К остановке я двигался довольный собой. Все шло по плану, из графика я не выпадал.

В РОВД приехал к обеду. Зайдя в кабинет и раздевшись, я направился в столовую. Сегодня я обедал в компании одной лишь Тонечки. Как-то так получилось, что все мои обычные сотрапезники по тем или иным причинам отсутствовали. А Зуева по обыкновению лакомилась принесенными из дома вкусностями в своем кабинете.

— Как тебе свадьба? Понравилось? — Тонечка заглянула мне в глаза и, не дождавшись ответа, неодобрительно попеняла, — Честно говоря, Корнеев, ты меня удивил! Я была лучшего мнения о твоем вкусе!

И опять неодобрительно покосилась, но уже на котлету, которую я сосредоточенно ковырял вилкой. Чем ей котлета-то не угодила?!

Не получив никакой ответной реакции на свои критические замечания, она помолчала и конкретизировала свое неодобрение.

— Эта Клава… Конечно, не мне судить, но она такая вульгарная! И ее возраст! Корнеев, она же, как моя мама! — Тонечка окончательно уничтожила мою хрупкую потаённую страсть к Клавдии.

Надо было останавливать ее, иначе клеймо совратителя старушек прилипнет ко мне надолго. Сомнительная слава геронтофила в милицейском гарнизоне этого города мне была не нужна.

— Ей тридцать четыре года, душа моя! И, потом, что мне оставалось делать, если ты совсем не обращала на меня внимания? — грустно посмотрел я на противницу мезальянсов.

Допив компот, и горестно опустив плечи, я понес свой поднос с грязной посудой к окошку. Тонечка в задумчивом оцепенении осталась сидеть за столом. Вот и хорошо! Лучше пусть молча осмысливает услышанное, чем вслух разносит по коллективу свои сомнения относительно моих порочных пристрастий.

Сегодня у меня было много рутинной работы. Собственно, вся работа следователя, это сплошная рутина. Я планировал приостановить два дела, а для этого их надо было подшаманить, то есть привести в соответствие. В кабинет без стука, но с банкой растворимого кофе в руках вошла мадам Алдарова. Мне показалось, что с вступлением в должность первого заместителя начальника СО, она стала меньше походить на передержанную воблу. И даже ее зубы не выглядели уже такими прокуренными.

— Сильно занят, Сергей? Попьем кофейку? — весело оскалилась первая замша.

— Для вас, Ирина Витальевна, я всегда свободен. И в вашей компании я готов пить хоть спирт-ректификат, — чтя субординацию, я привстал над столом.

Алдарова засмеялась весело и с удовольствием. С учетом крупных и все же желтых зубов, а также годами прокуренных связок, ее смех был больше похож на ржание заслуженной полковой лошади.

— А чего это ты мне выкать начал? — поставив банку на стол, прищурилась начальственная ныне дама.

— Так ведь субординация, — включил я образ бедного родственника из провинции, — Вы теперь, аж первый заместитель самого начальника.

Алдарова несколько секунд изучала меня, наверное, прикидывая, не слишком ли обидно для нее я придуриваюсь. То, что она просекла мой стёб, я не сомневался.

— Ох, не прост ты, вьюнош, ох, не прост! Ладно, ставь чайник! И давай дружить по-прежнему, все равно я пока-что еще и.о.

Она подошла к зеркалу и что-то поправила в своей немудреной прическе.

— А мы с тобой друзья? — не отвлекаясь от приготовления к чайной, то есть, к кофейной церемонии, задал я главный вопрос.

— Да уж не враги. Корнеев, ты не финти, мы ведь оба понимаем, что это я благодаря твоим интригам в ахмедхановском кресле сижу, — на меня уже смотрела не взъерошенная волчица, а совсем еще недавно очень даже красивая женщина.

— Ты присаживайся, — я придвинул позаимствованное у Зуевой, да так и не отданное кресло.

Кофе был, хоть и растворимый, но аромат от него исходил, как от только что смолотого. Достав из стола бутылку настоящего армянского коньяка, приобретенного для посиделок с Лишневским, я добавил его в обе чашки. Даже не спрашивая мнения дамы на этот счет.

Пили кофе мы молча. Алдарова довольно щурилась и смотрела на меня добрыми глазами матерой хищницы.

Потом Ирина Витальевна ушла. Оставив банку и поблагодарив за прием.

Я снова принялся за работу, но в кабинет ворвалась следующая неспокойная женщина. На сей раз это была моя непосредственная начальница Лидия Андреевна Зуева.

— Чего она приходила? — без всякого вступления, встревоженно начала допрос Лида.

Слава богу, на лице никаких признаков ревности. Кроме материнского беспокойства за придурковатого отпрыска, в ее глазах я ничего не увидел.

— Хочешь кофе? — применил я проверенный веками еврейский прием.

— Хочу! Чего она приходила? — против советских следователей еврейские приемы не работали.

И ей я тоже добавил в кофе коньяка.

— Приходила кофе попить. Вот банку подарила, — кивнул я на стол. — А ты, что ж, душа моя, никак ревнуешь? — я приобнял Зуеву за талию.

— Тогда ладно. Глупости говоришь! — крутанув задницей, начальница ловко вывернулась из объятий и взяла со стола чашку.

— Я от Данилина к себе возвращалась, когда она от тебя вышла, — отхлебнув, она продолжила, — Ира баба хорошая, не подлая, но с ней лучше не скандалить. Её и без того Талгат сильно обидел. У Иры отец заместителем начальника следственного Управления в городе был. Умер он почти, как два года. Это она должна была вместо Ахмедханова первым замом быть, но уговорила отца и тот Талгата вместо неё на должность протащил. И через месяц умер. Инфаркт. А Талгат сразу Иру и бросил.

Зуева попыталась рассмотреть в моей физиономии, дошло ли до меня сказанное ею.

— Лид, я, что, похож на дебошира? Или на гонителя брошенных женщин?! — я обиженно посмотрел на нее и снова попытался притиснуть к себе.

Захотелось интимной близости и я уже подумывал, не повернуть ли ключ в двери…

— Войдет кто-нибудь, — сделав страшные глаза, опять отстранилась строгая начальница. И кивнув на еще не подшитые два материала, деловито поинтересовалась, — Успеешь сегодня карточки выставить?

Мне стало по-настоящему грустно. Иной, не к месту такой вот заданный вопрос, хуже пинка по яйцам в момент кипящего либидо. Ох уж эти начальственные женщины, никакого в них романтизма. Воистину, правит нами век казенный…

— Теперь уже и не знаю. А вы, Лидия Андреевна ступайте себе с миром! — холодно ответил я, еще секунду назад вожделенной мною женщине. Оказавшейся черствой бюрократкой.

Обиженная и ничего не понимающая Зуева удалилась.

А я, закрыв за ней дверь на замок, сел за стол и опять начал старательно концентрироваться на опостылевших бумажках. И до появления свидетелей я успел не только вынести оба постановления о приостановлении и подшить сами материалы, но и заполнить карточки.

С чувством исполненного долга, я понес дела в учетную группу. Тонечка меня встретила взором, полным томной задумчивости, а Валентина по-прежнему была прекрасна и холодна, как античная статуя. Следовало бы смотреть ей в глаза, а мой взгляд все никак не мог оторваться от ее роскошной груди. В мозгу помещался только один вопрос — четвертый номер или все-таки пятый? Взяв у меня дела, она величественно кивнула на мою просьбу зарегистрировать карточки сегодняшним числом. После чего, невообразимо изогнувшись, положила их себе за спину на полку. Они все сегодня сговорились что ли?

— Эх, Валентина Викторовна! Что ж вы со мной делаете?! Ну вот как я теперь смогу уснуть сегодняшней ночью?! — я обреченно махнул рукой и пошел на свое рабочее место, про себя повторяя: «Суди её бог!»

Оба свидетеля были сильно похмельные и оттого поначалу надежд не внушали. Но в ходе допроса, один из них, который по фамилии Мысенков, более или менее внятно описал двух мужиков, которых он видел в день кражи у подъезда Палагиных. И видел он их приблизительно в то самое время, когда совершалась эта кража. Гражданин Мысенков клялся, что опознает предполагаемых злодеев, если его разум и зрение будут простимулированы небольшой дозой алкоголя.

Чем черт не шутит, он хоть и алкаш, но процессуально полноправный свидетель. Пообещав страдальцу в случае успеха бутылку водки, я, вызвонив из ОУР опера Гусарова, попросил его показать свидетелю Мысенкову все имеющиеся фотоальбомы жуликов. А сам поехал в прокуратуру отбывать поденщину у старшего следователя Вдовина Сергея Геннадиевича. Часа два с половиной, проклиная и самого следака Вдовина, и отдавшего ему меня в рабство Данилина, я допрашивал свидетелей. Тех, которых сам Вдовин допрашивать пренебрегал. За полным отсутствием в этом смысла. Он просто наполнял дело бумагой. По принципу: «Больше бумажек — чище следовательская задница». Чтобы, когда случится заслушивание по резонансному делу, то при отсутствии реального результата, можно было бы предъявить гору бумажных доказательств своей активной работы. Гад этот Вдовин. То повестки заставляет разносить, как дружинника, то посадил вот почти на три часа зря бумагу переводить.

По возвращении в РОВД, я заглянул к Зуевой и честно доложившись, что вернулся из прокуратуры, пошел к себе расследовать свежеотписанные дела.

Сидящая за столом Иноземцева грызла яблоко и печатала на машинке.

— Приятного аппетита! Как себя чувствуешь? — поинтересовался я у будущей матери, со всей уверенностью, что беременным надо задавать именно этот вопрос.

— Все хорошо, быстрей бы в декрет. На год. Или на два! И, если бы еще без родов! — мечтательно закатила глаза к потолку Юлия.

Бесцеремонно нарушив ее мечтательность, в кабинет по-хозяйски, на правах особы, приближенной к руководству, вошла Тонечка.

— Корнеев, давай быстро к Данилину! — как-то неопределенно и слишком уж панибратски объявила она.

А ведь Тонечка раньше и даже совсем еще недавно такой нахалкой не была. Хотя… Мы запросто могли с ней и на брудершафт употребить, ведь я с той свадьбы, оказывается, много чего не помню…

Я перестал копаться в процессуальной макулатуре и, осмотрев критическим взглядом недурственную фигурку дерзкой девицы, с удовольствием потянулся и откинулся назад.

— Юль, — обратился я через стол, — Ты как считаешь, имеет мне смысл до Первомая на Тонечке законным браком жениться? Или стоит еще год-другой повременить?

Сидящая напротив Юлия зависла, не завершив жевательного цикла ровно посредине. Так и не закрыв рта, она сначала как-то неуверенно посмотрела на Тонечку, а потом перевела взгляд на меня и окончательно замерзла.

— Вот и я не знаю, — вздохнул я, так и не дождавшись ответа от опытной замужней дамы на свой матримониальный вопрос.

После чего поднялся из-за стола, снял со спинки стула пиджак и, обогнув стройный соляной столб с таким красивым женским именем Антонина, пошел к ожидающему меня руководству.

В приемной Данилина я увидел капитальную во всех отношениях женщину. Валентину Викторовну. И выходящего мне навстречу из своего кабинета начальника всея СО Октябрьского РОВД.

— Я срочно в область! — известил меня хмурый майор, — Вечером, после оперативки поговорим! — я уважительно посторонился с его пути, потом развернулся и пошел из присутственного места в направлении столовой. Обед закончился, но есть хотелось опять. Это Тонечка, наверное, виновата, перебила мне весь метаболизм своими попрёками относительно Клавдии. Или, просто, расту еще. Впрочем, ничего предосудительного в своем повторном посещении столовой я не видел.

Время шло к полуночи. На территорию ГПЗ-4 нас с Нагаевым завез Еникеев. Упитанная вохрушка на воротах даже не заглянула в машину. В то, что на ГПЗ с дурным умыслом повезут взрывчатку, ей, скорее всего, не верилось, а остальное ее не волновало. Обычно охрана шмонает выезжающий транспорт, но и это далеко не всегда случается. Продукция, выпускаемая этим заводом слишком специфичная и предназначена она для тяжелого машиностроения. В быту и в гаражах рукастым мужикам она без надобности. А потому спросом у населения, на предмет украсть её, не пользуется. Вот и бдит охрана вполглаза.

Поставив «буханку» с тыльной стороны цветной литейки, Толян провел нас через бытовые помещения по пустым коридорам в кандейку металлургов. За столешницей из толстой и темной от грязи фанеры, в брезентовой спецовке сидел тот самый знаменитый виртуоз-фасонщик Аверьяныч. На крупном, в синих прожилках носу, у него висели очки, а в руках он держал потрепанную книжку. Кроме него в бытовке никого не наблюдалось. Всё было, как и договаривались.

— Здорово, Аверьяныч! — бодро протянул мастеровому руку Еникеев, — Как сам то? Всё нормально? — мой бывший внештатник по-хозяйски взял со стола граненый стакан и потянулся к кустарному аппарату с самодельной газировкой.

— И вам не хворать! — поверх очков оглядел нас мастер, — Чего вы толпой по заводу шарахаетесь?! — недовольно пробурчал он, поздоровавшись за руку со всеми, — Сегодня зам главного инженера дежурит, не приведи господь, припрется! Это вам не парторг, ему лапши на уши не навешаешь!

— Они сейчас уйдут, Аверьяныч! — успокоил я пожилого мастера, — Здесь только я с тобой останусь. Ты бы мне дал одежку какую местную, а?

Литейщик встал из-за стола и прошел в угол к жестяному шкафу. Оттуда в мою сторону полетела пахнущая гарью роба.

— Хрен с тобой, оставайся! — вернулся он за стол, — А вы идите отсюда и часа через четыре вертайтесь, раньше все-равно не получится! — объявил он моим спутникам.

Еникеев и Вова послушно застучали каблуками по каменной плитке на выход, а я начал распутывать вязки на мешковине с бронзовым Ильичом.

— Ты чего там вошкаешься? — недовольно поинтересовался Аверьяныч, — Другую елду притащил, что ли? Тогда до утра провозимся. И цена вполовину вырастет от прежней, с того-то я форму уже сделал!

— Нет, это я бронзовый образец на всякий случай захватил, — пояснил я мастеру, — Так-то он один в один с тем гипсовым, который тебе Толик передал.

— Ну и хрен тогда на него! Брось его и к печке пошли, у меня там все готово! Ты металл принес? — убирая в дермантиновый футляр очки, спросил фасонщик.

— Принес! — я не без усилий поднял с пола каждой рукой по тяжелому солдатскому сидору.

— Ну пошли тогда! — Аверьяныч направился на выход из подсобки, — А мешок с болванкой под лавку сунь, никто тут на него не позарится! — дверь, однако, он замкнуть на замок не поленился.

Какое-то время мы поплутали по темным коридорам литейного производства и вскоре оказались на месте. Но не в самом цеху, а в отдельном помещении. Которое больше было похоже на хорошо оснащенную мастерскую. Здесь стояли несколько массивных металлических столов с тисками и другим непонятным мне оборудованием и приспособлениями. В углу располагалось кубическое сооружение, со всех сторон обваренное швеллерами и уголками черного металла.

— К печке тащи! — указал мне на этот угловой агрегат литейщик, а сам направился к электрическому щиту.

Пока я допер свои мешки до угла с печкой, он пощелкал рубильниками и выключателями, и над головой загудели, все сильней разгораясь, лампы. В мастерской стало светло, как днем. На верстак перед махиной, которая была названа печкой, Аверьяныч поставил массивную посудину с крепкими проушинами вместо ручек.

— Сюда вали! — кивнул он на мои сидоры.

Я начал развязывать мешки и доставать из них набитые шлихом противогазные сумки. Тяжеленные и замотанные в клеенку. Да еще закрученные поверх всего этого изолентой. Когда я высыпал уже третью котомку, фасонщик запустил руку в свою литейную посудину и достав оттуда корявый кусок желтого металла, поднес его к глазам.

Я на всякий случай перестал сыпать шлих и сосредоточился взглядом на литейщике. Сначала у него увеличились глаза, а потом он испуганно выронил из руки то, что полминуты назад вынул из своего тазика. Лицо плавильщика тоже стало немного другим. Оно напрочь утратило уверенность и степенность незаменимого заводского специалиста.

— Это не бронза! — икнув, сообщил он мне шепотом.

— Я знаю, Аверьяныч, — не стал спорить я с опытным мастером, — Знаю, что не бронза это. И не латунь. И даже не медь. Мы с тобой оба знаем, что это такое, Корней Аверьяныч. И больше, кроме нас, никто этого не знает! — я пристальным взглядом впился под бесцветные брови умельца, — И не узнает! Из золота мы будем с тобой Ленина делать! Или ты, Корней Аверьяныч, считаешь, что Ильич этого не заслужил? А? Так ты, Аверьяныч, только скажи! — теперь уже оголтелый фанатизм в моем пылающем взгляде зашкаливал безмерно. Как количеством, так и радикальным качеством. Во всяком случае, я старался, чтобы все так выглядело.

— Достоин! — поперхнувшись, в два приема прокашлял литейщик, — Пятьсот рублей!! — добавил пролетарий уже более осмысленно и внятно.

— Тысяча! — не согласился я с профессионалом, — Тысяча! Но, чтобы все было очень качественно и строго в соответствии с образцом!

Заметно повеселевший гегемон затряс головой. Мелко, надо сказать, затряс и суетливо. Беспринципно и с большой долей конформизма. Лишний раз по-пролетарски верифицируя утверждение классиков, что согласие, есть не что иное, как продукт непротивления сторон.

Дальше все пошло строго по технологии. В которой я ничего не понимал и даже не пытался понять. Единственное, за чем я следил с самым высочайшим вниманием, так это за тем, чтобы предоставленное мною сырье не подверглось ни усушке, ни утруске. Оно, не то, чтобы было жалко металла, хотя, чего уж там, это чувство тоже присутствовало. Но все же больше всего я беспокоился, что «сэкономленный» материал потом где-нибудь, да вылезет. И тогда уже «бабочка», то бишь, статья 88 УК РСФСР, уже точно закроет глаза всем участникам этой плавки на белый свет. При таких объемах золота, никаких вариантов, кроме высшей меры не будет. Никому. И потому, ничуть не скрывая своей чрезмерной подозрительности, я следил за руками Аверьяныча. Вплоть до того момента, когда он грязными щипцами откусил золотой штырь от лысины вождя мирового пролетариата.

— Тут осталось… — не глядя на тигель с рыжим сгустком на дне, произнес мастер, — И литник, вот еще! — бросил он штырь в посудину с оранжевым металлом. — Давай, я тебе одним куском остатки вылью? Всяко оно, удобнее хранить-то будет? — без эмоций поинтересовался мой соучастник.

— Долго? — спросил я, взглянув на часы, окончательно удостоверяясь, что спать мне сегодня уже не придется.

— Не долго. Минут двадцать! — заверил меня золотой специалист. — Пошли, пока посмотрим, что там получилось, — сунув тигель в печку, Аверьяныч направился к ящику с формой.

Ильич получился живее всех живых. Вождь полностью соответствовал своей глазурованной под шлифованный мрамор, гипсовой форме. С той лишь разницей, что был золотой, очень тяжелый и из макушки у него торчал огрызок литника.

— Сам потом отпилишь! — посоветовал ювелир-ваятель, — Ножовкой по металлу. Только полотно возьми с мелким зубом!

Вылив в какую-то чашку остатки расплавленного металла, он тут-же опрокинул ее в ведро с водой. Достав мокрую чушку, Аверьяныч сунул ее в свою замшевую рукавицу и протянул мне.

Забрав варежку, которая тянула килограммов на пять, я положил ее на верстак и полез в карман за деньгами. Заранее приготовленная пачка четвертаков была не сильно объемной и перетянута обычной аптечной резинкой. Обстоятельно пересчитав деньги, сталевар перегнул купюры пополам и сунул их в гаманок, щелкнув двумя блестящими металлическими бусинами, служившими застежкой.

— Теперь слушай, Корней Аверьянович! — подошел я вплотную к пролетарию. — Очень внимательно слушай! — мужичок испуганно подался назад, но оттуда его подперла какая-то железяка.

— Работу ты сделал и деньги взял! Так? — я присмотрелся к белесым глазам литейщика и тот вынужден был согласно кивнуть.

— Теперь твоя задача, забыть про все это! — я взял паузу, по-прежнему не отрывая взгляда от его лица, — Не было здесь никогда этого Ленина, — я без уважения пнул стоящий на полу сверкающий бюст ногой. — Не было его здесь никогда и ты сегодня ничего не плавил! Ты это понял, Аверьяныч?!

Мужик как-то неуверенно, хоть и без возражений покивал головой. Плохо! Придется его пугать.

— Я в этом деле всего лишь исполнитель, сам понимаешь! — изо всех сил нахмурился я, — А люди, по поручению которых я это делаю, — я указал глазами на бюст и снова пнул Ильича, — Они жалости не знают ни к ментам, ни к пролетариям, ни к малым детям! Всех закопают! Без суда и следствия!

Сталевар в завязке, ставший в одночасье богаче на тысячу рублей, не понимая недосказанных угроз, только хлопал глазами и переминался с ноги на ногу.

— Аверьяныч, у тебя ведь дочь на фабрике-кухне работает, так? И зять там-же рубщиком, верно? — мой подельник по расстрельной статье все еще без страха кивал головой.

— А внук с внучкой у тебя, вроде бы, в сорок первую школу ходят и все они живут на Средне-Садовой, так? — с лица Аверьяныча постепенно уходила радость от нежданно свалившегося богатства. — Дом у них, вроде бы двадцать седьмой и квартира, кажется, четырнадцатая или нет?

— Вобщем так, Корней Аверьянович, это я к тому, что, я и сам хочу дожить до лет преклонных. И еще хочу, чтобы твои дочь с внуками в какую-нибудь беду с со смертельным исходом не попали, ты понял меня?! Но для этого нам с тобой забыть про все это надо! — и я уже в третий раз совершил святотатство, пнув ботинком вождя мирового пролетариата, указав на него пальцем для пущей надежности. — Иначе всех нас, как кутят слепых передавят!

Аверьяныч что-то замычал и затряс из стороны в сторону головой. Потом дрожащими руками достал из-за пазухи свой кошель. Не открывая его, он протянул его мне, пытаясь что-то выговорить трясущимися губами.

— Нет, друг, так не пойдет! — я аккуратно отвел его руку в сторону, — Работу ты выполнил безупречно и плату тоже получил в самой полной мере! — начал успокаивать я проникшегося соучастника, — Деньги эти твои и ты трать их как захочешь! Ты, главное, язык в жопу засунь и про золото с Ильичом, никому ни слова! Никому и никогда! Ты меня понял?

— Понял! — уже человеческим голосом и достаточно громко ответил мне Корней. — Все понял! Вы не сомневайтесь, товарищ! — и скоробчил свой кошелек опять себе за пазуху.

— Ты тогда помоги мне его получше упаковать, — кивнул я на блестящего политического деятеля всех времен и народов. С несвойственной ему скромностью, стоявшего на грязном полу под ногами и зрящего в сторону печки, из которой он совсем недавно вылился.

На воротах нас традиционно досматривать не стали. Впрочем, если бы и проверили, то три бюста Владимира Ильича вряд ли бы послужили причиной конфликта.

Одной ходкой мы втроем подняли груз ко мне домой. От чая и раннего завтрака мои товарищи отказались, объясняя тем, что это я уже дома, а им еще домой добираться.

— Докладывай! Что там у тебя по квартирным? Объединил? — следственный руководитель постукивал пальцами по столешнице.

Я молча положил перед ним подшивку дела, открыв его на нужном постановлении. Раздражающий дробный перестук прекратился, Данилин взял дело обеими руками.

— С чего намереваешься начать? — поднял он на меня не шибко добрые глаза командир районных следаков.

— Всех потерпевших по новой передопросить хочу. Теперь уже, исходя из того, что жулики по всем эпизодам одни и те же, — ответил я майору.

— Ты не тяни с этим делом! Сроки идут, а продляться до бесконечности тебе никто не позволит! — шеф посмотрел на меня оценивающе-строгим взглядом исподлобья, — Ты понял меня?

— Так точно! Понял, товарищ майор! — послушно ответствовал я Данилину, удивившись в глубине души его странным словам. То, что сроки по делам имеют свойство заканчиваться, мне было хорошо известно и без его напоминания. И он об этом знал.

— Иди, Корнеев! А по этому делу будешь мне докладывать движение раз в неделю! По пятницам и, чтоб со всеми материалами! Уяснил? — он опять как-то странно посмотрел на меня.

— Уяснил, товарищ майор! — опять смиренно ответил я строгому начальнику, — Разрешите идти?

— Погоди! — начальник СО взялся неторопливо прикуривать сигарету, — С кем ты там в городе шашни водишь? Или, может, у тебя в самой области связи? — в обращенных на меня руководящих глазах уже не скрываясь блестел колючий лёд.

— Нет у меня связей, Алексей Константинович, в нашей системе. Ни в городе нет, ни в области! — всамоделишно удивился я неожиданным для меня словам Данилина, — Были бы у меня там связи, я бы участковым целый год на земле ботинки не сшибал бы! И в районном следствии я бы сейчас не бегал! Я бы в следственном управлении штаны протирал, вы ведь сами это понимаете! — я открыто вперился взглядом в глаза начальства.

— Ты не крути, ты, что, правда думаешь, что у тебя получится за нос меня водить?! Сопливый ты еще, я тебя насквозь вижу, Корнеев! — майор начал заводиться, — С какого перепугу тебе жильё сверху хотят отвалить? Сколько помню, не было такого, чтобы рядовому следаку, да еще лейтенанту вот так подфартило! Кто там так душевно о тебе заботится, а, Корнеев?

Оголтело врать, что совсем уж не в курсе относительно жилья я поостерегся. Но и откровенничать на эту тему мне тоже не очень хотелось. Поэтому, на всякий случай я просто недоуменно пожал плечами и промолчал.

— Смотри мне, Корнеев! — как-то неуверенно попытался нагнать на меня жути майор, — Если замечу, что ты у меня за спиной в свои какие-то игрушки играть затеешься, я тебе, как куренку враз башку сверну! И никто тебе не поможет! Понял?! — в очередной раз озаботился моей понятливостью начальник следствия.

— Так точно, я все понял, товарищ майор! — заверил я противника игры в игрушки, — Разрешите идти работать?

Данилин с минуту что-то высматривал на моем лице, потом молча махнул рукой в сторону двери. Расценив этот жест, как подарок свободы, я поторопился покинуть руководящий кабинет.

У двери своего кабинета я еще от поворота заметил знакомую фигуру.

— Здорово, Вова! — протянул я другу ладонь, — Соскучился или дело какое? — не выпуская руки Нагаева, я потянул его к окну.

В кабинете сейчас наверняка находится Юля и вряд ли информация, с которой приперся Вова, будет пригодна для впитывания в ее мозг.

— Не случилось. В том-то и дело, что не случилось! — мой друг пристукнул кулаком по подоконнику. Потом сказал по-татарски неприличное слово и еще раз врезал по деревяшке, но уже гораздо сильнее и громче.

— Ты, Вова, РОВД мне не ломай, я здесь, между прочим, себе на кусок хлеба зарабатываю! — попытался я окоротить пока еще непонятную мне агрессию друга. — Говори, что там у тебя?

— Мать уперлась! — уткнулся лбом в холодное стекло мой бывший напарник, — Лев Борисович ее только через заключение брака прописать может. А она уперлась!

«Она, что, дура?!» — хотел было спросить я, но к счастью, вовремя заткнулся, едва открыв рот и тут же его захлопнув.

— Я сам виноват, отпустил ее с родней советоваться. Они и насоветовали. Суки! — оставив в покое подоконник, Вова гулко ткнулся лбом в стекло.

— А ну-ка пошли, друг мой Вова, отсюда! — крепко взяв лучшего в мире татарина за руку, я потащил его к лестнице. Подальше от греха и от прочих резаных ран мягких тканей лица.

До обеда было еще больше часа, но нас в столовую запустили. Раздача была голая, однако четыре компота мне все-таки выдали. Их я и отнес в дальний угол, где вокруг столика маршировал мой темпераментный друг.

— Ты присаживайся, не мелькай! — я сел и отодвинул от стола второй стул для друга, — Колись подробно, в чем проблема?

— У матери своей родни не осталось, вот она и пошла к отцовской, — Нагаев жадно, в два глотка опорожнил стакан, — А те её и накрутили, что, мол, неправильно это, чтобы при живом муже второй раз замуж выходить, — друг посмотрел на меня страдающими глазами и схватив другой стакан, употребил вторую порцию компота, — Живой, не живой, какая на хер разница, если они уже лет пятнадцать, как в разводе! — вытер он губы тыльной стороной ладони.

— Брак ведь будет фиктивный! — удивился я, — И потом, Вова, ты дебил?! Какого хера Альгия Маратовна информацию про это по всему городу разносит?! Ну она-то ладно, медсестра по профессии, а ты-то, Вова, ведь ты какой-никакой, а мент! Ты, чего, совсем не понимаешь, чем это закончиться может?! — взбеленился я и Нагаев, красный, как рак, уткнулся глазами в стол.

— То, что ваше переселение запросто сорвется, так оно и хер бы с вами! — кипятился я всерьез и почти в полный голос, — Но вы ведь хорошего человека подставить можете, Вова! Он вам помочь пытается, а вы его по своей тупой дебильности под танк кидаете! Не дай бог, если эта информация наружу вылезет!

Теперь уже я подряд выпил два стакана компота, пытаясь хоть чем-то отвлечь себя от жгучего желания дать другу подзатыльник.

— Где сейчас мать? — злобно посмотрел я на съежившегося Нагаева.

— На работе, где ей еще быть! — ответил красноликий Вова, — Я потому и приехал к тебе, Серега! Давай вместе с ней поговорим, а? Мать тебя уважает, говорит, что ты умный! — Вова хлопал глазами и просительно смотрел на меня, — Тебя она точно послушает!

Рассудив, что это есть единственный разумный ход в сложившейся ситуации, я пошел к Зуевой врать, что мне необходимо отлучиться на полтора часа в прокуратуру. А Нагаев направился на выход, чтобы дожидаться меня на улице.

— Ты сегодня придешь? — взяв меня за руку и заглядывая в глаза, поинтересовалась Лидия Андреевна, пропустив мимо ушей мои лживые словеса про прокуратуру.

— Конечно приду! — бодро пообещал я, совсем не будучи уверенным, что сдержу это обещание, — Работы вот только очень много. Данилин велел всех потерпевших по объединенным делам передопросить. Три дня на всё про всё дал! — бессовестно соврал я, горестно разведя руками. — Допоздна сегодня по адресам мотаться буду, повестками людей вызывать уже некогда, — как мог, давил я на жалость своей начальницы.

От РОВД мы с Вовой поспешая зашагали на остановку. До Центральной станции скорой помощи, где работала мать моего друга, надо было добираться с пересадкой.

Упиралась Альгия Маратовна не так, чтобы очень долго. Я попросил ее очень подробно, практически дословно, пересказать её консультации с татарской родней на предмет уместности ее нового замужества. В ходе пересказа, унылость на ее лице постепенно заменялась более живыми эмоциями. Выяснилось, что замена её статуса разведенки на положение замужней дамы, вызвало неприятие родни не сразу. Возмутились родственники только после того, как тетя Альгия простодушно заявила, что свое прежнее жилье она также оставит за собой. И на намеки племянницы со стороны бывшего мужа относительно передачи ей двух комнат, мама Вовы должным образом не отреагировала. Вот тогда мужнина родня и озаботилась в полной мере нравственностью бывшей снохи.

Уже минут через двадцать мне пришлось утихомиривать не только друга, но и его мать. Не понимая многого из импульсивных татарских фраз, я, тем не менее, догадывался, что большинство из них ругательные и касаются они исключительно их родственников. За время совместной службы с Вовой, я все же постиг кое-что из татарского языка. И большая часть постигнутого, как раз и была из нецензурной его составляющей. Поэтому обоснованно полагал, что нагаевской родне по линии аты Вовы, сейчас очень сильно икается.

В присутствии тети Альгии и Вовы я созвонился с Львом Борисовичем и мы с ним договорились, что его будущая супруга с мальчонкой-пасынком через час будут его ждать в ЗАГСе Ленинского района. Демонстративно, до кровавого поноса заинструктировав Вову, я велел ему проконтролировать процесс подачи заявления его матерью. Кругом виноватая тетя Альгия робко молчала и смотрела на сына с жалостью, а на меня с опаской.

Попрощавшись с Нагаевыми, я поспешил к себе в РОВД. Лимит косяков на ближайший квартал я давно уже выбрал и провоцировать еще один залет на ровном месте мне не хотелось.

Я быстро разделся в пустом кабинете и уже собирался кинуться в столовую, чтобы застать хотя бы минтай с вермишелью. Но в дверях столкнулся со своей подругой по фамилии Алдарова.

— Не спеши, поговорить надо! — она решительно впихнула меня своим некрупным телом назад в помещение.

— Пошли поедим! — попытался я обойти по дуге препятствие, — В столовой, давай, поговорим!

— Здесь поговорим! — Ирина Витальевна была непреклонна, — Незачем гусей дразнить.

Далее, в течение минут десяти, моя желтозубая подруга достаточно подробно проинформировала меня о тяготах и лишениях, которые меня должны постигнуть в самое ближайшее время. И источниками этих напастей, с ее слов, должны были послужить мой начальник Данилин и замполит РОВД.

— Откуда знаю, говорить не буду, но за достоверность ручаюсь! — уверенно и без прежнего веселья в глазах заявила мне Алдарова, — Предположительно, погоришь ты на деле по квартирным кражам. По тем, которые ты в одно дело объединил. Сроки там или еще какие процессуальные нарушения, точно я не знаю. Но можешь не сомневаться, что-нибудь, да найдут. Замполит на какое-то твое жилье слюну выделил, так, что без взыскания ты точно не останешься! И за свой выговор он на тебя очень злой! Ты имей в виду, Сергей, наш замполит Мухортов, это такая мразь, что Талгат тебе совсем скоро аленьким цветочком покажется!

Я, резко расхотев есть, опустился на ближайший стул. Алдарова молча смотрела на меня. В глазах ее, как ни странно, читалось искреннее сочувствие.

— Жаль, что с Михалычем ты плохо расстался, у него, помню, что-то похожее было. Мы тогда с ним в области в одном кабинете сидели, — по-прежнему глядя на меня, как бы между прочим проговорила она. Ну ладно, ты думай, а я пошла.

Забыв поблагодарить подругу, я проводил ее до дверей и повернул ключ в замке. Надо было думать. В том числе и о роли конфликта с Ахмедхановым в создавшейся ситуации. Меня упорно тиранила мысль, что без его влияния на замполита здесь не обошлось. И причем здесь моя грядущая квартира? Она-то вообще из другой оперы и к этому РОВД никаким боком!

Однако же, надо решать, как себя вести дальше, думал я, меряя шагами свой кабинет. Догрызать Ахмедханова до увольнения? Если не упускать момент, то это вполне реально. Но без громкого скандала это не обойдется. Да еще скандала с политической подоплекой. Стану популярным на все областное УВД. Что там УВД, в обкоме меня по имени-фамилии знать будут. Как бунтаря, демагога и опасного склочника. Как обезьяну с гранатой. Опять врагов наживу. Больших и лютых, а мне еще служить, как медному котелку! Стоп! А может, наоборот, я им социально ближе стану? И тем самым очков наберу? Как верный ленинец, надежный комсомолец и лояльный режиму советский гражданин?

Одни вопросы. Ответов на которые у меня не было.

Бл#дь, ну вот как просчитать ситуацию, если последние сорок лет жил совсем в другой стране, а в этой я пока-что еще инородное тело?

И посоветоваться не с кем, не к Зуевой же идти. Она и так со мной натерпелась. К тому же, кроме кудахтанья, я вряд ли что-то толковое от нее услышу.

Остановившись, я уперся взглядом в стенной шкаф со стратегическим запасом на сумму сорок рублей в виде пустой стеклотары. Так-так-так. Ну да! Теперь я знал, к кому обратиться за советом. Тем более, что Алдарова про похожие кражи что-то там вещала… Только бы найти листок с номером.

Бумажка нашлась быстро и я начал накручивать диск телефона.

Проснулся я у себя дома. Вчера мне все-таки удалось выполнить свое обещание, выданное начальнице. И даже два раза. И все оба раза от души. Но ночевать я все-равно пошел домой. Я еще из прошлой жизни твердо знал, что, если есть своё лежбище, то квартировать у женщины с неустроенной личной жизнью чревато. Прежде всего потерей свободы. Правда, потерей в обмен на устроенность той самой личной жизни и той самой женщины. На мой взгляд, это слишком уж неравноценный обмен. Если только при виде этой женщины тебя не бьет волнительный озноб и не расслабляются, как тающий воск, все члены организма. За исключением одного. Н-да…

В отсутствие Ахмедханова, вдруг заболевшего какой-то сердечной болезнью, оперативки стали проходить более спокойно. Но и без него личному составу следственного отделения начальствующий майор Данилин спуску не давал. Нарушители УПК и волокитчики исправно и в достаточных количествах получали крупной соли и жгучего перца под хвост. Меня пока-что барская строгость обходила стороной. Равно, как и барская любовь. Но я и поводов для нареканий пока вроде бы не давал. Впрочем, о чем это я?! Если начальству вдруг приспичит взбодрить меня, то меньше всего его будет заботить наличие какого-либо повода.

— Что у тебя там по срокам, Корнеев? — дойдя до меня по кругу, упер мне в переносицу взгляд суровый майор, — В делах своих еще не заблудился?

— Не заблудился, Алексей Константинович! — изобразил я бодрое выражение лица, поднявшись со стула, — У меня всё в пределах дозволенного! — я постарался не заметить, как на эту вольность неодобрительно дернулась Зуева.

— Сегодня закончу с Брусенцовым по сто пятьдесят четвертой. Ознакомлю его с постановлением о прекращении и карточки сразу выставлю. Я его на десять вызвал! — бодро доложился я руководству по движению того скандального дела, за которое меня уже не раз пнули.

— Ну и слава богу! — Данилин потянулся за сигаретами, — А чтобы тебе скучно не было, вот, прими материал! — он толкнул мне по столешнице тонкую стопку казенных бумажек, сцепленных скрепкой.

— Дело это, как бы сказать, тухлое, — майор со злорадством зыркнул на меня, прикуривая, — Но я в тебя верю, ты у нас парень способный, справишься! Мне даже показалось, что Алексей Константинович где-то глубоко в душе надо мной веселится. Мелькнуло что-то такое в его глазах. А, может, мне это просто почудилось.

— Злодей внизу, в обезъяннике, тебе даже повесткой вызывать его не надо! Его пока по мелкому оформили, чтобы содержать в камере основания были. Так что ты зайди в дежурку, скажи, что он за тобой, а то они его в суд отвезут! — как-то уж слишком благодушно сообщил мне эту в общем-то немаловажную частность отец-командир. И смотрел он опять в этот момент на меня непривычно приветливо.

— Ты, Корнеев, разберись с этим засранцем со всем тщанием и прими по нему безошибочное процессуальное решение! — уже, как обычно сухо, повелел начальник.

— Есть разобраться и принять решение! — подчинился я требованию руководства. С облегчением и чувством глубокого удовлетворения понимая, что на этом мое общение с ним исчерпалось. По крайней мере, на ближайшие пару часов, так это уж точно.

Минут через пятнадцать утренняя оперативка благополучно завершилась и я направился в дежурную часть. Смена сегодня была хорошая, оперативным дежурным с утра заступил старлей Аскер-заде. Парень толковый и вполне грамотный. А самое главное, мы с ним ладили.

— Ты его сейчас заберешь? — поинтересовался Аскер, — Или, может, его через суд пропустить? Помдеж скоро мелких на рассмотрение повезет и твоего прихватит, если что.

— Не надо через суд! Если дело возбужу, то я его сам сразу и арестую. Или не арестую, — вслух сам с собой рассуждал я, — А из суда его нагнать могут. Дадут штраф и отпустят, ищи его потом!

— Жестокий вы народ, следаки! — с ухмылкой поцокал языком оперативный дежурный Аскер, — Вам лишь бы всех арестовать! И пофиг кого, хоть разбойника, хоть засранца!

Прозвучавшее второй раз за крайние двадцать минут слово «засранец», да еще в отношении злодея, который теперь числится за мной, меня насторожило. И я начал листать материал, который до этого просто держал в руках.

Сука! Вот ведь подсуропил мне начальник! Понятно теперь, почему он так мягко стелил. Наслаждался он, а я, дурак, в тот момент простодушно радовался, что меня не ругают! То-то он теперь потешается! Блин, да что-ж я такой везучий парень, ну почему, что ни говно, так оно всё непременно к моему берегу?! Н-да…

Из наспех собранного в прошлые дежурные сутки материала вырисовывалась в прямом смысле вонючая история.

Некий Вязовскин Алексей Мордухаевич, двадцати шести лет от роду, вчера в двадцать три часа сорок минут был задержан в общежитии завода «Прогресс» при весьма странных обстоятельствах. А обстоятельства в тех палестинах случились, не побоюсь этого слова, зловонные. После свадьбы своего приятеля, на которую этот персонаж Вязовскин был приглашен в качестве свидетеля со стороны жениха, он направился в гости к девушке. Которая также была свидетельницей на той же свадьбе, но только со стороны невесты. Барышню эту звали Зинаидой и фамилия у нее была Печенкина. Проникшись взаимной симпатией на почве совместного исполнения свидетельских полномочий, молодые люди решили продолжить общение в более интимной обстановке. И для того поехали они в заводское общежитие, где в комнате на двоих с соседкой и проживала мамзель Печенкина. Работавшая, к слову на «Прогрессе» комплектовщицей.

Опрошенная Зинаида Печенкина показала, что пригласила свадебного коллегу Вязовскина к себе в общагу, потому, что её соседка по комнате Евдокия Котенёва с утра уехала к родителям в деревню. Уехала на все выходные и аж до понедельника. А, значит, комната была свободна для общения с новым интересным и таким многознающим знакомым. Поскольку запасливый Алёша спиртным уже затарился, прихватив со свадебного стола бутылку водки, то дело встало только за закусью. Особо не мудрствуя, Зинаида дала Вязанкину ключ от комнаты, назвала её номер и показала, в какой стороне та находится. А сама направилась в ночной буфет общаги, предназначенный для жильцов, трудящихся на «Прогрессе» во вторую смену.

Но вот тут все пошло не совсем по тому плану, который выстроили свидетели Зина и Алёша. И, если Зинаида всё исполнила безукоризненно и успешно закупилась в буфете куском вареной курицы и полудюжиной беляшей, то Алексей свою миссию начисто провалил. Бездарно, да еще и со скандалом. С дурно пахнущим скандалом.

И я уже совсем тщанием принялся читать объяснение, отобранное у виновника ночных событий. Документ, кроме заполненной шапки, был исписан Алексеем Вязовскиным собственноручно. Подробно и обстоятельно. И даже не без художественных изысков. Мне почему-то подумалось, что автор этих шести страниц подвизается в каком-нибудь литературном кружке или несет общественную нагрузку по выпуску стенгазеты.

Итак, суммировав откровения Зинаиды и Алексея, я начал что-то понимать. Скорее всего, Вязовскина подвела его непреодолимая тяга к халявному гурманству и жадность до гастрономического дефицита. В силу своих свидетельских прерогатив и находясь в непосредственной близости от жениха и невесты, Алёша не отказывал себе ни в чем. А так как стол молодоженов деликатесами был укомплектован побогаче прочих, то и Вязовскин, пользуясь случаем, тоже не дал слабины. Упитанный Алексей и прежде отсутствием аппетита не страдал, а тут и вовсе отвязался. Фамилия обязывала…

Теперь же, задним умом он понимал, что погорячился. Что немного переборщил с потреблением заливных, жульенов и салатов всех четырех видов. Да еще в двойных, а то и в тройных экземплярах. А при воспоминании о жирном бисквитном торте и об, в одну харю съеденных тарталетках с черной и красной икрой, Алёша вполне ощутимо испытывал жуткие рвотные позывы. Он уже несколько раз порывался свалить домой или, хотя бы, скрыться в кустах и проблеваться, но эта дура Зинаида вцепилась в его левую руку, как клещ и непрерывно молола какие-то глупости, над которыми сама же визгливо смеялась.

Сжав в потной руке заветный ключ, брачный свидетель Вязовскин через три ступеньки рванул к указанной Зинаидой комнате. Попадающиеся навстречу ему аборигены, испуганно шарахались в стороны и прижимались к стенам. Его живот разрывался, раздувшись до невообразимых прежде размеров. Алексея чудовищно пучило.

Трясущимися руками и не с первого раза он попал ключом в замочную скважину и открыв дверь, стремительно заскочил в комнату. Дверь за собой он захлопнул. Язычок замка еще не щелкнул, а Алексей уже дал волю до предела сжатым атмосферам в своем кишечнике. Получилось громко и продолжительно. Потом, через секунду, еще раз и также от всей души. Громовержец Вязовскин стоял у порога и блаженно улыбался в темноту, громко испуская миазмы. Жуткая какофония продолжалась достаточно долго. Настолько долго, что Алёша уже начал переживать, что вот-вот вернется Зина, а тут даже у него самого нестерпимо режет глаза от случившегося катаклизма. Продолжение романтического вечера оказывалось под угрозой срыва. Осознание реальности этой угрозы Алексея не радовало. Потому что, избавившись от лишнего давления в организме, визави Зинаиды вновь был готов к буйству романтических страстей и поцелуев.

Следует отметить, что дураком Алексей не был. Во всяком случае, сам он таковым себя не считал. Поэтому сорвал с себя пиджак и начал его раскручивать над головой вокруг своего грушевидного туловища на манер вентилятора. Ему резонно подумалось, что таким образом он сможет хоть как-то рассеять концентрацию выпущенных им удушливых газов. И, быть может, немного, но тем самым освежит атмосферу в этой не такой уж большой комнате.

Из раскрученного пиджака, внезапно, звеня и разлетаясь в разные стороны посыпалось содержимое карманов. Авторучка, ключи от дома, мелочь и так далее. Алексей ненадолго растерялся. Ему было жалко и рассыпанных денег, и польской новомодной шариковой авторучки. А утрата ключей, вообще обещала ему серьезные проблемы с родителями. Жил он с ними, а мама у Алексея была женщиной очень строгой.

До прихода Зинаиды надо было собрать утраченное имущество и, если получится, всё-таки попытаться открыть окно. Даже со скидкой на то, что своё не пахнет, Вязовскин всё же чувствовал некоторую спёртость воздуха в данном помещении. Глаза его по-прежнему щипало. Что будет с органами зрения и дыхания у посланной за провиантом дамы, Алексею даже не хотелось думать.

Пошарив рукой по стене рядом с дверью, душистый казанова нащупал выключатель и щелкнул им. Наверху вспыхнул свет и Алёша застыл столбом.

На одной из двух кроватей, расположенной по левую от Алексея сторону, вжавшись в угол, в мелких конвульсиях билась, какая-то до синевы бледная девица. Её остекленевшие глаза были не меньше, чем по юбилейному полтиннику, а оба кулака она почти полностью втиснула себе в рот. Ужас, который сплошным потоком выплескивался из её выпученных глаз, Вязовскин мог сравнить только с тем, который он однажды видел в глазах коровы, которую резали в его присутствии. Они тогда всей семьей, объединившись с четой Либензонов, ездили в район, запасаться кошерной говядиной по выгодной цене.

Окончательно поняв, что по совокупности причин, интимной близости с Зинаидой ему теперь уже не видать, несостоявшийся, но всё еще попукивающий любовник деловито натянул пиджак и принялся методично собирать по комнате, всё то, что он так опрометчиво разметал.

Девка, к счастью, все это время никак ему не мешала. Она даже не шевельнулась ни разу и продолжала молчать, не вынимая кулаков из своей безразмерной ротовой полости. Только вращала выпученными глазами и мелко дрожала.

Даже когда Алексей полез под её кровать за авторучкой, она не посмела пискнуть. Вязовскин уже совсем уверовал, что ему удастся тихо, по-семейному восстановить все свои убытки, включая монеты самого небольшого достоинства, когда эта дура завопила так, что он на какие-то секунды по-настоящему оглох. Не стоило собирать мелочь с постели этой безумной овцы, успел подумать ароматный герой-любовник, когда в коридоре захлопали соседские двери.

Вторую ошибку он допустил, когда тактично попытался заткнуть зинкиной соседке рот. Но лучше бы он этого не делал! Лучше бы она орала, как прежде. Обошлось бы дешевле. А так всё получилось в два раза громче и неприятнее. Мало того, эта визжащая сволочь еще и укусила его за ладонь!

Окончательно расстроившись, гражданин Вязовскин кинулся на выход с твердым намерением покинуть этот гнусный вертеп и больше никогда в него не возвращаться. Но едва он отомкнул замок и выскочил за дверь, то сразу же оказался в окружении жалких, ничтожных личностей пролетарского вида.

Мужики в семейных трусах и бабы в сорочках и застиранных халатах, и даже их ублюдочные отпрыски, окружили Алёшу и глядя на него недобрыми глазами, никак не желали пропускать его к лестнице. Да что там! Не принимая во внимание страдания Алексея от боли в прокушенной ладони, ему завернули руки за спину и прижали лицом к стене. Никакие доводы Вязовскина, включая угрозы, не возымели на общажное общество никакого вразумляющего действия. Его по-прежнему грубо прижимали к стене, а пара баб наперегонки кинулись на вахту вызывать милицию. Милиции Алёше никак не хотелось и он даже попытался объяснить, что у него у самого среди родни есть очень большой милицейский начальник. Но его опять никто не хотел слушать. И даже мерзавка Зинаида, которую он совершенно точно видел в толпе, к нему не подошла. Вместо этого, она шмыгнула в комнату, да так там в духоте и просидела, пока не заявились милиционеры.

В принципе, в действиях бздливого ловеласа я уже сейчас усматривал состав преступления, предусмотренного частью второй статьи двести шестой УК РСФСР. Даже, если не принимать во внимание бесчеловечную по своему цинизму газовую атаку на Дусю Котенёву. И все прочие события, имевшие место в комнате за номером семьдесят шесть. Хватало того, что, оказавшись в общем коридоре, гражданин Вязовскин имел неосторожность воспользоваться ненормативной лексикой. В присутствии множества коренных жителей этого гетто. Среди которых присутствовали женщины и дети. Ничуть не сомневаясь, что эти самые дети, нехороших слов знают гораздо больше, чем похабник и скандалист Вязовскин, я все же опирался на закон. А закон в данном случае суров и предусматривает для этого вонючки ни много, ни мало, а аж до пяти лет лишения свободы. Потому, как на замечания граждан он не реагировал, а, напротив, продолжал свои хулиганские действия. Со слов возмущенных граждан, вот этот, сидящий сейчас передо мной в обезъяннике мосье Душистый Перец, вчера вел себя нагло и вызывающе. Да еще и с особым цинизмом. Кстати, надо будет потом обязательно выяснить, что это есть такое, особый цинизм… Н-да…

— Его, что, били? — повернулся я к Аскер-заде.

— С чего ты взял! — возмутился дежурный, — Пальцем никто его не трогал! — сам знаешь, как я задержанных принимаю! И этого спрашивал! — Аскер приблизился к решке.

— Вязовскин, тебя били? — громко спросил он задержанного газовщика.

— Не били, — хмуро ответил тот, — Но руки мне крутили! Больно крутили руки! — в его голосе сквозило искреннее возмущение. — А эта мерзавка, которую вы называете потерпевшей, она мне вот, ладонь насквозь прокусила! — он протянул в нашу сторону забинтованную кисть.

— А чего тогда у него лицо такое, — не удержавшись, спросил я Аскера, — Круглое и опухшее, как будто по нему ногами топтались? И глаз почему совсем не видно у него? — подозрительно начал я вглядываться в неестественно круглую физиономию похотливого пердуна с хулиганскими наклонностями в формате особого цинизма.

Я никак не мог поверить, что Вязовскину нынешней ночью не досталось дюжины оплеух и затрещин. Причем, непосредственно по его луноликой морде. Там, где у нормальных человечьих людей были обычные округлые или миндалевидные глаза, у этого засранца присутствовали лишь узкие щелки и больше ничего.

— Нормальное у меня лицо! — возмутился находящийся по другую сторону закона агрессивный пердун, — Не хуже вашего у меня лицо! Еще и получше даже! — с абсолютной уверенностью в своих словах злобно выкрикнул мне роковой избранник Зинаиды. Теперь уже, наверное, бывший избранник. Вряд ли после рассказа соседки Евдокии о газовых бесчинствах гражданина Вязовскина в их комнате, Печенкина будет таскать ему передачки.

Я на секунду представил, как от неописуемого ужаса, на мелкие куски рвалось сознание несчастной девушки, когда к ней в комнату внезапно ворвался газующий монстр Вязовскин. Вот лежит себе спокойно Дуся в своей девичьей постельке, осмысливает неудачу с поездкой в родную деревню. Или мечтает о принце на белом коне. И вдруг, ни с того, ни с сего, к ней в комнату вламывается неизвестный мужик, замирает на месте и на протяжении нескольких минут беспощадно портит воздух. Да с такой чудовищной громкостью, что не приведи господь! А потом, также непредсказуемо срывает с себя пиджак и начинает изображать какой-то языческий ритуальный танец, напоминающий взбесившуюся мельницу. Далее, этот пахучий и темпераментный оригинал включает свет и лезет к Евдокии под кровать. Брррр….

Уж на что я мужчина опытный и много чего в жизни повидавший, но даже я, окажись на месте мадемуазель Котенёвой, точно, умом бы тронулся!

— Пусть он еще у тебя посидит, меня там человек у кабинета ждет вызванный, — обратился я к Аскер-заде, — Этого, — я кивнул на луноликого засранца, — Этого я через час заберу. А, может, и раньше.

P.S. С со всей ответственностью заявляю, что упомянутого выше персонажа Алексея Мордухаевича Вязовскина ни в коей мере не следует ассоциировать со знаменитым классиком мировой литературы и безмерно уважаемым мною литературным и музыкальным критиком Алексеем Викторовичем Вязовским. Категорически заявляю, что это абсолютно разные люди и, что они даже не родственники!

Поднявшись на второй этаж и свернув в свой тупичок, я увидел у своей двери кроме барыги-надомника Брусенцова, трех незнакомых мне особ женского пола. Две из них были девицами-перестарками, а третья взрослая женщина имела ярко выраженный фермерский вид. Вернее, колхозный, если исходить из современных реалий.

Молча кивнув двинувшемуся ко мне Брусенцову, я полуобернулся к женщинам.

— Здравствуйте! — вежливо поздоровался я с ними, припоминая, по какому делу у меня могут быть эти мадамы, — Вы ко мне? Я вас вызывал?

Ко мне устремились беспокойно заклекотавшие, как индюшки, две барышни. Те, что помоложе. Третья, которая производила впечатление зажиточной пейзанки, осталась топтаться на месте и смотрела на меня с тревожным недоверием. Задержав на секунду на ней взгляд, я подумал, что, скорее всего, она приходится одной из девиц матерью.

Из бестолкового гомона перезрелых девиц я все же понял, что передо мной сейчас находятся непосредственные участницы вчерашнего театрализованного представления «Осовец — 1978», которое в общаге «Прогресса» устроил циничный Алексей сын Мордухая. Прервав их, я повернулся к тётке.

— А вы, гражданочка, кто будете? — строго посмотрел я на насупленую бабу, одетую в добротное драповое пальто с цигейковым воротником.

— Мамаша я ейная! — степенно ответствовала мне тетка, кивнув на одну из девушек, — Котенёвы мы! — и для достоверности энергично кивнула головой.

Женщина с достоинством представила себя и свою дочурку. И снова солидно замолчала, поджав губы в гузку. Машинально я успел заметить во рту у нее обилие металлических зубов. Причем, золотые, абсолютно нелогично и непоследовательно соседствовали пополам с зубами из нержавейки. Состоятельная семья, выходит, у этой Дуси Котенёвой. Многое себе позволить может. Золотые зубы по нынешним временам, это роскошь и показатель достатка. Статусная вещь!

— Чего вы пришли? — спросил я, обращаясь сразу к обоим девахам, — Я же вас еще не вызывал!

— Нам вчера ваши, когда этого гада Лёшу забирали, сказали, чтобы мы с утра в милицию пришли, вот мы и пришли! — простодушно ответила мамзель Печёнкина.

— А, когда мы внизу спросили, к кому нам надо, так нас послали к этому кабинету! — вторила подруге Котенёва Евдокия, ткнув пальцем в мою дверь с двумя двойками на табличке.

— Понятно с вами! А вы-то как здесь оказались? — повернулся я к золотым зубам и цигейковому воротнику, — Вы же в деревне вроде бы живете?!

— Дочка вчера должна была утренним автобусом наведаться, а не приехала! — как на не понимающего элементарных вещей полудурка, посмотрела на меня златозубая тетка, — Вот мы с отцом и забеспокоились. А сегодня я первым рейсом и прибыла!

А, может, оно и к лучшему, подумалось мне. Сразу и отстреляюсь, допрошу обоих, потом только даты проставлю и дам им расписаться.

— Хорошо, ждите здесь! — распорядился я, — А мы пока с гражданином побеседуем, он у меня на это время вызван!

— Заходи Брусенцов! — скомандовал я молодому спекулянту, распахивая перед ним дверь.

В кабинете стучала на машинке следователь Иноземцева. На секунду прервавшись и глянув на нас с фигурантом, она продолжила машинописную трескотню.

Разложив на столе брусенцовское уголовное дело, я начал работу. Начать-то начал, но продолжить и завершить ее мне не дали. В проёме распахнувшейся двери я увидел очень строгого мужчину. Нет, не Командора. Да и откуда ему здесь взяться в северных-то широтах! Порог решительно переступил заместитель начальника РОВД по политической части майор Мухортов. Неожиданный визит. Очень неожиданный!

Но, что еще удивительней, вслед за ним в кабинет переваливаясь по-утиному, вкатилась массивная тетка с грушевидной фигурой и с лицом, похожим на перевернутую большую сковородку. Глаза у тетки, как два уголька, жгуче сверкали из двух узких горизонтальных щелок. И я сразу почему-то понял, что высверки эти ничего хорошего мне не принесут. А когда порог преодолела третья фигура, так похожая упитанным ликом и своей грушевидностью на широколицую мадам, я понял, что это единая семья. По крайней мере двое из троих. И фамилия у них у обоих — Вязовскины. Даже не будучи профессиональным физиономистом, можно было со стопроцентной уверенностью утверждать, что меня посетил Алексей Мордухаевич Вязовскин со своей маман. Звать на помощь Ломброзо нужды не было.

Странно это, ведь бздун Алёша сейчас должен был находиться внизу. В камере для задержанных при ОДЧ. Кто это без моего ведома его решился выпустить?

— Иноземцева, выйди! — рыкнул замполит, — И вы, молодой человек, обождите в коридоре! — приказал Брусенцову политический майор Мухортов.

Так вот ты какой, северный олень! Разноцветные стеклышки в мозгу начали складываться в логичную стройную картинку умственного калейдоскопа. Похоже, именно этим большим милицейским начальником из числа своих родственников и пытался вчера запугать общажных пролетариев Алёша. Экий кунштюк! Но, с другой-то стороны это же хорошо! Это не просто хорошо, это прекрасно! Ведь это тот самый политический крысёныш Мухортов, который на мою квартиру пытается свою волосатую лапу наложить! Сука такая! Любитель беллетристики! Н-да…

— Отставить, подследственный Брусенцов! — рявкнул я на поднявшегося со стула спекулятивного студента и тот камнем рухнул на место.

— Вы, товарищ майор, вероятно что-то перепутали! — сузив глаза почти до состояния «аля Вязовскин», я с добрейшей улыбкой обратился к замполиту, — В данный момент я провожу сложнейшее процессуальное действие и ваше вмешательство не просто неуместно, оно категорически противозаконно!

Мне очень хотелось, чтобы вот прямо сейчас, в присутствии Юлии и Брусенцова, Мухортов наговорил мне начальственных гадостей. А, если повезет, то хорошо, чтобы он еще и пригрозил мне, лицу процессуально независимому, какими-нибудь дисциплинарными карами.

Икряная Юля, испуганно косясь на замполита, бочком-бочком и вытекла из кабинета. Теперь, из возможных свидетелей у меня остался только Брусенцов. А это не есть хорошо. Против Мухортова и семейства Вязовскиных осталось нас двое. Вернее, полтора. Потому как самое неудобное для меня, это то, что Брусенцов является лицом от меня зависящим, поскольку формально на данный момент времени дело в отношении его я еще не прекратил. А, следовательно, свидетель из него никакой. Да еще он у меня сейчас в единственном экземпляре. А, значит, веса в нем почти, как в том бланке постановления, с которым он сейчас ознакамливается.

— Ты чего несешь, Корнеев?! — изобразил удивление на лице замполит, заметно сбавляя обороты, и искоса зыркая на Брусенцова, — Кто тут в твои следственные дела вмешивается?! Никто и не думал вмешиваться! Ты удели мне пару минут и расследуй свои дела дальше! Уделишь?

Оп-па, не все еще потеряно, Мухортов не совсем идиот и надо этим пользоваться.

— Так точно, товарищ майор, уделю, — включил я дурака-служаку, — Злодея вот только к коллегам на сохранение пристрою и уделю! — я начал в темпе прятать дела в сейф.

— Пошли, Брусенцов, на сохранение! — свирепо глянув на студента, кивнул я ему на дверь.

Ничего не понимающий Александр, съежившись поплелся в коридор. Не крякнул бы парень! Я только сейчас вспомнил, что у моего подследственного серьезные проблемы с сердцем. Приобняв студента, я быстро вывел его в коридор, растолкав в стороны маму с сынулькой. Не принялись бы они меня сейчас по-семейному на пару травить, как Алёша давеча Дусю. Хотя, при Мухортове не посмеют. Наверное.

— Ты не ссы, Санёк, дело твоё, считай, уже прекращено! — вполголоса успокаивал я спекулянта-сердечника, — Через полчаса поставишь закорючку и свободен на все четыре стороны! — продолжал я шипеть оживающему Брусенцову, уводя его по коридору за угол.

— Мне помощь твоя нужна, Александр, пособишь? — я развернул к себе лицом будущего экономиста.

— Помогу! Всё, что хотите сделаю, Сергей Егорович! — решительно мотнул головой болезный, — Вы только скажите, что надо и я всё сделаю!

Было видно и понятно, что служить мне Брусенцов готов не за страх или за денежные знаки, а за совесть и от всего своего больного, но чистого сердца. И это тоже для меня очень хорошо. Теперь осталось зарядить подруг-соседок и тётеньку с богатым ртом.

— Твоя задача, Саша, стоять у двери и очень внимательно слушать всё, что мне будут говорить эти злые люди, которые сейчас зашли. Слушать и запоминать! Для меня это очень важно! — я строго посмотрел студенту в глаза, — Ты готов?

— Готов! — Брусенцов опять мотнул головой так решительно, что я испугался за его шейные позвонки.

— Ну и отлично! Молодец! — похвалил я его, — И еще, ты вон тех баб контролируй! Я их рядом с тобой к двери определю, чтобы они тоже всё слушали. Ты им галдеть не позволяй и следи, чтобы они не отвлекались и между собой не болтали! Ты все понял, Александр?

Я опять посмотрел на него со значением.

— Так точно! — твердо ответил мне белобилетник, на этот раз почему-то избрав лексику кирзачей.

— Ну и снова отлично! — хлопнул я его по плечу и повел к трем скучающим у окна дамам.

Продублировав им задачу, которую я только-что поставил Брусенцову, и убедившись, что остался понят, я повел всю компанию подслухов к своему кабинету.

Зайдя к себе, я демонстративно громко закрыл за собой дверь, но на противоходе, слегка толкнул ее наружу, оставив приоткрытой на пару сантиметров. Ровно настолько, чтобы стоящие за ней в коридоре слышали всё, что говорится в кабинете.

— Слушаю вас, Вениамин Семенович! — устроившись за своим столом, обратился я к Мухортову, с неудовольствием отметив, что все присутствующие, без моего на то разрешения, по-хозяйски расположились на имеющихся стульях. Включая и тухлого щитомордика.

— Вопрос у меня к тебе такой, Корнеев, — вальяжно развалившийся за столом Иноземцевой, замполит опять выглядел барином, — Скажи мне, это ведь тебе материал на Алексея Мордухаевича отписали? — Мухортов кивком указал на отчего-то очень уверенную физиономию гражданина Вязовкина. Который, сидя в моем кабинете, почему-то чувствовал себя в своей тарелке.

Маман бздуна тоже не выглядела удрученной и смотрела на меня без малейшего почтения. Смотрела так, будто это я вчера так скандально оконфузился в апартаментах мамзели Печёнкиной, а не ее Алёша.

— Так точно, товарищ майор! — всем своим видом выказывая безмерное уважение политработнику, подтвердил я, — Это мне материал на злостного хулигана Вязовскина отписали! — приветливо оглядел я две луноликие физиономии, обернувшись к мамаше и ее бздливому сынишке.

— Венечка, что такое этот поц говорит?! — взвилась маман газовщика Алёши, — Что он себе позволяет, Вениамин?! — визжала грушевидное существо, умудряясь сверкать глубоко спрятанными в раскормленной голове глазами. Вернее, глазками.

— Успокойтесь, Дора Афроимовна! — досадливо поморщившись и даванув на меня из-под бровей косяка, принялся успокаивать вскочившую бабищу Мухортов.

Похоже, что замполит переоценил себя, сдуру приперевшись ко мне давать указания вместе с Вязовскиными. Нет, все же он идиот! Без постоянного тренинга и кучи проблем, которые каждый день надо решать здесь и сейчас, деградация мыслительного аппарата неизбежна. Это аксиома! Даже, если ты не был рожден олигофреном. Все-таки прав классик, бытие и впрямь определяет сознание. И это, как раз тот случай. Никто из ментов никогда не припрется к следаку или к оперу решать вопрос с затаптыванием уголовного дела, прихватив с собой фигуранта этого дела. А этот м#дак, мало того, что бздуна с собой привел, так он еще и эту скандальную бабищу сюда притащил!

Лишь об одном молил я своего милицейского бога. Молил я его, чтобы греющие за дверью уши бабы все услышали и все запомнили. Ну и Брусенцов тоже лишним не будет, в компании с тетками он теперь мой козырной валет.

Что-то бормоча вполголоса на ухо родительнице Вязовскина, майор усадил ее обратно на место и, придвинув стул, сел рядом со мной.

— Ты вот, что, Корнеев! Ты выбрось из своей головы эти глупости насчет злостного хулиганства! — Мухортов гипнотизировал меня своими бесстыжими глазами, а ладонью прихлопывал по столу, придавая значимости своим словам.

— Ты же сам видишь, что Алексей в этой истории не преступник, а наоборот, он и есть потерпевший! — как ни старался замполит, но убедительным он не выглядел.

И, видимо, он сам это тоже понимал. Потому-что глаза его теряли уверенность и становились суетливее и злее. Маман газовщика тоже начала волноваться по второму кругу. Со стула она пока не вскочила, но на меня смотрела так же, как не успевший долечиться до 8 Марта гонорейщик смотрит на своего нерасторопного венеролога.

— Ты вот, что, Корнеев,… Кстати, как тебя зовут? Сергей? Отлично! — замполит оказался еще большим м#даком, чем я предполагал, — Ты вот, что, Сергей, ты не возбуждай на него никакого дела! — ткнул пальцем в Алешу Мухортов. — Ты, как там у вас это делается, закрой этот материал и всё! Это моё тебе указание! Ты понял меня?! — комиссар районной милиции с солидной строгостью во взгляде ждал моего ответа.

— Вообще не вопрос, товарищ майор! Если вы даете такое указание, то я запросто! — наблюдая краем глаза, как луноликий бздун торжествующе расплылся в улыбке, я достал из сейфа отписанный мне материал.

— Вот здесь, в левом углу, — я придвинул к Мухортову стопку бумаг и протянул ему авторучку.

— Чего ты мне это суешь?! — неодобрительно отодвинувшись, замполит не принял в руки ни бумажки, ни самописку.

— Указание своё вот здесь изложите и всё! — я придвинул бумаги еще ближе к нему. И авторучку протянул прямо ему в руку. — Пишите, Вениамин Семенович, а я выполню! — разглядев зрачки напряженно внимающей Доры Афроимовны, я не удержался и подмигнул ей. По-товарищески.

— Корнеев, ты ваньку-то не валяй, ничего я тебе на твоих портянках писать не буду! — злобно зашипел товарищ Мухортов, уже не обращая внимание на беспокойно колышущуюся Дору и на ёрзающего на стуле газовщика Вязовскина, — Ты зря так со мной, Корнеев! — в полный голос уже брызгал слюной замполит, — Я ведь тебя, суку, в бараний рог согну!! Ты, падла, кем себя возомнил?! Тебе же, паскуда, никакой блат не поможет, потому что я тебя по политической линии с говном смешаю! Так смешаю, что все твои покровители от тебя шарахаться будут, как от чумного! — теперь я уже совсем не беспокоился, что тетки что-то из мухортовского блажняка недослышат или пропустят.

— А если я выполню ваше указание и отказной сделаю, тогда, что? — посмотрел я испуганно на оплот и надёжу советского государства, — Тогда не будете меня с говном мешать, Вениамин Семенович?

Товарищ майор моментально утих и впился в меня пронзительным взглядом. Но я выдержал экзамен и выражения испуга с легким налетом дебильности на лице удержал. За последнее время я уже не единожды сыпался на переборе мнимого простодушия, но сегодняшний случай, явно, не из той серии. Этому отупевшему на своей синекуре м#даку далеко до Данилина. И до Ахмедханова ему, как до китайской столицы. Да еще обратным ходом и в коленно-локтевой позиции.

— Тогда, Сергей, я тебя уже к этим майским праздникам кандидатом в члены КПСС приму! — торжественно обещнулся мне партиец, — Слово коммуниста тебе даю! — лицо Мухортова стало таким благостно-суровым, что мне даже захотелось медаль на свою грудь с его профилем на аверсе.

Обретший за последнюю минуту барственное достоинство Вязовскин, смотрел на меня с нескрываемым презрением. Он окончательно убедился в моей ничтожности и желал только одного — поскорее покинуть стены РОВД.

— Ладно, я подумаю над вашим предложением, товарищ майор, а пока мне придется задержать Алексея Мордухаевича на трое суток, — я вытянул из ящика стола бланк постановления о возбуждении уголовного дела и начал его неторопливо заполнять, — Ты уж извини, Алёша, но закон того требует! — вздохнув, посочувствовал я душистому бузотёру.

В прокуратуру Октябрьского района я рванул, поймав такси прямо на площади перед Домом Молодежи. На месте я был уже через двадцать минут. С места преступления Вдовин еще не вернулся и я, выскочив на улицу и тормознув частника, рванул в адрес.

Дом, где разбили семью начальника отдела городского управления торговли, был нестандартного проекта. Из желто-розового кирпича и с эркерами. Знатный дом, не для рабочих и крестьян. Гадать, в каком подъезде разбитая квартира не приходилось. Две милицейские машины, труповозка и еще пара авто с мигалками, кучковались у третьего подъезда. И отъезжающая оттуда же «скорая». К нему, к третьему подъезду я и двинул, на ходу доставая из внутреннего кармана пиджака служебное удостоверение.

В подъезд меня пустили беспрепятственно, а вот у двери шестьдесят восьмой квартиры меня тормознул сержант. Я не успел сверкнуть ксивой, как он махнул рукой, чтобы я не стеснялся. Наверное, он меня знал в лицо. Да и немудрено, ведь он наверняка свой, октябрьский. Едва войдя в широкий коридор, я столкнулся с судмедэкспертом, который двигался на выход со своим чемоданом в руке. Значит, жмуров он уже отработал и всё, что надо Вдовину надиктовал. Поздоровавшись и посторонившись, я пропустил трупореза к выходу, а сам направился внутрь квартиры на голос следака Вдовина.

— О! Следователь Корнеев явился! Года не прошло! — облил меня холодным сарказмом прокурорский следак, — Чего так долго? — недовольно посмотрел он на меня поверх очков.

— Я, Геннадий Николаевич, чтоб вы знали, не всегда в кабинете сижу! — огрызнулся я на охеревшего прокурорского, — У меня тоже в производстве уголовных дел хватает! По одному как раз и выезжал свидетеля допрашивать. И, как только узнал, что вы соскучились, так на такси и приехал! За собственные деньги, между прочим! — к концу моей отповеди Вдовин заметно сдулся.

— Ладно, ладно! — покосившись на присутствующих в комнате эксперта-криминалиста и какого-то майора с животом и с лысиной, — примирительно улыбнулся коллега, — Ты не гони волну, Корнеев! Понял я, понял, что человек ты занятой!

— Вот ведь молодежь нынче пошла! Слова сказать не дают! — как-бы шутливо обратился он за поддержкой к майору. Тот в ответ сокрушенно покивал головой.

— В общем так! — его лицо опять стало официально серьезным, — Там в квартире напротив, у соседей девочка находится. Семи лет. С ней ваш инспектор ИДН, Воронова, кажется. Врачи скорой сказали, что девчонка в порядке и с ней можно работать. Она их дочь, — Вдовин взглядом указал на приоткрытую в соседнюю комнату дверь. Очевидно там находились трупы потерпевших.

— Берешь девочку и ИДээНщицу и везёшь смотреть альбомы. Может, и признает кого, чем черт не шутит! — без особой уверенности произнес прокурорский. — Опера на это дело не посылаю, ты все-таки следователь и с оформлением не накосячишь. Не накосячишь ведь, а, Корнеев? — отыгрался прокурорский за мой прилюдный наезд.

— Она их, что видела? — удивился я, не став отвечать на хамский вопрос, — Тогда почему они ее в живых оставили?

— В масках они были. Трое. Как по ее описанию, так я думаю, что бабские чулки они на головы натянули, — ответил Вдовин, — Злодеи её в ванну затолкали и дверь подпёрли. А девчонка не будь дурой, в окошко подсмотрела, как они кухню шмонают на предмет ухоронок. Говорит, что один из них воду пил из-под крана и маску чуть сдвинул. Короче, езжай! — мне показалось, что Вдовин окончательно истратил на меня весь запас своего терпения.

— Геннадий Николаевич, разрешите, я пройдусь по квартире, — я мельком глянул на криминалиста, понимая, что и он может упереться.

— Гуляй, Корнеев! — отмахнулся он, — Но недолго, десять минут тебе на экскурсию! Потом отрабатывай девочку. И, чтоб от начала до конца Воронова присутствовала! Сам понимаешь!

Я понимал. С несовершеннолетними в таких случаях можно общаться только в присутствии родителей, лиц, их заменяющих, педагогов или, на худой конец, хотя бы инспектора ИДН.

Я, на всякий случай, вопросительно глянул на эксперта и тот согласно кивнул. Значит хату он уже отработал.

По квартире я гулял недолго. Задержался только у трупов и у вывороченного подоконника, неподалеку от которого они лежали. Следы пыток были у обоих. Мужчина и женщина были связаны, а рты надежно залеплены широким пластырем. Убивали их одинаково. Обоих ножом в печень. По всему выходило, что сначала их расспросили и только потом, забрав искомое, убили. Опираясь на опыт той оперской и следачьей своей жизни, я, присев на корточки, последовательно и очень внимательно осмотрел раны на телах обоих потерпевших. Убивали их одним ножом. И убивал их один человек. Я с абсолютной уверенностью готов был поспорить, что эти двое, далеко не первые трупы в активе убившего их упыря.

Потом, исполняя указание руководителя следственно-оперативной группы, я направился в квартиру напротив.

Девочка действительно была в относительно нормальном состоянии. Быть может причиной этому была ватка на локтевом сгибе ее левой руки. Впрочем, ее горе все-равно было очень заметным. Даже с учетом того, что было видно, что ее как следует умыли. Она сидела за кухонным столом и перед ней стояла чашка с чаем. И рядом лежала открытая коробка с шоколадными конфетами. У сидящей рядом с ней инспектора ИДН Гали Вороновой тоже была чашка, только уже пустая.

— Привет! — в меру улыбнулся я девчонке, памятуя о том, что ей сейчас не до радостных улыбок. — Тебя как зовут? — взглядом согнав со стула Воронову, присел я за стол.

— Наташа, — вздохнув по-взрослому, ответила мне девчушка, — Вы найдете тех, кто маму с папой убили? — почти спокойно, лишь на секунду запнувшись перед словом «убили», произнесла теперь уже сирота Наташа.

Ни в этой, ни в прошлой жизни я такого не встречал. Эта несчастная малышка на моей памяти была не первая из детей, чьих родителей убивали или калечили в их присутствии. Да хоть и не в присутствии. Но реакция при таких вот разговорах всегда была другой. Хотя я видел, что утрату родителей ребенок не просто осознает, но переживает, как взрослый человек. И фотографии на стенах в квартире потерпевших, на которых Наташа была вместе с родителями, не оставляли сомнений в том, что все они относились друг к другу с любовью и родственной нежностью. Много там было таких фотографий.

— Обязательно найду! — серьёзно ответил я не столько ей, сколько себе, — Ты мне только помоги пожалуйста найти их! — посмотрел я на девочку уже совсем, как на взрослого человека. — Поможешь?

— Помогу! — также серьёзно она ответила мне и опять, как старушка, вздохнула.

— Ну вот и хорошо! Сейчас мы с тобой поедем фотографии смотреть. На них разные плохие люди и среди них могут быть те, кого ты видела на кухне, — объяснил я ребенку наши дальнейшие действия.

— Галь, вы идите в машину, а я с опером хочу пообщаться. Ты не волнуйся, я недолго! — добавил я, заметив тень на лице Вороновой, — Кто сегодня дежурит?

— Гриненко, — ответила Галя, — Идем вместе, он все-равно по соседнему подъезду поквартирный обход делает.

— Куда ты ее потом? — вполголоса поинтересовался у Вороновой, когда пожилая соседка повела девочку в туалет.

— Куда-куда, а то ты сам не знаешь! — вскинулась инспекторша, — в детприемник пока, а там родственников искать будем. Валентина Григорьевна, соседка, говорит, что тетка по матери где-то неподалеку в области живет.

Детприёмник. У неё обоих родителей только-что убили, а её в детприемник.

Сказать, что я был взбешен и одновременно потерян, это значит не сказать ничего. Жгучее осознание того, что меня, поводив за нос, развели как дефективного подростка из школы для олигофренов, раздирало мой разум. Как-то нехорошо складывалась моя жизнь. Да, особенно в последнее время нехорошо всё складывалось. Очень нехорошо! Вот и это циничное кидалово множилось на возрастающее количество ненужных конфликтов, которые мой телесный носитель генерировал вместе со всплесками своих юношеских гормонов.

Итак, по порядку. Сегодня после обеда меня вызвонил главный потребсоюзовец области Гудошников и бодрым голосом пригласил к себе в контору. Причины приглашения он скрывать не стал и объявил, что готов выполнить свои обязательства по наделению меня отдельной жилплощадью. Странно, подвига я вроде бы пока еще не совершил и до объявленного срока время у них еще не вышло.

И я, как наивный идиот, прибыл к назначенному времени в здание Облпотребсоюза. Добрался до приемной и получил из рук некрасивой секретарши Ильи Михайловича бумажку с адресом. Вместе с ключом. Сам Гудошников до общения со мной не снизошел и мне осталось только удовлетвориться перекатами его начальственного голоса, которыми он чморил за дверями своего кабинета кого-то из своих подчиненных. Покрутив в руках бумажку и вежливо попрощавшись с секретаршей, я поперся смотреть свои хоромы.

Подозрения и далеко не смутные, начали терзать меня уже после того, как автобус проехал мост через реку. За этим притоком Волги и с этого же высокого моста виделись только трущобы и дачные массивы. Оставлял повод для надежд на лучшее лишь небольшой микрорайон из серых строений. Но и эти убогие пятиэтажки оказались не про мою честь. Рядом сидевшая женщина с удовольствием объяснила, что ехать мне еще две остановки, а там уже будет улица Обувная.

То, что меня бессовестно обули, я понял еще до того, как прочитал табличку на первом унылом двухэтажном бараке улицы Обувной. Поборов в себе малодушное желание прямо сейчас развернуться и перейдя дорогу, двинуться к обратной остановке, я пошел искать нужный дом. Шагая по рытвинам и колдобинам, я с удивлением замечал редкие, и небольшие островки асфальтового покрытия. С нарастающим ужасом представляя, что здесь будет, когда все растает окончательно, я терял остатки оптимизма. А ведь здесь еще бывают дожди и почти каждый год в этой стране нет-нет, да и случается осень…

К указанному на бумажке дому я подошел минут через десять. Это был такой же барак, как и те, мимо которых я прошел сюда от остановки. Тоже двухэтажный и тоже деревянный. С тревогой оглядев двор с сарайками, я с облегчением выдохнул. Общего сортира во дворе не наблюдалось, значит жильё у меня с удобствами! Поднявшись на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице, я оказался на просторной площадке и посмотрел на четыре двери. Одна, оббитая драной клеёнкой, имела нарисованную на ней цифру «пять». Та же цифра была отчетливо указана на имеющейся у меня шпаргалке. И ключ к двери с пятым номером тоже подошел.

Да, удобства в квартире были. Пусть немного, но они были. Унитаз, газ и вода. Душ, а, тем более, ванна отсутствовали напрочь. Но зато повсюду были сонмища тараканов и пузырящиеся грязные обои на стенах комнаты.

Грусть-печаль окончательно овладели моим сознанием, и пав духом, я горько пожалел, что сейчас рядом со мной отсутствуют товарищи Копылов и Гудошников.

Надо сказать, что, когда я думал о Гудошникове и беспринципном ленинце Копылове, мои кулаки сжимались вне зависимости от моего сознания. Подполковнику Герасину и Гудошникову-младшему я также добра и здравия не желал. Но о получении жилья в обмен на безнаказанность упырёныша, я договаривался именно с Копыловым. И это означает, что именно Евгений Геннадьевич Копылов, как гарант сделки, меня развел как ослика морковкой на палке. Селиться в этой помойке я, разумеется, не буду.

Взяв себя в руки, я постепенно обрел способность трезво мыслить. И начал обдумывать аргументы и доводы, которые я в скором времени приведу товарищу Копылову и его подельникам. После которых он обязательно поймет, что несколько ошибся, выбрав меня в качестве объекта для своих шуток.

И уж коль свои обязательства данная группа товарищей надлежащим образом не выполнила, я начал обстоятельно размышлять о размере компенсации того вреда, который был нанесен моему здоровью. А также вере в человечество, и, самое главное, в светлые идеалы коммунизма. А за такое святотатство с них и спрашивать я стану серьезно!

Наличие пленки, которую мне передал Коля Жданов, вселяло на этот счет некоторый оптимизм. Да что там, это был сильный козырь, который существенно повышал мои шансы в идейной борьбе за денежные знаки. Вот только беда в том, что я эту запись так еще и не удосужился прослушать. Не избаловано нынешнее население наличием магнитофонов. Проигрыватели пластинок и те роскошью слывут. Ладно, как-нибудь порешаем мы эту проблему.

Обо всем этом я размышлял уже сидя в своем кабинете и ковыряясь в постылых бумажках уголовных дел.

— Тебя! — сунула мне в руку телефонную трубку сидящая напротив Иноземцева.

— Слушаю Корнеев! — буркнул я, пытаясь вникнуть в показания очередного терпилы по квартирной краже.

— Привет! У тебя плохое настроение? — прозвучало в ухо отдаленно знакомым женским голосом.

— Нормальное у меня настроение! Кто это? — попытался я смягчить интонации и звучать повежливей.

— Это Полина, — на том конце настроения тоже заметно убавилось и мне стало стыдно.

Надо было как-то выходить из амплуа хама и нехорошую ситуацию тоже надо было выправлять. Эта девушка уж точно в моих бедах никак не виновата.

— Не узнал, значит, богатой будешь! — обнадежил я собеседницу, — Привет, Полина, давно не слышал твоего милого голоса, вот и оплошал! Как ты?

— А вот, если бы пришел ко мне на день рождения, то, может и не забыл бы! — голос девушки опять звучал жизнерадостно.

— Занят был! По службе. Ты же сама знаешь, ведь папенька твой тоже милиционер, — привел я железный довод в свое оправдание.

— Ладно, считай, что отболтался! — девушка не была мелочной и продолжать прививать мне чувство вины не стала, — Но сегодня вечером я жду тебя в гости! И не только я, но и мама, — выдала Полина мне в ухо убийственный аргумент.

— И ты не бойся, папа в командировке, он только послезавтра из Москвы вернется! — влет сбила все мои воспарившие страхи девушка.

А, пожалуй, что и пойду! Мне вспомнились наши разговоры с Полиной, в которых она рассказывала, что увлекается музыкой и, что у нее неплохая аппаратура, среди которой есть магнитофон.

— Душа моя, уж, если чего я и боюсь, так это твоих прекрасных глаз! И больше ничего! — выдал я дежурный комплимент, уже понимая, что проблему с прослушиванием и тиражированием ждановской записи я, скорее всего, только-что решил. — Диктуй адрес и время!

Последние слова я произносил под неодобрительным взглядом Иноземцевой. Неужели Зуева ей что-то рассказала?

В кулинарии я купил торт, потом завернул на рынок к уже знакомому носатому цветоводу. Выбирая неизменные розы, я ненадолго завис. Дилемма, однако. Белые или красные? Опасаясь спровоцировать импульсивную девушку на нежелательные для меня эмоции, я остановился на белых розах. Выбрав пять штук, я попросил носача завернуть их в газету и поперся на Голгофу. Как все-таки вовремя полковник свинтил в командировку!

Позвонив в дверь, я надел на лицо приветливую улыбку. Открыла миловидная полноватая женщина, которая сразу, как я поздоровался и представился, шагнула через порог навстречу и обняла меня.

— Спасибо тебе за Полиночку, — клюнула она меня в щеку, — Как ты себя чувствуешь? — отступила она на шаг и оглядела повлажневшими глазами мои бока и голову. — Я мама Полины, меня Натальей Павловной зовут! — вдруг спохватилась она.

— Лучше всех! — заверил я эту добрую женщину, которая в отличие от полкана-папеньки, с первой встречи отнеслась ко мне по-человечески.

Из нее получилась бы хорошая теща и я уверен, что мы бы с ней ладили. Но, тут такой отец-Скалозуб… Нет, не судьба…

— Полина! Сергей пришел, — крикнула вглубь квартиры Наталья Павловна и начала проявлять обо мне заботу, показывая где раздеться и даже подала тапочки.

Стол в зале уже был накрыт.

Я ел и, не таясь, отвечал на вопросы. Об ушедших родителях, о работе, о планах на жизнь. После вкусно заваренного чая и куска торта я, почти довольный жизнью, привалился к спинке дивана. И вот теперь, насытившись, я ждал удобного момента, чтобы попросить Полину включить мне магнитофон. Вот только как прослушать запись так, чтобы ее не услышали Наталья Павловна и сама Полина?

— А какую нынче музыку предпочитают самые красивые студентки филфака? — обратился я к покрасневшей девушке.

— Самую разную. А ты, что, хочешь музыку послушать? Пошли! — она взяла меня за руку и потянула в соседнюю комнату.

Оказалось, что у Полины неплохая аппаратура. Кроме магнитофонной деки, присутствовали усилитель «Бриг» и две колонки по 35 ватт. Но больше всего меня порадовали стереофонические наушники ТДС.

Заметив мой к ним интерес, девушка пояснила, они ей необходимы для изучения французского языка, на котором она собирается защищать дипломную работу в будущем.

— Что тебе включить? спросила хозяйка всего этого стереофонического богатства.

— Включи мне Битлов, я в наушниках послушаю, если ты не против, — попросил я.

Девушка послушно достала с этажерки коробку с пленкой и поставила бобину на магнитофон. Воткнув штекер наушников в аппарат, она включила воспроизведение. Звук на удивление был качественным и насыщенным. Прослушав пару треков, я снял уши и поблагодарил Полину. Качество звука меня полностью устраивало. Теперь надо прослушать свою пленку и не нарваться на обиду. Вдруг подумает, вернее, догадается, что я пришел к магнитофону, а не к ней.

— Слушай, а ты можешь мне помочь в одном важном для меня деле? — начал я издалека интриговать барышню, — Ведь ты мне друг? — начал я спекулировать на святом.

— Друг, — подумав и кивнув головой, ответила девушка.

— Мне нужно прокрутить вот эту запись, — я кивнул на свою коробку с пленкой, — И, если там то, что мне нужно, то понадобится твоя помощь, чтобы сделать несколько копий.

Я посмотрел ей в глаза и добавил.

— Но это не главная причина, почему я здесь.

— А почему ты здесь? — уцепилась за мои слова Полина.

— Потому, что мне хотелось тебя увидеть, — ступил я на скользкий путь тигра-вегетарианца.

— А что у тебя на этой кассете? Музыка? Можно я послушаю? — посыпались вполне нормальные вопросы нормальной девушки.

— Нет, это по работе, лекция по уголовному праву, — небрежно махнул я рукой, — Кое-что подзабылось, а сейчас мне это необходимо, ты уж прости, — я, как можно проникновеннее посмотрел в глаза девушке.

— Ладно, слушай, а я чай сюда принесу.

Золото, а не девушка, подумал я. Была бы еще сиротой по папе или на худой конец дочерью инженера с птицефабрики, цены бы ей не было. Не теряя времени, я поставил катушку и надел уши.

На пленке Жданова было все, что нужно. Все, что нужно начинающему советскому вымогателю. То есть мне. Большая ее часть не содержала вообще ничего, но все наезды на меня со стороны Копылова и Герасина звучали во всей своей криминальной красе. Партийный и милицейский начальники, руководствуясь преступным умыслом развалить дело в отношении младшего Гудошникова и вывести этого разбойника и насильника из-под ответственности перед советским законом, подкупали меня и запугивали, как могли. Страшно, цинично и абсолютно бессовестно. Своими умышленными действиями совершенно открыто попирая статью 183 УК РСФСР.

Даже при лучших адвокатах и купленном судье, им светило не менее двух лет на нос. Каждому. Это, не считая общественного порицания, позорного изгнания из рядов родной коммунистической партии и краха карьеры обоих. К слову сказать, почти та же участь ждала и старшего Гудошникова. Плюсом, ему доставалась судимость сына по двум тяжким статьям, не предусматривающими условного срока.

Я очнулся от того, что меня теребила за плечо Полина. Сняв уши, я взял со столика чашку с остывшим чаем и с благодарностью посмотрел на неё..

Да, нужно поощрить девушку. В ход пошли дежурные заготовки. Примитивные, но от того не менее эффективные.

— Ты сегодня как-то особенно привлекательна, — с придыханием озвучил я только первую часть своих измышлений, — А некоторая твоя сегодняшняя прохладность и королевские манеры тебе придают еще больший шарм, — продолжал я нести пошлейшую ахинею, — Наверное, у вас в этом семестре французская литература семнадцатого века?

— Н-нет, — удивленно начала заикаться Полина, — у нас в этом семестре вообще нет французской литературы.

— Тогда помоги мне сделать еще несколько копий с этой пленки? — я глянул на установленную на ее магнитофон бобину.

Полину ничуть не смутило отсутствие в моих словах сколь-нибудь вразумительной причинно-следственной связи со сказанным ранее и она согласно кивнула. Чем хороши женщины, так это тем, что они не зациклены ни на логике, ни на какой-либо последовательности. В отличие от тупых и примитивных мужчин.

— Хорошо, только нужен еще один магнитофон.

Домой я ушел сытым и очень довольным. Потому что в одной руке я нес авоську с пирогом и котлетами, а в другой «Ноту» Полины. Печалило одно. Второго магнитофона у меня не было и где его взять, я пока не представлял. Вариантов было немного. Прокат или покупка. Скорее всего, второе.

И да, теперь не будет никаких схем получения компенсации за казенный счет! Буду принимать взносы только напрямую от виновных. И только деньгами. В крайнем случае, ликвидными материальными ценностями, включая движимое и недвижимое имущество.

Еще одним неоспоримым моим преимуществом кроме бесценной пленки, было то, что эти самодовольные пузаны эпохи застоя, совершенно точно не готовы к войне с циником постсоветского времени. Им и в голову не приходит, что мозги комсомольца Корнеева ни на йоту не засраны марксизмом. Или какими-то другими глупостями, придуманными для того, чтобы манипулировать человеческой массой.

И, что лозунг: «Партия сказала „надо“, а комсомол ответил „есть“!», для меня не более, чем дешевая пошлость идеологических мошенников. Хотя бы потому, что я точно знаю, что лет через пятнадцать эту прогнившую насквозь КПСС разгонят ссаными тряпками к великой радости всего населения. Они, то бишь Копылов со своей шайкой, ведь не знают, что я, мерзавец такой, не испытываю перед ними ни малейшего трепета. А бредням коммунизма бессовестно предпочитаю наличные.

И это тоже мое второе тайное оружие, которое вкупе с аудиозаписью позволит мне поставить раком шайку из трех зажравшихся чинуш.

Я начал формулировать свои претензии к оппонентам в виде обращения в высшие партийные и правоохранительные инстанции СССР. Свою кляузу на партийного перевертыша, на оборотня в погонах и на главного чиновника Облпотребсоюза я через запятую адресовал в ЦК КПСС, Генеральному прокурору СССР, Председателю КГБ СССР и в редакцию газеты «Правда». Отец и сын Гудошниковы шли прицепом.

Не растекаясь по древу и не стесняясь сгущать краски, я описал фабулу противоправных и антипартийных деяний устойчивого преступного сообщества. В состав, которого входят: городской партийный функционер Копылов, руководитель Облпотребсоюза, начальник РОВД Герасин, а также разбойник и насильник Гудошников-младший.

В конце своей петиции я указал, что всё вышеизложенное неопровержимо подтверждается не только быстро проверяемыми фактами, но и рядом свидетелей, список которых я прилагаю. Вместе с изобличающей магнитофонной записью, которую я готов предоставить московским товарищам незамедлительно.

Чтобы добавить драматизма, в самом конце я отметил, что опасаюсь за свою жизнь и, если со мной что-то случится, то винить в этом следует указанных выше граждан, беззастенчиво предавших и поправших идеалы марксизма-ленинизма.

Русские народные поговорки все же работают. Утром, когда я чистил зубы, я вспомнил о наличии у райотдельского эксперта-криминалиста так необходимого мне магнитофона. Я даже не сомневался, что бутылке водки будет по силам настроить взаимопонимание между мной и экспертом. На службу я прибыл с «Нотой» Полины.

Распечатав пять закладок на машинке и, сделав при помощи одолженного у эксперта второго магнитофона столько же копий аудиозаписи, я начал готовиться к разговору с Копыловым и его компанией.

Подумав, я решил не распыляться, а провести разговор со всеми троими сразу.

Весь следующий день я был на измене. Придут, не придут? Только бы хватило ума этой троице не прятать голову в песок. Но, вроде бы не идиоты. Двое, уж точно не идиоты. Лишь бы пришли, а там я им всё разыграю, как меня учили. В себе я был уверен. Да и, если честно, шансов при змеиных порядках нынешнего партрежима у этих сов-парт-служащих против меня никаких.

Лучшего места для встречи с упырями, чем свой кабинет я придумать не смог, хотя долго и очень вдумчиво перебирал варианты. Территория должна быть моя и только моя. Не нейтральная и уж тем более, никак не их. Тут мне ошибиться было нельзя. Я опасался неконтролируемых поступков своих визитеров.

До 19 часов вечерняя оперативка в РОВД точно закончится и все разойдутся. Полчаса временного люфта я предусмотрел на всякий пиковый случай, мало ли. Только бы они пришли!

В кабинете на моем столе уже стоял настроенный и сверкающий хромом «Акай». Приобретенный в комиссионке аж за тысячу восемьсот рублей. Пришлось залезть в трофейную кассу. Очень хотелось верить, что почти годовая моя зарплата была потрачена не зря. Именно на демонстрацию крамольной аудиозаписи и был мой расчет. Это был действительно убойный козырь.

Я со всем тщанием обдумывал и моделировал различные варианты разговора с коммунистами-оборотнями. В прошлой жизни, работая в РУБОП, вернее, еще в РУОП, я посещал полулегальные семинары, в том числе и на тему «Ведение переговоров при рейдерском захвате предприятия или ином недружественном поглощении активов». Тогда это было актуально. Знаний, чтобы грамотно ластать экономически и юридически подкованных фармазонов не хватало. Чтобы противостоять им и их ушлым адвокатам, приходилось напитывать свой мозг новыми знаниями. Потому и учился я должным образом, не жалея левых спонсорских денег на допобразование. Денег, следует отметить, стоило это немалых. И вот теперь я усиленно вспоминал свои конспекты с тонкостями рейдерского ремесла. Я дотошно выковыривал из памяти нюансы психологического давления на контрагентов. В принципе, это та же жесткая вербовка, но только корыстной направленности. Но, разумеется, что главный расчет был на свой многолетний опыт ломки злодеев. Пришло время применить жесткие методы против партийных колек сапрыкиных, достав их из арсенала 90-х.

Я старательно проанализировал ситуацию, со всей дотошностью осмыслил повадки и личностные особенности, характеризующие товарищей Копылова, Герасина и Гудошникова. И пришел к выводу, что давить их следует не столько логикой, сколько наглым цинизмом и злобным хамством. По теоретическим выкладкам выходило, что любые мои уступки, гуманизм или проявление вежливости по отношению к этим трем номенклатурным тварям, будут ими расценены, как моя слабость. Со всеми вытекающими последствиями. Для меня очень печальными. Возможности своего физического устранения я не исключал. Если я не сумею сразу сломать этих ребят, то тогда лучше бы совсем не начинать эту поножовщину. Второй раз первое впечатление на Копылова и Герасина мне произвести уже не удастся. Третьего, Гудошникова, я всерьез не воспринимал.

Опираясь на все ту же теорию и какой-никакой оперской опыт прошлой жизни, я решил взыскивать с них по максимуму. Двигала мной не алчная жадность. Тут, если затребуешь три рубля, то к тебе и отнесутся, как к человеку, который стоит три рубля. А в чем потом такое отношение выразится, одному богу известно.

Мои контрагенты пришли вовремя. Первым вошел Герасин и был он в форменном подполковничьем облачении. Очевидно в пику мне, лейтенанту. Следом в кабинет прошли Копылов и Гудошников. Все вошедшие товарищи были вида важного и на меня смотрели, как смотрят посетители зоопарка на краснозадого павиана, тоскующего в клетке. То есть, с любопытством и превосходством одетых в штаны, свободных и официально обилеченных посетителей.

Ну, это вы врете, господа-товарищи, уж если вы, будучи такими солидными, явились сюда, то задницы у вас у самих уже сутки, как дымятся. С самого того момента, как вы мой убийственный донос прочитали. И ох, как вам не терпится меня послушать. Вы уже почти созрели и сейчас я вас раздевать буду.

— Здравствуй, Корнеев, — по праву главного из них, снизошел товарищ Копылов.

Остальные невежливо промолчали. Да и хер на вас, мастодонты совковые!

— Здравствуйте, Евгений Геннадьевич, — уважительно ответил я.

На Герасина с Гудошниковым я просто посмотрел как на пустое место.

— Присаживайтесь, — указал я на заранее выставленные вдоль стены стулья.

Копылов меня не послушался и уселся за стол Иноземцевой. Не привык, видимо, Евгений Геннадьевич у стеночки сидеть как простой посетитель. За руководящим столом он привык. Ну и пусть. Остальным ничего не оставалось, как занять указанные мной места. Свободных столов в кабинете больше не было.

Все трое прилипли глазами к «Акаю», который своим хромом радовал взгляд.

— Что ж ты, Корнеев, подличаешь? Вроде, нормальный парень, вроде бы и комсомолец. Мы же обо всем тогда договорились. Как мужики руки пожали, что ж ты теперь хвостом крутишь? — пропыхтел предводитель моих гостей.

Товарищ Копылов распалялся и, похоже, сам начинал верить в то, что говорит.

— Ты просил квартиру? Просил! Ты ее получил? Получил!! Какого хера тебе еще надо?! — валял ваньку поднаторевший в демагогии партийный деятель.

Я сидел за своим столом и оценивал по системе Станиславского спектакль, который мне сейчас выдавали на-гора эти фармазоны. Поскольку, я сам был непосредственным участником событий и знал всю подноготную изнутри, моя оценка однозначно была «Не верю!» Однако жулики не сдавались.

— Тебе, лейтенант, отдельное жилье дали! Другие годами за квартиру корячатся! — вторил возмущенный подполковник Герасин. — Получай ордер, заселяйся и живи! Глядишь, через пару лет женишься, заведешь ребенка и тогда уж и улучшишь свои жилищные условия! — настоятельно посоветовал мне подполковник.

Интересно, чем меня облпотребсоюзовец Гудошников корить станет? Неужели, той помойкой, в которой он меня к тараканам присоседить хотел? Однако Гудошников молчал. Но тоже смотрел укоризненно.

Теперь уже старшие товарищи сверлили меня взглядами и видимо хотели каких-то моих объяснений, а еще лучше, оправданий. Товарищи надеялись на лучшее, верили в мою юношескую недалекость и не догоняли, что спрос в этом кабинете чинить будут не они. Что ж, взялся за грудь — говори что-нибудь. Пришло время включать гопника. Занятие для меня непривычное, крайне неприятное и даже классово чуждое, но деваться было некуда.

— Ты бы, гражданин Копылов, сбавил свой тон. Это раз. А что касается наших с тобой договоренностей, так ты их не выполнил. Это два. Вместо оговоренной отдельной квартиры, ты мне всучил барак в далекой жопе мира.

— И вообще, вы, граждане будущие уголовники, свой ордер на эту помойку сверните в трубочку, засуньте себе поглубже в задницы и проворачивайте его там до полного самоудовлетворения! — без малейшего почтения порекомендовал я старшим товарищам только что придуманный сексуальный изыск.

Партиец, подполковник и облпотребсоюзовец ошалело вытаращились на меня.

— Ребята, договор вы грубо нарушили и ровно потому я свободен от всех своих прежних обязательств перед вами. И будет лучше для всех, если сегодня мы воздержимся от излишнего словоблудия, — без эмоций высказался я, глядя в окно, — Давайте-ка, мы послушаем вот это! — нажал я клавишу на магнитофоне.

Из динамиков поперло колоритное совковое хамство руководящих товарищей Копылова и Герасина. Беззастенчиво и вполне открыто склонявших потерпевшего, то есть, меня, посредством прямых угроз к даче заведомо ложных показаний. С преступной целью освободить от уголовной ответственности младшего Гудошникова. Насильника и еще по совместительству, разбойника.

Старшие товарищи слушали аудиозапись с каменными лицами.

Когда катушка опустела и закрутилась вхолостую, я не спеша выключил аппарат и обратился к подполковнику советской милиции.

— Ну что, Петр Захарович, ты как считаешь, наберется здесь на 183 статью УК РСФСР? Я следователь хоть и совсем молодой, но думаю, что состава преступления здесь уже с запасом. Ты меня поправь, если я ошибаюсь!

Подполковник Герасин задумчиво молчал и с поправками не спешил.

— А, если еще бригада из Москвы начнет опрашивать подельников сынишки вон того мудака? — мотнул я головой в сторону Гудошникова, — Уж это сиженное быдло, со всей своей пролетарской ненавистью вас, сытых и чистеньких начальников вложит, и от этого только счастливо будет. Все это ты, подполковник, и без меня прекрасно знаешь. Потому, как им уже сейчас сидеть без Валентина Гудошникова скучно. А тут вдобавок к грабежу тем двоим еще и позорная 117-я групповая раскорячится. Со всеми для них вытекающими. С петушиным продолом и беспокойным сном на очке. И тогда вот его сынишку совсем скоро в приличном камерном обществе будут звать не Валентином, а Валентиной! — я неинтеллигентно ткнул пальцем в старшего Гудошникова.

Лицо, совсем еще недавно бравого подполковника, было уже малиновым.

— И будет тебе, подполковник, организация фальсификации материалов уголовного дела. Ведь не захотят же следователи с операми за твои шалости садиться, а, Петр Захарович? Ведь загрузят они всех вас троих до ноздрей, — посмотрел я на Герасина, который сдувался на глазах, меняя цвет лица на серый.

Это значит, что аргументы и интонации мною выбраны верно. И после паузы, я продолжил.

— А там еще твой бывший подчиненный Жданов копытом бьет и изо всех сил просится дать на тебя показания. Если ты помнишь, он там при всем этом безобразии активно присутствовал в качестве дежурного следователя.

Было заметно, что упоминание о Жданове произвело должное впечатление на Герасина, который и без того выглядел уже совсем плохо.

— А из него, как из следака со стажем, получится ну о-о-очень квалифицированный свидетель. Уж его-то ни один судья не задавит и ни один адвокат с толку не собьет. Это ведь он мне эту пленку подогнал. И настойчиво просил в разговоре с тобой, открыто на него ссылаться. Не любит он тебя, Петр Захарович! Почему-то… Ну да это ваши с ним дела.

Я дал присутствующим секунд пять на осмысление и продолжил.

— А еще есть Кубасов из прокуратуры. Тут отдельная песня! Уж он в полной мере проявит всю сложность своего характера! Вы ведь тогда и его наклонили, а он не из тех, кто прощает такое, — при упоминании о Кубасове, подполковника передернуло.

— Но ты, Петр Захарович, объясни своим подельникам, что два года в Нижнем Тагиле на ИК-13, это хоть и неприятно, но не смертельно. Научатся они креманки для мороженого клепать. Ну и ты вместе с ними заодно. Хотя, говорят, что подельников в одной зоне не держат. Думаю, что кто-то из вас в Мордовию поедет. Впрочем, и там тоже не сахар. Зато свежий мордовский воздух на лесосеке!

Закончил я свой монолог, глядя на трех персонажей, как на лягушек в банках с формалином. Выглядели они примерно также. Обездвиженные и серые.

И тут вдруг попытался реанимироваться видный партийный деятель товарищ Копылов.

— Какие два года, Корнеев, ты, что, придурок, окончательно сдурел?! В отличие от тебя, дворняги безродного, мы в этом городе не самые последние люди! И не из таких передряг выходили. А вот ты, сучонок, костей не соберешь, если прямо сейчас не остановишься! — вытаращил в мою сторону свои бесстыжие бельмы партиец.

То, что он не стал меня срамить за непочтительное обращение к ним, меня уже сильно порадовало и обнадежило. Хороший признак!

Гудошников начал оживать, поднял глаза и завращал головой на своей жирной свинячьей шее. Он с надеждой смотрел то на своего могущественного покровителя, то на безучастного Герасина. А тот давно уже все понял и на пустые иллюзии не отвлекался. Все-таки он был профессионалом и говорил я на понятном ему ментовском языке. Петр Захарович вполне осознавал, что, если я и сгустил краски, то несущественно.

Теперь следовало добивать Копылова. Добивать жестко, по-хамски.

— Из таких передряг вы еще не выходили! И вот, что, ты, Евгений Геннадьевич, прекрати истерику, и меня лучше не драконь. Я и без того ко всем вам отношусь без понимания и сочувствия! А ты тут еще слюной брызжешь и моим сиротством меня попрекаешь! — абсолютно осознано и намеренно унижал я Копылова перед его подельниками. Это должно было подействовать. Надо было срочно выбивать из этой триады несущую колонну. Для того я и собрал всех их вместе.

— Если честно, я удивлен, что мне, милицейскому лейтенанту, приходится тебе, опытному парт-аппаратчику разъяснять всю хронологию грядущих событий. Уж ты-то лучше меня понимаешь, что после того, как эти письма, — я кивнул на стопку конвертов, — Да еще с приложением в виде аудиозаписей, — я кивнул уже на магнитофон, — Попадут по указанным там адресам, для всех вас мир рухнет. Вы в один момент все трое в говно превратитесь!

Я видел, как мои слова до крови царапают сознание видного партийца. Но жалости к нему я не испытывал. Толстовцем я и раньше не был, а теперь и вовсе осерчал на эту шайку педерастов. Педерастов, в самом плохом смысле этого слова.

— Полагаю, что лично тебе, товарищ Копылов, и одного Арвида Яновича Пельше из Комитета партийного контроля ЦК КПСС по самые гланды хватит. Опять же, если я что-то путаю, то ты меня снова поправь!

Копылов дышал как паровоз и тер левую сторону груди. А я продолжил.

— Это на уровне райкома или, может быть, даже горкома, ты мог бы что-то втихаря порешать. А тут все будет по-другому. Тут все будет гласно и по верхней планке вашего партийного прейскуранта. Твои же горкомовские и обкомовские кореша, с которыми ты по баням ездил и девок тискал, будут тебя бить больнее, чем любые самые лютые москвичи. Со всей вашей партийной, сука, принципиальностью. Чтобы, не дай бог, их с тобой в одну вредительскую компанию не связали. Да чего уж там, ведь ты, Евгений Геннадьевич, ваши партийные людоедские повадки лучше меня знаешь! Замордуют вас, блядей, ваши партийные товарищи, как самых распоследних сук!

Я уже и сам порядком выдохся. Все же их трое на меня одного. В замкнутом пространстве кабинета едва ли не искрило от запредельной концентрации негатива и жуткой ненависти. Хорошо, что не в парке я им встречу назначил! Разорвали бы. Но, надо было заканчивать и я постарался собраться.

— Зачем позвал? Чего хочешь? — глухо проскрипел оплывший Копылов.

Кажется, ему и впрямь было нехорошо. Не случился бы инфаркт у него в моем кабинете. Тогда вся эта затея разом рухнет и затрахаюсь я потом отписываться. Нет, ребята, вы мне пока что живые нужны. А там хрен с вами, там уж как судьба ваша вами распорядится.

— Много хочу. Но, гораздо меньше, чем стоят ваше благополучие и свобода.

Копылов смотрел выжидающе, Герасин и Гудошников хмуро молчали.

— Начну с первоисточника наших общих бед, — обратился я к мордастому Гудошникову, — Ты, любезный, завтра к вечеру пропишешь меня в свою квартиру, а сам со своей бабой через неделю выпишешься. Твой утырок пусть пока числится прописанным. Но через месяц, чтоб духу его не было!

Гудошников исправно слушал, хлопал глазами, но было видно, что его мозг отказывался воспринимать услышанное. Не боец, лишь бы не заистерил раньше времени.

— Дальше! — начал оживать Евгений Геннадьевич, — лиловая краснота с его щек и шеи сходила.

Было заметно, что видный партиец постепенно начинает просекать происходящее и уже надеется вернуть себе контроль над ситуацией.

Вроде бы непредсказуемый дебил-беспредельщик Корнеев проявился с земными, пусть и запредельно алчными желаниями. Но зато он становился хоть в чем-то понятным. Забрезжил свет выхода из бездны.

Я повернулся к Копылову, он уже пришел в себя и вольготно развалился на юлькином стуле.

— Теперь ты, Евгений Геннадьич! В качестве отступных, ты можешь мне предложить свой ВАЗ 2106. Тот самый, который белого цвета и с госномером 63–01 КША. И, знаешь, я, пожалуй, пойду тебе навстречу и не стану отказываться. Но только в том случае, если ты к нему добавишь еще пять тысяч рублей. Сам понимаешь, я хоть и сирота, но парень молодой, и до девок по молодости своих лет шибко охочий, мне деньги нужны.

Я старался как можно доброжелательнее смотреть в глаза, опять начинающего багроветь Копылова. Этот гад слишком быстро менял цвет.

— А ты, сученыш, не охренел?! — было видно, что лучший представитель партии рабочих и крестьян стремительно теряет над собой контроль. Он подался всей тушей вперед через стол и потянулся руками в сторону моего лица. Или шеи.

Вот поэтому я и назначил им встречу в здании РОВД. И сам расположился от них через два стола. Почти два метра жизненного пространства мне были сейчас очень кстати.

Я даже на полном серьезе раздумывал, а не взять ли в оружейке свой ПМ для острастки потенциальным скандалистам. Потом отказался от этой мысли. Не Чикаго. Какой никакой, а СССР. Где так вольно дышит человек…

Не зря говорили, что в молодости Герасин был неплохим опером. Вот и сейчас он оценил ситуацию быстрее всех и, не особо миндальничая, вскочив со стула, зафиксировал Копылова мордой в юлькин стол. Заломив ему руку за спину. А я, быстренько подхватив со своего стола «Акай», убрал его от греха в угол, под столик с пишущей машинкой. За себя я почему-то не испугался. Оставшись на ногах я с интересом рассматривал скандалиста.

— Отпусти, — прохрипел приходящий в разум бригадир оппонентов.

Наверное, он осознал, что последует за свалкой в моем кабинете, если на шум сбежится дежурная смена и задержавшиеся на службе сотрудники. Необратимые процессы никому из них были не нужны. Как и мне. Видя, что партийный дебошир приходит в себя, я опустился на стул.

Герасин отпустил Евгения Геннадьевича, но возвращаться на свое место не спешил. Видимо, хотел удостовериться в дальнейшей адекватности своего буйного предводителя. Тот, отдуваясь и прожигая меня взглядом, сполз на стул.

— Воды? — предложил я Копылову и привстав, потянулся к подоконнику, где на стеклянном подносе стоял графин и пара мухинских стаканов.

— Да пошел ты на х#й! — вызверился мне в ответ ум, честь и совесть этой эпохи.

Я качнулся назад и, пожав плечами, вознамерился опустить свое седалище.

— Дай! — продемонстрировав непоследовательность и отсутствие какой-либо логики, протянул пухлую и заметно дрожащую пятерню Копылов.

Налив в стакан воды, я, перегнувшись через два стола, вложил его в протянутую руку. При этом совсем, не будучи уверенным, что он тотчас не прилетит мне обратно в голову. Ну да, кто не рискует, тот не болеет триппером…

— Ты, Петр Захарович, мне руки крутишь, а ведь этот подонок сейчас и тебя раздевать будет! — не поворачивая головы к Герасину, с какой-то детской обидой просипел партиец, прерываясь на жадные глотки из стакана.

Герасин вскинул на меня взгляд. Чего в нем было больше, обреченности или ненависти я не понял. Но добра мне эти свинцовые глаза точно не сулили.

— Конечно, буду, Евгений Геннадьевич. По грехам всем вам и муки!

Теперь уже я повернулся к подполковнику. Уж, если он сорвется, будет худо.

— Петр Захарович, лично ты мне полностью погасишь нанесенный тобой моральный вред и компенсируешь физические страдания, если отпишешь в мою пользу свою дачу. Ту самую, с которой ты тогда приехал меня по стойке «смирно» ставить. Помнишь, когда у меня голова была разбита и бока помяты? И пусть эта дача будет в комплекте с теми же пятью тысячами рублей! — Герасин играл желваками, но молчал, нервы у коллеги оказались покрепче.

— И, это еще, ты, Петр Захарович, телефонную связь там не снимай, телефон мне будет нужен, — я старался говорить не обидно, но все равно понимал, что мои слова прозвучали как издевательство.

По всем правилам переговоров подобного рода, встречу высоких договаривающихся сторон пора было сворачивать и расходиться. В таких игрищах главное, не переборщить с длительностью сеанса.

— Вот, что, товарищи, — обратился я к присутствующим, — Вы подумайте до завтра над моим деловым предложением. Если до семнадцати часов от вас не последует положительного ответа, я поступлю в соответствии со своим комсомольским правосознанием.

Я равнодушно оглядел присутствующих.

Сделав паузу, произнес уже самое важное, то, что меня беспокоило всерьез.

— И вот, что еще. Вы ведь в отличие от меня, люди взрослые и умудренные опытом. И, что характерно, все трое не сироты. У всех у вас семьи и дети. Поэтому, прежде, чем что-то предпринять, подумайте о последствиях. А я, хоть и сирота, но все же какие-никакие дальние родственники у меня есть. И друзья тоже есть. Это я к тому, что, если я вдруг помру от ветрянки или меня собьет машина, то все пять копий уйдут по указанным адресам! — на меня не смотрели, но я видел, что слушали все трое внимательно. И это меня несколько успокоило.

Как говорят кавказские долгожители, уж лучше перебздеть, чем недобздеть..

— Ну, что, товарищи, по домам? — я демонстративно начал собирать в свой портфельчик мелочи со стола. Бумаги и бобину с пленкой я закрыл в сейфе.

Старшие товарищи, не прощаясь и не оглядываясь, понуро потянулись из кабинета.

Из здания РОВД они вышли молча. Все трое двинулись до угла здания как на автопилоте.

— Пошли в мою машину! — каким-то непривычно стариковским голосом, не поворачиваясь к спутникам, проскрипел Копылов и направился к черной горкомовской «Волге», стоявшей поодаль от машин товарищей по беде.

Те, так же безучастно и не задавая никаких вопросов, пошли вслед за ним.

— Выйди! — бросил водителю Евгений Геннадьевич, открыв дверь с его стороны, — Садись Петр Захарович, — кивнул он через крышу на переднее пассажирское место подполковнику, а сам уселся на водительское сиденье.

Гудошников без приглашения залез на задний диван и захлопнул дверцу.

— Что думаешь, Петр Захарович? — повернулся вправо Копыловов.

— Ничего не думаю. Надо выполнять все его условия, — глядя куда-то в правое окно, не сразу ответил Герасин тусклым безразличным голосом.

— Что, вот так просто взять и все отдать?! — было заметно, что партиец пытается сам себя завести на эмоцию, но у него это не получается.

— Да, взять и все отдать. И ты, Евгений Геннадьевич, сам это не хуже меня понимаешь. Иначе всем нам конец. Всей жизни конец. Да и барахло мы свое не сохраним. Если нас рвать начнут, то все еще и дороже выйдет, — наконец повернулся хмурым лицом к Копылову Герасин.

— Я не отдам ему свою квартиру! Не отдам! У меня семья, у меня сына покалечили, — неожиданным резким фальцетом заверещал сзади боров Гудошников.

— Заткнись, паскуда! — не оборачиваясь, рыкнул подполковник, — Я из-за твоего ублюдка, свою дачу и пять тыщ отдам, а ты, сука, не отдашь?! — Герасин, сжал свои громадные кулаки и громко выдохнул, выпуская ярость.

— И вот еще что. Имейте в виду оба, если, не дай бог, с головы этого пи#дюка хоть один волос упадет, вашим домашним кишки на шею намотают. Еще до того, как меня с говном мешать начнут. Должники из лихих людишек у меня на это дело найдутся. Вы меня услышали? — подполковник ни на кого не смотрел и был сейчас похож больше на беспредельщика из подворотни, чем на милицейского начальника, — И не дай бог, если из-за вашей дури на меня еще и дело возбудят!

Не дожидаясь ответа, Герасин открыл дверь и грузно перевалившись через порог, вылез наружу.

— Стой! — Копылов следом выскочил из машины, — Петр Захарыч, подожди! — он как-то совсем несолидно, отнюдь не начальственно обежал «Волгу».

Отходящий Герасин нехотя остановился и поворачиваться к нему не стал.

— Петр Захарыч, ты не горячись! Этот, — запыхавшийся Копылов пренебрежительно махнул рукой на толстую физиономию своего друга и спонсора, маячившего за автомобильным стеклом, — Он все сделает как надо и дергаться не будет, ты не волнуйся! Он дурак, понятно, но нам-то с тобой из этого говна выбираться надо!

Подполковник угрюмо и равнодушно молчал, глядя в сторону.

— Нам с тобой сейчас самое главное обсудить надо. Как нам с этим гадом Корнеевым побыстрее вопрос закрыть? Не дай бог этот выродок передумает и отправит всю эту гадость по тем адресам! — Евгений Геннадиевич Копылов неуверенно заглядывал в глаза громиле Герасину и больше уже не выглядел перед ним большим начальником, как еще было совсем недавно.

Милицейский задумался, потом повернувшись к товарищу по несчастью проговорил, по-прежнему глядя мимо.

— Завтра часов в одиннадцать надо с ним повстречаться и договориться, как переоформляться будем. Только не в его райотделе. Дергачев завтра и так себе все ляжки кипятком обоссыт, когда про наш сегодняшний визит в свой огород узнает.

— А где тогда? Может, его ко мне в горком пригласить? — предложил Копылов.

— Ты, Евгений Геннадьевич, позвони ему завтра после десяти и пусть он сам место предложит. Нам-то с тобой все равно. А потом уже ты мне дай знать и я подтянусь, куда скажешь, — Герасин тяжело вздохнул и разжал кулаки.

— Ты, подполковник, не переживай, я все понимаю и даю тебе слово, что меньше, чем через год у тебя новая дача будет. И получше прежней. Деньги тоже компенсируем, есть на то определенные возможности, — Копылов успокаивающе похлопал по плечу Герасина.

Подполковник повернулся и пристально вгляделся в глаза партийному аппаратчику. И видно, что-то там рассмотрел. То, что его успокоило. А потом согласно кивнул. В отношениях между ними с этого момента что-то поменялось.

— Я вот другого понять не могу, как этот сопляк, нас с тобой, битых волчар, так подмять смог?! Я в его годы на комсомольских собраниях выступал, Ленина славил и внимательно слушал старших товарищей, как надо Родину любить! А этот… Ну, действительно, пацан ведь он, этот Корнеев! Как так получилось? — Копылов недоуменно, как пингвин, ладонями вниз, развел руки и потешно прихлопнул себя по свисающим бокам.

— Так ты, что, Евгений Геннадьич, и впрямь ничего не понял? — милицейский усмехнулся, снисходительно глядя в лицо собеседнику уже как равному.

Копылов недовольно передернулся, но вопросительно молчал.

— Да хер он свой положил на твою советскую родину, на свой комсомол, на Ленина и заодно на твой коммунизм! Думаю, что он спит и видит, как из этой советской родины свалить! А чего ему тут делать, с его-то хваткой и мозгами? Прозябать в серости или в лагерь садиться за желание жить по-человечески? Вот и сорвался он на тебя за этот твой кидняк с этой квартирой. А заодно и на меня, пропади он пропадом, этот гадёныш! Кто бы мне рассказал про такое, не поверил бы! Меня, самого Герасина, какой-то щенок, сопливый летёха какой-то, да так вот сломал! Сука!!! — Петр Захарыч шмякнул кулаком о ладонь, — Но каков мерзавец, а?! Нет, Евгений Геннадьевич, не пацан он! Я бы этого Корнеева, чтоб он провалился, с великой радостью начальником розыска к себе взял! Да вот только кадры не пропустят. Слишком уж молод этот п#здюк.

Копылов удивленно смотрел на Герасина. Ему было совсем непонятно, осуждает тот или оправдывает этого несоветского мерзавца Корнеева. Да, что там! Очень даже понятно! Евгений Геннадьевич и сам давно уже знал невеликую цену тем лозунгам, которые висели на каждом углу и которые он сам провозглашал трудящимся. И в которые не верил уже давно. Но сейчас перед ним был подполковник советской милиции! Перед ним был начальник РОВД и коммунист!

— И, вот еще что, ты скажи этому мудиле, — подполковник, не оборачиваясь, показал большим пальцем себе за плечо в сторону сидящего в машине облпотребсоюзовца, Герасин, — Доходчиво ему скажи. Если его недоносок в камеру попадет, то его в первую же ночь опустят. Мало того, что статья совсем плохая, так он еще сам по себе духом хлипкий. Точно опустят! И тут даже я ничем не помогу.

— Как это опустят? Что ты имеешь в виду, Петр Захарыч? — забеспокоился Копылов, явно не понимая уголовно-ментовской фени.

Младший Гудошников, он, хоть и натворил бед, но все-таки был сыном его давнего и очень выгодного сотоварища.

— Как, как! Да очень просто! Насуют блатные ему херов во все дыхательно-пихательные отверстия и будет он штатной Машкой на все восемь лет. По его букету, меньше восьми ему точно не дадут, — Герасин выражений не выбирал. Да и к тому же было заметно, что обоих Гудошниковых ему совсем не жалко.

Копылов стоял и растерянно моргал глазами, а Герасин, не прощаясь, пошел к своей машине. Все также, не обернувшись, он сел за руль и уехал.

Придя в себя, Евгений Геннадьевич забрался назад в «Волгу». Маявшийся там Гудошников опять что-то заканючил о своей квартире и о подлом менте Корнееве, погрязшем в алчности и стяжательстве.

— Рот закрой, ничтожество! Ты сделаешь все, как он сказал! Потребует оставить мебель — оставишь! И полы вымоешь, если он захочет. Сам! Лично! Ты понял меня? — от внезапно вспыхнувшей ярости Копылова Илья Михайлович Гудошников едва не обмочил штаны. Таким он своего старшего товарища еще ни разу не видел.

А Евгений Геннадьевич Копылов уже полностью взял себя в руки и опять был тем самым Копыловым, от гнева которого покрывались холодным потом городские начальники. Повидавшие на своем веку всякие виды и мало чего боявшиеся.

— Понял, — вдруг севшим голосом просипел проблемный спонсор, — Но, Женя, где мы с семьей жить будем? — Гудошников жалобно скривил испуганное лицо.

— Где хочешь. У твоих родителей трехкомнатная квартира, вот к ним и поезжайте. Пусть потеснятся, им на двоих слишком жирно. Как все обычные советские люди поживете. Или тебе родного сына совсем не жалко? — зло прищурившись, поинтересовался шурин, — Тогда суши ему сухари.

— Сергей! — приоткрыв дверь, крикнул он стоявшему в стороне водителю, — Поехали!

Закрыв дела в сейф, я набрал номер соседнего кабинета и добросовестно предупредил Зуеву, соврав, что отлучусь до обеда в прокуратуру.

Горком партии большевиков хоть и находился в соседнем Ленинском районе, но территориально был неподалеку. В отпущенные Копыловым полчаса я уложился с лихвой и уже через двадцать пять минут входил в его приемную.

— Корнеев. Мы с Евгением Геннадьевичем договаривались, — изобразил я улыбку огненно-рыжей секретарше, поливающей из детской пластмассовой лейки цветы на подоконнике. Импортное платье в полторы моих зарплаты выгодно подчеркивало все достоинства барышни. Хороша чертовка! Ну, хоть в чем-то я готов был согласиться с верным ленинцем Копыловым.

Рыжая молодица, с фигурой дорогой профурсетки и строгими очками народной заседательницы районного суда, посмотрела на меня и нажала клавишу на переговорке.

— Евгений Геннадиевич, Корнеев подошел, — и почти сразу указала мне на черную дермантиновую дверь взглядом, — Проходите… Корнеев! — через паузу между приглашением и моей фамилией очень неприветливо выплюнула секретарша.

Мне даже показалось, что и без того унылые ее очки недобро сощурились.

Эвон как! Стало быть, доверяет ей свои сокровенные настроения Евгений Геннадиевич. Вон и неприязнью ко мне уже успел с ней поделиться. Злобная какая… Ну, так и у нас самих револьверы найдутся!

— Ты вот что, милая, ты мне чаю принеси! Я с лимоном люблю и сахара две ложки, — не глядя на халдейку, приказал я и сразу же вошел в дверь кабинета, не давая ей возможности огрызнуться.

Сам себе я бы три ложки сахара насыпал. Но из ее рук пить я все равно ничего не стану. Эта змея, наверняка плюнет в чашку или того хуже, нассыт.

Все были уже на месте и, как мне показалось, мое появление беседы не нарушило. Ждали меня молча. Значит, и со мной спорить они уже не будут.

— Здравствуйте, товарищи! — поздоровался я с присутствующими в соответствии с местным этикетом.

Сел я, на всякий случай, рядом с рыхлым Гудошниковым, предпочтя иметь такого мышечно массивного собеседника, как Герасин, через стол. А лучше бы, еще подальше. Не мелкий Копылов тоже был через стол, но слева и вдобавок еще через Гудошникова. Уже хорошо.

Ответного приветствия я так и не дождался. По всему выходило, что никто из этих троих своим товарищем меня не считал. Но с другой стороны, оно и не удивительно. Ведь и я с ними не совсем по-товарищески поступаю. Это, если мягко сказать…

— Итак, друзья, я жду ваших предложений, — я обвел взглядом присутствующих.

Друзья, включая потребсоюзного борова Гудошникова, упрямо молчали. Никто из них первым разговор начинать не хотел. Как дети, ей богу! Я, вернее, тот юноша бледный со взором горящим, начинал злиться. Ситуация становилась непонятной, надо было брать инициативу в свои руки и как-то поаккуратнее взбодрить этих совковых тормозов.

Выбор был невелик и мальчиком для битья я выбрал Гудошникова.

— А вам, любезный, я отдельно хочу выразить свое неудовольствие! — повернулся я к толстому служителю его величества дефицита и благ для избранных.

— Что еще такое?! Что вам опять от меня нужно?!! — злобно заскулил, переводя взгляд с меня на Копылова и опять на меня, главный областной потребсоюзовец.

Копылов с Герасиным ожили и тоже с опасливым интересом подняли глаза.

— Вы, голубчик, утаили от меня наличие гаража. Того, который у вас во дворе. Нехорошо! — я осуждающе покачал головой.

Герасин, уже почти не скрываясь, ухмылялся, а Копылов все еще не никак размораживался.

— Какого еще гаража?! — включив дурака, отчаянно затупил жадный до недвижимости Гудошников.

— Того самого, который стоит во дворе вашего дома, под окнами теперь уже моей квартиры, — пояснил я резво вскочившему со стула жирному гобсеку.

Ситуацию разрядила вошедшая с подносом жопастая огненная фурия. Если честно, то я не верил, что она принесет истребованный мной чай.

— Две сахара, — расставив передо мной доставленное, сухо подтвердила она мой заказ, не упомянув про лимон, крохотные дольки которого лежали на отдельном блюдечке.

Школа! Умеют партийные товарищи воспитывать обслугу. Страну просрать, это запросто, а вот собственный комфорт, это дудки! Это уже святое!

— Спасибо, милая! Ты ступай, я, если что еще понадобится, тебя позову! — отпустил я секретаршу.

Она, бросила короткий взгляд на своего охреневшего шефа, но так и не дождавшись его реакции, молча удалилась.

— Короче, гараж мне тоже понадобится! И, что там от меня нужно для прописки? — поднял я глаза на гадского папу разбойного насильника.

— Ваш паспорт и заявление, — Гудошников, судорожно сглотнул и рухнул толстой задницей на стул.

Я послушно достал из кармана паспорт и подвинул его по столу к щедрому дарителю квартиры.

— Евгений Геннадьевич, будьте добры листочек! — посмотрел я на Копылова.

Вот он, момент истины! Если сейчас он даст бумажку для заявления, то и свою машину, и деньги тоже отдаст.

Товарищ Копылов с каменным лицом сунул пузану, сидящему к нему ближе, несколько смятых листов, которые он сгреб пятерней со своего стола. Тот передал их мне.

Написав под диктовку Гудошникова заявление, я оглядел двух его подельников.

— Ну, что, товарищи, пришла и ваша очередь делать взносы! — сгруппировался я на всякий случай, чтобы в два-три прыжка добраться до двери в приемную.

Хозяин кабинета выдвинул ящик стола и достал из него пачку зеленых пятидесятирублевок. Без конверта, просто вульгарную пачку денег в банковской упаковке. И перекинул ее через свой стол.

— Считать будешь? — с кривой ухмылкой спросил он меня.

— Обязательно буду. Дома посчитаю, — сунул я деньги в портфель, — Что там у нас с автомобилем?

— Доверенность напишу, сам переоформляй, — Копылов смотрел в окно.

— Согласен, Евгений Геннадьевич! Мне удобнее все сделать через шестую нотариальную контору, которая на 50 лет Октября, 76.

Копылов согласно промолчал, а я выжидательно уставился на Герасина.

— Чего вылупился? — подполковник полез во внутренний карман кителя и достал оттуда газетный сверток, — Можешь не считать, — двинул он его по столу ко мне.

— И даже не думал, Петр Захарович! В одной системе служим, нам без взаимного доверия никак! — я сгреб газетный кирпич и тоже засунул его в портфель, — Что с дачей? Мне бы хотелось оформить ее через ту же контору, вы не ведь против? — я посмотрел на Герасина.

— Не против, только вот телефон тебе там не обломится, он служебный! — мстительно оскалился подполковник. Он все же не выдержал и решил напоследок подгадить.

И тут юношу во мне переклинило. Все переживания и нервное напряжение последних дней никуда не делись и не обнулились, как я надеялся. Из меня попёрло. Оно и не удивительно, интеллигентность, ее не спрячешь, она, где-нибудь, сука, да вылезет.

— Е#ать-колотить! Да как же вы все меня за#бали, суки вы рваные!! — я начал выгребать деньги назад на стол. Руки истерящего мальчонки тряслись и жили своей жизнью, как у эпилептика. Копыловская пачка вылетела легко, а вот герасинский сверток и порвался, и развернулся. На стол посыпались разнокалиберные красно-фиолетовые пачки, перетянутые все теми же черными аптечными резинками.

— Да подавитесь, вы твари! Вы, что, суки, правда думаете, что мне ваше барахло усралось?! — я пытался застегнуть пряжку портфеля и у меня это никак не получалось.

Если бы у меня сейчас был пистолет… Хорошо, что у меня сейчас не было пистолета!

— Тих-х-а-а! — Копылов грохнул кулаком по столу так, что стекла в стоящем неподалеку шкафу с рядами фолиантов полного собрания сочинений зазвенели.

И это меня, как оно ни странно, но отрезвило. Пряжка защелкнулась. А рука потянулась к чашке с чаем. Может, не нассала рыжая?

В два глотка я выпил содержимое, не почувствовав ни вкуса, ни температуры напитка.

— Успокойся, Сергей! И ты, Петр Захарыч, тоже дурью не майся! Не хватало нам теперь еще из-за какого-то дерьма всё порушить! — Копылов еще раз, но уже легонько прихлопнул ладонью по столу.

— Ты иди, Сергей, все по-твоему будет, завтра заберешь все готовые документы и валяй в эту свою контору. Но только смотри, парень, не дай тебе бог, если на этом все не закончится! Ты обещаешь? — Копылов встал, глыбой нависнув над своим столом.

— Обещаю. Заберу завтра документы и вопрос закрыт! — я посмотрел в глаза Герасину, а затем и Копылову. Потом сгреб в открытый портфель со стола пачки и вышел из кабинета.

В приемной я поблагодарил секретаршу за чай, и попросил разрешения воспользоваться телефоном. Она любезно кивнула на один из аппаратов, стоящих на приставном столике, в углу. Дотянуться было нереально, поэтому я зашел за стол и встал за спиной рыжей. Она, по всему судя, мне не доверяла. Секретарша подскочила и повернулась ко мне лицом, оперевшись задницей об свой стол. Придвинув к себе телефон, я набрал номер нотариата. На этот раз мне ответила сама Светлана Полянцева. Я подтвердил ей свой визит через час и положил трубку.

Нервное напряжение постепенно уходило и меня колбасило не по-детски. Отработанный адреналин требовал какого-нибудь скорейшего выхода.

— Спасибо, вы мне очень помогли! — я притянул к себе за талию барышню.

Она смотрела на меня с зоологическим любопытством, но даже и не подумала пошевелиться, чтобы высвободиться из моих объятий. Дабы не получить коленкой по яйцам, я прижал ее к себе так тесно, что впору было уже смутиться самому. Кстати, пока эта рыжая бестия не вскочила со своего стула, я успел разглядеть ее коленки. Коленки у рыжей были знатные! Эталонные коленки. Какие надо, были коленки! А, если у неё и остальные два признака идеальной женщины в наличии имеются, то совсем беда!

— Поцелуемся? — исключительно из хулиганских побуждений развязно поинтересовался я, поскольку целовать эту копыловскую секретутку, на самом деле не было никакого желания.

— Отпусти. Сейчас Евгений Геннадьевич выйдет и тебе конец! — злорадно пригрозила рыжая.

— Да и хер на твоего Евгения Геннадьевича! Вместе с его концом! — ухмыльнулся я, — Давай, поцелуемся! Знаешь, какой я ласковый!

Офисная барышня отрицательно покрутила головой, но вырваться так и не попыталась.

— Жаль, а ведь я с самыми серьезными намерениями предлагал! — удрученно вздохнув, я отстранился от рыжей прелестницы и, взяв со стола свой портфельчик с трофейной казной, вышел из приемной.

— Следствию категорический привет! — жизнерадостно поприветствовал меня опер, — Как сам? Как успехи в борьбе с кражами личного имущества трудящихся?

Честно говоря, такая живая заинтересованность опера Гриненко меня озадачила. Без особой нужды опера обычно в следствие не заходят. Хотя бы из-за того, чтобы не нарваться на неудобные вопросы. О неисполненном поручении, например. Или о неотловленном обвиняемом, проходящем по уголовному делу и находящемся в розыске.

— Всё нормально! И сам здоров, и борьба усиливается, — осторожно ответил я, еще не понимая, зачем ко мне припёрся Гриненко. — Вот, если бы вы, товарищ старший лейтенант Гриненко Станислав, отработали своевременно мои два поручения, которые я неделю назад вам направил, то, глядишь, и раскрыл бы я уже эту серию краж! — укорил я веселого опера.

Гриненко досадливо поморщился, но улыбка снова вернулась на его лицо.

— А вот зря вы, товарищ следователь, уголовный розыск в бездействии попрекаете! Кабы не наш доблестный уголовный розыск, то что бы ваше следствие делало?! — быстро нашелся с ответом опер и нахально уселся на место отсутствующей Иноземцевой.

— В общем так! — Гриненко откинулся на спинку стула, — Есть у меня подвижки по твоим кражам! Вчера со своим «шуриком» встречался, он в одном дворе с терпилами живет. С Гущиными. Сорок шестой дом по Победе. Помнишь таких? — насмешливо, как ехидный экзаменатор смотрит на студента-прогульщика, уставился на меня опер.

— Помню! — безжалостно изгадил я триумф нежданного гостя из ОУР, — Двенадцатая квартира. И, что там тебе твой стукачок нашептал?

Улыбка у Гриненки слегка померкла, но совсем с его лица она не сошла.

— Сын потерпевших Гущиных Дима, после кражи денег у его родителей определенно намеревается зажить на широкую ногу! — самодовольно поведал оперативник, — Денег у моего человечка занял под якобы близкий приход наличности. И кредит он обещнулся вскорости отдать. Уверенно так обещнулся!

— И много занял? — поинтересовался я, немного оживая от предвкушения следовательской удачи.

— Сорок рублей, — разочаровал меня размером займа Гриненко, — Да ты не кривись, Корнеев, он, вообще-то двести просил! Но мой «шурик» не Рокфеллер, сколько было, столько и дал. Полагаю, что дал под проценты, так-то он до денег жадный.

А ведь и правда, есть над чем подумать! Без наводчика жулики точно, не обошлись.

— Я сегодня вечером как раз собирался потерпевших навестить, — поделился я своими планами с опером, — Вот с Гущиных и начну! Заодно и с этим Дмитрием познакомлюсь. Сколько годочков сынишке?

Дверь кабинета распахнулась без предварительного стука. В дверном проёме стояла Антонина.

— Корнеев, к шефу! Срочно! — выдала она команду от порога и стремительно развернувшись, удалилась с гордо поднятой головой, даже не удосужившись закрыть за собой дверь.

— Эк, как у вас всё строго! — подивился Гриненко и поднялся из-за стола, — А сыну Гущиных двадцать два.

— Ты свой подсобный аппарат сориентируй на этого младшего Гущина! — настоятельно порекомендовал я ему, тоже поднимаясь со стула.

В приемной Данилина я ожидаемо увидел капитальную во всех отношениях женщину.

— Валентина Викторовна, Алексей Константинович на месте? — я не считал нужным скрывать удовольствие, с которым всегда смотрел на эту добрую и теплую, как мрамор женщину.

— Заходи, Сергей! — ее лицо показалось мне чуть приветливее, чем обычно.

То, что Валентина назвала меня не по фамилии, а по имени, я отметил особо. Такого рода обращение от этой женщины чего-то, да стоило.

Просочившись в кабинет, я плотно прикрыл за собой дверь и почтительно замер с уважительностью во взгляде. К своему мудрому и справедливому руководству.

— Чего встал? Проходи! — Данилин кивнул головой на место своего бывшего заместителя Ахмедханова.

Поняв его жест, как приглашение садиться, я пристроился на стул и снова уставился на начальника.

— Как у тебя дела? — задал он вопрос, которого я ожидал меньше любого другого. Слишком уж неопределенным и всеобъемлющим он был.

В ответ я удивленно поднял брови. Я действительно ничего не понимал. Вроде бы совсем недавно, вот еще только утром на оперативке я за все дела перед ним оправдался. После чего он сам же меня по матушке благословил и отпустил дальше понижать криминогенную составляющую.

На всякий случай я с еще большим вниманием уставился на руководство.

— Я в том смысле, как твои дела? Не уголовные, а вообще? — поправился подполковник, что-то выглядывая в моем лице, будто подозревал меня в краже писчей бумаги, копирки или еще какого казенного имущества.

— Все в пределах дозволенного, товарищ подполковник! — с осторожной бодростью ответствовал я.

Я поспешно отматывал память назад, перебирая в мозгу все свои косяки и прегрешения за последние дни. Ничего особо зазорного в мозгу не всплывало.

Видя, что я не собираюсь добровольно распахнуть перед ним душу, Данилин подстегнул меня конкретизирующим вопросом.

— Вчера, после девятнадцати часов кто к тебе приходил в кабинет? — отец-командир, не мигая, как удав смотрел мне в глаза.

Вон оно, что!

Место для вчерашнего рандеву с недружественными старшими товарищами я выбрал тактически верно, но вот стратегически всех сопутствующих издержек я не учел. Следовало при подготовке встречи морщить ум более тщательно. Упущение, однако! И вот оно прилетело, не задержалось!

Пичкарев, сука, вчера дежурил сутки, он и настучал. Больше некому. Никого из руководства вчера после девятнадцати часов в райотделе не было. На то и был мой расчет.

Дежурный по РОВД в это время обычно крепко занят. Потому что, это было самое урожайное время для доставки административно задержанных и регистрации всевозможных происшествий. Но даже, если бы дежурный кого-то из вчерашних моих гостей и срисовал, то он бы уже вчера начальнику РОВД домой отзвонился. В крайнем случае, сегодня утром при сдаче дежурства доложился бы. И тогда не Данилин, а Дергачев сегодня с утра меня пытал бы. Со всем пристрастием и еще до оперативки.

С другой стороны, ничего предосудительного в визите ко мне группы таких уважаемых товарищей нет и быть не может. Ни Копылов, ни Гудошников, ни Герасин агентами ЦРУ или Моссада не являются. По крайней мере, официально таковыми они по нашей райотдельской картотеке не числятся. А, следовательно, и упрекнуть меня Данилину не в чем. И не только Данилину. Чист я, касательно этого визита я перед руководством Октябрьского РОВД. Аки моча младенца чист!

Лишь бы вчера за дверью этот задрот Пичкарев не стоял и нашей крамольной беседы не подслушивал. А все остальное, есть тлен и суета.

— Евгений Геннадьевич Копылов вчера с Герасиным по-товарищески заходили. И Гудошников с ними, — обыденно, как о визите посыльной Тонечки в соседний кабинет сообщил я шефу.

Мне оставалось только догадываться, насколько раздражен непониманием происходящего Данилин. И поэтому я всерьез опасался, что мой неверно выбранный тон или неправильно сформулированный ответ могут спровоцировать вспышку его нешуточной агрессии.

Данилин продолжал меня сверлить взглядом и молчал, явно давая мне понять, что ждет дальнейших объяснений.

Закапываться в подробности и тем самым сокращать себе пространство для маневра в дальнейшем вранье, было не в моих интересах. В том, что придется врать или, как минимум, существенно не договаривать, я не сомневался. Поэтому я прервался на первой же фразе и снова со всем уважением вперился в лицо начальника.

— Зачем они к тебе приходили? — сосредоточившись на прикуривании сигареты, майор делал вид, что не осознает бестактности своего вопроса.

— Они проконсультироваться хотели. По частному вопросу. Уверяю вас, Алексей Константинович, к Октябрьскому РОВД это никакого касательства никак не имеет! — мягко и максимально уважительно произнес я.

После этой фразы, смотреть в глаза майора я уже не решался и поэтому внимательно разглядывал свое отражение в полировке стола.

— Ты ох#ел, Корнеев? Какой на х#й частный вопрос?!! Ты что тут за афёры в моем отделении крутишь? — резьба была сорвана и перегретый пар из начальника, грохоча, рвался наружу.

Лишь бы кидаться чем тяжелым не начал, опасливо думал я, по-прежнему глядя перед собой и вспоминая, какие твердые предметы обычно находятся на столе Алексея Константиновича.

Надо отдать должное шефу, бесновался он недолго и уже через пару минут взял себя в руки. Не поднимая улетевшей куда-то сигареты, Данилин прикурил новую и высосал ее в три затяжки. Подойдя к шкафу с книжными полками, он отодвинул какие-то справочники и достал из-за них початую бутылку водки. Налив успокоительного на треть в извлеченный оттуда же стакан, он одним глотком опрокинул его в себя.

— Почему Копылов и Герасин? Какие у тебя с ними дела? И почему они к тебе сюда ходят? — главный следак нашего РОВД смотрел на меня почти просительно.

А ведь у него назревает полная жопа. Если протекло к нему, то и до Дергачева рано или поздно дойдет. И тот у него обязательно спросит. А никакого вменяемого ответа для начальника РОВД у Данилина по этому поводу нет.

Надо как-то успокаивать начальника.

— Товарищ майор, поверьте, ни вам, ни кому-либо еще, нет никакой нужды беспокоиться. Даю слово, что это абсолютно частное дело! — я говорил чистую правду и очень надеялся, что многоопытный мент Данилин это учувствует и хотя бы немного успокоится.

Не отводя открытого взгляда от его лица, я продолжал оправдываться.

— Алексей Константинович, ну не могу я вам всего рассказать! Это не в моей компетенции. Копылов с Герасиным, мягко говоря, меня не поймут, — привел я самый последний довод.

Майор опять подошел к книжному шкафу, но передумал и бутылку доставать не стал.

— Сергей, может, ты в городское управление переведешься? — повернулся он ко мне.

Тоже по имени назвал. Нехороший признак. Потому что уже перебор.

— Я тебе самые лучшие рекомендации дам и с руководством постараюсь договориться, — без особой надежды смотрел на меня этот некогда железный человек.

Было очень плохо, что я его таким видел. Не простит он мне этого. Хреново!

— Кадры УВД не пропустят, — уверенно обломал я начальника.

На фига мне сейчас эти карьерные пертурбации? Вызывающие нездоровый интерес у всех подряд. Кроме того, здесь я уже более или менее освоился и примерно знаю, чего и от кого ждать. Опять же, самая приоритетная моя задача остается прежней — набрать запаса непотопляемости. А, стало быть, самое пока оптимальное для меня, это слиться с пейзажем и не отсвечивать. И вылезти из окопа, только тогда, когда наберу аккордное количество очков. Не раньше. А пока, даже без предложенного ничем не оправданного карьерного роста, у меня присутствует явный талант привлекать к себе лишнее внимание. В темном недобром для меня лесу, под названием «городское УВД», с незнакомыми мне аппаратными схемами и интригами мне не выжить, сожрут.

Нет, не надо мне пока в городское УВД.

Выходя из руководящего кабинета, я встретился взглядом с Валентиной. Глаза безупречно исполненной мраморной статуи светились вполне себе живым женским любопытством. А на холеном лице проступил заметный румянец. Видимо, толщина перегородки между приемной и кабинетом шефа не в полной мере соответствовала сегодняшним эмоциям Алексея Константиновича.

До конца рабочего дня меня никто больше не дергал. Даже моя непосредственная начальница Зуева. После вечерней оперативки я приступил к обходу терпил.

У подъезда Гущиных я был около семи вечера. Оба родителя занимателя Дмитрия были тружениками и ловить их дома раньше семи вечера никакого смысла не было.

Присев на лавочку рядом с тетками пенсионного вида, я простодушно начал расспрашивать их на предмет недавней кражи, имевшей место в их подъезде. Поначалу оробевшие при виде милицейского удостоверения бабки, быстро освоились и я только успевал мысленно фиксировать поступающую от них информацию. Доставать бумагу и авторучку я не стал, дабы не осквернять ими доверительной интимности происходящего.

От вышедших в тираж местных дам я узнал, что семейство Гущиных до недавнего времени было эталоном советской ячейки общества. Но вот уже больше полугода, младший Гущин, тот самый, который Дмитрий, ступил на скользкий путь прожигателя жизни. Соседи все чаще и чаще стали видеть его в состоянии нестояния. А однажды он даже заблевал кабину лифта прямо при соседях-попутчиках по пути на верхние этажи. Мало того, на замечания проживающих по соседству граждан, этот, прежде вежливый парень, теперь неизменно огрызается и хамит. И в свой институт Дмитрий теперь не ходит, предпочитая общение с сомнительной шантрапой учебе в ВУЗе.

Напитавшись первичной информацией, я поблагодарил своих собеседниц и поднялся на шестой этаж. Долго ждать после звонка мне не пришлось, дверь двенадцатой квартиры мне открыл мужик в синем спортивном костюме. Судя по возрасту, это и был отец семейства — Гущин Николай Федорович. Из протокола его допроса я знал, что работает этот обворованный гражданин старшим технологом на горпищекомбинате.

В квартиру меня пустили только после того, как я показал удостоверение. Видно, обжегшись на молоке, Гущины теперь никому на слово не верят. Пока я переобувался в предложенные хозяином тапочки, из квартирных глубин в коридор выплыла дородная женщина в роскошном цветастом халате. Оказавшаяся, как я и предполагал сохозяйкой данной квартиры, Гущиной Натальей Леонидовной. И по совместительтсву, главным экономистом завода «Металлист».

— Вот, Наташа, товарищ из милиции пришел! — доложился супруге гражданин Гущин, — Говорит, что он следователь и занимается нашей кражей! — сдал меня пищевик.

По уважительности его тона при обращении к жене, все мои предположения относительно того, кто в этом доме хозяин, обрели полную определенность.

— Что, неужели вы жуликов наконец-то поймали? — строго обратилась ко мне Наталья Леонидовна, показывая всем своим видом, что мне сейчас самое время достать из своего портфеля украденные у них пять с половиной тысяч рублей. И незамедлительно отдать их ей.

— Не поймали пока, но обязательно поймаем! — со всей уверенностью, на которую только был способен, ответил я.

Атласные павлины на груди и боках статной женщины недовольно заколыхались. Не поверив, очевидно, услышанным от меня обещаниям вернуть украденные тысячи в мозолистые руки главного экономиста.

— Но для этого мне необходимо уточнить некоторые детали! — обратился я к строгой женщине в парадном халате.

Скептически поджав губы, мадам Гущина показала мне рукой на кресло у журнального столика и сама уселась на второе.

— Что вас интересует? — с достоинством вопросила она, поправив разошедшиеся полы своего халата, — Нас уже дважды допрашивали, но толку от этого никакого!

Пропустив мимо ушей её упрек в адрес МВД, я принялся задавать вопросы.

— Скажите, а на кого из вашей семьи были приобретены путевки в пансионат «Дубки»? — поинтересовался я, зная уже ответ из протокола допроса. — И кто из вашей семьи в день кражи находился там?

— Вы, что, думаете мы сами себя обворовали?! — возмущенно фыркнула Гущина, — Так это вы напрасно! Мы все трое в «Дубках» в тот день были! У нас семейная путевка на весь заезд была оформлена. На меня она была оформлена и на все две недели!

— Скажите, Наталья Леонидовна, а почему в ведомственном пансионате вашего предприятия отдыхают посторонние люди? — начал я подводить разговор к остальным терпилам. По странной случайности поправлявшим свое здоровье в тех же «Дубках». Никакого отношения к «Металлисту» не имеющих, но пребывающих в пансионате во время совершения краж из их квартир.

— Они не посторонние! Часть путевок наш завод по договору представляет другим предприятиям города. Мощности пансионата превышают спрос работников нашего завода, — пояснила мне Гущина.

— Наталья Леонидовна, а что за событие вы отмечали за неделю до кражи? — задал я вопрос, очень меня интересующий.

— У Витьки Кладова день рождения был, вот вся наша компания и собралась! Шашлыки жарили, вино пили! — вклинился в разговор осмелевший Гущин, — Мы же не первый год вместе в «Дубках» отдыхаем, сдружились все уже!

— И много вас тогда собралось на этом дне рождения? — я достал из портфеля блокнот и авторучку.

— Ну так, человек пятнадцать. Или даже больше! — с удовольствием вспоминал Николай Федорович, — Все свои были!

— С каких это пор ты шалав и проституток своими считаешь?! — грозной коброй зашипела на супружника мадам Гущина и тот испуганно вжал голову в плечи.

— Кладов на свои именины тогда каких-то двух профурсеток притащил! Я сразу уйти хотела, да вот этот кобель уговорил остаться! — женщина в павлинах почти с ненавистью ожгла взглядом своего супружника, — Он с одной из них даже танцевал, мерзавец!

Бедолага Гущин еще больше съёжился и было видно, как он поглядывает на дверь в соседнюю комнату. Но эвакуироваться технолог все-таки не решился и остался сидеть на диване. Однако, когда по моей просьбе Наталья Леонидовна вышла на кухню за стаканом воды для меня, ее муж подмигнул мне и произнес тихо, но с чувством.

— Девки, аж до сих пор в дрожь бросает! Особенно Галя! Такая жопа! А грудь… — Гущин закатил глаза.

Но тут вернулась его высконравственная супруга и протянув мне питьё, снова строго посмотрела на своего мужа.

— А эти проститутки, товарищ следователь, они там со всеми мужиками перетанцевали! — продолжала мне ябедничать возмущенная Наталья Леонидовна, — Этих шалав даже присутствие жен не смущало! — она опять гневно зыркнула на мужа.

— Наташенька, ты заблуждаешься! Одна из этих девушек с нашим сыном дружит! — вдруг решился на оправдания подспудно кобелирующий технолог, — Галя, та, с которой я танцевал. Очень приличная девушка.

— Заткнись, скотина! — не поверила в добродетель приличной девушки Галины мадам Гущина и павлины на ее объемных боках, и груди возмущенно затрепетали.

— Вы, товарищ следователь, проверили бы этих проституток! — посоветовала мне строгая женщина. И мне действительно захотелось их проверить.

Еще, когда неделю назад я шел от Гущиных на остановку, в моем мозгу уже царапалась призрачная мысль. До того дня рождения краж не было. А после него, сразу пять эпизодов за три дня! Получается, что некий Витька Кладов привел двух разбитных девиц к себе на днюху, но танцевали они не с ним, а с распушившими перед ними свои хвосты мужиками. Относительно состоятельными по здешним меркам. И потом квартиры пятерых из этих фазанов-танцоров оказались обнесенными.

Но половину последующего за визитом к Гущиным дня я занимался не уголовными, а своими личными шкурными делами. Для этого, не будучи уверенным, что не спалюсь на очередном мифическим походе в прокуратуру, я даже пошел официально отпрашиваться к начальнику СО майору Данилину. Слишком уж велик был шанс влететь на прогул.

Не раскрывая всех постыдных частностей, граничащих с уголовщиной, я попросил отпустить меня со службы после обеда. Алексей Константинович долго и очень пристально вглядывался в мои честные глаза, но, кажется ничего для себя опасного в них не увидел.

— Должен будешь! — прикуривая, объявил он мне своё положительное решение, — Попробуй только не раскрой квартирные! И, чтоб без продления сроков!

— Говно вопрос! — вырвалось у меня еще до того, как включился мозг взрослого и мудрого человека.

— Ну-ну! — только и произнес мне в ответ мой начальник и уже традиционно отвернулся от меня к окну. Наверное, сомневаясь уже в здравомыслии своего решения.

Получив индульгенцию на самовольную отлучку, скромничать я не стал и зайдя в кабинет лишь для того, чтобы переодеться, покинул здание РОВД. Предварительно созвонившись с Нагаевым и договорившись с ним о встрече в нотариальной конторе с шестым номером.

В нотариальное присутствие я не торопился. Благодетели там должны будут появиться только через два часа. И Вове я велел заехать домой за паспортом.

Потому, сначала я направился в гастроном и в кулинарию. А потом, не желая ломать традицию, на такси выдвинулся на рынок к курносому цветоводу. Вернее, к носатому цветоводу.

В итоге, в нотариат я явился во всеоружии. С бухлом, цветами и тортом с конфетами. Мне повезло, посетителей в конторе не было и я без помех, и посетительских глаз, в два захода затащил припасы в помещение. Персонал заведения наблюдал за моими действиями с одобрением и некоторой опаской.

— Сережа, вы кому-то из нас намерены сделать предложение? — решилась прояснить ситуацию наивно хлопающая ресницами сорокалетняя нимфетка по имени Светлана. С отчеством Юрьевна.

— Определённо! — подтвердил я её смелое предположение.

— И кому же? — Светлана Юрьевна кокетливо сдула непослушный локон и потупила глазки.

— Терзаюсь от затруднений в выборе, Светлана свет Юрьевна! — изобразил я во взгляде смятение, — Либо вы, либо Ираида Зиновьевна! — указал я букетом на заведующую конторой. Обе дамы довольно засмеялись, а Полянцева неодобрительно нахмурилась.

Нагаев заявился, как я и просил, по гражданке. И, главное, вовремя. Объяснить ему происходящее и его в нём роль, я не успел. В дверь конторы ввалился гражданин Гудошников. Илья Михайлович был хмур, но деловит. Передав заведующей свой паспорт и документы на гараж, он сунул мне в руки мой паспорт. Открыв его на нужной странице, я с удовлетворением обнаружил там штамп с новой пропиской. Адрес внутри штампа был тот, который мне хотелось там видеть. Силён потребсоюзовец! Одним днем выписать и прописать человека в его отсутствие, это очень круто!

Следующие два благодетеля явились вместе. Копылов и Герасин также передали правоустанавливающие документы на дачу и автомобиль Ираиде Зиновьевне, а та уже распределила сделки по подчиненным.

Для оформления доверенности на машину я дал вовин паспорт. Иначе сам на себя переоформить машину я не смог бы. Нагаев хлопал глазами, но не спорил и вопросов не задавал.

Примерно через час процедура смены собственников завершилась и трое товарищей попросили меня проводить их на улицу. Выходил я, как Юрий Гагарин, провожаемый взглядами, в которых читалось явное сомнение, что я вернусь.

— Вопрос закрыт? — угрюмый Герасин не стал размениваться на словесные прелюдии.

— Закрыт! — подтвердил я, не отводя взгляда от его свинцовых зрачков.

— Точно? — задал он второй вопрос.

— Абсолютно точно! — подтвердил я.

— Пленку отдашь? — задал скользкий и очень нехороший вопрос подполковник.

— Зачем? — пожал я плечами, — Все-равно ведь вы понимаете, что копию я себе оставлю!

Герасин и Копылов переглянулись и, как мне показалось, облегченно выдохнули.

— Значит, так, Сергей, ты подвоха с нашей стороны не жди! — Копылов смотрел на меня хоть и исподлобья, но на удивление, без ненависти, — Дело сделано и на этом точка! Но уж и ты будь добр, не вздумай шутить! Тебе еще жить, да жить! С таким-то богатством! Мы поняли друг друга?

— Поняли, Евгений Геннадьевич! — твердо ответил я, не отводя глаз, — С моей стороны тоже подлости не ждите, я слово даю!

— Ну и ладно! — он протянул мне ключи от машины, — Владей!

Вслед за ним хмурый Герасин тоже сунул мне в руки тяжелую связку.

— Я дня через два ключи отдам, мне вещи надо забрать и мебель вывезти! — вопросительно посмотрел на меня гражданин Гудошников. Я согласно кивнул головой и не ожидая прощальных рукопожатий, повернувшись, пошел назад в контору праздновать.

Утром, после совещания у Данилина, в своем кабинете я диктовал двум барышням жалобу. Вернее, две жалобы. В прокуратуру города, да еще на себя любимого. К процессу я подошел творчески и ни букв, ни креатива не жалел. Омрачало это действо лишь одно — упорное нежелание Зинаиды и Евдокии выполнять мои рекомендации. Добрые ко мне душой девицы поначалу наотрез отказались проявить принципиальную позицию в отношении следователя-коррупционера. То есть, меня. Но, где кнутом, а где и пряником, но мне все же удалось убедить Дусю и Зину в необходимости такой каверзы.

Примерно через час я держал в руках два облыжных навета. Написаны они были в разных стилях, но суть в них была одна. Такая, как я и диктовал. И эта суть клеймила следователя Октябрьского РОВД лейтенанта Корнеева со всей комсомольской беспощадностью. В жалобах гражданок Печенкиной и Котенёвой черным по белому излагалось, как вышепоименованный следователь, исходя из корыстных побуждений, разваливает уголовное дело в отношении злостного хулигана Вязовкина. Который, будучи пьяным и находясь в общежитии завода «Прогресс», мешал ночному отдыху советских трудящихся. Мешал злостно и с особой циничностью. С применением удушливых газов, испускание которых хулиган Вязовкин сопровождал грубой нецензурной бранью. Так же громко и не обращая внимания на замечания граждан.

Дело было сделано, но еще минут двадцать я был вынужден убить на повторное убеждение жалобщиц в необходимости данных обращений. Девушки все-равно ничего не поняли, но все же клятвенно меня заверили, что будут действовать, не выходя за рамки моих указаний. То есть, получив повестки из прокуратуры, придут сначала ко мне за инструкциями и только после этого проследуют в надзирающий орган. На том я с ними и распрощался.

После чего начал выносить постановление о заключении гражданина Вязовкина под стражу. Ни секунды при этом не сомневаясь, что районный прокурор в санкции мне откажет. Ну да и бог с ним! Не в Алёше дело, а в товарище Мухортове. В том самом, который пообещался меня с говном смешать. Н-да…

Отстучав постановление, я вложил его в корки уголовного дела и занялся действием, не терпящим отлагательства. Занялся я раскрытием краж и разбоев.

Подготовив на сегодня процедуру опознания и отправив повестки всем участникам на 15–00, я заказал доставку Вирясова из ИВС на 13–30.

Жестко заинструктированный мной опер Станислав с самого утра мониторил по телефону конвойную роту. Каждые полчаса он напоминал им, чтобы Вирясов был доставлен к следователю Корнееву не позднее указанного времени. В результате нудных камланий Гриненко, в час пятнадцать двое конвойных и Вирясов в наручниках, уже топтались в моем тупичке под дверью кабинета.

Привезенный Борисом из спецприемника младший Гущин, под его присмотром находился неподалеку в коридоре, бросая на Вирясова тревожные взгляды. Он тоже был в браслетах, что было в общем-то незаконно. Пригласив в кабинет старшего конвоя, я начал его обработку. Нужно было склонить его к должностному проступку. Минимально объяснив ему свой замысел и показав, насколько все продумано и технически подготовлено, я уговорил старшину помочь правосудию, немного нарушив при этом инструкцию. Две бутылки водки и палка полукопченой колбасы, помогли мне быть убедительным.

В 13–35, запустив в кабинет фигурантов и двоих конвойных, мы начали спектакль. Я раздраженно выговаривал операм за плохую организацию доставки опознавателей и понятых. Опера вяло оправдывались. Старшина из конвоя вполне достоверно канючил, выговаривая, что теперь они опоздают на обед и, что проблемы следствия, это вовсе даже не проблемы конвоя. И что они сейчас увезут Вирясова назад в ИВС, а мне следует подавать новую заявку, но уже на другой день.

Вдобавок ко всему, зашедший в кабинет Олег Дубовицкий сообщил, что камера при дежурке переполнена мелкими хулиганами. И, что по этой причине наших жуликов туда не примут. Вирясов все это время, прислушиваясь к происходящей неразберихе, как и положено, стоял лицом к стене. Димитрия тоже уткнули носом в противоположную стену.

В результате недолгих препирательств, было решено, что, передав Вирясова на два часа под нашу ответственность, конвой отбывает на обед, после которого возвращается за своим клиентом. Громыхая сапогами, конвоиры вышли в коридор.

Еще минут через десять мы со Стасом и Борисом, кляня тяготы и лишения милицейской службы, вслух решили, что пока еще столовая полупустая, мы, до прихода опознающих тоже успеем быстро пообедать. А злодеев на полчаса растолкаем по чуланам. И, что, будучи в наручниках, да еще в надежном заточении, они никуда не денутся.

Сказано — сделано! Первым в один из чуланов запихнули, ворчавшего о милицейском произволе Вирясова. Во второй шкаф закрыли Гущина. Пока Гриненко запирал все замки и задвигал шпингалеты, я подошел к своему столу и, открыв тумбу, нажал нужные клавиши. Потом, вернувшись к узилищам, я внимательно осмотрел все запоры. Строго взглянув в вентиляционные дырки в дверках, через которые на меня зыркал Вирясов, я вышел в коридор и закрыл замок двери на два оборота. От двери мы потопали в сторону лестницы мимо подпирающих стену конвойных.

Обоих оперов я поставил у поворота в свой аппендицит, наказав не пропускать никого из главного коридора. Даже Дергачева, если он с какой-то радости сюда попрется. А сам на цыпочках прокрался назад к двери. Приложив ухо, я тщетно пытался услышать хоть что-то. Не было слышно вообще ничего. Ни шепота, ни попыток освободиться. Я уже начал уставать изображать любопытного суслика под веселыми взглядами конвоиров.

Даже не хотелось думать, какие обидные измышления и слухи вскоре поползут о придурковатом следователе Корнееве. Сначала по конвойной роте, а потом и по всему городскому УВД, которому она подчиняется.

Тяжела и неказиста жизнь советского юриста, с грустью думалось мне. Я уже начал думать о подставных жуликах, не как о постыдной игре в поддавки, а как о жизненно необходимом благе. Но тут за дверью послышалось невнятное бормотание.

Сначала с левой стороны от двери что-то тихо забубнил Митяй, иногда срываясь с полушепота на приглушенный полукрик. Далее ему отрывисто отвечал таким же тихим бормотанием Вирясов. Потом уже говорил только Вирясов. Процесс пошел. Подозреваемые активно общались не менее пятнадцати минут, затем затихли. Попыток освободиться я так и не услышал.

Подождав для верности еще минут пять, я снял посты и спрятал в кабинете недоумевающей Зуевой конвоиров. Попросив напоить их чаем и клятвенно пообещав все ей объяснить, но чуть позже. После чего начал процесс своего возвращения из столовой.

Войдя в кабинет, мы с оперуполномоченными незамедлительно освободили из тесных казематов потных страдальцев. Они притворялись возмущенными, но явно были чем-то довольны.

Отправив Гущина в помещение для административно-задержанных, мы начали расставлять стулья.

К пятнадцати часам, с разрывом плюс-минус десять минут в кабинет дисциплинированно подтянулись опознаватели и подставные. Опера не подвели. Из камеры, в качестве понятых были приведены две асоциальные личности. Начался нудный процесс заранее бесперспективного опознания. Все, что мне было нужно от этого опознания, я уже получил. Во всяком случае, я на это очень рассчитывал.

Передумав ехать домой, сразу от Каретникова я направился в спецприемник городского УВД к Диме Гущину. Дежурный выделил мне кабинет для работы, куда минут через десять доставили Митяя. По пути от остановки я купил два пломбира, но осилил только один и теперь вторым стаканчиком угостил Гущина.

— Гуляй, Митька, теперь тебе не скоро мороженое доведется попробовать! — я доставал из портфеля бланки протоколов допроса подозреваемого.

— Двое суток осталось, — прошамкал студент-алкоголик, засунув в рот остатки стаканчика.

— Нет, друг ситный, домой ты теперь попадешь лет через пять-шесть. А если прокурорские на тебя еще трупы с разбоев повесят, то в лучшем случае тебе десятка светит! И то, если ты там не самый активный соучастник! — мне была интересна его реакция на фамилию «трупы с разбоев».

Административный сиделец уставился на меня тяжелым взглядом.

— Не повесят, я никого не убивал. И по кражам меня никто не опознал, вы же сами видели! — он очень хотел верить, что то опознание имеет решающую роль.

Я с удовлетворением отметил, что Гущин не удивился существованию неких трупов. Парень явно при делах.

Пора было бросать зерно сомнений и ехать в райотдел работать работу по другим уголовным делам.

— Ты, Дима, сейчас наморщи свой скудный мозг и до завтра хорошенько обдумай то, что я тебе скажу.

Этот дебил и впрямь собрал на лбу складки и задумался.

— Итак! Еще день-два и Сергей Васильевич с Галечкой заберут все деньги, включая те, которые из вашей квартиры взяли. И уедут в Крым или в Сочи радоваться жизни. А ты будешь давить клопов в следственном изоляторе до суда. А потом еще на пятилетку, а то и на две поедешь лес валить.

— А про то опознание забудь. Завтра я Вирясова допрошу и когда он даст весь расклад, тебе придется по-настоящему туго. Потому как ты вины своей не осознал и в содеянном ни на грамм не раскаялся! По полной ставке срок получишь!

Я собрал свои бумажки обратно в портфель и нажал на кнопку звонка.

Гущин смотрел недоверчиво, но уже не так оптимистично. Я чувствовал, что больше давить на него не следует, ему надо было дозреть.

Не будем нарушать обдуманного графика и забегать вперед паровоза.

Надо было поэффективнее закончить эту беседу и я позлорадствовал.

— Да ты, братец, и впрямь дурак! Откуда, по-твоему, я про ваши семейные деньги и про Сергея Васильевича знаю? — насмешливо посмотрел я на Дмитрия и продолжил.

— Вирясов жулик опытный и знает, когда надо буром переть за честь воровскую, а когда выгоднее подельников вовремя сдать. Вот не дам я тебе свидания с матерью, плохо ты себя ведешь! До завтра! — я встал и направился к двери.

К остановке я шел довольный собой. Все шло по плану, из графика я не выпадал и клиента к завтрашнему следственному мероприятию подготовил.

После того, как я посулил премию в тысячу рублей, опера Гриненко и Гусаров стали частыми гостями в моем кабинете. Вот и сейчас Станислав сидел на месте Юли, которая опять ушла на больничный.

— Стас, завтра к 11 часам привезут Вирясова, ты его свидетелю Мысенкову со стороны засвети незаметно, может он его признает? — Гриненко в ответ кивнул и удалился.

А я мысленно поставил себе в памяти еще одну зарубку об очередном грубейшем нарушении действующего законодательства. И направился к Зуевой просить предоставить мне завтра ее кабинет на полчаса. А лучше на час.

— Сергей, ты чего опять задумал? — забеспокоилась начальница, подозрительно выглядывая в моих глазах недобрый умысел.

— Гриненко у тебя там с Сивым, то есть, с Вирясовым поработает. А я пока у себя Дмитрия Гущина колоть буду. Мне необходимо иметь Вирясова в шаговой доступности. Или раскрытие серии уже неактуально? — задал я вопрос, который быстро вернул Лидии Андреевне вменяемость.

— Хорошо. Но только, чтобы никакого мордобоя в моем кабинете! — твердо заявила Зуева.

Я посмотрел на нее с недоумением и обидой. Она смутилась, но взгляда не отвела.

— За это не волнуйся, Стас Вирясова не то, что не обидит, а, напротив, обеспечит ему комфорт, сухое белье и наше полное радушие. Это я тебе обещаю!

Какая-то тень сомнений в глазах Лиды все же осталась, но выбора у нее не было.

Домой я шел, продолжая обдумывать завтрашнее оперативно-следственное представление. Для него был необходим реквизит и я зашел в гастроном, где отоварился бутылкой водки, куском вареной колбасы и буханкой хлеба. Себе брать ничего не стал, в холодильнике еще был запас достойной еды.

Однако, не хлебом единым жив человек. Напитав организм качественными продуктами, я без интереса смотрел черно-белую картинку телевизора. А душа молодого следователя просила более яркой и красочной действительности. Но суровая реальность была неумолима.

Поехать, что ли к начальнице в гости? Но потом придется домой среди ночи возвращаться, сразу же мелькнула отрезвляющая мысль. Завтра мне будет нужен светлый разум, а значит, надо как следует выспаться. Убедив себя в этом рациональном решении, я окончательно проникся на сегодня принципами высокой морали и нравственности. И, выдернув из розетки над головой вилку удлинителя, заменяющую пульт от телевизора, я поудобнее растянулся на кровати, накрывшись одеялом.

Утром, пройдя вместе со всеми в кабинет Данилина, я скромно устроился на привычном уже стуле. Начальник, дымя сигаретой, двигался взором по кругу и, не скупясь, раздавая подчиненным стимулирующие втыки.

— Пичкарев, а ты по мошеннику когда закрываться собираешься? — вперился он взглядом в фаворита низложенного Ахмедханова, — Если ты продляться задумал, так напрасно, прокурор тебя не поймет. И я к нему с этим делом не пойду, на хрена мне за твою волокиту свою холку подставлять!

— Ирина Витальевна! — повернулся он к Алдаровой, — В чем дело?

— Я разберусь, Алексей Константинович. Разберусь и вечером доложу, — бесстрастно пообещала и.о. первого зама. Пичкарев заметно поежился.

Данилин посмотрел в свой темник с движением уголовных дел и обернулся в мою сторону.

— А ты, Корнеев, не забыл, что на тебе серия? Что реального есть по делу? — майор вроде бы и не злобился, но и добротой его глаза не светились. Смотрел он на меня как бы равнодушно, но как-то так, что уж лучше бы ругался матом.

— Работаю, товарищ майор. Имею основания полагать, что в самое ближайшее время смогу доложить вам о результатах. О положительных результатах, — встав со стула, проинформировал я руководство, не вдаваясь в подробности.

— Ну-ну, — начальник отвернулся от меня, — Лидия Андреевна, надеюсь, вы понимаете, что за эту серию с нас отдельно спросят? — Данилин глянул на Зуеву гораздо выразительнее, чем на меня.

— Понимаю, Алексей Константинович! Корнеев старается, я контролирую работу по серии. — Лида явно пыталась меня прикрыть.

На этом оперативка закончилась и все, переваривая каждый свою порцию березовой каши, пошли по своим кабинетам бороться с преступностью.

— Сергей, зайди ко мне, — Зуева догнала меня уже на подходе к нашему тупичку.

Мы зашли к ней в кабинет и она сразу включила чайник. На журнальном столике все уже было приготовлено для замиряющего чаепития. И даже был порезан слоеный пирог.

— Ты чего, обиделся вчера, что ли? — Лидия смотрела на меня, пытаясь быть ироничной.

— Конечно, обиделся! Вам, красивым девушкам, лишь бы раззадорить неискушенного юношу, покрутить перед ним задницей, да и в кусты! А я, между прочим, вчера полночи не спал, все ворочался и тебя вспоминал.

Я откусил от пирога изрядный кусок и осуждающе посмотрел на своего руководителя.

В это время в дверь постучали и на пороге показались Стас и Борис. Вторая рука машинально протянулась за еще одним куском, а челюсти заработали быстрее.

— Следствию привет! — Гриненко, не отвлекаясь на приличия, без приглашения налил в стакан чаю и сноровисто ухватил кусок принесенного мне извинительного пирога.

Лидия Андреевна взялась угощать более воспитанного Гусарова.

— Все по плану? — Станислав потянулся за вторым куском.

— По плану. Гущина привезли? — задал я вопрос жующим операм.

— Внизу сидит, — кивнул Борис, — Через полчаса Вирясова привезут, я звонил их дежурному, они уже выехали.

Лида крутила головой, прислушивалась, но в разговор благоразумно не лезла, только подливала чай. Молодец! Понимает, что это не ее игрушки и ей пока под ногами у сурьёзных мужиков лучше не путаться.

— Отлично! Лидия Андреевна, вы нам через полчасика свой кабинет не уступите? Ненадолго? — в полном соответствии с субординацией обратился я к Зуевой.

— На час, не больше! Мне тоже работать надо. И чтобы все было тихо! — моя начальница обвела нас строгим взглядом.

Я согласно кивнул и, прервав чаепитие оперов, повел их в свой кабинет на инструктаж.

— Стас, ты все помнишь? — опер уверенно кивнул. — Сидите с Борисом у Лидии Андреевны и ждете, когда заведут Вирясова. Затеваете с ним душевный разговор за жизнь и угощаете его водкой, якобы для установления контакта. Не мне вас учить. Вот вам водка, вот закусь! — я достал из стола и протянул им сверток.

— Придется с ним пить, — резонно заметил Борис, — А нам еще весь день работать, Тютюнник учует! — озадаченно посмотрел он на Гриненко.

Тот в свою очередь вопросительно уставился на меня.

— Валите все на меня, если что, — разрешил я, — Я сам объясню вашему руководству, что это было нужно в оперативных целях. Для раскрытия серии, — Гриненко недоверчиво хмыкнул, но спорить не стал.

— Особо время не тяните, минут через двадцать попросите его написать биографию или описать какой-нибудь день подробно, вроде как для алиби. Как только начнет писать, сделайте мне дозвон на этот номер, — я ткнул пальцем в телефон. — Номер помните? Ничего не перепутаете? — посмотрел я на оперов.

— Да помним мы все, Сергей! И не перепутаем, не дураки! — Гриненко начал заводиться, — Ты еще двойки у себя в университете получал, а мы с Борей уже злодеев ловили!

Я терпеливо смотрел на взбеленившегося опера, как на капризного ребенка. Похоже, Стас понял, что не ко времени заблажил и поднял над головой обе руки, сдаваясь.

— Боря, делаешь дозвон и выходишь из кабинета в коридор, до этого дверь держите замкнутой, — я снова вопросительно посмотрел на оперов.

Те уже, не взбрыкивая, согласно кивнули.

— Все, идите к Зуевой, сейчас к вам Вирясова приведут, — выставил я оперов, — И помните, все должно быть натурально!

Прихватив сверток с антуражем, они вышли из кабинета. Проводив их и убедившись, что Зуева их приютила, я пошел на первый этаж за младшим Гущиным.

Митяй сидел набычившись и на контакт не шел. А я заполнял шапку протокола допроса подозреваемого.

— Что, Дмитрий Николаевич, не дошли до тебя мои вчерашние слова? Ни до мозгов, ни до печенок? Решил себе криминальную карьеру строить и на солидный срок замахнулся? — пытался я его раскачать.

Провонявший камерой парень смотрел исподлобья и тоже пытался что-то разглядеть в моих глазах.

— Какой еще срок?! Никакого срока не будет, послезавтра закончатся сутки и домой пойду! — зло выплюнул Гущин, но большой уверенности в его интонациях не было.

Я посмотрел на него, как на безнадежно больного.

— Хозяин барин, хочешь быть для суда главным злодеем, что ж будь, больше я тебя из этой ямы тянуть не буду.

Я отхлебнул из стакана остывший чай и продолжил.

— Ты тут на амбразуру ложишься, а твой подельник уже пять листов исписал про ваши подвиги. И про тебя, и про Сергея Васильевича, и про гараж.

Я опять громко втянул в себя чай и одобрительно продолжил.

— Умный человек! Потому и отношение к нему человеческое. Вирясов урка опытный, не то, что некоторые молодые дебилы, уж он-то знает, как себе и жизнь в тюрьме облегчить, и как срок скостить.

— Врешь! — Митяй вскочил со стула.

И тут же сел обратно под моим злым взглядом.

— Врете вы всё, никогда Сивый своих не сдаст! — Гущин затравленно зыркал из под слипшихся сосулек своих немытых волос.

Он еще больше сгорбился на стуле и опустил скованные руки между колен. Незаконно, следует отметить, скованных. Хорошо, что прокурор не видит…

Дважды звякнул и затих телефон.

Откинувшись на спинку стула, я с минуту смотрел на хитрого придурка, злобно сверкающего глазами. Потом хлопнув по столу ладонями, поднялся со стула.

— Ладно, пошли, сам своими глазами все увидишь! — я взял Гущина за локоть и повел в коридор.

У дверей начальницы стояли два конвойных из ИВС и Борис. Я крепче прихватив Дмитрия за руку, подвел его к двери и тихо приоткрыл ее.

Вадим и Боря все сделали, как надо. Из кабинета Лидии Андреевны вполне осязаемо пахнуло спиртным. Наверное, опера водку на пол или на стол плеснули. Гриненко и квартирный вор Сивый сидели за столом. И сидели они в вызывающе неофициальной обстановке.

Сивый что-то сосредоточенно писал. На столе моей начальницы, на расстеленной газете стояла недопитая бутылка водки и три стакана, а на каком-то следственном бланке лежали крупно нарезанные ломти колбасы и хлеба.

Дима Гущин взревел как бык, которого не довели до случки. И рванулся в сторону Вирясова, колбасы, и водки. Ожидая чего-то подобного, мы с Борисом, схватив его с двух сторон, завалили на пол и волоком потащили в мой кабинет.

Митяй вырывался, рыдал и грозился убить Сивого.

Надо было срочно завершать эту вакханалию. Больше всего сейчас я боялся, что в кабинет Зуевой на шум припрется Данилин. Не хотелось мне так жестко подставлять Лиду. Тем более, что должного результата пока еще нет.

Убедившись, что Боря надежно удерживает затихающего Дмитрия, я метнулся к Гриненко. Быстро сдав конвою ничего не понимающего и хмельного Вирясова, мы выставили их всех троих за пределы нашего тупика. И спешно начали приводить кабинет в презентабельный вид.

Стас, собрав в один газетный комок всю закуску и прихватив недопитую бутылку, в экстренном режиме покинул следствие. А я, открыв форточку и дверь, стал проветривать помещение. Распахнуть створки уже заклеенного на зиму окна я не решился, понимая, что такого вандализма мне не простят.

Судя по шуму в основном коридоре следствия, наши забавы все же не остались незамеченными и встревожили коллег. Чтобы народ стихийно не повалил туда, где еще не выветрился праздник, я сам подался навстречу всполошившемуся следственному аппарату. Из приоткрытых дверей основного коридора торчали любопытствующие головы коллег.

Данилин стоял напротив своей приемной, а в мою сторону на разведку уже семенила Тонечка.

— Что ты там опять учинил, Корнеев? — Алексей Константинович смотрел на меня как на самую большую ошибку в своей жизни.

Тонечка остановилась в двух шагах и тоже с любопытством взирала на мою выбившуюся из брюк рубашку.

— Подследственный буянить вздумал, Алексей Константинович. Хорошо, что опера в кабинете были, они и помогли скрутить! — с гордым видом шестиклассника, победившего в драке за гаражами, доложился я майору.

Данилин даже отвечать не стал, просто махнул рукой, повернулся и ушел. Выглядывавший как сурок из своей двери Пичкарев, разочарованно втянулся назад. Алдарова недоверчиво оглядев меня, тоже скрылась за своей дверью.

Надо было возвращаться к себе и как можно быстрее начинать колоть Гущина. Пока из него не выветрилась нужная эмоция. Добравшись до своего тупика, я увидел Зуеву, стоящую в дверном проеме своего кабинета. Я сразу понял, что Лидия Андреевна ждала меня не для того, чтобы сказать мне что-то доброе. Подойдя к ней, я взял ее за руку и буквально затащил в кабинет, в котором еще попахивало водкой.

— Лида, дай мне час и я принесу тебе чистуху по нашей серии! — с убежденностью прожженного греческого афериста из МММ, заверил я свою кипящую начальницу, — Ты только сейчас не отвлекай меня, пожалуйста!

Не дожидаясь ответа, я быстро ушел к себе.

Гущин сидел на полу, привалившись к стене с закрытыми глазами. На мое появление он никак не отреагировал. Руки его по-прежнему были в наручниках. Напротив него, на выставленном на середину кабинета стуле сидел Гусаров.

— Боря, ты иди, мы тут с Дмитрием пообщаемся, — я кивнул оперу на выход. — Хотя, нет, подожди.

Я подошел к Гущину и потряс его за плечо. Он поднял голову и посмотрел на меня мутными глазами. Было видно, что парень еще не совсем пришел в себя.

— Ты как? Успокоился? Садись на стул! — я помог ему подняться.

— Сними с него браслеты, — обратился я к оперу. — Снимай, снимай, — поторопил я его.

Пожав плечами, Гусаров достал из кармана ключ и освободил руки Митяя.

Проводив опера до выхода, я закрыл за ним дверь на замок и вернулся за стол.

— Ну что, Дима, чаю попьешь со мной? — я опасливо сунул кипятильник в чайник с водой и воткнул вилку в розетку.

Гущин не ответил, но в глазах у него стала появляться осмысленность.

— Тебе сколько сахару? — вытягивал я парня из ступора, — Две? Три? — в руках у меня была сахарница.

— Три, — Гущин постепенно начинал воспринимать происходящее.

— Ближе присаживайся, — я подвинул стакан с чаем в его сторону.

Мы сидели и молча прихлебывали крепко заваренный купчик. Я смотрел на Гущина, а Гущин смотрел на стакан.

Я пододвинул к себе телефон и набрал соседний кабинет.

— Лид, там от пирога осталось чего? Не сочти за труд, зашли нам! — я подошел к двери и, повернув ключ, принял у нее тарелку с остатками ее стряпни.

Опять закрыв на замок дверь, я вернулся к столу.

— Угощайся! — пододвинул я тарелку ближе к Дмитрию.

Небогатый натюрморт, состоявший из тарелки с парой кусков домашней выпечки, сделали для возвращения Гущина в мир реальности гораздо больше, чем все мои предыдущие потуги.

Митяй ел, как в последний раз. Облизывая грязные пальцы и собирая крошки. Было заметно, что этот человек уже не безразличен к радостям жизни. Это было видно хотя бы по тому сожалению, с которым он оглядывает пустую тарелку.

— Как будем строить наши отношения, Дмитрий Николаевич? Ты по-прежнему хочешь быть козлом отпущения за грехи Сивого и Сергея Васильевича? Или твой разум проснулся и готов бороться за себя любимого? — я старался не раскрашивать свои слова эмоциями.

Гущин молчал, но было заметно, что мыслительные процессы в его немытой башке набирают обороты. Лишь бы в нужную мне сторону…

— Ты хотя бы на минуту представь, что твои подельники о тебе думают, в тот момент, когда ты тут немого партизана изображаешь. И какими словами они тебя при этом называют! — Диман скривился, наверное, что-то вспомнил, — А они там, на свободе водку жрут и Галечку за филейные части тискают.

Дима Гущин дернулся, будто его током ударило.

— Ага, именно так, друг ты мой любезный! Именно так! Да еще с деньгами твоих родителей в кармане! Или ты до сих пор думаешь, что тебе их кто-то собирался возвращать? — я внимательно мониторил физиономию клиента.

— Собирались. Я им нужен, — Димитрий с каким-то превосходством посмотрел на меня, но потом сразу сник и глухо добавил, — Был нужен.

Вон оно как! Интересно! Но это все потом, а сейчас не спугнуть бы.

— Говорить будешь? — равнодушно задал я самый главный вопрос.

Гущин еще какое-то время поизучал грязь под своими ногтями, и, не поднимая головы, кивнул.

Я мысленно перекрестился и так же мысленно выдохнул.

— Срок себе сократить хочешь? — долил я ему кипятка с заваркой и достал из стола стопку бумаги.

— Хочу! — Дима вскинулся и с надеждой посмотрел на меня. Это уже был совсем другой Дима.

— Тогда пиши своей рукой чистосердечное признание. Прям так и пиши — Чистосердечное признание. Внизу дату потом поставишь и время. А я протокол твоего допроса укажу более поздним временем. Эта бумага, чтоб ты понимал, она для суда, чтобы там к тебе отнеслись мягче! — я придвинул по столу к нему несколько листов и авторучку.

— Что писать? — Гущин с готовностью занес над бумагой самописку.

— Пиши, — и я начал диктовать, — Следователю Октябрьского РОВД Корнееву С.Е. — я ткнул пальцем, — Здесь пиши, посредине. Чистосердечное признание. И дальше — где, когда, и кем совершались кражи. Ты только про кражи пиши. Про разбои пока не нужно. И сильно не увлекайся, все подробности после.

Митяй корпел над чистухой, а я чувствовал себя не просто выжатым, но еще и дважды пережеванным лимоном. В голову пришла мысль, что недопитую водку надо было забрать себе. Хотелось употребить и завалиться до утра спать. В своей постели и непременно одному. Но спать мне придется еще не скоро, основная работа только начинается.

Я успел не торопясь выпить еще стакан чая и пролистать материалы по серии, выстраивая в голове канву допроса, когда Митяй закончил писать.

Прочитав его признание, я начал заполнять протокол допроса, на который ушло еще минут сорок. По древу я не растекался, для предъявления обвинения Гущину, Вирясову и их ареста оснований уже было достаточно.

— Пошли в камеру, а потом мы с тобой еще поговорим. Ты покопайся в своей голове, подумай, что еще интересного ты мне можешь рассказать. И если мы найдем общий язык, я постараюсь тебе помочь. По-настоящему помочь!

Закрыв дело в сейф, а потом заперев и кабинет, я отвел Дмитрия в дежурку и сдал его помдежу.

К начальнице я зашел без каких-либо видимых признаков триумфа. Держа в руке признание Гущина и протокол его допроса. Положив перед Лидой драгоценные бумажки, я уселся напротив.

— Что это? — Зуева уже остыла, но дружелюбием ее глаза не светились.

— Это раскрытая серия. Как и обещал тебе полтора часа назад, — я взял конфету с ее стола и, развернув, сунул в рот.

Лидия Андреевна недоверчиво начала читать документы и по мере опускания ее глаз по тексту, ее лицо расплывалось в улыбке.

— Надо доложить Данилину. Пошли, а то он на обед уйдет! — радостная начальница начала убирать в сейф уголовные дела, которые она перед моим приходом просматривала.

— Никуда не надо идти! — не вставая с места, осадил я ее. — И докладывать ничего никому не нужно. Пока не нужно! — с нажимом выделил я слово «Пока».

Я смотрел на нее и размышлял, как я ее буду сейчас останавливать, и как буду обеззвучивать, если она все же попытается рвануть к Данилину.

— Я тебя не понимаю, Сергей! Почему? — опускаясь на стул, Лида пока еще просто недоумевала. Вдруг ее губы скривились, — Это туфта? — она брезгливо, одним пальцем отодвинула от себя чистуху и протокол допроса Гущина.

— Это не туфта. Сейчас я подниму из камеры жулика, — я кивнул на протокол, — И ты сама сможешь удостовериться, что это не туфта.

Она все еще продолжала смотреть недоверчиво.

— И, чтоб ты понимала, его пальцем никто не трогал! Все предельно чисто. Я тебе слово даю! Я тебя хоть раз обманул? — я вбивал не шибко весомые аргументы в ее сознание, как гвозди.

К Данилину ее выпускать нельзя. Надо было чем-то ее убеждать. И как можно быстрее. Но не рассказывать же ей про прямую связь между серией краж и серией разбоев! Нести же откровенную и маловразумительную пургу тоже ни разу не выход. Лида далеко не дура, она профессионал и профессионал достаточно высокой квалификации.

Потянувшись через стол, я накрыл ее руку своей и посмотрел в глаза.

— Лид, врать не хочу, а правду я пока еще не сформулировал. Ты мне просто поверь и не мешай! — я только сейчас заметил, что чрезмерно сильно сжал ее пальцы. — Извини! — я погладил ее по руке.

— Я не понимаю! — как-то неуверенно повторила Зуева, — Если все это подлинные документы, то какой смысл молчать?

— Давай так, я сейчас еще пару часов поработаю с Гущиным и отправлю его в спецприемник. Ему все равно еще двое суток там сидеть. А завтра утром я ему предъявлю обвинение и арестую. И Вирясова арестую, и обыска у них проведу! Договорились?

Я с облегчением увидел, что логичный и понятный алгоритм перечисленных процессуальных действий немного успокоил слабую, хоть и начальственную женщину.

— Лид, ты согласна? — я смотрел на нее и понимал, как сильно сейчас подставляю ту, которая относится ко мне искренне и по-доброму.

Зуева молча кивнула и, привстав, опять вытащила из сейфа стопку дел, с которой работала до моего прихода.

— А сегодня вечером мы все обсудим в спокойной домашней обстановке. Я тебе все расскажу. Почти все! — быстро поправился я с улыбкой.

— Почему почти?! — ожидаемо вскинулась, попавшись на психологический крючок строгая начальница.

— Да потому, что сразу всю правду руководству выкладывать никогда нельзя! Особенно, если это руководство — такая красивая девушка! — я легонько щелкнул по кончику носа Лидию Андреевну.

Она заулыбалась. Не так беззаботно, как мне бы хотелось, но заулыбалась.

В столовой я увидел сидевших за столом Гусарова и Гриненко. Опера о чем-то негромко переговаривались и обедали. Загрузив свой поднос едой и расплатившись на кассе, я обошел стол, где сидели Дубовицкий, Алдарова и Тонечка и, игнорируя их удивленные взгляды, направился к столику работников ОУР.

— Приятного аппетита труженикам сыска! — начал я размещаться за столом, расставляя свои тарелки, — Как у вас дела, не спалились с пьянкой?

Опера синхронно огляделись по сторонам и отрицательно покрутили головами.

— Тютюнник до обеда в городской управе был, повезло! — Борис придвинул к себе второе.

— Готов вас порадовать, товарищи офицеры, Гущин написал чистосердечное и уже мной допрошен. Дает весь расклад по серии! — я оглядел сыскарей, офигевших и даже переставших жевать.

Опера недоверчиво посмотрели на меня и снова переглянулись.

— Ты серьезно? — Гриненко снова всмотрелся в меня и поняв, что не шучу, заулыбался, и хлопнул себя по ляжкам.

— А ради чего мы с вами сегодня с утра весь этот цирк с конями устраивали?! Разумеется, серьезно!

Протирая ложку с вилкой нарезанной серой бумагой, заменяющей здесь салфетки, я продолжил.

— Господа офицеры, предвосхищая ваш вопрос относительно обещанного вознаграждения, ответственно заявляю, что завтра, еще до вечерней оперативки вся ранее оговоренная сумма будет вам выдана! — будучи в хорошем настроении я витийствовал, обещая операм назавтра дождь из внебюджетного финансирования.

Доблестные сотрудники ОУР опять переглянулись, уже совсем не скрывая радости. Которую я не преминул охладить.

— Однако у меня к вам настоятельная просьба пока никому о нашем успехе не говорить, а самое главное, ничего не докладывать своему руководству! — я направил ложку в потолок и пристально посмотрел в глаза Стасу и Борису.

Господа-товарищи офицеры вмиг посерьезнели и уже смотрели на меня с настороженным непониманием.

— Сергей, ты чего?! Ведь конец месяца, нам как раз эти палки в процент пойдут! У нас баранок до хера, как раз этими кражами их разбавим! — Гриненко подозрительно вглядывался мне в глаза, — Что не так с этим раскрытием? — придвинувшись вплотную, вполголоса спросил он, — Может, какая помощь нужна? Ты только скажи!

— Стас, я про признание не шутил. Все так, все чисто и все по закону, ни один прокурор не подкопается! Гущин действительно до жопы раскололся. И вы молодцы, сегодня отлично сработали! Парень внизу, я сейчас поем и подниму его к себе. Хотите удостовериться, заходите, но ненадолго! Потому, как я работать с ним буду.

Я ответно и очень внимательно посмотрел в глаза сначала Стасу, а потом Борису.

— Мужики, есть вариант поднять серьезную делюгу, но говорить об этом я пока не буду. Вы же опера и должны понимать. Завтра арестую Гущина и Вирясова, и к вечеру поделюсь с вами кое-какой информацией. Заодно и премию вам выдам. Но, если у вас вода в жопе не удержится, у меня вся комбинация сразу и безвозвратно посыплется. Короче, мужики, могу я на вас рассчитывать? — я попеременно всматривался в лица своих подручных. Повисла тягостная пауза.

— На меня можешь, от меня не уйдет! И Тютюннику я ничего не буду докладывать по Гущину! — Гриненко, не мигая, смотрел мне в глаза.

— Ну да, это вы молодцы, а я, что, по-вашему, диктор из телевизора?! — Борис изобразил обиду.

— Ну и отлично! Рад, что не ошибся в вас, приятно иметь дело с профессионалами! — я, не скупясь, лил елей на ранимые, но охочие до лести души оперов.

Станислав даже недоверчиво скосился в мою сторону, но я выдержал покер-фейс.

— Наша помощь назавтра понадобится? — Гриненко, кажется, поверил в масштабность пока еще не ведомой ему авантюры.

— Еще как понадобится! Завтра к двенадцати часам нужен Гущин из приемника, организуете? — Борис кивнул, — Отлично, а я к этому времени смотаюсь в прокуратуру за арестами и обысками.

— Постановления сегодня заготовлю. И еще, от вас нужны двое понятых. Со стороны, соседи Гущина не подойдут. Это только для обыска одного адреса, потом их можно отпускать. И да, если надо, с меня им повестки на весь день. Можете им смело обещать! Хотя, это будет ясно только сегодня вечером, я сообщу. Ну и кто-то из вас поедет на обыска со мной.

— Постараемся оба быть, Тютюнник велел тебе помогать по максимуму! Почему-то… — обнадежил меня Гриненко.

Завершив трапезу, опера ушли. А я пошел добывать обед Гущину. Выпросив на раздаче под честное слово офицера большую суповую тарелку, я попросил наложить в нее двойную порцию картофельного пюре и полдесятка котлет. Доставив провиант в свой кабинет, я направился за Димитрием в дежурку. В камере для административно задержанных кормежка не предусмотрена, а в спецприемнике уже отобедали без моего подследственного. Пытать и без того несчастного балбеса голодом в мои планы не входило. Да и нужды в том уже не было, поскольку лед тронулся. И тронулся он в нужном направлении..

Пока Гущин за мой счет азартно уминал ударную порцию белков, жиров и углеводов, я, погрузив кипятильник в алюминиевый чайник, грел кипяток для кофе. Как тут еще никого током не прибило?!

Потом я терпеливо ждал, когда обожравшийся Митяй, довольно щурясь допивал второй стакан сладкого кофе.

— Ну что, ты готов воспринимать разумное, доброе, вечное? — я с сомнением смотрел на осоловевшего как Каштанка и, казалось, засыпающего мерзавца.

— Готов! — мотнул головой довольный крадун и бессовестный разбойник.

Похоже, за все время административной отсидки, сегодняшний день для него был самым счастливым.

— Сосредоточься и слушай меня очень внимательно! Сейчас я тебе буду предлагать свою помощь. Помощь не будет безвозмездной, но она тебе может ощутимо сократить срок.

Дмитрий Николаевич Гущин сначала еще раз вытер ладонью губы, а потом пригладил ей же свои нечесанные вихры.

— А срок ты, друг мой Митяй, так и так неизбежно получишь! — я внимательно наблюдал за реакцией, — Ты ведь отдаешь себе отчет, что сидеть тебе придется? Ты это понимаешь?

После этих слов Гущин уже не выглядел счастливым.

— Понимаю, — хмурый арестант выжидательно смотрел на меня.

— Ты и без того уже загнал своих родителей, особенно мать. А теперь они еще узнают, что ты не только вор, обокравший соседей, но, что и у них самих все накопления выгреб и жуликам отдал! — сидящий передо мной балбес дернулся и безвольно оплыл на стуле и невнятно залопотал.

— Они в отпуск последние лет шесть не ездили. Только на дачу. На машину собирали. Мне джинсы так и не купили… — Митяй что-то еще бормотал, но я и не пытался прислушиваться.

— А сколько лет жизни у Натальи Леонидовны отнимет новость, что ты в тюрьму надолго сядешь? Да, и вот еще, что! Завтра я буду производить обыск по месту жительства. По твоему месту жительства, — уточнил я, — Для твоих родителей это будет позор позорный перед всеми соседями! — Гущин заметно напрягся и опустил голову, — Но я могу сделать так, что соседи про обыск знать не будут.

— Как это? — на физиономии Дмитрия появилась недоверчивая гримаса.

— Понятых из соседей брать не буду, я с собой их привезу. И в форме никого не будет. И машину мы за домом оставим.

Гущин слушал и лицо его понемногу светлело.

— Далее. Для суда очень важны характеристики подсудимого. То есть, твои характеристики. Запросы на них по месту учебы и в ЖЭК я могу отправить по почте, но тогда результат для тебя будет плачевным. Ведь ты алкаш, прогульщик и так далее!

Тут алкаш и прогульщик опять понурился.

— Но я могу эти запросы отдать твоей матери в руки. Она сходит сама и своими материнскими слезами добудет тебе положительные характеристики отовсюду. Рыдающей матери отказать трудно. Ты понял меня?

Митяй понимающе моргал глазами и ждал следующих преференций.

— Теперь самое важное! — я держал паузу, а Гущин заерзал задницей по стулу, — Я прямо сейчас готов тебе оформить явку с повинной. Как будто это не я тебя, подонка и жулика хитрожопого, разоблачил и уличил. Да еще в таких тяжких преступлениях, а будто бы ты сам осознал свои преступные деяния и, раскаявшись, опять же, сам пришел в милицию. Явка с повинной, это уже серьезно. Для суда это смягчающее твою вину обстоятельство. Существенно смягчающее! Год-другой, точно, скинут!

Дима Гущин уже не выглядел таким поникшим и глаза его вновь наполнялись надеждой. Психологические качели исправно работали.

— А еще, я попытаюсь вернуть твоим родителям деньги, которые ты со своими дружками у них украл и просрал. Но ты же понимаешь, что до них еще надо добраться? И я думаю, что далеко не всем потерпевшим получится вернуть украденное! — Гущин открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал.

Можно было и не торговаться с этим придурком, никуда бы он не делся и, посидев в камере неделю-другую, все равно бы раскололся. Не передо мной, так перед более жесткими операми. Но безжалостные обстоятельства и выданные коллегам векселя, не давали мне отсрочек и не оставляли времени ни на какие заумные маневры.

Я молчал, уставившись на готового к вербовке пациента нашего гостеприимного Октябрьского РОВД.

— Ну? Чего заскромничал, чем ты готов соответствовать мне за все перечисленное выше?

Хитрый и ссыкливый Дима опять решил изобразить улитку.

— Я же во всем признался, Сергей Егорович! Все, что знал, все там написал! — он указал глазами на картонку с материалами уголовного дела.

Я состроил злобно-обиженную физиономию.

— Митяй, засранец, ты где тут, сука, идиота увидел?! Либо ты сейчас рассказываешь все, абсолютно все, что знаешь, либо наши с тобой добрые отношения резко заканчиваются! И я все сделаю на общих основаниях, и строго по закону! Про все, мною проговоренные поблажки ты тоже забываешь! Ну?!!

— Они меня убьют! — Гущин сник и теперь угрюмо смотрел куда-то вовнутрь в себя.

— Никто тебя не убьет. Для начала я тебе на неделю обеспечу одиночку. А после ты будешь сидеть в красной камере. Ну, вместе с арестованными милиционерами и другими почти нормальными людьми, — пояснил я, увидев непонимание.

— А потом? — Дмитрий, по всему судя и взаправду боялся своих подельников больше закона.

— А потом все от тебя зависит. Если все, что знаешь ты, буду знать я, то я этих упырей засажу лет на пятнадцать. Я даже не исключаю, что этому твоему Сергею Васильевичу и вовсе лоб зеленкой намажут.

— Какой еще зеленкой? Зачем?! — мой собеседник явно не придуривался.

Экий нынче темный век на дворе!

— Обыкновенной зеленкой! Чтобы пуля во-внутрь головы инфекцию не занесла! Думаю, что на высшую меру он уже заработал и ты это не хуже меня знаешь. Ведь так? Только не ври мне, Дима, что не знаешь!

— Он на две высших меры заработал, — выдавил Гущин.

Оп-па… Ну слава богу! Как истинный православный атеист, я готов был уже трижды перекреститься, но вовремя спохватился, вспомнив, что я теперь комсомолец.

— Давай, Димитрий, начинай уже себя спасать! — я придвинул к себе лист бумаги и взял авторучку.

Гущин изливался больше часа. Он замолкал, а я задавал вопросы и он снова говорил. Я интуитивно понимал, что если Митяй пока еще чего-то мне не рассказал, то это не от желания что-то скрыть. Складывалось впечатление, что он устал держать в себе крамольную информацию и сам хочет от нее избавиться, переложив эту тяжесть на кого-то.

Я слушал и в моей голове постепенно складывалась общая картинка. С прорехами и белыми пятнами, но, более или менее понятная.

В шайку Диму привела Галя. Которая на самом деле никакая не Галя, а совсем даже Наташа. Во всяком случае, именно так она назвалась тогда, когда еще весной их познакомил Кладов. Виктора Кладова парень знал, как знакомого своих родителей. Сначала они с Наташей просто встречались, ходили в кино, а, когда Гущин получал стипендию, то и в кафе. Иногда девушка оставляла его у себя ночевать. Потерявший от любви голову Дмитрий уже не единожды заводил разговоры о женитьбе. Его избранница не отказывала и даже познакомила его со своим старшим братом. Брат Натальи оказался мужиком годов сорока и при знакомстве представился Сергеем Васильевичем.

Сергей Васильевич был не против намерений Гущина жениться на его сестре. Позже он даже познакомил своего будущего зятя со своими друзьями. С Александром, откликавшимся на прозвище Чума и с Виктором, которого они почему-то называли Синим.

В новой компании было весело и интересно. Особенно в первой половине лета, когда они частенько посещали рестораны или устраивали пикники во дворе частного дома на окраине города, который снимал брат Натальи. Александру и Виктору было сильно за тридцать и, судя по их расписным рукам, выглядели они людьми бывалыми.

Помимо шашлыков, вина и волнительных встреч с невестой, Диме очень нравилось запросто общаться со взрослыми и такими интересными людьми. Они его неплохо научили играть в карты и даже пару раз на выигранные деньги Гущин водил подругу в ресторан, покупал ей цветы и духи. Но потом несколько раз подряд ему не повезло и он, в общей сложности, проиграл почти тысячу рублей. Сергей Васильевич, конечно же, одолжил ему денег, чтобы отыграться, но Митяю снова не повезло и теперь он был должен уже более двух тысяч. Карточный долг надо было срочно отдавать и об этом ему уже несколько раз напомнили серьезные друзья его будущего родственника.

Как-то во время очередного застолья, брат возлюбленной предложил будущему родственнику заработать денег. Много и сразу. Чтобы хватило на рассчитаться с долгами и еще на достойную свадьбу. С последующим их свадебным путешествием на юг. И Наташа была очень рада такой перспективе.

Разумеется, Гущин с радостью согласился. Но, когда он узнал, как Сергей Васильевич собирается с его помощью заработать много денег, то на какое-то время впал сначала в прострацию, а потом уже и в депрессию.

Брат его любимой Натальи ни много, ни мало, собирался при помощи будущего зятя, мать которого работала заместителем главбуха завода «Металлист», одномоментно забрать зарплату всего предприятия. Следовало только дождаться, когда Наталья Леонидовна выйдет из отпуска и через Дмитрия исподволь получить у нее всю необходимую информацию. Сергея Васильевича интересовало все, что касалось намеченной добычи. То есть, когда и сколько привозят на завод денег. А также детальные подробности перевозки и охраны денежных средств.

Чтобы не терять впустую время, брат Натальи заявил ее будущему мужу, что имеет смысл почистить квартиры денежных соседей по пансионату. Тех самых, про богатства которых, во время очередного веселья так неосмотрительно разболтался подвыпивший Гущин.

Для проведения окончательной разведки, было решено привлечь красавицу Наташу. Ее выдающиеся внешние данные и коньячок под шашлычок, должны были развязать языки богатеньким лохам относительно их кубышек.

Вопреки мнению ревнивого Митяя, сопровождающим Наташу в пансионатский бомонд был назначен Кладов, благо, он и сам там отдыхал вполне официально. Ему надлежало представлять девушку, как свою знакомую и ни в коем случае не препятствовать попыткам будущих терпил флиртовать с ней во время дружеского пикника.

Гущин терзался ревностью, пытался протестовать, но его жестко осадили, напомнив про неоплаченные карточные долги. Наталья, как могла, его успокаивала и просила не волноваться, обещая никого не допускать до своего роскошного белого тела.

Все прошло как по писаному. Всего несколько вечеров непринужденного общения неземной красоты с состоятельными и похотливыми личностями, позволили собрать всю необходимую информацию. Осечек не было. Еще полчаса назад степенные и солидные мужчины, после пары рюмок и нескольких минут общения с Наташей, теряли разум и превращались в похотливых павлинов. И наперегонки распускали хвосты перед пышнотелой красавицей. Которая, на всякий случай, была представлена Кладовым как Галина. Дело оставалось за малым — посетить несколько квартир и забрать из них деньги. Пока их болтливые и морально-неустойчивые хозяева дышат свежим лесным воздухом пансионата «Дубки».

С этой задачей успешно справился еще один близкий знакомый наташиного брата — Алексей Вирясов, он же Сивый. Как-то так получилось, что новые товарищи Дмитрия заодно обнесли и квартиру Гущиных, забрав все семейные сбережения на сумму почти в шесть с половиной тысяч рублей. Когда он попытался возмутиться по этому поводу и потребовал вернуть деньги, ему объяснили, что их квартиру отработали исключительно в интересах самого Митяя. Чтобы обеспечить ему алиби. А изъятые деньги ему обязательно вернут. Но чуть позже.

Оно бы и ничего, позже, так позже. Но примерно с месяц назад судьба-злодейка нанесла младшему Гущину еще один коварный и практически убийственный удар под дых. Случилось это где-то в середине февраля, когда поутру, после очередной гулянки вся компания на «Жигулях» Сергея Васильевича упылила в город. А Митяй, будучи изрядно похмельным и, не желая нарываться на неизбежный скандал с родителями, остался на доме.

Похмельем он маялся в обществе Чумы. С утра принявшего очередную дозу омнопона. Чума в таком состоянии всегда был излишне словоохотлив. Вот и в тот раз карточный кредитор Гущина, явно получал извращенное удовольствие от его душевных терзаний. Обстоятельно раскрывая ему глаза на то, что Наталья, никакая не сестра Сергея Васильевича, а совсем даже наоборот. И, что он, Дмитрий, нужен им лишь для того, чтобы через него добраться до заводской кассы, которой заведует его мама. Что, якобы, только по этой причине и по прямому указанию Сергея Васильевича роскошная Наташа пригрела сопляка Митьку.

Гущин был уничтожен и раздавлен. Если бы не тлеющая надежда, на то, что нарколыга Чума просто-напросто оклеветал его невесту, Митяй пошел бы в сарай, где хранился ненужный хлам и там бы повесился.

Однако вечером, когда все собрались и он затеял выяснение отношений, ему довелось не только получить полное подтверждение гнусной сплетни, но еще досталось по физиономии от Сергея Васильевича. После чего тот уже не считал нужным притворяться братом его невесты и вел себя с Наташей совсем не по-братски. И та, в свою очередь, тоже перестала относиться к Дмитрию, как любящая невеста.

Такая вот криминальная Санта-Барбара советского Поволжья…

Надо сказать, что досталось тогда и Чуме. За излишнюю болтливость. Но тот, в отличие от обманутого Митяя, воспринял оплеухи без покорности. Со слов Гущина, было заметно, что этой обиды он прощать не намерен. Даже Сергею Васильевичу.

Именно после этого нерадостного события Дмитрий и запил по-настоящему. То есть, совсем по-черному..

Я старался вернуть Гущина с лирических отступлений на тему криминальных подвигов их компании, которые меня интересовали гораздо больше его разочарований в женской загадочной и полной коварства душе. А более всего меня интересовал пресловутый Сергей Васильевич. И тот самый гараж, молчать о котором, так настойчиво его призывал из шкафа Сивый.

Митяй, попросил еще кофе, набухал в него сахару и продолжил сдачу подельников.

Примерно дней десять назад, Сергей Васильевич и Сивый забрали его в свой дом. Причиной послужила горестная пьянка Гущина. На тот момент парень уже несколько дней находился в глубочайшем запое и бывший «брат» Натальи опасался, что он совершит какую-то глупость. Или что-то сболтнет родителям, либо еще кому. Забрали они Митяя от пивной, где тот в последнее время проводил все свое время.

Загрузив тело страдальца на заднее сиденье, они какое-то время катались по городу. Временами, выпадая из забытья, Гущин слышал обрывки разговоров своих старших друзей. А один раз, проснувшись от звука хлопнувших дверей и подняв голову, он увидел, что их «Жигуль» стоит напротив коричневых ворот какого-то гаража. Гараж этот находился в ряду своих разномастных собратьев и на его воротах был номер 143 или 148. Митрий еще запомнил высокие округлые строения серого цвета, возвышающиеся далеко в стороне за гаражами. И звук захлопнутого багажника. В следующий раз он очнулся только тогда, когда его уже выгружали из машины.

Я дал Гущину лист бумаги и попросил нарисовать ту картинку, которую он видел. Митяй довольно толково изобразил гаражный ряд с воротами и башни элеватора справа над ним.

— О чем они говорили, вспоминай, это важно! — тормошил я свой пропуск в относительную безопасность внутри системы.

— Это они Сашку Чуму убили! — Дмитрий сжимал обеими ладонями стакан, как будто пытался их согреть.

— С чего ты так решил? — боясь спугнуть удачу, я придвинулся к Гущину.

Про убийство Сашки Чумы я сейчас услышал впервые. Надо срочно городскую сводку поднять и все криминальные трупы прошерстить. Операм завтра поручу. Чума судимый, значит, дактилоскопия его личность установила. Это, если труп обнаружили, конечно. И, стало быть, мне в актив еще и мокрая «баранка» упадет! А это уже совсем не шутки! В эти времена убийство, это ЧП! Из ряда вон, выходящее!

— Сивый говорил, что не надо было его просто так в посадке бросать, а лучше бы зарыть где-нибудь во дворе или в сарае. Мол, все равно, скоро нас здесь не будет, а менты его бы еще долго искали. Еще, он Сергея Васильевича несколько раз Толяном называл. И, что-то они про Саранск говорили, — Дмитрий опять замолчал.

— Что говорили, вспоминай! — от дикого напряжения мне хотелось стукнуть этого тормоза по голове. Я даже попытался представить, какой интерес у этой шайки может быть в столице солнечной Мордовии.

Гущин отрицательно помотал головой и виновато посмотрел на меня.

— Ничего больше не помню, я сильно пьяный был. А с дома они съехали. Я несколько раз там был, все закрыто.

— Что про Кладова сказать можешь? Он в кражах участвовал или в разбоях? — я внимательно следил за реакцией парня на мои вопросы.

— Нет. Он раньше в гражданской авиации работал. Его Сергей Васильевич берег, не брал ни на какие дела. Говорил, что Витька, нужен для другого. Он как-то по пьянке оговорился, что Витька, это дорога в свободную жизнь.

Вон оно как! Выходит, эти ребята собираются покинуть советскую родину?

Про разбойные нападения Митяй толком ничего не знал, лишь мельком слышал. Никакого оружия у подельников он тоже не видел.

Записав на всякий случай координаты воровского лежбища, я отправил Гущина в спецприемник. А сам после вечерней оперативки поехал к Виктору Михайловичу Каретникову.

Я поднялся на второй этаж и найдя табличку с указанием, что именно здесь находится прокурор района, вошел в приемную. И сразу загрустил. Вдоль левой стены сидели какие-то гражданские и мои коллеги из Октябрьского РОВД. Их было двое и в руках у них были такие же картонные корки, как и у меня. Даже, если никаких особых вопросов у старшего советника юстиции Гетунова к ним не возникнет, проторчу я здесь не менее сорока минут. В лучшем случае. Потому что еще гражданские, черт бы их побрал! Представившись тощей секретарше и по ее строгому кивку заняв крайний к начальственной двери стул, я почти смирился с потерей драгоценного времени.

Булькающий электрочайник заставил секретаршу подняться со стула. Сноровисто наполнив два стакана и добавив на поднос сахарницу и тарелку с печеньем, вобла в очках повелела мне взглядом открыть дверь в кабинет своего патрона. Пришлось подчиниться и потом еще открыть вторую дверь тамбура.

И тут я убедился, что помощь женщине, это благо. И не только для женщины. В прогале приоткрытой двери я увидел до боли родную мадам Клюйко. Она сидела за приставным столиком и о чем-то беседовала с крупным мужиком в прокурорском мундире. Судя по трем большим звездам в петлицах, это и был прокурор Гетунов.

Сориентировался я быстро и пропустив мимо себя секретаршу с подносом, начал привлекать к себе внимание своей прокурорской подруги. Кричать я не посмел, но руками над головой замахал активно.

Эльвира Юрьевна меня заметила и даже успела несколько секунд понедоумевать, глядя на мои пассы. А потом до обидного пренебрежительно отмахнулась от меня рукой. Не солоно хлебавши, я возвернулся на свой стульчик и окончательно смирился. Как с потерей времени, так и с разочарованием в женском непостоянстве и в коварной сущности всего их сословия.

Но через несколько минут, подняв трубку внутреннего телефона, все та же секретарша, но уже с другим, почти человеческим выражением лица, передала мне приглашение войти в кабинет.

Эльвира по-прежнему смотрела на меня, как на пустое место и молчала. Зато прокурор был не по-прокурорски сговорчив. Пролистав постановления на обыски и на аресты, он, задав пару уточняющих вопросов, широко расписавшись, проштамповал большой круглой печатью мои постановления в правых верхних углах. Мне показалось, что и уголовное дело он просмотрел без особого внимания.

Единственное, на чем он остановил свое внимание, так это на чистосердечном признании Гущина.

Он не постеснялся и начал внимательно изучать надиктованную мной Митяю чистуху. Ну, понятно, что не таким выверенным канцелярским языком сознаются вороватые профаны.

Старший советник юстиции Гетунов поднял на меня глаза. Его внимательный взгляд становился все тяжелее и тяжелее.

— Пальцем его никто не тронул! И колол я его один, никого из оперов рядом не было! — предупредил все подвохи, которые, я видел, уже готовы были посыпаться с языка прокурора, — Слово даю, Василий Фёдорович! Все чисто!

— Ладно, — согласился Гетунов, — Иди, лейтенант!

Вложив в дело все мои бумажки, он протянул его мне. А Эльвира по-прежнему на меня не смотрела, безучастно помешивая чай в стакане.

Выйдя из приемной в коридор, я подошел к окну. Машины с Жоркой внизу не было, а вот помощник прокурора Анька Злочевская была. Она топталась у застекленного стенда с газетами, крутя в руках свой богатый кожаный портфель. Время от времени Нюрка бросала нетерпеливые взгляды на свои наручные часы.

Скорее всего, девочку послали с какими-то бумажками в городскую прокуратуру или даже в область, а она ради своего птичьего любопытства крутится сейчас под грозными начальственными окнами, рискуя нарваться на неприятность. Как пить дать, меня дожидается.

Выйдя из дверей прокуратуры, я сразу направился к стенду с прессой.

— Тебе куда? — хлопнув своим портфелем по выразительной заднице, обтянутой модным заграничным пальто, спросил я Аньку.

Она резко обернулась и, прежде чем возмутиться вслух, быстро огляделась по сторонам. Тут и до меня дошло, что окна прокурора как раз смотрят на это место. Мазнув взглядом по всем трем гетуновским амбразурам, я с облегчением не узрел в них его лица.

— Корнеев, ты совсем дурак?! — прошипела помощник прокурора Злочевская, сверкнув зелеными кошачьими глазами. Но в тех же глазах я заметил и едва различимую тень торжествующей улыбки.

За ее спиной появилась подъезжающая «Волга» с улыбающимся Георгием за лобовым стеклом.

— Дурак, не дурак, а подвезти красивую девушку возможность имею. Куда тебе? — повторил я свой вопрос.

— В городскую. Подбросишь? — уже добрее прищурилась Злочевская.

Вместо ответа я, подойдя к машине, распахнул перед девушкой заднюю дверь, еще раз бросив взгляд на окна, за которыми могла быть опасная Эльвира. Чисто! Повезло.

— Садитесь, барышня! — дождавшись, когда Анька заберется в салон, я захлопнул дверь и, обойдя автомобиль, сел рядом с Жорой. От греха подальше, уж больно соблазнительные коленки у прокурорской помощницы.

— Куда едем, Сергей Егорович? — Жора решил не выходить из роли моего персонального водителя.

— Сначала до городской прокуратуры, а потом в РОВД! — скомандовал я.

Своим бесцеремонным и не совсем джентльменским поджопником я, кажется, сбил Аньку с толку. Она, нахохлившись, всю дорогу просидела молча, так и не задав мне ни одного вопроса. Выбираясь из машины, Злочевская поблагодарила не меня, а водителя, даже не посмотрев в мою сторону. Обиделась, что ли? Ну да может, оно и к лучшему.

— Знакомая? — поинтересовался Жора, когда мы уже отъезжали от городской прокуратуры, — Красивая!

— Помощник прокурора. Аресты без очереди у прокурора мне подписала! — на всякий случай соврал я, оправдывая нецелевое использование транспорта.

Георгий согласно кивнул, очевидно посчитав услугу, равнозначной подвозу.

Войдя в кабинет, я увидел за своим столом по-хозяйски развалившегося Гриненко, который к тому же еще пил чай из моей чашки. Они о чем-то весело беседовали с Юлией. Увидев меня, оба замолкли.

— Ты чего тут расселся, где Гущин? — вспомнил я наставления Каретникова о том, что слишком распускать оперов не следует.

— Его Борис на дежурной из приемника сразу в адрес повезет, нам только туда машину дали, — отмахнулся Стас, — А мы с тобой берем понятых и следом. Понятые внизу. Мои внештатники. Ты не забыл, что повестки им на весь день обещал? — напомнил мне Гриненко о моем очередном злоупотреблении должностными полномочиями.

— Иди в дежурку, предупреди по рации, чтобы во двор не заезжали. И садись с понятыми в нашу «Волгу», я сейчас спущусь, — я полез за бланками в стол.

Стас нехотя поднялся и, что-то бормоча под нос о молодых следователях, много о себе понимающих, вышел из кабинета. А я, затарившись нужными бланками, спросил у Юлии две повестки с печатями.

— Вот так все и начинается, — не упустила случая подколоть меня Иноземцева, — Сначала левые повестки, потом и дальнейшие фальсификации материалов уголовного дела.

Она протянула мне два типографских бланка повесток с уже проставленными синими печатями «Для справок».

— Спасибо, ты самая красивая из всех женщин, которых я сегодня видел! — мысленно исключив из списка Аньку Злочевскую, заверил я довольную Юлию, выходя из кабинета.

Гриненко и двое незнакомых мне парней уже сидели на заднем сиденье «Волги». Загрузившись, я объяснил присутствующим диспозицию относительно того, что обыск проводим аккуратно и без огласки для соседей.

— Принято, начальник, поехали уже! — Стас назвал Жоре адрес и мы отправились искать улики.

Обыск прошел штатно и, как сразу предупредил Митрий, безрезультатно. Но, процессуальный ритуал соблюсти было необходимо. Наталья Леонидовна, отпросившаяся на сегодня с работы, вытирая слезы, собирала своего непутевого Митяя в дорогу дальнюю, в казенный дом. Борис ей вполголоса подсказывал, чего, сколько и как положить. Гриненко через приоткрытую дверь пас Гущина, моющегося в ванной. Потом, отпустив понятых, мы, вместе с распаренным и одетым во все чистое младшим Гущиным, пили чай с бутербродами, на которые пошла вторая половина колбасной палки. Первая, тоже порезанная, была уложена в котомку арестанта. Осознавая, что обед сегодня нам не светит, от угощения Натальи Леонидовны мы благоразумно отказываться не стали.

Когда уже садились в машину, стоявшую с торца дома, Дмитрий, помявшись, попросился на доверительный разговор. Гриненко и Гусаров напряглись. Стас вытащил наручники, а Борис сместился, перекрывая Митяю путь.

— Не убегу я! — угрюмо пробурчал Гущин, — Что я, дурак, что ли?!

Я кивнул операм и они сели в машину, но было видно, что поляну они секут.

— Спасибо вам, что взяли меня с собой и дали с матерью проститься! — парень, поколебавшись, продолжил, — Может, вам пригодится… В общем, Наташка богатым торгашкам прически делает. И начальству из городского ТОРГа. На дому. Я знаю, Сивый с Чумой потом, после нее, пару квартир почистили. Она на Урицкого в длинном доме живет, шестая квартира, — Митяй вздохнул, и полез в машину. Борис вылез через левую дверь и, обойдя «Волгу», сел с краю, закупорив Гущина между собой и Стасом. Наручники Гущину надевать не стали.

Сдав арестованного в изолятор, мы поехали во второй адрес, обыскивать Вирясова. По пути я довел до оперов информацию по Наталье, полученную от Дмитрия.

— Как хотите, но, чтобы за неделю всех этих натальиных клиенток мне притащили, поручение я вам напишу. Сто процентов они в списке потерпевших.

— Верно мыслишь, Серёга! А Гущин, поганец, до последнего тянул, мог бы и раньше про эту Наталью сказать! — покачал головой Гриненко.

— Не мог. Он отмылся, с мамой пообщался и отмяк душой. А заодно понял, кто она такая, эта Наталья, — пояснил я, — А ты его везти на обыск не хотел! — укорил я опера.

— Прав, опять прав, Серега! Слушай, а на фига тебе это следствие, пошли к нам в розыск! У нас работа умственная и вырастешь быстрей! — предложил великодушный Борис.

— Я подумаю, всё, подъезжаем. Борис, ты со мной, а на тебе понятые! — повернулся я к сразу поскучневшему Гриненко.

Тетка Вирясова оказалась женщиной не очень старой, но очень недоброжелательной. Добровольно выдавать орудия преступления, предметы и ценности, добытые преступным путем, она не стала. Сослалась на то, что о делах племянника ничего не знает. Но зато дотошно ходила со мной везде, присматривая за всеми моими действиями. Наверное, опасалась, что сопру чего-нибудь из ее утвари.

У Вирясова мы тоже ничего не нашли. Я вполне допускал, что он здесь припрятал что-то с краж или разбоев, но сил и времени перерыть весь дом и, тем более, подворье, у нас не было. Изъяв для проформы какие-то связки ключей и чемодан со слесарным инструментом, мы поехали в райотдел.

По пути мы заехали в ИВС, где я ознакомил Сивого с постановлением о об аресте и оставил дежурному копию для СИЗО. Потом мы заехали в сберкассу, где я снял со своей сберкнижки тысячу рублей на обещанную операм премию. Выйдя из сберкассы, я занырнул в полуподвальный гастроном, где купил три бутылки болгарской «Плиски» и полкило колбасы. В РОВД мы уже приехали к концу рабочего дня.

Сунув операм котлету в банковской упаковке с червонцами, я попросил их зайти ко мне после оперативки, а сам пошел сдаваться Данилину. Стас с Борисом, переглядываясь и едва ли не подпрыгивая, заверили меня, что будут обязательно, после чего поспешно удалились к себе в ОУР.

Улыбнувшись капитальной женщине и одарив печальным взглядом Тонечку, я зашел в кабинет начальника. Вечерняя оперативка была в разгаре..

— Разрешите присутствовать, товарищ майор? — обратился я к шефу, который к моему глубочайшему удовлетворению за что-то тиранил Пичкарева. В отсутствие Ахмедханова, этот шнырь уже не числился в лучших.

— Проходи, Корнеев! — начальник отвлекся от ахмедхановского фискала.

Протиснувшись к своему стулу, я уселся и с удовольствием вытянул ноги.

— Ну? — перестав подвергать нецензурной обструкции Пичкарева, строгий начальник требовательно смотрел на меня, ожидая победных реляций.

— Ваше указание выполнено, товарищ майор! Серия краж раскрыта, получены признательные показания и чистосердечное признание одного из обвиняемых. Со вторым еще работать буду. Оба арестованы! — я рискнул и не встал при докладе, — И, да, Алексей Константинович, ваша машина на месте, спасибо!

Данилин, сделал вид, что мою наглость не заметил и орать на меня не стал.

Но встать, тем не менее, меня принудил, протянув руку за уголовным делом. Оторвав задницу от кресла, я поднялся и положил перед руководством уже достаточно пухлое дело.

— Тютюнник говорит, ты с его операми сработался? — не глядя на меня, начальник изучал признание Гущина, перелистывая страницы и возвращаясь назад.

— Так точно, Алексей Константинович! Гусаров с Гриненко молодцы, очень грамотно сработали! — садиться я на всякий случай не спешил.

— Кто жулика колол, они? Да ты присаживайся! — смилостивился главный следователь райотдела, посмотрев на меня и махнув сигаретой на стул.

— Никак нет, колол я, но и они хорошо поучаствовали. И, это, Алексей Константинович, я там жулику явку с повинной оформил, — ожидая взрыва, я твердо смотрел в глаза майора.

Явку Гущину я был готов отстаивать, несмотря ни на что. Парня было и впрямь жалко. Хоть он и сказочный долбо#б. В конце концов, если Митяй сам не откажется от своей явки с повинной, то ее фиктивность никто не докажет. А он, хоть долбо#б и редкостный, но никак не олигофрен.

— Ну, оформил и оформил, — Данилин аккуратно вложил неподшитые материалы в корку и протянул дело мне, — Ты следователь, тебе и решать!

Я выдохнул.

С оперативки я шел, ломая голову, как успеть добраться до Толика Воронецкого в самую ближайшую неделю. По всему выходило, что без Гали-Наташи это никак невозможно. Опять нужны опера и опять их придется стимулировать. Где столько денег набраться на исправление правосудия?!!

Сзади мне что-то вполголоса пыталась внушать, догнавшая меня Зуева. Вникать в ее переживания не было никакого желания, поэтому я даже и не прислушивался. Мне нужны были Гусаров и Гриненко. Я очень надеялся, что безусловный рефлекс собаки Павлова приведет их к двери моего кабинета. Свернув в свой аппендицит, я еще больше уверовал в гениального Нобелевского лауреата и в его научную работу по физиологии пищеварения.

В полном соответствии с фундаментальной наукой опера топтались у моей двери.

Я обернулся к непосредственной начальнице.

— Лидия Андреевна, вы меня извините, но совершенно нет времени. Очень много работы! Очень!! — я отомкнул дверь и сделал приглашающий жест операм, — Проходите, товарищи!

Гусаров и Гриненко, обходя по дуге Зуеву, втянулись в кабинет. Теперь осталось спровадить домой пока еще где-то блуждающую Иноземцеву.

Я закрыл дверь на ключ и достал из стола одну из двух оставшихся бутылок «Плиски». Первую я, перед тем, как выйти из автомобиля, презентовал водителю Данилина, исправно и безропотно откатавшего нас по всем указанным мною адресам. Я и впредь рассчитывал на его помощь, поэтому не поскупился. Жора, судя по его реакции, не был избалован такого рода поощрениями и долго тряс мне руку. Теперь он и язык попридержит перед шефом.

Снаружи подергали дверь и я убрал бутылку под стол. Борис повернул ключ и в кабинет вошла Юля. Она подозрительно покрутила головой.

— Чего это вы закрываетесь? — она прошла к своему столу и положила на него стопку бланков и копирку в картонке, — Вот, Сергей, тут и тебе.

— Спасибо, Юля! Душа моя, ты не только самая красивая, но еще и очень добрая! Эх, дурак я, дурак! Надо было сразу на тебе жениться, да этот твой проныра Анатолий, увел тебя! Или у меня еще есть шанс? — настроение у меня было хорошим и я решил польстить соседке.

Гриненко со Гусаровым сначала переглянулись, а потом заулыбались.

Заулыбалась и Юлия, самодовольно огладив себя по уже заметному животу.

— Нет уж, Корнеев, опоздал ты, раньше надо было предложение делать! — Иноземцева достала из тумбы своего стола двухлитровую банку с несколькими солеными огурцами, — Больше ничего нет, закрыться не забудьте! Все, пока!

Она подошла к вешалке, надела пальто и, посмотревшись в зеркало, вышла в коридор.

Расстелив на столе бланки из принесенной Юлией пачки, и накромсав на них колбасы, мы продегустировали болгарский продукт. Определенно, «Плиска» стоила своих семи с половиной рублей.

— Спасибо тебе, Серега, за премию! — Борис разлил по второй, — Честно говоря, не верилось. Всегда бы так! И дело сделали, и денег нажили!

— И все по-честному! Да, приятно! — вторил ему Гриненко, поднимая стакан.

Намахнув вторую, я с удовольствием прислушался к послевкусью и потянулся за колбасой. Закусывать бренди соленым огурцом я не решился.

— Напрасно, друзья мои, вы думаете, что мы уже сделали дело, — колбаса меня тоже порадовала своим отчетливым вкусом и запахом мяса.

Опера с любопытством уставились на меня, но жевать не прекратили.

— Как у вас там с успехами по убийству Чумы? Поднимете? — лица инспекторов сразу поскучнели и глаза их уткнулись в стол.

Было понятно, что перспектив на раскрытие этой баранки опера не видят. Труп Чумы с признаками насильственной смерти был обнаружен на территории нашего района и это был их рак головы. Я оглядел Стаса и Бориса и указал глазами на бутылку. Борис разлил.

— Есть шанс раскрыть! — Гусаров и Гриненко, как по команде поставили свои стаканы на стол и подались вперед, буравя меня глазами. А я, напротив, расслабленно откинулся на спинку стула, — Прозит!

Не торопясь, с удовольствием я выпил. Вот теперь совсем хорошо!

Больше ничего не хотелось. В ближайшие пару часов, во всяком случае.

— Сергей! Сергей! — негромко, словно боясь спугнуть что-то эфирное, негромко звал меня Борис, теребя за плечо.

Я открыл глаза и еще раз с удовольствием потянулся. Два опера смотрели на меня, как неполноценные дети, забывшие стишок, смотрят на случайно забредшего в их интернат Деда Мороза.

— Ты это серьезно про Чуму? — глаза Гриненко были абсолютно трезвыми.

— Абсолютно. Если будете делать, что скажу, то через пару недель готовьтесь в сводку! — по глазам парней я с удовлетворением увидел, что не только день, но и вечер у меня удался.

Нет, не зря я сегодня бухал. Ребята прониклись и, пожалуй, на неделю-две их запала хватит.

Я достал из стола последнюю бутылку и, обломив оживших собутыльников, протянул ее Стасу. Тот моментально сообразил, вспомнив наш дневной разговор.

— «Куму» в изолятор завтра завезу, чтобы Гущина с одиночкой ненароком не опрокинули! — пояснил он Борису, который понимающе склонил голову.

Дождавшись, когда бутылка будет надежно упакована в газету, я продолжил.

— Ладно, товарищи сыскари, слушаем внимательно и потом не говорим, что не слышали! — начал я доводить до собутыльников стратегическую информацию с последующими инструкциями.

Завтракал я глазуньей из трех яиц с колбасой, оставшейся от вчерашней производственной пьянки. Холодильника в кабинете у советского следователя нет, да и быть по нынешним скудным временам не может. А выбросить пахнущий настоящим мясом продукт у меня не поднялась рука. И сейчас я радовался своему вчерашнему крохоборству относительно колбасных обрезков. Поскольку накануне совершенно забыл об отсутствии дома провианта. Еды не было совсем.

Отбыв оперативку и выйдя от руководства на свободу с чистой совестью, я добрался до своего кабинета. Там я немедля набрал рабочий номер сониной подруги из городского управления торговли. Мы с ней и виделись-то всего раза три во время совместных посещений кафе «Парус», куда меня время от времени вывозила на обед моя Софа. Обычно Сонюшка неохотно знакомила меня со своими коллегами женского пола. Без всякого стеснения аргументируя это обстоятельство моей моральной неустойчивостью. Но, перешагнувшая сорокалетний рубеж Светлана Сергеевна Шевцова, в силу своих зрелых годов и, скорее всего, из-за полного отсутствия талии, у Сони опасений не вызывала. Поэтому общаться с ней мне было высочайше позволено. Месяца через два после похорон мы с ней случайно встретились на улице и наше шапошное знакомство возобновилось. Я не стал отказываться от протекции этой доброй женщины и несколько раз уже посетил пару продуктовых магазинов со служебного хода.

Шевцова мне ответила со второго раза. Она по-прежнему была ко мне доброжелательна. Я сознательный и убежденный атеист, но по всему выходило, что эту прекрасную женщину мне послал сам антикриминальный бог. Во всяком случае, других руководящих женщин из городского ТОРГа среди моих знакомых все-равно не было. И еще я хорошо знал, что Шевцова за своей внешностью следит со всем тщанием состоятельной дамы постбальзаковского возраста. Которая изо всех сил старается победить неумолимые годы. Если кто-то из женской номенклатуры управления торговли и пользуется факультативными услугами элитного женского парикмахера, то, скорее всего, это именно она. Во всяком случае, Шевцова должна быть в курсе о существовании такого мастера.

Не обращая внимания на сидящую напротив Юлию, я начал свои оперативные игрища.

— Светлана Сергеевна! — после протокольных реверансов обратился я к ней с очередной своей проблемой, — Вроде бы все хорошо и быт с вашей помощью у меня наладился, но вот беда, оброс я, а постричься негде. В прошлый раз меня так обкорнали, что в зеркало аж плеваться хотелось. Посоветуйте хорошего мастера, а?

Выдав заранее придуманный педерастический монолог, я был готов услышать что угодно. И в любой концентрации презрения. Но достойнейшая женщина с торгового Олимпа нашего славного города совсем не удивилась и отнеслась ко мне с пониманием.

— Знаете, Серёжа, мне кажется, я могу вам помочь, есть у меня отличный мастер! — я напрягся, мне-то нужна была мастерица и я даже имя ее знал.

— Но она работает в основном с женщинами. И, Сергей, имейте в виду, она дорогой мастер! — на этой фразе торговая фея сделала вопросительную паузу.

У меня отлегло. Уже пятьдесят на пятьдесят! Очень неплохие шансы.

— Меня интересует качество, Светлана Сергеевна, деньги вторичны! — заверил я ее, — Себя я люблю больше, чем деньги! — выдал я ей чистую правду.

— Тогда пишите телефон, зовут ее Наташа. Познакомили меня с ней недавно, но я готова дать этому мастеру самые лучшие рекомендации! — отсмеявшись, торговая начальница продиктовала мне номер.

Записав телефон, я, изобразив голосом стеснительность, попросил у Светланы Сергеевны рекомендаций для мастера Наташи. Во избежание, так сказать.

— Хорошо, я ей сейчас позвоню, а вы меня ближе к обеду наберите, Сережа!

Я положил трубку и поймал на себе взгляд Юлии. Похоже, что я ей открылся какой-то новой гранью. Но и в ее глазах какого-либо осуждения я не заметил.

— Да, дорогая моя! Чего ты так удивляешься?! А еще я делаю эпиляцию и интимную стрижку в зоне бикини! — решил я окончательно погрузить переполненную гормонами психику беременной мадам Иноземцевой в состояние когнитивного диссонанса.

— Чего ты делаешь? Где стрижку? — икряная коллега, хлопая ресницами, зависла и было заметно, что интересуется она самым искренним образом.

— Забей! Ты женщина приличная и, тем более, поскольку ты сейчас в тягости, тебе лучше этого не знать!

Мне уже было жалко мою добрую беременную подругу. Щедро вчера отдавшую нам свои соленые огурцы. Она ведь теперь себе всю голову сломает.

Было видно, что с первыми двумя определениями в отношении себя Юлия была полностью согласна, но и знать она тоже хотела всё. Особенно, если про стрижку и про что-то интимное..

От уточняющих вопросов с пристрастием меня спас бесцеремонно ввалившийся опер Гриненко. Выглядел он довольным и в руках держал небольшой газетный сверток.

— Вот, опера из БХСС помогли, как ты и хотел, от четвертаков, полтинников и стольников! — Стас положил передо мной на стол пухлый сверток.

Развернув наполовину, я отогнул газету и, заглянув вовнутрь, увидел ленты от банковских упаковок. Не новые, но вполне пригодные для моих задач.

— С вами чертовски приятно работать, товарищ Гриненко! — я не ожидал от Стаса такого проворства, — Второй вопрос решил?

— Решил, но ты сам забирай, я по райотделу это добро таскать не хочу! — по лицу оперуполномоченного я видел, что он воспринимает мой второй заказ, как коварный и издевательский прикол.

Не разгибая спины и до самого обеда, я трудился над делами, которых в моем производстве накопилось уже более десятка. И все они требовали времени.

Дождавшись, когда Юлия вышла из кабинета, я снова набрал номер Светланы Сергеевны. Деловая женщина меня опять не подвела. Она сказала, что дала мне самые лестные рекомендации и мастер Наташа ждет моего звонка.

Поблагодарив золотую во всех отношениях женщину, я начал накручивать номер мастерицы, боясь сглазить капризную госпожу удачу.

— Слушаю вас! — послышался из трубки молодой женский голос.

— Добрый день! Я могу услышать мастера Наталью? Это Сергей, я по рекомендации Светланы Сергеевны! — придав голосу солидности, выдал я.

— Да, это я! Светлана Сергеевна предупредила вас, что я работаю на территории клиента? И, что мои услуги стоят дорого?

Это хорошо, что ты работаешь на территории клиента, это подтверждает мою теорию. Шансы на то, что я разговариваю с Галей-Наташей, увеличивались.

— Отлично, мне так даже удобнее, а насчет оплаты мы договоримся! — заверил я высокооплачиваемого специалиста широкого профиля.

Договорились мы на завтрашний не очень поздний вечер. Позже пяти Наташа работать не желала. Придется отпрашиваться.

Теперь я уже набирал номер Каретникова. Мне опять была нужна помощь глухих и немых.

— Здравия желаю, Виктор Михалыч! Помнишь, ты хвалился, что у вас своя переплетная мастерская есть? — поинтересовался я и получив подтверждение, сразу же испросил практической помощи, добавив, что дело весьма срочное.

— Подъезжай, это на первом этаже у нас, — лишних вопросов от юриста глухих и немых не последовало.

В столовую РОВД на обед я благоразумно не пошел.

Помимо вкусного и обильного обеда, из общества глухих я вынес в своем портфеле целое состояние. Тридцать семь с половиной тысяч рублей. Если, конечно, оценивать это богатство кукольными пачками. Мастера-переплетчики не только нарезали по размерам купюр бумажные стопки, но и туго запаковали их крест-накрест в принесенные мной фирменные банковские ленты с указанием номинала. Правда, договариваться обо всем пришлось с председателем общества, показав ему служебное удостоверение.

Отдав переплетчикам по две купюры на каждую «куклу» для низа и верха, мы с Михалычем пошли в столовую. К раздаче Каретников меня не пустил, подтолкнув к столу у окна. К нам сразу же устремилась улыбчивая Лиза, за которой две мило краснеющие девушки в белом несли подносы с едой. Нас здесь ждали. И ждали, чтобы вкусно накормить.

— Ты, Сергей, сразу за ложку не хватайся, ты на наших красавиц посмотри! — Михалыч улыбнулся молчаливым кормилицам.

Отложив инструмент, я привстал и поздоровался с лизиными подружками, расставляющими тарелки. Они покраснели еще больше.

Девушки и впрямь были хороши, даже в своем немудреном общепитовском одеянии.

— Вот и как мне теперь выбирать? Они же одна другой краше! — я изворачивался, как мог, с непритворным восхищением глядя на смущенных барышень.

— Дурак ты, Корнеев! Ты потом поймешь, что глухонемая жена, это благодать величайшая! Живешь, жизни радуешься, и никто тебе мозг не выносит и холку не перегрызает! Ей богу, дурак! Да ты посмотри, какие девки! — дождавшись, когда все три девушки отошли, Каретников тщетно пытался вложить хоть сколько-то ума и житейской мудрости в мою нещадно контуженную голову.

— Прав ты, Виктор Михалыч! Дурак я еще, рано мне серьезные отношения заводить! — я увлеченно расправлялся с отбивной.

Я уже допивал компот, когда пожилой начальник переплетчиков принес в столовую бумажный кирпич. Перекладывая в портфель «куклы», я чувствовал себя Ротшильдом, настолько достоверными они выглядели.

— Ты там не заиграйся! Воронецкий зверь, на нем крови поверх бровей и от вышки он будет отбиваться всерьез! — вразумлял меня Каретников.

— Я понял тебя, Виктор Михалыч. Гусаров с Гриненко рядом будут! — как мог, успокоил я наставника.

Домой после работы я шел, держа в левой руке большой газетный сверток, увязанный шпагатом для подшивки уголовных дел. Газет я втихаря надрал из подшивки «Правды» в ленинской комнате РОВД. Содержимое свертка по моему заказу где-то добыли опера. Сегодня они мне домой еще сейф припрут. Для реализации плана не хватало еще пары единиц инвентаря.

Лезть в общественный транспорт я не рискнул, так как моя поклажа, мягко говоря, атмосферу не озонировала. А, сказать проще, она воняла. Надо будет ее сразу на балкон определить, как в квартиру войду. Во второй руке я нес портфель и котомку с едой, которую, как и свой обед, честно оплатил на кассе лизиной столовой.

Переодевшись в спортивный костюм, я немного поменял интерьер в квартире. Между спинкой кресла и стеной у дверного проема я поставил стол-книжку. Перетащить кровать из спальни в зал мне помогут опера.

В ожидании коллег я занялся приготовлением ужина из принесенного изобилия. Лиза не поскупилась. Кроме десятка отбивных и запеченной картошки, были сыр, колбаса и две литровые банки с зимним салатом и винегретом. Плита была газовая и надо было еще разобраться с духовкой.

Мои кулинарные хлопоты прервал звонок в дверь. Кряхтя и матерясь вполголоса, Гриненко и Гусаров затащили в квартиру не очень большой, но явно, тяжелый железный ящик. Не порвать бы линолеум Паны Борисовны, подумалось запоздало..

— Серёга, ты объясни, на хрена мы эту дуру сюда тащили? Ты внезапно разбогател? — вытирая пот с лица, обратился ко мне обычно спокойный Борис.

— И зачем тебе валенки, на работу в них ходить будешь? — поддержал его Гриненко, — Так тебя в них дальше дежурки не пустят, они же воняют, как дохлая лошадь! — прямолинейный Станислав веселился, как умел.

— Сейф для денег, — я высыпал из портфеля «куклы», — А валенки тоже пригодятся. Мойте руки, рубать сейчас будем.

Парни, не обратив на мои слова никакого внимания, таращились на пачки.

— «Куклы» это! Вы же сами мне упаковочные ленты принесли. — успокоил я возбудившихся оперов.

Меня порадовало, что кукольная бутафория успешно прошла тест на достоверность.

Пока парни осторожно крутили в руках «куклы», я закончил немудреную сервировку кухонного стола. Достав из духовки противень с картошкой и отбивными, я позвал оперативных уполномоченных за стол.

— Берите тарелки и накладывайте себе сами. Мыть их потом тоже сами будете! — сразу и вслух упорядочил я процедуру приема пищи, — Это, во-первых.

— А во-вторых? — Гриненко, не стесняясь, навалил себе в тарелку картошки и две отбивные и, подумав, пристроил туда же горку винегрета.

— А во-вторых, — я принес из морозилки бутылку «Столичной» и передал ее Борису, — Пришло время для окончательной постановки задач.

Усугубив первым полтинником и, как следует его закусив, я начал излагать.

— Завтра, в шестнадцать часов сюда заявится некая Наташа. Я имею все основания полагать, что она и есть та самая Галя! — я показал глазами замеревшему Борису на бутылку.

Борис исполнил и мы опять употребили. Надо сказать, что водка своим высоким качеством вполне соответствовала солидному бренду.

— Это та, которая жопастая-сисястая? — уточнил Стас, покрутив вокруг себя руками.

— Ты бы на себе не показывал! Да, та самая. Стричь меня придет, а я перед ней деньги засвечу, — указал я глазами в сторону комнаты, где на кровати лежали «куклы».

— А сейф тебе зачем? — поинтересовался набитым ртом Стас.

— Чтобы сразу его не убили или в его отсутствие хату не обнесли, — спокойный Борис, к моей радости, оказался еще и быстро соображающим, — Одно дело просто отсюда деньги взять и совсем другое, когда тут сейф. Мало ли какие в нем замки и секреты.

— Молодец! Если это Галя, то разбивать меня только ночью придут. Завтра придут. Такой гроб, — кивнул я на все еще стоящий в коридоре сейф, — незаметно и без шума не вынесешь. Открывать на месте надо, ключами и тихо. Сивого у Воронецкого теперь нет, а сам он только убивать умеет.

Борис без напоминания разлил по третьей. Мы чокнулись.

— Ориентировки по Саранску смотрели? — вспомнив, задал я вопрос.

— Из того, что тебя интересовало, за год там инкассаторы были и сберкасса. И еще ювелирка. Инкассаторы оба на глушняк! И оружие у них забрали, а водилу ранили, — Стас перестал жевать, — Думаешь, они? — он замер, отложив вилку.

— Думаю, — согласно мотнул я головой. — Воронецкий там на «десятке» отбывал, мог примериться и связи местные наработать.

Опера переглянулись и Борис опять наполнил стопки.

— Вот фото Воронецкого, которое до сидки. Которое он после освобождения на паспорт делал, позже будет. Ты же запретил официально интерес к нему проявлять, — Гриненко взглянул в мою сторону, очевидно ожидая одобрения или новых вводных.

Я разглядывал своего заочного оппонента. С карточки на меня смотрел серьезный мужик с привлекательным лицом и строгим взглядом. Уши обычные и без дефектов.

— Понял. Послезавтра вы мне тут на всю ночь понадобитесь, страховать будете. А мне как-то надо на ночь в оружейке ствол взять. Это вам хорошо, у вас оружие на постоянной носке! — жевал я уже по инерции.

— Ты рапорт завтра на Дергачева напиши, укажи, что по серии в пансионат поедешь на выходных. Он разрешит ствол на пару суток не сдавать, дело обычное. Дежурному пофиг, он рапорт вместе с карточкой-заместителем в ячейку сунет и всех делов-то! Придумай, кого тебе там допросить для серии необходимо, — подкинул толковую мысль Гриненко.

— Всё равно п#здюлей все огребем! — Борис обвел нас скучным взглядом, — Такие мероприятия там обязательно согласовываются! — он закатил глаза в потолок.

— Но ты не забывай, что Саранские дела резонансные, они у министра на контроле! Да и наши, которые с мокрым разбоем, тоже. Если их поднимем, то всё нам простят! Победителей, Боря, не судят! Минимум, досрочные звания! — Стас смотрел на напарника, про меня ему и так все было понятно.

— Ладно! — Борис разлил остатки «Столичной» и поставил пустую бутылку на пол к стене.

— А пряников мы обязательно огребем! — легкомысленно хмыкнул Гриненко, — Да! Надо повторно дом тетки Сивого обыскать! — что-то вспомнив, опер уперся в меня взглядом, — Я сегодня с Гущиным в СИЗО говорил, он утверждает, что Сивый часть хабара у тетки хранит!

— Обыщем! — не стал спорить я, — С Воронецким и Наташей разберемся и сразу обыщем!

— И вот еще что, если Воронецкого с Галей повяжем, будет еще премия. Раза в два больше. Это я точно обещаю! — решил я простимулировать оперов еще и шкурным интересом. Трофейный запас дензнаков позволял мне не жмотиться.

— Терпилы опять башляют? — Борис с интересом посмотрел на меня.

— Ну не государство же, Борь! — уверенно за меня ответил Гриненко, — А премия, это очень хорошо, у меня жена в декрет уходит, на одну зарплату жить будем.

— Вы на ночь машину найдите! Иначе на улице околеете! А в подъезде просидеть не получится, вас граждане спалят. Да и Воронецкий не лох, наверняка снизу и до чердака все проверит! — настоятельно посоветовал я операм.

Утром на оперативке я пробросил Данилину шнягу с поездкой в выходные в пансионат и по поводу рапорта на табельный ствол. Никто особо не удивился.

— К Дергачеву иди, мне дежурные не подчиняются! — буднично отреагировал начальник, — А серию, да, надо дорабатывать! И готовь дело к передаче.

— Ай да, Корнеев! Наш пострел везде поспел! — веселилась свежеиспеченная первая замша Алдарова, — Надо же, серию краж раскрыл!

После того, как оперативка закончилась, я дождался, когда все выйдут и прикрыл дверь.

— Чего тебе? — напрягся начальник, наверное, ожидая от меня очередной каверзы.

— Алексей Константинович, разрешите после обеда уйти, мне к зубному нужно, сегодня всю ночь не спал! — я жалостливо смотрел на Данилина, — В выходные врачей не будет, а мне все равно работать.

Начальник посмотрел на меня, как мне показалось, с некоторым облегчением и отмахнулся от меня рукой, надо полагать, давая разрешение.

Я поблагодарил товарища майора и быстро вышел, опасаясь, что неправильно истолковал руководящий жест и сейчас меня поправят.

С работы я ушел еще до обеда. Рапорт на ствол Дергачев мне подписал. Перед уходом я зашел к Зуевой с тем, чтобы предупредить ее о послаблении мне режима на сегодня. У нее сидела Юлия и они пили чай. По тому, как они замолчали и синхронно уставились на меня, я предположил, что чаепитие они совмещали с перемыванием моих костей. Отказавшись от приглашения почаевничать с руководством, я пошел в дежурку получать пистолет.

Я торопился, надо было успеть до перерыва на обед в спортивный магазин. «Старт» располагался через полторы остановки, а форы у меня было чуть больше получаса. Через двадцать минут я уже платил на кассе восемь рублей за стартовый пистолет и рубль за пачку жевело к нему.

Проверив комплектность и пощелкав вхолостую тугим спусковым рычагом, я, завернув промасленную коробку в газету, сунул ее в портфель. Одно дело из трех я сделал! Теперь надо спешить за приличными харчами. Вареной колбасой пыль в глаза дорогим гостям не пустишь.

Гастроном, в котором по протекции добрейшей Светланы Сергеевны мне уже дважды перепадали дефицитные продукты, работал без перерыва на обед. В этот раз я брал все, что давали. Сыр, колбаса, ветчина, коробка конфет и консервированные персики из братской Венгрии. Шампанское и коньяк были в свободном доступе. Мелочиться я не стал и взял по две бутылки того и другого.

Я посмотрел на часы, пора домой, времени было в обрез.

Практически вбежав в квартиру, я быстро переоделся. Принес с балкона один валенок и начал собирать по квартире все ненужные тряпки. Тряпок было мало, не учел я такой мелочи. Быстро спустился на первый этаж, где ограбил несколько почтовых ящиков, вытащив из них все газеты. Проверив входную дверь, я открыл настежь балкон и, включив на полную громкость телевизор, уселся с пистолетом на кровать. Дослав патрон и поставив ствол на предохранитель, я вынул магазин. Потом засунул руку с пистолетом в валенок и, уперев изнутри через мокрую тряпку ствол в подошву, начал плотно затыкать комками газет все пространство между рукой и голенищем. Такой вот глушитель.

Примерившись, я направил стреляющий валенок в спинку кресла, за которым уже стоял сложенный стол-книжка и, сдвинув большим пальцем предохранитель, нажал на спуск.

Рука дернулась и внутри валенка гулко бухнуло. А вот стол-книжка шумнул в полный рост, будто по нему пнули солдатским кирзачем. И все равно терпимо. Основная масса жильцов сейчас на работе, а те, кто дома, вряд ли всполошатся от такого вполне себе бытового шума. Вдобавок, смазанного каким-то бубнящим из черно-белого мудоскопа официозом про рекордные надои и стахановские плавки металлургов.

Вытряхнув из валенка на кровать гильзу, я накинул на голое тело куртку и вытащил воняющую пару, набитую «Трудом» и «Правдой» на мусорку.

После посещения помойки я направился в ванную. Совсем скоро мне предстояло свидание с роскошной женщиной и хотелось соответствовать.

Благоухающий вымытым телом и начищенными зубами, я прибрал гильзу и, убавив звук телевизора, стал думать, как буду списывать патрон, если Галя-Наташа меня разочарует, отказавшись от разбойной экспроприации.

Загубленные кресло и стол меня не волновали. Кресло перетяну, а стол — хрен с ним, Шевцова поможет мне достать аналог.

Мою озабоченность на предмет истраченного боеприпаса прервал звонок в дверь. Так! Или это криминальная мечта моих ментовских грез, или кто-то из занудствующих соседей. Соседей мне сейчас совсем не хотелось.

Открыв дверь, я понял, что зря грешил на соседей, на пороге стояла мечта.

Мечта соответствовала уже имевшимся описаниям и была примерно двадцати пяти лет от роду или чуть старше. В руках она держала сумку.

— Здравствуйте, вы Сергей? — меня изучали глаза очень уверенной в своей неотразимости дамы высшего парикмахерского света.

В крайнем случае, полусвета.

— Здравствуйте! Если вы Наташа, то тогда и я Сергей! — мне хотелось уже побыстрее перейти на более доверительное общение, — Проходите! — я отступил в сторону.

Приняв у барышни-цирюльницы пальто, я провел ее в комнату, где напротив трюмо уже стоял приготовленный стул. Мыть руки Наташа не пошла и меня это покоробило. Но от каких-либо замечаний по этому поводу я стоически воздержался.

— Простынка найдется? — вопросительно обернулась ко мне мастерица, раскладывая свои парикмахерские причиндалы.

— Что, вот прямо так сразу? А поговорить, а узнать друг друга поближе? Нет, Наташа, я так не могу, я воспитан в строгости и сначала должен угостить вас чаем! — я, как мог, на грани фола, в непринужденной форме сокращал психологическую дистанцию. Если это та самая Наташа, она же Галя, она же наводчица-мокрушница, то затягивать процесс нельзя. Иначе Воронецкий меня расколет. Сделает простейшую установку по адресу и все поймет. Соседи знают, что я мент. Пусть далеко не все, но Воронецкому хватит, чтобы меня просчитать и все понять. И тогда на свою прощальную гастроль они свалят из этого города. Союз большой, ищи их потом, свищи!

— Ты не хами! — строго окоротила меня леди-стилист мценского уезда, — Простынь нужна, чтобы состриженные волосы тебе за шиворот не сыпались. А от чая я отказываться не собираюсь, давай, угощай! — Наташа развернулась ко мне оружием главного калибра, то есть грудью, как минимум, того самого четвертого калибра.

— Ну тогда пошли! — я направился было на кухню, но словно, вспомнив о чем-то очень важном, дернулся назад, влетев в тронувшуюся за мной фемину.

— Извини! — самортизировав об выпирающее упругое естество, я взял с кресла портфель и открыв сейф, начал выгружать в него куклы.

Пачки сотенных, полтинников, четвертаков и червонцев, выглядели убойно. Даже я сам, зная о невеликой ценности этих бутафорских котлет, немного возбудился и брал их в руки с удовольствием. И это мое вожделение не только было замечено, но и, как я увидел, передалось моей гостье.

У стоявшей в трех шагах парикмахерши и без того большие глаза стали как блюдца. Для меня было очевидно, что столько денег сразу она никогда не видела.

— Завтра брат с северов прилетит, будем ему «Волгу» покупать! — горделиво похлопал я рукой внутри сейфа по сложенным пачкам. — Но не реку! — уточнил я, хохотнув, демонстрируя и без того впечатленной девице своё недюжинное чувство юмора. — Ну и на квартиру тут должно хватить! Я здесь неподалеку кооперативную трешку в центре нашел. Вернее, Светлана Сергеевна мне её присмотрела. — для пущей достоверности приплел я нашу сводницу из горТОРГа.

Говоря все это, я закрыл оба сейфовых замка на все обороты. Потом аккуратно засунул ключи в карман трехполосной олимпийки Адидаслера, и также тщательно задернул молнию.

— А вот теперь чай! Пошли, душа моя Наталья, угощать тебя буду! — я взял ошеломленную девушку за руку и потянул ее на кухню.

Постригла меня Наташа очень хорошо, мастером она и в самом деле была первоклассным. Вместо оговоренной пятерки, я ей протянул красненькую и великодушно отказался от сдачи. Девушка меня поблагодарила, но как-то машинально, будто получать червонец за двадцать минут работы, было делом для нее обыденным. Мыслями она явно была где-то не здесь.

— Жаль, что мне из квартиры до завтра выходить нельзя, сама понимаешь! — кивнул я на стену, за которой был сейф. — Но завтра, как только я их потрачу, то сразу приглашу тебя в лучший ресторан! Будем покупки обмывать. Пойдешь завтра со мной в ресторан?

— Пойду! — Наташа смотрела на меня задумчиво, видимо что-то для себя решая.

— А разве нам обязательно куда-то идти сегодня? Разве нельзя здесь, дома отметить наше знакомство? — задала она тот самый вопрос, который я так ждал.

— Конечно же, можно! — притворяться похотливым счастливцем мне не было никакой нужды, я и на самом деле испытывал неуемную радость опера-самца. И психологическое облегчение от начавшейся реализации я тоже испытывал.

Я взял прекрасную девушку за руку и она не стала ее освобождать из моих пальцев.

— Солнце моё, наш с тобой сегодняшний домашний ужин ресторанному почти не уступит! — заверил я Галину-Наталью и барственным жестом распахнул перед ней холодильник «Мир» с его округлыми углами.

Мельком взглянув на полки с деликатесами, которые не для всех, девушка опять задумалась.

— У меня сегодня еще два клиента. Люди очень важные и подвести их я не могу! — она замолчала, опять впав в раздумье и предоставив мне возможность самому проявить похотливую инициативу. — И еще мне маму нужно предупредить! — скромно потупила глаза королева красоты, ножниц и прочих расчесок.

— Не проблема, душа моя, как только освободишься, я тебя жду! Мама, это мама! Мама, это святое! Заодно потом зайди в булочную, у меня хлеба почти нет, — в ответ она согласно кивнула.

Вроде бы все получалось естественно и правдоподобно. Барышня сейчас устремится предупреждать маму-Воронецкого, а мне тоже надо маякнуть операм, что погрузка апельсинов бочками началась.

Постригальщица Наталья объявилась около девяти вечера. Она успела не только предупредить маму, но и переодеться в джинсовый костюм.

Взяв на себя сервировку стола, она весело шутила и между делом задавала вопросы. О стоимости квартиры, которую я якобы собрался приобретать и о мифическом брате, приезжающем завтра покупать «Волгу».

Стараясь отвечать, не выпадая из границ легенды, я размышлял, как эта милая девушка будет меня приводить в состояние овоща? Клофелин? Что-то из опиюшек? Или, что тут у них сейчас в ходу? Не будет же она в меня в постели вульгарно тыкать ножиком? Нет, скорее всего, до такой пошлости она не опустится. Она меня траванёт и впустит Воронецкого. А уж тот меня вряд ли потом оставит в живых. Этот товарищ понимает, что свидетель, так подробно познавший и, в самых интимных деталях рассмотревший его подельницу, ему совсем не нужен. Ну не Наташу же ему после экспроприации зачищать! Нет, она для него слишком удобный и проверенный инструмент. И, опять же, надежный и очень приятный соратник в идейной борьбе за неправедно добытые денежные знаки.

Стасу и Борису я обеспечил шикарные условия для засады. Зинаида Петровна, из квартиры напротив любезно согласилась предоставить им свой коридор и две табуретки для наблюдения за моей дверью. Глазок в ее двери был в полной исправности. Она даже пообещалась регулярно поить милиционеров чаем.

Женщина была в возрасте, а обилием сериалов это время было небогато. А тут такое приключение! На всю ночь в ее квартире два милиционера в засаде! Экая пикантность! Все соседки потом от зависти задохнутся. И статус звезды всех ближайших в округе лавочек ей обеспечен надолго.

Перед приходом Гали-Наташи я прополоскал рот коньяком и теперь, употребив вместе с ней три рюмашки, я был таким, как ей и надо. Пьян, словоохотлив и суетно нетерпелив во всё нарастающей своей похоти. Больше пить я не стал, так как опасался не уследить за виртуозными руками коварной злодейки. Особенно, после того, как раскрасневшись от коньяка, искусительница расстегнула пару пуговиц на теснящей ее роскошную грудь джинсовой рубашки. Теперь, точно, из моей посуды пить мне было нельзя.

Наташа оказалась искусницей не только в стрижке. В постели она тоже была на высоте. И даже, когда она была снизу, то все-равно была на высоте. И в коленно-локтевой постановке интимного вопроса она тоже была вне конкуренции… В общем, девушка мне попалась с активной жизненной позицией, беззаветно любящая секс и не склонная скрывать эту свою индивидуальную особенность. Уже через пару часов мы с ней были мокрые и обессиленные.

Когда сменили простыни, и сходили принять душ, на часах было уже около двух.

— Что-то я проголодалась! — с грациозностью кошки, потянувшись, объявила прожорливая блудница-разбойница. — И еще так выпить хочется! Давай выпьем за удачу, чтобы все у нас получилось! — она сама разлила коньяк по рюмкам.

Сибаритствовали мы, сидя за журнальным столиком. Пить коньяк из рюмок, конечно же, моветон, но соответствующими бокалами я пока так и не обзавелся, а Пане Борисовне они, наверное и вовсе были не нужны.

— Принеси мне пожалуйста воды, после всего этого так пить хочется! Совсем ты заездил бедную девушку! — Галя-Наталья указала стройной ногой на комок мокрых простыней на полу, без особого, впрочем, укора в голосе.

Это, значит, чтобы у них с упырём Воронецким, что ли всё получилось? Печень мне проткнуть или голову железякой раскроить? Нет уж, следующую рюмку точно пить нельзя. И не пить тоже нельзя, эта самка богомола может заподозрить недоброе и насторожиться. Ладно, пусть моя «любимая» спокойно и без помех бодяжит свой коктейль Воронецкого. Я встал с постели и, с видом не истратившего всего своего либидо павиана, послушно направился на кухню.

Там я не торопясь разогрел чайник и намутил себе полчашки растворимого кофе. Вернувшись в комнату, я протянул стакан с водой Наташе, а чашку с кофе поставил рядом со своей рюмкой. В эту чашку я эту рюмку и опрокинул, как только девушка наклонилась, чтобы поднять с пола свой бюстгальтер, который я так неуклюже смахнул с подлокотника кресла. Вернув рюмку на стол и по-пролетарски крякнув, я закусил несостоявшийся глоток долькой шоколадки.

— Что-то меня плющит, давай полчасика покемарим? — стараясь не глядеть в глаза барышне, я полез к стенке, накрываясь одеялом с головой. — Но потом мы обязательно продолжим! Ты свет гаси и рядом ложись, я без тебя не усну! — вяло капризничал я, растягивая слова.

Моя личная парикмахерша и теперь уже очень близкая подружка послушно выключила свет и улеглась рядом под одеяло. Она интимно устроила свою божественной красоты голову на моей груди и даже закинула на меня ногу.

Не знаю, сколько времени мы так пролежали, но уже совсем скоро моя возлюбленная выбралась из под моей руки. Потом она тихонько толкнула меня в плечо. Потом толкнула гораздо сильнее и так еще несколько раз. Я лежал бревном и размеренно сопел. Галя-Наташа, встала с кровати и, не включая света, быстро оделась. Одевшись, она подошла и, наклонившись, прислушалась к моему дыханию. Наверное, мое размеренное сопение ее удовлетворило и она деловито направилась в коридор. А я опустил руку к полу, где у плинтуса, между кроватью и стеной дожидались своего времени табельный ПМ и стартовик.

В прихожей послышался щелчок отпираемого дверного замка и шепот.

Патрон уже давно был в патроннике и затвор тоже был взведен. То, что боевая пружина от такого варварства просаживается, меня сейчас тревожило меньше всего. Мне оставалось лишь опустить предохранитель, что я и сделал. После чего направил ствол на проем двери, до которого было меньше трех метров.

Ждать долго не пришлось, напротив меня появился силуэт рослого мужика, с какой-то палкой в руке. Мужик, видимо, зайдя из освещенного подъезда в темноту квартиры, на секунду-две тормознулся, чтобы приглядеться.

Меня пришли убивать в самом прямом смысле этого слова и поэтому донкихотствовать я не собирался. В противостоянии с мокрушниками я уже давно не придерживался ни норм УПК, ни каких-либо иных принципов гуманизма. Есть я, который, безусловно, очень хороший человек и есть он, зверь, пришедший меня убить. Вот и все.

— Стоять! — рявкнул я со всей дури и сразу, не давая гостю малейшего шанса, нажал на спуск. И еще раз нажал. Потом выпалил из стартового, который держал в левой руке.

Никаких перспектив выжить Воронецкому или, кто там пришел по мою душу, я не оставил. Целил точно в левую сторону груди силуэта. Промахнуться с такого расстояния не смог бы даже ребенок. А я не ребенок и стрелять по человекообразным в командировках по шашлычным республикам я научился очень хорошо. Никак не должен он выжить. Если бы не в своем жилище, то стрелял бы я в голову. Но тогда это было бы чревато очень серьезным ремонтом с переклейкой всех обоев и побелкой потолка. Да и перед хозяйкой было бы неудобно, если бы клиент пораскинул здесь мозгами. Тупорылая девятимиллиметровая пуля ПээМа она только входит с аккуратной дырочкой в человеческую голову. А вот выходит она, если стрелять сблизи, непременно вынося ползатылка провинившегося лишенца. Такую дыру выходным отверстием язык назвать не повернется. Такую дырень и шапкой хер прикроешь.

Еще когда я только задумывал всю эту комбинацию, то для себя я твердо решил, что того, кто придет меня убивать, валить буду наглухо. А не хер посягать на жизнь лучшего из представителей советской молодежи нынешней эпохи! В то, что это обстоит именно так, я верил свято, не сомневаясь ни на секунду.

Он еще заваливался вперед, когда дверь со стороны лестничной площадки с грохотом обрушилась вовнутрь квартиры. Раздался истошный женский крик, который тут же и оборвался. Держа лежащего на полу злодея под стволом, я, как был, голым, так и подскочил к выключателю. Свет в комнате вспыхнул одновременно лампочкой в прихожей. Я увидел перед собой лежащего мужика с вывернутой назад рукой, рядом с которой валялся обычный плотницкий гвоздодёр.

В комнату заскочил Борис, опасно рыская стволом своего ПээМа по углам.

— Опусти ствол, Боря! Ты смотри, меня не подстрели! — не сводя глаз с лежащего бандита и не выпуская из руки пистолета, я натягивал штаны, не заморачиваясь с поиском трусов.

Из-под злодея неторопливо растекалась темная лужа, а сам он не шевелился. Все правильно. Он и не должен шевелиться. Не для того я влепил ему в грудь две пули.

— Присмотри за ним! — скомандовал я Боре, а сам, подняв с постели стартовик и сунув его в карман, перешагнул через остывающего Воронецкого.

В прихожей Гриненко вытаскивал из-под выбитой двери мою ненаглядную. Мою Наташу. Бесчувственную и с разбитым в кровь лицом. Не желая омрачать свою тонкую психику созерцанием того, как ее подельник будет проламывать железякой мне голову, она тактично задержалась в коридоре. Там ее и накрыла выбитая двумя дюжими операми дверь, погрузив в состояние полной бессознательности.

Быстро вернувшись в комнату, я скомандовал Борису, чтобы он помог Гриненко. А сам, удостоверившись, что Воронецкий точно и безвозвратно охладевает к жизненной суете, начал тщательно его шмонать. В том, что это был Воронецкий, уже я не сомневался. Его приметы, а, главное, его корноухость была красноречивей любых опознавателей.

Во внутреннем кармане короткой рабочей спецовки я нашел две серо-зеленых книжечки. Права и техпаспорт. А в боковом, вазовскую связку из двух ключей. Найденное я сразу же сунул себе в карман. Сзади за поясом брюк я обнаружил у бандита револьвер. Достал и осмотрел. Обычный вохровский наган. Не сильно юзанный, по состоянию, он явно не эхо гражданской. И все семь патронов в каморах барабана. Проверив все возможные нычки в одежде, включая носки и обувь, я опять позвал Бориса.

— Как там она? В себя пришла? — спросил я его, продолжая обыск жмура. — На хера ж вы мою любимую девушку так угандошили, а Борь?! — попытался я кощунственным солдафонским юмором вывести боевого товарища из ступора, — Я, между прочим, с ней серьезные отношения собирался строить! А вы её входной дверью, да по морде! Звери вы, господа офицеры! Как есть, звери!

Гусаров ошарашено следил за моими действиями и, лупая глазами, по-прежнему тупо молчал. Оно и понятно, трупов он насмотрелся всяких, но вот так, чтобы с пылу, с жару… С горячей кровушкой и вонью горелого пороха… С собственным, так сказать, участием в скоротечном боестолкновении… Он стоял и смотрел на растекающуюся под трупом Воронецкого лужу.

— Боря, твою бога мать! — прикрикнул я на коллегу, — Я тебя спросил, девушка моя жива?! Вы ее там не убили?!!

— Да жива она! Жива! На кухне вон сидит. С ней там Стас! — опер Боря стал уже почти кондиционным.

— Держи, это его ствол! — я передал револьвер оперу, — Эксперту надо будет сказать, чтобы пояс с его штанов срезал. Или пусть прокурорский лучше целиком штаны с трупа изымет! Злодей-то вроде бы не обосрался. У него там на поясе с внутренней стороны наверняка следы смазки есть. И вообще, хер его знает, где и с кого он этот наган снял!

Я направился на кухню. Пора было высказать моей любимой, все, что наболело. Галя, она же Наташа, сидела в углу на табуретке, откинувшись к стене. Болезненно кривясь и утираясь мокрым полотенцем. На девушку надели браслеты и красавицей она теперь уже не выглядела. Ее лицо, еще совсем недавно бывшее красоты неземной, теперь распухло и было в кровавых разводах.

Жалко девку. Даже при том, что она хотела меня убить. Воронецкого совсем не жалко, а ее жалко. Почему так? Ущербная психика моей кобелирующей личности?

— Что ж ты, солнце мое, не успел я задремать, а ты уже постороннего мужика в дом привела?! — начал я изводить девушку ревнивыми попреками, присев напротив неё.

Подельница Воронецкого даже не посмотрела на меня. Было видно, что она в полном сознании и все слышит, но так и не посмотрела. Только полотенце прикладывала к лицу, промокая текущую из носа кровь.

— Станислав, там все чисто, а за этой присмотри, я пока пойду отзвонюсь! — повернулся я к Гриненко. — Придется идти на улицу, теперь никто из соседей до утра дверь в этом подъезде никому не откроет. Даже дорогому Леониду Ильичу.

Я посмотрел на опера и, терпеливо дождавшись его кивка, вышел из квартиры. Надо было поспешать.

В подъезде, этажом ниже я достал из кармана снятые с трупа документы. Права были оформлены на Воронецкого Анатолия Павловича 1944 года рождения. А вот техпаспорт на автомобиль ВАЗ 2101, госномер 24–65 КШВ принадлежал неизвестному Карабанову Петру Ивановичу. Нотариальная доверенность от которого была выписана все на того же Воронецкого.

Время поджимало, надо бегом искать бандитское авто и звонить в дежурную часть РОВД. Кто-то из соседей по 02, скорее всего, уже отзвонился, но и мне тоже надо это сделать. И, по возможности, без промедления!

Бежевая «копейка», как и положено, стояла во дворе соседнего дома. Быстро открыв ключом дверь, я начал обыск. В бардачке мелочевка и ничего интересного. Связка явно гаражных ключей нашлась в нише под самодельным подлокотником.

В багажнике тоже ничего интересного. Протерев своей вязаной шапкой все, чего касался руками, я аккуратно замкнул машину и поспешил к гастроному, где был ближайший телефон-автомат.

До обеда следующего дня меня тиранили и свои, и прокурорские. Сначала после моего звонка приехала следственно-оперативная группа. А следом за ней дежурный следователь прокуратуры. Потом косяком потянулись руководящие товарищи из обоих ведомств. Сонные и по своему обыкновению шибко недобрые. Начиная с начальника РОВД и заканчивая первыми руководителями городского УВД и столь же городской прокуратуры.

Довольно скоро мне надоело быть гвоздем программы, да и спать очень хотелось. Как будут объединять дела, по каким эпизодам и кто будет дальше вести расследование, меня отныне не волновало ни разу. Своё я уже прокукарекал и сделал это очень громко, а теперь пусть хоть и не рассветает. После такой громкой поножовщины никто меня уже не подвинет от корыта со сгущенкой. То бишь, с поощрениями. Слишком уж резонансно я все обставил для того, чтобы местные правоохранительные совкнязьки смогли забыть меня в своих победных реляциях в столицу. Особенно поначалу. Когда труп с огнестрелом уже есть, а уверенности в правомерности применения ментом табельного оружия еще нет. Да, на день-два-три, это будет рак мозга руководящих мною товарищей, но никак не раком моей головы.

А мне теперь только отдых! Поиск и шмон разбойничьих закромов будет уже завтра. Всё, всё завтра…

От сдачи табельного оружия меня освободили, изъяв его как вещдок. Также изъяли все три гильзы и пулю от дневного предупредительного выстрела в кресло. Пулю эксперт долго выпиливал из второй столешницы стола-книжки. Первую она, как и кресло, прошила насквозь, выломав кусок деревоплиты. Короче, с бытовым пулеулавливателем я не ошибся. И пулю искать не надо, и рикошета по комнате никакого. Потом увезли труп Воронецкого. До него, под конвоем, убыла на больничку Галя-Наташа. Вызывать ей на место преступления скорую не стали. Гусаров и Гриненко робко жались по углам и дисциплинированно отвечали на вопросы руководящих товарищей. Надеюсь, что отвечали именно так, как мы и договорились.

В общих чертах, все шло по плану. Оставалось только отыскать пресловутый злодейский гараж. И сделать это надо еще до того, как его сдадут либо Сивый, либо Гущин, либо Кладов, либо моя любимая. То, что до гаража в самом скором времени доберутся, я не сомневался. Уже сегодня в Главке УР МВД СССР сформируют группу и завтра или, край, в понедельник она будет здесь. За день-два-три, эти матерые волки по особо важным делам, размотают всех закрытых на чулан злодеев. И всех расколят до жопы, и, следовательно, гараж вычислят тоже. Эти ребята миндальничать не будут, им министру докладывать. А идти к министру на доклад без результата, дураков там нет. У москвичей просто так не принято. Запросто можно старшим опером в Анадырь уехать.

Но отдавать этот гараж до того, как побываю в нем сам, я не хотел никому. Так как понимал, что вероятнее всего, именно там находятся бандитские закрома. А все, что добыто в бою, взяткой не считается. Такое вот мое правило. И пусть тот, кто докажет мне обратное, ничего в меня не бросает. Иначе поссоримся. Да и не докажет мне никто моей неправоты, касаемо трофеев. Для этого надо этому кому-то сначала пройти рядом со мной 90-е, потом вздорный кауказ. И при этом еще не скурвиться.

Выпроводив из квартиры всех отбывших свой номер правоохранителей, я начал собираться. Для начала я свернул в рулон пропитавшийся разбойной кровью палас и вынес его на балкон. Прикинув его примерную стоимость, на случай, если не удастся впарить его труженикам химчистки. Ведь ковры, кажется, здесь дефицит. Потом кое-как пристроил в коробку дверь, закрепив ее новыми шурупами в петлях и прикрутив на место планку замка. Затем достал с антресолей дермантиновую спортивную сумку с заранее приготовленным инвентарем. В сумку уместились фонарик и три запасных батарейки. Батарейки были картонные и круглые, и своим весом внушали уважение. Туда же пошли перчатки из кожзама и почти такая же фомка, как та, которой ныне покойный Воронецкий намеревался проломить мне голову.

Найти и выпотрошить бандитское логово нужно сегодня. Пока еще в горячке событий никому до меня нет дела. Ибо уже в понедельник мне приставят ноги. А под приглядом «седьмого цеха» ничем предосудительным особо не позанимаешься. В том, что сейчас пока что спина у меня чистая, я был уверен. Местные начальники сейчас озабочены своей судьбой и всячески встраиваются в раскрытие. Иначе будут негативные оргвыводы уже в отношении них самих. За процветавшую у них под носом банду милицейских начальников по голове не погладят. Короче, им сейчас не до меня.

А вот москвичи, те сразу обложат своим вниманием не по летам шустрого лейтенанта. В Главке ребята тертые, им достанет мозгов оценить безупречно спланированную и реализованную операцию. И, как по учебнику проведенную ликвидацию главного фигуранта. Опять же, обе пули я ему положил в левую сторону груди и надо сказать, положил, до бесстыдства, очень кучно. По совокупности, мои действия никак не проецируются на недавнего выпускника гражданского юрфака. Хоть им и нечего мне предъявить, но они обязательно напрягутся. Я бы на их месте точно напрягся. Всех задержанных они, конечно же, растрясут, но параллельно свои ритуальные пляски москвичи начнут от печки, то есть от меня. Да и хрен на них, обломаются они на мне! Лишь бы Гусаров и Гриненко не поплыли. Это хорошо, что они обо всём знают мало!

«Копейку» Воронецкого я сдавать не стал. Оформлена она не на него, значит, сторожок в ГАИ на нее не выставили. Нет сейчас ни компьютеров, ни компьютерной базы. Стало быть, какое-то время тачкой можно попользоваться. Техпаспорт на авто у меня есть, а отсутствие прав и доверенности компенсирую своей ксивой. Её для гаишников за глаза хватит. Так что в ближайшие сутки эту машину я вполне могу использовать. Повесив на плечо сумку, я вышел из квартиры. Умом понимая, что квалифицированную «семерку» так запросто не расшифруешь, я для самоуспокоения зашел во двор, где стояла банд-машина, с другой стороны. И осмотрелся. Разумеется, мое контрнаблюдение ничего не выявило и я решительно забрался на водительское место. Секреток не было, двигатель завелся сразу.

Поиск я решил начать после того, как переговорю с Каретниковым. Город он знает не в пример лучше моего. До его дома я добрался меньше, чем за полчаса. Все-таки, когда машина под задницей, это здорово. Ветеран следствия был дома и на этот раз в одиночестве. Пока я разувался и мыл руки, он поставил чайник.

— Есть хочешь? — прозвучал вопрос, который в этом доме стал для меня уже традиционным.

— Есть хочу, но некогда. Я сегодня Воронецкого застрелил, — наверное, от бессонной ночи и усталости мой голос прозвучал слишком уж равнодушно и буднично.

Каретников, что-то перебиравший в холодильнике, сначала замер, а потом повернулся ко мне. Забыв про открытый холодильник, он сел за стол напротив меня.

— Рассказывай!

Не растекаясь по древу, я поведал короткую версию последних событий, уложившись минут в пять. Потом поднялся и, сняв с плиты уже давно кипевший чайник, налил себе в чашку кипятка. Добавив туда заварки, я стал ждать, когда Михалыч отомрет.

— На хрена ты его убил? — Каретников смотрел на меня изучающе. — Я так понимаю, что у тебя была возможность взять его живым?

Отхлебнув, я понял, что забыл положить сахар и полез в стол за ложкой.

— А зачем? — насыпав три ложки, я подумал и добавил четвертую. — Зачем его было брать живым? — осторожно разогнав горячую воронку напитка в чашке, я с удовольствием отхлебнул крепкого купчика.

— Вот что, Виктор Михалыч, давай мы всю лирику оставим на потом? — я достал из кармана рисунок Митяя Гущина. — Где это может быть? Это где-то здесь, в городе. Гаражный кооператив, за ним элеватор. Там у них логово, я хочу туда проехать, осмотреться.

Каретников с минуту сверлил меня взглядом и я уж было подумал, что мне сейчас будет предложено уйти. Но он, перестав играть в гляделки, придвинул бумажку к себе. Потом встал и, закрыв холодильник, вернулся на табурет.

— Это перед Южным мостом. В городе один элеватор и он там справа, если к мосту ехать по Гагарина. Там два гаражных кооператива. Этот, — он ткнул пальцем в рисунок, — Этот, скорее тот, который вниз и правее от поста ГАИ.

— Спасибо, Михалыч, и Лизе привет! — я с сожалением посмотрел на недопитый чай и пошел обуваться. — И ты имей в виду, если ты в ближайшее время на ней не женишься, я её у тебя отобью!

Однажды уже навздрюченный мной ветеран встрепенулся и недоверчиво на меня зыркнул. Нехорошо зыркнул. Но я вовремя улыбнулся. И он промолчал, поняв, что я пошутил.

— Помощь нужна? Могу с тобой пойти, — предложил Каретников, подавая мне сумку.

— Нет, сам справлюсь. Там труд невелик, а тебе ни к чему в это лезть! Тебе жениться скоро! — я пожал ему руку и вышел из квартиры.

До поста ГАИ я доехал быстро, а вот дальше все было непонятно. Спустившись от основной дороги вниз, я приткнулся у небольшого промтоварного магазинчика, спрятав «копейку» за грузовым фургоном с надписью «Автолавка». Дальше, чтобы не привлекать внимания, я решил идти пешком. Промозглый день близился к вечеру и следовало поторопиться.

Ориентиром мне были серые башни элеватора, которые высились километрах в трех. Пройдя через квартал пятиэтажек, я пересек дорогу и уперся в массив гаражей. Двинувшись вдоль череды разноцветных ворот, я свернул в первый же проезд и пошел по нему, разглядывая нумерацию.

Ржавые ворота с номером 143 я нашел в следующем проезде. Скважины внутренних замков совпадали по форме с торцами ключей со связки, найденной в «копейке» Воронецкого. Проверять гараж под номером 148 я даже не стал. Оглядевшись, я начал вскрывать дверь, врезанную в воротину. Замки были смазаны и оба ключа сработали, даже не скрипнув. Потянув дверь на себя, я заглянул вовнутрь. Взгляд уперся в брезентовую занавесь, растянутую по всей ширине ворот. Еще раз оглядевшись по сторонам и, никого не заметив в проезде, я переступил порог.

Достав из сумки фонарик, я закрыл и запер на засов изнутри за собой калитку. За занавеской было гораздо теплее. Пошарив лучом фонаря по стене, я увидел щиток с белыми кругляшами керамических электропробок и счетчиком. Там же были три выключателя. Плафоны дневного света на потолке загудели и засветились после щелчка первого выключателя. Осмотревшись, я увидел вполне себе жилое помещение, стены которого были обиты вагонкой. Немудреная мебель здесь тоже была.

Диван, стол, на котором стояла электроплитка и разномастная посуда. Вдоль стены висели кухонные шкафы и дачный умывальник с ведром внизу. С торца помещения на сваренных из арматуры ножках стояли два «козла», смастыренных из обрезков асбоцементной трубы и намотанной на них кольцами нихромовой спирали. Дощатые щиты частично прикрывали смотровую яму, которая располагалась посредине гаража.

Шмон я начал проводить по всем правилам и по часовой стрелке. Открывал даже жестяные банки с краской, тыкая в содержимое длинной отверткой. Первую находку я обнаружил, приподняв лежанку дивана. Внутри была коробка из-под обуви, в которой находился пистолет Макарова и десятка три патронов россыпью к нему. Больше в самом гараже ничего не было. Подняв пару щитов, я взял фонарь и полез в смотровую яму. Фонарь мне не понадобился, поскольку и в яме тоже было проведено освещение.

Включив свет, я увидел в дальнем конце обитую войлоком дверку в погреб.

Простукивать монолитные бетонные стены ямы не было никакого смысла и я полез в подземелье. В ближнем углу справа от двери стояла молочная алюминиевая фляга и всё. Ничего, кроме запаха сырости и плесени. На полках пустота, а в отгороженном углу была лишь небольшая куча полусгнившей картошки и пустые мешки. Я поднялся наверх, где заметил лопату. Копаться в этой пованивающей куче руками, пусть и в перчатках, желания у меня не было. Бидон я прихватил с собой наверх, с трудом подняв его сначала в яму, а потом и на пол гаража. Любопытство пересилило и, усевшись на диван, я стал осматривать флягу. Не заметив никаких подвохов, я отстегнул защелку и откинул крышку.

Нет, не зря я сюда пришел. В сорокалитровой емкости были деньги. Много денег. Не мудрствуя лукаво, я поднатужился и перевернул посудину. На пол посыпались пачки. Пачки были разные, в казенных упаковках и по-колхозному перетянутые аптечными резинками. Преимущественно трояки, пятерки и червонцы. К глубочайшему своему удовлетворению, я заметил несколько долларовых брикетов, явно не по сто листов, также перетянутых резинками. Распушив одну котлету, я увидел купюры самого разного достоинства. Кроме долларов были еще две пачки западных дойчмарок. Под конец, из горловины, тяжело бухнув, вывалилась, будто свинцом набитая, большая сварщицкая рукавица. Из грубой замши и густо замотанная крест на крест изолентой. Вскрывать ее я не стал, пора было отсюда убираться.

Поковыряв лопатой в подвале картофельную кучу и ничего под ней не обнаружив, я поднялся наверх и собрал всю добычу обратно в прежнюю тару. Выключив свет, я приоткрыл дверь и оглядел проезд. Снаружи никого не было и я, заперев дверь на оба замка, пошел за транспортом. Тащить на горбу тяжелую посудину к машине не хотелось, да и внимание к себе привлекать не стоило. Хорошо, что сейчас не лето. Летом в это время здесь наверняка людно. Пока я добирался до «копейки», окончательно наступили сумерки. Загрузив в багажник трофеи, я сунул туда же лопату, после чего снова запер гараж на оба замка.

Выехав из города за мост, я свернул на грунтовку, уходящую в лес. В тот самый лес. Заезжать далеко смысла не было, к тому же мне совсем не хотелось здесь застрять. Бидон, неглубоко и с большим трудом. я прикопал метрах в десяти от дороги. Лопату засунул в густой кустарник, шагах в двадцати от захоронки, предполагая, что скоро она мне опять пригодится. Возвращаясь в город через тот же мост, я опустил стекло и на ходу зашвырнул связку гаражных ключей через перила в реку. Осталось избавиться от машины.

Долго я не думал, а сразу поехал в цыганский поселок, который был здесь неподалеку и тянулся вдоль железной дороги. Оно, хоть и недалеко было ехать, но убитая дорога не позволяла переключиться даже на третью передачу. За железнодорожным переездом, в проулке между двумя двухэтажными шедеврами цыганской архитектуры я и оставил «копейку». С незапертой дверью, и с ключом в замке зажигания. Если московские коллеги и отыщут машину, то пусть перед ними оправдываются золотозубые ромалы. Они хитрые, они что-нибудь придумают и обязательно выкрутятся.

Пройдя пару кварталов частного сектора, я снял перчатки и перебросил их через чей-то забор. Только после этого я облегченно выдохнул и зашагал в сторону освещенных улиц и общественного транспорта.

Проснулся я ближе к обеду. Давно я не чувствовал себя таким выспавшимся.

Вернувшись вчера домой, я сначала замыл от гемоглобина Воронецкого полы, потом принял душ и начал раскулачивать холодильник. Выставив на стол все, что осталось от пиршества с коварной отравительницей, я налил себе полный стакан коньяка. Очень хотелось снять стресс, да и было, что отметить. Благоразумно ограничился бутылкой коньяка, которую не торопясь употребил в одно лицо. На две бутылки шампанского я даже не стал смотреть. Может быть, именно поэтому, голова у меня сегодня не болела и особого похмелья в молодом растущем организме не ощущалось.

Вместо похмельных ощущений в голове лениво теснились мысли о завтрашнем дне. Не сказать, что на душе было тревожно, но простым для меня этот день быть не обещал. Интересно, героем меня объявят сразу или по обыкновению, сначала помотают нервы? Лучше бы объявили сразу. Тем более, что до майских праздников и, соответственно, до раздачи слонов времени не так, чтобы много. И надо будет еще появиться у Светланы Сергеевны. Стол, как ни крути, Пане Борисовне возместить придется, а еще нужно подготовить добрую торговую женщину к вызову в прокуратуру. Ибо моими стараниями она теперь свидетель по уголовному делу.

На утренней оперативке мне объявили, что на время служебной проверки относительно применения мной табельного оружия, от службы я отстранен.

— Кому мне передать дела, Алексей Константинович? Там сроки! — с легким сердцем обратился я к руководству, краем глаза наблюдая, как вытягивается лицо Зуевой.

— Ничего никому передавать не надо, думаю, что эта проверка недолго продлится! — Данилин отмахнулся, — Ты пока будь в кабинете, мало ли кому еще сегодня понадобишься. Сиди и жди. Ты меня понял? — я послушно кивнул.

Значит, какая-то движуха уже началась. На фига меня искать по городу «семерке», если можно комфортно подхватить объект на выходе из РОВД? Хотя и прокуратура по мою душу тоже может побеспокоиться. Ладно, в кабинете, так в кабинете.

Следователи здоровались со мной учтиво, но смотрели на меня, словно на медведя, которого вывели на прогулку. Вроде бы и дрессированный, и в наморднике, но хрен его знает, что у него, то есть, у меня, на уме. Зверь, он и есть зверь. Как будто застрелил я не сиженного-пересиженного убийцу, а почетного донора области.

На лестнице меня перехватили Гриненко и Борис. Оба были на взводе.

— Сергей, надо переговорить! — Стас, озираясь, потеснил меня к окну, — Нас с Борей в областное на пятнадцать часов выдергивают. Тютюнник говорит, что москвичи нами интересовались! Их там целых три штуки сегодня прибыло.

Вроде бы не первый год служат, а вон как взбодрились. Надо приводить их в чувство. Идиот Тютюнник, вместо того, чтобы их успокоить, нагнал на них жути.

— И чего нового вам Тютюнник сказал? Чего вы так возбудились? Мы же с вами все это обговорили уже! — Я по-доброму, с незлобливым укором воспитательницы детсада, оглядел оперов.

— Вас в основном спрашивать будут про меня, других вопросов к вам не будет, если только сами лишнего не наболтаете. А про меня говорите только правду. Ну, или почти правду. Станислав, мы же вроде обо всем договорились?! — я всмотрелся в глаза Гриненко.

Стас согласно кивнул головой, это незамысловатое движение продублировал и Боря.

— Еще раз слушайте сюда! Я в пятницу вечером случайно выловил тебя по рабочему телефону и попросил вместе с Борисом подъехать ко мне домой. И только у меня дома вы узнали от меня же, о возможном разбое. Вероятность была невелика, вот вы и не стали шум поднимать. Тем более, что рабочий день уже закончился и никого из руководства в РОВД уже не было. Все! Дальше молчите, как рыба об лед. Ничего больше не знаете, все вопросы пусть задают мне. Понятно?

Товарищи офицеры переглянулись и немного расслабились.

— Главное для вас, это меньше говорить. Да что я вас учу, кто тут у нас в розыске служит, вы или я?! — я насмешливо оглядел напряженных сыскарей.

— Да мы так и допросились в прокуратуре. И своему начальству так же доложились. Но на хера мы москвичам понадобились? — недоумевал Борис.

— Боря, ну как ты не понимаешь?! Воронецкий не только в нашей области наследил! И тебе ли не знать, что сейчас абсолютно все похожие баранки на него мерить будут! Думаешь мало мокрух и разбоев по стране? А он сейчас московским товарищам из своего холодильника ничем возразить уже не сможет. А тут вы такие шустрые и ни хера непонятные опера!

Парни уже справились с нервным перевозбуждением, в которое их вогнал придурошный начальник УР. И это, вместо того, чтобы поддержать и успокоить подчиненных! Надо срочно подогреть ребят очередной морковкой, они ее безусловно заслужили.

— Хочу заявить вам, коллеги, и заявить с полной ответственностью, что на этой неделе вы будете подвергнуты неофициальному, но очень весомому поощрению. В виде денежной премии. Прошлую сумму можете смело умножить на три. Парни посветлели лицами.

Содержимое молочного сосуда вполне позволяло мне проявить и большую щедрость, но тогда и вопросов в головах оперов появилось бы соразмерно.

Стас и Борис окончательно вышли из состояния нервяка и даже заулыбались.

— Мужики, вы, прежде всего, следите за языками, ребята в Главке шустрые, вопросы задавать умеют. Не дайте им повода зацепить вас на какой-нибудь херне. Чуть что, валите все на меня. И не стесняйтесь выглядеть тупыми идиотами! Если с москвичами не облажаетесь, то все вместе получим благодарность от министра, это я вам точно говорю! А на своего придурка начальника не обращайте внимания, это он от испуга перед москвичами так жидко испражняется.

В кабинете я не заскучал. Не успел. Еще не закипел чайник, а на пороге без стука появились двое незнакомых мужиков. Постарше и помоложе, но все равно, оба, как из-под одной мамки. Оба в польских серых костюмах, хорошо, хоть рубашки и галстуки цветом разные. Ага, это, как раз понятно, что они у какого-то одного прирученного торгаша одеваются. При нынешнем-то тотальном дефиците, костюмчики у них неплохие. И морды с налетом московского высокомерия. Ну да, ведь самые «коренные» москвичи, это те, которые не так давно приехали в столицу из Бобруйска или из Чебоксар. Или, как я в свое время из Самары в Первое ОРБ. У таких вот приездунов, столичной спеси в разы больше, чем у любого по-настоящему коренного москвича в пятом поколении.

Изображать из себя робкого провинциального идиота я не видел никакой целесообразности. Даже, если Боря со Стасом и потекут, на меня ничего нет. Ни у кого нет. Ни у местных, ни у этих залетных. Все концы я зачистил. И зачистил очень качественно. Поэтому надо было все внимание министерских оперов перетягивать на свою бедовую персону. Уж в себе-то я был уверен.

— Чаю хотите? — не стал я дожидаться, когда совковые пижоны в польских макинтошах насладятся своим столичным превосходством и решат, кто из нас первым должен здороваться.

Мужики переглянулись, но потом прошли в кабинет и начальственно расселись. Один за соседним столом, второй у стеночки. И какое-то время внимательно меня разглядывали. Молча и пристально. Ожидая, наверное, что я начну суетиться. Этакие суровые столичные профи на гастролях в провинции. Что ж, держать паузу мы тоже умеем, гляделки, так гляделки.

— Корнеев Сергей Егорович? — полувопросительно-полуутвердительно произнес старший, который занял соседний стол.

— Он самый! — не стал я отпираться, — Или на личном деле не моя фотография налеплена? Ужели не похож? — деваться было некуда, надо было хамить.

Залив свою чашку кипятком, я сыпанул туда сахара и тоже присел за свой стол. Повторно предлагать москвичам чаю я не стал, пусть их в УВД обхаживают и облизывают. Формально я вообще не по их Главку числюсь.

Дураков в ГУР МВД не держат, ребята еще раз переглянулись и начали на ходу переобуваться, добавляя добродушия на свои казенные физиономии.

— Ты чего, Сергей, мы же к тебе по-дружески заглянули! Из Москвы мы, — старший протянул в мою сторону раскрытое удостоверение, но в руки мне его ожидаемо не отдал.

— Я подполковник Саушин Алексей Викторович, старший инспектор по особо важным в Главке УР МВД. А это капитан Мирошин, тезка твой. Он тоже Сергей! — теперь подпол излучал полнейшее свое дружеское расположение и искреннюю радость от встречи со мной.

— Да я так и понял. Это хорошо, что тезка, это меняет дело, тогда кофе могу вам предложить! — продолжал я изгаляться над понаехавшими. — Кофе будете? Настоящий, мне его по великому блату достают! — урюпинские москвичи было оживились, но баловать я их не стал и тут же добавил, — За деньги.

Пробить в варягах брешь пока не удавалось, но раскачать я их все же попытаюсь. Заодно и протестируем их квалификацию, а также морально-деловые качества. Мне бы очень хотелось понимать насколько они крутые.

На этот раз мужики сдержались и переглядываться не стали, а только шире заулыбались. Чем заработали в моих глазах еще пару плюсов. Да, они настоящие волчары. Похоже, они сейчас судорожно скребли свои мозжечки, надеясь из последних сил, что перед ними просто наглый дебил. Генетический или просто охреневший от недавних потрясений. Теперь они на моих оперов ни сил, ни времени много тратить не станут, теперь они меня просеивать начнут.

Налив еще две чашки кипятка, я подвинул ближе к ним банку с кофе и картонку с сахаром. Московские визитеры чиниться не стали и сыпанули себе по две ложки моего кофе. Пили мы молча, напиток того заслуживал.

— Ты расскажи, Сергей, как все с Воронецким так получилось? — отодвинул пустую чашку подполковник, — Мы, понятное дело, все материалы посмотрели, но нам тебя послушать интересно, уж больно у вас все складно реализовалось.

Подпол был в своем праве и я подробно пересказал почти всю хронологию событий. От самого начала и до самого конца. До конца Толика Воронецкого.

— Алексей Викторович, вы ведь не меньше, чем дней на десять сюда приехали, так что не по одному разу всех фигурантов прокрутить успеете. Вы оперов, Гусарова с Гриненко порасспросите как следует. Сами понимаете, тут столько народу в деле, а поэтому все на поверхности. Вам там одно удовольствие работать! Ведь жулики уже сейчас соловьями у вас поют, разве нет?

Саушин, не снимая с лица добрейшего выражения, сверлил меня своими проницательными глазами. Не дай бог, такому жучиле дать малейшую зацепку! Не знаю, кто там у них третий, а мне и этого подпола за глаза хватит.

— Серега, а зачем ты его убил? — прорезался капитан со своего стульчика.

— Ну так, если бы не я его убил, то он убил бы меня, что тут непонятного?! — не стал я разыгрывать ни раскаяния, ни сожаления по поводу скоропостижной смерти милейшего парня Толика Воронецкого.

— Зачем два раза стрелял? — продолжил уже подполковник, не отводя от моих глаз своего змеиного взгляда.

— Три! Я три раза стрелял. Первый, как и положено, предупредительный, а потом уже на поражение. Или эксперт другое утверждает? Так там свидетели все три выстрела слышали. И подельница Воронецкого непосредственно там была! Вы ее порасспросите как следует, уж она-то меня точно выгораживать не станет!

— Спросим, Сергей, обязательно спросим. Тебя от службы отстранили? — Саушин опять прикинулся шлангом, изображая поразительную неосведомленность.

— Конечно, отстранили, но дела никто у меня принимать не хочет, говорят, что ненадолго меня отстранили. Да вы и сами понимаете, если по-хорошему, по совести, если, то меня же награждать надо! Мы же с ребятами такое дело раскрутили! Так-то мне бы орден должны дать! Вы как считаете, товарищ подполковник? Дадут мне орден?

Я мечтательно заулыбался и откинулся на спинку стула. Охеревшие важняки опять затеялись с переглядками между собой. Тупят москвичи, они так и не поняли моего изысканного стёба. Минус два балла! Эх, не те нынче опера! Не те…

— А что не так, товарищи?! Дела Воронецкого столько лет у вас в баранках числились! Они и у министра на контроле были. А раскрыл все эти висяки я! Поэтому мне награда и положена, ведь так? Так! — сам подтвердил я свое смелое, хоть и не очень скромное предположение.

— Ну, не тебе об этом рассуждать, Корнеев! Это министр решать будет, а ты бы особо-то не радовался! Воронецкий, он, конечно преступник, но убийство, оно есть убийство и еще неизвестно, как оно все повернется! — теперь уже важняк Саушин взялся раскачивать меня.

— Да уж, как-то все непонятно, что-то нечисто у вас с этим раскрытием, — начал подпевать подполковнику капитан. — Чувствую, что-то ты не договариваешь, лейтенант, придется нам с тобой серьезно поработать!

Все правильно, если у меня что-то есть за душой криминального по этому делу, то вот прямо сейчас, после этих слов, я должен озаботиться своей судьбой. Запаниковать и обязательно заметаться. Ребята работают грамотно, но без огонька и без учета моей реальной квалификации. Готов поставить на кон всю мою трофейную флягу со всем ее содержимым, что сюда они пришли не столько пощупать, как пугануть мутного лейтенанта. А на выходе из РОВД мне на хвост сядет «семерка» и дальше будет фиксировать все мои контакты и суетные метания по сокрытию улик. Ну и флаг им! И по самое, что ни на есть древко!

Я пожал плечами и начал бодяжить себе еще кофе. Гостям я предлагать добавки не стал. Недобрые они, а в банке и без того оставалось лишь на треть дефицитного порошка. Важняки опять переглянулись. Видать, не привыкли эти ребята из союзного Главка к такому неуважительному обхождению со стороны своих периферийных коллег. Да еще таких коллег со скромными лейтенантскими погонами. Поглядывая на постные лица гостей, я наслаждался ароматным напитком. Кажется, своего я добился, москвичи окончательно перестали скрывать свое раздражение и смотрели на меня уже без малейших признаков благодушия и приязни.

— Что ж, товарищи, тогда, если у вас ко мне больше нет вопросов, то я с вашего разрешения пойду по своим делам. Все равно, от несения службы я пока отстранен.

Я встал и закрыв дела в сейф, начал одеваться. Теперь кто-то из них должен маякнуть на выходе из РОВД «семерке», чтобы топтуны меня приняли. Вряд ли они поручат это кому либо из нашего райотдела. Ведь секретность же, мать её за ногу!

До выхода меня провожал капитан. Уже на улице тезка протянул мне пачку сигарет, а когда я отказался, он инициативно попрощался со мной за руку. Все, как по учебнику. Теперь, самое главное, не начать автоматом проверяться и не хулиганить с отрывом, пусть наружники пасут меня в свое удовольствие.

Дойдя до остановки, я дождался своего автобуса и направился в городское управление торговли. Будет лучше, если я сам и заранее предупрежу Шевцову, что ее скоро начнут таскать на допросы. В конце концов, не факт, что в самое ближайшее время Воронецкий с Наташей не ограбили бы и ее. Это в лучшем случае. Будем считать, что спас я свою торговую благодетельницу от гоп-стопа. Да и «семерке» надо бросить косточку, пусть выявят мою связь с местной торговлей. А я эту связь сейчас им легализую. Никому от этого хуже не будет, а достоверности моему простодырому дилетантству это добавит.

В городской ТОРГ я добрался ровно к обеду и Светлана Сергеевна повела меня в их ведомственную столовую. Сидели мы за столиком для руководства. Соседние столы блестели клеенками, а наш был застелен скатертью. И еду, в отличие от простых смертных, стоявших у раздачи, нам приносила специально обученная девушка в белоснежном переднике.

— С чем пришел, Сережа? Какие у тебя проблемы? — Шевцова заботливо подкладывала мне настоящий, не из палочек, крабовый салат, — Попробуй, это вкусно!

— Спасибо, Светлана Сергеевна! Вот только на этот раз я не со своими проблемами к вам пришел, а с вашими, — я отхлебнул клюквенного морса.

Шевцова изогнула бровь и, отложив вилку, с интересом посмотрела на меня. Я положил перед ней свое удостоверение, она наклонилась и, изучив его, снова всмотрелась в меня. В этом взгляде симпатия уже отсутствовала.

— Светлана Сергеевна, вы же в курсе, что уже нескольких ответственных работников торговли жестко ограбили? — не стал я заходить издалека.

— В курсе, а причем здесь я? И ты здесь с какого боку? Чего ты раньше молчал, что в милиции работаешь, а, Сергей? И Сонечка мне ничего не сказала! — в голосе Шевцовой появились льдинки, а взгляд ее добротой и заботой уже не лучился.

— При том, что мастер Наташа, которая вас с недавних пор стала обслуживать, есть не кто иной, как наводчик той самой банды. Той самой, которая грабила ваших коллег из городского и областного ТОРГа. Грабила и убивала. Вот и все.

Сказав главное, я принялся за салат, который и вправду был очень вкусным.

— Ты не врешь? То есть, не придумываешь? — поправилась ошарашенная горторговская фея.

— Нет, Светлана Сергеевна, не вру и не придумываю. Я в эту пятницу сам, вот этой рукой главаря банды застрелил! — я легкомысленно помахал над тарелкой правой рукой, в которой держал вилку. — Он с Наташей меня убивать пришел. Ко мне домой, а я его пристрелил, — не стал я щадить утонченную дамскую психику.

Отпив морса из стакана «а ля хрусталь», я опять принялся за салат.

— Это ты меня для этого просил познакомить тебя с ней? — с непонятной интонацией поинтересовалась Шевцова, — И, чтобы я тебя ей порекомендовала? — голос феи опять начал наполняться металлом.

— Именно так, дражайшая Светлана Сергеевна, именно так! Я им себя подставил для ограбления. В противном случае, через неделю, а, может и раньше, эти бандиты заявились бы в ваш дом. Крови и убийств на этой шайке немеряно, а потому, в лучшем случае, вас бы просто ограбили. О худшем варианте я даже думать не хочу. У вас ведь наверняка и дети есть? Они, наверное, с вами проживают?

— Есть. Две дочки у меня, — похоже, до торговой начальницы стало доходить. — Конечно же, они со мной живут!

— Вот видите! Считайте, что вам крупно повезло, эти ребята не всегда только грабили, на них несколько убийств висит. И меня они тоже убивать шли.

Шевцова глупышкой не была и быстро домыслила все свои печальные перспективы. Те самые, которые ей неизбежно предрекало общение с мастером Наташей. Уже состоявшиеся разбойные нападения на ее коллег иллюзий ей не оставляли. А про эти нападения не слышал только глухой.

Еще минуту назад эта волевая тетка, игравшая ликом снежной королевы, вдруг осунулась и посерела лицом. На меня уже смотрела обычная зашуганная домохозяйка не первой молодости.

— Ты, правда, убил этого бандита, Сергей? — зачем-то оглянувшись, прошептала съежившаяся Шевцова. — Его больше нет? Он точно ко мне не придет?

И вдруг икнула. Совсем не как номенклатурная леди из управления торговли.

— Правда. Главного я застрелил, а всех его помощников посадил в тюрьму. И вашу Наташу тоже. Хорошо, что она меня постричь успела. Хоть и за десять рублей, но постригла хорошо. Как вам? — я хвастливо покрутил головой.

Мне стало жалко тетку, надо было как-то отвлечь ее от страшных мыслей.

Вместо похвалы, фея посмотрела на меня как на придурка из вспомогательной школы. И опять икнула.

Я налил в ее стакан морса и вложил его прямо ей в руку.

— Выпейте, Светлана Сергеевна, выпейте и успокойтесь, все позади.

Торговая дама послушно осушила стакан и с надеждой посмотрела на меня.

— Никто к вам не придет. И ни к кому уже никто не придет. Передайте всему торговому сообществу, что оно у меня в неоплатном долгу. Это я так пошутил, Светлана Сергеевна, если что! Я, собственно, зачем к вам пришел, вы ведь теперь свидетель по этому делу. Бояться вам нечего, свидетель вы косвенный, расскажете, как меня с Наташей познакомили и все. Все, как на самом деле было, так и расскажете.

Шевцова послушно кивала и, кажется, понемногу приходила в себя.

— Спасибо тебе, Сережа! Эти сволочи обязательно бы ко мне заявились! — Светлана Сергеевна судорожно вздохнула и, сама налив себе питья, вновь выпила целый стакан.

— Ладно, Светлана Сергеевна, пойду я, дела у меня еще, — я положил на скатерть трояк и придавил его своим стаканом.

— Ты чего это?! Ты, давай, не позорь меня, Сергей! Ты мой гость, а с гостей я за угощение денег не беру! Забери пожалуйста! — она неодобрительно ткнула наманикюренным ноготком в мою трешницу.

В другое время я бы и спорить не стал, и свой трояк забрал бы безропотно, а то и вовсе не доставал бы. Но сегодня не тот случай, сегодня где-то совсем рядом сидит «семерочник» и до запятой фиксирует весь наш разговор. И попасть в его справку в качестве мента-мздоимца, состоящего на харчевом довольствии у торговых чиновников, мне никак не хотелось. Ведь они именно так и указали бы в своем рапорте, не положи я на стол деньги.

— Нет, дорогая моя Светлана Сергеевна, я за счет красивых женщин не обедаю. И потом, я у вас сегодня, можно сказать, с официальным визитом. А за обед спасибо, очень вкусно! — я сочувственно посмотрел на так и нетронутые тарелки с вкуснейшей едой, стоявшие перед торговой начальницей.

Заметив мой взгляд, та лишь махнула рукой и небрежным кивком поблагодарив подскочившую барышню в белом, повела меня в свой кабинет одеваться.

В райотдел я вернулся в прекрасном настроении. Когда я проходил мимо витрины ОДЧ, никто меня не окликнул. Те сослуживцы из соседних служб, которые меня знали, по-прежнему посматривали на меня с зоологическим интересом. Но в глаза они с расспросами не лезли и я был тому несказанно рад. Не особо торопясь, я поднялся к себе в кабинет и подмигнув пузастой Юле, разоблачился. Отстранить-то вышестоящие товарищи меня отстранили, но дела из моего производства забрать почему-то не соизволили. А значит, все следственные действия и сроки, по-прежнему висят на моей далеко не бычьей шее.

Мадам Иноземцева не сводила с меня своих задумчивых коровьих глаз. Она рассматривала меня с каким-то нездоровым мстительным интересом. Как назревший лиловый прыщ на носу своей самой заклятой подруги.

— Говорят, что ты с этой девкой в койке был, когда тот бандит в квартиру влез? — стылым голосом, с вкраплениями болезненного ехидства, поинтересовалась Юля. — Не стыдно тебе, Корнеев?! Ну вот почему вы, мужики, все такие скоты и подонки? Даже задержание бандита готовы использовать, чтобы на чужую бабу залезть! — Юля почти с ненавистью прожигала меня своими глазищами.

А разве они бывают чужими, эти окружающие меня бабы? — вдруг не ко времени и аморально подумалось мне..

— Мерзавец ты, Корнеев! — с горячечной убежденностью сообщила мне Юлия.

Ни хрена себе! Вот чего угодно я ожидал! Какой угодно каверзы ждал от родных внутренних органов, но чтоб такого-этого… Да еще от Юли Иноземцевой! С которой мы всегда были в добрых дружеских отношениях!

— Юль, ты чего? — ошарашенно уставился я на свою возмущенную сослуживицу, — Ты чего вдруг корить-то меня взялась? С какого это перепугу, а, Юль? Ты же мне не жена ни разу! Не любовница и даже не замполит! — я стоял, забыв про стул, на который только что примерился сесть и хлопал глазами, не понимая происходящего.

— Скотина ты, Корнеев! — хлюпнув носом, снова выдала мне очередную аксиому соседка по кабинету и пузом напролом ломанулась в коридор.

Ни хера себе, сходил за хлебушком! Ай да Юля! Нет, беременных баб в декрет надо отправлять еще до зачатия ребенков! С такими гормональными качелями на службе их держать никак нельзя. Это еще, слава богу, что ранее у нас с ней интимной близости не случилось, а то хрен её знает, куда бы она сейчас кинулась! А ну, как в оружейку?! Скорее всего, это она так за свою подругу Лидию Андреевну распереживалась. А может, она что-то из своей нынешней семейной реальности, да на своего супруга Анатолия спроецировала? Хотя, с другой стороны, всякая женщина, она сама по себе есть космическая загадка, а беременная женщина, это загадка вдвойне или даже втройне. Н-да…

— Корнеев, срочно к Данилину! — от дверей звонко прилетело от стоящей в проёме Тонечки, — Тебя там эти ждут! — приглушила она голос, — Москвичи!

Ну вот и началось! — без особой радости, но с некоторым облегчением в душе я начал складывать дела в сейф. С облегчением от того, что появилась возможность оторваться и свалить от нудной писанины.

— Корнеев, ты не понял, что ли? Быстрей шевелись, давай! — возмутилась нетерпеливо и на месте преребирающая своими стройными ногами юная парламентёрша от вышестоящих, — Они там и так злые, как собаки!

— Ты, душа моя, успокойся! И остановись же ты наконец! Антонина, ты просто постой спокойно! Хоть минуту! Чего ты непрестанно ногами сучишь? Не дай бог, еще натрешь себе чего-нибудь там между ними! — машинально произнёс я пошлость, будучи в глубоких тягостных раздумьях относительно предстоящего непростого рандеву.

— Чего?! Да ты…! — возмущенно взвизгнула от двери моментально покрасневшая Тонечка, — Ты совсем дурак, Корнеев, что ли? — с резкой интенсивностью пилорамы возопила она. — Вот правильно про тебя все наши женщины говорят, что ты не только редкостный кобель, но и мерзкая скотина!

И, как юла, крутанувшись на каблуках, Тонечка стремительно вынеслась из моего офиса. В завершение и без того контрпродуктивного диалога громко хлопнув дверью. Почти, как майор Ахмедханов в не таком уж далёком прошлом.

Ну, то, что редкостный кобель, я, пожалуй, еще поспорил бы! Но не буду. А вот, с тем, что мерзкая скотина, то я не согласен категорически! Уж, если и скотина, то никак не мерзкая. Думается мне, что столь неблагозвучный эпитет раздосадованная Антонина добавила лично от себя. В любом случае, прекрасной половине Октябрьского РОВД пока еще не за что корить меня в нанесенных обидах и считать мерзкой скотиной. Уж, как там дальше пойдет, неизвестно, но пока еще я перед ними чист.

Вздохнув от осознания еще одной, на ровном месте нажитой проблемы, я повернул ключ в дверце сейфа. Затем натянув пиджак и без особого энтузиазма, мысленно подгоняя себя, побрел к опричникам милицейского министра СССР.

— Сергей! — голосом капитальной женщины неожиданно окликнули меня с лестничной площадки. — Зайди сначала к Дергачеву, он тебя ждет!

Повернувшись вправо, я действительно увидел данилинскую Валентину Викторовну, которая и в амплуа связной-нелегальщицы продолжала выглядеть королевой. Даже осторожно, по-шпионски, выглядывая из-за стены. Такая вот застенчивая аристократка следствия Октябрьского РОВД Валентина Викторовна.

— Иди в кабинет Захарченко, они с Дергачевым там тебя ждут! — вполголоса оповестила меня античная мадам Штирлиц с эталонными сиськами всех времен и народов.

Пожав плечами, я направился в кабинет зама по опер. Когда я вошел, подполковник и капитан сидели друг напротив друга глядя в столешницу. Значит ждали только меня.

— Разрешите, товарищ подполковник? — приостановившись на пороге, в соответствии с субординацией, поинтересовался я.

— Да заходи ты уже, Корнеев! Там у Данилина в кабинете министерские засланцы копытом бьют, тебя дожидаясь, а ты тут взялся почитание демонстрировать! — нервно и совсем не по правилам, поперед батьки влез в разговор капитан Захарченко.

Я быстро прошел в кабинет и присел на указанный молчаливым Дергачевым стул.

— Что там москвичи могли на тебя нарыть? — без каких-либо предисловий наехал на меня главный в РОВД начальник, — Чтоб ты знал, они сегодня в областной прокуратуре дважды были. А сюда прямо из СИЗО приехали и уверенно говорят, что закрывать тебя будут!

— Постановление они вам показывали? — сразу и по делу начал я, поскольку времени у меня на идиотскую игру в наивного дебила уже не было совсем. — Василий Петрович, я имею в виду, санкцию на мой арест вы у них в руках видели?

— Ничего они не показывали! Но их старший группы против тебя настроен очень серьезно! — хмуро смотрел на меня подполковник. — И, чтобы ты понимал, Корнеев, если они тебя действительно сейчас арестуют, то ты имей в виду, тебя отсюда сразу увезут в Москву! Сегодня же увезут, самолетом!

— Да это-то как раз мне понятно! — отмахнулся я от слов Дергачева, уже не заботясь о его реакции на такую свою бестактность, — Я полагаю, что нет у них на меня ничего, товарищ подполковник! — раздумчиво вслух начал я излагать свои мысли. — Если бы у них что-то было, они бы сразу ко мне в кабинет пришли и руки бы мне прямо там заломили. Затем сразу и очень быстро увезли бы на тюрьму и там, в темных казематах, по горячему меня бы и ломали! Они серьёзные ребята, других бы министр сюда не послал. Да он несерьезных на таких должностях при себе не держит! И потому время им сейчас ох, как дорого! А они, я так понимаю, взялись из блохи голенище кроить! Точно вам говорю, нет у них на меня ничего! Бутафорят, суки! — с нарастающей уверенностью в напрягаемом разуме и без оглядки на неуместность такого тона, заявил я оторопевшему Дергачеву.

— Ведь так? — повернулся я за критической оценкой своих измышлений к Захарченко. — Сейчас они наедут на меня в две глотки, что-нибудь наспех смастыренное под нос мне сунут и сразу Нижним Тагилом и черной хатой стращать начнут! — Ну ведь так же, товарищ капитан?! — настырно поинтересовался я у Захарченко, — А мне, в свою очередь, при таких раскладах, надо будет час-другой тупо продержаться и тогда они обязательно сдуются! Ну не будут же они меня по беспределу в это дело запихивать! Думаю, что обоссутся они самого министра за нос водить!

Я продолжал мониторить реакцию на свои рассуждения, глядя в глаза главного опера райотдела. Начальник РОВД Дергачев, он, понятно, тоже не мальчик и в оперских делах свою собаку давно съел. Но, в том-то оно и дело, что уже слишком давно. И сейчас он, как ни крути, но состоит на административно-руководящей должности. А потому, мнение Захарченко, как действующего координатора всех районных оперов, для меня гораздо интереснее.

В министерских интригах Центрального аппарата МВД, слава богу, я был дока по еще прошлой своей ипостаси. Но хотелось подстраховаться с учетом разницы эпох. Мало ли! Впрочем, рупь за сто, все эти министерские изощрения вряд ли изменились как-то существенно. Ибо они, эти изощрения, сродни законам физики. Они остаются неизменными, переходя из века в век. А вот своих начальственных собеседников, я, похоже, переоценил и совершенно напрасно рассматриваю их как реальных экспертов в текущих игрищах. Не того полета они птицы. И тех нюансов, о которых я им в данный момент вещаю, они просто не просекают.

— Трое! — отвлек меня высоких мыслей Дергачев, — Их там трое тебя дожидаются. Те, двое, которых ты уже видел и плюс еще полковник. Он сюда позже них от нашего генерала сегодня приехал. И, что интересно, до его приезда они тебя к себе не требовали! Даже не заикались о тебе.

Эвон, как! — мысленно присвистнул я. Генерал, это значит, начальник нашего областного УВД, других милицейских генералов по табеле в области нет. Стало быть, московский полкан ездил к нему согласовывать мой арест. Но, на хера бы ему согласовывать, если, допустим, у него на меня фактура есть?! Даже не убойная фактура, а хотя бы просто основания? Будь они у него, тогда мнение местного генерала его интересовало бы, как зайца триппер. Еще бы и поизгалялся над местечковым лампасником в своё полковничье удовольствие. И уж коли он сам сюда меня ломать приехал, а своим хлопцам этот процесс не доверил, то, скорее всего, генерал ему меня за его красивые столичные глаза не отдал! Ровно потому, что мой арест самому нашему генералу, как острый нож в его упитанное седалище.

— Отлично! — вырвалось у меня, — А скажите мне, Василий Петрович, что там у них в их план-задании написано? Старший группы обязан был его генералу предъявить. И, товарищ подполковник, вы только не говорите, что начальник УВД с вами этой формулировкой не поделился! — торопливо упредил я неизбежное и обязательное вранье Дергачева о том, что он не в курсе таких тайн. Потому, как сначала соврав, потом он уже в этом вранье сопливому летёхе не признается никогда. А мне сейчас очень важно знать правду.

Охеревший от такого общения с подчиненным ему лейтенантом начальник РОВД оглянулся на своего заместителя. Но Захарченко в ответ лишь растерянно пожал плечами.

— Василий Петрович, вы мне только скажите, там, в этом план-задании, говорится об оказании практической помощи в раскрытии серии разбоев с убийствами? Или о проведении проверки? — продолжал нахально упорствовать я, помятуя о нетерпеливо ожидающих меня министерских фискалах.

— Оказание практической помощи, — нехотя выдавил из себя подполковник Дергачев.

— А командировка у них до какого числа выписана? — с прежней беспардонностью наседал я на свое грозное руководство. — И кем она подписана? Начальником Главка или заместителем министра? Это важно, Василий Петрович!

— На десять суток у них командировка. И в план-задании тот же срок указан! Кто командировку им подписал, мы не в курсе, да и не все ли равно? — глядя на меня с пристальным прищуром, опередил начальника капитан Захарченко, — Да и какая тебе нахер разница, Корнеев, на сколько их сюда прислали, и чего им там понаписали?

— Большая разница, Виталий Николаевич! Очень большая! — задумался я ненадолго. — И ещё у меня вопрос! — я строго, как на нерадивых школьников, посмотрел на своих строгих, но местечково наивных повелителей, — Тот, который третий, он кто по должности? Это тоже очень важно! — подстегнул я товарищей начальников, увидев, как они опять начали тупить и недоуменно переглядываться.

— Заместителем начальника отдела в Главке розыска МВД он служит, — уже почти спокойно поведал Дергачев, — Полковник Мелентьев. Аркадий Семенович.

— Ну так это же отлично! — моментально повеселел я, поскольку кое-что для себя осознал после получения выданной мне информации.

Повеселел я потому, что почти окончательно понял и этому понятому обрадовался, и поверил. Поверил, что никто меня сегодня в чулан не затолкает, а потом в столицу не этапирует. По этому делу, во всяком случае.

— Чего это ты решил, что отлично? — даже привстал с места взволнованный Дергачев, — Ты куда, Корнеев?! — проревел он мне вслед. — А ну стой, я кому сказал!!

— Я потом всё объясню, Василий Петрович! — уже открывая дверь из кабинета, обернулся я, — Думаю, через час-полтора они от меня отстанут и я вам сразу всё объясню! А сейчас всем нам лучше бы не нарываться! Я и так слишком надолго пропал по пути из своего кабинета к нашим московским товарищам.

Дальше я почти бегом поспешил в служебный кабинет Алексея ибн Константиновича. То есть, майора Данилина. Пролетев мимо капитальной Валентины Викторовны и искрящей глазами, на манер электросварки, Антонины, я без стука ворвался на Голгофу внутренних органов.