь.

«Наверное, это лучшее занятие, — думала Унка, — сидеть вот так вечером у костра, слушать, как журчит река, измазаться в углях и есть печёную картошку».

В этот вечер дедушка Барри молчал. За него говорила тишина. Тишина вообще гостеприимное пространство для фантазий. Унка с Китом мечтали, сидя под неколючим шерстяным пледом, и дым прятался в Ункиных волосах. Ночью спалось так, как никогда не спится дома. Сверчки пели колыбельную и охраняли палатку до самого утра. А когда ребята вышли из палатки, дедушка уже приготовил на костре рисовую кашу и грелся на осеннем солнышке.

— Доброе утро! А вы везунчики! — он указал на небо. — Глядите какая облачность низкая.

Но не успела Унка поднять голову, как Кит от счастья запрыгал на месте, а потом подхватил сонную Уну под мышки и начал крутить: — Облачность низкая! — кричал он. — Идём обнимать облака!

Позавтракав кашей с яблочным вареньем и собрав наспех вещи, все двинулись на вершину горы. Сегодня подъём давался намного легче.

— Легко идти в горку, когда тебя ждут на вершине, — поделилась мыслями Унка.

Издалека было видно, что облака ненадолго задерживались на вершине горы и отправлялись дальше в своё странствие.

— А какие они, облака? — спрашивала Уна.

— Есть вещи, которые невозможно описать. Их просто нужно обнять, хотя бы разок! — Кит перескакивал с камня на камень, обгоняя дедушку.

На вершине сидело большое облако, похожее на белого кролика. Кит подбежал к нему сбоку и уткнулся щекой в лохматый бок. Унка никогда в жизни не видел облака так близко. Она подошла к кролику и осторожно коснулась его ладошкой. Какой же он был тёплый! Тысячи тёплых капелек касались Ункиной руки. Она крепко обняла кролика двумя руками, закрыла глаза и стояла так не дыша, словно боясь его спугнуть. Унке казалось, что её сердце за один только месяц стало больше в десять раз. Иначе как оно могло вместить столько любви? Лёгкий ветерок подхватил облако и понёс в сторону Клаудинга. Ребята махали ему рукой, а облако махало ушами.

— Лев Гурьевич прав, — сказал Кит. — Облака — это самое лучшее, что может случиться в жизни!

В классе было тихо, каждый погрузился в свой рисунок. Унке хотелось умесить на одном листе огромную белую птицу, кролика, Громкую гору и костер.

— Не бойтесь ошибаться, — говорила учительница рисования. — Любая ошибка может стать произведением искусства.

«Какое там искусство, — думал Платон, — скорее бы перекусить и пойти после школы на чердак Вари Ким».

Уна пыталась нарисовать кролика тёплым и мягким, но поняла, что слова Кита — это правда. Описать облака просто невозможно.

Потом она посмотрела в окно на потолке. По небу плыл кот с гитарой.

«Вот было бы здорово просто обвести облако», — думала Уна. В этот момент она вдруг вспомнила старую оконную раму с рисунками, что стоит посередине чердака. «Невероятно! Варя Ким уже всё изобрела! На этой раме Варя обводила облака, которые были видны в окно, и дорисовывала их». — Как же Унка мечтала с ней познакомиться.

Кит рисовал город-странник, а Таша чертёж (но что это за чертёж, не понял ни один четвероклассник).

После школы, по пути до Ункиного дома, ребята рассказывали про поход.

— И что, опять не встретили лису? — спросил Гришка?

— Нет, — помотал головой Кит. — Дед говорит, они только в глубине леса водятся.

Если бы Унка узнала о лисах раньше, она бы в этот поход ни за что не пошла. Не принесла бы домой запах костра в волосах и такие важные воспоминания.

— Мама, похоже, с папой в театр уехала, — сказала Унка, заходя домой. — Можете не мыть руки.

Ребята зашли на кухню и съели полтора пирога с вишней (кажется, что целый пирог съел один только Платон). Унка показала, как плинтусы возвращают закатившиеся куда-либо вещи, и пошла знакомить всех с солнечными медведями. Кита они не заинтересовали, зато он был в восторге от старой техники.

Медведи мирно спали и грели своими солнечными боками стенку. По полу были разбросаны разноцветные пуговицы и различные камешки. Платон споткнулся об один из них и схватился за книжный стеллаж, из которого посыпались блокноты. Таша начала их читать, а Гришка нервничать.

— Не нравится мне всё это. Варя Ким — она странная! Я её с детства боюсь. И это озеро со ступенями, а вдруг кто-то узнает?

— Вечно ты осторожничаешь! — возмутился Кит.

— Между прочим, эта моя осторожность не раз нас спасала!

— Да это же про мосты! — воскликнула Таша, указывая ребятам на запись в блокноте. — Эти слухи про мосты никакие не слухи. — Таша листала помятые страницы. — Тут настоящие координаты! У каждой точки в нашем городе есть координата. Понимаете? Мы это на географии через год изучать будем. Первая цифра — это долгота, а вторая ширина. Только вот карты нет.

Кит взял блокнот, перевернул его вверх ромашками и начал трясти. Листок, свёрнутый в несколько раз, вылетел из блокнота и упал к Ункиным ногам.

— Разворачивай скорее!

Уна села на пол и развернула карту Клаудинга. Мика, площадь, фабрика. Ребята всё узнали.

— Смотрите, — Таша указала на координатную сетку. — Вот тут широта 56.8619, а вот тут долгота 60.6122. Получается…

— Это же недалеко от моего дома! — крикнул Кит.

Гришке показалось, что даже медведи проснулись.

— Идём искать! Чего ждать-то?

— Пойти искать невидимый мост? Отчего же не пойти, — бубнил Гришка. — Ой, не нравится мне всё это.

Ребята шли по улице и старались не привлекать внимания. Но с высоким Платоном сделать это было трудно. Когда подошли к берегу Мики, Таша достала карту.

— Чуть левее, — направляла она. — Вот где-то здесь должен быть.

Кит взял на берегу длинную палку и пошёл с ней вдоль берега. Ребята не шевелились и наблюдали. Щёлк! Палка обо что-то ударилась. Почти над самой водой возвышался узенький мост, в ширину как две детские ножки. Он был сделан из прозрачного материала (ребята надеялись, что очень прочного). Разглядеть мост было почти невозможно.

— Существуют, — прошептала Унка.

— А давайте Платона первым пустим, — предложил Гришка.

Платон недоверчиво на него посмотрел:

— Почему сразу меня?

— Если ты пройдёшь, тогда под нами точно не сломается. Да я же шучу, чего ты?

— Я пойду, — отозвался Кит. Он постучал палкой по мостику, как будто проверял лёд. И сделал первый неуверенный шаг. Унка зажмурилась от страха, а Гришка прикусил губу.

— Вечно я за двоих боюсь. А он то с тарзанки падает, то в пещеру лезет. Сейчас вообще по невидимым мостам ходит, — ругался Гришка.

Когда Кит оказался на середине пути, голова у него закружилась.

— Не смотри вниз! — кричала Таша. — Прямо смотри!

Кит уцепился взглядом за дерево, что стояло на противоположном берегу. Он начал так быстро шагать, что не заметил, как оказался на земле.

— Ура! — кричали ему ребята. — Получилось!

— Знаете, если верить координатам, — сказала Таша, — ещё один мост находится напротив театра Лукаьяна Ааль.

В тот день Унка поняла: раз Варя Ким изобрела мосты-невидимки, то возможно вообще всё на свете!

Сначала это был самый обычный счастливый день. Утром старик Барри, как всегда, первым открыл двери фабрики. Каждое утро он здоровался со зданием и верил, что оно живое (наверное, когда очень любишь место, оно и правда оживает). Барри знал, что фабрика его слышит. И не только слышит, но и всегда отвечает мелодичным скрежетом деталей в главном двигателе.

— Как спалось? — спросил старик, предвкушая новый день, полный облаков и фантазий.

Но в ответ его пронзила тишина. И тишина эта была настолько холодной, что пробрала Барри до костей. Мысли в голове толкались и кричали, одна была хуже другой. Старик медленно шёл к облачному двигателю, переставляя свинцовые от страха ноги. Комок стоял в горле от мысли, что двигатель мог остановиться. Двери, которые вели к двигателю, со скрипом отворились. И в тишине этот скрип был настолько громким, что старик зажмурился.

— Нет. Этого не может быть…

Когда веришь в чудеса и в мечты каждого ребёнка, тебе так трудно поверить, что все они под угрозой! Сердце фабрики остановилось. Не билось, не стучало, не скрежетало, создавая облачную массу, от которой зависело всё на свете. Потерять облака значило потерять всё детство, мечты и будущее. Ведь всё, что существует на свете, когда-то было просто детской мечтой. Никто и никогда в истории существования фабрики не был свидетелем поломки. Старик стоял один на один с вопросом, на который у него не было ответа. Что теперь делать?

К концу недели все в Клаудинге узнали о поломке. Каждый день, с утра и до вечера, взрослые изучали детали в двигателе, искали причины и не находили. Окно в классе над головой ребят было пустым. Лев Гурьевич (в непривычно тёмном костюме) показывал акварельные рисунки облаков и был потерянным.

— Разрешите вопрос, — не удержался Кит.

Лев Гурьевич еле заметно кивнул.

— А что, если фабрику не починят?

Облаковед молча измерил шагами класс, потом остановился и посмотрел на Юфыча, словно он сможет дать ответ. Птица взлетела к потолку и, сделав несколько кругов, приземлилась на спинку стула Уны Ааль. Кому, как не Унке, было знать о жизни без облаков?

— Будет как в Грейбурге? — тихо спросила она.

— Боюсь, что да… Когда облака совсем исчезнут из нашей жизни, мы начнём заполнять эту пустоту всевозможными будто бы важными делами. Мы не будем создавать новое, а старое перестанет быть эффективным. А самое главное, мы можем забыть, что мы мечтатели, и будем отчаянно пытаться кем-то стать.

Унке это чувство было знакомо до мурашек, до тяжести в груди, до ужаса. Прошумел школьный звонок. Лев Гурьевич вышел из класса, смотря под ноги. Сегодня он не сказал ни одной важной фразы, хотя они были нужны как никогда.

Кит встал на стул, чтобы его все услышали.

— Однажды Облаковед сказал, что глупых идей не бывает. Давайте к следующему уроку придумаем, как починить нашу фабрику! Записывайте всё, что придёт в голову!

Весь класс захлопал, закричал и затопал от радости. Может, и правда среди сотни идей найдется та самая!

После школы на секретную поляну никто не пришёл. Осень уже подарила много сухих листьев. Унка нагребла их целую кучу и уселась, как в кресло. Она смотрела на Кита, который нервно ходил вокруг маленького озера.

— Зря мы для Платона подкоп увеличивали.

— Ничего не зря, он сейчас придёт. Сейчас все придут, — не переставала верить Унка. Давай попьём чаю? — она достала из рюкзака маленький термос. Запахло мятой. Унка сорвала с куста несколько ягод шиповника и кинула в кипяток. — Деда Тихон говорил, что все важное начинается с чая.

— Да уж прямо важное. Три недели откачиваем эту воду, как сумасшедшие, а результатов нет. Там, может быть, вообще просто дно.

— Ну и кому, по-твоему, понадобилось делать столько ступеней, чтобы просто спуститься в канаву?

— Да хотя бы этой странной Варе Ким с её дурацкими изобретениями. Медведи, плинтусы, мосты. Тьфу…

Унка нахмурила брови.

— Никакие они не дурацкие! Тоже мне мечтатель, да что с вами со всеми?

— Я не мечтатель? Тогда пусть Варя Ким тебе и помогает. И подкоп можешь не закрывать. Нет больше никакой тайны, и команды у нас нет.

Кит бросил насос в колючие кусты и оставил Унку одну на поляне. Он шёл по лесу и сам себя не узнавал. Где он оставил себя прежнего? Хотелось спросить у проплывающих облаков, найти ответ в причудливых силуэтах, но небо было пустым. Было пусто и внутри.

Сосны великаны смотрели на маленькую Унку, которая еле сдерживала слёзы. Она сняла кофту, намотала её на руку и потянулась за насосом, который застрял в колючем кустарнике. Одна из веток схватила её за голое плечо.

— Пусти! — закричала Унка.

А ветка только уцепилась ещё сильнее и оставила на плече две глубокие царапины.

— И почему только все беды приходят разом? — думала девочка.

До дома слишком далеко, а ближайшим местом, где всегда помогут, была маленькая мастерская дедушки Барри.

Окно в мастерскую, как всегда, было приоткрыто. Но сколько бы раз Унка здесь ни была, Кит всегда забирался первым и подавал ей руку.

— Дедушка Барри. Дедушка Брадислав, вы тут?

— Где же мне ещё быть, — из окна выглянул старик, а из его седой бороды выглянула улыбка.

— А где Никитка?

Унка пожала плечами и поморщилась от боли. Царапины ныли, как стая диких волков. Барри протянул руку, напоминающую сухую ветвь, и затащил девочку в мастерскую.

— А у вас есть алоэ? — у Унки не было сомнения, что именно алоэ помогает от самых больнючих болячек.

— Чего нет, того нет, — развёл старик сухими ветвями. А что стряслось?

Уна убрала ладонь от ранки.

— Ух! Садись скорее! — Барри быстро достал с полки коробку и налил что-то прозрачное на вату.

— Щипучее! Потерпишь?

Унка кивнула. Старик обработал царапины и забинтовал Ункину руку. Делал он это профессионально. Оно и ясно, ведь его внук целый Кит, который вечно ввязывается в приключения. Или ввязывался?

— Я, знаете, на всё готова, — начала вдруг Унка. — Лишь бы города не стали такими же как Грейбург.

Унка была, пожалуй, единственным ребенком в Клаудинге, который знал, во что может превратиться мир без мечтателей.

— Только вот как помочь тем, кто чинит фабрику?

— Взрослым не надо помогать Уна. Нужно, чтобы взрослые помогли детям. Лишь дети могут найти решение. Так было всегда, — вздохнул старик.

— Только без облаков эти дети… Они перестали верить даже в озеро со ступенями, — проболталась Унка. Но, пожалуй, дедушка Барри был тем человеком, которому не страшно проболтаться ни о своих страхах, ни о тайнах.

— Озеро? Недалеко от фабрики?

— А вы там были?

— Я с друзьями бывал там чаще, чем дома, — старик хихикнул в усы. — Именно поэтому впадину затопили и насадили вокруг шиповник. Эти ступени ведут к двери от тоннеля, а тоннель — в подвал фабрики. Сколько бы замков ни вешали на эту дверь, все были нами взломаны. И шалости у нас были самые что ни на есть творческие. Примерно как у вас с Никитой.

Сердце у Унки колотилось. Невероятно, там целая дверь!

— Мы до двенадцатой ступеньки дошли.

— То есть как дошли?

— Насосом. Мы воду уже несколько недель откачиваем.

— Вот фантазёры, вот мечтатели! — воскликнул Барри. Он даже вскочил с места и стал ходить по мастерской.

— Получается, вы сможете зайти на фабрику после её закрытия! Осталось лишь пробовать!

— Пробовать что? — не поняла Унка.

— Пробовать свои идеи. Идеи починки фабрики!

— Но их нет, дедушка Барри. И я даже не знаю, с чего начать и куда идти. — на глазах у Унки появились слёзы.

— Не так важно, куда ты идёшь, важно понять, откуда. — Он указал на сердце Унки и улыбнулся. — Налить тебе чаю?

Унка до самой ночи пробыла на чердаке. Чудные музыкальные инструменты, разноцветные шишки, мосты-невидимки. Всё это никак не вязалось у Унки с починкой фабрики. Она пролистала десятки дневников Вари Ким и наконец-то нашла нужную запись.

— Облака в коробках! — неужели и это не слухи?

Унка забралась с ногами в старенькое пыльное кресло и начала читать.

Унке не спалось всю ночь. Она даже завела дневник и написала в нём свой план. Но всё пошло не по плану, а даже лучше.

Как только солнце выглянуло на пустое безоблачное небо, Унка оставила на кухне записку «ушла по важностям» и выбежала из дома с рюкзаком воспоминаний. Оставалось найти ещё одно.

Город спал, а вот в осеннем лесу вовсю кипела работа. Белки запасались на зиму, птицы латали гнезда, вереница муравьёв шла через тропинку. Унка перешагнула маленьких трудяг, пожелала им хорошего дня и свернула к старинной необъятной сосне, где лежал их с Китом секретик. Земля забилась под ногти, и Унка уже нащупала стёклышко, под которым виднелись маленькие часы. Они всё ещё шли и показывали точное время, но Унке эти стрелки были уже не нужны. Она бережно сложила часы к другим воспоминаниям и направилась к Киту.

«За один только месяц этот город стал роднее, чем Грейбург, за целых десять лет», — думала Унка по пути.

Она знала названия почти всех важных мест и улиц. Вот улица дедушки Барри, вот Ясная, а вот и Речная, на которой жил Никита. Унка перелезла через забор и увидела табличку.

На двери в тоннель замка не оказалось. Да и зачем он, если дверь должна быть на дне озера? В тоннеле было сыро, холодно и страшно. Ребят пробирала мелкая дрожь.

— Бу! — крикнул Кит.

— Бу-Бу-Бу! — ответило эхо.

— Да там никого нет, чего вы боитесь? — Кит зашагал вперёд, освещая путь фонариком, который Унка прихватила с собой. Она верила, что в тоннель они всё-таки попадут.

— Чиж, Громыч и Барри, — прочитал Гришка на стене. — Никит, смотри.

— Вот те раз! А мне на собственном доме писать не разрешал.

Ребята взяли по маленькому осколку кирпича и написали каждый своё имя. Девочки взялись за руки, чтобы не было так страшно, и продолжили свой путь.

— Ой, а тут развилка?

— Ну и куда нам? — нервничал Гришка. — Ой, не нравится мне всё это.

— Направо, — уверенно сказала Таша. — Фабрика правее леса, я по карте помню.

Тоннель казался бесконечно долгим. Когда дошли до двери в подвал, у всех уже стучали зубы. Кит толкнул тяжёлую железную дверь, и они вошли.

— Не зря меня дед наказывал. Я, когда двери и окна считал, всю фабрику наизусть выучил.

Аккуратно пройдя заставленный коробками подвал и коридоры первого этажа (больше похожие на лабиринт) ребята наконец-то оказались в самом сердце фабрики. Двигатель напоминал огромных размеров железный ящик с сотнями труб. Было страшно тихо. На полу валялась длинная верёвка, и Гришка уговорил Кита повязать её вокруг пояса, прежде чем залезть в механизм.

— Мы тебя, если что, вытащим, — сказал он настойчиво.

— Вечно ты осторожничаешь, — улыбнулся Кит.

Таша вырвала листок с чертежами машины из дневника Вари Ким и положила Киту в ладошку, а Унка сняла с шеи камешек с дырочкой.

— Возьми, он счастливый.

Надев камешек на шею и зажав фонарик в зубах, Кит пролез в небольшое отверстие двигателя.

— И как они чинили его снаружи? Ума не приложу.

Гришка кусал губы, девочки ходили кругами, Платон держал крестики, а Кит гремел деталями где-то в глубине механизма. Он долго осматривал каждый сантиметр, но так и не нашёл поломки. Фонарик тускнел. Как назло, садились батарейки. Было так обидно проделать этот большой путь и сдаться.

— Думай, — говорил он себе. — Думай!

Пружины, гайки, трубы — всё было целым. Кит обещал себе не сдаваться. Он пообещал попробовать завтра, пробовать каждый день! Он сделал несколько шагов к выходу и услышал, как у ног что-то катится. Это была небольшая шестерёнка. Кит поднял её и покрутил в ладонях. Тусклый фонарик изо всех сил старался светить, а Кит старался верить, что успеет найти шестерёнке место. Он закрыл глаза и постарался вспомнить сегодняшнее утро. Ункина улыбка, просторный двор, вот он снимает крышку облачной машины, вытаскивает и смазывает шестерёнки…

— Вспомнил! Это в самом дальнем углу! — Кит двигался быстро и ударялся о всё подряд.

— Всё нормально? — крикнул Гришка.

— Всё под контролем, не волнуйся. — Кит не стал говорить Гришке, что фонарик отключился.

В кромешной тьме он нащупал шестерёнки. Руки дрожали. Наверное, Киту ещё никогда в жизни не было так страшно. Он пытался найти шестерёнке место и так боялся не найти. Он водил то вправо, то влево, пока не услышал… Щёлк! Деталь встала на место. На испуганного Кита обрушился скрежет. Кажется, механизм просыпался. Кит взялся за верёвку, что висела у него на поясе, и осторожно двигался по ней через темноту. С каждым шагом детали стучали всё громче и громче, Кит наконец-то увидел свет. Весь испачканный в мазуте и перепуганный, он вылез в небольшое отверстие двигателя и увидел своих друзей.

— У тебя получилось! — кричали они.

— У нас. У нас получилось. — Кит указал на верёвку и кивнул Гришке в знак благодарности. Затем снял с шеи камешек и протянул Унке. — Спасибо.

Ребята все вместе обняли Кита. И у храброго героя впервые за долгое время покатились слёзы.

«Неужели одна маленькая шестерёнка может остановить весь двигатель? — думал он. — И неужели у нас, таких маленьких, получилось всё это исправить?

В небольшой мастерской дедушки Барри стояли пять больших художников. Унка вытёсывала из облачной массы белую птицу, что еле умещалась на постаменте. Гришка создавал мотоцикл с шоколадными конфетами в коляске, а Таша и Платон помогали Киту с Колопаем.

На вечерних улицах Клаудинга ещё никогда не было так много людей сразу. Они смеялись над Колопаем, поедающим конфеты, и восхищались белой птицей.

— Взлетай, стремись к своим мечтам. Мечтай и верь, всё сможешь сам. — пела птица на всё небо.

— Свети, почувствуй свой рассвет. Давай, другого шанса нет. — подпевали ей дети.

Унка попросила маму написать тихую историю одной её осени, которая коснулась целого мира.

Там, в самом начале истории, Унка ещё не знает, что важно просто делать то, что ты любишь, и это обязательно кому-то пригодится. Она не знает, что люди заканчиваются, как добрые книги, а дружба может быть сильнее всего на свете. И даже не подозревает, что от неё зависит будущее всех мечтателей.

А в самой последней главе осени Унка исполнила свою мечту и мечту деды Тихона. Она создала облачную почту. Знаешь, эта книга пролетела тысячи километров в мягкой сумке облачного почтальона, прежде чем попасть к тебе в руки.