— Здравствуй, Серёжа! — самая теперь близкая и почти родная женщина текущей современности протянула ко мне свои руки.

— Здравствуйте, Пана Борисовна! — осторожно обнял я хрупкие плечи, — Как вы слетали? Удачно? — со слегка замеревшим сердцем поинтересовался я.

— Да, все очень хорошо, Серёжа! — устало улыбнулась мне профессор Левенштейн, — Все хорошо, но всё же будет лучше, если мы с тобой обо всем поговорим дома! — она опасливо огляделась по сторонам.

— Дома, так дома! — согласился я и подхватив ее старомодный чемоданчик, направился из здания аэропорта наружу. Уцепившись за мою свободную руку, Пана Борисовна зарысила вслед за мной.

Встречать тётку я приехал на трофейной вазовской «шестёрке». На той самой, которую отжал у партийного монстра Копылова. Машина теперь числилась на Нагаеве, а я катался на ней по доверенности.

— Откуда у тебя автомобиль? Это от милиции машина? Служебная? — усевшись на переднее пассажирское сиденье, начала меня расспрашивать бдительная профессор истории.

— Нет, Пана Борисовна, это товарища моего автомобиль, он мне его даёт во временное пользование. Иногда. — не стал я будоражить воображение пожилой женщины своими сомнительными прибылями.

— Ты бы, Сережа, дурью не маялся, забрал бы себе сонюшкину машину и тогда по друзьям побираться бы не пришлось! — в очередной раз затеялась со своей волынкой Левенштейн насчет сониного наследства.

— Всё-всё-всё, Пана Борисовна! Эту тему мы с вами давно уже закрыли и возвращаться к ней не будем! Никакого прибытка от смерти Софы я никогда не приму! Мы же договорились!! — я грозно посмотрел на свою обретенную в новой жизни родственницу.

— Дурак ты, Серёжа! Уж прости меня, но дурак! — с искренним сожалением посмотрела на меня печальными семитскими глазами профессорша, — И уж точно никакой ты не еврей! Это ты Соньке мог голову дурить, а я тебя сразу рассмотрела! Ни один еврей не отказался бы ни от сонечкиной квартиры, ни от машины! — Левенштейн покачала головой, — Не оттого, что евреи хуже тебя, а потому, что непрактично и глупо! — и добавила громче, — Ну чего ты замер, давай, поехали уже!

Я, будто очнувшись, с перегазовкой тронулся с места. Сама того не желая, тетка больно разбередила мне душу. И без того дня не было, чтобы мне не вспомнилась Софа, но сейчас как-то по-особенному накрыло. Быть может, из-за присутствия рядом Паны.

— Давайте договоримся, Пана Борисовна, что ни про какие наши дела по поводу вашего отъезда, в вашей квартире мы больше говорить не будем! — я повернул голову на пассажирку и со значением на неё посмотрел.

— Ты думаешь?! — в ответ округлила на меня глаза почитательница Ленина и третьего Интернационала.

— Думаю! — подтвердил я, — И даже имею основания полагать, что не только думаю, а знаю!

— Но мы же с Лёвой убежденные коммунисты! Мы заслуженные люди! И никогда, ты слышишь, Сергей, никогда мы не дали ни единого повода усомниться в нашей преданности партии! — вскипела профессор истории с докторской степенью, воинственно поглядывая в мою сторону.

— Пана Борисовна, вам напомнить скольких своих беззаветно преданных коммунистов ваша партия перемолола в своих жерновах? — безжалостно остудил я пламенный монолог тетки. — Я понимаю, что вы женщина много чего повидавшая и мало чего боитесь, но в настоящее время мы с вами не на диспуте! Мы пытаемся спасти Льва Борисовича. Так? — я опять глянул на Левенштейн.

— Так! — с тихой покорностью согласилась моментально осунувшаяся Пана.

— А раз так, то и рисковать мы с вами не имеем никакого права! — припечатал я, прекращая все пререкания, — А уж обкомовской квартиры Льва Борисовича, это предупреждение касается в самую первую очередь! И, если честно, дорогая моя, то я удивлен и обескуражен тем, что мне приходится вам, опытной подпольщице, объяснять азбуку конспирации! Стыдно вам должно быть, голубушка! — попытался я улыбкой сгладить бестактность своей отповеди.

— Подпольщицей, Сережа, я была на оккупированной фашистами территории! — гордо вскинула подбородок моя бесстрашная еврейская тётка.

— Принято! — наклонил я в ее сторону голову, — Но все же необходимые меры безопасности всем нам принять придется! Теперь рассказывайте, как съездили и с чем вернулись? — ехать нам оставалось менее получаса и я поторопил тетку.

Из рассказа Левенштейн выходило, что, хотя задуманную программу по максимуму ей выполнить не удалось, но все же в главном она преуспела.

Её старый кэпээсэсный товарищ, который находится на самом верху партийной иерархии, ей таки помог. Выезд для лечения на ПМЖ ее смертельно больному брату он пробил. В щадящем режиме и без какой-либо обструкции со стороны родины-матери и карающего меча партии. То есть, без выплат репараций и контрибуций за полученное образование, ученые степени и за прочие блага. А также без обязательной в таких случаях травли университетской партийной организацией по месту работы. И, что совсем уж немаловажно, без изматывающего давления со стороны гэбни. Но была и другая сторона у этого договора с дьяволом. Пана Борисовна обязана будет не далее, чем через девяносто суток вернуться на свою неисторическую родину. Взамен ее заверили, что ей беспрепятственно будут раз в году предоставлять право на посещение брата в недружественной стране. И, если вдруг случится самое страшное, то заслуженного коммуниста и орденоносца Левенштейн сразу же выпустят на похороны.

— Вам, главное отсюда выбраться, а потом пошли они все в жопу! — с горячим чувством произнес я, проезжая мимо стоящего на въезде в город гаишника.

— Что ты такое говоришь, Сережа! — снова заклокотала родственная мне иудейка, — Я вернусь! Я слово дала и обязательно вернусь!

Гвозди бы делать из этих людей! — мелькнула в голове строчка из пошлейшего стишка школьной программы. — Уж они их душили-душили, душили-душили… И все-равно недодушенные готовы возвращаться к душителям. Да еще со своей веревкой и купленным на свои деньги куском мыла… Н-да!

Как православный атеист, я трезво понимал, что только один бог знает, поможет передовая израильская медицина Льву Борисовичу или вся эта наша расстрельная суета зазря. Но в том, что, оставшись в Союзе, в ближайшее время он неизбежно погибнет, я был уверен. Да и не только я. Врачи, квалификации которых не доверять было глупо, больше нескольких месяцев жизни Льву Борисовичу не давали. Значит уже не напрасно я здесь появился! А, если задуманную мной авантюру с золотым идолом получится сделать по-настоящему интернациональной, то я буду считать свою миссию почти выполненной. С этими благостными мыслями я зарулил во двор ректора Лишневского.

К Дергачеву и Захарченко я с докладом не пошел. Сейчас у меня были дела поважнее и я с легким сердцем нарушил данное им обещание. Надо было уйти из РОВД и сделать один звонок. Не совсем другу, но зато в столицу. А для этого мне надо стряхнуть с хвоста «семерку». Иначе, даже, если они не снимут содержание разговора, то Мелентьев уже через час будет знать, кому я звонил. В тактическом плане это даже было бы неплохо и как-то меня прикрыло бы. Но я уже настроился на серьезные отношения и строил вполне определенные планы касательно Аркадия Семеновича. По-другому никак. Надо его, если не простить, то хотя бы понять. Кто он, что он и, главное, каковы истинные мотивы его нездоровых посягательств на мою судьбу.

Я придвинул к себе телефонный аппарат и вгляделся в отпечатанную на А-4 шпаргалку с внутренними телефонами под оргстеклом на столе.

— Антонина! — обратился я к скандальной приспешнице капитальной женщины, — Скажи мне, любимая, ты по-прежнему божественно хороша?

На том конце учащенно задышали и я понял, что дожидаться ответа не имеет никакого смысла.

— Слушай меня внимательно, Антонина! Я готов тебе простить все твои облыжные оскорбления в мой адрес, но за это от тебя потребуется помощь! — для осознания Тонечкой серьезности момента, я сделал многозначительную паузу, — Ну так, что? Хочешь ли ты снять со своей души камень?

Тонечка мне тоже ответила не сразу, а только через несколько прерывистых всхлипов-вздохов.

— Д-да! — наконец-то разродилась она. И судя по звенящей гамме чувств, втиснутых в такое короткое слово, Антонина была готова, если не на всё, то на очень многое.

— Тогда ты сейчас говоришь Валентине, что хочешь писать и, что тебе нужно в туалет. Ну или еще чего-нибудь придумай. Но сама идешь не в туалет, а в мой кабинет. Ты поняла меня, самая прекрасная мечта поэта?

— Да, п-поняла! — продолжала волноваться Антонина, — Но только Сережа, Валентина Викторовна сейчас всё слышит, у нас очень громкий телефон! — даже из своего дальнего от следственного Олимпа угла я почувствовал, что Тонечка в этот момент готова разрыдаться от отчаянья по причине только что и так бездарно проваленной операции.

— Это ничего, душа моя! Это даже наоборот, очень хорошо! — я торопливо взялся возвертать впечатлительную барышню в так необходимую мне её адекватность, — Валентина Викторовна, она ведь не только чудо, как собой хороша, она же еще очень умная женщина! А, значит, она все поймет и тебе мешать не станет! — самонадеянно заверил я Тонечку, полностью положившись на прежний свой опыт в общении с лучшей половиной человечества. И на их громкий телефонный аппарат.

— Иди! — гораздо глуше тонечкиной речи, но все-равно вполне явственно раздался в мембране голос моей несбыточной мечты по имени Валентина. Да, действительно, какой-то уж очень громкий и чувствительный у них там телефон.

Положив на штатное место трубку, я начал доставать из карманов своей верхней одежды содержимое. Рассовав в пиджак изъятое, я засунул в рукав куртки шапку и шарф. Мои действия прервало деликатное постукивание в дверь.

— Заходите! — едва не заматерился я от досады.

Вот ведь, как некстати принесло кого-то! И боже упаси, если этот «кто-то» из руководства! Но бог, в которого я не верил в прошлой жизни, и в которого не сподобился поверить здесь, меня не выдал. На пороге стояла Тонечка.

— Заходи, душа моя! — настойчиво пригласил я скромно потупившуюся девушку вовнутрь, не желая, чтобы кто-то из посторонних узрел её рядом с моей обителью.

Специально я не приглядывался, однако заметил, что Антонина не только обновила помаду на губах, но и успела более выразительно подвести глаза. Это хорошо, значит, она настроена стараться! И еще это означает, что помогать она будет мне со всей своей женской дотошностью.

— В общем так, прелестное созданье! — прелестное созданье мигом зарделось еще колоритнее. — Берешь моё барахлишко и спускаешься на первый этаж. Знаешь, где старшина наш райотдельский сидит? Ну ты ведь наверняка время от времени из его каптёрки что-то получаешь? — барышня с осмысленной готовностью кивнула.

— Вот и отлично! — я с восхищением посмотрел на понятливую девушку и она этот взгляд оценила, поправив прядь волос у виска, — Значит, берёшь сейчас мою куртку и без суеты спускаешься на первый этаж. К той самой каптерке. И тихо стоишь там, меня ожидаючи. Договорились?

— Ага! — поняв свою ключевую роль в сложнейшей оперативной комбинации, Тонечка сразу ожила. А ожив, легкомысленно заулыбалась, забыв принять у меня из рук мою хламиду.

— Душа моя, ты куртку-то возьми! — я более настойчиво сунул ей в руки свою одёжку. — Хотя, подожди! — я двинулся к одному из чуланов и достал оттуда какую-то штору из числа неучтенных вещдоков.

— Давай-ка мы с тобой мою куртку сюда завернем. Это, чтобы граждане в коридоре не завидовали! — вовремя вспомнил я о семерочных топтунах, один или двое из которых сейчас наверняка под видом вызванных к следакам, пасутся в коридоре следствия.

Выпроводив за дверь с непонятным тряпочным свертком в руках Антонину, я начал прибираться в кабинете. Убрав в сейф все, что могло бы заинтересовать московский десант, я, взяв в руки картонку с типографской надписью «Уголовное дело №____» и нацепив на физиономию выражение крайней озабоченности, покинул кабинет. Из своего тупика я направился мимо страждущих не на ближайшую лестницу, а в сторону данилинского кабинета. Но заходить к шефу я не стал. Пройдя дальше и сунув картонку за ящик пожарного гидранта, резко прошмыгнул на площадку дальней лестницы. Пока из-за поворота никто не показался, я через три ступеньки сыпанул вниз.

Тонечка по своему обыкновению нетерпеливо переминалась стройными ногами в означенном месте. Забрав у нее из рук свое имущество, я благодарно приложил руку к груди.

— Спасибо тебе, душа моя! Ты настоящий друг! — засовывая в рукава руки, исходил я благодарностью, — И, если кто спросит, то я никуда из райотдела не выходил! Ага? — влюбленными глазами всмотрелся я под ресницы Антонины.

— Ага! — только и нашла чем ответить барышня, а я уже в это время выскакивал за дверь в не шибко просторный тамбур. Из которого было только два пути. Один в подвал, а другой во двор РОВД. Пройдя через него, я подошел к выездным воротам и осторожно выглянул на улицу. Не заметив ничего подозрительного, я энергично зашагал подальше от места своей службы.

К следующей автобусной остановке я шел дворами. Людей или машин, сопровождающих либо принимающих меня, я не заметил. Добравшись до Главпочтамта, я зашел в зал переговорного пункта. Наменяв пятнашек, дождался, когда освободится дальняя кабинка и зайдя в нее, продолжил изучать входивших в помещение людей. Ни один из них в мою сторону не перемещался и в дверь служебного входа к операторам не ломился. Полуобернувшись к автомату, я набрал заветный номер.

— Здравствуйте! — ответил я на бесцветное «Вас слушают!», — Это Корнеев Сергей. Мне необходимо переговорить с Григорием Трофимовичем.

Никаких уточняющих вопросов не последовало, мне лишь предложили перезвонить по этому же номеру через пять минут. Не желая покидать удобную позицию, все указанное мне время я продержал трубку у уха, имитируя разговор. Едва секундная стрелка моих наручных часов часов пересекла нужную черточку, я начал набирать номер.

— Здравствуйте, Сережа! — раздался в ухе голос, который я уже порядком подзабыл, — Рассказывай, что у вас там опять стряслось? Надеюсь, не ваш знаменитый пивной комбинат жулики разорили?

Без лишних подробностей я изложил ситуацию и свое в ней место. Методично и последовательно. Четко отделяя установленные факты от предположений и оперативной информации, которую еще надлежит проверять.

— Теперь скажи мне, Сергей, у Мелентьева есть какие-то основания полагать, что ты причастен к этой преступной группе? Прямо или косвенно? И, что ты как-то замешан в пропаже воровского общака? — спокойно и очень отчетливо прозвучал с того конца бесстрастный вопрос.

Из объективной реальности следовало, что только один человек на этой планете мог обоснованно утверждать, что золотой запас банды Воронецкого экспроприировал я. И этим человеком, по странному стечению обстоятельств, опять же был тот же самый я. Ровно поэтому я не стал колебаться ни на секунду.

— Нет, Григорий Трофимович! Ни у Мелентьева, ни у кого-либо еще, нет и быть не может оснований считать, что я причастен к пропаже ценностей! И уж, тем более, к преступной деятельности банды! — твердым голосом отчеканил я. — Я у вас даже помощи просить не буду, мне бы только понимание иметь, чего это Аркадий Семенович так на мне сосредоточился? Я сначала думал, что причина в наследии Воронецкого, но что-то не складывается! Сколько ни думал, но выходит, что всё-таки моя голова ему нужна. Месть за прошлые дела по комбинату? Опять не складывается! А больше я тут соли никому под хвост не сыпал, чтобы вот так, из самого Главка за моим скальпом приезжали.

— Узнаю юного следопыта Сережу Корнеева! — впервые с начала разговора развеселился собеседник. — Даже не следопыта, а самого настоящего аналитика! — перестал булькать весельем мой давний знакомец. — А ты не передумал, Сережа, по своему прежнему решению? Не созрел, чтобы в Москву перебраться? — вкрадчиво донеслось из трубки.

— Нет, Григорий Трофимович, не передумал! Не люблю я вашу Москву, неуютно мне в ней, — осторожно, стараясь не показаться неблагодарным, ответил я.

— Упрямый ты, Сергей! А это плохо! — голос Севостьянова стал строже. — Ну да ладно, дело твое. Хозяин — барин, как говорится! — твердо, но без раздражения отреагировал старший товарищ.

— Григорий Трофимович, так что насчет полковника Мелентьева? Какие у него мотивы сожрать лейтенанта Корнеева? Я уже всю голову сломал. Где он и где я?!

Повисла долгая пауза. И только прокуренное дыхание на том конце провода говорило о том, что абонент по-прежнему на связи. Перебивать эту паузу я не посмел.

— Я так думаю, Сережа, что конкретная фамилия его не интересует. Корнеев это или не Корнеев. Аркадий Семенович на данном отрезке времени находится в очень сложной ситуации. Ему, Сережа, жизненно необходимо привезти министру чью-то голову из командировки. Кровь из носа, как надо! Вот он и решил разоблачить измену в провинциальных милицейских рядах. Кстати, чтобы ты был в курсе, этот Мелентьев в Москву не так давно из Мордовии попал. Трех лет не прошло, как он в столицу переехал. И переехал он майором из республиканского Управления исправительных учреждений. С должности зама по опер. Но сразу на полковничью должность и в министерство Союза! И заметь, Сергей, не в ГУ ИТУ, а в Главк уголовного розыска. По молодости лет тебе это ни о чем не говорит, а вот я знаю, что так очень редко бывает. Если только твой тесть не первый заместитель начальника Политуправления МВД СССР генерал-майор Свечников. И вот, что, Сережа, за три года Аркаша Мелентьев не только до полковника дорос, но еще он этой весной Академию МВД СССР закончит. Заочно, правда, но на карьеру перспективного офицера это обычно никак не влияет.

— А факультет какой? — вяло поинтересовался я, понимая уже, что дела мои плохи.

— Первый, Сережа, Первый! — ехидно добил меня мой московский собеседник.

Первый факультет Академии МВД СССР выпускал, выпускает и будет выпускать элиту и кадровый резерв министра. Для выпускников Первого факультета потолка в должностях не существует. Они могут быть назначены начальниками областных УВД, Главков МВД СССР и далее по восходящей, вплоть до министра.

— Дело в том, Сергей, что тестя Аркаши ударил инсульт около месяца назад. И хоть он еще числится на больничном, но уже есть мнение, что на службу он не вернется. А без его участия полковник Мелентьев тоже вряд ли усидит в своем кресле. Не любят его в Главке, Сергей. Если бы не тесть, то давно бы он назад в свою Мордовию уехал.

Вон оно, как! Аркадию Семеновичу, стало быть, громкое дело нужно. Разматывать преступления он не умеет, да и опоздал он к раскрытию злодейств Толи Воронецкого. Значит, единственный для него выход, это изобличить того, кто Воронецкого прижучил. И при этом сам оказался пособником бандитов. А что, нормальный ход для тюремщика и зятя политуправленца. Все логично. Если он всех в этом убедит и благополучно скормит меня системе, то в течении года его пальцем никто не тронет. Просто не посмеют. И с должности его не сдвинут. Даже без поддержки тестя. А к лету он еще и диплом Первого факультета управления Академии МВД СССР получит. Все очень грамотно полковник Мелентьев рассчитал.

Все эти мысли я вывалил в телефонную трубку. Севостьянов довольно захекал.

— Ко мне в столицу тебе переезжать надо, Сережа! Иначе открутят тебе там у вас твою светлую голову. Влезешь в какое-нибудь очередной бандитский блудняк и отнесут тебя сослуживцы в последний путь! А здесь совсем другие масштабы! Как раз по твоим способностям!

— Григорий Трофимович, — позволил я себе вольность и перебил мэтра. — Вы меня поправьте, если я не прав, но что-то мне подсказывает, что желания нашего министра и полковника Мелентьева, мягко говоря, не совпадают. Зачем министру неведомый лейтенант Корнеев в роли мерзавца, предателя и бандита?! Ведь это удар! Как по МВД, так и по самому министру! Или я ошибаюсь? Соседи с Лубянки такого повода не упустят! Вонища-то неизбежно пойдет гулять по партийно-административным просторам!

— Не ошибаешься, Сережа, не ошибаешься, — хмыкнул мудрый дворцовый интриган в генеральских погонах. — Но у Аркаши свои интересы и ради того, чтобы пожарить себе яичницу на завтрак, он вполне способен поджечь жилой дом. И вместе с людьми, Сережа, вместе с людьми! Так что ты даже не сомневайся, он тебя уничтожит и даже не поморщится.

И только тут мой многократно контуженный мозг шевельнул своей единственной неповрежденной извилиной.

— Григорий Трофимович, а ведь Воронецкий, которого я застрелил, он на ИК-10 в Саранске отбывал! На строгаче. И освободился тоже примерно года три, как тому!

— Так-так-так, Сережа! Молодец! Продолжай, не просто же так ты это вспомнил! — в равнодушно-размеренном говоре Севастьянова прорезались охотничьи нотки.

— А чего продолжать, надо бы аккуратно проверить, пересекались они там по зоне или нет! Я ничуть не исключаю, что Воронецкий мог состоять на связи у Мелентьева. Толик замшелым ортодоксом не был и на воровские понятия ложил свой болт со всем своим ментовским презрением! — вслух размышлял я.

— Я дам указание! Прямо сейчас распоряжусь. Но в любом случае, это вопрос двух-трех дней, а тебя они могут закопать уже сегодня или завтра!

Прав старик! Только сейчас до меня стало доходить, что для Мелентьева мертвый Корнеев предпочтительнее, чем живой. Мертвый срама не имёт и валить на него можно всё дерьмо, какое только есть. Мертвый ни возразить, ни оправдаться не сможет. И тогда вся эта шайка разбойных педерастов, включая Вирясова, Кладова и ту же Галю-Наташу, начнут с подачи псов Мелентьева меня загружать всеми своими грехами! И подтверждать мое участие в банде. Им это самим жизненно выгодно! И дело сделано! А я бы еще на месте Аркадия Семеновича далеко и глубоко спрятал тугую плоть лейтенанта Корнеева. После того, как тот умрет внезапно. А потом на него вешай всех дохлых кошек и подавай его во всесоюзный розыск. И пусть все менты Советского Союза свои ноги до колен стирают в поисках беглого лейтенанта-оборотня. Н-да!..

После того, как у полковника Мелентьева и разбойного убийцы Воронецкого вылезли единые мордовские корни, я очень сильно задумался. Теперь ограбленные в Саранске сберкассы и ювелирные магазины заиграли в ином свете и гораздо ярче. А еще в голову упорно лезла совсем уж крамольная мысль. Это какие же великие криминальные экзерсисы можно совершать, будучи в такой связке, как зам начальника УИН Мордовской АССР майор Мелентьев и отбывающий под его охраной матерый бандит со специфическими милицейскими навыками!

Бандитов после разбоев и убийств ищут на воле, а они получают высококалорийную диету и закусывают ее копченой колбасой в лагерном лазарете. Без каких-либо особых беспокойств и придирок со стороны вертухаев.

— Сергей, ты чего там? Отключился что ли? — забеспокоился мой столичный визави.

— Задумался, Григорий Трофимович! Извините! — вернулся я из своих бредовых размышлений в затертую и исписанную кабинку межгорода.

— Слушай приказ, Сережа! — совсем другим голосом, начал чеканить слова Севастьянов, — Прямо сейчас, с этой секунды ты уходишь на нелегальное положение! Ты понял меня?

— Так точно, понял! — подобрался я. Ситуацию я осознал и трезво оценил, поэтому кокетничать и демонстрировать свое презрение опасности не стал.

— Я по Мордовскому УИН справки наведу и еще прослежу, чтобы ни под каким видом группе Мелентьева командировку не продляли. А ты пока в бега ударься! Если есть такая необходимость, я свяжусь с Данковым и скажу, чтобы он отнесся с пониманием.

— Господь с вами, Григорий Трофимович! Только не это! — взмолился я, — Со своими прогулами я сам разберусь, слово даю!

— Ну как знаешь! Ладно, завтра связь по той же схеме, бывай здоров! — после этих слов Севастьянов отключился.

Да, закрутились дела! Правильно сделал, что умному человеку позвонил. Одна голова, это не две головы…

Теперь надо думать, где преклонить эту дурную голову. Лишневские, как и Нагаев отпадают сразу. С них и начнут. И не трофейная квартира. Я хоть в нее и не заселялся пока, но уже давно в ней официально прописан. Тонечка тоже не вариант. Во-первых, она живет с родителями. И, значит, потом мне придется в черном траурном макинтоше танцевать с ней под Мендельсона. Но хуже всего это то, что она слишком общительна. Это во-вторых.

И тут в моей голове появился светлый образ Верочки из ТТУ. Жертвы рыжего п#здохватальца Павлика. Уж она-то меня точно, приютит и никакому Мелентьеву со всем его МВД не сдаст! Верочкин адрес я знал и за постой на ближайшую неделю уже не беспокоился.

Теперь предстояло легализовать мое отсутствие на службе. Других мыслей, кроме, как стремительно уйти на больничный, в моей голове не случилось и я пошел звонить медсестрице Марине. Опять судьба толкает меня в объятья этой знойной девушки. Н-да…

— К терапевту или хирургу тебе нельзя. Мало того, что ты изначально симулянт, так тебе все-равно сразу на неделю никто бюллетень не даст. Тебе лучше всего к не нашему, не ведомственному врачу обратиться надо, — Марина выковыривала ложечкой изюм из пломбира и радостно мне улыбалась.

По телефону мы договорились встретиться в «Снежинке» и вот уже полчаса оба наслаждаемся. Она второй порцией мороженого и бокалом шампанского, а я ее цветущим видом.

— А ты можешь мне такой визит к не нашему врачу организовать? — с надеждой посмотрел я на девушку.

— Могу, но тут не тоже не все так просто! Ты обязан лечиться в нашей поликлинике! И больничный лист тебе тоже наш доктор должен оформить. Любой листок о временной нетрудоспособности, который ты принесешь со стороны, это повод для разбирательства, — Марина не переставала лучезарно улыбаться. — И сам влетишь, и доктора подставишь!

Похоже, скрываясь от полковника, мне придется прослыть злостным прогульщиком и упростить ему жизнь.

— Что-ж, душа моя, не был я никогда симулянтом, значит и теперь не судьба! Тебе шампанского еще попросить? — я с удовольствием продолжал разглядывать улыбающийся венец природы.

— Попросить! — задорно тряхнула своей каштановой гривой девушка и зачерпнув очередной комок с изюминой, отправила его в рот, блаженно зажмурившись.

— Только вот я бы на твоем месте так сразу не сдавалась! — хитро подмигнула мне чертовка в ангельском обличии, — Мне почему-то кажется, что симулировать тебе всё же придется!

Надежда в моей душе потихоньку начала возрождаться. Девушка Марина, по всему судя, знала какой-то выход из тупика ведомственных инструкций милицейской медицины.

— Говори, свет очей моих Марина, что ты придумала? — я подобострастно придвинул к ней принесенный официанткой второй бокал с шампанским.

— Ты имеешь полное право обратиться к узкопрофильному специалисту, если таковой отсутствует в нашей поликлинике! — торжествующе указала мне спасительную лазейку умница-красавица.

— Такие у вас есть? — быстро поинтересовался я, — Ну те, которые отсутствуют? — и быстро подумал, что хорошо было бы, чтобы этот врач не был гинекологом.

— Есть! Венеролог, дерматолог и инфекционист, — сообщила мне барышня, — Выбирай! — глаза её искрились пуще прежнего и я надеялся, что это от шампанского.

— Что ты мне посоветуешь, как профессионал, солнце моё? — осторожно спросил я, — И к кому из этих врачей у тебя есть подход? — задал я, пожалуй, самый существенный вопрос.

— Подход через средний медперсонал мы с тобой найдем, наверное, к каждому доктору, но тебе же, ты говоришь, срочно-срочно надо? — на прекрасном лике проявилось деловое выражение.

— Сегодня! — со скорбной серьезностью я подтвердил предположение Марины, — Завтра во всём этом смысла уже не будет.

— Тогда дерматолог или инфекционист! — решительно заявила моя спасительница, — С писькиным врачом было бы проще, но ты ведь у нас, наверное, комсомолец, Сережа? — взгляд девушки снова стал насмешливым, — Тебе же не нужно, чтобы тебя потом замполит за острую гонорею со свету сживал?

— Нет, душа моя, не нужно! Совсем не нужна нам острая гонорея! — я даже вздрогнул, вспомнив майора Мухортова.

— Значит, дерматолог и чесотка! — деловито вынесла свой вердикт моя красавица, — Нам телефон нужен!

Я встал из-за столика и пошел искать административно-угнетающую верхушку этого заведения. Официантка проводила меня к заведующей кафе. Миловидная женщина с янтарными бусами и беспокойными глазами, после предъявления мной служебного удостоверения оказалась очень доброй и понятливой. Она охотно предоставила нам с Мариной свой небольшой кабинетик.

Уже через пятнадцать минут мы знали, куда нам ехать и, поблагодарив янтарную женщину, направились на улицу ловить такси.

Время поджимало, но сначала мы всё же заехали в гастроном. В котором с легкой руки Светланы Сергеевны Шевцовой к моим эпикурейским притязаниям относились благосклонно. Из него мы вышли с бумажными пакетами, содержащими в себе три бутылки коньяка, две шампанского и аж пять больших коробок шоколадных конфет.

Пока мы ехали к чесоточному доктору, Марина перераспределила содержимое пакетов. Незнакомому пока доктору досталось две бутылки коньяка и одна коробка конфет. Медсестре, через которую Марина коррумпировала врача, всё та же коробка, но бутылка была уже с шампанским. Третий сверток оказался самым презентабельным. В нем оказался как коньяк, так и шампанское. И еще три коробки с шоколадными конфетами. Этот пакет девушка оставила для себя.

Подлог и фальсификация свершились до обидного быстро и буднично. Представительный мужчина в дымчатых очках и белом халате монотонно перечислил мне симптомы, одновременно заполняя корявыми иероглифами бледно-синенький листочек. Оказалось, что болен я не какой-то там до вульгарной пошлости простонародной чесоткой. А заразным кожным заболеванием с благозвучным названием акародерматит. Это обстоятельство меня несколько утешило. Поскольку появилась надежда, что женщины из бухгалтерии и кадров, к которым потом попадет мой больничный, таких слов не знают. Тем более, написанных корявым почерком, да еще на латыни.

Сначала я мысленно хмыкнул, увидев, как врач без малейшего стеснения и осторожности принял подношение. Но потом понял, что был неправ. Доктор подошел к совершению должностного преступления обстоятельно и для его сокрытия не пожалел ни лишних десяти минут, ни нескольких рецептурных бланков. Серьёзный мужчина!

— И я советую вам, голубчик, не поленитесь и не пожалейте трёх рублей, купите эти лекарства! — пророкотал он, — На всякий, так сказать, случай!

Так же на такси я отвез свою спасительницу на ее работу, с которой она отпросилась всего на час, которых, однако, прошло уже два. А сам, на том же такси поехал к Вере. Ехать было недалеко и я успел допетрить, что лоханулся. Надо было прикупить провианта и на Веру. Но возвращаться уже не хотелось. Хотелось спокойствия и надежной норки, про которую никто не знает. Попросив таксиста остановиться у телефонной будки, я пошел оповещать о своей временной нетрудоспособности Зуеву.

— Сергей, ты куда пропал?! — обеспокоенной индюшкой заклекотала моя начальница, — Тебя тут все обыскались! Все! — беспокойство Лидии Андреевны принимало уже окрас возмущения и это надо было останавливать.

— Любимая, я болен и потому к службе совершенно не пригоден! — перебил я свою непосредственную мать-командиршу, — Лид, я правда, заболел и у меня на руках законно полученный больничный лист! Я собственно и звоню-то тебе с тем, чтобы официально об этом сообщить! — терпеливо объяснял я пытающейся меня перебить Зуевой сложившуюся реальность.

— Что-то серьезное? — до Лиды наконец-то стали доходить мои слова, — Что с тобой, Сергей? — обеспокоенность Зуевой уже не содержала в себе служебной несущей. Лида явно уже переживала за меня, как за близкого ей человека, а не, как за служебную единицу вверенного ей личного состава.

— Все терпимо, болячка не смертельная, однако жутко заразная. Поэтому где-то с неделю я побуду на удалении, — вбивал я информационные гвозди в темечко заместителя начальника следственного отделения, — Ты все это обязательно передай Алексею Константиновичу! И было бы совсем хорошо, если при этом будет кто-то еще присутствовать! Ты, вот, что, Лида, ты прямо сейчас к нему не ходи, ты ему про мой больничный на вечерней оперативке скажи! Ты меня поняла, Лида?

В ответ Лидия Андреевна сопела в трубку и тревожно молчала.

— Что это за болезнь такая? — интонации Зуевой опять утратили теплую человеческую тональность, — Что ты там подхватил, Корнеев?! Говори!

— Что подхватил, Лида, то и подхватил! — окрысился я в ответ на обидные подозрения, — Выйду на службу, тогда и дам тебе посмотреть больничный! И еще, если ты о том, о чем я сейчас подумал, то можешь успокоиться, болезнь моя, хоть и заразная, но вполне приличная! Не стоит людей судить по себе, товарищ Зуева! — не удержался я напоследок и быстро повесил трубку на рычаг антивандального корпуса.

Теперь только Вера и недельное отдохновение!

Расплатившись с таксистом, я вошел в нужный подъезд. Номер квартиры Вера мне называла, но сейчас я уже его не помнил. Зато помнил окна и балкон, которые она мне показывала, когда я ее провожал. Поднявшись на четвертый этаж и оборотившись направо, я нажал кнопку дверного звонка.

— Ох, ты! Сережа Корнеев появился! Ну здравствуй, Сережа! — сардонически ухмыльнулась барышня, — А ведь я знала, что ты скоро прибежишь! Вот только не думала, что настолько скоро! — в голосе и словах её сквозила язвительная неприязнь, которую она и не думала скрывать.

Особого дружелюбия при встрече от Эльвиры Юрьевны я не ожидал, но и такой холодной отповеди предполагать тоже никак не мог. Что-то здесь было не так.

— Ничего ты не знала, не ври! — понимая, что и здесь приюта мне не светит, выбирать выражений я не трудился, — Не могла ты этого знать. Хотя бы потому, что я и сам только час назад узнал, что буду у тебя здесь! — я уже начал разворачиваться, чтобы уйти подальше от этой злой и насмешливой женщины.

— Так ты же здесь под моими окнами уже три часа стоишь! Сам только что сказал! — по-плебейски гоготнула Эльвира, — Ты, Корнеев, только бабам врёшь на каждом шагу или ты врун врождённый? Ты патологический, так сказать, врун?

— Врождённый, Эльвира Юрьевна, врождённый и патологический! — я уже сделал несколько шагов прочь, когда услышал в спину остановивший меня вопрос.

— А откуда ты узнал, что дело по Воронецкому прокурор мне отписал?

Этот вопрос застал меня врасплох, а потом заставил притормозить и развернуться. Новость была неожиданной. Теперь очень многое изменится либо в лучшую, либо в самую худшую из сторон. Для меня худшую. И зависело всё от того, смогу ли я сейчас подобрать правильные слова для этой женщины или нет.

— Чего ты, Сережа, глазки-то выкатил, будешь лапшу вешать, что не знал и просто так заявился? — презрительно усмехнулась Эльвира, — Так ты не старайся, я тебе всё равно не поверю!

— Так ты и не верь, дура ехидная! — неожиданно откуда-то изнутри вылетели «правильные» слова, — Ты тупая и злобная баба, Эльвира! И теперь уж я к тебе точно, без повестки ни ногой! — я опять и уже окончательно развернулся, и зашагал в сторону остановки. — Теперь меня пусть приводом к тебе доставляют! — не оглядываясь, зло и громко выплюнул я в окружающее пространство.

Сначала сзади по асфальту зацокали быстрые каблуки, потом меня с неожиданной силой рванули за локоть.

— А ну стой, Корнеев! — мне в глаза вцепилась своим кошачьим взглядом Эльвира, — Говори! Но только правду говори! Знал или не знал?

— Говорю! Правду! Не знал! Да и откуда мне знать, ты сама подумай! — я раздраженно выдернул из ее зацепа свой локоть, — Меня второй день московская группа и в хвост, и в гриву, как шелудивого бобика дрючит! Да и ваша лавочка, совсем не проходной двор, чтобы такая информация так быстро из неё вытекала. А еще, ты сама знаешь, что в вашей конторе у меня никого кроме тебя нет.

Эльвира слушала меня очень внимательно и также внимательно всматривалась в моё обличье, выискивая очевидно, затаённые признаки неискренности. Судя по тому, как ее лицо постепенно разглаживалось, этих признаков она вроде бы не обнаружила. Передо мной снова была Эльвира, которую я знал в самые лучшие минуты нашего прежнего общения. Эту Эльвиру я и поцеловал.

Пока Эльвира собиралась на работу, я, чувствуя себя праздным супружником в декрете, приготовил омлет и нашинковал найденные в холодильнике сыр-колбасу и половинку огурца. Кофе я тоже приготовил. Намарафеченная мадам Клюйко, зайдя на кухню, довольно хмыкнула.

— Прав Мелентьев, надо тебе обвинение предъявить и во всесоюзный розыск тебя подать! — бестактно хохотнула она, довольно оглядывая натюрморт на столе, — Будешь дома сидеть и хозяйство вести!

— Окстись, Эльвира! Ты что такое говоришь! — почти всерьез обиделся я и невольно передернулся, представив озвученную ею перспективу. — Ты, кстати, ключи оставь, мне надо будет на пару часов в город выйти.

— Не шатался бы ты по улицам, Сережа! Попадешься на глаза, кому не надо и загремим мы с тобой! И, заметь, загремим оба! — она без особого страха и укора посмотрела на меня.

А ведь она больше за меня переживает, чем за себя! — с неожиданным удовлетворением подумалось мне. Нормальная она баба, не совсем она волчица. То, что ее попрут со службы за то, что она не отказалась от дела, находясь в отношениях со мной, Эльвира понимала не хуже меня. Понимала и сознательно пошла на этот риск!

— Эль, я не в кино и не по магазинам собрался! Мне выйти надо, чтобы по москвичам поработать, — не вдаваясь в подробности, пояснил я необходимость своей вылазки, — Оставь мне ключи пожалуйста!

— Да вон они, твои ключи, на вешалке висят! — махнула рукой в сторону прихожей прокурорская подполковница, — Корнеев, ты правда думаешь, что я настолько дура и не понимаю, что не усидишь ты в четырех стенах?! — насмешливо рассматривала меня Эльвира. — Я даже об осторожности просить-предупреждать тебя не буду, потому, что н..

— Потому что ты не дура! — быстро перебил я её, обнимая, — Спасибо тебе, душа моя, я тоже всё понимаю! В том числе и то, как и чем ты рискуешь!

— Ну вот и хорошо! — осторожно высвободилась из моих объятий, барышня в строгом прокурорском мундире села за стол.

Отправляя в рот маленькими кусочками еду, чтобы не смазать помаду, Эльвира Юрьевна начала с завидным аппетитом поглощать приготовленный завтрак.

Губнушку она все-таки достала, когда уже обулась и посмотрелась в зеркало у входной двери прихожей. Про анонсированную вчера беременность никто из нас так и не обмолвился.

Оставшись в квартире один, я прошел на кухню и завершил свою миссию кухонного мужика. Когда все было вымыто и убрано, скинул штаны и завалился на постель. Думать лежа получалось плохо. Я лежал на спине, на боку, потом опять на спине, но уже с заложенными за голову руками. И все равно ничего путного в голову не шло. Мыслительный процесс начал оживать только после того, когда я, прямо в трусах и, как зек-сиделец, начал мерить шагами комнату. От стены до окна и обратно. Вот он, еще один неоспоримый повод выйти из замкнутого пространства на волю.

После душа быстро побрившись найденным в ванной эльвириным подмышечным станком, я умылся и почистил пальцем зубы. Пошарился в шкафчике в поисках какого-нибудь лосьона и с досадой обнаружил две не распакованных зубных щетки. Перечищать зубы не стал, но и лосьона не нашел. Мазать лицо чем-то из флакончиков с откровенно женскими запахами и иностранными буквами я не рискнул. Выйдя на улицу и оглядевшись, направился к остановке. По своим нехитрым расчетам я еще вроде бы успевал. Мне очень хотелось увидеть Нагаева, но звонить ему я не решился. Осознанно не решился. Вова моя устойчивая связь и поэтому он по всем канонам должен быть на прослушке. Рассудив, что в Советском РОВД меня вряд ли кто-то ждет вживую, я направился именно туда.

Выйдя из автобуса сорок первого маршрута, я не пошел наискось через двор, а направился на угол. Спустившись в цоколь канцелярского магазинчика, я соблазнился там студенческим тубусом и дермантиновой папкой. Расплатившись на кассе, вышел на Запорожскую и пошел к райотделу, до которого оставалось не более двухсот метров. Потраченных на никчемные мне аксессуары денег, было не жаль. Зато теперь я был больше похож на студента старшекурсника, чем на следователя.

Пройдя через центральный вход, я сразу направился в службу участковых. И наткнулся на закрытую дверь. Отлично, значит, развод еще не закончился. Подпирать в коридоре стену я не стал и отправился ближе к лестнице, по которой от Тарасова скоро потянутся мои бывшие сослуживцы. Засветиться я здесь не боялся, так как этот визит был одноразовым и с Вовой мы пока встречаться будем очень редко и очень осторожно.

Нагаев находился в задумчивости и спускался одним из последних. Поэтому со всеми коллегами ручкаться мне не пришлось. Шалые глаза моего друга светились счастьем, вчера он впервые побывал в гостях у матери, которая после бракосочетания и прописки демонстративно для соседей и ЖЭКа проживала в хоромах профессора Лишневского. Вова до сих пор еще не отошел от придавивших его впечатлений. Впрочем, это как раз неудивительно, обычному среднестатистическому советскому человеку было от чего впечатлиться при посещении обкомовских пенатов.

— Серега, уж на что я участковый и во всяких квартирах побывать довелось, но такое я впервые увидел! Там, знаешь какие потолки! А двери… Вспомнив о дверях ректора Лишневского, Вова снова отрешился от суетной действительности и завис по ту сторону сознания. Я понимал своего друга и был за него рад, но меня поджимало время.

— Вова! Нагаев! — толкнул я его в плечо, — У тебя еще будет время помедитировать, мне твоя помощь срочно нужна! — для надежности я посильнее ткнул друга и на этот раз под ребра.

— Говори! — проснулся боевой товарищ, — Я для тебя теперь все сделаю! Я и раньше бы всё сделал, а теперь вообще всё! — и тут же опять съехал с глузду, — Серега, мы там со Светкой были. Так она второй день плачет. Не верит она, что мы там жить будем! Лучше бы я ее с собой туда не брал! — Вова договорил и опять ушел в себя, глядя сквозь меня пустыми стеклянными глазами.

— Нагаев, твою татарского бога мать!! — я начинал уже злиться на своего друга, — Меня не сегодня-завтра на шконку присодют или еще чего хуже, а ты тут стоишь и пальцем в жопе ковыряешься! Проснись! Вова, бл#дь!! — и я уже почти из всех сил сунул ему по ребрам.

Друг болезненно скривился, но взял, таки себя в руки и мы отступили под лестничный марш.

— Ты же своего «Мастера» в «Динамо» получал? — я побольнее сжал предплечье друга.

— В «Динамо», — подтвердил Нагаев, — Я с шестого класса, как пришел в «Динамо», так и всегда только в нём был! Даже, когда в технаре, в КИПТах учился, то не за «Буревестник», а за «Динамо» всегда боролся! — Вова явно гордился своим патриотизмом и верностью родному обществу.

— Значит, ты и на динамовскую базу вхож? — затаил я дыхание, — Ну, чтоб не, как я, мент обычный, а как родной и свой в доску?

— Так я же тебе говорю, я там с шестого класса жил практически! А два месяца в году, жил там в самом прямом смысле. Плюс сборы. Ну и соревнования, — удивленно смотрел на меня друг, не понимая такого моего интереса к его спортивной судьбе и к его родственным отношениям со спортобществом.

— А ты знаешь, где там важные командировочные останавливаются? В каком корпусе, в каком крыле и на каком этаже? — задал я вопрос, из-за которого, собственно, и приехал проведать друга.

— Знаю! — снова не разочаровал меня мой лучший друг, — Только их не в корпусе селят, их селят в коттедже. Там в дальнем углу базы, за своим забором, два коттеджа стоят и один из этих домов люксовый. Вот в нем шишек и селят!

А это уже плохо! Локализованная зона за отдельным забором. И дом тоже отдельный, а не общий корпус, в котором постоянно кто-то шарахается.

— Ты можешь туда съездить и аккуратно поспрашивать про троих мужиков, которые сейчас там квартируют? Москвичи они.

— Могу! — сразу согласился друг, — Когда надо?

— Да вот прямо сейчас! Почту с материалами у Щекаева получишь и езжай! — не стал я давать Вове время на раскачку. — А вечером у Боровиковой в комплексе встретимся и ты мне расскажешь, как съездил.

— Боровикова уже не в комплексе, её неделю, как на весь соцкультбыт назначили! — сообщил мне новость Вова. — Звонила мне она, про тебя спрашивала. Говорит, что все помнит и всегда готова отплатить добром. Про деньги опять заикалась, но я ее шуганул. Всё, как ты велел.

— Растут люди! — порадовался я, — Но кто-то же вместо нее там остался? Чтобы нам с тобой явку предоставить?

И в ответ на подтверждающий кивок я велел Нагаеву в шесть вечера быть в общаге. На том мы с Вовой и расстались.

Вчера, когда Эльвира уже спала, сам я долго не мог уснуть. Всё пытался уложить в голове то, что укладываться никак не хотелось. Удручало меня не сообщение о внеплановой беременности, а то, что надежных гарантий того, что мой ничем не спровоцированный и такой внезапный недруг Мелентьев от меня отлипнет, не было. В том, что он со своей шайкой вернется в Москву не солоно хлебавши, я не сомневался. Как почти не сомневался и в том, что его, скорее всего, из МВД выпрут. Но вот в том, что его изолируют на какое-то время, у меня были большие сомнения. И гнёт этих сомнений меня тревожил!

От Советского я опять отправился на остановку. Только на этот раз через дворы и мимо внутриквартальной котельной с огромной кучей угля во дворе.

Протиснувшись между металлическими гаражами и находясь в непросматриваемой зоне, швырнул через забор свой свежеприобретенный тубус. Следом за ним закинул и папку. Теперь я уже не был студентом. Свернув не направо, а налево, я двинулся к трамвайным путям. До звонка Севастьянову оставалось часа три и я решил употребить их на шоппинг по-советски. Адрес спекулянта Брусенцова из головы еще не выветрился и я направился прямиком к нему.

Мне повезло, Александр был дома. Растирая глаза на заспанном лице, он повел меня по темному коридору мимо висящих на стенах велосипеда, корыта и прочего хлама в свою комнату. Был он со мной предупредителен и даже предложил чаю, от которого я отказался.

Усевшись на предложенный стул, я оглядел комнату. Склада она не напоминала, просто была жилищем. Такая чистенькая и бедноватая комната учительницы-пенсионерки. Появилась мысль, а не зря ли я пришел к студенту.

— Помощь твоя нужна, Александр! — обратился я к преданно на меня смотрящему парню. — Профессиональная помощь. Одежда нужна мне. Куртка и шапка, ну и что там у тебя еще есть?

— Сейчас! — вскочил мой бывший подследственный и метнулся из комнаты.

Уже через десять минут он вернулся с ворохом барахла в своих длинных загребущих руках. Расцепив над двуспальной кроватью руки, Брусенцов отбомбился на нее принесенными вещами. Я встал и подошел к койке-прилавку. Барахла было много. В основном верхняя одежда проходящего сезона. Цвета и фасоны присутствовали самые разные.

— Вот, Сергей Егорыч! Рекомендую! — мой крестник протянул мне удлиненную куртку с меховой подстежкой и иностранной этикеткой.

Вещь мне понравилась и еще позавчера я бы ее у Брусенцова забрал. Но сегодня жизненные обстоятельства были уже иными и такой расцветки я себе позволить не мог.

— Мне, Саша, нужно что-нибудь неброское! Как по цвету, так и по фасону. И чтобы отличалось бы вот от этой куртки. Тоже фасоном и цветом. Но пусть вещь будет достойная и ты не опасайся, слишком уж больших скидок я у тебя не попрошу!

— Да вы что, Сергей Егорович, я вам подарок хочу сделать! — захлопал глазами сердечник-спекулянт, — Говорят люди «От души», так вот я-то на самом деле от души!

— Нет, Брусенцов, подарков нам не надо, нам хорошую куртку или полупальто надо! С прицелом на раннюю весну. И шапку, вот на эту не шибко похожую! — я снял с головы свой головной убор и положил на ту же кровать, — Можешь что-то показать?

До барыги-надомника стало что-то доходить и он с сочувствием посмотрел на меня.

— Что, Сергей Егорыч, неприятности у вас? Может помощь какая нужна или с деньгами выручить? Если что, можно к сестре в Элисту уехать, она вас примет!

— Саш, нормально все у меня, — я уже начал тяготиться заботой студента, — Мне бы куртку и шапку! И, чтобы такие, как я сказал!

— Сейчас! — Александр, видимо, почувствовал мое зреющее неудовольствие и оставив принесенное барахло на койке, снова вынесся из комнаты.

На этот раз ждать его пришлось дольше и принес он совсем немного. Зато то, что мне было нужно и, что сразу же мне понравилось. Демисезонная куртка была достойного темно-синего цвета. Вместо прежнего искусственного меха, здесь была благородная шерстяная подкладка такого же неяркого окраса, да еще и в крупную клетку. Еще не одев эту замечательную вещь, я уже знал, что от Брусенцова выйду я в ней! Шапки было две. Одна легкая вязанная и тоже несоветская, вторая была крупной вязки и с козырьком. Надев куртку и козырную шапку, я подошел к трюмо и сам себе до невозможности понравился!

— Беру! Всё беру! — я достал из внутреннего кармана бумажник и сразу соскучился. — в лопатнике было менее сотни. И в удостоверении, я помнил, есть ментовская заначка в виде красненькой. Да еще по карманам рублей на пять набрать смогу. Негусто! А ведь в нынешнем моем положении эти деньги, мой НЗ! Нельзя их сейчас отдавать.

— Сколько за всё? — не снимая обновок, задал я главный вопрос.

— Всё отдам по закупочной! Куртка сто восемьдесят, эта шапка — червонец, а эта тридцатник, — виновато посмотрел на меня Брусенцов. — Вы ведь сами от подарка отказываетесь!

— Подарка не надо, ты мне лучше скажи, в твоем торговом синдикате кредит у меня есть? — я еще раз скосил глаза на трюмо, став боком. И понравившись себе снова, поправился, — Не кредит даже, а отсрочка? Несколько дней. Неделя примерно?

— Конечно! Могли бы и не спрашивать! Хоть, неделя, хоть сколько!

— Ну и отлично! — я еще раз подошел к трюмо и поменял на голове шапки, — Ну тогда еще раз спасибо тебе, Александр! — второй шапкой, которую в молодости моей прежней жизни назвали бы «пидоркой», я тоже остался доволен. Пока еще таким обидным словом здесь эти шапки не зовут. Значит, будем носить!

— Если ты позволишь, я у тебя свою старую одёжку оставлю? — обратился я с очередной просьбой к будущему экономисту. — А как с оплатой приду, так и заберу её?

И в этой просьбе мне здесь не отказали, а я мельком взглянул на часы. Надо было уже уходить.

На главпочтамт я сегодня не поехал. Собственно, и не собирался я туда, ибо глупость это несусветная, из одного места крамольные разговоры вести. Ближайшая почта с межгородом была через три остановки, туда я и направился.

Разменяв трёшник, я зашел в кабинку. Вчерашняя история повторилась. Сначала первый звонок и короткий диалог с пластмассово бесцветным голосом неизвестного мужика. Потом, через пять минут трубку поднял Севостьянов.

— Здравствуй, Сергей! — ответил он на мое приветствие, — Как ты там? Надеюсь, все хорошо?

— Все в норме, Григорий Трофимович, со здоровьем вот только проблема образовалась, — пожаловался я, — Чесотку где-то подхватил, пришлось на больничный срочно уйти!

— Это очень плохо, Сережа! — оживился мой старший товарищ по прошлогодним баталиям с мясной коза нострой, — Но ты молодец, что вовремя к врачу обратился! Очень, очень грамотное решение, должен тебе сказать!

— Григорий Трофимович, чем-нибудь порадуете? — с надеждой обратился я к деду за позитивом или, на худой конец, за дополнительной информацией.

— Люди пока еще роют, но одно могу сказать тебе со всей определенностью. Косвенное подтверждение того, что Мелентьев пересекался в Мордовии с Воронецким, есть! — речь Севостьянова была спокойной, но и доля бодрости в ней присутствовала, — Давай, мы с тобой обольщаться пока не будем, но совершенно точно установлено, что, когда осужденный Воронецкий прибыл этапом в ИК-10, начальником этой колонии был Мелентьев.

Это уже что-то! И далеко не косвенное. Мудрый и осторожный Севастьянов просто перестраховывается. Теперь я уже был уверен, что московский полкан приехал за кассой Воронецкого. Как за дополнительным бонусом. Главной его задачей, конечно же является обеспечение собственной непотопляемости. Но и упускать накопленные бандой за несколько лет ценности, он тоже не намерен. Уж я-то знал, чего и сколько содержит бидончик.

— А у тебя там чего нового, Сергей? — прервал мои мысли старик Севостьянов. — Как там наш Аркадий Семенович, бьет копытом?

— Бьет, Григорий Трофимович! — не стал я его разочаровывать, — Вот в это самое время он областную прокуратуру под себя наклонить пытается. Чтобы меня обвиняемым сделать. Убеждает следователя, что я вместе с Воронецким бандой руководил! — как мог фискалил я на министерского посланца.

— И как прокурорские? Не пойдет следователь на поводу у столичного полковника?

— Женщина там следователь. Клюйко ее фамилия. По ОВД старший следователь. И говорят, что баба принципиальная и больше по ментам специализируется, — как мог, посильно пропиарил я Эльвиру. — Она и своих засранцев не щадит! Вначале марта по ее делу областная коллегия тут начальника отдела городской прокуратуры к шести с половиной годам приговорила!

— Это плохо, что женщина! — вдруг забеспокоился мой собеседник, — Мелентьев Аркаша тот еще бабий угодник! Как бы не охмурил он эту следовательшу. Ну-ка, еще раз, как говоришь, ее зовут?

— Старший следователь по ОВД областной прокуратуры Эльвира Юрьевна Клюйко, Григорий Трофимович! — послушно выдал я данные на подругу.

— Вон оно, как! — хмыкнул дед, — Как моя внучка, ту тоже Эльвирой зять назвал!

Я тактично молчал, пока моя московская крыша завершит лирическое отступление. И надеялся, что мне будет выдана еще хоть какая-то информация на недруга и на его шайку.

— В общем так, Сергей! Резюмируем! Ты по-прежнему, сидишь тихо под веником, никуда не влезаешь и ждешь, когда Мелентьев со своей компанией отбудет в Москву. Отзывать его из командировки раньше срока нецелесообразно, она у него замминистра подписана. Но и продлять ему ее никто не будет, тут ты можешь быть уверен! Вопрос уже решен! — твердым голосом пообещал мне Севастьянов. — Короче, ты там поосторожнее, а завтра звони в это же время!

Сказать: «До свидания!» я не успел, из трубки уже звучали гудки. Так-то давно известно, что у генералов свои представления о вежливости и о тактичном обращении с нижестоящими. Деликатность ситуации была в другом. В том, что я так и не знал, сколько звезд на погонах загадочного деда. Когда он, полгода назад, находясь сбоку и даже не в составе комплексной бригады, рулил чисткой и репрессиями, к нему, включая руководителя, все обращались либо «товарищ генерал», либо по имени-отчеству. Но раза три, во время бесед со мной, он принимал от нарочных из Москвы почту. И эти нарочные обращались к нему, как к генерал-лейтенанту. Но и это сейчас не шибко царапает мое сознание. Я достаточно долго и не по одному разу в неделю хаживал на рабочие беседы к министру, а он был, ни много, ни мало генерал армии. Так, что оскомину по этой части я давно уже сбил. Заинтригован я был другим. Тем, что номер, по которому я звоню второй день, относится к коммутатору комплекса зданий, расположенного по адресу: Старая Площадь, дом 3. Это я знал точно, потому что и через сорок лет ничего не изменится. Только через сорок лет там будет Администрация Президента, а сейчас в этих курмышах квартирует ЦК КПСС. Только и всего! Н-да…

Утром почти семейная идиллия повторилась. С той лишь приятной разницей, что моя квартирная хозяйка была веселее себя вчерашней.

— Эх, Корнеев, а всё же жаль, что ты со своим появлением на свет так припозднился! — Эльвира с неизменным аппетитом поглощала яичницу с беконом, — Будь ты постарше, может, и получилось бы у нас с тобой что-нибудь!

Сегодня на столе было побогаче. Список приготовленных и просто нарезанных продуктов был существенно расширен. Вчера я зашел в приветливый гастроном и Сезам с белками, жирами и углеводами, снова мне открылся. Распушив упаковку двадцатипятирублевок, я от души затарился дефицитными харчами. Впрочем, и не дефицитными затарился тоже. Отдельный сверток в холодильнике лежал для Еникеева. Необходимость в колобухе для Толяна созрела во время нашего вчерашнего разговора с Нагаевым. Толика мне придется рекрутировать и сегодня. Вова должен его предупредить.

— Душа моя, скорее это не я опоздал, а это ты поторопилась! — подковырнул я подружку, которая для меня и при нынешних своих годах, все равно была малолеткой.

Едва не заляпавшись венгерским маринованным помидором, Эльвира согласно кивнула.

— Да, Корнеев, тут ты прав, твой возраст был бы для меня предпочтительней! — и даже не успев нахмуриться, подцепила вилкой кружок финского сервелата. — Ты у меня поживи еще, я хоть нормально позавтракаю-поужинаю все это время! — практичная мадам Клюйко не считала нужным скрывать своего меркантилизма относительно моей персоны, — Одно только плохо, не высыпаюсь я с тобой, Сережа! — неодобрительно посмотрела на меня жрица следствия. Но что-то в ее взгляде мне показалось неискренним.

— Вы, многоуважаемая Эльвира Юрьевна, лукавить изволите! — тактично пресек я огульный навет, — А кто меня после вечернего первого нашего соития принуждал к дальнейшей интимной близости? И кто до трёх часов ночи мне спать не давал? — напомнил я о ее ночных притязаниях на мое сиротское лейтенантское тело.

— Скотина ты, Корнеев! — хрустя маринованным огурчиком, не унималась Клюйко, — Вместо того, чтобы осознать свою вину перед женщиной и раскаяться, ты стрелки переводишь и оправдываешься, как школьник!

Забыв о наколотом на вилку надкусанном огурце, Эльвира остановилась взглядом на моем лице.

— А ведь ты, Сережа, теперь, как порядочный человек, на мне жениться обязан! — и все таки надкусив от венгерских даров, она улыбнулась. Или ухмыльнулась.

— Да не бойся ты, Сереженька, не трепещи! Не потащу я тебя в ЗАГС! А то скажут, еще, что связалась взрослая тетка с младенцем! Да из партии выпрут за то, что комсомольца развратила! — Эльвира после почти бессонной ночи была на удивленье бодра и довольна жизнью. И куражилась она надо мной, хоть и беззлобно, но с явным удовольствием.

— Я, Эльвира Юрьевна, жениться никогда не отказываюсь! — состроил я постное лицо, — Вот только вы имейте в виду, что происхожу я из семьи староверов, а потому держать я вас буду в строгости! И каждую субботу после бани пороть вас стану! Вожжами! Ума добавлять вам буду и покорности!

— Ну-ну, — хмыкнула невеста-арендодатель, — Это мы еще посмотрим..

Бросать вызов обществу и службе наружного наблюдения, если таковая была где-то поблизости, мы не стали. И потому вышли на улицу не под ручку. А даже наоборот, порознь и с большим временным интервалом.

С пакетом под мышкой я направился к остановке. Попетляв для очистки совести дворами и ожидаемо не заметив за собой пригляда, забрался в троллейбус и поехал до конечной. Уж, если и пасут, то там заметить разведчиков мне будет проще. Намного проще.

К «буханке» Еникеева я подошел не сразу. Сначала дождался, когда немногочисленные приехавшие со мной пассажиры ушли на проходную теплостанции. Потом просмотрел прямое, как стрела, шоссе не меньше, чем на километр. И только после этого пошел за угол подстанции, где меня должен был дожидаться Толик со своим ульяновским лимузином «четыре на четыре».

Дисциплинированный внештатник меня не подвел, он был на месте.

— Держи! — после рукопожатия протянул я ему объемный пакет, — Там гостинцы. Дочке твоей и вам с женой.

Глаза Толяна зажглись любопытством, но надо отдать ему должное, бумагой он шуршать не стал.

— Куда? — вопросительно уставился на меня Еникеев, мотор его авто уже тарахтел.

— Да туда же, где мы с тобой вчера были, Толя. Маршрут у нас с тобой всё тот же! — поудобнее расположился я в тесном пространстве переднего пассажира. Эх, посмотреть бы в глаза тому, кто проектировал этот гробик! А лучше бы найти его в лесу и связанного!

До места мы добрались гораздо быстрее, чем вчера. И эксгумация ёмкости тоже прошла быстрее. Набрав из трофеев нужного, я в обратной последовательности закрыл и закопал драгоценный сосуд, вместивший в себя молочные реки и кисельные берега.

— Спасибо, Сергей! — Еникеев с довольной физиономией протянул мне через капот пятерню, когда я вернулся, — Ты, это, ты в любое время обращайся! Знаешь же, что я машину на ночь в заводской гараж не ставлю.

Понятно, что после того, как я вылез из машины, Толик врученную ему колобуху распотрошил. И найдя там не только бутылку коньяка с двумя палками копченой колбасы, но и полдесятка шоколадок, теперь вот расчувствовался.

Отмахнувшись от его дальнейших проявлений признательности, я погрузился в свои мысли. О поступках и действиях, которые нам с Нагаевым сегодня предстоит совершить. Особо противозаконного и уж, тем более преступного, я на сегодняшний вечер не замышлял. Но, если мы с Вовой сегодня на динамовской базе попадемся, то легче нам оттого не будет.

— Приехали! — под этот возглас я очнулся от размышлений и попрощавшись с Еникеевым, вылез из машины. Не сдержавшись, осмотрелся и зашагал на остановку.

В голове колотилось гамлетовское сомненье. Звонить или не звонить? Со вчерашнего вечера я упорно отмахивался от этой назойливой мысли. Вернее, от незатейливого оперативного этюда. Чертовски хотелось обезопасить на сегодняшний вечер себя и Вову от неприятной встречи. От встречи с достойнейшими представителями Центрального аппарата МВД СССР Саушиным и Мирошиным. Но для этого придется немного подставить Лидию Андреевну Зуеву. В том, что Мелентьев уже знает о наших с Лидой неформальных отношениях, я не сомневался. Я так же знал, что мой звонок вреда ей никакого не причинит. Потому что официально в розыске я не нахожусь и никаких претензий со стороны закона мне не предъявлено. А личные внеслужебные отношения между сотрудниками являются лишь личными отношениями этих сотрудников. Даже для замполита.

Решив для себя, что ничего предосудительного я не делаю, а небольшие моральные издержки того стоят, я зашел в телефонную будку.

— Лида, привет! Как ты? И что там у нас нового на наших галерах? — бодрым голосом осведомился я у начальницы.

— Здравствуй, Сергей! Как ты, у тебя все нормально? — зачастила в ответ Зуева, — Ты где? Как ты себя чувствуешь?

Лида была всё той же Лидой. Повезло мне с моей начальницей.

— Всё нормально у меня! Вот в больницу иду. И ты знаешь, вроде бы диагноз не подтверждается и никакой заразы у меня нет! — набалтывал я текст в распечатку ПТП.

— Так ты, чего, больничный идешь закрывать? На работу выйдешь? — обрадовалась скорому возвращению в строй боевой единицы Лида.

— Нет, душа моя, на работу я пока еще не выйду! Для этого мне придется повторные анализы сдать, — расстроил я руководительницу, — А вот к тебе в гости я бы очень хотел сегодня напроситься! Часиков на десять вечера. Уж больно соскучился я по тебе, Лида! — проникновенно добавил я, — Насчет заразы ты не бойся, тревога ложной оказалась! — уверенно уточнил я, на самом деле зная точно, что чесотки у меня действительно нет.

— Хорошо! — голос Зуевой потеплел еще больше, — Я тоже соскучилась! Приходи, конечно!

— Лид, я, может быть, немного припозднюсь, но ты жди, я обязательно приду!

Обменявшись еще несколькими внеслужебными репликами, мы с Зуевой завершили разговор. Теперь меньше, чем через час инициатор получит распечатку нашего с Лидией Андреевной воркования. А, следовательно, сегодняшний вечер и половину ночи Саушин с Мирошиным будут морозить сопли под ее окнами, а не играть в бильярд на спортивной базе «Динамо».

А Лида никогда даже ничего не узнает о моей проделке. Если, конечно, я ей об этом не расскажу. А я не расскажу. Единственный во всем этом минус, так это то, что она меня сегодня зря прождет и обязательно обидится. Это плохо! Но, чуть позже, я обязательно отмолю у неё этот свой грех. И, может быть даже, не единственный раз…

Сделав дело, я вышел из будки и довольно пощурившись на весеннее солнышко, направил свои стопы на ближайшую остановку, чтобы уехать домой. Домой к Эльвире Юрьевне. Времени до контрольного сеанса связи с Москвой было навалом и его я намеревался употребить на благое дело.

Дожидаться и отслеживать, как будут тормозить и шмонать релакс полковника Мелентьева, мы с Нагаевым не стали. Здраво рассудив, что утро вечера мудренее, мы отправились по домам.

Эльвирин порог я переступил в первом часу. К моему вящему удивлению, моя домохозяйка еще не спала. Мало того, из прихожей я отметил, что она сидела на кухне. Раздевшись и пройдя через ванную, я зашел на кухню и увидел, что оплот прокурорского следствия напитывает своё роскошное белое тело национальным узбекским блюдом.

— Что ж ты, любимая, на ночь-то наедаешься? Этого приличная женщина не должна себе позволять. Ведь ты давно уже не пионерка и даже не комсомолка! — мстительно укорил я мадам Клюйко в отместку за утреннее притеснение.

— Вкусно! — не переставая жевать, пояснила она свое заслуживающее порицания поведение. — Ждала тебя, ждала, ужинать без тебя не садилась. И вот, не вытерпела! — Эльвира неуверенно посмотрела на пустую тарелку. Потом, уже с сомнением, повернула голову на стоящий на плите казан и вздохнула.

— Ты сам-то есть хочешь? Не накормили там тебя? — вроде бы равнодушно, но с профессиональной пытливостью осмотрела она меня.

— Есть я хочу, душа моя, но на ночь не буду! — мужественно отказался я от запоздалого ужина, — И где это «там» меня должны были накормить? Я, между прочим, делом занимался! Полковнику Мелентьеву духоту создавал!

— Это каким же образом? Тебе, что, совсем голову снесло? Что ты там еще придумал? — хозяйка вытерла салфеткой блестящие от жира губы и неодобрительно на меня посмотрела.

— Дошли до меня слухи, душа моя, что наш Аркадий Семенович порочит высокое звание коммуниста и, что еще печальнее, честь милицейского мундира! Что, будучи женатым человеком и, страшно сказать, зятем первого заместителя Политуправления МВД СССР, он кобелирует с неприличными девицами! — я огорченно и ожидая встречного понимания, посмотрел на Эльвиру Юрьевну.

Однако понимания в ее глазах не увидел. Женщина смотрела на меня не то, чтобы неодобрительно, но точно, без энтузиазма.

— Сергей, тебе все это не противно? — с легкой гримасой поинтересовалась прокурорская барышня, — Ты же не парторг и не замполит, не жалко тебе на это время тратить?

— Не жалко, любимая, я комсомолец и должен всячески способствовать искоренению аморальщины в наших милицейских рядах! Мы, таки беспощадно будем выжигать язвы блядства и прелюбодеяния в наших внутренних органах! — с трагичным пафосом объявил я Эльвире, наливая себе чаю.

Та с нескрываемым удивлением смотрела на меня, как на придурка.

— Ты, солнце мое, так на меня не смотри! Узоров на мне нет! — отхлебнул я из бокала, — Ты лучше завтра с утра сводку за ночь затребуй! И не по тяжким, а всё, что было зарегистрировано. А я тебе часиков в десять перезвоню. Договорились?

— Договорились, — задумчиво ответила советница юстиции, — И что там в этой сводке ты предполагаешь увидеть? — спросила проницательная Эльвира.

— Откуда мне знать? — добросовестно удивился я, — Вот позвоню тебе завтра, а ты мне и расскажешь! Спать пошли? Только умойся, пожалуйста!

Утром все прошло по уже накатанной колее. Эльвира Юрьевна на правах полноценного члена общества, занимающегося в отличие от меня общественно-полезным трудом, праздно восседала за столом. А я, официально будучи нетрудоспособным бездельником и даже симулянтом, ей прислуживал. Судя по довольному виду мадам Клюйко, ей такое положение дел и мой халдейский статус очень нравились.

— Какой ты, Сережа, молодец! — не поскупилась на похвалу квартирная хозяйка, — Заботливый и готовишь вкусно! Хочешь, я поспособствую, чтобы тебе больничный продлили? — весело ковырялась она во рту зубочисткой, пока я ей наливал чай.

— Не хочу, душа моя! Я тебе не кухарка, я офицер, между прочим! — с достоинством объяснил я обнаглевшей тётке свою жизненную позицию.

— Ты, главное, не забудь, как только на работу явишься, сразу сводкой за ночь озаботиться! — напомнил я ей наш вчерашний разговор.

Эльвира, пообещав не забыть и испив чаю, довольная удалилась на работу. А я включил утюг, чтобы погладить постиранную вчера перед сном рубашку, а заодно и брюки. Сказать, что на душе было спокойно, я не мог. Остановили ли вчера блядовозку и с каким результатом, я не знал. Уповал лишь на непогрешимый авторитет Григория Трофимовича Севостьянова и на исполнительность местных товарищей. В том, что Нагаев вчера сделал всё, как надо, я не сомневался ни на секунду.

Погладив вещи и пошатавшись в безделье по квартире, я начал одеваться. Улица встретила меня весенним утренним солнышком. Настроение немного повысилось и какая-то часть тревоги покинула мою душу. Не прибавляя шага, я дошел до остановки и сев на трамвай, поехал в центр. Вышел я у кинотеатра «Художественный» и сразу направился к телефонной будке.

— Тебя, наверное заинтересует вчерашнее задержание неких четырёх девиц! — уверенно и без всяких предисловий, заявила мне старший следователь по особо важным. — Шалавы твои сидят в спецприемнике, если тебе это интересно, — холодно проинформировала меня Эльвира.

— Ты же знаешь, что это не мои шалавы, а московского полковника! — возмутился я, — Ты чего?!

— Ничего! Нефиг меня за дуру в своих игрищах держать! Из нас двоих, это у тебя, у сопляка, лейтенантские погоны, а не у меня. Я, если ты забыл, советник юстиции и будь добр, не забывайся на этот счет! — кажется, Клюйко всерьез разобиделась и её вот-вот понесёт.

Не любит старший следователь областной прокуратуры, когда ее за болвана в игре держат. Или, как там правильно, за болванку? Да, не додумал и недоучел. Мой косяк и его нужно немедленно выправлять.

— Не сердись, любимая! Всё далеко не так! Прошу тебя, остановись, не то ты сейчас наговоришь такого, что мы уже не сможем помириться! — воззвал я к тому, чего в данную секунду, у беременной и возмущенной Эльвиры не было. К разуму воззвал.

Но, она меня удивила. Она не только умудрилась услышать меня сквозь свой яростный монолог, но и понять. Клюйко замолчала и только ее яростное драконье дыхание выдавало крайнюю степень её негодования.

— Хочешь сказать, что ты вчера, когда со мной разговаривал, то не знал, что будет? И как будет? — язвительно прошипела она в трубку.

— Нет, Эля, не хочу. Да, кое-что я предполагал. Но согласись, знать и предполагать, это не совсем одно и то же! И еще, ты не в бухгалтерии совхоза работаешь и должна понимать, что не всеми знаниями и предположениями я могу делиться. Даже с тобой, любимая! — торжественно произнёс я, — Кто там еще был в этой машине, не сами же девки рулили?

— Еще там был сержант-водитель из областного розыска, но его задерживать не стали. Машина была начальника Управления розыска области, — уже относительно вменяемо проинформировала меня Клюйко.

Ах, как хорошо! Значит, без спецсообщения в Москву это дело не останется! А, если еще в самой столице некто генерал Севостьянов еще животворящего пендаля этому спецсообщению добавит и как надо его прокомментирует, то за успешную карьеру полковника Мелентьева я не дам и медного пятака. Да что там карьера, ему скоро будет не до жиру — быть бы живу. И уж точно, не до меня ему будет!

— А теперь, душа моя, слушай меня очень внимательно! Как слушаешь своего гинеколога при воспалении придатков! — понизил я тембр голоса, концентрируя на нем внимание Эльвиры, — Сейчас ты звонишь в приемник, где сидят эти прости господи, и задаёшь дежурному единственный вопрос — что из имущества, денег и ценностей было у задержанных? И, если тебе ответят, что среди губнушек и запасных гандонов были кольца из желтого металла с бирками «Мордовювелирторга», то ты, как подорванная летишь в этот приемник и в рамках дела Воронецкого на корню всё изымаешь! А баб допрашиваешь! — Эльвира дисциплинированно молчала и я продолжил, — Разумеется, что их уже предупредили и они будут делать удивленные глаза. Допускаю даже, что все, как одна скажут, что впервые эти колечки видят. Но ты же сама только что сказала, что ты следователь по ОВД областной прокуратуры и далеко не дура! Это же правда, любимая?

За всё время, пока я вещал, Эльвира Юрьевна даже не попыталась меня перебить. Что само по себе для меня было удивительно. Слушала она очень внимательно, а я в свою очередь, не слышал уже даже ее дыхания.

— Плохо! — невесело ответила Клюйко, — Это же готовое раскрытое дело. Только оформить его осталось! И тут, как назло, еще соседний регион вылез. Теперь москвичи это дело заберут, объединят и все пенки снимут! — вслух и вполне здраво рассудила моя прокурорская подружка.

— Может, и заберут! Но далеко не факт. Ты сейчас не о том думай, ты в приемник звони! — накачивал я беременного следователя, — А потом попу в горсть и бегом изымать ювелирку! Давай, звони, а я тебя через пять минут наберу.

Комбинация подходила к своему завершению. Сначала я замыслил подменить полковнику Мелентьеву ствол. Его табельный ПМ заменить тем, который я нашел в бандитском гараже. Даже, если злодейский ствол нигде не наследил, то он сам по себе левый и тянет на срок. И сто процентов, что добыт он криминальным путем! Потому что не продают в СССР пистолеты. Ни в военторге, ни в охотничьем. Здесь даже газовых еще нет. И, главное, что он от Толи Воронецкого!

Однако Нагаев мои авантюрные помыслы охладил суровой и бескомпромиссной действительностью. И тогда в мою битую-перебитую бедовую голову пришла не менее гениальная мысль. Если не получается передать полковнику Мелентьеву привет напрямую, то почему бы не сделать это через прекрасных дам, с которыми он скрашивает свою тоску по супруге?

Особой пикантности данной комбинации добавляло то обстоятельство, что Воронецкий не оборвал с ювелирных изделий бирки и пломбы. Понять его столь рискованное жлобство было можно. Терять в цене на треть, а то и вдвое, сие есть печаль великая. Колечко с пробирной пломбой и с казенной биркой реализовать намного проще. А уж коли этих колечек, сережек и кулончиков под пять кило, то тут на любой риск пойдешь!

Вот и пусть вся эта развеселая гоп-компания теперь оправдывается перед строгой и беременной Эльвирой Юрьевной Клюйко! Я, как ни напрягал свой скудный умишко, но так и не нашел достоверных доводов, с помощью которых Аркадий Семенович смог бы выстроить убедительную версию в своё оправдание. Наиприятнейший во всех отношениях парень Толя Воронецкий отбывал срок в лагере, где начальником был тогда еще майор Мелентьев. Сие есть установленный факт! Потом тот же Воронецкий грабит в Саранске ювелирные магазины. В этом теперь тоже нет никаких сомнений. Далее, уже полковник Мелентьев самовольно и втайне от прокурорских следаков посещает в СИЗО подельников Воронецкого и выбивает из них адрес гаража с ухоронкой. То, что жулики и тюремщики Мелентьева сдадут, так это тоже вне всяких сомнений! Саушин и Мирошин, конечно пожеманничают какое-то время, но и они своего патрона распатронят. Выбор, мотать пятерик или уехать на южное побережье моря Лаптевых на пятнашку, это очень серьезный повод для приступа честности. Стало быть, и они молчать не будут, что товарищ полковник про гараж с общаком знал и даже бывал в нём.

И вот, после гульбища с сеансом продажной любви, воронецковские колечки всплыли у четырёх общественных спермосборниц. Круг замкнулся!

Нет, при таких раскладах, завидовать Аркадию Семеновичу Мелентьеву теперь мало кто решится! Мнится мне, что завтрашнюю ночь я буду ночевать в своей постели..

Я еще раз набрал номер Эльвиры Юрьевны. На этот раз голос подруги был полон энергии и уверенности.

— Есть! Три кольца и подвеска с цепочкой! — торжествовала в полный голос моя прокурорская подруга, — И на всех бирки и маркировочные пломбы! Сейчас иду к прокурору, докладываю, потом беру машину и сразу в приёмник! — горячилась Эльвира.

Теперь я был абсолютно уверен, что через час-другой выставленный мной капкан крепко защелкнется на гениталиях Аркадия Семеновича. Который так необдуманно и опрометчиво взялся на меня охотиться. Что ж, товарищ полковник, по грехам и муки. Как аукнется, так оно вам и кукукнется! Н-да…

Звонить в столицу было еще рано. Ехать домой тоже было бессмысленно. Свободные два часа туда-сюда и уйдут. А ведь за суетой последних беспокойных дней я совершенно забыл о главной проблеме. Совсем скоро надо будет провожать до Шереметьево Лишневских, а я еще не готов. То есть, я-то, как пионер, всегда готов, а вот Ильич, тот пока путешествовать не может.

Перебрав в голове все известные мне хозяйственные магазины и выстроив в уме логистику, я пошел на остановку. С тоской вспоминая машину и проклиная Аркадия Семеновича, ограничившего комфорт моих передвижений.

Прокатавшись почти два часа, я побывал только в трех магазинах. И нигде не нашел искомого. Нужна была бронзовая пудра. В той жизни я ее видел и даже держал в руках. Значит, и сейчас она существует в обороте. Стараясь не думать нецензурными словами, я направился в третий хозмаг, который и был мною назначен третьим потому, что находился рядом с переговорным пунктом.

Зайдя в очередную скобяную лавку и испытав фиаско в третий раз, пошел звонить Севостьянову.

— Ну что, Сергей, получилось там у тебя что-нибудь с твоей авантюрой? — сразу после моего «Здрасти» начел любопытствовать генерал. — Мне утром доложили, что кого ты указал, всех задержали. Все так, Сергей?

— Всё отлично, Григорий Трофимович! Ваши местные товарищи сработали четко и грамотно! — с удовольствием похвалил я неизвестных мне помощников, — Готов вам доложить всю диспозицию! Разрешите?

Севастьянов разрешил и из меня полилось. Полилось то, что я наметил слить. Через пять минут генерал знал почти все. Включая то, что в настоящее время старший следователь Клюйко едет изымать вещдоки по мордовским гастролям банды Воронецкого.

Старый генерал в ситуацию въехал моментально. И аж защелкал от радости или от возбуждения своими фарфоровыми зубами. Что-то мне подсказывало, что не только переживания о попранной законности двигало им против товарища Мелентьева. Наверное, мне все-таки не показалось, когда при упоминании фамилии заместителя начальника Политуправления МВД и по совместительству тестя Аркадия Семеновича, голос Севостьянова звучал по-иному.

— Сергей, а ты уверен в этой, как её …

— Клюйко, Григорий Трофимович! Следователь по ОВД прокуратуры области Клюйко Эльвира Юрьевна! — подсуетился я напомнив деду данные Эльвиры.

— Да, Клюйко! — согласился со мной дед, — Так я что хочу знать, Сергей, эта Клюйко вытянет дело? Не развалит, если ее об этом вдруг старшие товарищи попросят?

— Даже не сомневайтесь! Только тут в другом проблема, Григорий Трофимович, заберут ведь у нее это дело. Раз мордовские эпизоды вылезли, а у нас тут все на раскрытие идет, то московские ухари из Генеральной заберут дело. И не поспоришь! Их, эти дела, по закону объединять следует!

— А, если ее временно прикомандировать к Генеральной и назначить руководителем следственной группы, как думаешь, потянет? — не унимался дед.

— Потянет! Лишь бы только согласилась на командировку, а потянуть — потянет без всяких сомнений! — расписался я за Эльвиру.

— А мы ей, Сережа, старшего советника пообещаем, если она дело и всех фигурантов до суда доведет! Куда ж она тогда денется от такой командировки?! — захехекал старый интриган. — А там, глядишь, она и возвращаться в вашу провинцию не захочет!

Это ты просто еще, дражайший товарищ Севастьянов, о беременности Эльвиры не знаешь, потому так и уверен в эффективности своих заманух! Подумал я ехидно, но вслух ничего этого не сказал. Распрощался со мной дед на духоподъемной ноте.

Всё! Нелегальщина моя закончилась! Вздохнув полной грудью, я расправил плечи и двинул к средоточию общественного транспорта. Конечной точкой я себе определил кабинет Эльвиры Юрьевны.

Сегодня со следователем Клюйко у меня началось, почти как в первую нашу с ней встречу. Я опять сиротливо топтался перед закрытой дверью ее кабинета, а она, как и в прошлый раз бессовестно отсутствовала. Но сейчас я хотя бы примерно знал, где и по какой причине она задерживается. Впрочем, пора бы ей уже и нарисоваться.

Мимо меня с настороженным и недобрым лицом прошла по коридору и скрылась в соседнем кабинете фигуристая женщина с майорскими звездами в петлицах. Причем, я успел заметить, что и настороженность, и исчезновение доброжелательности в ее глазах совпали в тот самый момент, когда она посмотрела на меня. Её лицо мне показалось знакомым и через секунду я вспомнил, что это та самая Светлана, которой я не так давно дал дельный совет относительно крема для бритья «Флорена». Н-да…

— Давно ты здесь? — через несколько минут, из-за спины прервал мои раздумья знакомый голос.

— Не так, чтобы очень, душа моя! — обернулся я к подкравшейся хищнице.

— Как съездила? — поинтересовался я, когда мы зашли в кабинет и расселись по своим местам, — Удачно?

Вместо ответа, задорная и свежая, как утренняя фиалка на альпийском лугу Эльвира уставилась на меня не злым, но пытливым взглядом.

— Колись, Корнеев, откуда тебе было известно про этих девок? — попыталась казаться суровой мадам Клюйко, — И про то, что при них будут ювелирные изделия с мордовскими этикетками?

Заданные вопросы даже на второй взгляд риторическими не выглядели. Мало того, они были для меня, мягко говоря, неудобными. И что самое противное, требовали конкретики в немедленных ответах. Надо было снова как-то выкручиваться.

— Да что там кольца, Эля! Разве в них дело? — задушевно произнеся пустые словеса, я накрыл ее запястье своей ладонью, — Помнишь, ты давеча расстраивалась, что дело у тебя московские ухари из Генеральной заберут? Так вот, я готов предположить, душа моя, что таки не заберут его у тебя! — глядя в глаза Эльвиры Юрьевны, нахально пророчествовал я, — Скажу больше, есть у меня такое предчувствие, что та самая Генеральная прокуратура затребует тебя саму к себе и ты будешь руководить расследованием этой делюги! — для убедительности я даже кивнул головой, а потом и подмигнул ей, — Я даже не удивлюсь, если тебе вдруг посулят старшего советника! Ну это, если ты всех жуликов до суда доведешь, конечно.

Теперь на растерянную мадам Клюйко было жалко смотреть. Глаза она не пучила, но ресницами хлопала интенсивно.

— Брешешь! — в общении со мной она и прежде не трудилась выбирать слова, а теперь и вовсе скатилась на люмпен-пролетарский слог, — Откуда знаешь?

— Брешет бобик у твоей соседки с первого этажа, Эля! — тактично поправил я свою квартирную хозяйку, — А я вещие слова тебе сейчас изрекаю! Эти слова, душа моя, если не в граните, так хотя бы в бронзе отливать следует!

— Не отливают слова в граните! — фыркнула моя подруга, — Мудацкое какое-то выражение! — добавила она ехидно.

— Ну так мудак его и выразил, — не стал спорить я, — И не смотри на меня так радостно, Эля, этот мудак не я, я всего лишь за ним повторил!

Спасительно забулькал электрочайник и хоть какое-то внимание старшего следователя он отвлек на себя.

— Ты что будешь? Чай, кофе? — обернулась ко мне от столика с бакалейными припасами хозяйка кабинета.

— Тебя буду! — не отрывая от нее недвусмысленного похотливого взгляда, я начал подниматься из-за стола.

Не то, чтобы мне сейчас и вдруг захотелось отыметь прокуратуру за все её прошлые и будущие наезды на меня. Просто уж больно соблазнительно выглядела обтянутая казенным сукном задница наклонившейся Эльвиры Юрьевны. Опять, как в тот раз. Вчера как-то так получилось, что наше интимное общение ограничилось одним заходом. Все остальное время съели производственные разговоры. И вот теперь организм предъявил свои требования. В ультимативной форме.

— Ты совсем, что ли охерел, Корнеев? — испуганно вопросила Клюйко и попыталась нацепить на лицо строгость. Но потом как-то неуверенно отступила на шаг и уперлась в стену, — Да ну на фиг! Мне еще здесь работать! — уже просительно глядя, произнесла она.

Разум взрослого мужика победил тестостерон юнца и моё седалище вернулось на стул.

— Ну ты и дурак, Корнеев! — в очередной раз сообщила мне, далеко уже не свежую новость, Эльвира, — Дурак и наглый кобель! — последнее она выдала уже успокоившись и обретя уверенность, что прямо сейчас загибать ее раком не будут.

— Я, Эля, восторженный поклонник твоей красоты неземной! Но коли ты считаешь меня кобелём и при этом еще со мной сожительствуешь, то кто же тогда ты, душа моя? Сука ты, Эля. Причем, редкостная! Извини, но по-другому никак не выходит!

Судя по тому, как начали раздуваться ноздри старшего следователя по ОВД, таким критическим суждениям в этом кабинете она еще не подвергалась.

— Ты чего, душа моя? Мы же шутим с тобой! — спохватился я, — А то, что я к тебе неравнодушен и страстью пылаю, так разве ж это плохо?! При твоей-то красоте, да при моих-то чувствах?

Эльвира задумалась. Похоже, что моя версия её устроила и она еще раз сверкнув глазами, продолжила колдовать над приготовлением горячего питья. Но уже не наклоняясь так опрометчиво.

— Так чай или кофе? — не оборачиваясь, спросила она.

— Чай, любимая! Хотя из твоих рук я готов выпить что угодно. Хоть керосин! Или коньяка.

— Болтун! — осудила мою витиеватость Клюйко, хотя все равно чувствовалось, что моё словоблудие ей приятно. — Но коньяку из своей тумбочки не предложила.

— Как там работницы коммерческого блуда? Признались, откуда у них золотишко?

— Не признались, — поставила передо мной чашку с чаем Эльвира, — Как ты и предупреждал! — подозрительно зыркнула она, — Только вот по сути своей, они ведь не кремень, эти девки! И, почему тогда молчат, как партизанки? Я ничего не понимаю. На, читай! — Клюйко протянула мне четыре исписанных бланка допроса свидетеля.

Бегло пробежав по ним глазами, я, как и ожидал, никаких откровений там не нашел. Девицы про греховные похождения в бассейне ничего не скрыли. Пофамильно они никого не назвали, да это и понятно. Кто ж из важных начальников им стал бы полностью представляться, чай не на балу они встретились в дворянском собрании! Но имена мужиков были. И имена настоящие. По крайней мере, двоих, так уж точно. Девицы пояснили, что да, приехали, попили, поели, а потом порезвились. Денег им никто не платил. Потому что дружба с главным уголовным начальником области подороже денег будет. Так им их «мамка» при напутствии и сказала. И про золотишко они тоже ничего не знают. Хотя и нашлось это золото у них в сумках, а у одной в кармане.

— Где они сейчас? — задал я интересующий меня вопрос, поскольку кое-что мне хотелось понять, — Отпустила?

— А нет у меня таких прав, Сережа, чтобы суточников своей властью отпускать! — снова с интересом посмотрела на меня Эльвира. — Их вчера по мелкому оформили и в райотдел отвезли. А через час в этот райотдел дежурный судья приехал! Ночью! И всем им по трое суток дал!

— Протоколы по мелкому дежурная смена составляла? Или те, кто доставил?

Я попытался зацепиться этим вопросом. Уж очень мне хотелось понять про местные возможности деда.

— Да, протоколы помощник дежурного в РОВД составил, — разворачивая конфету подтвердила мое предположение Клюйко, — А доставили их солдатики из милицейского батальона, Сережа!

Вона как! Значит, концов мне не найти. Да, собственно, и на хрена, спрашивается, мне эти концы. Главное, что дело приданные мне силы сделали и сделали они его качественно!

— Запрос в Мордву отправила? — поинтересовался я у подруги, — Я бы на твоём месте не только их УУР запросил, но и торгашей напряг! Дело-то всё еще у тебя!

— Пока еще ничего никуда не отправила. Да и когда бы я успела?! А, если по-хорошему, то туда съездить бы надо, — задумалась Эльвира.

— Ты, душа моя, не торопись! — охладил я стахановский порыв прокурорской барышни, — Пусть старшие товарищи по твоему статусу сначала определятся, а уж потом будешь активничать! Если сложится, то на бланках Генпрокуратуры запросы и поручения слать будешь! На них и отвечать быстрее будут.

— Твои слова, Сергей, да богу в уши! — с неуверенной надеждой посмотрела на меня мадам Клюйко.

В дверь постучали и почти сразу же она открылась. На пороге стоял посетитель. И этот полковник Мелентьев смотрел на наше с Эльвирой чаепитие без всякого одобрения. Не ко времени, надо признать, явился полковник…

— Вот оно даже как! — скорчил скорбную физиономию Аркадий Семенович.

— Во-первых, здравствуйте, Мелентьев! — ледяным голосом поздоровалась моя сотрапезница. Оказывается, Эля умела дрессировать не только лейтенантов, но и полковников.

— А во-вторых, позвольте узнать, что вас так изумило? — она очень искренне удивилась хамской реакции москвича.

— Да так, ничего! — поджал губы столичный прелюбодей, — Не знал я, Эльвира Юрьевна, что у вас с лейтенантом настолько дружеские отношения! — полковник был готов прожечь меня своим взглядом.

— Мне кажется, что вы опять забыли, где находитесь, Аркадий Семенович! — Клюйко строго взглянула на полкана, — Лейтенант Корнеев такой же фигурант по делу, как и вы. А уж кого угощать чаем, а кого нет, так это я с вашего позволения сама решать буду! И, кстати, вы ведь я так понимаю, пришли дать показания, так?

— Именно так, товарищ Клюйко, именно так! — голос Мелентьева начал наполняться прежней рокочущей уверенностью. — Только ведь вы понимаете, что в силу объективных причин, я не смогу вам сказать всего? — намекая Эльвире на секретность своей миссии, продолжал коситься на меня мой недруг. — Мне подождать в коридоре, пока вы тут закончите? — ухмыльнулся он.

— Не стоит, Мелентьев! В коридоре подождет лейтенант, а мы с вами побеседуем безотлагательно! — закусила удила старший следователь. — Лейтенант, будьте добры, подождите в коридоре, пока мы с Аркадием Семеновичем поработаем!

Я послушно встал и вышел за дверь. Стоять в коридоре мне совсем не улыбалось. Но уйти я тоже не мог. Если Эльвира потребовала подождать, то ее следовало уважить. Да и очень мне было любопытно, что там ей поведает этот московский прохиндей. Наверняка он сюда приперся, чтобы узнать, а не рассказать. Про задержанных профурсеток, он без всякого сомнения уже в курсе. Но про то, что у них изъяли мордовское золотишко, может и не знать. И, если сейчас за этой самой дверью следователь сумеет в правильной последовательности задать несколько простейших вопросов, то закрывать полковника, можно не выпуская из кабинета. Но Эльвира не сумеет. Потому что она не знает, что девкам бандитское «рыжьё» самым пошлейшим образом подбросили.

В коридоре я простоял почти час. Мимо меня сновали люди в прокурорском и в гражданке. Пару раз промелькнули менты. И даже Света-Флорена прошла куда-то мимо меня и вскоре вернулась в свой кабинет.

Когда открылась дверь, я стоял к ней лицом, оперевшись о подоконник противоположной стены. Вместо совсем еще недавно холёного молочно-румяного лика столичного барина, я наткнулся взглядом на половинку спелого и насыщенного краснотой арбуза. Лицо Аркадия Семеновича пылало малиновым заревом.

— Ах ты, сучонок! — едва уперевшись в меня мутными глазами, зашипел он и направился в мою сторону.

— Мелентьев! Аркадий Семенович! — раздался за его спиной звенящий окрик Клюйко, — Не нужно вам сейчас дополнительно осложнять себе жизнь!!

Товарищ полковник остановился, будто наткнулся на стену. Губы его беззвучно шевелились, а взгляд буравил мне переносицу. Но ни малейших поползновений в мою сторону он не делал. Да уж, Эльвира Юрьевна порой умеет быть убедительной в своих интонациях!

Так мы втроем и простояли почти минуту. Каждый там, где остановился.

— Думаешь, что самый умный? — наконец тихо заговорил мой оппонент, — Ошибаешься, паскуда! Ты у меня еще землю жрать будешь! — свистящим шепотом пообещал он мне.

Эта его угроза меня почему-то задела и разозлила. Мне очень захотелось ударить говнюка, но понимание всего нехорошего, что за этим последует, меня остановило.

— Друг, Аркадий, не говори красиво! — только и нашелся я, чем ответить вышитым звездам.

Пару раз открыв беззвучно рот, Мелентьев обмяк и отвернувшись от меня, побрел в сторону лестницы.

— Не сознался? — простодушно спросил я Эльвиру.

— Шутишь? — удивилась она, — А ты бы на его месте сознался? — в ответ я отрицательно покачал головой, — Вот! И никто бы не сознался, — убежденно заявила она, — Да, кстати, всю их группу досрочно из командировки отзывают! У них уже и билеты на руках.

Слава тебе, господи! Значит, Севостьянов, после получения информации об изъятом у комсомолок золоте, все же вылез из окопа и запустил процесс отзыва командированных. Теперь я уже не исключал того, что Мелентьева сотоварищи примут под белы рученьки в первопрестольной прямо у трапа. Ровно потому он так расстроился и зарумянился. Услышав от Эльвиры про мордовские побрякушки, он просчитал последствия и опечалился до невозможности. Кабы товарищ полковник в бега не кинулся!

— Эля, будь другом, ты потом позвони линейщикам в аэропорт, пусть проверят, сели москвичи на рейс или нет? — решил я все же промониторить дальнейшее поведение министерских товарищей.

— Хорошо, но до вылета еще три часа, — с пониманием отнеслась к моим сомнениям Клюйко, — Соберусь домой, позвоню! Ты пока иди, у меня работы по горло!

Из прокуратуры я решил отправиться в Октябрьский. Душа была против, но разум сказал, что надо. А то как-то и с руководством я обошелся не совсем корректно, и с Лидией Андреевной тоже надо было выправить ситуацию.

Время было непиковое и я решил, что еще успею пошататься по хозяйственным магазинам. Однако нигде бронзовой пудры так и не нашел. Прекратив поиски, направился в райотдел. Поздоровавшись через стекло с дежурным, я поспешил на свой этаж. Лида была на месте и, к счастью, одна. Смотреть она в мою сторону не хотела.

— А я, Лида, пришел виниться! — притворяться мне не приходилось, я и на самом деле чувствовал себя мерзавцем, — Из-за добрых чувств к тебе я тогда не пришел, Лида! Совесть меня замучила в тот вечер, душа моя! Потому унял я свою похоть и дома остался!

Лидия Андреевна по-прежнему молчала и что-то писала, сидя за своим столом, не поднимая головы. Но начинающие алеть ее уши, предательски выдавали ее острейшее внимание к моим речам. И это добавило мне вдохновения.

— Ты вот на это посмотри, Лида! — положил я перед ней свой листок о своей временной нетрудоспособности, — Не решился я прийти вчера, а ну как заразил бы тебя страшной болезнью!

Пока я каялся и взывал к пониманию, Зуева оторвалась от своей писанины и взялась внимательно изучать мою левую бумажку. Она даже шевелила губами, пытаясь что-то понять в каракулях дерматолога.

— Что это за болезнь? — сдалась всё же Лидия Андреевна, оторвавшись от больничного и подняв на меня глаза.

— Болезнь, Лида, не смертельная, но очень заразная! Хотя и приличная. Чесотка называется! — выдал, таки я свой диагноз и с удовлетворением отметил, как начальница откачнулась от лежащего перед ней бюллетня.

— Сама понимаешь, никак невозможно идти на свидание и подвергать самого близкого человека такому риску! — сел я на стул, а Лидия Андреевна после моих слов зачем-то вскочила.

— Зато теперь я точно знаю, что здоров, повторные анализы пришли, — уверенно похлопал я себя по груди, показывая, что гарантии моего здоровья у меня в кармане. — Завтра закрываю больничный и на службу! Соскучился я Лида, по работе! — поднял я глаза на нависшую надо мной начальницу, — А по тебе, так и вовсе истосковался!

Руки как-то сами обхватили Зуеву и стиснули ее роскошную задницу. А голова сама собой приникла к по-прежнему, почти плоской груди.

А ведь, скорее всего, сиськи у неё больше уже не вырастут, машинально отметилось в голове. И без всякого перехода, вспомнилось, что надо позвонить Клюйко насчет отбытия варягов.

С трудом оторвавшись от теплой Лиды, я пошел в свой кабинет звонить.

— Подполковник с капитаном в самолете, а Мелентьев регистрацию не проходил! — огорошила меня Эльвира.

Глаза открылись одновременно с ощущением саднящей боли где-то в районе затылка. И изнутри головы шла густым и мутным фоном тупая боль. А еще меня мутило. Весь набор очередного надругательства над моим интеллектом был в наличии. Перманентное сотрясение мозга очень огорчало и даже ввергало в смятение. Если это не последний и решительный сбой, то насколько моей головы еще хватит? Потрогать затылок мне не удалось. Руки, не только оказались заведены назад, но и были там чем-то зафиксированы. По ощущениям, наручниками. Ноги тоже не слушались. Постепенно в потрясенный рассудок возвращалось что-то из предыдущего.

Я зашел в квартиру и разувшись-раздевшись, по неизменному обыкновению повернул по коридору в сторону ванной. Неукоснительную привычку постоянно мыть руки, я привнес в эту жизнь из прошлой. Эта вторая натура и сыграла со мной дурную шутку. В виде удара по голове сзади. Оказалось, что мыть руки, это не всегда полезно для здоровья..

— Проснулся гаденыш? — раздалось откуда-то сбоку сквозь головную боль.

Этот голос, несмотря на все издержки и потрясения, узнал я сразу. Где-то там, справа, находился мой коллега. Мой заклятый старший товарищ по службе в МВД СССР. И по совместительству, охотник на мою юную голову.

— Ты особо-то башкой не крути, сдохнешь еще раньше времени чего доброго! — заботливо посоветовал мне товарищ полковник. — Имей в виду, орать начнешь, не пожалею, еще раз стукну! А потом половой тряпкой рот заткну! — судя по хехекающему продолжению, собственная идея Аркадию Семеновичу очень понравилась.

— Чего тебе от меня надо? — не поворачивая головы и на удивление вполне отчетливо произнес я.

Послышалось шуршание, потом шаги, потом напротив меня появился стул и не него верхом уселся товарищ Мелентьев. На этот раз он был экипирован в гражданское.

— Ты, Корнеев, дурака мне тут не валяй! Нет у меня времени в игрушки с тобой играть! — возвысил голос столичный гость, — Мне от тебя чужого не надо, отдай, что взял и, хер с тобой, живи себе дальше! — разрешил он.

Ай да полковник! Всем хорош! И в зятья к нужному человеку пролез, собой хорош и не дурак! И даже, не отнять, смел и решителен. Вот только с какого перепугу он меня в дебилы определил? Вроде бы не давал я ему такого повода.

— Вы, Аркадий Семенович, зачем обманывать меня пытаетесь? — внятность в мою речь почти совсем уже вернулась, — Чего вы мне по ушам катаетесь?! Оба ведь понимаем, что не оставите вы меня! — начал я пытаться вытянуть Мелентьева на убеждения меня в его искренности и благодушии. Очень уж мне хотелось потянуть время. Голова, несмотря на перенесенное глумление, уже начала работать и просчитывала варианты.

— Умный ты, Сергей! — с усмешкой похвалил меня отпрыск тюремной системы, — Всё-то ты понимаешь! А тогда какого хера ты полез в чужой огород? Ты куда ручонки свои протянул, щенок! Люди за это добро кровушку лили и жизнью рисковали, а ты решил все себе прибрать? Нет, дружок, так не бывает. Влез в чужую взрослую игру, значит, и платить за свою глупость тоже будешь по-взрослому! Где эта чертова фляга?! — полкан подался вперед. От него пахнуло моим коньяком. Успел оглядеться, стало быть..

— Говори, сучонок, где касса Воронецкого! — злобное лицо Аркадия Семеновича вплотную придвинулось к моему, — Я ведь не всегда в министерстве служил, я такие мясорубки прошел, что тебе и не представить, Корнеев! Там в кладовке инструмент слесарный. Говно инструмент, но для тебя его хватит! Я сейчас рот тебе замотаю и начну пальцы ломать. Не поможет, так я тебе яйца давить и выкручивать начну! Ты мне, Сережа, всё расскажешь, даже не сомневайся! Только, когда расколешься, уже без яиц будешь! — глумливо осклабился урод.

Товарищ полковник не кричал, был спокоен и в своем предисловии воспринимался очень убедительно. Прежде всего он подвигал к согласию своей последовательностью в рассуждениях и деловитостью. В его способности осуществить всё им озвученное я не сомневался. И понимал, что обещанные им муки многократно превышают ценность для меня бандитской фляги. Сотня и даже миллион таких фляг не стоят моих яиц! Но в тоже время, я слишком хорошо понимал, что жить я буду ровно столько, сколько получится динамить Мелентьева со сдачей ему золото-валютных запасов Воронецкого. Надо было как-то поколебать уверенность алчного коллеги. Или этот мордовско-московский хмырь и впрямь начнет крушить мое здоровье.

— Полковник, а зачем тебе эта обуза? — осторожно шевеля кистями за спиной, начал я, — Если уж на то пошло, то ладно, денег я тебе дам! Не шибко много, но дам. Чтобы тебе нескучно по стране бегать было. А валюта и золотишко тебе ни к чему, от них тебе только лишние хлопоты и статьи расстрельные!

В глазах Мелентьева одновременно прочитались удивление и насмешливая удовлетворенность. Мужик был доволен, что не пришлось мазаться в крови и соплях, но в то же самое время, ему была непонятна такая моя реакция.

— А с чего ты решил, щенок, что я по стране бегать собрался? — ухмыльнулся он, — Я часть похищенного найду и буду ждать награды. Я, Корнеев, еще генералом буду, уж ты мне поверь! — Мелентьев даже по плечу меня похлопал.

— Зэком ты, Аркадий Семенович, будешь! — оборвал я его бахвальство, — На всю катушку, на все пятнадцать лет! Это, если тебе еще чего не накрутят. А то и в расстрельный тупик отведут! — говоря это, я пристально смотрел в глаза полковнику. — Ты уже давно в разработке, дурашка! Ты думаешь, что про твои мордовские шашни с Толиком только ты знаешь?

— Чего?! — растерянно уставился на меня московский коллега, — Какой еще тупик? Ты чего мелешь, Корнеев?! Какая разработка?

— Разработка оперативная, а тупик за ваши с дела с Воронецким! — ступил я на скользкий путь импровизации. — Думаешь, никто не знает, что все разбойные нападения в Саранске и в его округе Толик совершал под твоим руководством? В УИТУ Мордовии уже вторую неделю люди из Москвы работают. По-твоему, откуда я знаю, что когда Воронецкий в зону поднялся, ты в ней «хозяином» был?

Мелентьев, не вставая со стула заехал мне кулаком в лицо. Если бы не спинка его стула, разделявшая нас, могло бы быть намного хуже. Но и того мне хватило, в голове опять стало слишком мутно. Но примерно того я и добивался. Правда, была надежда, что мой старший товарищ по службе ограничится руганью и угрозами. Не ограничился, сука!

— Я тебя, гадёныш, сейчас на куски резать буду! — подскочил он ко мне и больно пнул меня в бок, — Ты мне не только эту ё#аную флягу отдашь, ты все свои заначки мне подаришь!

Мелентьев смотрел, как я корчусь на полу со стулом на спине и, наверное, изо всех сил сдерживался, чтобы не пнуть еще пару раз. Но в беспамятстве я ему был без малейшей надобности и злобу свою он сдержал.

— Не отдам! — снизу вверх упрямо пробормотал я полковнику, — Эта фляга уже давно оформлена и изъята! В Москве она! И записки Воронецкого, которые были в ней, тоже изъяты. Страховался он, полковник! Забыл ты, что Толик мент, а он все ваши похождения протоколировал. И вот, пригодилось! — я насмешливо смотрел на коллегу.

— Говори, сука! Все рассказывай! — полкан от перевозбуждения топтался на месте и мне от этого было очень неуютно. Его тупоносые зимние ботинки внушали тревожное опасение, находясь совсем неподалеку от моей головы.

— Подними меня! — потребовал я, — Подними и сними браслеты! Руки затекли, — я еще раз, твердо, хоть и негромко повторил свое настоятельное пожелание. — Ты же понимаешь, что не смогу я тебе сейчас сопротивления оказать! Сотрясение у меня.

Какое-то время Мелентьев стоял и раздумывал. Потом, подхватив меня сзади подмышки и поставил стул вертикально.

— Начнешь ручонками шустрить, я тебе их опять застегну! Туго застегну! — пообещал он.

После чего достал из брючного кармана ключ на кольце и зайдя за спину, снял наручники. Руки нестерпимо болели. Этот урод в запальчивости защелкнул браслеты слишком туго. А, может и не в запальчивости.

— Давай, рассказывай всё, что знаешь! — опять уселся напротив товарищ полковник, — Только, боже тебя упаси, если я почувствую, что ты фуфлыжничаешь! — внимательно заглянул мне в глаза Мелентьев. — Просто удавлю и уйду! А ты лежи здесь, пока не завоняешь и не потечешь.

— Нечего мне тебе больше рассказать, Аркадий Семенович! Думаю, что тебе бы дали послужить еще немного. До выпуска Акдемии, но потом, все равно бы взяли. А тут твой тесть скопытился, вот и начали тебя реализовывать, — разминая кисти и морщась от боли, вводил я в заблуждение мордовского москвича.

На упоминание о болезни тестя и об Академии, Мелентьев поморщился. Видно, надеялся, что я бутафорю относительно его безнадежных перспектив. Но райотдельский лейтенант из глухой провинции, не может знать таких непубличных подробностей о личных делах полковника Центрального аппарата МВД СССР. Это Аркадий Семенович не понимать не мог.

— Чем мой тесть болен? — сузил газа москвич.

— Инсульт, — не стал я его разочаровывать, — Пока на больничном, но на службу его уже не пустят. Списали генерал-лейтенанта Свечникова!

Мелентьев продолжал изучать мою физиономию, а сам при этом мрачнел.

— Откуда тебе всё это известно? — наконец-то задал он вопрос, к которому я его подводил. Подводил ценой дополнительного ущерба своим мозгам и ребрам. — Не должен ты такого знать! Не по чину тебе это, даже, если ты участвуешь в этой разработке.

— Это тебе, полковник, теперь многое не почину! — сделал я еще один тест и внутренне съежился в ожидании оплеухи, — Ты думаешь, что только ты в родне у великих состоишь? Так ты не обольщайся, я по документам хоть и сирота, но и у меня знатная родня есть! Это тебе пришлось п#зду на уши надеть, чтобы в министерство перебраться, а у меня и без того Григорий Трофимович Севастьянов в близких родственниках! — ожидаемой зуботычины не последовало, и я тихо, очень тихо выдохнул.

— Ну, кончишь меня и, что? Тебя ж тогда не просто искать, тебя выискивать будут! И статья уже тебе без вариантов убойная! Да ты и сам это понимаешь! — продолжил я осторожно выводить полкана на единственно верное решение, — Да и на хрена тебе моя смерть? Месть? Глупо! Я же дал расклад, не моя это затея. Не по чину мне такие финты крутить, сам сказал. А, главное, не по годам! — теперь уже я всматривался в глаза оппонента, пытаясь понять его вызревающие мысли. — Врать не буду, да, чуток оскоромился я. Взял кое-что из этой захоронки. И готов поделиться.

— Что предлагаешь? — в конце концов тронулся под горку товарищ полковник. — И как расходится будем? Не верю я тебе, ты ведь сдашь меня сразу, как я тебя отпущу! — еще немного подвинулся в нужную мне сторону полковник.

— Это зачем же мне тебя сдавать, Аркадий Семенович? — посмотрел я на него, как на неразумного, — Чтобы досрочная звезда и перевод в Москву прахом пошли? За то, что я тебя отпустил, да еще и деньгами из той фляги поделился?! — я даже хотел укоризненно покачать головой, но вовремя опомнился.

— Где деньги? — колючий взгляд выпуклых глаз Мелентьева снова впился в мои зрачки.

— Деньги там, где надо! — не стал я отводить глаза, — Я точно знать хочу, что ты не прирежешь меня или голову мне железякой не расколешь. Мне гарантии нужны! — теперь уже я затянул заунывный барыжный плач Ярославны.

Своего я добился, полкан несколько минут аргументированно и доходчиво объяснял мне, насколько ему невыгодно меня множить на ноль. Прибегая преимущественно, к мною же высказанным доводам. Врал, как дышал. В том, что мордовец меня прибьет, я не сомневался.

— Не здесь деньги! — изобразив на лице признаки доверия, поддался я уговорам товарища Мелентьева, — И без меня ты их не возьмешь. Не отдадут их тебе просто! — пресек я дальнейшие посягательства на мою откровенность. — Сейчас я умываюсь, привожу себя в порядок и мы едем за баблом.

— Сколько там? — перебил меня старший товарищ, которого мои планы интересовали мало.

— Какая тебе разница, сколько там! — продолжил я грузить его достоверностью своих рассуждений, — Ты получишь двадцать тысяч и на этом мы разойдемся! Я останусь там, а ты делай ноги из города.

Тут полковник прокололся еще раз. Не стал спорить по сумме. Значит уже точно знает, что заберет у меня всё. Двадцать тысяч, это очень большие по этим временам деньги. Но только не в том случае, когда ты в бегах и во всесоюзный розыск тебя объявили по расстрельной статье.

Минуты две Аркадий Семенович напряженно раздумывал. А я с отчаянно бьющимся сердцем изображал уверенного и победившего в переговорах лоха. Не осознающего, что он в этом раскладе кабанчик, предназначенный на заклание.

— Ладно, давай собираться. Ехать далеко? — попытался продолжить свой разведопрос лагерный вертухай. — На чем поедем? — вынутой из заднего кармана выкидухой полкан перепилил бельевую веревку.

— Помоги! — уже не попросил, а потребовал я, — Тело не слушается и в глазах всё плывет! Чем ты меня так приложил? — продолжал я расписываться в собственной немощи и забалтывать своего врага.

— Ты болтай меньше. Пошли! — оборвал мои причитания министерский посланник и опять подхватил меня подмышки, — Куда тебя?

— В ванную, — ответил я, — Умыться мне надо и голову холодной водой хорошенько полить. Болит голова и штормит меня сильно.

Меня действительно штормило, но не настолько, как я пытался с бессильным унынием это изображать. До ванной мы добирались без спешки и с великой осторожностью. А не стеснялся виснуть на полковнике, а тот чертыхаясь, добросовестно меня почти тащил на себе.

Прислонив меня к стенке и придерживая, чтобы я не сполз на пол, полкан щелкнул выключателем и оглядел ванную комнату. Не усмотрев там ни ножниц, ни иных колюще-режущих предметов, он подвел меня к раковине.

— Дальше я сам! — твердо выказал я намерение умываться самостоятельно, — Ты, Аркадий Семенович, выйди пока пожалуйста! Не подсматривай!

— Не блажи, Корнеев, я здесь постою! — Мелентьев отступил за порог и не закрывая дверь, остановился. — И давай, побыстрей, мне с тобой валандаться некогда, мне из города валить надо!

Взяв лейку душа и наклонившись над раковиной, я включил холодную воду. Голове и мыслям, суетящимся в ней, сразу стало легче. Осторожно и медленно крутя над раковиной мозжечком, я осматривал столешницу раковины, отыскивая глазами нужные мне вещи. Всего две.

Как хорошо, что я не забывал все это время, что в этой квартире я только квартирант. И потому к причиндалам Паны Борисовны не прикасался и не убирал их с полок. Лак для волос «Прелесть», как стоял, так и стоит на своем месте. Только он помогал демону революции держать в узде свои короткие и такие непокорные кудряшки.

— Ты скоро? — с нетерпеливым неудовольствием поинтересовался, стоявший над душой полковник. — Заканчивай, сделаем дело, потом плескайся, сколько хочешь!

Отвечать я не стал, мое внимание было сосредоточено на огненном припасе. Спички лежали на полочке, у газовой колонки, а зажигалка, в непосредственной близости. Курящая Левенштейн, не любила тратить свое время на поиски огня, когда ей приспичит запалить свой термоядерный «Беломор». И поэтому в каждой комнате, кухне и даже в ванной с туалетом, этот неизменный атрибут имелся. И знал своё место.

— Аркадий Семеныч, подай полотенце! — указал я глазами на прикрученные к двери крючки.

Мелентьев, довольный, что водные процедуры наконец-то закончились, чуть отвернулся и потянулся за махровым утиральником. Одним из двух, висевших на двери.

Этих полутора-двух секунд мне оказалось достаточно, чтобы схватить баллончик с лаком и зажигалку. В следующее мгновение я щелкнул крышкой, высекая огонь и направил через него струю лака в глаза Мелентьева. Даже, если бы с огнем случилась осечка, все равно, на какое-то время получилось бы ослепить противника. Но осечки, на мое счастье не произошло, в глаза упыря хлынул факел.

Московский засланец взвизгнул, как баба и уронив полотенце, прижал ладони к лицу. Вместо визга, раздалось продолжительное и тонкое «И-и-и-и!!!». А я изо всех сил, которые у меня были, въехал коленом ему по яйцам.

Звук оборвался и мой недруг, скрючившись, с мычанием начал заваливаться боком на пол. Когда я наклонился над ним, чтобы забрать у него из-за пояса пистолет, в глазах у меня помутилось и меня стошнило. Большей частью на пол, но и Мелентьеву досталось. Я успел испугаться, что могу прямо сейчас отключиться. И этот испуг, как ни странно, добавил мне сил. Завладев килограммом железа, я половчее ухватил его и с размаху опустил на темя товарища полковника. Мычание прервалось и тело полкана расслабленно расплылось по полу. Сняв ПМ с предохранителя, я передернул затвор, и не обращая внимания на выскочивший и улетевший куда-то вправо патрон, побрел в комнату. Наручники, как я помнил, остались там.

— Ты отпусти меня Корнеев, — бубнил лежащий в коридоре опалённый полковник, пока я приводил себя в порядок, — Я слово тебе даю, уеду и больше ты меня никогда не увидишь!

Это да, согласен, не увижу. Так же не увижу, как полтора часа назад. Сунешь сзади мне нож в печень и больше никогда не увижу. Ни тебя, ни вообще, кого-либо. Нет уж, друг любезный Аркадий, так уж получается, что на такой большой земле места нам с тобой двоим слишком мало. С недавних пор. И видит бог, не я эту поножовщину затеял. Любимой родине тебя сдавать тоже никак нельзя. Родина, она, мать такая, порой бывает очень любопытная! Она вопросы иногда задавать любит. Отдай тебя ей и через пару недель, максимум через месяц, неизбежно сместятся у тебя при твоей невеселой камерной жизни все твои приоритеты. И запоешь ты соловьем. Потому, что терять тебе уже будет нечего. А самые ничтожные и простейшие блага станут для тебя недоступной роскошью. За кусок колбасы, за пачку чая, за отдельную камеру ты непременно запоёшь. А то и еще раньше, чем через пару недель. Потому как сам ты вертухай и иллюзий по этой части ты давно уже не питаешь. И тогда руководитель следственной бригады Генпрокуратуры Эльвира Юрьевна Клюйко может пересмотреть своё ко мне отношение. И чего доброго, начнёт задавать мне пошлые вопросы. Хорошо еще, если она это будет делать, как частное лицо. А ну, как она затеется с этим нехорошим развлечением на официальной основе? Нет, друг Аркадий, нам такой хоккей не нужен! Да и как далеко ты, уедешь, если даже умом я тронусь и тебя отпущу? С такой-то рожей!

Я принялся методично обшаривать карманы того, кто сейчас для меня был хуже татарина. То есть, своего незваного московского гостя. Ничего, что было бы из ряда вон. Удостоверение, роскошный кожаный гаманок с двумя сотнями рублей и прочие мелочи. Еще не обмявшаяся толком новая куртка, вместе с кроличьей шапкой, нашлась в спальне на кровати.

Вот в этой куртке я и обнаружил то, что заставило заледенеть душу, а лицо покрыться испариной. Я, наплевав на полыхнувшую в голове боль, метнулся назад к упырю.

— Откуда это у тебя?! — со всей силой, которая нашлась, пнул я в бок Мелентьева, — Говори, сука, или я тебя дотащу до ванны и резать в ней буду!! — полкан с ужасом таращил на меня глаза и что-то пытался до меня донести сквозь широкую полоску пластыря, которым был залеплен его рот.

Связка ключей, которую я нашел в его куртке, принадлежала Левенштейн. Ошибка была исключена. И не только потому, что я узнал сами ключи. На кольце был сонькин брелок. Пана забрала его себе и повесила на квартирную связку.

Вместе с возрастающей болью внутри головы, пришло понимание того, что с пластырем на губах, полкан ничего мне не расскажет. Не размениваясь на гуманизм и толстовское человеколюбие, я рванул белую полоску со рта мерзавца. Тот взвизгнул, а потом сразу же суетливо затараторил.

— Живая баба! Точно говорю, живая! — с ужасом глядя на свою же раскрытую выкидуху в моих трясущихся руках, выплёскивался гад. — Осталась у меня здесь одна связь от Вороны, он и сработал! — быстро выпалил урод и отпрянул, — Карман сработал, не бабку! Щипач он, Колёк его зовут. По имени Николай и кликуха у него Колёк!

Мне очень хотелось верить Мелентьеву, но почему-то не верилось. И я потянулся, чтобы опять залепить ему рот. Перед тем, как..

— Да жива она, говорю тебе! Я правду говорю! Жива! — визгливо замельтешил не на шутку перепуганный полкан. — Ты позвони ей, Корнеев! С ближайшего телефона и позвони! Хочешь, свяжи меня еще покрепче и сходи позвони! Ну куда я отсюда денусь! Свяжи, рот залепи и сходи! Клянусь тебе, жива она! Ну зачем мне она, эта карга старая, нужна?! Чтобы под вышак за нее идти?! — трясущийся московский мордовец неотрывно смотрел на остриё блестящего жала в моей руке. — Или в свою дежурку позвони и спроси, есть ли трупы баб по городу! — абсолютно здраво дал подсказку мне Аркадий, после которой я, таки поверил ему. Почти поверил.

Защелкнув нож обратно, я обессиленно опустился на пол и привалился к стене рядом с пленником. Боль из головы не уходила, но ужас от осознания непоправимой беды душу постепенно покидал. Если бы Пану покалечили или, чего хуже, убили, этот гад оправдывался бы как-то иначе. Или мне просто хотелось в это верить. Очень хотелось верить. Постепенно вспышка ярости и осознания беды, замещались другими мыслями.

Что делать с пришедшим меня убить Мелентьевым, я пока не решил. То, что от него надо избавляться и самым радикальным путём, я понимал. Но способа пока не придумал. Однако тянуть с этим никак нельзя. Опасно с этим затягивать. Может просто-напросто заявиться хозяйка квартиры и процесс снова выйдет из-под контроля и перестанет быть управляемым.

Я рылся в обувной коробке из-под каких-то импортных туфель, служившей Пане хранилищем медикаментов. Искал таблетки цитрамона, чтобы хоть как-то приглушить головную боль. В руки попался пузырёк с нембуталом. И разум сквозь боль дал подсказку. С ним, с этим пузырьком, я и направился к пленному посланнику министра.

Повернув его от стены к себе лицом, я присел перед ним. И поднес ему к глазам, без ресниц и бровей, найденную упаковку со снотворным.

— Вот, Мелентьев, это то единственное, что я могу для тебя сделать! Умрешь, как барин, с комфортом. Без ужаса в душе, и в глазах. Как девушка, покинутая возлюбленным.

Московский вымогатель и квартирный налетчик прекратил скулить, и разлепил свои воспалённые веки. Взгляд бандитствующего полковника оказался на удивление осмысленным и цепким. Похоже, что не я один умею симулировать страх и беспомощность.

— Чего это? — недоверчиво пробормотал, заподозривший очередной подвох с моей стороны, Аркадий Семенович, — Зачем? Не хочу я умирать! Отпусти меня, а, Корнеев?!

— Не отпущу. И ты это знаешь. Про таких, как ты я уже давным-давно всё понял, так что ты свои слова на меня попусту не трать! — я уже устал сидеть на кортах, — Ты лучше реши для себя, как умереть хочешь? С блаженной улыбкой или очень больно?

Полкан надолго задумался, а я, встав, вернулся к обувной коробке. Искать себе спасение от головной боли, которую он же мне, паскуда, и обеспечил. Как же всё-таки плохо, что на юрфаке не преподают клиническую фармакологию! Наверняка ведь, что-то из того, что я сейчас перебираю, могло бы мне помочь. Но ничего, кроме цитрамона, мной, к глубочайшему сожалению, не могло опознаться, как избавление от тиранящего голову страдания. А цитрамон я всё никак не находил и не находил.

— Чего ты хочешь? — послышалось за спиной, — Что тебе надо?

Пришлось опять прервать поиски и вернуться к роковому посланцу из Центрального аппарата МВД СССР. Боль была по-прежнему плохо переносимой и изматывающей. Но консенсус со злодеем-полковником на предмет его ухода, был для меня слишком важен. Только поэтому я прекратил раскопки и поплелся к своему дамнификанту.

— Совсем немного от тебя потребуется. Черканёшь пару строчек и всё. Умрешь с улыбкой на устах! — опять пообещал я легкой смерти защитнику граждан страны советов. — А, если не договоримся, то все твои заклятия, которыми ты мне грозился, на себе же испытаешь. Ты даже в этом не сомневайся, Мелентьев. С простреленными коленками, сука, подохнешь! И ты же сам понимаешь, что всё равно, то, что мне надо, ты напишешь! Просто твою писульку не при тебе найдут, а получат по почте. Ты поверь, простреленные суставы, это очень больно! Я бы и сам все подписал, если, не дай бог такое! — передернувшись, вспомнил я виденное в южных командировках.

Голова за эту внеплановую рефлексию сразу же отомстила дополнительным всплеском боли.

В слезящихся, но отражающих внутреннее состояние души, глазах коллеги я увидел, что его сомнения в моих обещаниях не так уж и велики. Значит, верит мне старший товарищ. Что ж, это хорошо. Удовольствия грязная работа мне и раньше не приносила. Я вообще не помню, чтобы она приносила кому-то удовольствие. Даже, когда за своих умученных товарищей, вояки из разведроты ответно и заживо пластали на фрагменты воинов ислама, радости на лицах разведчиков я не замечал. Удовлетворение от возвращения долгов, далеко не всегда сопровождается радостью. А тягостная необходимость, как в моем случае, тем более.

— Может, всё же отпустишь? — по опалённым распухшим щекам недруга начали скатываться слезы. С левой щеки они сразу капали на пол, а справа сначала накапливались у переносицы. — Всем, что есть… Матерью клянусь! Уеду и забуду про тебя! Отпусти! — полкан, кажется, по-настоящему утратил прежнюю духовитость.

Был бы я и впрямь двадцатилетним юнцом, я бы, может, и повелся на эти слезы. Теперь же, вполне допуская, что он в данный момент сам искренне верит в свои слова, я не пустил сострадание в душу. Потому что знал цену такому приступу глупого милосердия. Как только отлежится товарищ Мелентьев и едва он залижет свои раны, так снова придет по мою голову. И заодно за наследством от своего подельника. Которое он считает по праву своим. И даже, отдай я ему сейчас вожделенный сосуд со всем его содержимым, он всё равно придёт. Такой зверь не сможет не прийти. Не простит он мне этих вот своих ощущений. Никогда не простит.

— Будешь писать? — вопросом на мольбу своего несостоявшегося убийцы холодно отреагировал я, — Нет у меня времени с тобой лясы точить. И выбора у меня тоже нет. У тебя он есть, а у меня нет. Будешь писать, тварь?

Мелентьев замолчал, а слезы у него потекли сильнее. Я понял, что возиться с ним мне уже не придется. Обшарив его карманы и не найдя искомого, пошел за ручкой и еще за бумагой. Которые потом останутся при нём. Выбрал из стакана на рабочем столе Паны карандаш и взял большой блокнот в клетку. Авторучки все были дорогие и слишком заметные. Не дай бог, вдруг спалиться на такой ерунде!

Уже не задавая вопросов, отстегнул пленнику правую руку, зацепив освободившийся браслет за вязку на ногах. Пристроив полковника поудобнее спиной к стене, протер полой своей рубашки карандаш, сунул его ему в пальцы. В отличие от злобного Мелентьева, ему я руки сковал поверх рукавов. И не гуманизма ради, а, чтобы не оставлять отметин и следов металлизации на запястьях. Поэтому его руки своей чувствительности не утратили и карандаш из его пальцев не выпал. Блокнот я раскрыл на середине.

Часто моргая, Аркадий смотрел на меня. Наверное, надеялся на то, что юношеское сердце от его проникновенного взгляда дрогнет. Нет, дружище, сердце, оно, да, юношеское. Только вот разум, на твою беду, у меня сейчас мужика, гораздо старше тебя. Старше, мудрее и к тому же без вредной в данный момент сентиментальности.

— Пиши, — так и не оправдав надежд приговорённого, начал я диктовать: «Запутался и устал, точка. Дальше с большой буквы, — Не хочу дальше жить преступником и опять точка», — И распишись. Имей в виду, твой почерк и подпись я на протоколе допроса видел! — предупредил на всякий случай я Мелентьева.

Скуля и подрагивая телом, потерявший контроль над своими чувствами полкан, с диктантом, тем не менее, справился. Буквы и сама строчка получились неровными, но достоверными. Вполне соответствующими тексту.

Опять пристегнув на всякий случай, пованивающему палёным, невольнику правую руку, я пошел на кухню. Наполнил из-под крана водой стакан и вернулся. Снова отцепив Аркадию руку, я вложил в нее протертый пузырёк с нембуталом.

— Глотай, Мелентьев! Мучиться ты не будешь, просто уснешь, — ровным голосом, без выражения выдавил я, — Так тебя хоть похоронят по-людски и не придется гнить в лесу на радость лисам. Глотай!

Аркадий медленно запрокинул голову и не переставая подвывать, высыпал в рот содержимое склянки. Рука его бессильно разжалась и пузырек, глухо ударившись, покатился по паркету. Я молча протянул ему стакан.

— Запей, полковник. И рот потом открой. Ты ведь хорошо знаешь, как это на приемке этапа делается! — шансов своему убийце я оставлять не хотел.

Глядя мне в лицо с обреченностью и ненавистью, теперь уже навсегда бывший коллега, выпил весь стакан и разявил рот. Внимательно осмотрев его и заставив столичного бандита поднять язык, я удовлетворился. Дело сделано. Теперь надо думать, как и куда.

Один я этого кабана в машину не снесу. И в лучшей моей физической форме, большого труда это бы стоило, а сейчас даже и помышлять не стоит. Значит, опять нужна помощь друга. Сегодня по расписанию участковый инспектор Нагаев должен вести прием граждан. Если его не сорвали по какой-нибудь неотложной ментовской надобности, то он должен быть на опорном. Надо идти звонить. Оглянувшись, я посмотрел на безразличного полкана. Дышал и моргал он по-прежнему. Очень не хотелось бы, чтобы он обделался здесь. Впрочем, ни одной обосравшейся фармакологической суицидницы мне не припомнилось. Это при асфиксии, в петле, такое случается, а так не должно. Если только товарищ Мелентьев таким образом специально захочет мне отомстить напоследок… Н-да…

Я уже оделся и обулся, когда усилившаяся головная боль напомнила мне о неудаче с поиском лекарства. Пройдя в комнату, я вывалил коробку на стол и просто начал разгребать кучу. На этот раз мне повезло больше. Нашелся не только цитрамон, но и анальгин. Для надежности поместив в рот по две таблетки каждого препарата, прошел на кухню и прямо из чайника запил их. Потом, новым куском пластыря надежно залепил рот узнику и проверил вязки с наручниками. После чего побрел к выходу.

По-стариковски и очень осторожно, стараясь не колыхать мыслительным аппаратом, дошел до гастронома. Сначала, торопливо набрал номер квартиры Лишневского. Трубку поднял сам профессор. На мой осторожный вопрос, дома ли Пана Борисовна, он ответил утвердительно. Поверив Льву Борисовичу на слово, я всё же попросил позвать к телефону тётку. И потом, с огромным облегчением минуты три, счастливо улыбаясь, договаривался с ней о нашей завтрашней встрече.

Дав отбой, начал накручивать номер опорного. Длинные и бесконечные гудки были мне ответом. Перенабрал еще раз. И снова, с тем же результатом. Дело приобретало дурные очертания. Оставлять жмура в квартире на ночь было неприятно не только в плане эстетики. Это было еще крайне нежелательно по причине трупного окоченения полкана. Аркадий нипочем не застынет ровно, а тащить-грузить застывшего крупного мужика в корявой позе, очень затруднительно. Даже для двоих. Да и другие неприятные вероятности тоже умножатся кратно.

Стоять было трудно, и я отошел за угол к лавке у подъезда. Сколько просидел на ней, не понял, но почувствовал, что замерзаю. Встал и направился домой. Потом всё же повернул назад, к телефонной будке.

Трубку Нагаев поднял на третьем звонке. Наверное, впервые, за все время я испытал такую безграничную радость от голоса моего друга.

— Вова, бросай всё и приезжай ко мне! Домой, — сразу и без приветствия выдал я товарищу, — Срочно приезжай, Вова! Такси бери! — добавил я и повесил трубку.

В том, что через полчаса Нагаев будет у моей двери, я не сомневался. Поэтому, немного повеселев, я пошел домой. Как ни крути, а беспокойство за оставленного без пригляда полковника, у меня в душе присутствовало. Кроме всего прочего, надо было бы уже определиться, куда будет лежать предпоследний путь моего непрошенного гостя. Далеко ехать с ним не хотелось, но и совсем поблизости выгружать его было нельзя.

Зайдя в квартиру, успокоился, Мелентьев лежал на том же месте, где я его и оставил перед уходом. Не разуваясь подошел к нему. Не заметив визуально признаков жизни, я присел и приложил пальцы к его шее. Пульса не было.

В ожидании Нагаева я достал с антресолей припасенные еще для встречи Воронецкого запасные рабочие перчатки и заодно хозяйский моток бельевой веревки. После визита Толи Безухова, залитый кровью ковер из химчистки, мне еще не возвернули. Деваться некуда и я пошел в спальню, снимать со стены другой, который с оленями. В гудящей голове проскользнула практичная и разумная мысль, что пора бы прекращать мокрушничать дома. Потому что запас ковров уже заканчивается. С другой стороны, не я же их каждый раз зазываю меня убивать! Н-да…

Надев перчатки, выдрал из блокнота лист с покаянием полкана и сложив его вчетверо, сунул ему вместе с карандашом во внутренний карман куртки. Затем достал из ящика стола кулек с недодаренными блядям мордовскими кольцами с бирками и пломбами на белых нитках. И ссыпал их в карман брюк москвича. Все шесть штук, которые остались у меня от десяти, вытащенных из бандитского сосуда.

В дверь постучали. Не позвонили, а постучали. Как мы и договаривались с Вовой. Заглянув в глазок, я увидел друга и повернул барашек на замке. Пока закрывал за Нагаевым дверь, он прошел в коридор и уставился на покойника.

— А кто это? — Вова обернулся ко мне, — Чего он у тебя тут лежит? Пьяный?

— Мертвый. Где помер, там и лежит, — опасаясь возвращения боли от собственного голоса, вполголоса ответил я товарищу, — Он по мою душу сюда явился. Башку мне разбил, сука! — морщась пощупал я саднящий затылок, — Сотрясение опять! Как же они меня все за#бали, твари! Бьют и бьют! И по голове все время..

— И что делать теперь? — поинтересовался друг, продолжая рассматривать снулого товарища Мелентьева, — Я так понимаю, по «ноль два» ты звонить не хочешь? — задал мне риторический вопрос мой проницательный татарский друг.

— Стал бы я тебя сюда выдергивать, если бы хотел в эти дела родную милицию впутывать! — подтвердил я предположение Вовы, — С тем и позвал, чтобы ты помог его отсюда убрать! Поможешь?

— Здоровый! — обошел жмура Нагаев, озабоченно оглядывая его, — Замотать его надо во что-то! Но раньше, чем народ уляжется, вытаскивать его нельзя.

Я вернулся в спальню и начал скатывать в рулон снятый со стены ковер. Наклоняться было тяжело и муторно. Позвал Вову и вдвоем мы быстро справились с вытканными оленями. Частично размотав ковровый саван рядом с остывающим полканом, мы начали закатывать коченеющее тело. Потом получившийся кокон по всей длине крепко обвязали веревкой.

— А кто он такой и нафига ты его впустил? — начал любопытствовать друг.

— Он, Вова, полковник. Из самой Москвы приехал. Из МВД. И я его сюда не впускал. Я зашел домой и сразу получил по затылку! — терпеливо начал я объяснения, отлично понимая, что уж коли впутываю друга в нехорошую историю, то утаивать от него что-либо не имею права.

— Куда повезём? — деловито осведомился Нагаев, — В лес? Тогда пост проезжать придется! — озабоченно напомнил друг.

— Нет, не повезем в лес, в городе его выгрузим, — успокоил я товарища, — В частном секторе. Есть у меня один нехороший дом на примете. Да, Вов, ты что ли, телек пока посмотри, а я пойду, прилягу. Все равно часа три еще ждать, а у меня голова плывет! Или, если тебе надо, по своим делам сходи.

— Не, я здесь, у тебя побуду, — отмахнулся Нагаев, — А, может, давай, я тебя в больничку отвезу, пусть посмотрят? — он подошел и всмотрелся в мои зрачки.

— Что такого они мне там в своей больничке скажут, чего я и без них не знаю?! — невесело улыбнулся я напарнику, — Нет, дружище, сначала вон его, отвезем, а уж потом всё остальное! — вяло возразил я и пошел в спальню, чтобы лечь и на пару часов упокоить свою многострадальную голову. Пристроив её на мягкую подушку, которая никуда не уплывает.

Вынырнул я из тяжелой дремы от легких толчков в плечо. Открыв глаза, увидел стоящего надо мной Вову.

— Вставай, Серега, пора! — Нагаев был без кителя и держал в руках мой сиротский бокал, в который помещалось почти пол-литра чая.

Посмотрев на часы, увидел, что действительно пора. Стрелки показывали пятнадцать минут первого. В это ночное время, праздношатающегося люда ни в подъезде, ни у подъезда быть не должно. Не лето, слава аллаху, и пока еще прохладно для ночных посиделок на лавках.

Вова пошел до машины осмотреться, а я начал собираться. Одевшись, заглотил еще по паре колес анальгина и цитрамона и запил их крепким сладким чаем. Дождавшись, когда вернется разведчик, обулся и одел куртку.

— Берись за ноги, там полегче, — посоветовал мне великодушный друг и сам ухватился за другой конец рулона.

Мне совсем не показалось, что со стороны ног полегче. Полковник Мелентьев и после смерти продолжал отягощать мою жизнь. В глазах опять помутнело и захотелось разжать руки. Но делать этого категорически было нельзя. Окоченевшего вражину надо было дотащить до машины. Хорошо еще, что в доме есть лифт, иначе было бы совсем грустно.

Пришлось раскладывать переднее пассажирское сиденье и устраивать Аркадия Семеновича наискось. По-другому у нас никак не получалось. Использовать багажник мы даже не пытались, слишком уж рослым был мой незваный гость. За руль сел Нагаев. Пока ехали через полгорода, никто из коллег на желто-синем спецтранспорте по пути нам не попался. Только запоздалый общественный транспорт, развозящий вторую смену, такси и редкий частные авто. До дома тетки Вирясова мы не доехали, остановившись за три двора. Еще за квартал, по моей просьбе Нагаев вышел из машины и залепил изолентой номера. Спереди и сзади. Крепко вбитый в мозг принцип «лучше перебздеть, чем не добдеть» сработал и на этот раз.

Благодаря хулиганам или недобросовестным коммунальщикам, улицы частного сектора освещались скудно. Фонари горели через два, а то и через три столба. С трудом выпростав полкана из автомобиля, мы поперли его к нужному дому. Теперь я точно знал, что человеку с сотрясенным интеллектом, переноска откормленных покойников категорически противопоказана. Если Вова даже не притомился и дышал ровно, то я, мало того, что едва не падал, так уже через десяток шагов был мокрым от липкого пота.

Мелентьева мы размотали и пристроили между крыльцом и калиткой. Пробку от пустого пузырька я сунул полкану в боковой карман куртки, а сам сосуд зашвырнул через забор во двор, в сторону сарая. Ковер назад к машине тащил Вова, а я из последних сил плелся вслед за ним.

Я даже не пытался предполагать, какие завтра мысли и сомнения будут клубиться в головах прокурорских и оперов после обнаружения трупа Мелентьева. Во-первых, голова моя была полна болезненной мутью и прочими, сопутствующими сотрясению ощущениями. А во-вторых, за то они и зарплату получают, эти опера и прокурорские. Чтобы находить достойные объяснения в подобных случаях. Весь необходимый набор, включая тару из-под смертельного снотворного и криминальное лежбище Вирясова-Сивого, я следствию предоставил. Вот пусть и работают. Тем более, что опер Гриненко совсем недавно заявлял о наличии оснований для повторного обыска данного домовладения.

Домой мы вернулись так же без приключений. То, что номер так и залеплен изолентой, я заметил только тогда, когда, выйдя из машины, обходил её. Похлопав по капоту, я помахал рукой Нагаеву, чтобы он вышел. После чего ткнул пальцем в бампер. Не дожидаясь, пока друг приведет госномера в надлежащий вид, побрел спать. Надо было попросить у Мелентьева одну таблетку, подумалось запоздало. Тяжелое забытье, которое меня ожидает, это никак не сон.

Проснулся я без будильника. Состояние было препаршивейшим. Голова болела меньше и уже не штормило, когда шел в сторону туалета. Однако последствия от мелентьевского приветствия по затылку, по-прежнему мешали жить. Мозг мстил за свое сотрясение нудной болью. И тем не менее, предстояло закрыть больничный и посетить поликлинику УВД, чтобы сделать на нем отметку. Иначе бухгалтерия РОВД его не примет. А потом еще побывать в райотделе и случайно встретиться с Гриненко и с Гусаровым. Часам к двенадцати они будут уже владеть всей первичной информацией по обнаруженному трупу московского полковника.

Дерматолог, скептически оглядел мою ссадину на левой скуле, но промолчал. В поликлинике УВД мне тоже никаких вопросов не задавали. Где надо поставили отметку и печать. Помятость моей физиономии никого не удивила и не озаботила, всем было на меня пофиг. Осталось теперь посетить место службы и не выказывая чрезмерной заинтересованности, почерпнуть там информацию о почившем москвиче.

Получасовая тряска в автобусе настроения не добавила. В райотделе я появился за час до обеда. Занес бюллетень в бухгалтерию и пошел сдаваться Зуевой. Которую в очередной раз традиционно кинул. Поскольку эту ночь я вчера пообещался переночевать у нее. Виноват паскуда Мелентьев, а сволочь, получается, опять я. В кабинете у Лиды на мое несчастье сидела Тонечка. На вошедшего меня они посмотрели без благорасположения.

— Здравствуйте, девушки! — растянул я рот в грустной, но приветливой улыбке, — Пожалейте убогого, дайте таблетку от головы! — старался я демонстрировать Лидии Андреевне левую сторону лица.

— Что это с тобой, Корнеев? — вместо Лиды проявила ко мне интерес Антонина, — Опять подрался с кем-то?

Проигнорировав этот недружественный выпад, я присел на свободный стул и, не обращая внимания на дам, скорбно сомкнул веки. Не должны они теперь подвергать остракизму и нападкам человека с побитым лицом и закрытыми глазами. Минимальное сострадание и врожденное женское любопытство не позволят им этого.

— Держи! — потеребила меня Зуева.

На ладони одной руки у нее лежала таблетка, а во второй она держала стакан с водой.

Посмотрев с благодарностью в глаза начальницы, я взял ее за руку и поднеся ладонь к своим губам, слизнул с нее таблетку. Потом забрал стакан и выпил из него воду.

— Спасибо вам, Лидия Андреевна! Добрая вы! Хоть и красивая. У женщин редко так бывает. Чтоб и красота необычайная, и доброта ангельская в одной барышне сочетались! Вон, Антонина, к примеру. Вроде бы и собой недурна, зато характер у нее! С таким только в милиции и работать!

Вспыхнувшая Тонечка, закусив губу, вскочила со стула и топнув ножкой, выскочила в коридор. Теперь можно было начинать оправдываться перед Лидой.

— Ты посмотри, душа моя, как я вчера по пути к тебе пострадал! — повернулся я затылком к невольно обманутой женщине, — Чудом жив остался! Так я увлекся, Лида, о тебе думая, что не заметил злодея, который сзади подкрался. Хорошо, что шапка удар смягчила и прохожие того гада спугнули. А то вы бы уже тут по три рубля мне на венок и поминки собирали!

Еще минуту назад такие суровые глаза Зуевой, теперь уже не выглядели злыми. Они потеплели и даже подозрительно заблестели. Встав со стула, Лида подошла и осторожно прикоснулась кончиками пальцев к битой щеке.

— Ты в больницу обращался? — участливо спросила она, — Вдруг у тебя сотрясение? — второй рукой она погладила меня и по правой щеке.

— Да что там больница, Лида! — прочувствованно вздохнул я, — Тебя вот увидел и сразу легче стало! Как тут вы? Что нового? — я завладел рукой начальницы и взялся ее ласково поглаживать.

— А? Что ты сказал? — с затуманенными глазами переспросила Зуева.

— Говорю, больничный сдал! И, как тут у вас дела? Что нового в райотделе?

— Полковника помнишь московского? — мечтательность из глаз Лиды стала улетучиваться, — Мертвым его нашли! Город и область на ушах стоят. Говорят, комиссия из Москвы прилетит, разбираться будут!

Глаза Лидии Андреевны уже не лучились кроткой нежностью. Теперь это были глаза обеспокоенного милицейского руководителя.

— Как этого московского Мелентьева убили? — задал я провокационный вопрос. — Есть версии, кто мог это сделать?

— Да вроде бы не убивал его никто, — неуверенно пожала плечами Зуева, — Говорят, что самоубийство. Хотя, с другой стороны, зачем ему самоубиваться? С какой стати? — вопросительно посмотрела на меня она.

— Ну, знаешь! — не согласился я, — Чужая душа потёмки! И что там, в этой полковничьей душе было, одному богу известно! Кто выезжал?

— Все выезжали! — хмыкнула Лида, — Дергачев, Захарченко, Тютюнник. Город был и область. Ну и прокуратура, само собой!

— А из оперов кто там был, не знаешь? — с надеждой спросил я.

— Они почти все там были! Тютюнник их вместо оперативки всех на место выгнал. Он же понимает, что начальство отметится и свалит, а за результат по-любому с него спросят, земля-то его! Тем более, что этот полковник из их службы. Там и областных оперов понагнали!

Выпытывать дальше я не стал. Теперь надо просто случайно столкнуться в столовой с Гриненко или с Гусаровым.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла еще не утратившая гневного румянца Тонечка. Вид она имела официальный и строгий.

— Корнеев, к шефу! Срочно! Жалоба на тебя пришла. Из обкома партии, между прочим, — мстительно округлила глаза Антонина.

— Ты, Тоня, опять что-то перепутала! — снисходительно посмотрел я на пританцовывающую девицу, — Орден мне, наверное, прислали, а ты про какую-то жалобу!

— Ничего я не путаю! — гордо пискнула Тонечка, — Жалоба! За укрывательство опасного преступника! Давай, уже, иди. Шеф срочно велел!

— А откуда Данилин узнал, что я в РОВД, а? А ну, колись, Антонина, это ты меня сдала? — до меня уже дошло, чья это жалоба докатилась до райотдела.

— Никого я не сдавала! — краснее кумача побагровела околоначальственная барышня. — Я с Валентиной Викторовной разговаривала, а Алексей Константинович услышал, — взялась оправдываться Тонечка. — Иди, он ждёт!

— Я, Антонина, до завтрашнего дня на бюллетне, а, стало быть, руководству никак не подвластен! — решил я потролить подставившую меня девицу.

Тонечка переминалась на месте и растерянно хлопала ресницами. Ей и в голову не приходило, как можно не пойти на зов самого Алексея Константиновича Данилина.

— Ладно, — пожалел я перегревающийся биопроцессор девушки, — Веди меня к руководству, Антонина!

Учтиво поздоровавшись с капитальной женщиной в приемной Данилина, я прошел в кабинет начальника.

— Здравия желаю, товарищ майор! — бодро, но негромко поприветствовал я руководство. — Вызывали?

— Проходи, Корнеев! — призывно махнул мне дымящейся сигаретой шеф. — Присаживайся!

Я послушно подошел к столу и отодвинув стул, разместился через стол от Данилина. Алексей Константинович рассматривал какую-то лежащую перед ним бумажку и время от времени отрывался от нее, чтобы взглянуть на меня.

— Похоже, что у тебя серьезные неприятности, лейтенант! — без малейшего сочувствия сообщил мне мой начальник, — Это ведь надо же так умудриться, чтобы одному и тому же следаку захотели оторвать голову и обком партии, и прокуратура! Кому ты так на х#й соли насыпал, Корнеев?

— Пока не знаю, товарищ майор! Разрешите ознакомиться? — указал я глазами на бумажку, которую он дырявил взглядом.

— Езжай в прокуратуру, там такая же! — прикурил следующую сигарету Алексей Константинович, — Там и ознакомишься! — он взглянул на пришпиленную к копии жалобы записку, — Двадцать третий кабинет, там тебя ждут!

— Завтра поеду, сегодня я еще на больничном, — уперся я в отместку.

— Ну, завтра, так завтра! — проглотил мой афронт Данилин, — Тогда чего ты здесь трешься, иди домой и болей!

Не по-доброму ко мне настроен главный следак района. Либо хлопот я ему много доставил, либо простить мне не может унижения, которое ему обеспечил покойный полковник Мелентьев в моем присутствии. И то, и другое плохо.

— Есть идти болеть! — я развернулся и направился к двери.

— По делу Вязовскина на тебя жалоба. Две бабы утверждают, что ты уголовное дело разваливаешь в отношении него! — уже в спину бросил мне Данилин, когда я переступал порог.

А не такой уж и мерзавец мой шеф, оказывается! Предупредил всё же! Улыбнувшись капитальной женщине и подмигнув Антонине, я пошел в свой кабинет. Надо было освежить память и полистать дело на газовщика Вязовскина.

В кабинете я был один и никто не мешал мне сосредоточиться на уголовном деле. Я уже почти закончил, когда зазвонил телефон. Поскольку я официально не на службе, то и трубку поднимать мне резона не было. Но аппарат продолжал надрываться и я в приступе слабоволия протянул к нему руку.

— Слушаю, Корнеев! — раздраженно представился я неизвестному абоненту на том конце линии.

— Здравствуй, Сережа! Куда же ты пропал? — голосом Липатниковой Тани поинтересовались из трубки.

Надо было что-то отвечать Татьяне, а отвечать было нечего. Но и молчать тоже никак не вариант. Пришлось, как обычно, импровизировать и нети околесицу.

— Здравствуй, Таня! Зря ты на меня так, не такой уж я и пропащий! — подпустил я обиды в голос, — Впрочем, может и права ты, душа моя! Всеми я брошен и позабытый! Полон грусти безнадежной, — на всякий случай выдал я слезливую строчку из какого-то вульгарного стишка.

Ответом мне было растерянное молчание. Пока Татьяна собиралась с мыслями, я продолжил.

— Вот и ты, Таня, очень бессердечно тогда со мной обошлась! Сначала на учебу свою уехала, а как вернулась, так и вовсе возгордилась! — горько вздохнул я. — А с другой-то стороны, оно и правильно! Кто я есть такой?! Простой милицейский участковый. А ты судья!

Не дождавшись от судьи Липатниковой никакой реакции, кроме громкого прерывистого дыхания, я завершил свою провокацию беспроигрышным приемом.

— Со всем я уже, Таня, смирился, осознав, что не пара я тебе. Но один лишь вопрос меня по-прежнему мучает и подолгу не дает мне уснуть, — я вздохнул и нерешительно замолчал.

— Какой вопрос? — после долгой паузы неуверенно произнесла Татьяна.

— Скажи мне, Таня, ты по-прежнему, всё так же божественно хороша?

Прерывистое дыхание сменилось тихими всхлипами. Я понял, что на какое-то время все потенциальные упрёки в свой адрес я отсрочил. Надо было теперь закреплять достигнутый результат и, хотя бы ненадолго удержать судью от здравого понимания происходящего. Иначе, едва успокоившись и придя в себя, моя бывшая судейская подруга вернется в состояние здравомыслия и раскусит все мои бессовестные манипуляции. И тогда она может не на шутку рассердиться. Единственное, что пришло мне в голову, так это попытаться надавить на ее жалость по отношению к себе убогому.

— А мне, Таня, опять голову расколотили! — доверительно сообщил я подруге своего донора, — Затылок вдребезги и мозги снова как опилки. Ничего я, Таня, опять не соображаю! Пойду вот домой, за выходные отлежусь хоть немного. До свидания, Таня! — не дав Липатниковой ничего сказать в ответ, я положил трубку.

С облегчением выдохнув, я закрыл дело газовщика Алёши в сейф и взглянув на часы, пошел в столовую. Загрузив поднос и отстояв небольшую очередь, направился к одиноко сидящему за столом Стасу Гриненко. Опер, не отвлекаясь на эмоции, машинально поглощал белки, жиры и углеводы.

— Здорово! — поставил я свой поднос на стол и уселся напротив оперативного сослуживца.

— Привет! — поднял на меня глаза Стас, — Говорят, ты на больничном?

— Был, — подтвердил я слухи, — Сегодня последний день, в понедельник выйду на службу, — Что тут у вас нового? — аккуратно закинул я удочку.

— Труп у нас новый! — поморщился Гриненко ковырнув котлету, — И ладно бы наш, местный! Так нет! Полковник из министерства, твою мать! Тот, что по наши души из Москвы приехал!

— Да ладно?! — поразился я услышанному, — Ох и повезло нашему райотделу! Огнестрел?

— Да нет, слава богу! — отмахнулся от такого моего предположения опер, — Сонными таблетками обкушамшись, этот полковник помер. Хоть в этом повезло! — облегченно вздохнул Гриненко и оживился, — А знаешь, где его обнаружили? Нипочем не догадаешься! У дома тетки Сивого! Помнишь, мы там обыск проводили?

— Помню. Как он там оказался, выяснили? — выразил я свой живой интерес оперу.

— Самому непонятно, слишком уж разные личности! Милицейский полковник из Москвы и Вирясов-Сивый, который полжизни в лагерях провел, — Гриненко пожал плечами.

— Слушай, Стас, ты же говорил, что по твоей информации имеет смысл еще раз у вирясовской тетки обыск провести? — напомнил я Гриненко, — А тут такой повод! Обшмонали?

— Спрашиваешь! — обиделся старлей, — Всё перерыли! И дом, и двор, и постройки. Опять ничего не нашли. Тетку эту я пытал, но она молчит. Говорит, что племяш домой ничего не приносил. Хотя Гущин уверенно утверждает, что свою долю Сивый хранил у нее.

— Митяй врать не стал бы. Надо с теткой работать. Что ты про нее знаешь? — отодвинул я тарелку с рассольником.

Сыскарь полез во внутренний карман пиджака и достал потертый блокнот. Раскрыл.

— Сульдина Таисья Тихоновна, тысяча девятьсот двадцать четвертого года рождения, не судима, работает в родильном доме номер два. Санитаркой в родильном отделении. — Гриненко закрыл свой кондуит и спрятал его назад, — Но это так, чтобы по двести девятой статье не загреметь. Основная ее работа на перроне железнодорожного вокзала, пирожки она там продает.

— Вот видишь, кое-что тебе о ней все-таки известно! — похвалил я Стаса, — Теперь надо найти к ней подход и она сама тебе выдаст заначку племяша! — заверил я товарища.

— Ни фига она не выдаст! — не согласился опер, — Железная баба! Вижу, что врет, а сделать ничего так и не смог. И пугал, и гладил, а ей, как с гуся вода!

— А ты пройдись по рядам, где она торгует своими пирожками и поспрашивай ее конкуренток! — посоветовал я, — Торговки, они не соседки. Они тебе с превеликой радостью про нее всю крамолу вывалят, если у них таковая имеется.

Гриненко по привычке сначала открыл рот, чтобы возразить, потом задумался и согласно кивнул головой.

— Понял тебя, завтра вокзал отработаю, — пообещал он, — С ней после меня потом областники общались, так и у них ничего не получилось! — ехидно ухмыльнулся Стас, — Не раскололась, зачем москвич к ней приходил. Её потом твоя Клюйко забрала, может она расколет?

Я сделал вид, что оперского пассажа насчет «моей Клюйко» не заметил и взялся за стакан с компотом. Отметил, что в голове немного поубавилось мути и боли. Наверное, потому и принял решение свой поход в прокуратуру не откладывать. Попрощавшись с Гриненко, двинулся одеваться в свой кабинет. По пути разжился у Зуевой бумажной упаковкой анальгина. И едва отбился от настойчивого предложения Лиды пожить несколько дней у нее. Пока не оклемаюсь.

Выйдя из райотдела, направился на остановку. Время позволяло и по пути в прокуратуру, вышел за две остановки до нее с тем, чтобы зайти на переговорку. Я не сомневался, что о смерти полковника Мелентьева Севастьянов уже в курсе. Но будет неправильно и даже подозрительно, если я тоже не доложу о происшедшем. Пришлось опять проделать все уже изрядно надоевшие реверансы.

— Здравствуй, Сергей! — ответил на мое приветствие дед, — Что там у вас происходит? — как всегда с полнейшим безразличием поинтересовался лампасоносный мудрец.

Обстоятельно и со всеми подробностями я поведал о всей надводной части крамольного информационного айсберга относительно погибели полковника Мелентьева. Включая и те знания, которые только-что получил от Стаса.

— Скажи мне, Сергей, как ты сам считаешь, от чего умер Аркадий? — как-то совсем уж безразличным тоном задал мне вопрос московский генерал, — Ты сам-то веришь в его самоубийство?

— Нет, Григорий Трофимович, не верю я, что Мелентьев по собственной воле траванулся! — твердо ответил я на вопрос, — Не тот он человек. Слишком уж он жизнь любил и еще больше, себя в этой жизни. Нет, не верю, что полковник на себя руки наложил! Думаю, помогли ему, — выразил я твердую уверенность в голосе, ничуть не кривя душой против истины.

— Вот и я не верю, что Аркадий настолько застыдился своих поступков, что решился на самоубийство, — озвучил свои раздумья мудрый генерал, — Не тот он человек, чтобы так вот до смерти совеститься. Если появится информация, сразу звони!

— Понял, Григорий Трофимович! До свидания! — попрощался я, испытывая огромное облегчение от того, что разговор закончился.

Выйдя на улицу, вдохнул полной грудью весеннего воздуха и поморщился. Ребра с левой стороны напомнили о совсем недавнем и недружественном соприкосновении с ботинком покойного полковника Мелентьева. Что ж, рано пока еще дышать мне полной грудью. И это плохо. Но Аркадий Семенович никогда уже не пнёт меня по ребрам. И вот это хорошо. Очень хорошо!

Нужный кабинет в Октябрьской прокуратуре я нашел на втором этаже. Добросовестно постучав костяшками пальцев по двери, я толкнул ее и вошел вовнутрь. А войдя, неприятно удивился. За единственным столом в помещении важно восседала Злочевская Анька.

— Ну здравствуй, Корнеев! — без малейших признаков вегетарианства во взоре, хищно улыбнулась мне бывшая пассия моего донора, — А ведь я тебе говорила, что мы еще с тобой встретимся! — глаза Анюты лучились счастьем.

— Эх, Нюра, Нюра! — грустно покачал я головой, с мягким укором глядя в глаза недоброй девице, — Вижу, и впрямь, разлюбила ты меня! Разлюбила и бросила. А теперь еще и под каток закона мою несчастную голову пристроить намереваешься! Хорошо ли это, а, Нюра?

Злочевская начала в исступлении хапать ртом воздух. Похоже что-то в моих словах ее не на шутку возмутило.

— Ты скотина и мерзавец, Корнеев! — косо зыркая на дверь, свистящим шепотом и с искрящимися ненавистью глазами, сообщила мне Анна. — И не смей называть меня Нюркой! Сто раз тебе об этом уже говорила!

— Как скажешь, Нюра! С кем угодно спорил бы, а с тобой не смею, уж больно ты собой хороша! — почти не сгущая красок, выдал я комплимент помощнику прокурора, — Жаль, что ты меня бросила! Ты представь только, какие славные детишки у нас с тобой были бы! Ты красивая, а я, мало того, что чертовски хорош собой, так еще и ужас, какой умный! Эх, Нюра, поспешила ты!

— Замолчи, мерзавец! — не удержалась и в полный голос взвизгнула прокурорская помощница, — Никакая я тебе не Нюрка! И это не я, а ты меня бросил, подонок! А потом еще и в свою армию ушел!

Эти частности мне знакомы не были. Но, судя по жару, с которым взялась подвергать меня остракизму Злочевская, основания у нее для этого были. Похоже, что не всегда и не во всём мой донор был прав в отношениях с барышнями. Но так получилось, что теперь его косяки повисли на мне. Оно бы всё ничего, но конкретно этот косяк особенно нехорош. Иметь лютого врага в лице помощника прокурора в районе, где ты есть милицейский следователь, это не шибко хорошо. Сейчас-то я выкручусь, а вот потом…

— Влип ты, Корнеев! — вернула меня в действительность мамзель Злочевская, — Жалоба на тебя коллективная. Очень нехорошая жалоба! Боюсь, одним увольнением ты тут не отделаешься! — мне показалось, что голосе Аньки промелькнули нотки сочувствия.

— А что за жалоба такая, любовь моя? — состроил я обеспокоенность на лице, — Ты бы ознакомила меня с ней?

— Еще чего! — строго посмотрела на меня служительница надзирающего органа. Потом подумала и выдернув из-под скрепки какие-то листочки, сунула мне две исписанные бумажки, — Ладно, на, читай!

Я взял в руки знакомые пасквили на самого себя, которые не так давно сам же и надиктовал маман и дочке Котенёвым, а также Евдокии Печенкиной.

— И в чем тут сложность, прелестница Анюта? — сделал я удивлёнными свои глаза, — Опроси меня, да и дай им ответ, что изложенные в жалобе факты не подтвердились! — простодушно посоветовал я Злочевской.

— Ага! — возмущенно воскликнула Нюрка, — Как у тебя все просто! А то что копию этой жалобы они в обком партии отправили, это ничего?! Да ты мне скажи спасибо, что я тебя сначала вызвала, а не их!

Я оценил благородство Злочевской. Действительно, такой ее подход мне на руку. Видно степень лютости по отношению ко мне у неё пока не зашкаливает.

— Твоя проблема, Корнеев, в том, что эта жалоба на личном контроле у прокурора области! И еще в обкоме! — Анька протянула мне квадрат плотной бумаги с надписью поверху «Личный контроль». — Никак не получится эту жалобу по-тихому на тормозах спустить! — теперь уже не скрывая жалости, смотрела на меня бывшая подружка.

— Ань, не надо ничего на тормозах спускать! И, тем более, по-тихому. Я тебя очень прошу! — приложил я руку к сердцу. — Ты, главное, проведи проверку со всей объективностью. И я тебя еще сильней любить стану! Хотя, куда уж сильней… — обреченно вздохнул я.

Злочевская таращила на меня свои зеленые кошачьи глазищи и было видно, что она ничего не понимает.

— Договорились, свет очей моих Анюта? — я протянул через стол руку и погладил запястье Аньки.

Та дернулась, но руку не убрала. Кажется, целенаправленно уничтожать она меня не будет. Уже хорошо.

— Ну что, давай начинать уже опрашивать меня? — я еще раз погладил суровую, но изящную прокурорскую длань и начал диктовать свои правдивые пояснения по существу заданных мне вопросов.

Злочевская добросовестно записывала за мной мои показания, время от времени задавая уточняющие вопросы. А я не менее добросовестно и подробно отвечал на них.

После того, как я везде расписался и написал внизу, что с моих слов записано всё верно и мною прочитано, Анька подняла на меня глаза.

— Сергей, а что эти бабы скажут? — с сомнением смотрела она на меня, — Они ведь тебя выгораживать вряд ли будут, уж слишком грамотно жалобу они на тебя составили! Будто кто-то из наших им писал.

Настроение Нюрки теперь разительно отличалось от того, которое её обуревало, когда я вошел в этот кабинет. Никакой злобы по отношению к себе в ее глазах я не видел.

— Ангел мой, ты не переживай, я в порядочность этих женщин верю и думаю, что не станут они меня понапрасну оговаривать. Ты их на какое число хочешь вызвать?

— Уже вызвала. На понедельник, — поведала прокурорская помощница, — Сам понимаешь, сроки! Да еще на контроле у прокурора области, — виновато вздохнула Анька.

— Вот и отлично! — с восхищением посмотрел я на бывшую однокурсницу, — Ладно, пойду я! Какой у тебя тут номер? — кивнул я на аппарат.

Злочевская записала на клочке бумаги шесть цифр и протянула мне через стол.

Расстались мы, как старые добрые товарищи, проспавшие полжизни под одним одеялом.

Из прокуратуры я поехал на опорный к Нагаеву, забирать свою машину. Сегодня надо обязательно покрыть Ильича бронзой. А для этого надо успеть забрать из общества глухих поллитровую банку бронзового порошка и столько же лака. И за самим монументом предстоит еще съездить на вновь приобретенную у подполковника Герасина дачу. Короче, дел тьма, а в активе, кроме дефицита времени еще и сотрясение мозга.

До Вовы я добирался больше получаса, зато отобрав у него автомобиль, я стал передвигаться по городу гораздо быстрее. Сначала заехал к Каретникову на работу. Забрав у него дефицитную бронзу и лак, двинулся через город в сторону своего поместья. Проезжая через центр, не удержался и свернул к областной прокуратуре. Имея доступ к кладезю крайне важной для меня информации, было очень трудно проехать мимо.

Эльвира пребывала на месте. В ее дверях я столкнулся с ее коллегой Светланой, которая по-прежнему мне не благоволила. Оглядев меня строгим прокурорским взглядом, она удалилась по коридору. Может, не помогла ей «Флорена»?

— Что у тебя с лицом? — забеспокоилась Эльвира, — Кому ты опять помешал?

Говорить правду, что тот, кто подправил мне портрет, лежит сейчас в холодильнике и, скорее всего, числится там за ней, я не стал.

— Это душа моя, нервное, — попытался я свести все на шутку, — Давно тебя не видел, вот и перекосило мне физиономию! — присел я неподалеку от Эльвиры.

— Какие новости в вашей конторе? — проявил я интерес, — Был в РОВД, говорят московский полкан помер. Правда?

— Правда! — внимательно глядя на меня, подтвердила мадам Клюйко, — И то, что у него в кармане мордовское золото обнаружилось, тоже правда! — она еще пристальнее вгляделась мне в глаза. — А еще правда, что на костяшках правой кисти у него ссадины. Будто бы он кого-то по левой стороне лица перед самой смертью ударил. Судмедэксперт, во всяком случае, такое предположение при осмотре сделал.

Эльвира не отводила взгляда от моих зрачков, пытаясь что-то в них разглядеть.

— Ты, любимая, к чему все это сейчас мне говоришь? — сузил я глаза. — На что это ты так необоснованно тут намекаешь?

— Да так, Сережа, просто мысли вслух! — откинулась на спинку стула старший следователь по особо важным делам, — Увидела ссадину на твоем лице и сразу всякая ерунда в голову полезла. Но это же ведь не Мелентьев тебе лицо разбил, а, Сережа?

— Когда бы он успел?! И вообще, Эля, что за допрос? — нахмурился я, делая обиду на лице, — Мне кажется, что у тебя профессиональная деформация сознания! Едва успела меня полюбить безоглядно, а уже готова заподозрить во всех смертных грехах! Обидно мне! При моих-то к тебе чувствах!

— Наверное, и впрямь, деформация, — не стала со мной спорить задумчивая Эльвира Юрьевна.

Н-да…

Расставшись с Эльвирой на ноте ее, не столько женской, сколько прокурорской задумчивости, я продолжил свой путь в сторону элитного дачного массива «Мичуринец». Так как сезон сейчас не совсем подходящий, то въездные ворота вполне ожидаемо оказались закрытыми. Собак было не видно, но их лай выдавал их присутствие и вселял тревогу за сохранность джинсовых штанин. Вариантов, хоть как-то привлечь к себе внимание охраны было совсем немного и я, не особо стесняясь, принялся с короткими перерывами давить на сигнал.

Пожилой мужик, облаченный в милицейский бушлат со споротыми погонами и шевроном, появился минут через пять. Приоткрыв сетчатую воротину, он вышел за пределы оберегаемых владений и приблизился к машине. Очень надеясь, что в его присутствии собачки меня рвать не станут, я выбрался из салона наружу.

— Что хотели, молодой человек? — окинув сначала меня, а потом и автомобиль внимательным взглядом, спросил блюститель дачных угодий.

— Здравствуйте, уважаемый! — дружелюбно улыбнулся я, — Вот, приехал свой участок проведать, все ли в порядке. Хочу на следующие выходные гостей в баню пригласить!

Мужик с еще большим вниманием и, чего уж там, недоверием, оглядел меня.

— Что-то не видел я вас тут прежде, — почесал он гладко выбритый подбородок, — Дача-то ваша или родителей? Номер участка какой у вас?

Такой серьезный подход к сбережению в том числе и моей недвижимости, меня порадовал.

— Моя дача, совсем недавно её купил, — солидно и с достоинством поведал я вратарю, — У Петра Захаровича Герасина приобрел. А номер участка сто тридцать шестой. По Яблоневой.

Смотритель хоть и кивал понятливо, но доверия на его протокольном лице так и не прибавилось. И ворота открывать он тоже не кинулся. Поняв суть непонимания со стороны служивого, я полез в карман за членской книжкой дачного кооператива. Заодно достал и своё служебное удостоверение, справедливо посчитав, что это тот самый случай, когда конкретно этим самым маслом, здешней каше не навредить.

— Вон оно, как! — крякнул сторож, — Интересные пошли времена, если лейтенанты у полковников начали дачи выкупать! — еще пристрастнее осмотрел меня бдительный товарищ, возвращая документы, — Что ж, проезжайте! — и пошел открывать ворота.

До этого, здесь я был только раз. Однако дорогу к своей улице запомнил.

Замки я не менял, посчитав, что Петр Захарович по-босяцки обворовывать меня не решится. Судя по тому, что в ответ на щелчок выключателя плафон в коридоре засветился, электричество на зиму в этом массиве не отключают. Оно и понятно! Контингент здесь такой квартирует, что оставить здешних дачников без света, пусть даже зимой, председателю кооператива будет себе дороже.

Прошелся по просторной кухне и по комнатам первого этажа. И убедился, что все в полном порядке. Мебель, жмот Герасин почти всю вывез, а вот телефон, из-за которого со мной приключился приступ гнева, забрать поостерегся. Подойдя к подоконнику, на котором сиротливо стоял простенький аппарат, я поднял трубку. Она исправно гудела в ухо. Меня это порадовало и дом с этой секунды уже не казался таким безнадежно пустым, и стылым. Ну да ладно, это всё лирика и пора было заняться делом. Я направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Не задерживаясь там, полез по стационарно установленной лестнице на чердак. Туда, где Ильич так любил скрываться от Надежды Константиновны.

Упырь меня не подвел, как оставил я его закопанным в углу под слоем керамзита, так там же и нашел. Распаковывать двойной солдатский сидор я не стал. Хорошо знакомая тяжесть изделия и даже через многослойную упаковку выпирающий лысый разум злого гения, сомнений не оставлял — Ленин по-прежнему с нами!

Стараясь на пару с вождем не сверзиться кубарем по лестницам, я, кряхтя, спустился сначала на второй этаж, а потом, так же, не торопясь, со второго на первый. Домушка, доставшаяся в качестве репарации от начальника Ленинского РОВД, мне всё больше нравилась. Эта, явно излишняя для меня, не аграрного человека недвижимость, сейчас не казалась мне таким уж досадным обременением. И тяжкой платой за амбиции, и за желание отомстить. Пятнадцать соток пазьма, с подросшими поперёд дома ёлками, колхозно-плантаторскими просторами меня не угнетали. А добротный мансардный дом из благородного облицовочного кирпича своим купеческим достоинством и вовсе внушал уважение. Ничего вызывающе излишнего в данной собственности не наблюдалось. И в то же время, всё то, что нужно, здесь присутствовало. Включая просторную баню с раздельными раздевалкой, парной и помывочной. А еще гараж и хозпостройка. Сараем которую, язык назвать никак не поворачивался. И летний сортир на задах вместе с душевой под одной крышей, тоже присутствовали. Несмотря на наличие всех удобств в доме. И все это было выполнено одним цветом и из одного камня. Похоже, что генетически, советский милицейский подполковник Герасин, произошел от кулаческих праотцов. Слишком уж добротно здесь всё было обустроено.

Поместив могильщика Российской империи на пол у заднего сиденья, я закрыл дом и ворота. За пределы кооператива меня выпустили уже без лишних формальностей. До дома добрался без приключений, а добравшись, в очередной раз порадовался наличию лифта. Полтора пуда даже от машины до подъезда нести было затруднительно.

Зайдя домой и разоблачившись, сразу, в обнимку с основоположником двинулся на кухню. Включил духовку и пошел переодеваться в старое ментовское шмотьё. Хорошо хоть, что на обмундирование родина не скупится. Пока грелась духовка, намешал бронзового порошка с лаком. Выставив революционного авантюриста на противень и заранее смирившись с утратой оного, начал наносить бронзовую «сметану» на плешь величайшего из великих. Главным было не допустить потёков. Я очень старался. Потому что, уж больно строгие критики-экзаменаторы предполагались мною в самом ближайшем будущем. И мне нужна была от них только отличная оценка. Поскольку, даже при четырёх баллах от линейных ментов и таможни, расстрельная статья, которая в УК РСФСР была указана за номером восемьдесят восемь, превращалась для меня в убийственную реальность.

Очень критично осмотрев и без того несимпатичного мне людоеда, своим малярным творчеством я остался удовлетворенным. Из отрытой духовки пахнуло жаром. Взяв перекосившийся от тяжести противень через полотенце, и чувствуя себя старой злобной женщиной из русской народной сказки, я отправил недоброго молодца в зев раскаленной печи. И сразу же понял, что поспешил. Чтобы насмешенных людей из числа соседей было как можно меньше, кинулся открывать окно. А распахнув его настежь, побежал открывать балкон, чтобы добиться сквозняка. Дым, поваливший из духовки, был и едким, и непроглядным. Хорошо еще, что на улице уже было достаточно темно и при погашенном на кухне освещении, эффект дыммашины был смазан до терпимого.

Уже через несколько минут духовка перестала источать дымовуху. По прошлому опыту покраски серебрянкой двигателей, я еще минут сорок не выключал духовку и терзал огнем Владимира Ильича. Все-же лак на работающем движке выгорал быстрее. Оставив открытыми кухонное окно и балкон, я ушел греться в спальню. Приняв душ, я, чтобы не околеть от холода, плотно закрыл дверь в единственную теплую комнату. Спать я лег с чувством глубочайшего удовлетворения. Всё, что я должен был сделать в плане подготовки к отъезду Лишневских, мной было выполнено. К очередному заграничному турне, драгоценный Ильич был готов.

Когда под самое утро у меня заплескало в ушах и я поднялся для похода в туалет, то едва ступив за дверь, оказался на полюсе вечной мерзлоты. По квартире гулял уличный сквозняк. Но был и плюс в донельзя простывшей квартире. Вчерашним дымом теперь не пахло. Сверкая голыми пятками, я сначала метнулся к балконной двери, а потом к кухонному окну. Закупорил их на все шпингалеты и только после этого посетил секретное помещение. Выйдя из туалета, я пошел добирать недоспанное. Согревала мысль, что впереди у меня было два дня выходных.

В очередной раз я проснулся, когда за окном уже было светло. Часы показывали десять с минутами. Хотелось пить и я, памятуя о ледяных полах, достал из-под кровати тапки. Откупорившись из теплой спальни и выйдя в коридор, ощутил, что квартира почти прогрелась. Шагнув в сторону кухни, я услышал из-за ее закрытой двери голоса. Сначала напрягся, потом отмер. Голоса были женскими. Вслушавшись в них, встревожился и опять застыл. Кроме голоса Левенштейн, я услышал Зуеву и, кажется, Татьяну. Ту самую, которая Липатникова и которая судья. Стало до коликов в животе понятно, что это утро для меня добрым не будет. Обнадеживало лишь то, что ни визгов, ни криков, ни плача оттуда не доносилось. Слов было не разобрать, но все трое, вроде бы разговаривали без мата и ругани.

Возвращаться за штанами я не стал. Во-первых, Левенштейн меня в неглиже уже наблюдала. Во-вторых, и Татьяна, и Лида меня видели и менее одетым. И в-третьих, никого из всех троих я не приглашал. Паны, впрочем, это не касается, она здесь хозяйка. Все эти три довода и не заспанный за ночь вчерашний нервно-суетливый день, подстегнули мою расшатанную психику. И я, дернув на себя ручку кухонной двери, шагнул в проём, как в полымя.

Прежде, чем принять участие в дискуссии, взял с плиты чайник и убедившись, что он не с кипятком, наклонил его в свой рот. Пока пил, скосил глаза за холодильник. На табуретке, которая там стояла, вполне могла находиться и Эльвира Юрьевна Клюйко. Или Нюрка Злочевская. То есть, кто угодно, из числа способных, злоупотребив своим служебным положением, отыскать моё лежбище.

— Сергей, ну ей богу! Ну ты штаны хотя бы надел! — неодобрительно покачала головой Пана Борисовна. — Ладно я, но Лида и Таня! Нехорошо, Сергей! — было заметно, что тетка совершенно искренне не одобряет мой слишком домашний костюм.

Даже через пелену своего раздражения я отметил крайне удивившее меня обстоятельство. Зуева и Липатникова смотрели на меня без вполне объяснимой для этой ситуации бабьей злобы. У обеих были глаза, наполненные состраданием. Как у добрых тёток со швейной фабрики, посетивших подшефный детский дом. Интересно, чего же такого им наговорила Пана? Если они вместо того, чтобы в едином порыве рвать друг другу космы, а мне выцарапывать глаза, смотрят на меня томно, как две недоенные коровы?!

— Лидочка и Танечка тебе покушать принесли, а ты перед ними без штанов! — опять взялась поучать меня Пана, — Нехорошо, Сергей! Сходи, оденься!

Ну уж дудки! Если поведусь и оденусь, тогда не избежать длительных посиделок с разговорами по душам. И с разбирательством, кто кому и кем приходится. А это мне ни к чему. Иногда длящаяся неопределенность сохраняет женщинам нервы и, соответственно, душевное здоровье. Поэтому, исходя исключительно из гуманизма по отношению к Зуевой и Липатниковой, я, подтянув ногой из-за холодильника стул, расположился за столом.

— Давайте свою еду! — согласился я, — Что там у вас?

Девки и тут не сплоховали. В том смысле, что, выпав из анабиоза, не впали в агрессию. Каждая из своей котомки начали доставать завернутые в полотенца банки и судки. Делали они это с позитивной целеустремленностью.

На завтрак мне были ниспосланы танины отбивные с еще теплым пюре и творожная запеканка. А еще был лидин борщ в банке и печеночные котлеты. Но без улыбки судьба не обошлась, гарниром к печеночным котлетам было всё то же пюре.

Теперь самым главным было всё это съесть. Если я что-то оставлю несъеденным, то тем самым сильно обижу ту, которая это приготовила и принесла сюда. И встретила здесь, мягко говоря, не только меня. Ни Зуева, ни Липатникова в качестве оскорбленных фурий мне не нужны. Я с мольбой посмотрел на ту, которая здесь по-любому была за меня. Пана с осуждающим укором покачала в ответ головой.

— Таня, Лида, — оглядела она с легкой стеснительной улыбкой моих правоохранительных подруг, — Можно я к Сереже присоединюсь? Позавтракать не успела, а от ваших разносолов такой аромат!

Барышни еще больше засуетились, раскладывая и разливая еду на двоих по тарелкам. Которые доставали с полок шкафа, умудряясь при этом не сталкиваться. Друг на друга они не смотрели, но столовые приборы и предметы посуды передавали друг другу вполне спокойно.

Пока мы с Паной насыщались, Зуева и Татьяна стояли. Одна у окна, вторая у плиты. В духовке которой я вчера оставил остывать Владимира Ильича.

Я ел сосредоточенно и молча, а Пана нахваливала кулинарное творчество внезапно припёршихся девиц.

— Чай или кофе? — непонятно к кому обратилась Зуева.

Левенштейн, дождавшись, когда я попрошу чай, изъявила желание выпить кофе. Старательная активность претенденток на лейтенантскую душу и тело опять уравновесилась. Девки засуетились каждая над своей чашкой. Судья готовила чай, а начальница кофе. А мы с Паной заговорщицки переглянулись. Я был признателен этой женщине. В первую очередь за участие в поедании того, что нанесли девки. Пана мужественно подчищала со своих тарелок всё, что они ей щедро наложили. И я почти наверняка знал, что завтрака она сегодня не пропустила. Потому что Лев Борисович в одиночестве давно уже не завтракал.

Молча прихлебывая кипяток, я поочередно рассматривал Татьяну и Лиду. И, если Лида отвернулась и смотрела в окно, то Таня взгляда не отводила и пыталась что-то высмотреть в моих глазах.

Подходил момент, когда надо было, придерживаясь прежде принятой тактики, говорить «Спасибо!» и удаляться. Либо продолжать спать в спальню, либо на длительные водные процедуры в ванную. Ни в коем случае, нельзя им давать возможность начать прояснять ситуацию до полной определенности. В этом случае через полчаса-час, из квартиры в слезах выйдет очень обозленная на меня женщина. А это вам не полковник Мелентьев, это покруче будет.

— Благодарю за завтрак! — я строгим взглядом, чтобы не расслаблялись, оглядел Лидию и Татьяну, — Чертовски болит голова! — повернулся я травмированным затылком сначала к одной, потом к другой. — Прошу извинить, но я должен пойти прилечь!

Я сделал шаг к коридору, но Лида преградила мне путь.

— Подожди! Я тебе обезболивающее принесла! — с этими словами она метнулась в коридор к вешалке.

— И я тебе лекарства принесла! — очнулась Татьяна, — И элениум, чтобы лучше спалось. Только не больше двух таблеток за раз! — и тоже сквозанула вслед за Зуевой.

Я забеспокоился. Пана Борисовна тоже. Однако напрасно, в кухню уже бодрым шагом вернулась Лида и протянула мне несколько бумажных пластинок с таблетками.

— Тут анальгин, цитрамон и никотинка, — пояснила она, — Там на бумажке написано, чего и по сколько пить.

— Вот! — сунула мне в руку прозрачный пакетик с лекарствами влетевшая на кухню Липатникова, — Элениума не больше двух! — повторила она.

Демонстративно пресекая все возможные поползновения на душевные раскопки, я достал из пластинки две мелких желтых таблетки элениума и забросил в рот, запив их из поданного Зуевой стакана. Потом поблагодарил обеих.

Хотел приложиться к щеке каждой, но подумал, что это может быть неправильно истолковано. Поэтому ограничился лишь жалобной гримасой и пожав плечами, старчески зашоркал тапками в сторону спальни.

Разворачиваясь, я успел заметить, что в глазах обеих подруг злоба отсутствовала. Были растерянность, непонимание происходящего и своей роли в нем. Но злости там, точно, не было. А вот глаза Паны излучали сквозь сытую осоловелость какое-то сомнение. Я бы не стал сейчас исключать, что она колеблется, чтобы не признать меня хотя бы косвенно причастным к богоизбранному народу. Н-да..

Нервным и беременным читать не рекомендуется!

— Вот же бл#дь! — оперуполномоченный Станислав в панике выдернул руку из сумки и начал суетливо вытирать об штанину свой любопытный палец, — Застрелю паскуду!

Мне стало обидно за многострадальную женскую плоть и за родовые муки всего бабьего сословия.

— Стас, а ты, когда девок в койке по кунке гладишь, потом тоже каждый раз бегаешь к своим штанам, чтобы руку вытереть? — поинтересовался я.

Товарищ сначала злобно, а потом еще и растерянно посмотрел на меня.

— Да иди ты! — раздраженно огрызнулся Гриненко, — Вот, что вы за люди такие, следаки? Вечно любите поумничать! Сравнил тоже! Живая п#зда и вот это! — он пнул тяжелую сумку из кожзама, набитую несостоявшейся радостью привокзальных гурманов, — Пойду, лучше, Боре помогу!

Гусаров тем временем всё никак не мог одержать победу над вороватой Сульдиной. Не решаясь успокоить ее уместным в таких случаях ударом в ухо или по печени, он тщетно пытался скрутить визжащую и, как юла, вертящуюся на еще толком не оттаявшей земле, Таисью.

— Не поможешь ты ему, она вам обоим только рожи расцарапает. Жди здесь и трофей сторожи! — скомандовал я и пошел к непримиримому дуэту мента и криминальной санитарки.

— Сульдина! — подойдя, гаркнул я, а через секунду добавил уже тише, — Ты, падла, чего бузишь? Хочешь, чтобы все в округе прямо сейчас узнали, чем ты людей кормишь и что у тебя в сумке лежит?

Визг прервался моментально. Равно, как и прекратилось сопротивление работнику милиции. Торговка молча поднялась на ноги и безропотно позволила Борису произвести ей традиционный загиб руки за спину.

— Отпусти ты её, некуда ей бежать! — порекомендовал я оперу, — А ты, Сульдина, отряхнись как следует, иначе пешим порядком за машиной поскачешь!

Бойцы уголовного сыска зажали промеж собой на заднем сиденье Таисью. Свою воровскую сумку она всю дорогу продержала на коленях. Так мы и добрались до райотдела. Сульдина промеж оперов сидела смирно и безмолвно, как мышка под веником. В РОВД также вошла не дернувшись. И далее, по пути в крыло ОУР тоже вела себя очень прилично.

За нашей процессией увязался вышедший из приемной начальника РОВД его зам по опер капитан Захарченко. А увязался он, увидев меня. Намереваясь, очевидно, получить объяснения всех форс-мажорных обстоятельств, сложившихся вокруг меня и с моим участием за последнее время.

— Вы куда? — глядя на меня, спросил Захарченко у Стаса. — К нам в кабинет, товарищ капитан, — вежливо приостановился Гриненко, — Вон, с воровайкой работать будем! По нычкам Воронецкого. Вы же сами дали указание активизироваться по их общаку! — раньше времени сдал все наши благие намерения опер.

— А следователь здесь при чем? — по-прежнему рассматривая меня, продолжил пытать Стаса Захарченко.

— Ну так это же он её задержал, — начал уже понимать свою промашку слишком откровенный с начальством опер, — И вообще, — он уже более уверенно и определенно добавил, — Мы с Борисом думаем, что пусть лучше Корнеев с бабой пообщается, он ее, точно, расколет! Это мы его уговорили помочь.

— Во времена пошли! Дожили! — хмыкнул зам по опер, — Сыскари следаков просят жулика поколоть! — он перевел насмешливый взгляд на своего подчиненного.

Гусаров, с отловленной нами Таисьей, шагах в двенадцати дальше по коридору топтались у двери в оперской кабинет. Дверь была заперта изнутри.

— Там Шпаков с крадуном работает, час назад задержали, — пояснил Захарченко, — Пошли ко мне, у меня с вашей злодейкой и поговорим! — вцепился, как клещ, в нашу делюгу капитан.

Мы с Гриненко переглянулись. Опер виновато пожал плечами.

— Виталий Николаевич, мне с ней надо с глазу на глаз поговорить! — уперся я, не желая устраивать из доверительного разговора с Сульдиной колхозное собрание.

Я и согласился-то участвовать в облаве на Таисью только потому, что сам был кровно заинтересован в официальном обнаружении хоть какой-то части награбленного бандой Воронецкого. Пока не получится бросить кость в зубы руководства, оно не перестанет тиранить оперов. И меня тоже в покое не оставят. А кроме этих руководящих, есть еще и московский дед, который, наверняка, что-то обо мне сейчас нехорошее думает. Короче, в моем разуме по-любому выходило, что надо что-то найти. Пусть немного, но найти. Чтобы замкнуть кольцо этой истории и всем продемонстрировать ее логическое завершение.

— Ну так и работай в свое удовольствие, Корнеев! — не стал со мной спорить умный Захарченко. Хорошо понимающий в интимном процессе вербовки и в доверительных беседах с источником, — Ты с ней в моем кабинете, как барин, поработаешь, а мы, уж так и быть, из приемной вас послушаем, — он по-свойски подмигнул Стасу. — Годится тебе такой вариант, Корнеев?

Деваться было некуда, да и незачем мне было куда-то деваться. Так даже лучше. Потом ни одна сволочь не обвинит меня в сепаратных договоренностях с держательницей бандитской кассы.

— Годится, Виталий Николаевич, — не стал я выеживаться.

— Ну и отлично! — удовлетворенно кивнул Захарченко, — Гусаров, давай, веди задержанную в мой кабинет, Сергей Егорыч там с ней работать будет! — теперь уже зам по опер подмигнул не Стасу, а мне.

В кабинет заместителя начальника РОВД мы зашли втроём, он я и Сульдина.

— Располагайся Сергей Егорыч! — капитан гостеприимно указал на свой стол, — Ты тут работай, а мы с товарищами в другом месте своими делами займемся! — он строго взглянул на оробевшую санитарку. — А эту, если слов твоих не поймет, ты в камеру спусти, до утра ее продержат, а утром я с прокурором договорюсь, он арест санкционирует! — Захарченко посчитал, что такая прелюдия к нашей беседе с Сульдиной делу не повредит.

Таисье указали стул, на котором сидеть ей пришлось спиной к двери. Которая осталась немного приоткрытой. Вместе со второй тамбурной. Ладно, пусть подслушивают. Лишь бы не подглядывали.

Пользуясь разрешением хозяина кабинета, я уселся на его место и взял из стопки листок бумаги. А из стакана карандаш.

— Ну что, Таисья, давай попробуем тебя спасти, может быть, оно и получится, — с сомнением на лице и в голосе, начал я.

Подлая баба в ответ промолчала. Разговаривать она со мной не хотела. Не воспринимала она меня, как достойного собеседника. Это я еще тогда, на обыске понял. Слишком уж молод я, да и чином не велик. А она, по имевшейся у меня в деле сто двадцать шестой форме, дважды побывала за колючкой. Причем, первая ее ходка, по молодым годам, была за соучастие в разбое. Серьезная тётенька.

— Ты чего молчишь? — я не стал повышать юношеского голоса, вопреки ее наивным ожиданиям, — Слышала, что начальник сказал? До утра в камеру пойдешь, а потом под арест до суда!

Сульдина подняла на меня глаза и оглядела не шибко боязливым взглядом.

— А ты скажи мне начальник, по какой статье ты меня арестовывать собрался? — она снисходительно ухмыльнулась, — Может, кто-то заявление на меня подал? Или у тебя справка есть о стоимости похищенного? — санитарка с кулинарными наклонностями уже почти издевалась надо мной. Первый испуг у нее прошел и теперь от нее веяло возрастающей уверенностью.

Привлечь ее к уголовной ответственности никакой возможности не было. А административной, за торговлю без патента, она, по ходу, не боялась. Штраф там, кажется, рублей пять. Такими деньгами Таисья, безусловно, располагала. По всему выходило, что к своему бизнесу эта баба подготовилась основательно. В том числе и подковалась юридически.

По-хорошему разговорить эту бизнес-леди у меня не получилось. Значит, придется добиваться от нее откровенности по-плохому.

— Грамотная? — заглянул я в ухмыляющееся лицо торговки, — Ну так это хорошо, что грамотная. Значит, слова мои до тебя обязательно дойдут. До самых твоих гнилых печенок дойдут! Засекай время, гражданка Сульдина, слово тебе даю! Офицерское! Что через трое суток ты сама в своем сарае вздёрнешься!

Я прошелся по кабинету и по-хозяйски уселся в кресло заместителя начальника РОВД. В кои-то веки еще удастся в нём посидеть. Кресло мне нравилось. И большой руководительский стол тоже. На воровку я даже не смотрел.

— Чего это я вздёрнусь? Ничего я не вздёрнусь! — нахально возразила мне жизнелюбивая санитарка, — Я, может, еще и вас переживу, гражданин начальник! — вконец обнаглевшая Таисья, по примеру Захарченко мне подмигнула.

Меня это как-то очень нехорошо развеселило и я отпустил тормоза. Ну, что ж, сама напросилась, мерзавка! Теперь пусть хлебает полным ситечком! Всё равно надо было ее выводить на конфликт. Но теперь я её уже буду ломать не только на информацию, но и на подписку о сотрудничестве. Пусть операм будет дополнительный бонус! Баба она в воровской среде далеко не чужая, а, значит, информированная.

— Сомневаюсь я, гражданка Сульдина, что теперь тебе даже неделю повезет прожить на белом свете, — сочувственно покачал я головой, — Что-то мне подсказывает, что те два давешних опера, которые тебе руки у родильни крутили и с которыми ты потом в обнимку сюда ехала, завтра же наведаются на вокзал. К твоим подружкам. К тем самым, вместе с которыми ты пирожками торгуешь, — кивнул я на стоящую посреди кабинета её сумку.

Таисья уже не ухмылялась и своими поросячьими глазёнками мне тоже уже не подмигивала. Дважды сиженная курва почувствовала в моих речах что-то для себя недоброе и крепко насторожилась.

— И почему-то думается мне, Таисья Николаевна, что не станут эти опера скрывать, каким способом и в какой бесчестной конкурентной борьбе ты их победила. Подозреваю, что во всех подробностях расскажут они твоим соперницам, что в пирожки свои, ты бабью требуху вместо нормальной мясной начинки совала. — сочувственно оглядел я родовспомогательную санитарку-воровку. — Как думаешь, когда после этого город на уши встанет? Через сутки? Или через двое?

Физия гражданки Сульдиной постепенно обретала зеленовато-серый оттенок.

— Но ты же понимаешь, подруга, что главная твоя беда не в общественном порицании со стороны добропорядочных граждан? — продолжил я сочувствовать осунувшейся женщине и рассматривая ее утратившее уверенность лицо, — Мы же с тобой оба хорошо знаем, сколько лихих людишек за все годы твоей торговли, этой продукцией на бану харчевались! Но вот ведь в чем твоя беда, Таисья! Даже, если они не брезгливые, так все равно им впредь неизбежные «командировки» к «хозяину» в лагерь предстоят. А как им туда теперь ехать?! Раньше-то, они, как честные арестанты и порядочные сидельцы имели полное уважение от приличного камерного общества. А что теперь? Как им в зону подниматься после того, как ты их п#здячьим ливером кормила?! А, Тая? — теперь уже не она, а я, с нехорошей ухмылкой смотрел в её глаза, полные дикого ужаса. — Ты только представь, паскуда, сколько теперь фартовых людей сразу попадёт в петушиный продол, едва поднявшись в зону! И не за какие-то свои босяцкие косяки, а только исключительно по твоей беспредельной барыжьей милости! Как ты думаешь, Сульдина, сколько жить тебе осталось?

Я замолчал, взяв паузу. Нужно было дать Таисье чуток времени на осознание своего крайне незавидного положения. Незавидного, вплоть до летальности. И после этого, дать ей еще пару минут на погружение в по-настоящему животный ужас. Чтобы как-то себя занять это время, я принялся изучать интерьер кабинета.

От созерцания небогатой казенной обстановки меня отвлёк нарастающий вой. Обычно так завывают впечатлительные дамы после сорока. Как только кладбищенские служители начинают засыпать землей могилу с дорогим их сердцу покойником. Сульдина выла, будто в кабинете Захарченко закапывали всю ее семью, включая не только родителей, братьев и сестер, но и всех законных, а также факультативных мужей. В том числе из лагерной охраны.

— Не губи начальник! — подняла она на меня глаза, переполняемые смертельной паникой, — Не сдавай! Они же, гады, меня на куски порежут! — и снова завыла, набирая децибелы.

— А ну заткнись, тварь! — реакционно шумнул я, — По твоим грехам, тебе же, сука, и муки! Ты подумай, дура, сколько ты за эти годы лихих людишек опарафинила! Они же не милиция, они тебя очень быстро найдут! В какую бы глухомань ты не скрылась, — я внимательно наблюдал за упырихой, чтобы не пропустить нужного момента. Сульдина дозревала.

— Начальник! — Таисья приглушила голос, — Я дом продам! И еще у меня деньги есть. Двенадцать тыщ! — на меня она смотрела уже, как на ровню, как на достойного собеседника, а не как на вчерашнего прыщавого школьника. — Всё тебе отдам и уеду! Далеко уеду. Ты только не сдавай меня!

Я встал с начальственного кресла и заложив руки за спину, принялся в глубоких раздумьях мерить помещение, вышагивая из угла в угол. Искусительница Сульдина, затаив дыхание, не отрывала от меня глаз. Кажется, пора.

— Не получится у нас с тобой, Таисья, такого полюбовного финала! — остановившись напротив нее, выразил я на своём лице жадноватое огорчение, — Ты же сама видела, что капитан в курсе этого дела. А он, чтоб ты знала, заместитель начальника районной милиции! Всё твое бабло, которое ты мне отдашь, он себе заберёт! — мстительно покосился я на приоткрытую дверь.

— Не заберёт! — еще тише проговорила санитарка-кулинар. — Он и знать-то ничего не будет! Да и за что ему, бездельнику, платить?! Это же ты меня ущучил, значит, тебе и отдам! А этот дармоед пусть и дальше на своих совещаниях штаны протирает! Ты не сомневайся, я верное слово говорю. Сам видел, дом у меня справный, за него меньше десяти тыщ не дадут! Даже, если я его в спешке продам. Соглашайся, начальник! — глаза Таисьи Шахерезадовны смотрели на меня, истекая медовым щербетом.

Но поддаться искушению у меня не было ни возможности, ни, что самое главное, желания. За приоткрытой дверью, в компании двух оперов грел уши зам по опер Захарченко. Это, во первых. И был еще московский дед-генерал Севостьянов. Это, во-вторых. Да и трофеить такое изъятие, мне было как-то некомфортно. Не боевой это доход. Совсем не боевой.

— Бог с ним, с капитаном, Таисья! — отмахнулся я, как от чего-то несущественного, — Не в нем дело. Наша с тобой беда в том, Таисья, что комсомолец я. Идейный, сука, комсомолец! Для убедительности указал я взглядом на портрет Ленина, висевший над руководящим креслом, — А эта форма дебильности, сама понимаешь, не лечится.

Дождавшись, когда на прояснившийся лик падальщицы опять опустится непроглядный ужас, я по-христиански протянул ей спасительную соломинку.

— Но, с другой-то стороны, кому будет легче, если уголовный элемент, сбившись в шайку, вырвет тебе матку и заставит тебя напечь из неё пирогов? — глядя на ополоумевшую от страха Сульдину, вслух рассуждал я. — Да еще потом тебя же и заставит их сожрать? Как-то не по-человечески, не по-советски это! Ты сама-то как считаешь, Таисья Николаевна?

Таисья Николаевна в это время жадными глотками заглатывала из кабинетного пространства атмосферу. А потому ответить мне по существу заданного ей вопроса ничего не могла. И я продолжил.

— Давай-ка, мы с тобой так поступим, — я взял небольшую паузу для усиления эффекта, — Мы про твои кулинарные художества, так и быть, промолчим, хотя и не забудем. А ты за это напишешь мне всего лишь две небольшие бумажки. Всего два листочка. Только и всего, Сульдина! И тогда продолжай дальше спокойно жить в своём доме, — сердечным взглядом доброго волшебника подкрепил я свое спасительное предложение. — Только из роддома уволишься и боже упаси тебя где-то выпечкой торговать!

— Ка-ка-кие бумажки? — с растерянной обреченностью попыталась тупить подлая баба.

— Ты чего мне тут под дуру шаришь, а, Таисья? — сделав суровость на лице, начал я вполне правдоподобно сердиться, — Хочешь, чтобы я окончательно осерчал и приказал своим операм ославить тебя на весь вокзал? Ты этого хочешь?!

— И-и-и… — тонко взвыла гиена в женском обличье, — Не хочу! — и снова взвыла, — И-и-и…

Надо было завершать процесс вербовки. Именно сейчас для этого интимного действа сложился самый благоприятный момент и упускать его не следовало.

— А ну заткнулась, сука! — рыкнул я, напрягая все имеющиеся голосовые связки, — Ты решила, что я тут с тобой шутки шучу?! А ну пиши, тварь! — я положил перед раскисшей Сульдиной листок бумаги и авторучку.

Далее мы с Таисьей писали диктант. Вернее, писала она, я диктовал. Забрав в свои руки обязательство новоиспеченной агентессы о сотрудничестве, я положил перед ней второй листок.

— Пиши, где тайники в твоем доме с бандитским хабаром. И лучше не зли меня, я точно знаю, что Сивый у тебя хранит награбленное добро! — мне снова пришлось хмуриться, — Ему оно уже не понадобится, ему вышак светит и расстрельный тупик. В лучшем случае пятнашка, это, если очень повезёт. Так что пиши и рисуй, но, чтоб понятно было.

Глубоко, со всхлипом вздохнув, Сульдина взялась за самописку и придвинула к себе бумагу. На описания тайников и на художество ушел почти час.

— Сама понимаешь, отпустить тебя я сейчас не могу. Переночуешь в камере, а завтра поедешь с нашими на обыск. Будут знакомые тебе опера и, может быть, прокурорский следователь. Если она захочет. Жди здесь, сейчас тебя отведут, — я направился на выход, но, вспомнив о выгодном предложении, остановился, — А те двенадцать тысяч, что ты мне сулила, в детдом отнесешь! Мои ребята тебя туда проводят. Поняла?

Дождавшись покорного кивка, я развернулся и вышел из кабинета. Едва не сбив отпрянувшего от второй тамбурной двери капитана Захарченко.

С укоризненным осуждением посмотрев на него и даже покачав головой, я отдал писанину секретного агента Сульдиной не ему, а стоявшему рядом, оперу Гриненко.

— Всё слышал? — вопросительно посмотрел я на него. Опер кивнул, — Составь на нее протокол по мелкому хулиганству и в камеру определи до утра. А то не дай бог, приедет кто из проверяющих ночью, да ещё нагонит ее на волю за безосновательное содержание. И хер тогда вы что завтра у нее найдете!

Попрощавшись с коллегами, я вышел в коридор. Чувствовалась не только усталость, но и нарастающая головная боль. Хотелось одного — побыстрее добраться до дома и заглотить пару колёс танькиного элениума. И таблетку цитрамона на дессерт.

Благополучно доколесив до дома и подъехав к своему подъезду, я понял, что зря рассчитывал на фармакологический покой. У парадной, зябко кутаясь в пальтишко и с портфелькой в руке, подпрыгивая, туда-сюда вышагивала Эльвира Юрьевна. Либо она сильно подмерзла ожидаючи, либо точно так же сильно хочет писать. Н-да…

Второе предположение оказалось более верным. Как только мы вошли в квартиру, старший следователь по ОВД, скинув мне на руки свое пальто и портфель, не разуваясь, метнулась в дамскую комнату. Которая по совместительству была также и мужской. Развесив её и свою верхнюю одежду и разувшись, я помыл руки в ванной и пошел переодеваться в свою домашнюю пижаму. То есть, в спортивный костюм трёхполосного Адидаслера из вражеской ФРГ.

Из секретной комнаты Эльвира Юрьевна вышла уже более умиротворённой. Ногами не сучила, но смотрела по-прежнему с вызовом. Если она имеет ко мне претензии по корпоративной части, то ладно, уж с этим я как-нибудь, да разберусь. Но, если её будоражат мысли относительно моей якобы вопиющей полигамности, то это меня в скором времени совсем не порадует.

Что же за судьба мне такая обломилась! Девки мне достаются преимущественно хорошие, но почему-то почти все они меня переоценивают. В плане моего мифического кобелирования на сторону. Хотя, я-то всё про себя знаю гораздо лучше их. И свои греховные, но видит бог, скромные межполовые коммуникации, расцениваю, как довольно среднестатистичекие. То есть, вполне умеренные. Во всяком случае, не больше, чем это бывает у других нормальных мужиков. Более того, я с обоснованной гордостью могу вспомнить, пусть и немногие, но реальные ситуации, когда меня хотели и я хотел. Но при всём этом, я от актов вожделенного прелюбодеяния все же смог удержаться. Разве после этого я не молодец? Разве не эталон молодого строителя коммунизма?

— Ты бы разулась, любимая, у меня тут чисто и ног ты здесь не испачкаешь! — вежливо порекомендовал я энергичной мадам Клюйко.

Возразить Эльвире было нечем, поэтому она прошла к вешалке и сняла сапоги. Я тут же подсунул к её ногам недавно купленные специально для дам тапочки. Одну из разноцветных четырёх пар. Цвета я еще не распределил.

— Чай, кофе или ты на диете и тебе уместнее сейчас предложить борща? — поинтересовался я предпочтениями строгой гостьи. — Со свининой, сметаной и чесноком? Вечером это наиболее полезно для такой стройной фигуры, как у тебя, любимая.

В этом времени женщины пока еще не заморачиваются с подсчетом калорий. И к своему весу они относятся без маниакального трепета и к анорексии они тоже еще не стремятся. Однако, что-то в моей дружелюбной реплике прокурорша все-таки услышала и это «что-то» показалось ей подозрительным. Наверное, поэтому она несколько секунд недоверчиво изучала выражение моего лица. Искренняя улыбка на котором, далеко зашкаливала все допустимые стандарты.

— Борща! — так и не разглядев никакого подвоха в моих глазах, скорее потребовала, чем попросила Эльвира Юрьевна, — А кофе потом!

— Как скажешь, душа моя! — еще шире улыбнулся я и слегка склонил голову, — Неукоснительное исполнение твоих желаний, есть самое радостное для меня занятие в этой жизни! — в угоду даме немного слукавил я.

После чего быстро повернулся и стремительно удалился на кухню, чтобы лишить возможности Клюйко сказать мне в ответ какую-то гадость. Поскольку, с приторной любезностью я явно переборщил. Во всяком случае, по глазам особо важной следачки это было заметно. А о том, что Эльвира Юрьевна очень не любит, когда её выставляют глуповатой курицей, я уже хорошо знал. Слишком хорошо..

На кухню Эльвира вошла без демонстративных проявлений гнева, но по лицу её было видно, что правильнее будет прокуроршу сначала накормить. Прежде, чем начинать склонять ее к интимной близости. А то, что без этого сегодня никак не обойтись, я понимал лучше, чем кто-либо из присутствующих на этой кухне. По какой-то, пока неведомой мне причине, прокурорская мадам относилась ко мне сегодня без должной симпатии. Так-то оно и хрен бы с ним, но в конкретный промежуток времени мне это было ни к чему. Выезд Лишневских — раз! Я фигурант в резонансном уголовном деле, теперь уже союзного масштаба. А она, на минуточку, это дело расследует. Это два! Есть еще и три, и четыре. Поэтому рандеву в койке сегодня неизбежно, как крах социализма в этой стране. И пусть только какая-нибудь сволочь расценит этот акт самосохранения, как блуд!

Налив полную тарелку сваренного вчера и только что разогретого борща, я поставил ее перед суровой подругой. Потом придвинул к ней банку со сметаной и протянул ложку.

Размешав ложкой насыпанный в тарелку черный перец, Эльвира той же самой ложкой попыталась сунуться за сметаной.

— А ну стой! — прекратил я эту постыдную вакханалию, — Вот красивая ты баба, Эля! И даже юрист, вроде бы не сказать, чтоб совсем уж плохой, — при этих словах лицо Клюйко сильно перекосилось, но я сделал вид, что не заметил этого и продолжил, — Но вот почему ты такая разгильдяйка? Я ведь так и сам на тебе жениться никогда не смогу, и кому другому тебя замуж всучить не сумею! — не скрывая жгучего расстройства, откровенно выразил я свое неудовольствие.

Я достал из ящика стола чистую ложку для сметаны и протянул её искрящейся дикой яростью советнице юстиции. Не одела бы она мне на уши эту тарелку с горячим борщом! Только что мною же, кстати, и налитым.

Но обошлось. И обошлось, скорее всего, лишь только потому, что Эльвира в своей термоядерной вспышке гнева, забыла обо всем, что её окружает. Обо всём, кроме меня ненавистного. Значит, сейчас я все о себе и узнаю! Без длительных и коварных расспросов. Которые она наверняка уже структурировала и выстроила в своей голове. И которые, вдобавок, притянут к себе еще много чего нехорошего. А теперь будет сумбурно всё и, главное, сразу. Как мне оно и надо.

— Ты мерзкая скотина, Корнеев! — громогласным свистящим шепотом в очередной раз сообщила мне Эльвира Юрьевна непреложную истину, — Ты подонок и преступник!

Я с интересом слушал неприятные оценочные суждения о самом себе, отмечая, что часть из сказанного, с действительностью не расходится. А, если и расходится, то не во многом. Чтобы обличающая прокурорша не ограничилась лишь одними намёками, я ее поощрил дружелюбной улыбкой. И опять, кажется, переборщил.

— Чего ты лыбишься, подонок?! — подскочила ко мне с ложкой в руке, как с топором, Клюйко, — Думаешь, я не знаю про твоих баб? Скотина! Скотина!! Скотина!!!

Только сейчас я вспомнил, что Эльвира на сносях и понял, что драконить беременную бабу ради получения информации, это действительно скотство. Поэтому, сделав шаг навстречу, крепко обнял ее. Во-первых, чтобы попытаться успокоить, а во-вторых, чтобы пресечь её неприкрытые посягательства на моё и без того изрядно подрастраченное здоровье головы. В последний раз, московским полковником Мелентьевым подрастраченное. Ныне покойным.

Очутившись в моих крепких объятиях, свирепая тигрица в прокурорском мундире, вдруг обмякла и разрыдалась. Гормональные качели, твою же бога мать!

Поняв, что прокурорский ужин откладывается на неопределенное время, я подхватил продолжающую сотрясаться Эльвиру и понес в комнату. Положил ее поверх покрывала на постель и метнулся назад на кухню. Налив в стакан холодной воды, вернулся к подвывающей подруге. Она в позе эмбриона лежала лицом к стене и заходилась в горьком плаче. На мои попытки повернуть ее к себе, страдалица не реагировала или резко дергала ногами.

Секунду-другую поразмыслив, я начал поливать горестную гримасу на лице Эльвиры Юрьевны тонкой струйкой холодной воды из стакана. И случилось чудо. Все еще подергиваясь, но прекратив рыдать, экзальтированная барышня повернулась ко мне некрасивым красным лицом и заикаясь, задала очередной обидный вопрос.

— Ко-корнеев, т-ты, что, совсем д-дурак?! — и я даже успел подумать, что сейчас не лучшее время для того, чтобы обижаться, прежде, чем ответить.

— Конечно, дурак! — не без грусти согласился я с прокурорской сожительницей, — А был бы я умный, душа моя, разве влюбился бы я в такую неряху, которая ложкой из тарелки с борщом, лезет в банку со сметаной!

— А ты в меня влюбился? — уже без заикания, но всё еще отдельными между конвульсиями словами последовал внятный прокурорский вопрос. — Ты ведь, наверное, мне опять врёшь, Корнеев!

— Дурак-то я дурак, Эля! — смирился я с её оценкой своего скорбного от контузий интеллекта, — Но не настолько, чтобы пропустить такую умницу-красавицу, как ты и не влюбиться без памяти! — почти не лукавя признался я, — А, как православный комсомолец, врать беременным женщинам я не приучен! Я ведь, Эля, в религиозной старообрядческой семье воспитывался. В большой строгости! А это у нас большим грехом считается, Эля, беременным врать!

С минуту женщина в прокурорском обряде и с мокрым лицом что-то пристально высматривала в моей физиономии. Потом она отвернулась и задумалась. Потом снова посмотрела на меня и скомандовала голосом прежней Клюйко.

— Ты иди пока, кофе приготовь. А я минут через пять приду, мне в ванну надо, — уже деловито вытирая тыльной стороной ладони глаза, распорядилась советник юстиции.

Это как же они с ума так не сходят? При таких-то перепадах настроения? Подумалось мне. Но углубляться своими и без того израненными мозгами в непознаваемое я не стал. Я пошел на кухню выполнять прокурорский наказ.

Эльвира Юрьевна появилась не через пять минут. И даже, не через пятнадцать. Вышла она на двадцать третьей минуте, судя по стрелкам на моих часах. Рисковать с попреками я не стал, а просто в четвертый раз включил конфорку под чайником.

Зато у этой обновленной прокурорши было не красное лицо. И оно не было распухшим. И из одежды на ней была лишь моя рубашка. Это мне понравилось больше всего. Значит, верной мы дорогой идём, товарищи!

Полностью успокоившаяся барышня уселась за стол и стыдливо заправив между ног полы рубашки, стала смирно дожидаться кофе. Я тоже делал вид, что ничего особенного не произошло и расставлял перед гостьей все необходимое для кофепития.

Удар по затылку она мне нанесла, когда я повернулся за чайником к плите. И удар, на этот раз был не железом, а вопросом. Но от того не менее сокрушительным.

— Это ведь ты убил Мелентьева, Серёжа? — голос Эльвиры был спокоен до бесцветности, — Да, он был сволочь, но зачем было убивать?

Смятение длилось доли секунды. И не в моем мозгу. Мой разум, в отличие от юношеского был спокоен. Следачья поговорка из девяностых здесь еще не в ходу. «Одно дело знать и совсем другое, доказать!» — лет через двенадцать появится в сообществе оперов и следователей такая присказка.

Так вот, доказать мне что-либо относительно реальной версии о смерти полкана никто не сможет. Даже, если мой самый лучший и верный друг Вова Нагаев вдруг затеется с показаниями о том, как мы вывозили остывшего Аркадия к забору Сульдиной. Мне и делов-то в таком несуразном случае, всего-то таблетки в унитаз спустить. А, может, и того делать не стоит, уж больно хорошие эти таблетки. Я-то и на самом деле не убивал полковника. Создал все предпосылки и довел до самоубийства, это да. Но и об этом только мы с Мелентьевым знаем. А из морга он показаний на меня не даст. И сам я на себя показаний тоже не дам. Да и Вова меня не сдаст. Потому как он сам тогда соучастник. И даже не поэтому не сдаст. А потому что друг.

— Это ты ради такого глупого вопроса у моего подъезда чуть не описалась? — аккуратно наливая кипяток в стоящую перед подругой чашку, спросил я. — А чего к себе в прокуратуру не вызвала?

— Ты, Сережа, не виляй, ты просто мне ответь! Это ты его убил? — Эльвира забыла про налитый в ее чашку кипяток и мне пришлось самому насыпать ей кофейный порошок и сахар.

— А, если я, то что? — спокойно глядя в глаза матерой волчицы-следовательницы, помешивал я кофе в ее чашке, — Кому от этого хуже стало? Тебе? Мне? Советской родине или ее народонаселению? Не будешь же ты утверждать, что не веришь в бандитскую сущность Мелентьева и в его участие в банде Воронецкого?

Глаза старшего следователя областной прокуратуры выражали твердое жесткое неодобрение, а на лице были страдание и мука.

— Будешь меня привлекать в качестве подозреваемого? — грустно спросил я, — Или сразу обвинение предъявишь?

Клюйко смотрела на меня и молчала. А по лицу ее опять текли слезы. По застывшему безучастному лицу. И видеть это было страшнее, чем недавние рыдания.

— Не переживай, Эльвира Юрьевна, не убивал я Аркадия Семеновича, — вздохнув, произнес я почти правду, — И ты завтра сама в этом убедишься. Когда на обыск к Сульдиной поедешь. Она сегодня показания дала, что бандитская касса у нее дома хранится. Потому и полковник Мелентьев у ее домовладения найден был. Сама знаешь, что собирал он все нычки банды в одну кучу. А по какой причине он там окочурился, ты Эля, уж будь добра сама докапывайся. — отхлебнув из чашки, я поставил ее перед Клюйко.

— Ты, правда, его не убивал? — лицо Эльвиры осветила надежда на мою непричастность, — И откуда ты знаешь, что Сульдина дала показания по спрятанным ценностям? Ты же не участвуешь в деле! Ты права участвовать в нем не имеешь!

— Эля, ты уж определись, что для тебя сейчас важнее. Убийца я или нет, либо соблюдение мной процессуальных тонкостей?! — я взял чашку с ее кофе и еще раз отхлебнул. — Может, ты еще представление на меня напишешь и будешь добиваться в отношении меня строгих мер прокурорского реагирования?

Советник юстиции внезапно взметнулась со своего табурета и подскочив ко мне, крепко обхватила сзади, уткнувшись лицом в сразу болезненно занывший затылок. Потом развернула лицом к себе и взгромоздившись ко мне на колени, полезла целоваться.

— Слава богу! — по-бабьи заблажила она, — А то я чего только не придумала!

— Экая ты, Эля, придумщица! — хлопнул я ее по заднице, — Борща?

Советница закивала улыбающимся лицом, но с моих колен привстать не соизволила. И мою рубашку, распахнувшуюся на своей промежности поправлять не стала. Поняв, что прием пищи данной работницей прокуратуры опять откладывается, я провздел под ее бедра правую руку и приподнявшись вместе с ней со стула, повторил прошлый маршрут к койке.

Между двумя сеансами интенсивного примирения следственных органов милиции и прокуратуры, мне пришлось рассказать о событиях, в которых я сегодня участвовал. Предварительно заручившись устным обязательством о неразглашении. В том, что Эльвира не протечет, я был уверен. Болтливые старшие следователи по ОВД областных прокуратур, может, где и бывают, но мне такие не встречались.

Даже находясь под впечатлением от таисьиных пирожков с отторженной бабьей человечиной, Эльвира осталась профессионалом. Машинально поглаживая меня по груди, она прямо в койке выстраивала предположения и рабочие версии. Пока я не начал ее поглаживать тоже по груди и не только. Когда рука добралась до «не только», я автоматом взглянул на неподалеку висящие на спинке стула свои штаны. И невольно затрясся в смехе, которого не смог сдержать. Ничего не понимающая Эльвира, начала было опять наливаться обидой. Пришлось опять пуститься в откровения и рассказать, как Гриненко исследовал сумчатую плаценту. А потом дезинфицировал свои пальцы об штаны.

Следствие областной прокуратуры хмыкнуло и полезло на меня занимать позицию «сверху». Меня, уставшего за день это устроило и перечить наезднице я не стал. В данной ситуации, быть подэльвирником мне было гораздо приятнее, чем в обыденной жизни просто быть подкаблучником. Намного приятнее.

Чтобы избежать неизбежного, сразу же после соития, я потащил партнершу сначала в ванную, а потом на кухню. Надо было чем-то занимать бескомпромиссную подругу и отвлекать ее от второго акта марлезонского действа. Меньше всего мне сейчас хотелось извиваться в оправданиях. Относительно своих, но несанкционированных Эльвирой связей с нечуждыми мне барышнями. Я хорошо помнил, что скандалить она начала с них, а не из-за безвременно почившего полкана.

— Сережа, скажи, а кто такая Татьяна? А Лида, это ведь твоя начальница? — тихо и очень вежливо задала мне вопрос моя любимая.

И это произошло, когда я уже расслабился, и с умилением наблюдал, как она с неподдельным аппетитом хлебает мой борщ. Волчица. Беременная волчица. Старшая по ОВД. Н-да…

Времени на то, чтобы собраться с мыслями, у меня не было. Как не было и никакой целесообразности признавать себя виноватым и уж тем более оправдываться. Цейтнот, мать его за ногу. Надо выкручиваться как-то по-другому, но для этого нужно какое-никакое, но вдохновение. И несмотря на ноющий затылок, и потраченные на упыриху Сульдину душевные силы, оно, это вдохновение, у меня еще оставалось.

— Это, душа моя, те самые несчастные женщины, у которых ты меня так коварно отбила. И не побоюсь этого слова, вероломно увела в свою постель! — с грустным и незлобливым порицанием попрекнул я свою, не в меру любопытную подругу.

И при этом посмотрел на нее хоть и осуждающе-печальными глазами, но без ярко выраженного укора. Давая таким образом понять, что отношусь, если и с неодобрением, то с пониманием к совершенному ею в отношении Лиды и Татьяны проступку. Проступку, безусловно, недоброму, но вполне объяснимому. Поскольку я осознаю, что ради меня, можно было бы пойти и на более серьезные прегрешения. Именно этими словами я и изложил прокурорше своё видение произошедшего.

Эльвира Юрьевна на какое-то время зависла, не донеся до уже приоткрытого рта ложку. Видимо, она была не готова к такому восприятию и пониманию действительности. Даже с моей стороны. И уж тем более, в такой интерпретации. Скорее всего, она ожидала от меня несколько иной реакции на свой, заданный исподволь и столь неожиданный для меня вопрос. Видимо, ей хотелось от меня сбивчивых и виноватых объяснений.

— Ты это сейчас серьезно? — наконец-то отмерев, вопросила она, опустив ложку в тарелку.

— Да, любимая, серьезно. А разве уместно шутить такими вещами?! И да, я не хочу, чтобы ты винила в случившемся только себя. Просто пойми, что так распорядилась судьба. И ты не переживай за девушек, я постараюсь постепенно их убедить, что будет лучше, если они меня оставят тебе. Ты ведь, я надеюсь, увела меня у них не для легкомысленных и краткосрочных развлечений? Чтобы просто натешить свою плоть? Не для того, чтобы поиграться мной, да и бросить потом? Ты только честно ответь мне!

Мадам Клюйко, начавшая было выходить из ступора и фокусировать на мне свой осмысленный взгляд, снова впала в легкую бессознательность.

А я, завершив свой печальный монолог, принялся насыпать в турку молотый кофе. Для себя. Так, как понял, что в ближайшие несколько часов мне будет не до сна. А пить растворимый кофе мне не хотелось. Вечер обещал быть, может, и не томным, но уж точно, содержательным. В плане длительных бесед, взаимных упреков и неожиданных откровений.

Следующим днем, уже после обеда, я сначала отвез загостившуюся у меня Эльвиру домой, а сам потом поехал в общагу завода «Прогресс». Для консультаций с Евдокией Котенёвой и Зинаидой Печёнкиной. Эти две барышни проживают в той самой злополучной комнате, на которую была совершена бесчеловечная по по своей жестокости и цинизму газовая атака. И совершена она была проходящим у меня по уголовному делу Вязовскиным Алексеем. Этаким упитанным мажором-перестарком. Но мало того, в данное время в отношении меня ко всему прочему проводятся ещё и проверки. По явно надуманным заявлениям гражданок Печёнкиной, а также Котенёвой и ещё ейной мамы, которая с золотыми зубами. И не абы кем проводятся, а самим обкомом партии и областной прокуратурой на пару. На предмет предполагаемых ими моих попыток развалить данное уголовное дело и выгородить бесчеловечного газовщика-удушителя советских девушек. Хорошо еще, что для разрешения эту жалобу областная прокуратура по своей лености спустила к нам в районную. И особенно хорошо, что проводит данную проверку помощник прокурора Анюта Злочевская. С самых недавних пор, к счастью, не шибко сильно меня ненавидящая. Я очень хочу надеяться, что не шибко…

Обе общаговские барышни были дома. И одеты они были тоже по-домашнему. В короткие цветастые халатики, совсем не скрывавших их восхитительных голых коленок. Но после почти суток примиренческих постельных баталий со следственным аппаратом облпрокуратуры, на коленки барышень и на их ядреные подхалатные задницы я теперь смотрел с пресыщенным равнодушием.

Девушки встретили меня радостно и сразу же посадили за стол пить чай. Отказываться от их забот я не стал, поскольку за последние сутки порядком уже устал от исполнения обязанностей официанта и кухарки. За все время пребывания у меня в гостях, Эльвира Юрьевна так и не соизволила ни разу похозяйничать на кухне.

— Сергей Егорыч, ну вот зачем вы нас заставили тогда кляузу на вас написать? — когда мы все трое пили чай, обиженно спросила Зинаида, — Вы ведь ни в чем не виноваты! Когда вас тот большой начальник с полной женщиной заставляли отпустить Лёшу, вы же ни в какую не соглашались! Мы же всё слышали! — Печёнкина повернулась за подтверждением к скромной Евдокии и та согласно закивала. — Вот вы сейчас улыбаетесь, а нас, между прочим, назавтра в прокуратуру вызвали.

Зина грациозно поднялась с табуретки и зазывно покачивая крепкой задницей, прошлась в вешалке. Порывшись в карманах пальто, она вернулась с четвертушкой бумаги. Это действительно была повестка в Октябрьскую прокуратуру. К помощнику прокурора Злочевской А.Р. К десяти утра.

С трудом оторвавшись от трех плошек с разным вареньем в каждой, которые мне поставили рядом с чашкой чая и отмахнувшись от протянутой повестки, я начал вразумлять девушек.

— Экая ты замечательная девушка, Зина! И умница ты, и красавица редкая! Таких, как ты на всю эту общагу всего, может, две девушки и найдется! Ты, да вот Дуся. Но ты же еще помимо всего сразу всё замечаешь! И про то, как тот майор меня склонял Вязовскина отпустить, ты, наверное, тоже заметила и услышала. Услышала же? — ласково посмотрел я на Зинаиду.

— Я тоже все заметила и услышала! — сбоку робко, но вполне отчетливо сообщила мне про свои достоинства недоудушенная газовщиком Лёшей Дуся Котенёва.

Я обернулся в ее сторону и улыбнулся ей тоже. Очень приветливо улыбнулся. В ответ Евдокия мило покраснела.

— Вот видите, девушки, какие вы замечательные умницы и красавицы! — восторженно возрадовался я, переводя влюбленные глаза с одной на другую. Реакция барышень была незамедлительной и абсолютно верной. Одна из них бросилась за чайником подлить мне кипятку, а вторая стала наполнять изрядно опустошенные мной плошки клубничным, малиновым и вишневым вареньем.

Потом мы еще чуть более часа пили чай и репетировали их ответы на все возможные вопросы, которые завтра им будет задавать Злочевская. Расстался я с гостеприимными барышнями с большим трудом. Они уговаривали задержаться на ужин, но я устоял. Зато домой я вернулся с двумя литровыми банками варенья. И с надеждой на то, что пытать их Нюрка будет не люто, а они, в свою очередь, ничего не перепутают из того, о чем мы с ними так долго чаёвничали.

До обеда первые два часа я добросовестно перелопачивал все находящиеся в моем производстве дела. Потом взялся за короткую летопись газовой камеры. То есть, комнаты под номером триста четыре рабочего общежития завода «Прогресс». Той самой, где Евдокия и Зинаида вчера угощали меня чаем. До визита пред светлые очи инструктора обкома КПСС, было необходимо освежить в памяти все драматические события того знаменательного вечера. Поскольку одной фабулой обкомовский партайгеноссе вряд ли удовлетворится. Внимательно прочитав пока еще не слишком объемное дело, я с удовлетворением убедился, что злокозненные деяния душистого Алёши я квалифицировал верно. На том и успокоился, здраво решив перед походом в обком не терять времени и посетить столовую. Но тут же передумал, рассудив, что в рассаднике партийной бюрократии наверняка кормят лучше, чем в обычной столовке районной милиции.

На дорогу у меня ушло менее двадцати минут, включая беспроблемную парковку в ста метрах от обкома. Золотое время! Ни пробок, ни проблем со стоянкой! На входе милицейский сержант, проверив удостоверение, начал листать свой журнал, выискивая мою фамилию. Нашел быстро и в ответ на мою просьбу объяснить, где тут у них харчуется партийная номенклатура, указал рукой на правое крыло первого этажа. Пройдя в указанном направлении два десятка шагов, я уцепился ноздрями за вкусные запахи и уже дальше ориентировался исключительно по ним. Проходя мимо двери с профилем мужской шляпы на табличке, я зашел помыть руки. В обкомовском сортире было чисто. Но поразило меня не это. Под каждым из четырех писсуаров стояла деревянная коробка с опилками. Надо полагать, для последних капель и партийных брызг местных товарищей. Быстро закончив с гигиеной, я поспешил в обеденный зал. Столовка, как столовка. Ни тебе античных статуй, ни журчащего фонтана посреди зала. Но излишества присутствовали и все они начинались на раздаче. Еда была на любой вкус и по очень доступной цене. По символической, я бы сказал. Не без колебаний к уже поставленной на поднос солянке я выбрал котлету по-киевски вместо манящего цыпленка табака. По-провинциальному застыдившись исходящего от зажаренной птицы крепкого чесночного амбре. Так и шел я к свободному столику, с сожалением оглядываясь на золотисто-коричневого курёнка.

Время было и вкусную обкомовскую еду я поглощал как на архирейском приеме, без суетливой торопливости. Исподволь оглядывая жующих верных ленинцев, я заметил, что в отличие от райотдельских ментов, они за столом почти не разговаривают. По плебейской привычке начав собирать на поднос грязную посуду, я с удивлением заметил, что прочие товарищи, пообедав, просто встают и уходят. Оглядевшись, я заметил, что по залу передвигается женщина в белом и собирает использованную посуду на тележку. Не имея никакого желания насаждать свои порядки в этом областном монастыре, я встал и подхватив портфельчик с уголовным делом, отправился искать кабинет товарища Лобачева.

Язык и логика довели меня до третьего этажа. Нажав на ручку высокой полированной двери, я так и остался на месте. Дверь была заперта. Вспомнив некрасовский стишок про парадный подъезд, я сместился левее по коридору в рекреацию и там пристроил свой портфель на подоконник. Поборов соблазн присесть на этот же подоконник, прислонился к стенке. Ощущение вкусной сытости напрочь развращало и клонило в сон. До назначенных мне пятнадцати часов оставалось еще почти двадцать минут.

Во время прохождения срочной службы в армии, я научился спать не только стоя, но и при передвижении строем. Однако применять благоприобретенные навыки в этих священных стенах я не решился. Поэтому, как мог, так и содержал свой многострадальный организм в режиме бодрствования. Но не сильно преуспел в этом. В чувство меня привел шум захлопнувшейся неподалеку двери. Как раз со стороны триста четырнадцатого кабинета. Взяв с подоконника свою торбу, я пригладил волосы и пошел за угол.

На этот раз дверная ручка подалась и дверь открылась.

— Здравия желаю! — поприветствовал я дородного мужика, пристраивающего пальто с каракулевым воротником на плечики, — Лейтенант Корнеев из Октябрьского. Разрешите?

— Проходите! — толстяк на секунду обернулся, а потом аккуратно повесил свою хламиду в стенной шкаф. Туда же он поместил на полку шапку-пирожок.

— Корнеев, говоришь? — окончательно повернувшись ко мне лицом, товарищ перешел на «ты». — Ну проходи, Корнеев, присаживайся!

Раздеться он мне не предложил, а потеть, чтобы потом вонять, я сам не хотел. Поэтому, сняв куртку, повесил ее на рядом стоящий стул. Товарищ молча проследил за моими действиями, но сдержался и ничего не сказал.

— Что ж ты, Корнеев, присягу свою нарушаешь? — партиец уже сидел за столом и по-простецки муслякая палец, листал бумажки, выбирая нужную.

— Вы извините, но мне инструктор Лобачев нужен! Тот, который Владимир Петрович, — решил я уточнить право толстяка на предъявление мне упреков в клятвоотступничестве.

— Я и есть Лобачев! — заверил меня партийный инструктор, — А ты от вопроса не уходи! Ты почему должностью злоупотребляешь? Тебе, что, денег дали? — Владимир Петрович всё-таки нашел нужные бумаги и положил их перед собой.

Когда он поднял на меня от стола глаза, я понял, что разговор будет непростым. И потому решил предстать перед товарищем в образе честного, но недалекого служаки-мента.

— Никак нет, товарищ Лобачев! — вскочил я со стула, — Не злоупотребляю я и денег мне никто не давал. И с присягой у меня полный порядок!

— Да нет, дорогой товарищ, вот тут у меня аж три жалобы на тебя! — старший инструктор сгреб со стола несколько листков с рукописным текстом и помахал ими у меня перед носом. — Ты, Корнеев, лучше не отпирайся! Если виноват, так имей мужество признаться! Тебя партия поставила покой граждан охранять, а ты вместо этого злостного преступника выгораживаешь! Который трудящихся этого покоя лишает! Сколько он тебе дал? Или только пообещал? — партийный товарищ уставился на меня пытливым взглядом. Почти, как у Ильича, висящего в виде портрета на стене.

Пора было прояснять ситуацию. Пока партийный инструктор не распоясался в переживаниях за пролетарский покой и не вошел в раж.

— Владимир Петрович, я знаю, что сегодня утром в прокуратуре как раз этих девушек опросили. Думаю, что проводящий проверку работник прокуратуры уже выяснил причину данного недоразумения с жалобами на меня. Проверку там проводит помощник прокурора Злочевская. Анна Романовна. Меня она уже опросила. Вы позвоните в Октябрьскую прокуратуру ей и сами лично удостоверьтесь.

Упитанный товарищ Лобачев задумался. Понять его было можно, он уже настроился беспощадно карать продажного мента, а тут, оказывается, еще надо тратить время на дополнительные разбирательства. Он уже готов был подать на стол начальнику своего отдела победную реляцию и серебряное блюдо с головой ментовского оборотня, а теперь придется чинить дальнейшие разборки.

— Выйди! — товарищ Лобачев потянулся к телефонному справочнику.

Я шустро подхватился со стула и шагнул к двери. Очень кстати выпроводил меня из кабинета Владимир Петрович, мне уже не терпелось посетить помещение со шляпой на дверной табличке. Не теряя времени, я спорым шагом направился в сортир и также быстро вернулся. За дверью с номером триста четырнадцать все еще бубнили. Интересно, что же ему там плетет сейчас Злочевская?

— Корнеев! — донеслось из-за полированной двери.

Я протиснулся в кабинет и изобразил нерешительность.

— Чего встал, проходи, садись! — интонации в голосе товарища Лобачева по-прежнему звучали барственно, но кровожадности в них уже не слышалось.

— Рассказывай, кто там тебя принуждал служебный долг нарушить? Начальник твой? — похоже, что партийному инструктору было пофиг, на чьей снесённой черепушке набирать очки перед своим руководством.

— Никак нет, Владимир Петрович! — заметив, что сугубо гражданский пузан млеет от казарменного почитания, я обращался к нему, как солдат-первогодок к старшине роты.

— Ну чего ты мнешься, лейтенант?! — нетерпеливо поторопил меня инструктор, — Ты не бойся, мы из этих стен любого поправим. А, если понадобится, то и в бараний рог скрутим! Кто на тебя давил? Говори, не бойся!

Пришел тот момент, ради которого вся эта канитель с жалобами на самого себя и затевалась. Настало время колоться и непринужденно подставлять любителя дефицитных книг и чужих квартир.

— Майор Мухортов, — с видимой неохотой произнес я, — Он настаивал, чтобы я отпустил задержанного. И, чтобы дело в отношении него прекратил, — вздохнул я расстроенно.

— А ты? — хищным взглядом впился в меня партийный инструктор, — Отпустил?

— Никак нет, товарищ Лобачев, не отпустил! Сначала задержал его на трое суток, а потом предъявил обвинение и к районному прокурору за арестом вышел, — честно выложил я всю правду.

— И что прокурор? Арестовал? — не унимался обкомовский толстяк.

— Не арестовал, — сокрушенно покачал я головой и развел руками, — Думаю, там мать хулигана подсуетилась, я слышал, что у нее связи везде хорошие, — продолжил я беспредельно керосинить на семейство Вязовскиных. — У меня здесь все в материалах дела отражено! — достав из портфеля подшивку, я протянул ее партийному чиновнику.

Партиец от ознакомления не отказался и с полчаса с вниманием листал дело. Мне даже показалось, что он что-то понимает в просматриваемых документах.

Вернув мне материал, товарищ Лобачев оживленно заерзал на стуле и азартно забарабанил пальцами по столу.

— Ты комсомолец, Корнеев? — состроил он проникновенное выражение на своем толстом, но принципиальном лице.

— Так точно! — в который уже раз, как ванька-встанька, вскочил я со стула.

— Да сиди ты! — нетерпеливо махнул рукой обкомовский товарищ, — А, если ты комсомолец, Корнеев, то тогда ты должен понимать, что таким вот, как ваш майор Мухортов, в советской милиции не место! Ты понимаешь это, лейтенант?

— Понимаю! — дважды с готовностью кивнул я принципиальному партийцу.

— А раз понимаешь, пиши! — товарищ Лобачев, перегнувшись через стол, положил передо мной лист бумаги.

— Чего писать, Владимир Петрович? — стараясь не переигрывать, изобразил я верноподданного идиота.

— А как все было, так и пиши! — распорядился ум, честь и совесть нашей эпохи. — Прокурорская помощница заявительниц уже опросила и завтра все бумаги мне привезет. Так что недолго вашему Мухортову служить осталось! В народное хозяйство пойдет! Хвосты коровам крутить!

С писаниной я управился за полчаса. После этого, еще минут пять товарищ Лобачев разбирался с моими каракулями. И в результате остался доволен изложенным. На двух страницах я в хронологическом порядке расписал суровую, но абсолютно объективную реальность. Ничего не прибавляя и не убавляя. Но и этого, по моему расчету, Мухортову должно будет хватить. Мне уходить из райотдела было некуда, значит, уйти должен он. Остаться с таким ленинцем в одном подразделении мне было никак невозможно. Именно поэтому мне и понадобилось разбирательство мухортовских художеств вынести на уровень горкома, а лучше, обкома. В районе он меня бы задушил, как котенка.

— Завтра ты пойдешь к своему прокурору, — начал уже в рабочем порядке давать мне указания руководящий и направляющий обкомовец, — Санкцию на арест того вонючего мерзавца он тебе даст, за это ты не волнуйся! Ты всё понял, лейтенант?

— Так точно, понял, Владимир Петрович! — только что не щелкнул я каблуками.

— Ну и отлично! Иди, служи, Корнеев! — смилостивился товарищ Лобачев.

Я засунул дело в портфель и подхватив со стула куртку с шапкой, быстро покинул кабинет. Надо было успеть до конца рабочего дня посетить прокуратуру Октябрьского района. Такого рода дела, как и любовь, нельзя пускать на самотёк. Такими делами надо заниматься. И с полной самоотдачей.

Перед дверью в кабинет Анны Романовны Злочевской я стоял уже через двадцать минут. Манерничать не стал и сразу вошел. Нюрка сидела за столом и стрекотала на машинке. Сегодня она почему-то оказалась в цивильном и оттого была еще более хороша собой. Мысленно я отметил, что в данном конкретном случае, наши с донором вкусы совпали. Интересно, насколько близкими были мои отношения со Злочевской?

— Нюра, замри! — даже не поздоровавшись, выдал я команду прокурорской девушке.

Злочевская не замерла, но тыкать пальцами в механический агрегат времён очаковских, прекратила. И удивленно захлопала ресницами. Я подошел к нй и взяв за подбородок, повернул её голову вбок, в профиль к свету.

— Точно! Вылитая она! — я отпустил нюркин подбородок, отошел от неё к окну и со вселенской грустью Байрона уставился в вывеску хозяйственного магазина, который виднелся напротив через дорогу.

— Ты чего, Корнеев? — покрутила она пальцем у правого виска, — Совсем с ума сбрендил?

— Так давно уже сбрендил, душа моя! — рассеянно вздохнул я, не оборачиваясь, лишь искоса контролируя нюркины реакции, — С тех самых пор, как тебя увидел, так и сбрендил! Всё-таки правильно ты сделала, что бросила меня! — очнувшись, я повесил куртку на вешалку и присел рядом.

— Почему? — вырвалось у прокурорской помощницы и она покраснела.

— Потому-что, Анна Романовна, что хороши вы необычайно! Ослепительно хороши! А, если серьезно, то коли бы ты меня не бросила, мне бы тогда повсюду пришлось ходить за тобой с ружьем. Охраняя тебя и мучаясь ревностью. Уж больно ты, Нюрка, красивая! И, особенно, сегодня! Так-то, я давно уже тяготился вопросом, кого же ты мне напоминаешь? А вот вошел сейчас, увидел тебя и сразу все понял! — при последних словах мне пришлось заменить на лице восторженность на легкую и возвышенную печаль.

— Что? — еще больше покраснела растерянная прокурорша Злочевская, — Что ты понял?

— Что ты, Нюра, вылитая Софи Лорен! Только красивее гораздо! Во много раз красивее! — убежденно заявил я помощнице прокурора. — А, если бы у тебя еще на левой груди родинка была, то тогда вас и вовсе различить было бы невозможно.

Анна Романовна окончательно залилась краской и уже не скрываясь принялась высматривать на моем лице признаки изощрённого глумления. Но покерфейс я на нём удержал.

— Ань, дай мне посмотреть, что там Печенкина с Котенёвыми написали? — тихонько попросил я, заметив, что Злочевская достав маленькое зеркальце, с любопытством рассматривает в нем свое отражение.

Не отрывая глаз от мордогляда, Нюрка взяла с края стола стопку скрепленных между собой бумажек и протянула их мне.

Ознакомившись с объяснениями всех трех заявительниц, я удовлетворенно положил их на место. Анна Романовна меня не подвела. Интересанток она опросила хорошо. Даже нужные акценты расставила там, где следовало. Как нужно мне, а не Мухортову и не Вязовскиным. И барышни, включая златозубую маман Зинаиды, тоже нужной мне правды не утаили. И про неподобающее поведение семейства Вязовскиных, и про злоупотребившего своим служебным положением замполита Мухортова они выложили всё, что было на самом деле.

— Завтра весь собранный материал по жалобе на тебя я в обком повезу! — важно сообщила мне Нюрка, — Будем там решать, что с тобой делать!

— Нюра, я тебе и без обкома скажу, что со мной делать, за это ты не волнуйся! — я встал и потянулся, широко раскинув руки, — Могу даже прямо сейчас, ты только дверь на ключ закрой.

Помощник прокурора начала набирать воздух в легкие, а я легонько щелкнул ее по носу и не дожидаясь реакции, в три шага покинул кабинет. Надо было торопиться на вечернюю оперативку в родную контору.

Хорошо, что в этом времени нет на дорогах видеокамер. А для решения вопросов с гаишниками в режиме оф-лайн, вполне хватало удостоверения. В любом случае, на оперативку я успел.

— Что там у тебя в обкоме? — тревожно поинтересовался Данилин, — Ты имей в виду, если они тебя начнут жрать, наши заступаться за тебя не будут!

— Не начнут, Алексей Константинович, у обкома ко мне претензий нет.

— У обкома нет, зато у Инспекции по личному составу они есть! Звонили по твою душу, интересовались на предмет твоего внезапного богатства. Говорят, ты трехкомнатной квартирой обзавелся?

Сидящие рядом коллеги, не стесняясь руководства, завистливо загомонили в полный голос. Н-да…

После работы ночевать я поехал к Зуевой. Грустная до депрессивности задумчивость в ее взглядах, за редкими перерывами обращенная на меня, никакого выбора мне не оставляла. Лиду было жалко. И, главное, полное отсутствие в доме продуктов, подъеденных мною вместе с прокуроршей начисто лишало меня каких-либо перспектив на сегодняшний ужин. Пребывание в моем доме в течение последних суток, на удивление прожорливой Эльвиры Юрьевны, начисто освободило холодильник от съестных запасов. Блуждать по магазинным очередям и потом еще готовить себе ужин, мне не хотелось.

Лида меня накормила. И накормила вкусно. А далее, предсказуемо были скомканные простыни и раз от раза нарастающая утомленность моего растущего неокрепшего организма от плотских игрищ.

— А почему ты на мне жениться не хочешь? — откуда-то из-под подмышки робко поинтересовалась Лидия Андреевна после моего очередного общения с ней в замысловатой позиции.

Вопрос, как водится, был неожиданным. И не сказать, чтобы для меня он оказался приятным. А вот отвечать мне на него следовало прямо в сию же секунду. Незамедлительно и максимально необидно для вопрошающей. И еще, по возможности, правдиво. Что априори само по себе было взаимоисключающим.

— Да кто ж тебе такое сказал, душа моя?! — правдоподобно возмутился я, развернув Лиду, как избушку, лицом к себе, а к ковру на стене голым задом. — Да будет тебе известно, душа моя, что ничего в этой жизни я так сильно не хочу, как одного — жениться на тебе! Хоть каждый день и по два раза! Другое дело, что я никак не могу этого сделать! — после паузы и насколько смог, искренне выразил я грусть-тоску на своем лице. — Если, конечно, хочу в твоих и в своих глазах остаться порядочным человеком!

— Почему?! — обескураженно воскликнула Лида, резко вскочив, да так и оставшись сидеть надо мной, нацелившись в меня острыми титьками шестиклассницы, — Почему не можешь?! Почему порядочным?!!

— Да потому, что я слишком хорошо к тебе отношусь! Вот потому и не могу на тебе жениться! — с изрядной долей прямодушия ответил я.

— Я тебя не понимаю! — с плаксивой растерянностью подалась ко мне расстроенная начальница.

— И не удивительно, солнце моё, что не понимаешь! — прижал я потерянную барышню к себе и начал ее поглаживать по взлохмаченному затылку, — Я ведь и сам не понимал, пока меня Пана Борисовна к знающим врачам не сводила. Болен я, Лида! Тяжело болен! И похоже, что болен неизлечимо.

— Чем?! — в панике вскинулась Зуева, — У тебя рак? — по её щекам потекли слёзы и мне стало невообразимо стыдно. Но я взял себя в руки.

— Если бы! — обреченно вздохнул я, — Всё хуже гораздо, Лида!

— Да что же может быть хуже рака?! — Лидия Андреевна опять взметнулась надо мной, начисто позабыв о прежних стеснениях по поводу своей подростковой груди.

— Прогрессирующая полигамия, Лида! — на одном дыхании выпалил я, — Так мне врачи и сказали! Прогрессирующая!! — невольно отводя взгляд на оленей, пасущихся слева на ковре и с отчаяньем разоблаченного спидоносца-сифилитика, признался я.

Ответом мне было молчаливое и тревожное непонимание. Было видно, что Лидии Андреевне с таким словом, как «полигамия» встречаться еще не приходилось. Всё-таки хорошие здесь времена! Голодные, дремучие, но зато многие блудливые слова здесь пока еще не в ходу. Глядишь, за счет непознанной семасиологии мой бредовый диагноз и прокатит. Как ни крути, а мозг в данный момент, я выношу не туповатой пэтэушнице, а заместителю начальника районного следствия.

— Это как? — тихо спросила окончательно оторопевшая Лида, — Это что?!!

— Это, душа моя, болезнь! — назидательно и подняв указательный палец в потолок, пояснил я. — Раньше все эти дуры, вернее, многие из них, — вовремя поправился я, — Раньше эти необразованные кобылы цинично оскорбляли меня, Лида. Они безосновательно называли меня кобелём! Да, что там эти девки, я и сам, душа моя, временами относился к себе с некоторым предубеждением. А оно, видишь, как всё открылось! Оказалось, что и не кобель я вовсе! А просто очень больной человек. Спасибо тётке Пане! Как хорошо, что она вовремя докторам меня показала! — вздохнул я, продолжая сохранять вселенскую скорбь на лице.

Лида с нескрываемым облегчением выдохнула и в радостном порыве снова приникла к моей груди. А я краем сознания отметил, что маленькие сиськи, это тоже неплохо. Очень прикольные ощущения от них при страстных и порывистых объятиях. Волнительные ощущения!

— Дурачок! Это же такая ерунда! А я уже черт-те что подумала. Подумала, что у тебя рак! — исступлённо целуя мою безволосую юношескую грудь, радовалась моя золотая начальница.

Она радовалась, а мне от ее радости было горько и даже немного стыдно. Утешало лишь одно, что выданная мною версия не задевала достоинства Лидии Андреевны в ее собственных глазах. Для меня это было важно. Даже, если исключить мою подчиненность ей по службе.

— Тогда ты и на Татьяне не женишься? — на секунду замерев, с тщательно скрываемой надеждой в голосе спросила Лида.

— Ни на ком не женюсь, душа моя! Слово тебе даю! — торжественно и с непритворным чистосердечием заверил я свою начальницу. — А котлеты у тебя там остались? — не смог я удержаться от волнующего меня уже минут двадцать вопроса, показав взглядом в сторону кухни.

Пока моя несостоявшаяся супружница разогревала мне котлеты, я объяснял ей на пальцах, что ей, как члену партии и руководителю следственного подразделения неуместно иметь в мужьях такого молодого человека, как я. Потому что при моём диагнозе, в любой момент может случиться непоправимое. То есть, инцидент, который неизбежно назовут моральным разложением. И это отразится не только на мне, но и на ее репутации коммуниста и руководителя. Потому, как муж и жена в социалистическом обществе, одна сатана. Оправдываться и апеллировать к врачебному диагнозу, тоже не выход, потому, как меня сразу же попрут из МВД. Последний постулат я выдал, как мудрое изречение Паны Борисовны. С авторитетным мнением Левенштейн Лидия Андреевна, пусть и нехотя, но была вынуждена согласиться.

Теперь бы еще Пану уговорить, чтобы при случае подтвердила эту версию относительно моего вынужденного безбрачия. Если она удостоверит мою бредятину, то Лида начисто утратит всяческие сомнения в наличии рокового заболевания и будет спокойна, и почти счастлива. Потому что не поверить заслуженному члену КПСС, профессору и доктору наук, преподающему в университете научный коммунизм, Зуева не сможет ни при каких обстоятельствах. Просто группа крови не позволит. Она же коммунист.

В РОВД я возвращался, обдумывая планы на сегодняшний день. То, что я как-то более или менее успешно отбился от главного упыря из политотдела, было, конечно же, хорошо. Но это обстоятельство никак не освобождало меня от исполнения своих прямых служебных обязанностей. И нагрузки по расследованию находящихся в моём производстве дел, с меня совсем не снимало. Указания инструктора обкома тоже, как ни крути, а надо было выполнять. Тем более, что они ни в малой степени не противоречили моим следственным помыслам относительно гражданина Вязовскина и замполита Мухортова.

Но стоило мне только переступить порог Октябрьского РОВД, как все мои планы полетели коту под хвост.

— Корнеев! — донёсся из окошка витрины оперативно-дежурной части голос Аскер-заде, — Бегом к начальнику райотдела!

Показав кивком дежурному, что его команда принята, я повернул не направо к лестнице, ведущей в следствие, а к той, что направляла в сторону кабинета начальника РОВД.

Секретарша, как только я появился в приемной, указала мне взглядом на дверь в тамбур. Не чувствуя за собой какой-либо вины, я смело шагнул на гостеприимный ковер к руководству. В главном кабинете, помимо подполковника Дергачева находились еще четверо. Зам по опер Захарченко, мой непосредственный руководитель Данилин, начальник уголовного розыска Тютюнник и ясноликий замполит Мухортов.

— Проходи, лейтенант! — опередил моё невысказанное приветствие подполковник, — Ты в курсе? Дежурный тебя оповестил?

— Никак нет, Василий Петрович, Аскер меня сразу же сюда погнал! — доложился я шефу, не понимая происходящего. — А что случилось?

Присутствующие на мой вопрос отреагировали по-разному. Дергачев и Захарченко просто переглянулись. Данилин, как сидел со скучающим лицом, так и остался сидеть, поджав губы. Начальник же угла Тютюнник досадливо тьфукнул, изображая плевок и расстроенно махнул рукой. И только комиссар РОВД Мухортов, как истинный коммунист, не смог смолчать.

— А я считаю, товарищи, что это тщательно спланированная политическая провокация! Да что там провокация! Это диверсия! — строго оглядев всех присутствующих за исключением меня, горячо произнёс он, — Диверсия, направленная на подрыв авторитета органов советской власти! Это, товарищи, не иначе, как происки наших идейных врагов! Я убежден, что эти, пока еще неизвестные нам подонки, хотят противопоставить простых обывателей района органам исполнительной власти! В частности, нашему органу внутренних дел!

— Да бросьте, Вениамин Семенович! Ну какая здесь диверсия! Тут либо псих, либо на почве личных неприязненных! — скривился в гримасе начальник уголовного розыска, — Вы только политику, пожалуйста, сюда не приплетайте, товарищ майор! А то мы все лиха хлебнём по самые гланды!

— Ты присядь, Корнеев, в ногах-то правды нет! — Дергачев указал мне на ряд стульев, стоящих вдоль стены. Я послушно примостил своё седалище. Разочаровывать руководство ответом, что правды нет и выше, я не стал. Поостерёгся.

— Майор, — обратился он к Тютюннику, — Просвети лейтенанта!

Начальник УР, не вставая, начал излагать. С его слов постепенно вырисовывалась нехорошая картина. Нехорошая и, как бы это сказать помягче, нетипичная. До дикости нетипичная.

Двадцать минут назад, из городского Бюро судебно-медицинских экспертиз, находившегося на нашей территории, поступило сообщение о странном происшествии. Причем, телефонировал сам начальник Бюро СМЭ и вдобавок, не по ноль-два и не в дежурную часть РОВД, а непосредственно Дергачеву. Оно и не удивительно.

У одного из уже исследованных трупов, в процессе выдачи его родственникам, последними была выявлена небольшая недостача. У трупа тридцатишестилетней гражданки Рылеевой, погибшей от удара электротоком на производстве, отсутствовало влагалище. То есть, оно не совсем отсутствовало, какая-то его часть внутри тела еще осталась. Но из промежности были грубо и непрофессионально вырезано всё, что находилось на поверхности и близко от глубин к белому свету. То бишь, все, какие только были в том месте губы, клитор и даже часть лобкового скальпа.

К глубочайшему сожалению низовых работников морга, родственники усопшей решили сэкономить на похоронных тратах и обряжать Рылееву в последний путь, явились сами. В лице двух пожилых тёток, которые и подняли хай из-за, в общем-то, незначительной по меркам главной утраты, ерунды. Если бы не это досадное обстоятельство, то, много уже чего повидавшие санитары сей скорбной обители, случившемуся, конечно бы, удивились. Но потом бы без лишнего шума одели бы покойницу. На том бы всё, и закончилось. Отнесла бы родня помершую Рылееву на погост и без дополнительных переживаний, там закопала бы. Но случилось так, как случилось. И теперь возмущенная, и растерянная родня оскопленного тела гражданки Рылеевой требовала объяснений и отмщения. А объяснений не было. Ни у работников морга, ни у за всё и всегда виноватой милиции.

— Ладно, чего сидеть-то, поехали на место! — хмурый подполковник поднялся с места, а за ним повставали и все присутствующие, — Кто от тебя сегодня дежурит? — обратился он к начальнику следствия.

— Пичкарёв сегодня на сутках, — быстро ответил Данилин, — Но, насколько я знаю, он сейчас на выезде, товарищ подполковник! Час назад кражу заявили из «Плодовощторга».

— А мы, майор, тогда Корнеева на этот выезд возьмём! — коротко взглянув на Захарченко, выдал руководящее решение начальник райотдела. — Пошли, Корнеев! — он хлопнул меня по плечу, — Из райкома уже звонили, потребовали, чтобы я лично и с лучшими специалистами выехал. Так, что ты не подведи меня, Корнеев!

— Товарищ полковник, Василий Петрович! — скорчил я болезненную гримасу, — Ну причем тут следствие?! — я обернулся за поддержкой к Данилину, — Здесь же нет состава преступления! Если бы захоронение порушили, тогда да, а про труп в УК ничего нет!

Мой начальник Данилин на помощь мне не пришел. Он безучастно разминал сигарету и смотрел в сторону.

— Ты, что, глухой, лейтенант?! — повысил голос начальник РОВД, — Сказано же тебе, что из райкома звонили! И потребовали привлечь к раскрытию этого безобразия самых лучших специалистов. Вот я тебя и привлекаю. Цени! И спускайся вниз, со мной, в моей машине поедешь!

Возвернувшись в райотдел, я сразу прошел к себе в кабинет. Тратить драгоценное время на доклады Данилину и Зуевой я не стал. Быстро заполнил карточки на возбужденное по краже у гражданина Иванова уголовное дело и отнёс их в группу учета. А потом сел составлять план расследования этого нехорошо пахнущего уголовного дела. Поскольку сатанистов я почти сразу отверг, то первоначальный анализ давал только три версии. Либо труп Рылеевой изуродовал псих, либо какой-то злобный ее прижизненный недоброжелатель. Или просто патологически дегенеративный мудак.

Если это первый вариант, то передо мной непреодолимая беда. Буде это полоумный, то тогда всё очень плохо и беспросветно. Искать такого можно не то, что годами, а десятилетиями. Клинические извращенцы — народец сплошь замкнутый и сам себе на уме. Они о своих возвышенно-эстетических слабостях прилюдно распространяться не любят. В том случае, коли это псих удовлетворил свои специфические потребности, то кроме, как через учеты, искать его бесполезно. Свою добычу он давно уже утащил к себе в норку и там с ней высокодуховно тешится. В глубочайшей тайне от всех окружающих его одноклеточных плебеев. Из-за своей примитивности не понимающих утонченного цимеса. И наслаждается он в режиме самой жесточайшей конспирации. Такой эстет, лишь только будучи на учете, и с указанием его клинической тяги к вычленению женских гениталий, может попасться мне на глаза. Другое дело, если это люмпен-маргинал, совершивший непотребство под воздействием веществ или алкоголя. Тогда шансы его найти есть. Но только при условии вложения в этот процесс серьёзных трудозатрат. Методичных и добросовестных. На счастливую случайность полагаться здесь не стоит, это не кино про спецов из МУРа.

С этими выводами, не теряя времени, я и направился к начальнику Октябрьского РОВД. Потому что только злоупотребив его властными полномочиями я мог бы рекрутировать личный состав уголовного розыска и службы участковых инспекторов. Для выполнения задуманных мной оперативно-розыскных мероприятий, коллег требовалось много и всех сразу. Да еще супротив их воли и планов.

По поведению секретарши Дергачева я понял, что в стенах приёмной начальника мой рейтинг определённо набрал несколько пунктов. Как минимум. Стоило мне только зайти, как она еще до первого произнесенного мною слова нажала кнопку селектора и сообщила своему патрону, что пришел Корнеев. Должность и звание она опустила, невольно дав мне понять, что находящееся за дверью руководство ни с каким другим Корнеевым меня не спутает по умолчанию.

«Пусть заходит!» — искаженный переговоркой голос начальника был ей ответом. Главная офисная дама Октябрьского РОВД молча кивнула мне на дверь.

В кабинете, под портретом дорогого Леонида Ильича сидели те же двое. Начальник райотдела Дергачев и всё тот же капитан Захарченко.

— Проходи, лейтенант, присаживайся! — показал мне подпол на стул рядом со своим заместителем, — Чего-то уже придумал?

— Помощь ваша нужна, товарищ полковник! — не стал я растекаться по древу, — Если хотим быстро это дело раскрыть и расчленителя поймать, то начиная с завтрашнего дня нужно прилегающие к моргу территории плотно отработать. Все жилые массивы. И отработать их надо не для отчетности и заслушиваний, а без дураков и очень качественно!

Я начал выкладывать свои соображения, а Дергачев и Захарченко принялись делать пометки в своих блокнотах.

— Годится! Ты пиши поручения, а Виталий Николаевич прямо сейчас своих оперов проинструктирует, чтобы постарались. А я с замом по службе немедленно поговорю, чтобы он участковых тоже взбодрил как следует!

Я протянул подполковнику уже заготовленные отдельные поручения и пояснилку с инструкциями.

— Здесь все прописано. Пошагово, — пояснил я Дергачеву и Захарченко, — Что, у кого, и как спрашивать, — Лишь бы опера и участковые отработали как следует. И все указанные здесь категории своего контингента. Только вот начинать спрашивать надо с завтрашнего дня. Примерно с после обеда, не раньше. Сейчас еще ничего по низам не пошло и только зря людишек всполошим.

— Молодец, толково прописано! Хорошо, согласен, завтра начнём отработку, — хмыкнул он, внимательно проглядев мои бумажки и передав их для ознакомления своему заместителю, — А сам чем сегодня по этому делу займёшься?

— Сам я, товарищ подполковник, в ИЦ прямо сейчас поеду. Буду учеты просеивать. Чем черт не шутит, может, и найду что-то похожее. Разрешите мне завтра сразу с утра в ИЦ ехать, без заезда на оперативку в РОВД? Я потом еще в психушку на Нагорную хочу за консультацией попасть и родственников Рылеевой допросить, — решил снаглеть я для пользы дела, — Одним сегодняшним днем я со всем этим никак не управлюсь!

— Ладно, сам скажи Данилину, что это я тебя завтра с утра в ИЦ отправил! — согласился Дергачев, — Что еще? — он вопросительно посмотрел на меня, — Ты говори, лейтенант, не тот это случай, чтобы стесняться, мне уже из УВД звонили по этому делу и из райкома еще дважды теребили.

— Больше ничего пока не надо, Василий Петрович. Главное, чтобы опера с участковыми, завтра-послезавтра сработали, как для себя! Чтоб качественно. — я обвел взглядом начальника и его зама.

— Для оперов я найду нужные слова, ты не волнуйся, лейтенант! — заверил меня зам по опер Захарченко, — Сам их вечером прокачаю!

— И участковые тоже, как надо сработают, Корнеев, это я тебе тоже обещаю! — в тон капитану пророкотал начальник райотдела. — Ты иди, не теряй время, ищи этого гадёныша! И прошу тебя, найди! Очень тебя прошу!

Похоже, что уже сегодня вечером я стану в глазах личного состава отделений уголовного розыска и службы участковых инспекторов Октябрьского РОВД самым нехорошим человеком. Слишком уж всё подробно и детально я расписал в своих поручениях, чтобы можно было потом свалить предстоящую их стахановщину на блажь руководства.

Я молча, не по-уставному кивнул и так же молча вышел из кабинета. Время и впрямь, сейчас было дорого. Через неделю мне предстояло конвоировать в Шереметьево профессоров Лишневских. В компании с дорогим Ильичом.

В информационном центре областного УВД меня встретили без особой радости. Но препятствий чинить не стали. Компьютерами здесь и не пахло. Пахло огромными механическими барабанами, в которых при нажатии пусковых кнопок начинали крутиться секции с картонными носителями. К одному из барабанов, содержавшему учетную информацию на криминальных психов и подвёл меня очкастый майор чахоточного типа. Форма на этом майоре сидела, как на корове седло, а сам майор сидел, когда я заявился в ИЦ, в кабинете с табличкой «Начальник информационного центра». Пока работницы этого самого ИЦ деловито, как ивановские ткачихи, сновали по залу, он самолично и исходя из моих посылов, начал шерстить массив.

Полудурков и законченных дураков, помешанных на извращенных изысках сексуальной приверженности, оказалось неожиданно много. Я едва не застонал, когда майор начал методично зачитывать мне с картонных карточек установочные данные психопатов, так или иначе отметившихся на ниве сексуальных извращений. На втором десятке он остановился. Таких безумцев оказалось немногим более трех сотен. И это только тех, которые были доказательно и обоснованно поставлены на учет. А сколько их еще гуляет по окрестностям в режиме скромного «инкогнито»! Предоставленные мне эстеты были разной направленности, разных полов и разных возрастов.

Примерно треть подучетного элемента отсеялась по причине их нахождения в местах лишения свободы и в медицинских учреждениях закрытого типа. Остальных предстояло отрабатывать. Методично и тщательно. Мне захотелось повеситься.

— Вам, молодой человек, в архив надо, пойдемте-ка за мной! — майор посмотрел на меня с сочувствием и не оглядываясь пошел прочь из машинного зала.

Я безропотно и с беспросветной тоской в душе, двинулся за ним. Сначала мы покинули ярко освещенный зал со снующими между барабанами женщинами, потом спустились в подвал. В котором было тихо, сухо и сильно пахло запасниками библиотеки.

— Зиновий Теодорович, — обратился начальник ИЦ к пожилому толстяку, сидевшему за деревянной, как на сельской почте, загородкой, — Выдайте молодому человеку материалы по его списку. И, будьте добры, рабочее место ему организуйте! Полагаю, дня три он у нас прогостит, раньше ему все-равно не управиться.

При последней фразе я невольно покосился на заботливого майора, но злорадства на его лице не заметил. Посчитав свою миссию выполненной, он, не дожидаясь моей благодарности, развернулся и потыкав пальцем на кнопки электрического замка, покинул пахнущую бумажной пылью преисподнюю. А я в ней остался. Испытывая не самые веселые чувства.

— Проходите, юноша! — позвал меня к себе за барьер Зиновий Теодорович и мне ничего не оставалось, как шагнуть туда, мысленно передернувшись от беспросветной тоски.

— Давайте, что там у вас? — старик Коробейников от МВД СССР протянул руку за бумагой, которую я безо всякого сожаления отдал ему.

— Вы, молодой человек, присаживайтесь покуда, вам придется немного подождать! — добродушный подвальный мужичок неопределенного возраста указал мне на стул, а сам, как лесник среди деревьев скрылся за высокими до потолка металлическими шкафами.

Через двадцать минут я уже разбирал первую стопку принесенных из глубин хранилища материалов. На столе передо мной их было уже более четырех десятков, а хранитель пыльной макулатуры все приносил и приносил новые папки. Мне стало намного грустнее, чем в ту секунду, когда я, спустившись в этот склеп, испытал первый приступ непреодолимой тоски и безысходности. Безысходности из этого чертова подвала.

До семнадцати тридцати я самоотверженно отбывал повинность в подвале информ-центра УВД. Успел отработать двадцать три учетных материала. Поначалу я хотел было смалодушничать и изначально отсеять психов-извращуг, которые уже были сильно преклонного возраста. Но здравый смысл и самодисциплина возобладали. То непотребство, что неизвестный мерзавец сотворил с трупом гражданки Рылеевой, был способен учинить и самый немощный старик. Поэтому добросовестно изучал всё подряд. В семнадцать тридцать я разогнул спину и вежливо распрощавшись до завтрашнего утра с Зиновием Теодоровичем, покинул его подвал.

В Октябрьский РОВД я прибыл за двадцать минут до того, как закончилась вечерняя оперативка в отделении уголовного розыска. Все эти двадцать минут я простоял в коридоре у подоконника, мысленно зачеркивая в своей молодой жизни завтрашний день. Дождавшись, когда из двери потянутся опера, я вычленил Гриненко и Гусарова и ссылаясь на волю Захарченко, подталкивая, перенаправил их в свой закуток.

— Вы, чего, рожи-то кривите? — сразу наехал я на оперов, как только затолкал их в свой кабинет, — Я вас, что, картошку на своём личном огороде сажать припахал? — задал я справедливый вопрос хмурым работникам сыска.

— А кому от этого легче, что это не твой личный огород? — не менее справедливым вопросом по-еврейски ответил мне Гриненко, — Весь угол теперь три дня будет по твоей прихоти район перепахивать! На хера такая радость? А нас с Борей вообще с наших территорий сорвали тебе в помощь. Ты же сам понимаешь, что всю эту работу, которую ты в поручениях указал, можно было бы, не торопясь за месяц проделать! И результат был бы тот же.

Я молчал, давая операм возможность выпустить пар. Понять Стаса с Борисом было можно. Как и всех прочих сыскарей РОВД, которым капитан Захарченко только что накрутил хвоста. И судя по изрядной нервозности Гриненко и Гусарова, накрутил очень качественно. Теперь я не сомневался, что, начиная с завтрашнего дня, уголовный розыск, проклиная и матеря меня самыми последними словами, будет не менее качественно перепахивать район. Будет его перепахивать! Как за страх, так и за совесть. Молодец Захарченко!

— Чего тебя так надирает, что ты весь угол раком ставишь? — начал выдыхаться Стас, — Она, эта Рылеева, родня тебе что ли?

— Если бы дело было только в том, что она моя родня, то был бы такой шухер?! Стал бы Виталий Николаевич в ущерб раскрытию прежних баранок, всех районных оперов в это дело впрягать? — доставая из сейфа бутылку «Столичной», задал я встречный вопрос, — Чтоб вы знали, дело я возбудил по краже авторучки у начальника судмедэкспертизы. Кража авторучки! А вас всех, с нераскрытых убийств, разбоев и грабежей на него сорвали. И мне задачу поставили за пять суток того урода найти! Водку будете?

Стас с Борисом сочли вопрос риторическим и молча забрав стаканы с чайной тумбочки уселись на свободные места. Удовлетворённо кивнув, я достал из стола свой персональный стакан и два яблока. Процесс пошел.

— Если не твоя, то чья она родственница? — вслед за водкой закинув в рот дольку яблока, все же решил выяснить Борис.

— Не знаю! — честно ответил я и разлив по второй, уже менее честно добавил, — Думаю, что она родня какой-то шишки из райкома партии. Дергачеву оттуда непрерывно названивают. Завтра в ИЦ весь день архивы отрабатывать буду, а потом заеду к родственникам Рылеевой. Допрошу на предмет ее недоброжелателей. Может, на почве личных неприязненных кто-то ее труп изуродовал. Но это вряд ли.

— Почему? — не согласился Стас, — Увела у кого-то мужика, вот пострадавшая и ампутировала ей то самое место!

— Не верю я в это! — мотнул головой Боря, — Не каждая баба ночью в морг решится зайти! А, если бы и решилась, то баба лицо изуродовала бы!

— И еще замок. Он хоть и хлипкий, но вскрыть его тоже суметь надо. Мужик сможет, а для женщины это проблематично, — вторил я Гусарову.

— Ну и какие у тебя версии? — теперь уже Гриненко взялся банковать, разливая водку, а Боря принялся кромсать второе и последнее яблоко.

— Либо патологический псих, либо просто конченая мразь из знакомых персонала, — пожал я плечами, — И для нас с вами лучше было бы, чтобы это был не псих. Психа мы за пять суток, точно, не найдем! И за год тоже не найдем. Если только я в архиве похожего случая не обнаружу.

— А нам что делать? — уже спокойно поинтересовался Стас, — Захар сказал, что мы с Борей поступаем в твое распоряжение и работаем по отдельному плану.

Вторую половину бутылки мы допивали под мой монотонный инструктаж. Все же не зря я проторчал полдня в подвале ИЦ. На руках я имел шесть сто двадцать шестых форм на всех санитаров морга. Включая тех двоих, с кем успел сегодня пообщаться. Из шестерых судимы были четверо, а из этих четверых, как раз двое моих собеседников. С них мы и решили начать.

— Они сами, думаю, ни причем, — предположил я, — Слишком уж много денег они теряют. Вы завтра утром пообщайтесь с операми, которые эту землю обслуживают и с обеда начинайте щупать их связи. По хатам и притонам пусть там родные опера работают, а вы в свободном поиске поработайте. Вот, держите, — я протянул пять красненьких Стасу, — Это на оперативные расходы. Потолкайтесь вечером у пивнух и по дворам, земля не ваша, может и не опознают вас.

— Потолкаемся, чего не потолкаться! — довольный Гриненко сложил пополам купюры и засунул их в карман. На том мы и разошлись.

Почти весь следующий день я провел в подвальных казематах ИЦ УВД. Поднаторев в перелопачивании материалов, собранных в отношении сексуальных умельцев, я перевалил уже за треть отобранного массива. И даже единожды вхолостую обрадовался, обнаружив нечто похожее. Но сразу же был разочарован следующей подшитой бумажкой. Мужик, отрезавший у убиенной им сожительницы молочные железы и сожравший их, предварительно изжарив, вот уже на протяжении последних шести лет находился в Казани, в дурдоме тюремного типа. Алиби, однако.

После обеда в столовой УВД я поехал в адрес, по которому ранее проживала Рылеева. На тесной лестничной площадке перед приоткрытой в квартиру дверью, стояла крышка гроба. Сразу заходить в квартиру не стал, спустился на первый этаж и начал последовательно обходить соседей. Дома были в основном пенсионеры. Никто из опрошенных ничего мне не поведал. Рылееву характеризовали положительно и о возможных ее недоброжелателях никто ничего не знал. Покойная тётка жила одна и была настолько положительной в быту, что даже приходящего мужика не имела. Тоже самое мне выдали сквозь слезы и упреки родственницы покойной. Так, ни с чем, я и вернулся в подвал к Зиновию Теодоровичу. Особых надежд на консультацию психиатров с Нагорной я не питал, поэтому решил посетить их завтра.

Корпел я до самого вечера, давно уже не отвлекаясь на время от времени спускавшихся в архив следачек и иных, менее миловидных и фигуристых служащих УВД. От опостылевшей макулатуры я оторвался, когда упитанный архивариус уже начал демонстративно позвякивать ключами. Еще одни сутки каторжного подземного труда были впустую вычеркнуты из моей жизни. Я уже не сомневался, что в следующей сотне подшивок тоже ничего полезного не найду. Но также точно знал, что ровно с таким же тщанием, как сегодня или вчера, перечитаю каждую бумажку и завтра.

Выстрелило уже к вечеру на третий день. Когда неизученными остались три десятка подшивок. Сначала зазвонил телефон, а потом пожилой колобок со странным для средней полосы отчеством Теодорыч, позвал меня.

— С тебя литр! Коньяка! — с неуёмной бодростью голосом Гриненко проорала мне в ухо телефонная трубка, — Нашли мы твоего падальщика! Мы в адрес к нему, а ты, давай, в магазин! В райотделе встретимся! — Стас не стал меня слушать и бросил трубку.

В магазин я заезжать не стал. Сдав все материалы архивариусу, я поспешил на белый свет. После подвала, да еще будучи окрылённым благой вестью, я воспринимал пасмурный день с радостным воодушевлением. Вспоминая строчки из школьной программы о том, что темницы рухнут и свобода нас встретит радостно у входа. До РОВД я доехал в рекордные восемнадцать минут. А потом еще почти час просидел в дежурке, ожидая оперов с задержанным нелюдем.

Опера явились без злодея. Оглядев их небритые рожи и непрезентабельную одежонку, не тратя времени, я потащил их к себе. Уже неделю я наслаждался, работая в одиночестве. Мадам Иноземцева лежала на сохранении и все шло к тому, что это ее сохранение закончится декретом.

— Ну, что, оборванцы, рассказывайте! — раздевшись, я уселся за свой стол. — Упустили?

— Не упустили, он еще вчера вечером свалил из города! — возразил Гусаров, потирая босяцкую щетину на подбородке.

— Точно так! Мы его вычислили полтора часа тому как, а он еще вчера уехал! — подтвердил слова напарника, не менее чмошного вида, Стас.

Со слов оперативников, вчера и сегодня они работали, как я им и рекомендовал, методом внедрения. Тратя полученный от меня полтинник на дрянное разбавленное пиво и дешевый шмурдяк в местах дислокации антисоциальных элементов. Один раз их даже принял «луноход» вытрезвителя, но через два квартала, после предъявления ксив, трезвяковцы выпустили оперов на волю.

Оперское счастье улыбнулось Стасу и Боре, кода они в кочегарке общественной бани № 4, в компании приблатнённых алкашей распивали вино «Плодово-ягодное». Которое они по совету новых друзей закупили в количестве, аж восьми бутылок. Благо, что поллитра этой амброзии стоила всего лишь девяносто две копейки. Без цены самой тары, само собой.

— Я уже думал, что опять зря печень убиваю, — пожаловался Боря, — Но после пятого или шестого флакона пошла информация.

— После четвёртого, — поправил коллегу-алкаша Станислав, — После четвертого Лёша, который кочегар, начал рассказывать, как в прошлую его смену, Юра Судак на спор бабью шмоньку из мертвецкой принёс. Там еще кто-то из местных сиженных синяков с ними бухал, вот с ними Судак языками и зацепился. Поспорили на литр водяры, он взял со стола нож и меньше, чем через час принес им предмет спора.

— А ведь ты, Стас, с меня тоже литр час назад потребовал! — задумчиво посмотрел я на Гриненко, — Ты, Борис, приглядывай за своим товарищем, а то, мало ли! — я продолжал сохранять на лице тревожную серьезность.

— Чего? Зачем за мной приглядывать?! — непонимающе оглядел нас с Гусаровым Станислав. А когда до него дошло, начал краснеть и материться.

Обидчиком праха гражданки Рылеевой оказался некто Судаков Юрий Иванович. Двадцати шести лет от роду и вдобавок еще уроженец города Саратова. Два года тому как, он был осужден в том же Саратове за «бакланку» на два с половиной года условно. Здесь проживает у тётки, к которой больше года назад Судака отправили его родители. Чтобы вырвать сына из-под дурного влияния друзей, которые его учили всему плохому, что с ним случалось. Тётка его приняла и даже устроила племяша к себе на завод, где сама работала на невысокой должности в профкоме. Но пролетарий из Судака не сложился. Через совсем непродолжительное время его уволили за прогулы и дальше он просто жил в своё удовольствие. Местный участковый ему уже вынес одно предостережение за тунеядство, но Судак тому не внял и уверенно двигался к двести девятой статье УК РСФСР. Но на днях случился роковой спор и теперь он сядет за кражу у гражданина Иванова С.И. златопёрой авторучки «Паркер». Которая, к слову сказать, сейчас находится у меня во внутреннем кармане пиджака.

— Куда он сдёрнул? — задал я самый волнующий меня вопрос операм, — С теткой говорили?

— И с теткой говорили, и с корешами этого Судака говорили, — заверил меня Гриненко, — Дурака валяют они. Либо врут, либо и вправду не знают, в какую сторону этот упырь на лыжи встал. Шухер по району поднялся, что менты активно ищут урода, который мертвую бабу почикал, вот он и свалил. Тетка говорит, что прибежал вчера вечером, быстро собрал своё барахло, взял у нее денег, сколько было и сдернул. Денег было меньше тридцатки. Но ты не переживай, у Олега Савельева человек на связи есть, он ему судаковскую компанию освещает. Сегодня он с этим «шуриком» встретится и тот ему сольёт Судака. Все его явки и пароли.

Переживать я не собирался, я уже торопливо писал текст телетайпограммы в УВД славного города Саратова. Некуда было бежать Судаку, кроме, как к папе с мамой. Молод он и глуп. И судимость у него условная, а, стало быть, связей по городам и весям нахвататься ему было неоткуда. Саратов, только Саратов!

— Ждите здесь, я к Дергачеву! — поднялся я из-за стола.

Телетайпограмму о задержании Судакова я решил отправить за подписью начальника РОВД. Постановление о задержании в порядке статьи сто двадцать второй вынесу, когда вернусь в кабинет. Судак уже давно в Саратове и запросто может стараниями заботливых родителей свинтить еще куда-нибудь. Дадут они ему денег и отправят к своим знакомым.

Дергачев, узнав, что злодей-расчленитель установлен, повеселел и сам по внутреннему телефону продиктовал дежурному текст для телетайпа.

— У меня в Саратове друг заместителем начальника уголовного розыска в УВД города служит, мы с ним вместе там школу милиции заканчивали! — обнадежил он меня, — Ты пока иди, Корнеев, выноси постановление на арест, прокурор тебе санкцию даст. А я своему однокашнику прямо сейчас позвоню.

Проводив вчера оперов, я еще часа три работал по прежним уголовным делам, находящимся в моём производстве. И сегодня, сразу же после оперативки, съездив до прокурора и получив санкцию на арест Судака, я разгребал эти авгиевы конюшни. До той самой поры, пока секретарша Дергачева меня не выдернула к начальнику. Вслед за мной в приемную зашли зам по опер Захарченко и мой шеф майор Данилин. Так, оптом, нас секретарша и запустила в главный руководящий кабинет райотдела.

— По-твоему вышло, Корнеев! — жизнерадостный подполковник энергично расхаживал по кабинету, заставляя Данилина и Захарченко крутить головами. — Сегодня утром, когда родители этого Судакова выходили на работу, наши саратовские коллеги на их плечах зашли в адрес и повязали твоего п#здореза! Тёпленьким взяли, он только в наручниках и проснулся! — Дергачев был счастлив, теперь он не боялся святой инквизиции. Райкома партии, то есть.

— Отлично! — удовлетворённо отреагировал я, понимая, что четыре дня отгулов у меня в кармане, — Сейчас из дежурки по телетайпу отобью в Саратов, что Судаков арестован и пусть этапируют его к нам! А я пока всё закреплю и всех свидетелей допрошу.

— Нет, лейтенант, этапировать его к нам могут неделю, а то и две! — покачал головой, остановившийся напротив меня начальник РОВД, — Хрен его знает, как ГУИНовцы его в «столыпине» повезут! Сам знаешь, они могут и напрямую через сутки его доставить, а могут, и через Оренбург или через Москву через все пересылки везти.

Подполковник прошел к своему столу и уселся за него под портретом Леонида Ильича.

— Короче! — начальник строго оглядел присутствующих, — По моей просьбе Судака еще сутки будут держать в Саратовском ИВС. Ты, лейтенант, сам за ним поедешь. А от тебя два опера в конвой! — он повернулся к Захарченко, — И бегом! Командировочные удостоверения, оружие, наручники, всё, как положено. Чтобы сегодня в ночь уже поездом выехали! Завтра совсем рано утром уже там будете. Обратно самолетом. До аэропорта саратовские опера вас довезут, я договорился! А здесь мы встретим.

— Не дам двоих! — твёрдо объявил зам по опер, — Три дня все мои люди были задействованы на поиски этого урода. По другим преступлениям опера вообще не работали! Чем месяц закрывать будем, Василий Петрович? — Захарченко решительно посмотрел на Дергачева, — Одного дам, второго пусть следствие выделяет или от участковых берите!

— Участковых уже пограбили и еще четверо от них в Новгород, в учебку уехали, — начальник РОВД перевел взгляд на Данилина, — Алексей Константинович, дашь Корнееву в помощь еще одного следака?

— Может, как обычно, двоих в конвой? — начальник следствия с надеждой посмотрел на Дергачева.

— Никак нельзя двоих, он здоровый бугай, двоих мало будет! — решительно воспротивился я, — Надо, чтобы двое постоянно бодрствовали и следили за этим уродом. Не дай бог, сбежит или придушит кого! Нет, не меньше, чем троих в конвой надо!

Захарченко поддержал меня, подтвердив, что Судак слишком крупный клиент, чтобы конвоировать его вдвоём, да еще и вдолгую.

Следственный майор в ответ тяжело вздохнул и согласно склонил голову.

— Значит, так, Корнеев, ты старший! — объявил повеселевший Дергачев, — Привозишь урода, допрашиваешь и сдаешь его в камеру! После этого свободен на четверо суток! При твоем начальнике я тебе это говорю! — Дергачев кивнул на Данилина и тот поднял на меня удивленные глаза.

— Да, майор, пообещал я твоему лейтенанту, что, если он за неделю управится с этим уродом, то четыре отгула получит, — начальник РОВД развел руками, — Как ты считаешь, Алексей Константинович, должен я своё слово сдержать? — и дождавшись кислой гримасы Данилина, решительно добил его, — Вот и я считаю, что должен!

— Всё! — Дергачев прихлопнул ладонью по столу, — Определяйтесь с третьим и оформляйте командировку! Билеты мы вам забронируем.

Мы с Данилиным встали и направились к выходу, а Захарченко остался на месте.

— С какой это радости тебе четыре отгула?

Как только мы вышли из приёмной в коридор, возмутился начальник следствия и попытался что-то прочитать в моих глазах. Успев сотворить из физиономии кирпич, я пожал плечами и признался, что сам удивлен такой щедростью руководства. Но по выражению лица Данилина я понял, что он мне не шибко поверил и, что рано или поздно, но до истины он докопается. И хрен с ним, главное, что мне не придется идти на злостное нарушение служебной дисциплины! Сопровождать Лишневских в Шереметьево я буду почти легально и, главное, в свободное от службы время.

— Ко мне пошли, надо решить, кого с тобой посылать! — снова озабоченно нахмурился майор, — Иноземцева со своей беременностью еще так некстати на больничку ушла…

Пока Данилин листал свой кондуит с реестром дел, я сидел и соображал, что надо успеть сделать до отъезда.

— Почти у всех арестантские дела и сроки! — пожаловался, оторвав голову от своего тёмника начальник следственного отделения, — И бабу с тобой не пошлёшь! — он снова уткнулся в тетрадку.

— Пичкарёв с тобой поедет! — наконец-то выдал не самое лучшее решение мой руководитель, — Чего ты кривишься, Корнеев? Не нравится тебе Пичкарёв, так езжайте вдвоём!

— Он дохлый, Алексей Константинович! — попытался я аргументированно оспорить решение шефа, относительно мерзкого стукача Пичкарёва, — И язва у него! А ну, как скрючится где по дороге?

— Нет у меня никого другого для тебя, Корнеев! Знаю, что не дружишь ты Пичкарёвым. Однако, он на этой неделе два арестантских дела в суд направил, а все остальные его жулики под подпиской гуляют. Так что, только он. Всё, Пичкарёв и точка! Хотя, погоди, Корнеев! — Данилин ехидно ощерился, — Есть у меня еще один кандидат тебе в попутчики! Ахмедханов. У него всего четыре дела пока и они не арестантские, так что, выбор у тебя есть! Кого возьмёшь?

Вот же гад! Но, похоже, и впрямь у шефа выбор невелик. Вроде и есть более полутора десятка личного состава в подразделении, а на хер, то есть, в Саратов, послать некого. Только я, да этот утырок Пичкарёв на то оказались годны. С Ахмедхановым-то я уж точно, никуда не поеду. Этот меня, если не искусает где-нибудь по пути, так соплями непременно измажет. Он меня и без того сразу невзлюбил, как я в следствии Октябрьского появился, а тут еще с Эльвирой всё так неоднозначно получилось. Н-да… Нет, не поеду я с Ахмедхвновым в Саратов! Пусть уж лучше мерзотный Пичкарёв рядом будет.

— Вот и я также думаю! — поддакнул начальник, когда я озвучил свои предпочтения относительно попутчика, — С Пичкарёвым у вас обоих хотя-бы есть шанс вернуться живыми и здоровыми, а вот с Ахмедхановым, не факт! — Данилин уже откровенно надо мной потешался.

Перед тем, как идти оформлять командировку и получать оружие, я двинулся к Захарченко, надеясь, что он уже у себя в кабинете. Повезло, зам по опер был на месте и один.

— Что, Корнеев, пришел Гриненко или Гусарова выпрашивать? — сразу раскусил меня матёрый мент, — Другие мои опера тебе не годны?

— Да что вы такое говорите, Виталий Николаевич! — почти искренне возмутился я, — Просто со Стасом и Борисом мы уже сработались, а это сами знаете, в сыскной работе дорогого стоит! Да и по Судаку они очень грамотно сработали, вот пусть кто-то из них и закончит розыск, а не кто-то! Вы же будете их поощрять за это дело? — закинул я удочку относительно пряников для боевых товарищей.

— Посмотрим насчет поощрений, — уклонился от прямого обещания Захарченко, — Гриненко с тобой поедет, ему капитана в июне получать! — пояснил он своё решение.

Что ж, повезло операм Октябрьского угла с замом по оперативной работе. И, как специалист он на зависть другим, и, как отец-командир по-настоящему хорош!

От главного опера РОВД я направился к оперу рядовому. Пересказав наш разговор с Захарченко Стасу и Боре, я протянул первому четвертак.

— Я с делами еще часа три-четыре мудохаться буду, а ты зайди в магазин, корма нам в дорогу возьми, — пояснил я свою инвестицию, — Только спиртного не бери, третьим с нами Пичкарёв поедет, он обязательно вложит потом, что мы при оружии водку пили.

Услышав, кто едет с нами третьим, Гриненко посмурнел лицом и даже чертыхнулся. Но четвертак заботливо прикарманил.

— А его жена отпустит? — без признаков улыбки на лице задал непонятный вопрос Борис, — Она у него женщина серьёзная, может и не разрешить ему!

Минут десять два милиционера рассказывали мне о том, насколько сурова супруга Павла Виленовича Пичкарёва. Описывая её крупные стати и недюжинную физическую силу, которую, с их слов наш коллега откровенно побаивался. Гриненко на полном серьезе утверждал, что вскормленная на деревенских харчах Татьяна Пичкарёва самым натуральным образом периодически лупцует своего суженного. Иногда даже за совсем незначительную провинность.

— Я полтора года с ними в одной малосемейке живу! — без малейшей веселости в голосе сообщил, видя мое неверие Стас, — Служебная двушка у нас на две семьи. В одной комнате мы с моей Натальей и сыном, а в другой они. Ты можешь не верить, но п#здит Танька Палика, как собаку. Как по мне, так совсем ни за что!

— А кем она работает, эта Танька? — заинтересовался я профессией решительной и столь скорой на расправу женщины. Наверное, тоже в МВД?

— Почему в МВД?! — удивился Стас, — Воспитательницей она в детском саду работает! — без особых эмоций ответил мне товарищ.

Видимо, за полтора года Станислав настолько свыкся с высокими отношениями, царящими в семье Пичкарёвых, что выходящими из ряда вон, он их не считал. Но меня такая ситуация покоробила.

Переживать за Пичкарёва и размышлять о его садюге-жене времени у меня не было. Хрен бы с ними обоими, детсадовских детей вот только было жалко.

После оперов я пошел за командировочным удостоверением, в которое мне с карточки-заместителя вписали номер табельного ствола. Потом двинул в оружейку получать этот самый ствол. Решив все лежащие на поверхности оргвопросы по командировке, я опять превратился в галерного раба. Сроки шли, а дел поднакопилось. Слабым утешением мне служили тягостные воспоминания о двух с половиной днях, проведённых в подвале архива УВД. В моём кабинете с большим и светлым окном работалось намного веселее.

Домой я попал уже поздно. Поел, помылся и обрядившись в цивильное, поехал на вокзал. У касс встретился с жертвой матриархата. Пичкарёв уже держал в руке три купейных билета. Почти такой же, как у меня портфель он зажал на полу форменными хромовыми ботинками. Всё прочее одеяние на нем, как и на мне, тоже было гражданским. Ровно то, в чем он ежедневно ходил на работу. Минут через пять появился и Гриненко. С авоськой в руке и спортивной сумкой через плечо.

Нам повезло, что командировка выпала не на лето. Вагон был полупустой. Удалось договориться с проводницей и в купе до самого Саратова мы ехали втроём. Замотав кобуру с пистолетом в ремённую сбрую, я сунул ее под подушку и завалился спать, не обращая внимания на спор Гриненко и Пичкарёва о второй нижней полке. Поэтому и выспался за час до прибытия поезда, что сразу лёг спать.

С вокзала мы прямиком отправились в УВД, при котором и располагался ИВС. Надо было передать «колобуху» однокашнику Дергачева и заручиться его поддержкой на чужой территории.

Сначала мы ждали начала рабочего дня, потом, когда закончится у местных оперативка. Заместитель начальника уголовного розыска освободился ближе к десяти. Звягинцев Яков Савельевич был, как и Дергачев подполковником. Сверток с бутылкой коньяка и дефицитной коробкой конфет он, не распаковывая, сунул в тумбу своего стола.

— Значит так, лейтенант, — с сочувствием посмотрел он на меня, — Жулика своего вы не получите. Дня два он еще сидеть у нас будет. Постановление об аресте ты в ИВС обязательно отдай, но сиделец пока у нас останется!

Наверное, заметив моё возрастающее непонимание, подполковник пояснил свой отказ от обязательств, выданных Дергачеву.

— Тут такое дело, лейтенант, в блок, где ваш клиент сидит, вчера по недосмотру тубик с открытой формой заехал. Теперь весь контингент, что там чалится, проверяют на эту заразу. Так-то анализы ничего не показывают, но дня два медики еще с ними поработают. Ты ведь и сам не хочешь палочку подхватить, а? — Звягинцев с ухмылкой взглянул на меня. — Того заразного лишенца убрали почти сразу, но мало ли!

Я сидел и соображал. Два дня коту под хвост. Это фактический факт. Но и рисковать собственным здоровьем я тоже не хотел. Даже, если вероятность заражения невелика, но, всё равно, ну её в жопу! Денег на житье-прожитьё я взял с запасом и их хватит на троих. Даже не на лишние два дня, а на лишние две недели. Следовало лишь поставить в известность руководство и озаботиться жильём.

— Дергачеву я уже отзвонился, он в курсе причин вашей задержки, — будто прочитав мои мысли сообщил подполковник, — Если считаешь нужным, поговори с ним сам, — он снял с аппарата трубку и протянул её мне через свой стол.

Я терпеливо ждал, пока Звягинцев накручивал телефонный диск.

Василий Петрович Дергачев подтвердил, что он в курсе случившегося форс-мажора и распорядился не дергаться, а дождаться завершения карантинных мероприятий. После чего велел передать трубку своему сотоварищу.

— С жильем мы вам поможем, отдыхайте! Твоя задача, лейтенант, утром, в обед и вечером звонить моему секретарю и справляться, как обстоят дела. Зовут её Зоя Викторовна и она предупреждена. Даст отмашку, забираете своего жулика и отбываете на родину. Понял? — я заверил подполковника, что понял.

Звягинцев по селектору вызвал некого Ярославцева и через пару минут в кабинет вошел парень, постарше меня лет на пять. Сдав ему меня с рук на руки, подполковник Звягинцев утратил ко мне всяческий интерес, удостоив на прощание кивком.

— Как жить хотите? За деньги в гостинице или в общаге бесплатно? — поинтересовался у нас мой тезка старлей Ярославцев.

— Бесплатно хотим! — опередил нас со Стасом экономный Пичкарёв. — А можно будет потом в гостинице квитанции взять? — сходу начал позорить нас этот сквалыга.

— Возьмём! — пообещал ему старший опер городского угла славного города Саратова. — Жить будете в общаге театрального училища. Там у четвертого курса сейчас преддипломная практика, так что комната для вас найдется. Только просьба, с девками поосторожнее, народ там творческий, легкоранимый. Хотя и раскрепощенный, — хохотнул коллега. — Главное, чтобы всё тихо и по согласию!

В ответ на крайнюю фразу местного товарища у Гриненко загорелись глаза, а Пичкарёв начал горячо заверять Ярославцева, что мы не такие.

Поселили нас в женском крыле второго этажа. Являлись ли проживавшие в доставшейся нам комнате студентки, недавно отбывшие на практику, раскрепощенными, неизвестно. Но, то, что они были неряхами, это мы заметили сразу. По неубранной комнате и вызывающе нестиранному нижнему бельишку, беспорядочно валявшемуся в шкафу. Получив у коменданта постельное бельё, мы застелили три койки из четырёх и отправились в ближайший гастроном. Размытое выражение «голодное Поволжье» обрело полнейшую осязаемость. Рыба хек и ливерная колбаса правили бал. Ну и пирамиды из банок с «Килькой в томате» на витринах. Хорошо еще, что перед отъездом я выгреб из своего холодильника в походный портфель кусок сыра и две палки копченой колбасы. Как чувствовал, что ближайшие три дня будут постными. К пачке масла, картошке и двум десяткам яиц мы прикупили две бутылки коньяка «КВ», который рядами свободно стоял на прилавке вино-водочного отдела. С тем и вернулись в своё временное прибежище. Казенные пельмени я отверг еще на стадии обсуждения. Сиськи-письки-хвост, залепленные в тесто, вызывали у меня презрение и брезгливость. Вместо них я позволил Стасу пять банок рыбной мелочи в томате. С варёной картошкой потянет. Похоже, что уличная слякоть и голодуха будут нашим уделом на ближайшие двое суток. Н-да…

В общагу мы уже заявились ближе к обеду. Если внизу у вахты кипела жизнь, то в коридоре второго этажа было пустынно. Кто-то отбыл на практику, а кто-то еще не вернулся из школы. Переодевшись в спортивные штаны и футболку, я пошел на общую кухню. Решил, что уж, если и убивать время, то делать это нужно рационально и с пользой для молодого растущего организма. Жевать хоть и вкусную, но жесткую копченую колбасу и даже запивая ее чаем, мне не улыбалось. В кастрюле, которую я нашел в комнате, я поставил варить картошку, а вот сковородки, для того, чтобы изготовить простейшую яичницу, там не было. Оставив на неторопливой электрической плите кастрюлю, я пошел в конец коридора, так как в моих ушах уже настойчиво плескалось. Именно там, в конце коридора, я и совершил досадную ошибку из-за элементарной своей невнимательности. Исходя из лучших физиологических побуждений, я, не тратя времени на отстраненные мысли, вошел в сортирное помещение. Быстро миновав предбанник с умывальными раковинами, я заскочил в секретную комнату.

Всё обошлось бы, будь там кроме невысоких перегородок еще и двери. Но дверей на мою беду не было. Даже в казарменных туалетах при отбывании обеих моих воинских повинностей, были отдельные кабинки с дверями. А в общаге будущих артисток никто и ничего друг от друга не скрывал. Может, отсюда и рождалась та творческая раскрепощенность, о которой недавно упомянул прикрепленный к нам старлей Ярославцев?

На двух из пяти, стоящих в ряд унитазах, как курицы на насестах, сидели и громко журчали две девицы. Не утратив инерции в сторону свободных рабочих мест, я все же немного растерялся. В первую очередь, от некоторой пикантности ситуации, в которую попал из-за глупейшей потери бдительности. Женское же крыло! Однако, жизненная мудрость немало пожившего и много чего повидавшего человека, своё взяла. Если я сейчас засмущавшись смалодушничаю, и заполошно кинусь назад, то эти глазастые журчалки смеяться будут уже надо мной. А никак не я над ними. Затем, следующие двое суток уже все без исключения жилички второго этажа будут безжалостно надо мной изгаляться. На кухню мне уже тогда не выйти. И по коридору тоже будет не пройти. А естественные надобности придется справлять в другом здании. Ровно поэтому, мимо замерших на фаянсовых вазах дам я прошел с невозмутимым лицом эталонного советского милиционера.

— Добрый день, барышни! — с достоинством лондонского денди, не поворачивая головы, поприветствовал я будущих мировых звезд театра и кино, направляя и свою струю в жерло первого от окна унитаза.

Справа, из-за перегородок сначала послышался шум, вызванный некоторой растерянностью и смятением писающих леди. А потом и возмущенный ропот. Похоже, что барышни уже спрыгнули с унитазов на пол и минимально приоделись согласно этикету и сложившейся ситуации.

— Ты охренел?! — в два голоса за моей спиной обрушился водопад праведного гнева и возмущения от будущих Ермоловых, — Это женский туалет! — вопили они, как резанные, уже полностью придя в себя, — И этаж это женский! Ты как сюда попал?! Ты, вообще, кто такой?

Излившись и по привычке встряхнув пару раз над унитазом своим свистком, я заправил его в стойло. И дернув за цепочку, без суеты повернулся к возмущенным студенткам.

— Я тот, дорогие мои, кого вы ждали всю свою жизнь! — в который уже раз доверительно сообщил я непреложную истину очередным скандалисткам, — И жить я теперь буду в двести седьмой комнате! Пошли уже руки мыть! — скомандовал я и первым направился к рукомойникам. — И не переживайте вы так, я уже два раза голых женщин видел, так что ничем вы меня не удивили и не напугали!

Мамзели с полуоткрытыми ртами так остались стоять при унитазах, забыв смыть из себя налитое в них.

— Наглый ты! — сообщила мне из-за спины брюнетка с раскосыми глазами и выпирающей из-под халата пышной запазухой, — Ты, правда, кто такой есть?

Повторяться с прежним пассажем я не стал и честно представился по всей форме. Скрывать, что я милиционер и, что нас трое, тоже не счел целесообразным. Всё равно узнают. Комендантша и кастелянша, выдававшая нам бельё, таиться не будут.

— Ты точно, мент? — недоверчиво переспросила вторая. Чуть менее сисястая, но такая же фигуристая, — Врёшь ведь, наверное?

— Я, милые мои барышни, еще ни одной приличной девушки в своей жизни не обманул! — торжественно заявил я будущим лицедейкам, — Мойте уже руки и давайте знакомиться!

Пока девицы, переглядываясь, мыли руки, я успел подумать, что за свои обе жизни еще ни разу не знакомился с девушками в женском туалете. И, чтобы впредь не создавать такого прецедента, начал подталкивать к выходу разобравшихся с гигиеной дам.

— Надолго вы здесь? — с деланым безразличием поинтересовалась брюнетка ордынской внешности.

— А это теперь всё от вас зависит! — внимательно посмотрел я на ее грудь, — Это, как примете!

Девушки опять переглянулись и начали поправлять прически.

— Приходите к нам чай пить, у нас абрикосовое варенье есть! — напрочь лишая меня шансов отказаться, пригласила вторая подружка в гости. — Мы в двести двадцатой живём!

— Приду! — твердо пообещал я, точно помня, что в этой новой жизни абрикосового варенья я еще не пробовал, — Только нас трое. Двое нормальных, а один — Пичкарёв, — честно предупредил я барышень, — И давайте уже говорите, как вас зовут, а то я с незнакомыми девушками не целуюсь! Я мужчина положительный и с принципами!

Девушки понятливо кивнули и представились. Наташей была та, чья грудь менее вызывающе рвалась наружу, а Людой оказалась роскошная скифская красавица. Оставив на новых знакомых кипящую в кастрюле картошку, я пошел одеваться для выхода в город. Комендантша и вахтерша нашего доступа к их телефонной связи не ограничивали, но восьмерки на общаговском номере не было. Если секретарю Звягинцева я мог звонить, не выходя на улицу, то для связи Юстаса с Центром, надо было переться на переговорку.

Два дня пролетели, как один. Проблема с пропитанием отпала сразу же, после первого чаепития. Девушки оказались зажиточными и хлебосольными. Их запасов, привезенных из родных саратовских окрестностей, хватило бы и на неделю. Мы поставляли на стол коньяк, марочное вино и дорогие шоколадные конфеты, а ответной любезностью были борщи и куриная лапша. Картину извращал только Пичкарёв. Хоть он и пил наравне со всеми, и даже пытался ухаживать за третьей подружкой, специально приглашенной для него. Но делал он это так, что всем сразу было понятно, мимолетному командировочному счастью не быть. Пичкарёв, он и в Саратове Пичкарёв.

Вечером третьего дня, как и положено по обычаю православных милиционеров, мы спроворили отвальную. Во время обеденного созвона Зоя Викторовна передала весточку от шефа, что завтра, сразу же после завтрака, из местного ИВС нам выдадут нашего мерзавца.

Чувственные прощания продлились до середины ночи и поэтому при подъёме личного состава, относительно бодрым выглядел только Пичкарёв. Холодный душ и плотный завтрак со специально для нас сваренным куриным бульоном, несколько поправил ситуацию. В ИВС мы явились почти кондиционными. Самолет у нас был в пятнадцать тридцать, поэтому мы не спешили. Да и ИВС находился неподалеку от нашей общаги. Квартировать на улице Радищева оказалось очень удобно. В шаговой доступности были и гастроном, и почта с переговоркой, и ИВС. Всё то, что надо для полного и непритязательного счастья мента, всё это было под боком.

Из-за немалого временного люфта я и повелся на торг с Судаком. Не особо веря в успех, я предложил ему написать чистосердечное признание и тут же допросить его в качестве обвиняемого. Время и кабинет, который опер ИВС был готов предоставить, наличествовали. Все необходимые бланки у меня с собой были по умолчанию.

К моему удивлению, Судак на чистуху согласился и пообещал дать весь расклад по содеянному. Он соглашался взять на себя всё. Включая и туфтовую кражу «Паркера» у гражданина С.И.Иванова. Но только при одном условии. За рукописное осознание своей вины и за такое же письменное раскаяние в содеянном, он потребовал две кружки «Жигулевского». Моя и без того тщательно скрываемая радость от его согласия быстро угасла. Сразу угасла. Как только Судаков уточнил нюансы своего условия. Пиво он желал испить в своей любимой пивнухе.

— Зря опасаешься, начальник! Место тихое и оно тут совсем рядом. И пусто там еще! Народ туда только часа через два похмеляться потянется, — лениво бубнил Судак, косясь то направо, то налево. Рисковать я не стал и злодея с обоих сторон пристегнул к Пичкарёву и Гриненко.

Я вопросительно посмотрел на ИВСовского опера. Тот навис над Судаком.

— Что за место и, что за пивнуха? — впился он взглядом в глаза арестанта. — «Чипок»? «Зелёный»?

— Да на хер мне этот «Чипок»! — попытался отмахнуться Судак, но прикованный к нему Пичкарев, сразу же напрягся. — Я у «Бронепоезда» хочу напоследок пару кружек выпить! Здесь, рядом. У Крытого рынка, между Чапаева и Мирным переулком. Две кружки и там же все напишу! И вам так удобнее будет, вы же меня в аэропорт повезете, так оттуда до Соколовой горы десять минут езды!

Местный опер повернулся ко мне от Судака и неопределенно пожал плечами. Подвоха, как я понял, он не видел. Да и какой тут может быть подвох, если нас трое и все мы с оружием. А Судак, он хоть и большой, но один и за обе руки прикован к двум тоже нехилым мужикам. Отбивать его никто не будет, он ни разу не мафиози, а обычный тупой баклан без какого-либо веса в уголовной среде.

— Ты прямо здесь и сейчас пишешь чистуху по краже авторучки и даешь по этому эпизоду признательные показания! — выставил я встречные условия твердым голосом, — А уже после первой кружки пишешь признание по своим подвигам в морге. Годится? — я попытался высмотреть второе дно в оловянных зенках Судака, но так ничего и не разглядел.

— А чё, годится! — не стал кобениться слонообразный утырок, — Только руку мне отстегните!

Приковав его левую клешню к специальной проушине привинченного к полу стола, в правую ему сунули авторучку. Под мою диктовку лишенец нацарапал подробное признание. Как и откуда украл из кабинета начальника Бюро судебно-медицинских экспертиз чернильную авторучку «Паркер». С пером из желтого металла. Потом я его допросил по данному эпизоду в качестве обвиняемого. Везде, где нужно Судак мне расписался. Далее всё было проделано в обратном порядке. Приковав раскаявшегося злодея к своим сослуживцам, я повел хоровод из трех взрослых мужиков во двор ИВС, где они, кряхтя и ругаясь, полезли в задний «собачник» УАЗа. В кабине, кроме сержанта водителя ехали мы с Ярославцевым.

До «Бронепоезда» мы доехали за десять минут. Перед тем, как выводить Судакова, я самолично трижды обошел длинный железный ларёк. С таким же железным столбом метров семи, с его торца тянувшимся к небу из стылой земли. С разбитой лампочкой наверху, под ржавой тарелкой отражателя. Ничего подозрительного не обнаружил. Даже на самый предвзятый взгляд. Спереди пивного «Бронепоезда», как грибы, торчали одноногие столы. Насчет посетителей, вернее, полного их отсутствия, Судак тоже не соврал. Вокруг было пусто.

Чистуха по краже, по факту которой я и возбудил дело, у меня уже была на кармане. То есть, в портфеле. Признание Судака в расчленёнке мне, по большому счету, было до фонаря. Судебной перспективы там ноль. Даже для проведения следствия там нет оснований. По здравому смыслу, сейчас вместо пивной лирики, надо было бы везти злодея в аэропорт и до регистрации на рейс сдавать его, как багаж в обезъянник линейного отделения УВДТ. На ответственное хранение и до погрузки в самолет. Постановление на арест с санкцией прокурора у меня было при себе и линейщики никуда бы не делись, Судака бы приняли. Но даденное слово надо было держать. Даже, если оно было дадено гнусному некрофилу-п#здорезу. Старомодные принципы из прошлой жизни мешали мне спокойно жить и в этой.

— Выпускай! — решился я на команду нашему водителю.

Тот обошел машину и, сунув рукоятку с четырёхгранным штырем в дырку двери, повернул её. Скованная троица выбиралась из «собачника», так же, как и загружалась в него. Кряхтя и ругаясь благим матом. Вот только блага там было мало, а мата много.

Конвоиры подвели Судака к одному из столиков, а я пошел закупать ему пиво. «Жигулёвского» еще не подвезли, а «Золотой колос» был в наличии со вчерашнего вечера. Его, в количестве двух кружек я и попросил. Отдав крановому пятьдесят две копейки, я, как заправский халдей, понес на вытянутых руках обе кружки Судаку. Стараясь вдыхать не со стороны этих проклятых кружек. После бессонной ночи и похмельного сушняка, я бы и сам эти кружки употребил бы в два глотка.

Гражданин Судаков наслаждался «Колосом» без спешки. Медленно смакуя каждый глоток. И каждый такой его глоток сопровождала рука Пичкарёва. Освобождать лапищу криминального бугая я не разрешил. Если у этого придурка хватило ума покуситься на промежность мёртвой тётки, то и на то, чтобы пивной кружкой проломить голову ненавистного мента, креатива у него тоже достанет.

К «Бронепоезду» подъехал газон с желтой бойлерной бочкой и начал сливать свежайшее «Жигулёвское». Вокруг «Бронепоезда» начало волнами расползаться густое амбре хмельного хлебного духа. Даже недельный младенец, ничего не понимающий в иных напитках, кроме, как в материнском молоке, с уверенностью бы сказал, что ни одной каплей водопроводной воды это «Жигулёвское» еще не осквернено. Если бы умел говорить.

Я с величайшим трудом отвернулся от ларька. И сразу же встретился взглядом с жалобными глазами Гриненко.

— Только по одной кружечке! — прерывающимся шепотом жалобно взмолился Стас. — Всего по одной! Мы так здесь с Пашей и постоим, ты нам только принеси! Всего по одной! — начал уже заговариваясь, повторяться Гриненко.

Я посмотрел на Пичкарёва и тот тоже заканючил, выпрашивая только одну кружечку, не забывая сопровождать своей рукой каждый глоток мстительно ухмылявшегося Судака.

Как хорошо, что это не я первый сломался! Если бы не опередившие меня сослуживцы, я бы и сам минуты через две-три пошел на нарушение служебной дисциплины. Однако оставался еще Ярославцев.

— Серега, ты как? — стараясь сохранять равнодушные интонации в голосе, спросил я местного товарища, — Не против кружки свежего пива? Мы угощаем!

Если Ярославцев сейчас выпьет с нами хотя бы глоток спасительного для нас «Жигулевского», то своему шефу он нас уже не сдаст. А Звягинцев, в свою очередь, не сдаст нас нашему шефу, подполковнику Дергачеву.

Саратовский старлей мои мысли просчитал на раз и милостиво согласился угоститься. Уже не скрывая своей радости, я двинулся к «кормушке» «Бронепоезда». Назад я вернулся, держа в каждой руке по две кружки «Жигулевского». Походу, я из следователя эволюционирую в официанта.

Непьющий водитель попросился отъехать до заправки, а мы стали решать, к чему пристегнуть невольника. Бухать за одним столиком с криминальным трупорезом не хотелось. Пристегивать его к сваренной из толстой арматуры решетке «кормушки», крановой не позволил. Сославшись на свою инструкцию и возможную антисанитарию от Судака.

— Давайте, к столбу его прикуём! — в кои-то веки подал здравую идею, как оказалось, не такой уж бестолковый Пичкарёв, — Он толстый и железный!

Столб и взаправду был сантиметров двадцати пяти в диаметре. И в земле он сидел крепко. Гладкий, скользкий и ледяной на ощупь. Как раз, для Судака!

Его заставили обнять столб и сковали ему руки все теми же двумя парами наручников. Еще раз проверив трещетки и замки браслетов, я удостоверился, что клиент зафиксирован надежно и пошел к коллегам, которые уже счастливо щурясь, отхлебывали из своих кружек. Отхлебнул и я, ощутив безмерное удовольствие и облегчение. Напрягало лишь одно, чтобы увидеть стоящего со столбом в обнимку Судака, надо было каждый раз отходить от стола шагов на восемь. Иначе за угол было не заглянуть. Так мы по очереди и ходили, пока кружки не опустели. Когда я влил в себя последний глоток второй кружки и после этого зашел за угол проведать Судака, проклятый столб стоял в гордом одиночестве. Ни арестанта вокруг него, ни наручников под ним, не было. Под столбом валялся только ржавый гусак с такой же ржавой тарелкой отражателя. Из середины которой сиротливо торчал цоколь давно разбитой лампочки Ильича. Теперь домой мне лучше не возвращаться… Н-да…