Письма из главы — по мотивам реальных анонимок, стиль и грамматика близки к оригиналу.

После принятого решения о переезде в столицу я жил в состоянии временщика. Продолжать ремонт и обустраивать крепость в старом белозоровском доме уже не хотелось, хотя я и надеялся сюда вернуться — спустя время. Потому довольствовался тем, что имел.

Лейка от душа протекала, и своенравные струйки лупили из щелей, пытаясь залить пол. Шторку-то я так и не повесил. В плите не работала духовка, но мастера вызывать было откровенно лень — кто у меня тут пироги печет-то? Печь стояла небеленная, из табуреток целой оставалась одна, но мне было наплевать. Гостей я почти не принимал.

Сковорода с четырьмя яйцами и двумя «пальцем пихаными» колбасками уже шкворчала на медленном огне, турка источала ароматы кофе. «Пальцем пиханые» — я это словосочетание всегда вызывало у меня глумливую усмешку, но стоило признать — натуральный домашний мясной продукт был выше всяких похвал.

Нарезал хлеб и приступил к утренней трапезе. Плотно завтракать — такая привычка сформировалась под давлением внешних обстоятельств. В течение дня поесть удавалось не всегда — «журналиста ноги кормят», как говорил старина Рубан, а фастфудов и готовой еды в привычном изобилии тут не имелось. Были кулинарии и кафетерии, но… В общем — рассчитывать на перекус не приходилось, а потому — вставал пораньше и ел что-нибудь калорийное. Белозоровский организм, кажется, и гвозди мог переварить!

Добираться до редакции на «козлике» было куда как веселее, чем шлепать пешком по слякоти в почти полной темноте до остановки и ждать автобуса на промозглом сыром ветру. И потому я обычно собирал по утрам целую команду из Слободки. Иногда это бабулечки, что торопились в поликлинику или еще какую контору — развлекаться. Иногда — ребята опаздывали в школу и просили подбросить до центра. А сегодня я вез Ивана Кирилловича Ласицу, плотника, прораба, нынче — пенсионера и политического эксперта. Он ехал на очередную шабашку.

— Ну что, пресса, — начал разговор он. — Говорят, Леонид Ильич наш на пенсию просится, а его не пускают. Со здоровьем у него нелады. Говорят, что и против ввода войск в Афганистан он выступал.

Я молча переключил передачу и вел машину дальше.

— Как думаешь, если Брежнев на пенсию уйдет — кто вместо него будет? — продолжал свои провокационные беседы Кириллович. — Я мыслю — Машерова хорошо бы, Союзом руководить. Батька Петр шороху бы навел, всю эту шушеру бы разогнал… Вон, возьми нашу Белорусскую ССР: ни полезных ископаемых, ни моря своего, почва — слёзы одни, или заболоченные, или подзол, на таких почвах разве что травку растить да скотину пасти, однако ж — лучшая республика Союза! Представь, Викторович, как бы он страну на дыбы поднял!

— А может, не надо — на дыбы? Уж сколько раз ее, бедную, на дыбы поднимали, — не удержался я. — Может, лучше рысью, пускай даже галопом — но на дыбы не стоит…

— А у нас по-другому не получится, — отмахнулся Ласица. — Слушай, я туалетную бумагу не мог две недели купить, приходилось «Пионерской правдой» подтираться, сказать неловко! У нас что, леса не хватает, или макулатуры мало сдаем? Кой хрен бумаги жопной нет? Всё это жулье и вредители, всех их нужно к стенке через одного. Или на Колыму!

Я только головой покачал. «К стенке через одного» — это, конечно, сурово.

— Хорошо хоть не «Маяком» подтираетесь, и на том спасибо, — с моей стороны не могло не прозвучать этого комментария.

— Не, как можно? «Маяк» — любимая газета дубровчан. Я им печку растапливаю.

Тут Кириллович вдруг сменил тему:

— А что думаешь по поводу Афганистана? Нужно было туда влезать?

— А я ничего по этому поводу не думаю. Но раз влезли…

— То вылезать поскорее надо, верно? Пацаны наши уже гибнуть начали… У меня племянник в Витебской десантной дивизии служит. Там настоящий дурдом.

— «Где один раз поднят был наш флаг — там он более опускаться не должен», — процитировал близко к тексту я.

— Это кто сказал? — заинтересовался Ласица. — Сталин?

— Романов.

— Какой — ленинградский? Григорий Васильевич?

— Нет, Николай Павлович. Ну, вы подумайте, как это выглядит — вошли войска, начали, можно сказать, советскую власть строить, подняли, как ты говоришь, страну на дыбы — а потом ушли? Побарагозили и сбежали? Предали всех, кто начал новую жизнь, доверился нам? Их же моджахеды растерзают! Понимаешь? — завелся я, конечно, зря.

Наверное, будь там кто-то из моих близких, я рассуждал бы совсем по-другому. Оно всегда так получается, когда дела глобальные становятся личными.

Ещё и едва не спалился, моджахедами афганских непримиримых вроде как ещё никто и не звал… Но моему собеседнику, кажется, на такие нюансы было плевать, он меня почти не слушал.

— А пацаны наши гибнуть за них должны? — настаивал Ласица.

— Так дерьмо уже случилось, уже вляпались по самое междудушье… Может и не стоило этого делать, или стоило — я не знаю, я в среднеазиатской каше не особенно разбираюсь, Кириллович. И в высокой политике — тоже. Восток вообще — дело тонкое. Но точно скажу — нужно сделать так, чтобы это всё было не зря…

— А чего там в тех песках и горах такого, ну?.. Дикий народ, сплошная пустыня. На кой хрен они нам сдались?

Я не стал ему рассказывать про залежи в этих самых песках и горах колоссальных объемов нефти, газа, угля, меди, серебра, золота, кобальта, серы, свинца, цинка, редкоземельных элементов, железной руды, соли, драгоценных и полудрагоценных камней. И, конечно, лития. И какое значение литий будет иметь для мировой экономики лет через сорок… Просто заткнулся и ехал дальше.

— Вам куда, Кириллович?

— А вот возле аптеки выброси меня… Ну, бывай, Гера. Увидимся!

Зря он напомнил про Афганистан. Я был готов головой о стенку биться от осознания собственного бессилия. Тоже мне — попаданец-прогрессор. Чего я успел? Что сделал? Котельные лигнином топят… Дом отдыха строят. Штаны «белозорами» в честь меня назвали. «Белозоровы штаны во все стороны равны», нахрен. Смешно! Попасть в прошлое и не попытаться изменить историю — это какая-то дичь, если честно. Я пытаюсь — но выходит пока не очень. Хреновый из меня прогибатель изменчивого мира получается…

В редакцию я входил в самом мрачном настроении. Чертов Кириллович!

На столе меня ждали три конверта с проклятыми анонимками, у дверей кухни — Анатольич с кружкой кофе в руках.

— Утро красит нежным светом лица заспанных прохожих, — сказал Сивоконь и ухмыльнулся.

— А меня не красит утро, я красивая попозже, — откликнулся я.

— Гы-гы-гы… Признавайся Гера, чего такой кислый?

— Да вот… — указал я на анонимки. — Нам пишут.

— Давай называть вещи своими именами: херню полную пишут? Без ста грамм не разберешься?

И вдруг меня осенило:

— Точно! Вот кто мне ответит на вопрос! Анатольич, ты знаешь, что за зверь такой — «Водка выборова»? Вроде как польская, может чехословацкая…

— А как же, а как же! Польская. Очень приличный напиток! А что?

— Да вроде как в «Раису» завезли… И что-то я в сомнениях. Продают вроде как из-под полы…

— И что ты предлагаешь? Проехать попробовать?

— А что — ты эксперт?

— Хо-хо! Это называется «сомелье»! Я тебе говорил, что в Германии служил?

— Ну да.

— Пили — монотонно! И «выборову» эту — тоже… Вкус я запомнил на всю жизнь, поверь мне!

— Тогда после работы едем пробовать?

— А то!

Вот так вот. И никакие эксперты не нужны. У нас свои имеются.

День прошел бодро. Для начала я позвонил в санстанцию и дурил им голову, уточняя момент с химикатами. Оказалось — пробы воды на рыбхозе всё-таки берут, никаких химикатов в прудах нет, по крайней мере тех, какие у нас определяются на местном уровне.

— Но если есть такая необходимость — наши эксперты могут завтра съездить и еще раз взять. Дурная работа, товарищ Белозор, но если для публикации нужно, и вы нас добрым словом вспомните — пожалуй, что и съездим, сказал мне главный санитарный врач района с великолепной фамилией Поднебесный. — Но в наших карпах никаких опасных для организма веществ нет. Иногда бывают глисты, да. И яйцеглист. Иногда что-то в пруды сливают несознательные работники предприятий. Потому мы и берем пробы. Но уже долгое время такого не фиксировали. А так — рыбу нужно подвергать тщательной термической обработке, жарить или варить. А вялить не стоит… И сырую употреблять — тоже.

— А таранка?

— Хотите ботулизм? — голос Поднебесного прозвучал даже радостно. — Тогда кушайте!

— Нет, спасибо, как-нибудь без ботулизма обойдусь… Удовольствие это, кажется, ниже среднего.

— Вот и я так думаю, вот и я так думаю, — расстались мы вполне довольные друг другом, и я решил, что с этим Поднебесным можно иметь дело.

Потом звонил в ветстанцию. Они сначала послали меня прямиком в жопу — грубым мужским голосом, а потом какая-то милая девушка взяла трубку и сказала:

— Меня зовут Элла, Элла Громова, я практикантка… Из ветеринарного техникума. Если у вас есть транспорт — мы могли бы проехать на рыбхоз, выловить карпа — и я его обследую на предмет отравления химикатами. Ну, я постараюсь, но как получится — не знаю… Но это будут неофициальные результаты, просто, ну, из любопытства. Я пока не эксперт!

Ну, хоть она — не эксперт! А то было бы слишком много экспертов на одного Белозора… Грубый мужской голос уточнил у любопытной практикантки Эллочки ситуацию со слишком большим количеством свободного времени и выдвинул несколько предложений занять это самое время, чем товарища Громову сильно обескуражил.

— Транспорт будет, — сказал я. — Когда за вами заехать?

— Давайте завтра, часиков в десять, да, Яков Абрамович? — она там видимо уточняла у кого-то. — Ой, я забыла про птицефабрику, да… Давайте тогда в двенадцать, можете в двенадцать?

— Сможем.

Эта телефонная дипломатия порядком утомляла. Но нужно было продолжать — еще не решился вопрос с неким Владимиром Лисовым, который науськивает на людей индюков. А потому я позвонил в ЖЭК «Восточный».

Дозвониться удалось напрямую вежливой и доброжелательной Захожей. Эта начальник ЖЭКа мне запомнилась с самой хорошей стороны, и теперь только подтвердила первое впечатление.

— Да-да, конечно, я вас прекрасно помню, Гера, — сказала она приятным голосом. — Давайте мы с вами вместе туда съездим и разберемся, в чем дело. Хорошо, что эту анонимку вам прислали, а не в горком партии… Часика в четыре вас устроит? Ну, подходите к ЖЭКу, оттуда отправимся. Вы, я и водитель.

— Большое вам спасибо, товарищ Захожая! — искренне сказал я. — С вами приятно иметь дело, вы просто лучший начальник ЖЭКа в городе!

— Меня Ольга Николаевна зовут. Оля, — смутилась на той стороне трубки женщина. — В общем, ждем в четыре часа.

Я как раз собирался сбежать на обед на полчаса раньше положенного, когда меня выловила Светлова. Она зашла в мой кабинет и спросила:

— Гера, а над чем вы работаете?

Пришлось рассказать ей про анонимки.

— Послушайте, это какой-то ужас! — заохала она. — Мы теперь и с дохлой рыбой должны разбираться? И с пьяницами? Почему они не пишут в исполком, в райком, в ОБХСС в конце концов! Гера, я хотела вам поручить литературную страничку…

Меня передернуло.

— Татьяна Ивановна, помилуйте! Чем наши литераторы — лучше уж дохлая рыба… Я, если всё выгорит, из этих трех писем такое журналистское расследование сделаю — просто ужас какое!

— Да-а-а? Думаете, эти три случая как-то связаны?

— Вот планирую сегодня-завтра выяснить.

Я видел, что она сама не хотела заниматься «литературкой», а Светловой я был многим обязан, и потому предложил:

— Если ждет до послезавтра — то я в принципе могу… Только без поэзии, очень прошу.

— Гера, тут у меня для вас плохие новости… Там сплошная поэзия. Можете, конечно, взять рассказик у Патронкина и еще что-нибудь, чтобы хотя бы строчек двести пятьдесят закрыть, но сами понимаете, — и тут же постаралась подсластить пилюлю: — Но если сделаете в субботний номер, то я вас на следующей неделе отправлю в Мозырь, на семинар. Отдохнете…

— А там кормят? — сделал стойку я. — Если удастся набить брюхо — то я за!

Светлова рассмеялась:

— Кормят! Обещали кофе утром и фуршет. Гера, я всегда удивлялась: почему вы стараетесь сделать из себя гораздо большего мужлана и варвара, чем есть на самом деле? Зачем вам это?

— Татьяна Ивановна, я однажды прочитал такую великую мудрость: если ваши брюки будут заправлены в носки разного цвета, от вас не будут ожидать слишком многого. Я предпочитаю приятно удивлять, а не разочаровывать при дальнейшем общении.

— Но мы с вами ведь достаточно давно знакомы!

— Ну, значит, ваше впечатление обо мне уже ничем не испортить.

Светлова снова рассмеялась:

— Ладно, занимайтесь дохлой рыбой и крякающими индюками, если вам так нравится. Но литературку приведите к общему знаменателю, вам Езерская на стол материалы положит.

— Да пребудет со мной Сила! — сказал я, кажется, вслух.

— Что-что?

— Ничего-ничего.

«Звездные войны» вышли в американский прокат три года назад, до СССР они еще не дошли, и потому я мог здорово спалиться, но фраза была довольно общая. Сила — она сила и есть. Понятие универсальное.

— Так я записываю вас в Мозырь?

— Записывайте!

— И вас не интересует, что там за семинар?

— Не-а! — честно сказал я.

Потому что Мозырь — это чудесно в любом случае!

На улице Революционной оказалось все не так однозначно. Захожая шагами померила расстояние от двухэтажного дома до забора того самого «поместья» с развязными птицами и злым хозяином, и сказала:

— Тут явно больше шестидесяти метров. Это — не придомовая территория, так что претензия в целом силы не имеет. А вот кучи эти им нужно будет убрать, действительно… Сейчас оформим предписание, — и смело постучалась в калитку.

Навстречу нам вышел сам Лисов — плотный мужичок лет пятидесяти, в ватнике и шапочке-«петушке». Выслушав суть вопроса, он засуетился и пригласил нас в домик — точно такой же пенальчик, как и у всех вокруг, квадратов двенадцать, не больше. Птиц у него, по всей видимости, было много — квохтанье и кряканье слышались откуда-то из-за дома. По ходу беседы с Лисовым выяснилось — заселился недавно, буквально летом. Хатка перешла ему в наследство, по завещанию, от проживавшего здесь его вроде как друга и товарища — некоего Федора Архиповича Нестерчука.

— Доглядал я его, присматривал за ним. Вот он на меня и отписал, в мае месяце. Своих никого у него не было. Чтоб дом не пропал — меня прописал, а потом завещание составил, честь по чести. И помер.

И стал совать какие-то бумаги Захожей. Та бумаги просмотрела и сказала:

— Солому и навоз — убрать на территорию вашего участка. Птиц — содержать как положено, чтобы они жильцам не мешали. Всё понятно?

— Так я у жильцов разрешения спрашивал, вот даже подписи собрал, мол, не против они, чтоб я курей и утей содержал. Они у меня яйца покупают и птицу саму иногда!

Какой, однако, ушлый дядечка! Однако, как выяснилось, подписи были не всех. Одна бабуля со второго этажа, из шестой квартиры, подписывать бумагу категорически отказывалась. Вот тебе и анонимность, чтоб ее… Мы с Ольгой Николаевной переглянулись: ситуация вроде как классическая. Имеется вечно недовольная бабуся, которая решила высоко поднять знамя борьбы с соседями, пишет анонимки, всем портит жизнь.

Но что-то меня в этой истории смущало. Вот так просто? Досматривал товарища, тот отписал ему дом и вскорости помер? Это дурно пахнет. Я размышлял обо всём этом, шагая вслед за Захожей к калитке, как вдруг почувствовал острую боль в лодыжке.

— Холера! — заорал я.

Огромный индюк с длиннющей кишкой, свисающей с клюва, подкрался незаметно и долбанул меня в ногу! С испугу я изо всех сил вмазал агрессору ногой с разворота. Получилось так себе, если честно. Злодей с возмущенным клекотом хряснулся в подтаявший сугроб, но быстро вылез оттуда и принялся готовиться к новой атаке. Ольга Николаевна пискнула и помчалась к калитке, Лисов выбежал на крыльцо и заорал:

— Не тронь птичку!

Птичка ринулась на меня, топорща перья и превратившись в полный агрессии шар с торчащей голой башкой и кишкой наперевес. Но на сей раз я был готов! Пинок получился куда более увесистым — индюк по пологой траектории отлетел в сторону своего хозяина.

— Низко пошел, — сказал я, поминая про себя поручика Ржевского. — Видать, к дождю.

— Слушай, так это ж не водка! — Анатольич выдохнул сивушные миазмы и закашлялся. — Уф-ф-ф! То-то я смотрю — бутылка непохожая, и крышечка у настоящей «Выборовой» закручивалась, а тут — кронен-пробка. Гадость-то какая.

Посмотрев на реакцию доморощенного полесского сомелье, я отставил свою стопку в сторону. И так после приезда из Мурманска я алкоголя в рот не брал — берег сие тело, а сейчас вот решил развязаться для дела, но поглядев на страдания Анатольича — передумал.

— Отрава, — сказал Сивоконь. — Называя вещи своими именами — галимая паль. Такое пить нельзя.

— Погоди, а как же… То есть это никакая не контрабанда?

Анатольич щелкнул пальцем по этикетке:

— Вот что тут единственная контрабанда. Бумажки эти. А так — гонят из какой-то бодяги. Судя по ощущениям — добавляют всякую дрянь! Фу, Гера, тошно, пойду проветрюсь и желудок прочищу.

Мы для экспертизы избрали в качестве лаборатории гараж Анатольича. Хотели посидеть культурно. На газетке, в полном соответствии с неизвестным здесь фэн-шуем, расположились колбаса, соленые огурчики, хлеб и всё прочее, что приличествовало моменту. Но нас постигло горькое разочарование.

Я теперь не знал, что и думать. Казалось — история с магазином имеет таинственную подоплеку: контрабандой из Польской Народной Республики везут водку, и потянув за ниточки можно выйти на злоумышленников — но нет! Вместо контрабандной водки — палёнка. Разливают самогон в бутылки с пункта сдачи стеклотары, приклеивают этикетку с лаконичной надписью на латинице, закрывают пробкой… И продают алкашам. А деньги — в карман. Правонарушение? Безусловно. Что-то интересное и уникальное? Вроде как нет.

Сивоконь вернулся и сказал:

— Давай-ка лучше чайку заварим.

И мы заварили чайку.

— Так и пить бросить недолго. Тьфу-тьфу-тьфу, — постучал по столешнице Анатольич. — Не дай Бог.

Домой я шел окрыленный, потому что заглянул на переговорник и позвонил в Мурманск.

Тася сказала, что собирается приехать после майских праздников в Минск, порешать какие-то бумажные вопросы в Раубичах по поводу перевода. Ей обещали выделить ведомственную квартиру. Да и мне тоже кое-чего обещал Старовойтов, директор корпункта «Комсомолки». И эти обещания хорошо было бы как-то совместить, но для этого нужно было подать заявление в ЗАГС и вообще — пожениться, а эта тема казалась мне довольно волнительной.

Не то, чтобы я не хотел жениться на Тасе. Нет! Тут я всё для себя решил, другой такой замечательной подруги, потрясающе красивой женщины и подходящей спутницы жизни мне не найти… Но вот сама женитьба! Регистрация, свадьба, которая пела и плясала, и Мендельсон, и «горько», и вот это вот всё меня откровенно пугали. С другой стороны — Герман Викторович Белозор как-никак был круглым сиротой на данный момент — то есть желание пофорсить перед родственниками можно было исключить. А Таисия Морозова уже один раз свадьбу на себе испытала, и, возможно, второй раз согласится как-нибудь без этого обойтись…

В любом случае — всё это предстояло нам в августе, после того, как отгремит Олимпиада-80. А сейчас я просто радовался, что скоро ее увижу и обниму, и вообще… Жалко было только, что девочек она с собой не возьмет. Хотя в этом имелись, конечно, свои приятные моменты, но… В моей жизни не так много людей, которые, едва меня завидев, пищат от радости и кидаются обнимать с криками «Ура! Это Гера Белозор пришел!» Обычно у людей на меня реакция, мягко говоря, гораздо более сдержанная.

Я не знаю, чем таким заслужил искреннюю симпатию и доверие двух этих чистых душ, но не оправдать его было бы смертным грехом. А потому я уже в голове прокручивал варианты — чего бы такого им передать в качестве гостинца.

В общем — несмотря на провальный эксперимент с водкой, настроение у меня было отличное.

А ночью мне приснился Каневский. Он ходил по комнате, переставлял вещи с места на место, пока не добрался до резиновых сапог.

— Вот точно такую же резину от сапог, только не такую и жженую, а еще — димедрол и ацетон — добавляли в самогон черные бутлегеры из белорусской глубинки. Что двигало жрецами зеленого змия? Простая жажда наживы? Или их замысел был гораздо более коварным?

— Леонид Семенович! — взмолился я. — Дайте поспать по-человечески! Разберусь я с этим самогоном, ну, честное слово!

— Вот на такой же точно кровати весной одна тысяча девятьсот восьмидесятого года звезду провинциальной журналистики Германа Викторовича постигла…

— А-а-а-а-а!!! — я вскочил с постели в холодном поту и подошел к окну — осмотреться.

Черт его знает, что он там скажет? Что там с этим Белозором сделали — по его версии? Зарезали? Задушили подушкой? Облили кислотой? Ну его к черту, этого Каневского! С самой осени не появлялся, а тут— вот вам пожалуйста. Как это у него получается — самый обычный предмет сделать реквизитом для фильма ужасов?

Часы показывали одиннадцать вечера — оказывается, поспать мне удалось всего минут десять! Тяжело дыша, я подошел к подоконнику и открыл форточку. Сердце стучало, пытаясь вырваться из груди, капли противного пота стекали по лбу. За окном моросил обожаемый апрельский снегодождь. И среди его шелеста я вдруг отчетливо услышал металлический звук — как будто кто-то осторожно открывал калитку. Вот тебе и Каневский!

Я сломя голову ринулся на второй этаж — за ружьем. Вопреки всем юридическим нормам двустволка хранилась у меня хоть и переломленная, но — с патронами в стволах, поэтому привести ее в готовое к стрельбе состояние было делом секунды. Еще одно мгновение потребовалось мне, чтобы повесить на шею пояс с патронташем. Простучав босыми ногами по ступенькам лестницы, как можно тише я привел кухонный стол в боевую готовность, поставив столешницу на ребро перпендикулярно полу.

Этот стол был как раз одной из фишек проекта превращения родового гнезда Белозоров в крепость. Кажется — обычная мебель, но между двумя листами фанеры имелась стальная четырехмиллиметровая пластина. Не Бог весть что, но от пистолетной пули вроде как прикрыть должна была, и потому, заняв позицию за таким укрытием, я чувствовал себя довольно уверенно. Если вообще можно чувствовать себя уверенно в семейных трусах и майке — алкашке.

Вокруг дома совершенно точно кто-то ходил. Одного Вагобушева мне было мало! Повадились, сволочи… Но к моему удивлению шаги остановились у входной двери и раздался громкий стук.

— Белозор! Вы дома? Герман Викторович!

Голос был смутно знакомым, но я никак не мог его вспомнить. Прочистив горло, я крикнул:

— Дома! Кого нелегкая принесла среди ночи?

— Это Сазонкин, открывайте!

— Какой, к бесу, Сазо… Валентин Васильевич? Это вы, что ли? — дошло до меня.

Черт побери, если он явился ко мне в такое время, это могло значить только одно — до него дошли новости из Плесецка. Почти месяц прошел… Круто у них тут с государственными тайнами!

Я защелкал замком, открыл задвижку и впустил начальника охраны Машерова.

— Да вы тут в одиночку решили круговую оборону занять! Ещё и вооружились до зубов! Что — береженого Бог бережет? — его кожаный плащ был совсем мокрый, со шляпы тоже капала вода, но держался он бодро.

— Береженого Бог бережет, а казака сабля стережет, — я снова переломил стволы «Ижа». — Там больше никого с вами нет? А то перепугаются за вашу жизнь и решат меня за жабры взять…

— Никого. Я один. Если что — за жабры буду брать вас в одиночку.

— Ну-ну… — мужик Сазонкин был, конечно, матёрый, но на моей территории у него вряд ли бы что-то получилось. — Тогда проходите, будем полуночничать. Я так понимаю, раз вы пришли — разговор будет долгий. Ставлю кофе?

— Ставьте… Куда тут можно одежду повесить?

— Да вон, на дверь в комнату накиньте. А шляпу — на трубу, вот сюда, над котлом. Пускай сохнет.

Я вернул стол на место, приставил к нему табуретки и принялся заниматься кофейной алхимией. А потом очнулся:

— Твою мать! — сказал я.

— Что такое? — удивился Сазонкин.

— Я забыл надеть штаны.

Конечно, он говорил про Плесецк. Сначала попросил изложить известную мне версию произошедшего, и я рассказал ему про свинец в припое на фильтрах, который может привести к аналогичным катастрофам. И вариант про обматывание шлангов тряпками, и возникшую искру.

— Как вы это узнали? Только не говорите мне про весь этот сверхъестественный бред в стиле Мессинга и Горного… Кто ваш информатор? Откуда вам стало известно о происшествии полгода назад?

— Валентин Васильевич, ну как вы себе это представляете? Как я мог об этом узнать? Какой информатор мог мне об этом сказать заранее? Я что — глава ЦРУ и провернул сложнейшую операцию по саботажу на военном космодроме прямо из Дубровицы? Вам не кажется это гораздо большим абсурдом, чем вариант, что я всё-таки иногда знаю, что произойдет в будущем?

Он побарабанил пальцами по столу.

— Не кажется. И то абсурд, и это. Ладно, как это с вами происходит? Как вы предсказываете события? — Сазонкин впился в мое лицо взглядом.

Тут нужно было говорить правду и только правду. Такой опытный товарищ наверняка мигом бы почувствовал фальшь. Так я и поступил:

— Я натыкаюсь на что-то, что меня зацепит. Например, на заметку в газете про какое-то место или человека. Или лично встречаю кого-то, беседую — и как будто вспоминаю. Ну, вот представьте себе, что есть шкаф с книгами, который вы давно читали. Смотрите на корешок, обложку, читаете название — и постепенно в голове начинают всплывать сначала обрывки сюжета, потом имена персонажей, основные события… Какие-то книги помнишь лучше, какие-то хуже. Так и у меня. Я не могу этим управлять. Напрячься и прочесть будущее случайного человека у меня вряд ли получится — за редким исключением.

— А откуда вы знаете, что это не бред сумасшедшего? — вопрос, кажется, был идиотский. Ему не хватило Плесецка?

Поэтому я пожал плечами:

— Такие мои воспоминания сбываются — с разной степенью точности, но процентов на 80–90 наверняка.

— И давно это началось?

— Как из Москвы вернулся. Я там в архивах сидел, много времени проводил в одиночестве… Не знаю, что повлияло.

— И что, вы — такой сознательный Гера Белозор, который хочет послужить на благо социалистической Родины? Маловато в наши времена осталось идеалистов-бессребреников. Какая ваша выгода, Белозор?

— С чего начинается Родина, полковник?

— И с чего же?

Я помолчал немного, а потом повертел указательным пальцем над головой:

— Да вот с этого всего, что вокруг. Дом этот, улица, деревья. Соседка Пантелевна, корявщик Хаимка, водитель Анатольич. Беседки во дворах, детишки на качелях в парке Победы…. Закат над Днепром, ёлки-палки! Я, может, и надумал переезжать в Минск, но сюда точно вернусь. И мне хочется, чтобы здесь, в Дубровице, у моих земляков, свояков, родни и у меня лично была тишь да гладь, да Божья благодать. И для этого я очень на многое готов.

— Ну, положим, коммунистам Божья благодать не полагается, но суть я уловил, — Сазонкин отпил немного кофе. — Умеете вы его варить, однако! Рецептом не поделитесь?

— Рецепт простой — медная турка, не жалеть кофе и раздавить в ступке стручок кардамона. Можно молотый — на кончике ножа. А еще я люблю варить с шоколадом…

Он некоторое время слушал меня а потом сказал:

— А эти свои воспоминания о будущем вы как-то фиксируете?

— Конечно, фиксирую. Но даже не просите — только Петру Мироновичу лично в руки. И нет, они хранятся не в доме, и у меня не один экземпляр.

Конечно, заметки о будущем хранились в доме, в ящике стола, ну, и в гараже Анатольича тоже. Я набирал историю будущего вечерами, печатая на портативной машинке сразу на двух листах писчей бумаги через копирку. Машинка была та самая, еще из моего вояжа в Минск. Пятикилограммовая «Москва», из чемоданчика. Работать над этим в редакции? Увольте! А ну, как кто-то из наших трех граций — Ариночка там, Аленушка или Фаечка — сунет свой прехорошенький носик в мои бумаги, ужаснется и сдаст либо в психиатрическую клинику в связи с шизофренией, либо — в КГБ, по поводу антисоветчины?

Я думал в случае чего прикрыться тем, что это фантастический роман. Но от психушки это меня вряд ли бы спасло. «Инструкция по неотложной госпитализации психически больных, представляющих общественную опасность» увидела свет в 1961 году, и с тех пор такие чудилы типа Геры Белозора имели все шансы загреметь на курорт с экскульпацией в качестве бонуса на сколь угодно долгий период. Кому угодно? Власть предержащим, конечно.

— Так что, — проговорил охранник одного из этих самых власть предержащих. — Петру Мироновичу, стало быть, отдадите? А почему именно ему?

— Насколько я могу судить, только у Машерова и, может быть, еще у Романова есть шансы.

— Шансы на что?

— На более-менее светлое будущее для нас всех. По крайней мере — не такое темное, как мне представляется.

— Всё, всё, мы тут наговорили с вами уже на несколько статей.

— Или на психушку, м?

— Мгм, или на психушку, — согласился Сазонкин. — Дайте мне хоть что-то, что я мог бы отвезти Петру Мироновичу в качестве доказательства. Тогда мы сможем организовать вам встречу.

Я задумался. Это должно быть что-то близкое хронологически, но при этом — довольно значимое, чтобы Сазонкин мог получить информацию. Ничего из экономической жизни или политической обстановки в СССР в голову не приходило. Что вообще происходило в СССР весной 1980 года? А если — не в СССР?

В голову стукнулось воспоминание о прочитанной когда-то статье, и я вздрогнул. Это было довольно цинично, можно сказать даже — аморально. Но ничего с этим я поделать не мог, никак повлиять — уж точно… Сходив за листком и ручкой, я написал наискосок:

Я не помнил ни номер бригады, ни командиров, но дебильная суперспособность запоминать диковинные названия выручила меня и сейчас.

— Вот, возьмите. Это кое-что, связанное с Афганистаном. Там уже развернулись боевые действия, насколько я знаю… Противники Революционного совета начали атаковать наших военных, — я сложил листок треугольником и подписал его. — Откроете 11 мая или на пару дней позже. Я не знаю, у кого вы уточните эту информацию — может, у Громова, он вроде сейчас там, какой-то дивизией командует…

Борис Громов возглавлял 40-ю армию как раз во время вывода войск из Афганистана, я поэтому его помнил. О нем с уважением отзывались те воины-интернационалисты, с которыми мне доводилось общаться в будущем.

— Мистификация какая-то, — Сазонкин взял бумажный треугольник и сунул себе в нагрудный карман. — До 11 мая не так и долго ждать осталось. Разберемся.

А потом выглянул в окно и громко сказал:

— Отбой, хлопцы.

Один он был, как же…

«Козлик» я оставил около редакции. Я, конечно, идеалист и бессребреник, но палить личное горючее, когда можно ангажировать Анатольича на «каблуке» — это надо быть идиотом. Мы забрали Эллочку Громову (чертовы совпадения) от птицефабрики и двинули в сторону рыбхоза.

Девочка была полненькая, очень серьезная, аккуратная. В штанах горчичного цвета, с карманами и широкими резинками на лодыжках. Наш человек! А вот кроссовки по нынешней погоде — это полная дурь!

— «Ботасы», настоящие? — Сивоконь тоже обратил внимание на обувь девушки.

— Папа привез, из Чехословакии!

Ну, раз из Чехословакии, то, конечно, нужно носить не снимая, и плевать на погоду. А то мало ли — подружки не увидят! Но в легкомыслии ее обвинить было сложно — по приезду в рыбхоз она взялась за дело круто. На проходной Эллочка заявила, что из ветстанции, и вот с ней пресса приехала — освещать работу ветеринаров. Поэтому — обеспечьте, будьте добры, доступ к прудам с рыбой. Ее напор и мое удостоверение журналиста сыграли в нашу пользу.

Хмурый дядечка с испитым лицом позвонил куда-то в административное здание, оттуда выбежала начальственного вида тётенька, на ходу застегивающая пальто, и принялась суетиться вокруг нас. Возникало стойкое впечатление — пускать нас на территорию ей было не с руки.

— Что ж, — сказал я. — Так и напишем — администрация рыбхоза препятствовала освещению в районной газете трудовых успехов молодых специалистов из нашего, между прочим, Дубровицкого ветеринарного техникума! Гражданочка, а как вас по имени-отчеству?

И навел на нее объектив и щелкнул.

— Ой, — сказала начальственная гражданочка. — Давайте, может, как-то договоримся?

— Давайте договоримся, — легко согласилась Эллочка. — Мы идем к прудам, вы вылавливаете нам карпа, мы его обследуем и отпускаем.

— Ну отчего же его сразу нужно отпускать? Может быть, мы вам его с собой дадим? Даже не одного можем дать, а вы напишете про то, какое мы содействие оказываем в этой, как его… — тетенька мучительно подбирала слова.

— В адаптации молодых специалистов к особенностям работы на местных предприятиях народного хозяйства, — подсказал я.

— Точно! — обрадовалась начальница. — А меня Зинаида Аркадьевна зовут.

— Очень приятно! Так пройдем к прудам?

— Да-да, я сейчас Генку кликну, он вам рыбу достанет. Генка-а-а-а-а!!!

Потом я и вправду снимал Эллочку на мостках над черной водой, откуда такой же пропитый, как и сторож на проходной, Генка доставал карпов огромным сачком. Вот она бросает корм, вот — берет рыбёху за жабры, вот ковыряется там и сям спичкой с ваткой и кладет образцы в пробирки, вот — выпускает обратно на волю.

— Но рыбу-то вы возьмите? — настаивала Зинаида Аркадьевна. — Штуки три. Для тщательного исследования.

— Ну, разве что для исследования, — засомневалась Эллочка. — Внутренние органы я не проверяла…

Целых три рыбины для вечно голодных студентов — это серьезное подспорье! В общем — взяла.

— А как ваша должность звучит-то? Мне ведь в статье нужно будет поблагодарить за сотрудничество и неоценимую помощь?

В нынешнее время упоминание в прессе — это не хухры-мухры. Могли и премию выписать!

— А вы меня перефотографируете — красиво?

Я перефотографировал — на всё тех же мостках и, конечно, с сачком в руке. И записал в блокноте: и.о. директора Дубровицкого опытного рыбхоза Зинаида Аркадьевна…

— А фамилия? — переспросил я. — Без фамилии никак.

— Железко!

Твою-то мать!

Я повис на канатах, принимая на руки и пресс град ударов Рикка. Главный Дубровицкий металлург, кажется, был двужильным — он лупил меня как отбойный молоток уже, наверное, секунд тридцать. Наконец этот железный человек выдохся, попадания стали смазанными, нечеткими, Борис Францевич просто бросал руку впереди тормозил долю секунды перед тем, как отдернуть ее обратно.

Этим я и воспользовался — нырнул под атакующую правую и раз-раз — крепко приложил его в корпус!

— Кх-х-х-х! — директор ДМЗ отпрыгнул, дыхание тяжко вырывалось у него изо рта. Он сказал: — А и здоров же ты, Белозор! Я тебя бью-бью, а ты не падаешь!

— Не дождетесь! — я зря бодрился, накидал он мне по самое не могу, голова гудела так, будто в нее стучались кувалдой, а из рассеченной брови лилась кровь.

Брошенный мельком взгляд на электронные часы подтвердил — идём на рекорд! Восемь минут в ринге без перерыва — это адский ад! Нужно было или что-то решать с Борисом Францевичем, или прекращать бой. Первым сваливать с ринга? Не-е-ет, в Федерации дворового бокса это — практически признак поражения, хотя априори проигравших в этом виде спорта нет. Так что я собрал остатки физических сил и мужества и резко поменял стойку. Пошел ва-банк! У боксеров-правшей левая рука обычно в ходе боя задействована чаще, правую приберегают как засадный полк или резерв Ставки Главного Командования, чтобы вмазать как следует в нужное время в нужное место.

То, что сделал я, вообще-то было не принято. Я стал наносить короткие, «фехтовальные» удары по рукам, голове, плечам, корпусу Рикка, заставляя его отступать. И — о, да! Он споткнулся! Зацепился пяткой при отступлении за какой-то шов в покрытии ринга и грянулся спиной на землю! Нет, я не отправил его в нокдаун — это была случайность, но она давала мне шанс выйти из боя с честью.

Я тут же демонстративно стянул с себя перчатки и подошел к нему, чтобы помочь подняться.

— Эхе-хе, Герман Викторович, а ведь мы бы еще пободались, не случись этакого недоразумения… — кряхтя вещал Рикк.

— Непременно, непременно, Борис Францевич, — вторил ему я, моргая залитым кровью из брови глазом. — Мы бы ого-го еще, если бы не вот это вот!

Было отрадно понимать, что мой противник тоже огреб капитально и едва держался на ногах от усталости.

— Б-бой окончен? — спросил Виктор Иванович Лопатин, бессменный рефери, председатель Федерации и будущий директор Дворца спортивных единоборств.

— Да-а-а! — хором заявили мы с Рикком.

— Д-доктор! — сделал приглашающий жест Лопатин.

Пожилая лихая тётенька в белом халате принялась нас латать и материть. Материлась она виртуозно, я таких оборотов в жизни не слыхал. Если обобщить — то вертела она нашу Федерацию дворового бокса вместе и всех идиотов, которые приходят сюда чесать свои морды о чужие кулаки, по раздельности! И вообще!

— Знаете, как добрые люди Дубровицу теперь называют?

— И как же? — поинтересовались мы.

— Город разбитых хлебальников! — она употребила другое слово, схожее по звучанию, но гораздо более ёмкое.

Все присутствующие в зале боксеры радостно расхохотались, подмигивая друг другу изукрашенными физиономиями. У кого-то имелся бланш под глазом, другой щеголял шикарной ссадиной или— как я — рассеченной бровью. Тут были рабочие, водители, инженеры, пара директоров, учитель, мусорщик, мясник, бухгалтер… Ну, и я, грешный — журналист районки.

— Восемь минут тридцать две секунды! — провозгласил Тимоха. — Рекорд!

— Ур-р-ра-а-а!!! — заорали мужики и кинулись нас обнимать.

Последний рекорд поставили Волков с Поликарпычем — старым соратником Лопатина. Они месили друг друга семь минут сорок четыре секунды, и это был настоящий Сталинград. Теперь вот — мы с Рикком стали рекордсменами.

Подскочил Тимоха и стал совать мне в лицо какие-то тетрадные листочки:

— Смотри!

С этим у нас было строго. В ринг не пускали человека с травмой. Медик наш, Марфа Васильевна, и убить могла. А потом реанимировать. Потому следующий бой у меня будет не раньше, чем через две недели, но — никто не мешает приходить на лопатинские тренировки…

Вообще — значок на сотку я, наверное, уже заслужил. Ведомость с временем, проведенным в ринге, вел сам Лопатин. Но дело это было непростое — добить «ринговое» время до ста — ведь средний бой длился минуты три-четыре, потому как спарринговали у нас спортсмены непрофессиональные, народ быстро выдыхался. Отличный получался стимул бросить курить и заняться кардио-тренировками. Бег там, гребля, плавание. Мы, мужики, народ такой — нам только дай самоуничтожением позаниматься. Если бросать самоуничтожаться при помощи алкоголя и никотина — так только для того, чтобы качественно огрести по роже. И, знаете, это работало!

Привалов как-то на заседании Горсовета хвастался, мол, за последние два месяца массовых драк «район на район» зафиксировано не было от слова совсем, да и количество пьяных «хулиганок» снизилось. И хвалил совместную работу с Федерацией — мол, вот какие молодцы, профилактика правонарушений через спорт. Отдельное спасибо досталось Волкову — он пустил в свой, ПДОшный, спорткомплекс любителей бить друг другу морды.

Движение росло и ширилось — мужики приходили опробовать свои силы с разной регулярностью, но человек пятьсот с января на нашем ринге точно побывало. Ну, а что? Наденут два таких кузьмича перчатки, поволтузят друг друга с минуту — а потом разговоров на две недели, мол, я вот так, а он — вот так, а надо было эдак!

Пятьсот человек для районного центра — это очень-очень много. Это сейчас Дубровица — город разбитых хлебальников. Если традиция укрепится и разрастется — Дубровица станет городом самых крутых мужиков в Союзе! А Новые Васюки станут шахматной столицей Вселенной…

— Надо зашивать, — сказала матерщинная докторица, глядя на мою бровь, и добавила пару крепких выражений. — Иди ты на… На прием к Тихановичу. Он один над вами, туебнями, власть имеет!

Это была абсолютная правда. Хирург от Бога, человек в высшей степени мягкий и с интеллигентными манерами, мог построить стройными рядами любого, даже самого строптивого больного.

— Что, Белозор, никак не дождетесь, когда на вас наденут деревянный макинтош? — Михаил Федорович неодобрительно косился на меня сквозь очки. — У вас такой образ жизни, что дожить до сорока будет большим достижением.

— До девяноста, Михаил Федорович, планирую. Дико интересно — как оно там будет, в две тысячи сороковом году-то!

— Хм! А в двадцатом что будет — не интересно?

— Да вот как-то присутствует у меня некое наитие, что в двадцатом ничего особо хорошего не будет…

— Наитие, говорите… Чудной вы человек, Белозор!

Штопал он меня без анестезии. Принципиально. Чтобы морду в следующий раз не подставлял. А я вдруг кое-что вспомнил.

— Доктор! Ащ-ща-а-а-а… — очередной стежок иголкой по живому дался мне нелегко. — Доктор, вот вы тут всё про всех знаете… А не попадал ли в больницу некто Федор Архипович Нестерчук этим летом, житель улицы Революционной?

— Ну ты дал, журналист! Летом-то? Поди, упомни… А диагноз?

— Алкогольная интоксикация… Со смертельным исходом.

— Так. Ну это не мой профиль. Я — хирург-травматолог. Но — зная диагноз будет проще найти. А для чего тебе? Есть такое понятие как врачебная тайна…

— Есть и такое понятие как клятва Гиппократа. Подозреваю я, что у нас в городе народ травят несусветной дрянью…

— Это что, ты мне на совесть давить пытаешься? — поднял удивленно свои густые брови Тиханович. — Если со смертельным исходом — это тебе в морг. Там записи ведутся, да и провалами памяти тамошние специалисты не страдают. Возьми с собой «мерзавчик» и стучись туда, тебя встретят и приветят…

Подлатанный Тихановичем, я таки сходил в магазин и взял вместо «мерзавчика» настоящие, крепкие поллитра «Столичной». И вооруженный ею, пошел стучать в двери морга.

— Кто? — раздался хриплый голос из-за железной пошарпанной двери.

Я встряхнул бутылкой, раздалось характерное бульканье. Дверь открылась и в проем высунулась волосатая рука, требовательно пошевелив пальцами. Сунув сосуд в эту устрашающую пятерню, я отступил на шаг назад. Хрустнула пробка, послышался звук льющейся жидкости, шумные глотки, смачный вздох — а потом дверь открылась.

— О! — сказал невысокий и очень волосатый дядька лет сорока пяти. — А я тебя знаю. Ты пишешь про всякое говно.

Вот спасибо так спасибо! Очень лестная оценка моей журналистской работы…

— Так точно, Герман Викторович Белозор к вашим услугам. Мне нужна помощь в расследовании!

— А! Опять какое-то говно нашел? — не унимался сей служитель Анубиса.

— Ищу.

— Пр-роходи! Что интересует? — он снова присосался к бутылке, двигаясь вперед по холодному темному коридору, к письменному столу, на котором одиноко горела настольная лампа на кронштейне в виде пружины.

— Интересует некто Федор Архипович Нестерчук, должен был появляться тут летом примерно, в июле или августе. Алкогольная интоксикация. Проживает по улице Революционной.

— Садись сюда, Герман Викторович, а я пока пойду в записях пороюсь, — он ляпнул донышком бутылки об стол и пошел дальше по коридору.

В морге я был впервые. Тел вокруг не валялось, только стояла у стены каталка, накрытая простыней. Пахло чем-то медицинским, свет нигде не горел. На столе лежал томик «Фауста» Гёте, конверт с адресом отправителя — откуда-то из Калининградской области. Письмо было для некоего Коломасова Федора Микикоровича. Я прищурился и поморгал — нет, не показалось! Действительно — Микикоровича… Что за имя такое — Микикор? Может — Никифор? Не было этого самого Микикровича уже его довольно долго.

— Меня Федя зовут, — сказал владыка царства мёртвых, подходя к столу с листком бумаги в руках. — Вот, я тут выписал… Потому что документы я тебе не дам ни фотографировать, ни копировать, ага?

— Ага. И что нашел?

— Ну, слушай. Я пока шёл, если честно, как зовут твоего покойничка позабыл. Так вот получилось, вылетело из головы. Возвращаться с пустыми руками мне было стыдно. Про лето-то я помнил и про улицу Революционную — тоже. И гляди, чего получается: четыре клиента, все с алкогольной интоксикацией. Трое мужчин и одна женщина. Вот списочек. Даты, имена, адрес… Ты меня уважил, я — тебя.

БТИ, конечно, было закрыто. Раз написано до 18–00, значит, ровно в 18–00 народ собирает манатки и уходит по домам. Стахановщина — она в шахте хороша, а на этих потусторонних созданий с растрепанными прическами и так смотреть было жалко, и потому я даже и не думал лезть к кому-то из них со своими просьбами.

Подумать только, сколько проклятий, вызванных бумажной волокитой, сыплется на головы таких работниц и работников со стороны советских граждан… Возьмите ту справочку, заполните этот бланк, поднимитесь в такой-то кабинет и поставьте штамп, потом все эти бумаги отнесите на улицу Завиши Чарного-Сулимчика, дом фигдесят, и получите там справку по форме номер дохренадцать, и тогда мы вам всё подпишем. Это и незабвенного Сиддхартху Гаутаму по кличке Будда на коня бы подсадило. А они в этом жили! Это являлось их обыденностью…

Нужно было искать другие подходы. Вроде как Драпеза — директор Дубровицаводоканала — как-то обмолвился, что кто-то из его инженеров перешел в БТИ… Может — даст наводку? На-водку. На водку. В голове созрела идея — можно было провести время с пользой и продолжить расследование и без документов о недвижимости. По крайней мере, свою теорию о махинациях с частными домишками можно было проверить не только на бумаге, но и на практике.

Поскольку с патологоанатомом я не пил, то добежал за пару минут от «Дома быта», где располагалось БТИ, до стоянки рядом с редакцией и хотел было уже залезть внутрь верного «козлика», как увидел весьма тоскливую фигуру на лавочке под яблонькой, за домом, где располагалась редакция. Стариков!

Наш фотокор страдал. Он крепко держал голову в ладонях, чтобы она не упала на землю, и ковырял носком туфли загаженное бычками и пробками утоптанное пространство перед лавочкой.

— Женёк! — сел рядом с ним я. — Знаешь, мне очень-очень нужна твоя помощь…

— Гера! Что-то я тебя в редакции последнее время не вижу… О, а что с бровью?

— Отвалилась, — отмахнулся я. — Я тут расследование веду, и мне без фотокора никак нельзя!

Кажется, в его глазах появился интерес. Нет-нет, он не был пьян, просто Стариков пребывал в отчаянии, а в такой ситуации показать человеку, что он кому-то нужен и даже необходим, часто на самом деле является единственным способом вывести несчастного из тупика.

— Так, — сказал Женёк. — Ну, ключ от редакции у меня есть. Могу за аппаратом сходить. Что делать будем?

— Старожилов Резервации опрашивать. И фотографировать. И добывать ценные сведения, то бишь — убивать двух зайцев одним ударом.

— Шустрый ты стал, Гера, в последний год. Как будто второе дыхание открылось!

— Может, так оно и есть. Может, я теперь — другой человек? — прошелся по грани я.

— Эх, мне бы так…

— Не-не-не, одного чудилы нам в редакции достаточно, — тут же забеспокоился я.

Накличет ещё, второго попаданца сия уютная реальность не выдержит! А ну, как вселится в него какой-нибудь упырь и будет деньги на ставках выигрывать, а потом мир захватит?

Стариков сходил за фотоаппаратом и вспышкой и с мрачным видом взгромоздился на пассажирское сидение «козлика».

— Я закурю? — спросил он.

— А ты куришь? Не знал. Стекло открути тогда…

— Закуришь тут, — всё так же угрюмо бормотал фотокор. — Я, может, повеситься хочу.

— Эк чего удумал! И не противно?

— В каком смысле — противно? Веревку накинул на шею, затянул, табуретку пнул ногой — и всё. Адью!

— И ничего не «адью». Будешь мучиться от удушья четыре или пять минут, загадишь всё вокруг испражнениями… Фу, Стариков! Потом кому-то тебя снимать, гадости вонючие убирать-отшкребать. Чистой воды эгоизм, а?

— Э-э-э-э… — Женёк был озадачен. — В смысле — четыре или пять минут?

— А ты что — собрался с веревкой на шее с высоты прыгать? Если этажа с третьего, четвертого — тогда да, может получиться и почти мгновенно. Шейные позвонки хрустнут — тогда да, тогда «адью». Но необходимо подобрать длину в соответствии с ростом. Есть, говорят, какая-то табличка, со специальными расчетами. Использовалась в викторианской Англии. Надо ведь продумать момент, чтоб голова не оторвалась и не улетела невесть куда, такое нередко случается, если веревка слишком длинная. А ну, как голову не найдут? Стыдно без головы-то!

— Гера, ну что ты дичь-то городишь?! — возмутился он.

— Я-а-а-а? Женёк, это ты дичь городишь! Какое, нахрен, повешение? Соображаешь вообще?

— Не соображаю, — согласился он. — От меня Май беременная.

— Что-о-о?! — я дал по тормозам довольно резко и тут же свернул к обочине.

Благо, улица Калинина, по которой мы ехали в сторону Резервации, была не самой популярной у немногочисленных дубровицких автомобилистов.

— Ну вот! Такое дело! Я понятия теперь не имею, что с этим делать! Что мне — жениться на ней, что ли? Я ж знаю, что она меня загнобит, Гера! У нее характер ого-го, а у меня характера — нет! Точнее есть, но не такой, чтобы с ней каждый день баталии устраивать! И как на ней жениться? Чтобы потом разводиться? И какой из меня папаша?

— Ну, положим, папаша из тебя будет отличный. Ты добрый, старательный, веселый. В этом плане полный порядок. Насколько я могу судить — подавляющее большинство людей с ролью родителей как-то справляется. Думаю, ты справишься лучше многих… Но у меня есть другой конкретный вопрос…

— М?

— Почему ты решил, что именно ты — отец?

— Это в каком смысле? — удивился он. — Погоди-ка! Это что ты имеешь в виду?

Я пожал плечами:

— Ну, знаешь, театральные дивы — они такие, склонные к экспериментам…

— Но она говорила, что только со мной…

— Ещё и рыдала при этом, наверное? Руки не заламывала?

— …ять! — проговорил Стариков, который обычно матерился очень редко. — И как это понять? Как понять, что ребенок не от меня?

— Генетический тест! — брякнул я, а потом подумал, что его, может, и не изобрели еще.

Но отступать было некуда.

— Это что еще за тест такой?

— А вот родится ребенок, возьмут у него волосину и у тебя волосину, сравнят ДНК и скажут — отец ты или нет! — пытался держать лицо я, хотя на ум почему-то упорно шла Британия и 1984 год в качестве места и даты изобретения теста на отцовство.

Но, может, я и ошибался.

— И где такое у нас есть? — засомневался Женёк. — Так-то оно хорошо было бы. Я бы своего ребенка не бросил, идиот я, что ли? Но если не мой — пусть папаша растит. Это справедливо!

— Известно где есть — в органах! — я продолжал блефовать.

Главное, чтобы он поверил, и потом всё это Машеньке изложил. Она точно посыплется.

— А как мы… А-а-а-а, у тебя ж в Минске связи есть! Так я это, поговорю с ней? Если юлить начнет — всё ясно станет! Я не деревенский дурачок, меня слезами не проймешь. Вот есть этот твой ДНК тест — это наука. А слёзы и размазывание туши по щекам — это эмоции. Наука подтвердит — ей-ей, женюсь и ребенка признаю. А коль нет — ну, пусть сама страдает, если стерлядь такая! — Стариков заметно оживился. — Фу-у-у-у, аж как-то попустило меня. В себя пришел. Определенность появилась!

Он одним щелчком отправил в полет за окно так и не прикуренную сигарету и спросил:

— А что там за расследование?

Старожилов найти в Резервации было довольно просто. Например, они сидели на лавочках у калиток и грелись в лучах вечернего солнца. Рядом бродили курочки, разгребая лапами мерзлую еще землю в поисках червячков, на заборе лежал кот и жмурился, брехала, высунувшись из-под ворот, ледащая собачонка.

— Ну, идите сюда уже, чего стесняетесь? — позвала меня бабуля в цветастом платке. — Вы кого ищете, сынки?

Избушка за ее спиной была ярко выкрашена, на ставнях имелась искусная резьба, а из печной трубы поднимался веселенький дымок. Бодрая такая бабулечка!

— А может, вас и ищу. Я из «Маяка», газеты нашей…

— Да ведаю я, шо такое «Маяк», мне суседка все нумера вслух читает. Сама-то я не умею… Но фотографии смотрю. Красивые фотографии.

— Вот, — ткнул я Старикова в бок. — А ты говоришь — вешаться!

— Это хто вешацца собрался? Этот хлопец? Идиёт! — сказала бабулька. — Жизнь она… Она такая красивая!

И глубоко вздохнула, оглядевшись. Солнечные оранжевые закатные лучи отражались от окон избушек-пенальчиков, подкрашивали березы и липы, стоящие вдоль дороги, в нежные цвета. По розоватому небу плыли облака — огромные, похожие на испанские галеоны. Пахло уже совсем по-весеннему: свежестью, набухшими почками, первыми подснежниками…

— Черт, — сказал Женёк. — Спасибо, бабуля. Действительно — идиёт.

— Ну, то-то! За жизнь трымацца нужно, за тебя ее никто не проживёт. А шо вы такое спытать хочете?

Тут в дело вступил я. Начал издалека, попросил рассказать историю всех четырех улиц Резервации, кто тут первым селился, что было до того, как дома поставили, и почему они такой интересной формы. Звали бабулю Настасья Филипповна, и начала она свой рассказ с последнего вопроса. Оказывается — дома строили пленные румыны, году эдак в 1943, зимой, сразу после освобождения Дубровицы от немцев. Откуда в Дубровице взялись румыны — сие исторической науке не известно. Известно только, что до них довели задачу: построить столько-то домов для местных жителей взамен разрушенных во время оккупации. Что за начальник такой сознательный попался — неизвестно, но считать он явно не умел, потому как того объема древесины, что выделили любителям мамалыги и молодого вина на строительство, для полноценного жилья было явно недостаточно. Так что все эти Петреску и Антонеску пораскинули мозгами и настроили таких вот пенальчиков по десять, много — пятнадцать квадратных метров. Удобства — на улице. А что — задача выполнена, лишившиеся домов дубровчане и таким времянкам были рады… Но нет ничего более постоянного, чем временное, верно? С тех пор многие так и жили. До последнего времени.

— А что — в последнее время?

— Помирать начали. А всё гарэлка клятая! Праз нее народ помирает, особенно старики! Вон, Николаич с Партизанской зимой от «Раисы» шуровал, поскользнулся, упал, галаву разбил, да так и помер — до утра нихто его не бачил и не помог!

— А что дом? На кого остался?

— Так откуда ни возьмись, наследнички появились! Известное дело — Николаич гарэлку даром брал, а дом за то отписал!

— Это как — даром? — удивился я.

— Да так. Это у нас каждый собака знает — шуруй к Железке и пропиши кого она скажет, и отписать на него хату поможет. И бутэлька кажный день до самой смерти! Только вот шо я скажу, хлопцы — долго такие не живут. Знают это, дурни, а всё одно — в «Раису» ходют! Идиёты.

— Идиёты, — согласился я. — А в милицию почему не обращались?

— Так, а оно ж по закону всё! Они ж сами прописывают у себя в хате, добровольно! Шо тут милиция сделает?

— А ОБХСС? Из-под полы же водку продают?

— Не ведаю, не ведаю… — отмахнулась Настасья Филипповна. — Я сама непьюшшая, в магазин только за хлебом хожу и в хату никого прописывать не буду. Я зиму у дочки в квартире живу, а летом сюды — огород, бульбочка… Котик вот! А помру — дочке будет дача, землица — всяко она нужна. И внучатам оно тоже на свежем воздухе лучше, чем в пылишше городской.

Мы со Стариковым обалдело переглядывались. Нет, ну я знал про мутные схемы черных риэлторов в Москве и прочих крупных городах, но чтобы в Союзе… С квартирами в СССР бы такое провернуть вряд ли бы удалось, а вот по поводу частных домов была всё-таки лазейка, получается!

Оставалось только завтра разобраться с документами из БТИ и можно было идти к Соломину. Обожал я смотреть на квадратные глаза этого служителя закона и порядка.

Соломин не разочаровал.

Дежурный в РОВД меня узнал и потому пропустил, попросив только журналистское удостоверение, чтобы сделать соответствующую запись. У меня в руках была папка со списочками от Кикиморовича, отфотканными бумагами, свидетельствующими о передаче семнадцати частных домов по улицам Кавалерийская, Партизанская, Гвардейская и Революционная другим собственникам по завещаниям. А еще — изложенное на бумаге экспертное мнение из санстанции об имеющихся примесях в воде из прудов Рыбхоза и неофициальное — от Эллочки Громовой, практикантки-ветеринара. Что касается ее мнения, то Анатольич, просмотрев эту записку, написанную круглым девчачьим почерком, сказал:

— Будем называть вещи своими именами: карпы — бухие!

А еще — у меня были фотографии стенда в «Раисе» и таблички на кабинете директора Рыбхоза — для наглядности. Две Железки, однако! Ну, и три волшебных анонимки, куда без них-то? С них всё началось, их я первыми на стол Соломину и положил. Капитан сначала ржал, зачитываясь перлами о «крякающих индюках», потом посерьезнел, когда дошел до документов, а увидев список из 17 покойников, наконец сделал те самые квадратные глаза:

— Ох-ре-неть! — сказал он. — Просто ужас какой-то! И это у нас, под носом, в Дубровице? И ты это вывел из трёх анонимок? Белозор, ты чё, Шерлок Холмс? Что мне опять с тобой делать? Идти к Привалову на поклон? О-о-о-ох!

И мы пошли к Привалову. Тот, завидев меня, помрачнел.

— Опять ты? Гера, когда твоя кипучая энергия уже будет размазана тонким слоем по всей Республике? Не, я благодарен за помощь, ты просто мальчиш-Кибальчиш и Тимур и его команда в одном лице, но как же ты меня задолбал!

— И я вас люблю, Пал Петрович! — приложил руки к сердцу я.

— Белозор! — сказал он. — Хватит паясничать. Давай свои бумажки. Соломин, что там?

— Серия. Отравительницы у нас завелись, представляете?

— Что-о-о? Давай сюда… Твою ма-а-а-ать! Так, Белозор, давай излагай коротко и ясно свою версию.

— Излагаю, — я уселся без приглашения в мягкое кресло напротив стола начальника РОВД и закинул ногу на ногу. — Версия такая. Две сестры по фамилии Железко, одна — завмаг в «Раисе», вторая — директор Рыбхоза. Одна производит огненную воду — по словам экспертов, отвратительно качества, настоящая отрава. Вторая из-под полы реализует её пьющему населению в долг, под проценты. Или же заключает договор: бутылка в сутки в обмен на завещание на указанного человека. Напиток сей предлагается под видом польского — «Vodka wyborowa», слыхали? А поскольку алкоголь из ПНР нет-нет да в продаже и появляется в наших заведениях торговли, то вопросов ни у кого особо не возникает. Точно так же, как и по зашкаливающему количеству смертей — народ, однако, сильно пьющий в Резервации, половина погибших — результат несчастного случая. Шел пьяный, поскользнулся, упал, умер. Бывает. А то, что у него в крови после бутылки палёнки всякой дряни по самое не хочу — так это мало кого волнует. Алкаш же! А домики эти мелкие идеально подходят тем, у кого не хватает жилплощади по нормам. Например — прописаны в двухкомнатной квартире молодая семья и дед с бабкой. Чем очередь ждать, дед с бабкой платят Железке или ее человеку — и кого-то из них сначала прописывают, например, на улицу Революционную, а потом и завещание составляют… И имеется у пожилой четы свой дом в черте города, и не нужно ждать десять лет очереди на расширение. Очень удобно, между прочим! А теплый туалет там пристроить и еще какие удобства — это уже нюансы…

Соломин и Привалов страдальчески переглядывались?

— Так, ёлки-палки… Это ж целое преступное сообщество получается! Это… Ох, Белозор! Опять Дубровицу будут в области сношать!

— А раскрываемость?

— Раскрываемость да… — он подозрительно посмотрел на меня. — Что, снова на весь Союз растрендишь про то, какой ты восхитительный сыщик?

Слово там было другое, не восхитительное. Но я не обиделся.

— Конечно, растрендю! И в «На страже…», и в «Комсомолку» — куда ж без этого! Я ведь не сыщик, я журналист. Моё дело — реагировать на острые сигналы, поступающие от бдительных дубровчан. И статьи писать. Ваше дело — преступников ловить. Я среагировал, вы — ловите. А потом я напишу.

— Соломин, давай его пристрелим, а? — Привалов жалобно посмотрел на капитана.

— Тащ полковник, он же выживет, сволочь такая, пробьет крышку гроба, раскопается, придет в свою редакцию и заметку напишет о проблемах в стрелковой подготовке сотрудников милиции Дубровицкого РОВД!

— Как пить дать, напишет… — обреченно кивнул Павел Петрович. — Ладно, возбуждаем дело, быстро всё оформляем и едем брать.

— Кого? — удивился Соломин.

— Всех! — отрезал Привалов.

А я сказал:

— А можно с вами? — и как можно более дружелюбно улыбнулся.

Получилось, честно говоря, не очень. По крайней мере, офицеры скорчили в ответ такие рожи, как будто лимонов нажрались.

Май в Беларуси — лучшая пора. Не в смысле Май, которая Мария наша Батьковна. А в смысле — последний месяц весны. Слякоть уходит следом за апрельскими заморозками, вместо опостылевшей грязи бал начинает править свежая зеленая травка, деревья прикрывают наготу молодыми листочками… В полную силу уже чувствуется дыхание лета, когда ловишь всем телом порыв ветра и впервые после долгой зимы не ёжишься, пряча голову в плечи, а наоборот, расслабляешься ему навстречу — он теплый!

Этот самый теплый ветер я почувствовал, хлопнув дверью «козлика» на стоянке Минского аэропорта. Нового терминала еще и в помине не было, а старый, нынешний, мне нравился куда как больше. Эдакий советский классицизм, или как его еще обзывают — сталинский ампир: колонны, портики, всё такое величественное и монументальное… В этом была архитектура, была душа. Безликие чудовища из стекла, металла и пластика, которые стали массово возводить где нужно и где не нужно в начале двадцать первого века, души не имели и никакого настроения, никакой атмосферы не передавали. «Звезда смерти» да и только…

В общем — здесь было хорошо. И самолеты летали часто! Реактивные, винтовые — я и понятия не имел, как они называются и какой у них номер. Наверняка что-то типа «Ту», «Ан», «Ил» и «Як»… Было в этом что-то завораживающее, какая-то магия — огромная металлическая хреновина, которая летит по воздуху. Ну да, аэродинамика, скорость полета, мощность двигателей, сопротивление… Но! Металлическая! По воздуху!

Самолет из Мурманска должен был приземлиться примерно через полчаса, и я решил прогуляться по зданию аэропорта. Первое, что бросилось в глаза: они здесь были непуганые. Рамки с металлодетекторами? Просвечивающие багаж рентгеновские установки? Обыски и досмотры на входе в здание? Бдительные собачки?

Из всего вышеперечисленного я заметил только рамки — и те вроде как не работали. По крайней мере человек в яркой тенниске прошел сквозь одну из них, покручивая в руках связку ключей, и — никаких завываний, никаких лихих демонов в космических скафандрах с дубинками наперевес…

Да, израильский самолет уже сажали в Алжире. Но «Семь Симеонов» — пока еще просто семейный ансамбль, члены которого даже не думают о бегстве на загнивающий Запад. Лучшая мера безопасности — пистолеты у пилотов или милиционеры в штатском на каждом рейсе.

В общем — пока что тут было всё мирно. Я побродил по зданию, посмотрел на людей, скучающих в зале ожидания, наведался к газетному киоску… «Маяка» тут не было, а в «Комсомолку» и «На страже Октября» я материал о дубровицких отравительницах только планировал занести — за этим (в том числе) я и приехал. Хотя Светлова бы меня и так отпустила, если бы я честно сказал, что мчусь на свидание к своей северяночке…

Любимой газеты дубровчан тут не водилось, это понятно. Зато имелся журнал «Земля и Вселенная», и я под недовольным взглядом тетеньки за прилавком принялся листать его, пока не наткнулся на статью про вулканы. Глядя на фотографию огнедышащей горы, извергающей столбы дыма и пепла, я вспомнил историю о фотографе. Читал ее когда-то давно, то есть — очень нескоро, на фоне других баек про любителей эффектных фото, которые из-за этого занятия закончили свою жизнь.

Роберт Ландсбург, о котором я и вспомнил, погиб, фотографируя действующий вулкан Сент-Хеленс, кажется — в США. В 1980 году. В мае! Там была какая-то мутная история про то, что вулканологи предупреждали-предупреждали, а всё равно — 57 человек спасти не удалось, считая фотографа. Почему запомнил? Потому что потом симфонию послушал, которую написал какой-то деятель искусств по мотивам извержения. Бывает и такое…

— … просим пройти к восемнадцатой стойке… — краем уха услышал я приятный голос диспетчера аэропорта.

Восемнадцатое мая! Точно! Извержение началось восемнадцатого мая, был и второй взрыв — вроде бы двадцать пятого, чуть ли не мощнее первого бахнуло! Точно, двадцать пятого, точно!

Я даже сжал кулаки и тихонечко сказал «Ес-с-с!» Нет, фотографа и еще 56 американцев мне было жалко, и чернохвостых оленей, и медведей, и несколько сотен квадратных километров леса — тоже, но тут уж я точно ничего поменять не мог… А вот заставить поверить Сазонкина и Машерова в свои предсказания — вполне. 18 мая — не за горами всё-таки! Ну да, вулканологи… Но два взрыва с точностью до суток черта с два кто-то мог предвидеть! Только я, потому что симфонию слушал.

И едва не пропустил посадку рейса «Мурманск-Минск», радуясь новому полезному воспоминанию из будущего. А потому побежал сломя голову навстречу потоку пассажиров, выискивая глазами Тасю.

— Гера-а-а-а! Я ту-у-ут! — светловолосая девушка махала мне рукой и даже подпрыгивала на носочках от радости!

Черт побери, какая же она у меня красивая! Какие-то доли секунды, пока не пришло узнавание, я просто ею любовался — не как любимой и хорошо знакомой Тасей, а просто — как произведением искусства, актрисой в кино, случайной незнакомкой… А потом — узнал. Яркие и без всякой косметики черты лица, стройные сильные ноги в зимних сапожках, бежевое шерстяное платье по фигуре подчеркивало тонкую талию и крутой изгиб бедер… Ах, Таисия, и что вы со мной делаете-то?

— Тася-а! — я подхватил ее вместе с чемоданом и теплым пальто, которые она держала в руках, и принялся целовать.

— Уи-и-и-и! Пусти, Гера, люди смотрят! — попыталась сопротивляться Тася, но глаза ее смеялись.

— Люди одобряют, — снова потянулся к ней я.

Народ и вправду улыбался и одобрял. Ну, что может быть более правильным и романтичным, чем пара влюбленных, которые встречаются в аэропорту?

— Пойдем? — спросил я и подал девушке руку.

— Пойдем! — согласилась она.

Мы зашагали к выходу едва ли не вприпрыжку, сдерживая желание начать болтать туда-сюда руками и вообще — начать танцевать прямо тут. Настроение было восхитительным, погода — тоже: пригревало солнышко, дул легкий ветерок — месяц май!

— Тепло у вас! — Тася с сожалением посмотрела на свои сапоги и пальто. — Я как-то не подумала, что на юг еду. У нас — плюс два по Цельсию и сплошные дожди. Я и приоделась соответственно…

— Ну, это можно легко поправить! — обрадовался я случаю сделать невесте приятное. — Нынче твой кавалер на коне и при деньгах! Поехали в ГУМ или в ЦУМ, или вот, недавно новый универмаг открыли — «Беларусь». Говорят — неплохой ассортимент… Но есть один нюанс.

— М? — подняла бровь она.

— Это не конь, это — «козел», — сказал я, остановился перед УАЗом и с галантным хрустом отворил перед Тасей пассажирскую дверцу. — Карета подана, ваше высочество, и будьте уверены — в тыкву она не превратится.

Таисия рассмеялась и, нарочито задев меня бедром, грациозно села на пассажирское сиденье.

— Это твоя лягушонка в коробчонке едет! — подмигнула она. — Садись, кавалер!

Вот уж точно — не вещь красит человека, а человек — вещь. Мэрлин Монро в мешке из-под картошки устроила как-то сногсшибательную фотосессию, а моя Тася одним своим появлением превратила «козлик» в стильный ретро-внедорожник. Ну ладно, ладно — я тоже здорово привел его в порядок при помощи Анатольича в последнее время, любители «тазов» бы позавидовали, но — наличие потрясающе красивой девушки на переднем сидении рядом со мной заставляло каждого встречного-поперечного провожать машину взглядом.

— Значит — в ЦУМ? — улыбнулась Тася. — Устроить тебе модный показ?

— Если ты не устала за перелёт…

— А я спала всё время, размяться будет в самый раз!

— Тогда — категорически да! — я посматривал на ее ноги, затянутые в «дедероновые» гэдээровские дорогущие колготки, и едва ли не мурлыкал.

— Гера! Думай потише, ты меня смущаешь! — она и вправду раскраснелась и одернула платье. — Такое чувство, что ты не нарядить меня хочешь, а совсем даже наоборот!

— Так оно как бы сначала одно, а потом как бы другое… — внимание на дороге сконцентрировать удалось с трудом.

— Ты транжира и мот, — сказала Тася, когда мы наконец вышли из ЦУМа, нагруженные покупками. — Черт знает, сколько денег потратил. Заставил меня купить ВСЁ! И как ты этих продавщиц разводил, а? Откуда они импорт таскали?

— Что есть деньги? Пыль! — махнул я рукой, вспоминая, сколько «пятерок» рассовал в предприимчивые руки работников торговли. — Деньги не главное.

— А что главное? — поинтересовалась девушка, раскладывая свертки на заднем сидении, очень привлекательно при этом изогнувшись.

— Чтобы человек был хороший, — тут же откликнулся я. — Главное, чтобы человек был хороший, так же говорят?

— Эм-м-м-м…Это всё, конечно, замечательно, но потратить три оклада журналиста за день на тряпки? Гера, ты ограбил банк?

— Ничего я не грабил. Остатки былой роскоши, вознаграждения за найденный клад. Ну, и подкопил кой-чего, гонорары в «Комсомолке» не чета нашим, маяковским.

Я открыл пассажирскую дверь, сделал приглашающий жест рукой и снова с удовольствием понаблюдал, как она садится в машину. Потом сам сел за руль, включил зажигание и тронулся с места.

— Мне, конечно, приятно, но… — нерешительно начала она, но была мной решительно перебита.

— Что — но? На что мне деньги тратить-то? Какое вложение может быть лучше, чем комфорт и привлекательность любимой женщины? — я правда так считал.

Такие траты были бы несусветной глупостью, если бы наши с Таисией отношения являлись обычной интрижкой или пресловутым курортным романом. Это можно было бы назвать «спустил на баб», вполне.

Но я ведь твердо решил: Тася — моя. И, ясное дело, я хотел, чтобы моя спутница была веселой, красивой и благодарной. Это, знаете ли, здорово мотивирует — когда рядом с тобой находится веселая, красивая и благодарная женщина. Ну, там, хочется ради нее завоевывать мир, сворачивать горы, забивать гвоздь и ударять пальцем о палец.

Тактика чмырения собственной девушки/супруги до состояния серокожего зомби с невнятной фигурой и мешками под глазами — самая отвратительная ересь, которую только можно придумать. Эдакий альфа-самец потом смотрит на свою измочаленную семейной жизнью подругу и думает: «Фу. Как она постарела, как ее придавил быт!» И начинает пялиться на других женщин. А иногда не только пялиться. Псина, это ты сделал ее такой! Кривил рожу, когда она ходила на йогу или в бассейн, цыкал зубом, ожидая лишние пятнадцать минут с маникюра или эпиляции, ни разу не подумал о том, что можно бы и с ребенком побыть, а жену отпустить проветриться…

Между прочим, это работает в обе стороны. Превращая мужа в домашнюю скотину, не давая ему возможности почувствовать дух приключений, проявить пусть дурацкую, но инициативу, запиливая супруга за купленный на заработанные ЕГО тяжким трудом деньги электролобзик или охотничье ружье, женщина просто обрекает саму себя через пару лет задать спутнику жизни извечный вопрос: «Ты вообще мужик или не мужик?» Овощ он, а не мужик. И это ты его таким сделала!

— Я? — удивилась Тася. — Ничего я не делала! Я вообще-то тебя за всю эту твою дичь и полюбила. Делать мне больше нечего — одомашнивать Геру Белозора… Гера — это такой кот, который гуляет сам по себе. Но хороший кот всегда находит дорогу к дому, м?

— Погоди, я что, всё это вещал вслух? Ёлки… Прости, Тась.

— Чего — «прости», глупый? Всё правильно изложил… Приятно, что ты такой сознательный. У меня только один вопрос остался.

— И какой? — похолодел я.

— В Дубровице что, есть йога? Ну, преподаватель есть? Тренер?

— Да-а-а, был, кажется, один… И вообще, это так, к слову пришлось. Дело ведь не в йоге, дело в самом принципе — загнобить, а потом поглядывать на других, тех, которых не загнобили, — Штирлиц никогда не был так близок к провалу.

Занимались ли вообще йогой в Союзе в это время? Один Вишну знает…

— Ага, а еще и попрекать за то, что вон, Тамарка, замполитова пассия, за собой ухаживает, выглядит как положено женщине офицера, а ты с нечесаными волосами третий день, на девушку не похожа, не так надо мужа встречать со службы… А у меня — двое детей на руках… — погрустнела Тася.

Наверное, из прошлой жизни навеяло. Не знаю, никогда не лез в то, что было до меня. Плевать мне на это, если честно. Захочет — сама расскажет. Нет — обойдусь прекрасно.

Когда мы стояли на перекрестке, ожидая разрешающего сигнала светофора, она вдруг положила ладонь мне на колено:

— А куда ты меня везё-ошь? — игриво спросила девушка.

Глаза у нее сияли, грудь часто вздымалась, лицо разрумянилось, и в новой легкомысленной блузочке и короткой юбке она смотрелась просто оч-ч-чень…

— Я туда тебя везу, — ухмыльнулся я.

У нас был целый вечер и ночь, и все дела могли подождать до завтра.

Мы проснулись только к полудню и еще задержались некоторое время в номере — всё никак не могли отпустить друг друга. Спустя час или полтора, освежившись в душе (по очереди, чтобы не пустить прахом все намеченные мероприятия), спустились в ресторан — то ли для позднего завтрака, то ли для раннего обеда. Довольствовались кофе с расстегаями для меня и пирожным — для Таси. После вчерашних трат кофе за пять копеек и расстегаи за одиннадцать выглядели смешно. Пирожное, правда, стоило аж двадцать две копейки, о чем не преминула заявить Морозова, снова обвинив меня в мотовстве и здорово повеселившись.

Конечно, она съела один из моих трёх расстегаев и не докушала пирожное. Кто бы сомневался! Женщины остаются женщинами.

Тасю я подвез к какому-то монументальному логову чиновников от спорта и оставил там — всю такую одинокую, красивую и интересную, аж страшно. Но на самом деле это был самообман, иллюзия. Таисия — хрупкая и беззащитная? Ну-ну. Я помнил, как она приложила Май о капот «Волги», и прекрасно представлял себе, на что способно ее сильное, ладное, тренированное тело. Валькирия, одно слово!

«Козлик» домчал меня до почты, и я высмотрел будку с телефоном-автоматом. Нужно было сделать два звонка, и первый из них был в корпункт «Комсомолки».

— Михаил Иванович? Это Гера Белозор, я в Минске.

— Гера? — Старовойтов произнес это интонацией Архимеда, который плюхнулся в ванную и придумал закон сохранения масс. А потом произнес как будто в сторону: — Представь — Белозор звонит. Может, это и есть выход?

Из телефонной трубки ощутимо запахло некоторым дерьмом. Интуиция подсказывала — директор корпункта готовит мне порядочную свинью. Но виду я не подал. Вариантов-то всё равно никаких у меня не было… Искать работу в другом издании? Идти на поклон к Сазонкину или Привалову? Не смешно.

— Михаил Иванович, у меня статья новая есть. Про сестер — серийных отравителей.

— Э-э-э-э, да, Герман, обязательно заезжайте на корпункт! Обязательно! Вы ведь не передумали у нас работать и в Минск перебираться? — голос у него был какой-то возбужденный.

— Не передумал, — тут сомнений у меня не было.

— Вот и замечательно, вот и хорошо. Приезжайте, всё обсудим!

— Сегодня, завтра?

— Сегодня. Завтра. Когда угодно — с восьми тридцати до семнадцати тридцати. Я на месте. Очень, очень вас жду, — его тон просто сочился медом.

Несмотря на мед в голосе, некоторое дерьмо смердело просто отвратительно. Я перебирал в уме варианты, какую подставу этот приятный во всех отношениях мужчина мне готовил, и худшее, что приходило в голову — это какое-нибудь расследование, напрямую или косвенно направленное против крутых партийных бонз или людей в погонах. Такое развитие событий было бы очень некстати, подставлять Тасю и девочек не хотелось. Но в целом — я Большакова забодал, Сазанца забодал, Солдатовича с маньяком забодал, Железок вот тоже — забодал, и тут пободаюсь… М-да. Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел… Если всё выгорит — у меня будет такая крыша, об которую обломают зубы любые бонзы. Точнее — им эти зубы выбьют и вставят новые, которые будут работать лучше.

— Приёмная! — откликнулся усталый мужской голос на мой следующий звонок.

— Василия Валентиновича Сазонкина хочу. Белозор моя фамилия.

— Вот как! — к усталости примешалось удивление. — Минуточку…

На том конце провода, кажется, зажали ладонью микрофон телефонной трубки, потому что слышалось только невнятное глухое бормотание. А потом голос начальника машеровской охраны произнес:

— Явился?

— Явился, Василий Валентинович.

— Петр Миронович сегодня занят, а завтра пару часов готов тебе уделить.

Ничего себе! Видимо, история с Выборгской бригадой их здорово допекла. Я и не рассчитывал, что меня примут вот так, сразу.

— Во сколько подъезжать?

— К десяти сможешь? В ЦК, на Карла Маркса.

— Спрашиваете! Буду как штык!

Ох, и денек мне завтра предстоял! По всему выходило — вопрос со Старовойтовым нужно было решать прямо сейчас, завтра голова будет болеть совсем о другом. А потому — я сунул трубку на рычаг и вышел из телефонной будки. «Козлик» подмигнул отблеском солнца на фарах.

Что ж, настало время узнать, какое такое свинство заготовил для меня директор корпункта «Комсомолки».

Статью Старовойтов взял почти не глядя — так, пробежал мельком глазами, недоверчиво поднял бровь, но, увидев комментарии Привалова и Соломина, кивнул:

— Берем! Думаю, в Москве одобрят. Они уже тобой интересовались — ну, семинар, помнишь? — и положил листки, заполненные печатным текстом, в кожаную папочку с надписью «В печать».

Я развел руками: семинар в Москве — дело хорошее, да только напрашиваться я не собираюсь. Пригласят — поеду.

— Вы ведь не о семинаре со мной поговорить хотели, да?

Михаил Иванович достал из ящика стола сигареты, щегольскую зажигалку и закурил.

— Ты в школе военкоров вроде учился, Белозор?

Я прикрыл глаза: память Германа Викторовича услужливо подсунула картинки из его армейской жизни. И вправду — учился. Был там такой лейтенант Мельников, с которым он/я состоял в переписке. Этот Мельников правил тексты статьей, объяснял нюансы работы в вооруженных силах. Это называлось — «школа военного корреспондента», получается, что — заочная. Черт, а Герман-то Викторович там на рога всю часть ставил! Например, написал материал про матерщину со стороны офицеров по отношению к солдатам — и статью эту опубликовали в газете, и офицеров вздрючили! И ничего за это Белозору никто не сделал. И это в шестьдесят каком-то году! Фантастика. Рассказал бы кто — не поверил. А так — можно сказать, из первых уст…

— Учился. Заочно, — я ступил на тонкий лёд.

— Вот и славно. Значит — дело решенное. Я оформляю вас хоть завтра, с вашим главредом всё согласуем, никуда он не денется…

— Она, — поправил его я. — У нас главный редактор — женщина.

— Неважно, неважно… А важно то, что мне некого отправить в командировку. Дело серьезное, оплачивать будем тоже серьезно, гонорары — по высшей планке, суточные — как положено.

Я уже понимал, к чему он клонит. Но верить своим предчувствиям не хотелось.

— Скажу прямо — хочешь у нас работать, перебраться в Минск — придется съездить. Ну, правда — у меня две девушки работают и Горелов, а он… — Михаил Иванович поморщился брезгливо. — Тем более — ты вот это всё любишь. Приключения, там…

— Афганистан? — спросил я.

Старовойтов подавился сигаретным дымом и закивал, пытаясь откашляться.

— Примерно с июня по август. Ну, ротация у нас, там какая-то беда образовалась со спецкорами, вот — кинули клич по республикам — мол, отправьте кого-то из своих, освещать помощь братскому народу. Будешь там вместе с Витебскими десантниками… Целая рубрика в «Комсомолке», просто представь! Союзное издание!

Я понятия не имел — такая практика в том, настоящем, СССР была или нет, или это уже моя «новая полевая журналистика» или какое другое вмешательство такие круги по воде пустила? Насколько я помнил, репортажи из ДРА года эдак до 1985 ограничивались короткими новостными сводками или очерками о гуманитарной помощи страждущему афганскому народу — построили школу здесь, выкопали скважину под воду тут… Рубрика в «Комсомолке» — это круто, конечно, но ехать в Афган… А с другой стороны — кто-то ведь должен? Черт побери, наши белорусские пацаны умирают в тех пустынных горах, всем по большому счету насрать на это, а я тут сижу-думаю, размышляю… Статьи про воинов Ограниченного контингента, их будни, быт и героизм начали появляться в печати дай Бог, чтобы году в восемьдесят пятом! Именно тогда легендарный Кожухов там и появился… Тоже, кстати, из «Комсомолки». Тот самый Михаил Кожухов, который «В поисках приключений» и «Вокруг света» — он был скальдом афганской пустыни, менестрелем войны. Его зарисовки давали понимание того, что наши — молодцы и делают там, на чужбине правильное дело. Что мы не против Афганистана воюем, а вместе с ним — за лучший мир.

Хотите — назовите это наивностью, хотите — пропагандой, но это куда лучше, чем принимать цинковые гробы из страны, где наши пацаны якобы только и занимаются тем, что гуманитарку раздают и цветы от смуглых детишек принимают…

— Я согласен, — мой хриплый, каркающий голос заставил всё еще разливающегося соловьем Старовойтова заткнуться. — Но вы же понимаете, что «Комсомолка» со мной наплачется? Я буду настоящей занозой в заднице, говорю сейчас, чтобы потом не было недомолвок. «Взвейся и развейся» — этого вы от меня не дождетесь.

— Знаю, Белозор. Главреду я сразу позвонил, он одобрил. Сказал — есть такой запрос в определенных кругах, нам нужен этот, как его…

— Глас вопиющего в пустыне? — брякнул я.

— Э-э-э-э…

— Ладно. Что от меня нужно?

— Да ничего особенного. Военный билет, паспорт… Трудовую книжку в редакции забери. Я по срокам точно узнаю, но, кажется — числа второго-третьего отправляешься с пополнением для десантников.

Я мрачно кивнул.

— Знаешь, Белозор, а я думал, тебя поуговаривать придется. Целый список плюшек приготовил… А ты вон какой — сознательный! — мне показалось, или в его интонации промелькнуло презрение?

— Давайте его сюда, ваш список. Мне все плюшки нужны, какие только можете вообразить… Дачка, тачка и собачка, ну, знаете… Дачка — особенно! Я жениться вообще-то собрался, в конце лета.

— О-о-о-о, поздравляю!

— Ой, Михаил Иванович! — я махнул рукой. — Лучше деньгами.

Он тоже махнул рукой, но несколько растерянно.

— Гера, я чем смогу… Ты вправду меня очень выручил!

«А ведь ехать должен был он!» — внезапно понял я. Да и черт с ним. Может я и не великий специалист по Афганской войне, но если мои знания помогут спасти хотя бы парочку белобрысых «шурави» — то я буду считать, что всё сделал правильно.

Я вышел из корпункта в смешанных чувствах. Мысли были о Тасе, о девочках — и о судьбах мира, конечно, путались в голове. Завтрашний разговор с Машеровым утешал — по крайней мере, я отдам ему папку, а дальше — будь что будет. Союз он, может, и не спасет, да и надо ли его спасать и в каком виде — тоже вопрос хороший. Но не допустить аварии на ЧАЭС в 1986 году и эвакуировать людей из Спитака и Ленинакана в 1988-м, до землетрясения — это было вполне по силам Петру Мироновичу, только бы жив остался…

По моим прикидкам Тася вот-вот должна была покинуть местный спортивный рейхстаг, так что я рванул на «козлике» туда, припарковался чуть ли не у самого входа, постарался как можно удобнее расположиться на двух передних сидениях и вытянуть ноги. То ли бурная ночь дала о себе знать, то ли нервное напряжение после разговора со Старовойтовым стало тому причиной — но я безбожно уснул в самой неподходящей для этого позе.

Похоже, у белозоровского организма была именно такая реакция на стресс — спать в любой непонятной ситуации… Всё бы ничего, но один раз я уже очутился похожим образом за решеткой! Вот и сейчас меня разморило пусть в обстановке довольно безопасной, но — совсем некстати. Снилась какая-то дичь навроде Горбачёва с гамбургером в руках, который отплясывал джигу на крыше Чернобыльской атомной электростанции, и Таисии, торгующей на рынке замороженными пельменями, наряженной в бабусячье пальто и цветастый платок.

— Я пришла к тебе с приветом рассказать, что солнце встало… — пропел знакомый голос где-то неподалеку.

— Федор Иванович? — сквозь сон удивился я.

— Какой еще Федор Иванович? — удивилась Тася. — Гера-а-а, тебе голову напекло?

— Как это какой? Тютчев. Стихи — Тютчева?

— А-а-а-а! Тогда уж — Афанасий Афанасьевич. Стихи — Фета.

— Фета — это греческий сыр.

— Какой еще сыр? Белозор, тебе вредно спать днём! Вот, бери мороженое и вези меня гулять! Я, между прочим, большая молодец! Будет у меня ведомственная двушка на Зеленом Лугу, и в детский садик я девчат пристроила, и школы в том районе есть — Ваське на следующий год в первый класс идти…

Мороженое! Я со стоном распрямился, хрустя суставами, и взял из рук подруги вафельный стаканчик с пломбиром. Черт возьми, больше года уже живу-поживаю в СССР, а тот самый пломбир за 20 копеек пробую, кажется, только второй раз! Ну, что я могу сказать? Вкусно! Но чисто субъективно — в нашей незалежной синявокай Беларуси делают не хуже, чем в БССР! Потому как — ГОСТ и всё такое…

— Я никогда еще не видела, чтобы человек ел мороженое с таким сосредоточенным видом! — Тася обошла машину по кругу и, усевшись на пассажирское сиденье, положила ногу на ногу. — У тебя что-то случилось?

— Не успел я в «Комсомолку» устроиться — Старовойтов в командировку отправляет… — я не знал, стоит ли говорить ей всё — впервые за всё время нашего общения.

— Да? Надолго? Куда?

«Козлик» зафырчал мотором, тронулся с места, я якобы сосредоточился на дороге, беря паузу.

— Чуть ли не на всё лето, в Среднюю Азию. Там какие-то проблемы со спецкорами возникли… Странно это всё, — пока я решил ограничиться полуправдой, но от этого на душе было паскудно.

— В «Комсомолке» — проблемы со спецкорами? — удивилась она.

— Вот и я о том же.

— Ты отказался?

— Я согласился. В конце концов, что мне без тебя тут делать до сентября? А так — денег заработаю, новые места повидаю…

Таисия с тревогой посмотрела на меня, покачала головой, но ничего не сказала. Ну да — у нее Олимпиада, куда ж на трибунах без биатлонистов из Мурманска! Она так или иначе сможет окончательно переехать в Минск только в конце августа — а там, даст Бог, и я вернусь.

Я отвез ее в парк Челюскинцев, и мы до одури накатались на аттракционах, целовались в самой высокой точке колеса обозрения, ели какие-то вкусности в местном кафе. Потом, уже в сумерках, Тася затащила меня на танцевальную веранду, где народ лихо отплясывал под аккомпанемент какого-то местного ВИА, который отыгрывал лютые каверы на западных и советских исполнителей — от вечной «Щизгары» до только входившей в моду «Синей песни».

Раскрасневшаяся, с шальными искрами в глазах, Тася, кажется, хотела натанцеваться на год вперед — и мне ничего не оставалось как поддержать подругу в этом деле, потому как, учитывая ее спортивную фигурку, пластику движений, яркую внешность, она быстро привлекла внимание местных завсегдатаев. Тутошние модные джентльмены разве что не облизывались, и попыток подкатить к прекрасной незнакомке не было только потому, что рядом с ней находился некий широкоплечий и почти двухметровый мужик со зверски обаятельной полесской рожей.

— Странное чувство, — проговорил я, придерживая девушку за талию и прижимая к себе.

— М? — в свете фонарей ее глаза сверкали.

— Уйти с танцплощадки и не получить по роже, — смешка сдержать не удалось.

Мы шли по аллее к выходу из парка, и впереди уже виднелась стоянка и одинокий «козлик» на ней. Вот уж воистину — счастливое время для автомобилистов! Никаких проблем с парковкой и пробками…

— Пф-ф-ф-ф, дурак, не везде же такие варвары, как в твоей ненаглядной Дубровице! Или везде? — она увидела, как из-за деревьев нам навстречу шагнули два типа в одинаковых клетчатых пиджаках, и прижалась ко мне теснее.

Я сунул руки в карманы. Что там Соломин говорил про кастеты? Мол, кончай носить, до добра тебя это не доведет… А вот были бы они сейчас у меня, я бы эх!

— Мы хотели уточнить у прекрасной дамы, — проговорил один из пиджачных джентльменов с прической как у престарелого Элвиса. — Не хочет ли она оставить этого деревенского увальня и провести время в отличной компании и в приличном месте?

— Не хочет, — сказала Тася. — Шли бы вы отсюда, мальчики?

— Дама с норовом, — сказал второй. — Мне такие нравятся.

Меня их словеса начали подбешивать с первой секунды, и потому я вынул руки из карманов и хрустнул костяшками пальцев:

— Вы не натанцевались, ребята? Или в ваших столицах считается приличным останавливать мужчину, который провожает девушку домой? В самом заштатном райцентре даже дворовые пацаны знают, что это — дурной тон. Однако если вы продолжите настаивать, я, пожалуй, разобью кому-нибудь из вас нос.

— Ты это! — храбрился «Элвис». — Ты поаккуратней со словами!

— Поаккуратней? — я почесал не зажившую бровь. — Ну, вот смотрите: даже в случае, если вы меня завалите, отделаю я вас знатно, это как пить дать. И с дамой этой вам ничего не светит — она моя невеста, а к тому же — спортсменка, и если и не отобьет вам причиндалы, то сбежать всяко сумеет — в сторону ближайшего телефона-автомата, чтоб милицию вызвать. И стоит того это ваше внезапно проснувшееся либидо?

— Какое еще либидо? — удивился второй. — Нет у меня никакого либидо!

Тася не выдержала и расхохоталась, а потом сказала:

— Всё, мальчики, приятного вечера! — ухватила меня под локоток и потащила к машине. — Слыхал, Гера, тут, в столицах у мужчин проблемы с либидо…

— Соответственно — агрессия к случайным людям как способ гиперкомпенсации, — поддержал я. — Ребята фрустрировали-фрустрировали, да не выфрустрировали…

— Выфру… Фру-фру… — в нее явно попала смешинка, и Таисия хихикала до слез, сбрасывая напряжение.

Уже когда мы ехали в гостиницу, она спросила:

— Как думаешь, в Дубровице тебе всё-таки пришлось бы драться?

— Не-а. В Дубровице парочки не трогают. Дождутся, пока парень подругу до подъезда доведет, поцелует и отпустит, и только потом наваляют припозднившемуся романтику по самое не балуйся.

— А…

— А Тимоха с товарищами в тот раз пьяные были. Там вообще Лапа во всем виноват оказался, помнишь? Нормальные парни они, Сапун вон сейчас в Федерации дворового бокса себе дело подходящее нашел, оказалось — организатор от Бога, столько всего на нем держится…

Мы ехали по ночному Минску, и я снова поймал себя на мысли, что такой город — без бесконечной рекламы, режущего глаза неона и уродливых построек из пластика, стекла и металла — мне нравится гораздо больше. В свое время я с привычной провинциальной манерой вождения даже не рискнул бы сунуться в мегаполис на автомобиле, а здесь — машин на квадратный километр немногим больше, чем в Дубровице.

Ирония: мои современники из будущего так привыкли жаловаться на жизнь, что не заметили, как на парковках у многоэтажек перестало хватать места на личные автомобили. Бензин дорогой, говорят! Себе, мол, машину заправь, жене — заправь, тёще — заправь! Дорого, однако! Еще бы не дорого… Не знаю, кажется, если измерять в граммах счастья на человека, то здесь, в этом махровом брежневском «застое» счастливых людей больше. Несмотря на дефицит, отсутствие автомобилей, поездок в Таиланд и Египет и необходимость штопать носки. С чем это связано — сказать сложно. То ли пресловутая уверенность в завтрашнем дне, то ли — чувство причастности к некоему общему, правильному делу…

Знаю точно — пока в моем детстве, году этак в девяносто пятом, не появились чипсы — я был вполне счастлив и без них. А как только попробовал — сразу же стал периодически канючить у родителей — купите мне с паприкой! Так вот — тут люди радовались жареной картошке, а не чипсам. И это мне было как-то по душе. Однако такая простота порождала и беззащитность: буквально через лет пять-десять советское общество окажется в роли этого самого ребенка перед прилавком с чипсами. Гадость — но так хочется… И начнёт канючить, и счастье от этого стремительно начнет пропадать. И что с этим делать?

Кажется, я знал.

Чипсы ведь тоже бывают разные. Например — с добавлением натуральной петрушки или укропа вместо приправ на основе глутамата натрия. Можно их жарить на прогорклом масле, а можно — запекать в печи. Вроде и продукт один, а разница — существенная. Приучи человека к нормальным чипсам — он дерьмо с канцерогенами и в рот не потянет! Только вот беда — нынче в СССР чипсы были в страшном дефиците… И производились на одной-единственной фабрике в Москве. И дело не только в чипсах, верно?..

— Гера, ты о чем задумался? — Тася взъерошила мне волосы. — Чего такой серьезный? Вон — гостиница впереди, не прозевай!

— О чем думает белорус каждую свободную минутку? — улыбнулся я.

— И о чем же?

— Ясное дело — о бульбе! Ну, и о судьбах мира, конечно.

Некоторые упоминаемые в этой главе темы — очень непростые, более того — болезненные. Автор заранее просит прощения, если задел чьи-то чувства, и напоминает — это художественная литература. Мнения героев могут не совпадать с мнением автора.

— Ты сразу позвони, как станет ясно с этой твоей командировкой! — она привстала на цыпочки и заглянула мне в глаза. — Не пропадай, слышишь?

— Не пропаду. А если и пропаду — найдусь. Даже не сомневайся! Помнишь, что ты про котов говорила? Они дорогу к дому с любого расстояния находят. А мой дом там, где ты, ага?

— Ага! — Тася несмело улыбнулась. — Адрес-то помнишь?

— И мурманский, и минский. А если что — вообще буду писать Пантелевне, а она тебе уж перешлет. Но, в конце концов — Ташкент или там Бишкек… То есть — Фрунзе, конечно, Фрунзе — это ж не дальний свет, не Папуа-Новая Гвинея, в конце концов! Ничего не случится. Ты, главное, на Олимпиаде там поосторожнее, а то понаедут всякие горячие кубинские идальго и мощные африканские принцы — и украдут мою валькирию!

— Ой, ну какие идальго и принцы? У каждой красавицы должно быть свое чудовище. Ты — моё любимое чудовище, Белозор! — она потянулась ко мне, быстро поцеловала, а потом подхватила чемоданы и побежала к стойке регистрации. — В следующий раз уже встретимся, чтоб не расставаться, так и знай!

Зазвучал голос диспетчера, который объявлял о завершении посадки на рейс Минск-Мурманск, изящная фигурка Таисии мелькнула в дверях терминала. Она обернулась, послала мне воздушный поцелуй, я в ответ помахал рукой, а потом долго еще стоял посреди холла в нерешительности.

Там, на автомобильной стоянке, меня поджидала черная «Волга» с Сазонкиным внутри. Старому гэбисту я мог сказать спасибо хотя бы за то, что он не велел меня «держать и не пущать» до того, как Тася улетела домой. А как же без этого? Я нынче превратился в ценный ресурс, настоящий кладезь полезных сведений для родного государства. Ну, ладно, не совсем для государства. Конкретно — для тех кругов внутри советской или там — партийной элиты, которые ориентировались на Машерова. И, при всем моем безграничном уважении к батьке Петру, расположиться до конца дней своих на какой-нибудь уютной дачке под присмотром психиатров и писать мемуары о будущем мне не улыбалось. Вряд ли Петр Миронович сам отдал бы такой приказ — не того склада он человек. А вот Сазонкин… Этот — мог бы.

Валентин Васильевич собственной персоной уже ожидал меня у машины, рядом с ним — двое из ларца одинаковых с лица, в плохих костюмах и с безразличными взглядами рыбьих глаз.

— Ты ведь не думал, Белозор, что всё будет так просто?

— Вы ведь не думали, Сазонкин, что всё будет так просто? — в тон ему проговорил я.

Он озадаченно глянул на меня:

— Поясни.

— Есть простая истина: не стоит складывать все яйца в одну корзину. Если я не буду своевременно размещать объявления в кое-каких газетах и не буду совершать неких ритуальных действий с определенной регулярностью — папочки типа той, что я передал Петру Мироновичу, отправятся по адресам, — блефовал я отчаянно, тем более, что в этом блефе была и доля правды.

— Ты угрожаешь, что ли? — поднял бровь он, а потом сделал жест рукой, отправляя опричников подальше, чтобы не слушали.

— Ни капельки, — поиграл желваками я. — Констатирую факт. Мне совершенно и феерически наплевать на заокеанских ублюдков, я по их поводу никаких иллюзий не питаю, не переживайте. Прожуют и выплюнут. Так что ничего им от меня не перепадет. Но есть ведь всякие-разные условно нейтральные страны… Например — Югославия, такая довольно симпатичная федеративная республика, при всём неоднозначном отношении к Йосипу нашему Брозу, который Тито. Я ведь Родину люблю, на самом деле. Русский язык люблю, людей наших, даже социализм — и тот мне по душе гораздо больше, чем власть монополий и транснационального капитала. Но не настолько сильно мне всё это нравится, чтобы ради Родины и всего прочего пожертвовать возможностью прожить полную и интересную жизнь. Какая разница — кто меня прожует и выплюнет, наши или заокеанские? Мне бы как-нибудь сочетать бескорыстное служение Отечеству с воздухом свободы, знаете ли… А то ведь приметесь лампой мне в морду светить, ругаться скверно, рукава еще засучите, подобно приснопамятному Солдатовичу, вафельным полотенцем обзаведетесь… А потом локти кусать будете — как это перспективные технологические разработки и месторождения у наших южных или там — северных соседей оказались? Не, не, Валентин Васильевич, вы меня, конечно, можете избить до полусмерти и стращать карами для родных и близких — но уверенности у вас никогда не будет. Получите вы себе сломанного и униженного Белозорчика, жалкого недочеловека, вместо сознательного и ответственного соратника… А всё почему? Потому что передавили в своё время. И толку с такого провидца, которому веры нет? Вот будучи при чинах и великих званиях, например, поспособствуете вы тому, чтобы вся мощь отечественной вирусологии была направлена на разработку вакцин от определенной группы вирусов летучих мышей, а окажется — пандемия грянет из-за бактерий, которые найдут наши полярники во льдах Антарктиды… Потому что отчаялся я и крышей поехал, под вашим давлением, м? И не сказал вам истинную правду, а сбрехать решил.

Сазонкин болезненно морщился, слушая всю эту отчаянно-глумливую тираду. Всё-таки случай мой был далеко не стандартный. Если вспомнить того же Мессинга — его отношения с властью были покрыты мраком, и сколько в тех легендах правды, а сколько — вымысла… В любом случае — с экстрасенсами и провидцами дело иметь — это не диссидентов экскульпировать. Тут подход нужен! А какой подход — этого Сазонкин не знал. Он был человеком системы, но в данный момент — действовал автономно и потому терялся.

— Ну, на кой черт вам в Афганистан? Вдруг — помрете ни за хвост собачий? — проговорил он.

— А вдруг — изменю что-то к лучшему? — парировал я. — Есть у меня определенное наитие…

— Черт тебя дери, Белозор, как с тобой сложно! Наитие у него! Х. итие!

— А кто сказал, что будет легко? И вообще… Валентин Васильевич, вам ведь не обо мне беспокоиться надо. Я — фигура пусть и необычная, но в целом малозначительная.

— Хватит наводить тень на плетень, Белозор, ей-ей, испытываю страстное желание набить тебе морду. Как думаешь — получится у меня?

Наверное, у него бы получилось. А если не у него — то у тех двоих Франкенштейнов, что курили у мусорки с лицами, полными вселенской скорби — точно.

— Вы путаете небо со звездами, отраженными в поверхности пруда, — сказал я и радостно улыбнулся.

Это я знатно загнул! Аж на душе потеплело, хотя промелькнули и некие нотки сожаления — кой хрен меня в Союз занесло, а не в Нильфгаард, скажем? Пил бы туссентское вино, травил байки по тавернам и прославлял Императора Эмгыра. Рацухи бы тамошним кузнецам задвигал, а не нашим Сашам и Сирожам….

— Сейчас я тебе действительно врежу, — посулил Сазонкин и даже пуговичку на одном из рукавов поправил.

— Вы Петра Мироновича берегите. Без него мы с вами — как дырка без бублика. Просрут нашу с вами Родину, как есть — просрут. Подохну в Афгане я — ничего особенно не изменится, всё самое главное у вас есть, я самое основное записал. А вот если товарищ Машеров, например, в аварию попадет, тогда — пиши пропало… Будем мы с вами как рыбы об лед биться и локти кусать.

— В аварию, значит? — прищурился он.

— Например, в аварию. Чтобы не было ДэТэПэ, соблюдайте ТэБэ и ПэДэДэ… И тэ дэ, и тэ пэ… А то, знаете, тут водитель плохо себя почувствовал, здесь фары у ЗИЛа-117-го оказались разбиты, потому на «Чайку» пересесть пришлось… А потом р-раз — и после Косыгина Председателем Совета Министров стал Тихонов, мягкий и интеллигентный человек, которому вот-вот семьдесят пять исполнится, или уже исполнилось… Как думаете — на пользу это пойдет Родине в нынешних реалиях?

— Белозор! — зрачки его расширились. — Это то, о чем я думаю?

— Не знаю, о чем вы там думаете, а я вот — про обед размышляю. Мне ведь в Дубровицу надо, за документами. А потом обратно — в Минск… И вот еще — пока я в командировке буду, вы не знаете, где можно моего «козлика» приткнуть?

— В командировке… Даже не думай, что я так просто тебя отпущу, — он погрозил мне пальцем. — Тоже мне — граф Калиостро. Престидижитация и гипноз, чтоб тебя… Ты у меня и в Афгане на коротком поводке ходить будешь!

Я только усмехнулся: как будто кто-то из нас в принципе ходит без поводка?

Однако что-то богат этот разговор на ассоциации и аллюзии к великим произведениям искусства прошлого и будущего. Вот и еще одна напрашивается — лёд тронулся, господа присяжные заседатели! Или нет.

На удивление, никто мне мешок на голову не надевал и хлороформом не травил, чтобы утащить в кровавые застенки. Значит — лёд действительно тронулся, и в Афган я всё-таки полечу! Или поеду — как Родина прикажет.

Сел я в автомобиль и поехал — в сторону Бобруйска. За этот короткий отпуск я как-то привык к тому, что рядом сидит Тася, и потому ловил себя на том, что нет-нет, да и поглядывал на пассажирское сиденье. Вот же — прикипела моя душа к этой северяночке…

На выезде из столицы у бетонного навеса остановки у Шабанов стояли автостопщики. Проехать мимо с пустым салоном? Это стало бы настоящим скотством с моей стороны. А потому я притормозил, открыл дверь и крикнул:

— Я на Гомель! Есть попутчики?

Люди пришли в движение и как-то на удивление нерешительно двинулись к машине.

— А сколько возьмешь? — спросила бабуля в белом платочке.

Я принюхался:

— Пирожком угостите? Полезайте в машину, бабушка, довезу в лучшем виде!

— Храни тебя Боженька, сынок, храни тебя Боженька! — она мне сразу понравилась, эта пенсионерка.

Следом за ней сунулся какой-то мужичонка в картузе, лет эдак шестидесяти.

— До Осиповичей добросишь?

— Доброшу.

— За полтину?

— И без полтины. Давайте, только бабуле не мешайте, открывайте дверь с другой стороны.

А на переднем сидении вдруг возникла еще одна пассажирка. Точнее, сначала появился её бюст, потом — рыжая, мелким бесом завитая прическа, потом креп-жоржетовое платье лимонного цвета, алые туфли и телесного цвета чулки. Господи Боже, чего она забыла тут, в этих Шабанах, эта грация? Если бы меня спросили как выглядит валютная проститутка — я бы описал нечто подобное. Бывает же такое! Я думал, губы уточкой, агрессивная боевая раскраска, манеры сексуально озабоченного паралитика и мода растягивать гласные появились гора-а-аздо позже. Ан нет!

— Вы говорили, что едете в Светла-а-а-агорск? — пропела она.

— В Гомель! — не стал уточнять про Дубровицу я.

— Но мне нужно в Светл-а-а-агорск! — настаивала грация.

Мордочка у нее была симпатичная, годков ей было около двадцати, бюст — размера эдак четвертого, но этих аргументов явно не хватило бы для того, чтобы заставить меня сделать крюк в сотню километров или больше.

— Высажу вас в Гомеле, если хотите — поедете в Светлогорск автобусом.

— Но я не хочу а-а-а-автобусом! — заявила она.

— Залепи своё дуло, — сказал мужичок в картузе. — Или вылезай, или сиди молча. Сказано — до Гомеля, значит — до Гомеля.

Грация закинула ногу на ногу, и получилось это у нее в семьсот раз менее изящно, чем у Таси. Хотя ножки у этой пигалицы были в целом ничего, но пялиться на них мне совершенно не хотелось. Мне хотелось, чтобы она вышла нахрен и дверь с той стороны закрыла.

— Ну, в Гомель та-а-а-ак в Гомель, — милостиво согласилась обладательница рыжих кудрей, открыла свою сумочку, и принялась орошать себе шею духами.

— Господи Боже! — сказала бабуля. — Сынок, ты окошко откроешь?

Я открыл окошко, взялся за рычаг коробки передач, и «козлик» плавно тронулся с места.

Грация взялась поправлять себе макияж, при этом бесцеремонно попытавшись повернуть в свою сторону зеркало заднего вида, но, наткнувшись на мой свирепый взгляд, воспользовалась маленьким зеркальцем из сумочки.

— Возьми пирожок, сынок, храни тебя Боженька! — проговорила бабушка. — А ты, внучка, чем на лице-то вазюкать, покормила бы благодетеля нашего!

— Ничего-ничего, — я протянул руку и взял пирожок. — Я и сам справлюсь.

Пирожок был отличный, с картошкой и грибами. Так что я ехал, жевал и прислушивался к разговору, который завязался сзади между мужичком в картузе и бабулей в белом платочке.

— А что это вы, женщина, всё Боженьку вспоминаете?

— А как его не вспоминать? Куда без него-то? Вот, и машина так вовремя остановилась, и дождь начаться не успел!

— Ну, я-то атеист, слава Богу! — на этом моменте я едва не рассмеялся. Где-то я такое уже слышал! — Машина остановилась благодаря доброй душе — водителю. И тому, что родители его хорошо воспитали. А Боженька тут совершенно ни при чем!

Черные тучи догнали нас примерно через полчаса, дождь зарядил такой, что дворники не справлялись. Потоки воды с небес лупили по крыше, заливали проезжую часть, волнами расходились в стороны, рассекаемые колесами «козлика». Окошко я закрыл — в салон захлестывали струи дождя.

— Страсти-то какие, Господи! — мелко крестилась бабушка. — А далеко ли до Пуховичей?

— Да вот-вот…

— Ну, сынок, на повороте меня высадишь-то?

— Да ради всего святого, бабуля, просто скажите — куда вам?

— Да в сельсовет, но неловко так, ей-Богу…

Я молча свернул с трассы. Бросать бабушку — Божий одуванчик под дождём, чтобы она километр или два топала по деревне до сельсовета? Это не наш метод! Мне-то эти два километра роли не сыграют, тем более, там на трассу удобный въезд есть, чуть дальше…

Подъехав чуть ли не к самому крыльцу аккуратного кирпичного здания, напротив которого возвышалась мрачноватая фигура воина-освободителя рядом с мемориалом братской могилы, я долго принимал благодарности и пирожки от бабули.

— Бери-бери, благодетель, мне-то пирожки без надобности теперь, я-то думала, часа четыре добираться буду, а ты мигом домчал. Помогай тебе Боженька!

Наконец она вышла, бодренько метнулась под козырек крыльца, несколько раз перекрестила машину и скрылась в дверях сельсовета. Мужик в картузе постучал по дверце машины:

— Тьфу-тьфу-тьфу… Ведьма!

Я снова подавил смешок. Некоторое время мы ехали молча, а потом пигалица, которая уже закончила с боевой раскраской и теперь посчитала себя достаточно обворожительной, спросила:

— Вы ведь её подвезли, может, и меня подвезете? — и захлопала глазами.

— Дура, — сказал мужик. — На Пуховичи — крюк два километра, на Светлогорск — сто два. Соображаешь? Меня, браток, подвозить не надо, я на трассе выйду. А с этой козой мне тебя в машине одного боязно оставлять. Ты как — справишься?

— Что значит — «справишься»? — заквохтала попутчица. — Что вы такое говорите? Что вы себе позволяете? Да я прямо тут сейчас вый…

Глядя на потоки воды, которые бежали по лобовому стеклу, она резко замолчала. А потом заплакала:

— Я да хаты еду… Лапицкий меня с утра выставил, как есть, в подъезд… Грошей нету, ничего нету… А мама бульбу садить звала, вот я и подумала…

Поздновато они бульбу сажают в этом своем Светлогорске, конец мая уже! Хотя-черт знает, может у них огород низкий.

— Говорю же — дура! — продолжал наседать мужик. — Так тебе и надо. Нечего по койкам шастать!

— Да я не шастала-а-а-а… Он говорил, что замуж возьмет… — рыдания грозили затопить салон изнутри, а это мне было вовсе не нужно.

— Так, товарищ девушка, — решительно сказал я. — Вот там — чистый платок, вот тут — бутылка минеральной воды. Приведите себя в порядок. А вы, товарищ мужчина, не нагнетайте. Сверну я после Осипович на Паричи, а оттуда — на Светлогорск. Мне вообще-то в Дубровицу…

— Что, правда тудой поедете? — шмыгнула носом она. — А не сюдой?

— Тудой, тудой, — усмехнулся я.

Смыв с лица косметику и перейдя с этого псевдомосковского говора на родную трасянку, она стала куда больше походить на нормальную светлогорскую девушку, чем на валютную проститутку. А мужик сказал:

— Повёлся на бабские слёзы, сердобольный? Она тебе лапшу вешает.

— Да какая разница? — пожал плечами я. — Мне что тудой, что сюдой — всё едино. Почему не сделать доброе дело, если это мне ничего не стоит?

Дождь лил всё сильнее, уже взблескивали молнии, слышались первые раскаты грома. «Козлик» мерно гудел мотором, подпрыгивая на мелких колдобинах, пассажиры притихли, думая каждый о своем.

А я жалел о том, что в машине нет магнитофона. Вернусь из Афгана — хотя бы радиоприемник надо будет сюда поставить!

С большим уважением к воинам-интернационалистам, с горечью за павших и с радостью за вернувшихся.

Следующие несколько глав основаны на воспоминаниях моих земляков о службе в ДРА. В разные годы, в разных частях. Напомню: время действия — лето 1980 года, посему — прошу понять, простить, поправит, если будет рассинхрон в плане матчасти. Кроме того, считаю — некий клиренс между событиями реальной истории и историей Геры Белозора вполне допустим. Круги на воде — раз, художественная литература в жанре АИ — два.

Пыль была повсюду. Перемешиваясь с выхлопными газами, она попадала в рот, нос, глаза, оседала на одежде, оружии и броне. Мне приходилось прикладывать нечеловеческие усилия, чтобы уберечь фотоаппарат. Наша колонна прирастала с каждым пройденным километром — к ней пристраивались какие-то гражданские автобусы— «барбухайки», облепленные тюками и клунками, полные шумных людей, грузовики — военные и цивильные…

— Поезд, — сказал я. — Как насчет поездов?

— Что? — нам приходилось кричать, чтобы слышать друг друга.

Даликатный наклонился ко мне, и я повторил:

— Железная дорога. Это ведь логично — проще провести один состав, чем всю эту кавалькаду!

— Будет и железная дорога! — уверенно кивнул Микола. — Дайте только срок. Заводы строим, больницы, школы — и железную дорогу тоже построим!

Конечно, я не был экономистом и высчитать все расходы и доходы не мог, но, кажется, связав Кабул с центрами провинций при помощи регулярного железнодорожного сообщения, создав таким образом транзитные пути для советских, иранских, пакистанских, китайских товаров, и, что немаловажно — укрепив общий рынок страны, центральная власть и те силы, что ориентировались на СССР, здорово бы упрочили свои позиции… Но, насколько я помнил, все попытки начать строительство подобной инфраструктуры, загибались в стадии зачатия. И дело было вовсе не в сложном горном рельефе…

— Ой, дура-а-ак… — раздался вдруг голос Гумара. — Ну нахрена-а-а?

Я сразу понял, кого он имеет в виду: какой-то УАЗик вырвался из общего строя автомобилей и бронетехники, свернул на обочину, из него выскочил молодой офицер и побежал к дехканам, работавшим тут же, на бахче. Афганцы-крестьяне (вообще-то этнические таджики, скорее всего) остановились, оперлись на свои мотыги и смотрели на бегущего «шурави», кажется, без всякого интереса. Вот что ему в голову стукнуло, этому типу?

— Когда тут запасники из Туркестанского ВО стояли, такой херни не было… — Даликатный перехватил автомат поудобнее. — Ну чего он к ним лезет?

Офицер и вправду что-то втолковывал дехканам, показывал им какие-то бумаги, кажется — фотографии… Командир нашей машины переговорил с кем-то по рации, а потом сказал:

— Подстрахуем дебила. Игорёк, разворачивай бэтэр!

Игорёк — механик-водитель, подаривший мне кепи, был мастером своего дела. Повинуясь его воле, многотонная махина развернулась практически на месте и покатила к заблудшему УАЗу. Огромные колёса хрустели гравием, пограничники посерьезнели, подобрались, их взгляды стали недобрыми, колючими…

Деятель, из-за которого весь сыр-бор и начался, побежал к машине — я уже подумал, что он наконец пришел в себя и собирается вернуться в колонну, но нет — ему понадобилась фотография с дехканами, которые как раз вернулись к работе.

Радостно жестикулируя, этот товарищ попытался обнять двух бородачей в традиционных рубахах-курта и чалмах. Водитель УАЗика — несчастный молоденький солдат, понимая, видимо, весь идиотизм происходящего, был вынужден подчиняться и замер в неестественной позе с фотоаппаратом в руках.

Наш бэтээр привлек внимание офицера, и тот с недовольным лицом зашагал в сторону фотографа поневоле, явно намереваясь забрать у него аппарат. Видимо, понял — в покое его не оставят, пофоткаться с местными вдоволь не дадут. Не прошел любитель экзотических аутентичных снимков и пары шагов, как вдруг один из дехкан размахнулся мотыгой — и врезал ему по башке!

— Твою мать! — вырвалось у меня.

Дальше всё завертелось в немыслимой круговерти: обливаясь кровью, офицер рухнул на землю, командир нашей машины выдал в воздух очередь из автомата, дехкане бросились бежать, пограничники кинулись к раненому офицеру. Тот оказался жив — мотыга едва не отчекрыжила ему ухо, и сей доблестный воин теперь орал и матерился, призывая покарать бандитов.

— Молчал бы уже, воин, — сплюнул на сухую землю бахчи Гумар.

— Что-что, товарищ старшина? — офицер — судя по погонам, капитан — исходил ядом.

— Если бы я остался жив в такой ситуации — то был бы доволен, — тут же отбрехался Михась. — Вы зря к ним полезли, тащ капитан.

— Не твоего ума дело! Бинтуй молча! — какой, однако, вздорный человек нам попался!

И что теперь будет с этими дехканами? Обвинят в нападении на советского офицера? Догонят и пристрелят? Отпустят с миром? Я смотрел на фотокарточки, которые разлетались по бахче, и понять не мог — этот капитан что, правда хотел в чем-то убедить местных? Кремль, какие-то заводы, улыбающиеся девушки-комсомолки… Он что — действительно слабоумный? Или провокатор?

Когда к нам подскочил какой-то суетливый военный с медицинской сумкой, пограничники передали ему раненого с видимым облегчением.

— Когда тут запасники из Туркестанского военного округа стояли — ей-Богу легче было, — заявил Гумар, когда движение колонны наконец возобновилось. — Там мужики тертые, взрослые пришли — даром что из запаса. Они такой херни не творили… Веришь, нет, Белозор — конфликтов с местными амаль шо и не было. Может, офицеры из выпускников военных кафедр и не так, чтобы очень, но как люди — явно куда более разумные были… А теперь такие кадры попадаются, шо жуть берет. Не по объявлению же их набирают?!

— Ладно тебе, Миха, — одернул друга Даликатный. — Есть же толковые офицеры. Вон, Герилович, например… Или тот же Валеев — даром, что особист.

— Есть. На жопе шерсть. Сколько таких Гериловичей? Даже если в соотношении один к одному — то это картина ужасающая получается, — он с досадой барабанил пальцами по цевью автомата. А потом глянул на меня и буркнул: — А ты говоришь — железная дорога!

История с дехканами точно получила какое-то продолжение, потому что тронулись в путь мы далеко не сразу. А когда тронулись — уехали недалеко.

— Эрпэгэ на склоне!!! — заорал Даликатный.

Игорёк был настоящим асом. Он моментально сориентировался и дал задний ход, пропуская гранату перед машиной, но при этом не смог разминуться со следующим в фарватере нашего бэтээра грузовиком. Раздался скрежет металла, жуткая матерщина, потом — взрыв. Погранцы уже сыпались с брони, когда каменная крошка и целая туча песка обдала нас с ног до головы, здоровенный осколок прилетел мне в самую бровь, которая не так давно пострадала от пушечных ударов Бориса Францевича Рикка.

Я завопил как оглашенный, и тоже спрыгнул с бэтээра, пытаясь понять, где сейчас безопаснее всего. По невысокому холму, с которого по нам пальнули из гранатомета, стреляло всё, что могло стрелять. Какой-то майор носился вдоль колонны и орал:

— Прекратить огонь! Прекратить огонь!

— Он шо там, один был? Кур-р-рва! — выдохнул Гумар. — Шоб я сдох! Вот так оно всё и происходит, журналист. Так и напиши, хотя хрена с два тебе разрешат такое написать. Сначала один идиёт с какого-то хрена пристал к местным, потом — местный идиёт приложил нашего идиёта мотыгой, потом наши идиёты арестовали тех, кого надо, и тех, кого не надо, а потом еще один местный идиёт с длинной бородой пошел хреначить в нас из гранатомета…

Идиёт с бородой изломанной фигурой лежал на песчаном склоне холма. Гранатомет скатился вниз, без заряженной гранаты он не казался чем-то опасным и выглядел несерьезно. Осмотреть тело уже поднимались несколько солдат во главе с офицером, они тяжело карабкались вверх, и я отсюда мог разглядеть их потные спины.

Игорёк и водитель грузовика горестно нарезали круги вокруг пострадавшего автомобиля и цокали языками. Погранцы с нашего бэтээра вроде как никуда не торопились.

— А что — мы никуда больше не едем? — я прижимал к рассеченной (в который раз!) брови кусок бинта.

— Мы — нет, — сказал Игорёк. — Тут наша зона ответственности заканчивается, на блокпосту колонну встретят и дальше поведут… Там отряд обеспечения движения работает, не пропадете. Так что давайте вон — в кузов грузитесь. Славка — водитель знатный. А кепку можешь себе оставить, хотя лучше бы ты какой панамой обзавелся — уши обгорят. Хотя чего это я? Они у тебя уже обгорели.

Славка помог нам расшвырять какие-то тюки в кузове, и мы полезли внутрь. После бронетранспортера ехать в «Урале» на мягких мешках было, с одной стороны, комфортно, с другой — страшновато. Мои ангелы-хранители — старшины бдили у заднего борта, не выпуская из рук автоматов. Я, как истинный гражданский шпак, развалился поудобнее.

— А я так скажу — стреляли по нам! — заявил вдруг Даликатный. — Конкретно в наш бэтэр.

— Это чего ты так решил, Микола? — удивился Гумар. — Голову напекло?

— А ты подумай, Михась, — погранец прищурился. — Вот ты бы куда стрелял, чтоб наибольший урон принести?

— По бензовозу, ясен хрен!.. А-а-а-а! От, срака! — понял его товарищ. — А если совсем там какой туебень с гранатометом — он бы по танку пальнул, потому что танк — это стра-а-а-ашна! Нахрена ему наш, погранцовый бэтэр, а?

— Вот! — кивнул Микола. — Говорю же — по нам стреляли!

— Так к дехканам этим же не мы пристали? Лупанул бы он по УАЗу — я бы понял…

— А шо у нас такого необычного было, шо мы этому народному мстителю приглянулись? — рассуждал Даликатный.

Вдруг оба пограничника повернулись ко мне.

— Товарищ Белозор, а не тебя ли часом прикокать хотели? — совсем неделикатно спросил Даликатный. — Или ты по жизни такой везучий? Я ни на шо не намекаю, но за полгода тут с нами такой херни не бывало: шоб один гранатометчик и аккурат по нам!

— Меня-а-а-а? — дремоту как рукой сняло. — Это с какого хрена?

— Ну, то нам неведомо. То ты сам думай. Наше дело — тебя в комендатуру доставить. Но — сначала тебя перепутали, потом — из гранатомета пальнули… Если б не Игорёк — нам всем, кто на броне был, мало бы не показалось… Нам, скорее всего, вообще ничего бы не показалось уже.

С везением последний годик у нас действительно серьезные разногласия… По спине у меня поползла холодная струйка пота. Нормально так командировка начинается!

Мазари-Шариф считался городом священным. Он так и назывался — «Священная гробница», если переводить буквально с языка дари, на котором разговаривали афганские таджики. Откуда такое название? От Голубой мечети, храмового комплекса, где по преданию похоронен имам Али. Или Заратустра. Или оба — в разное время. А может — никто не похоронен. Поди разбери, раскопки проводить всё равно никто не даст — и правильно!

Толкотня на улицах тут была жуткая. Изукрашенные какими-то цацками, размалёванные диковинными узорами автобусики и грузовички, лошади, верблюды, ишаки, пешеходы… От огромной военной базы до комендатуры нас вёз УАЗик. Как пояснил Гумар — Мазари-Шариф пользовался особым статусом, тут вроде как военные действия не велись, нападения на советских военнослужащих и военных специалистов были делом исключительным. По крайней мере — о чем-то таком говорили в солдатской и погранцовой среде.

Так это или не так — мне нужно было что-то придумать с головным убором. Заметив на одной из небольших площадей что-то вроде базарчика, я потрогал обгорелые уши и спросил:

— А рубли тут принимают?

Старшины синхронно повернулись ко мне:

— Ты чего удумал?

— Да на башку чего-нибудь купить. Уши сгорели, шея… Ужас!

Гумар и Даликатный с сомнением переглянулись. Водитель же — плотный чернявый сержант, явно — южанин, никого не спрашивая свернул к рынку.

— Там Хасан торгует, у него что хочешь возьми, хороший человек! — сказал он.

Местные, кажется, плевать хотели на остановившийся «УАЗ» и на вышедших на улицу погранцов. Старшины закурили, а я двинул к прилавкам. Хороший человек Хасан действительно торговал одеждой и головными уборами — например, у него на прилавке лежало несколько очень симпатичных шемах, гораздо более известных в моем времени как «палестинка» или «арафатка». У меня была такая — очень удобная на жаре штука. Вроде обычный хлопчатый платок, а и шею замотать, и башку прикрыть, и пот вытереть. Главное, чтоб свои не пристрелили, за душмана приняв…

Торговец заметил мой интерес и принялся расхваливать свой товар, на пальцах показывая цену.

Я как раз полез за деньгами, когда в спину мне ткнулось нечто, а грубый голос принялся шипеть что-то на ухо. Вот гадство! Я, если честно, жутко перепугался. А потому — как учил Лопатин, абсолютно на автомате сотворил что-то вроде пируэта, уходя с траектории выстрела (если в меня тыкали огнестрелом) или удара (если это всё-таки был клинок) и зажал руку с угрожающим мне оружием собственной подмышкой. Бронежилет, подаренный Валеевым, сыграл свою роль — заостренная железка вспорола верхний слой ткани, но вреда мне не принесла. Одновременно с разворотом я врезал агрессору в рожу, со всей белозоровской дури, так, что зубы клацнули, а из горла его раздалось удивленно-раздосадованное бульканье, клинок жалобно зазвенел по камням. Чего только с перепугу не сделаешь! Так и убить можно!

Вой и крик поднялся жуткий! Местные обступили меня и этого головореза и принялись орать друг на друга как умалишенные. Бородач продолжал булькать — я взял его руку на излом, да и зубы у него едва ли остались целыми, и замер он, неестественно изогнувшись, в самой нелепой позе. Гумар и Даликатный мигом оказались рядом, готовясь прикрыть меня в случае чего. Хотя — что бы они смогли сделать, если бы толпа в полсотни мазаришарифовцев… Мазаришарифян? Мазарейцев?

Какая только дичь не лезла в голову в минуты смертельной опасности! Даже не понимая дари от слова совсем, я понимал, что мнения афганцев (таджиков? черт ногу сломит в местном этническом многообразии) разделились. Одни хотели тут же сожрать меня, другие — указывали на то, что не прав тип с клинком. Это ведь была настоящая подстава — грабить или еще чего плохого со мной делать среди бела дня, на виду у шурави с автоматами! Ну, и священное перемирие нарушать — западло, если тут вообще оно существовало, это перемирие, и если местные знали, что такое «западло».

Положение спас патруль одетых в некое подобие военной униформы молодых мужчин — гладко выбритых, с аккуратными стрижками, но каких-то излишне вальяжных и расхлябанных. Впечатление грозных воинов они не производили.

— Царандой! — выдохнул Гумар.

Царандой — это что-то типа местной милиции или полиции. Они мигом вникли в ситуацию — благо, один из стражей порядка неплохо говорил по-русски, наорали на местных, для внушительности подергав затворы акээмов, и освободили из моих лап злодея, чтобы тут же нацепить ему на запястья наручники, и, подгоняя затрещинами, отправиться куда-то по бесконечному лабиринту проулков и улочек. Объяснять они ничего не стали, видимо, записав инцидент в графу исчерпанных.

Даликатный поднял с пола клинок и протянул мне:

— Держи. Твой трофей, — а потом добавил: — Как пить дать отпустят этого черта за поворотом.

Тесак, которым меня пытался выпотрошить бородач, выглядел на самом деле устрашающе. Я читал что-то о таких штуках: хайбер, кубер, салавар-ятаган — вот как он назывался. Жуткая штука. Этот еще был из небольших — лезвие около сорока сантиметров, простая рукоять с накладками из желтой кости. Такие клинки порой достигали и метра — о них еще Киплинг писал. Располовинил бы меня этот тип, если бы на ушко чего-то сказать не хотел…

Я взял хайбер и спрятал в рюкзак, завернув его в палестинку. За платок-шемах Хасан деньги брать отказался — мол, в качестве извинения за инцидент, чтобы мы не думали, что в Мазари-Шарифе не чтут обычаев торговли. Я тут же отдарился — у меня с собой было несколько банок консервов, и сгущенку торговец принял с широкой улыбкой — сладкоежка, однако!

— Слушай, Белозор, ты понимаешь, что таких случайностей не бывает? — спросил меня Даликатный уже в УАЗике. — Я, с одной стороны, рад, что мы сдадим тебя с рук на руки, а с другой — мне даже интересно, что ты за человек такой, если еще и суток тут не пробыл, а тебя уж два раза едва на тот свет не отправили…

— Будешь в Кабуле — найди Гериловича, его там каждая собака знает. Он мужик толковый, ему можно доверять. Расскажи Брониславычу всё как есть, если кто и докопается — то это он. Герилович из наших, из полешуков, и с Машеровым вроде как накоротке. Поможет в случае чего, — несколько рассеяно проговорил Гумар. — Ну, и, если что — просись к нам, на границу, репортажи свои писать. Мы тебя в обиду не дадим.

Такая забота этих двух тёртых мужиков мне была, конечно, приятна. А думать о том, что где-то в окружении Машерова, или Сазонкина сидит дятел, который стучит про меня кому-то, желающему теперь моей смерти — это было, конечно, совсем не приятно.

— Никакого удовольствия, — сказал я, подражая герою одного культового фильма из будущего и делая паузу между частями фразы. — От работы!

— В Кабул мне вас отправить нечем, — комендант лениво чесал пузо под расстегнутым кителем. — Но могу предложить Кундуз. Борт пойдет до базы Триста сорокового рембатальона. А оттуда уже будет транспорт до самого Кабула. Это я вам гарантирую.

И снова почесал пузо. От этого свинтуса в погонах воняло потом, дрянными сигаретами и спиртным. Форма на нем была грязной и неопрятной. По сравнению с лихими погранцами и даже с «молчи-молчи» Валеевым он выглядел жалкой пародией на советского воина.

Чисто географически Кундуз находился ближе к Кабулу, это да. Погранцы делали страшные глаза, имея в виду, что комендант гонит — и я был с ними полностью согласен. Возникало стойкое чувство, что этот тип просто хочет от меня избавиться.

— Решено! Отправим вас сегодня же. Там звено «восьмерок» как раз в Кундуз летит из Московского, сейчас порешаем… — он схватил телефон и принялся что-то решать.

Гумар и Даликатный переглядывались. Им очень не понравилось это «вас». Я так понял — они и не надеялись, что это комендант так демонстрирует уважение к советской прессе. Старшины нервничали — им хотелось вернуться в Термез, к своим соратникам, у них, в конце концов, были служебные обязанности! А вместо охраны государственных границ приходилось мотаться по Афганистану, опекая невезучего журналиста.

— Всё! Заберет вас Кандауров! Поругался сначала, но потом согласился. Вы ему только с погрузкой-разгрузкой помогите, они вроде как медикаменты в Кундуз везут. В общем — дело там у них, — он хлопнул трубкой по телефону. — Можете быть свободны!

— Тащ подполковник! — подкинулись пограничники. — А нам в Термез…

— Какой Термез, граница? Где я вам для товарища журналиста сопровождающих найду? Вы его «вездеход» видели? Не видели! Потому что не положено! Нет у меня свободных людей! А с Давыдовым я свяжусь, не переживайте, никто вас за самоволку в дисбат не отправит… Есть у вас дисбаты, в этих ваших пограничьях? — этот упырь просто встал — и пошел прочь из кабинета, напевая под нос: — У границы тучи ходят хмуро…

— Пачвара, — сказал Гумар. — Каб цябе чэрци зъели!

— Что? — обернулся в дверях комендант.

— Ничего-ничего, тащ подполковник. Говорю — на аэродром надо ехать, пока без нас не улетели!

Комендант подозрительно смотрел на нас, потом дождался, пока мы покинем его берлогу, и еще долго сверлил наши спины взглядом.

— Мужики, простите, а? Это ж я не специально… — развел руками я уже на улице.

— Да ладно, Белозор, чего ты? — хлопнул меня по плечу Даликатный. — Слетаем до Кундуза, отчего не слетать? Да и посмотреть интересно, что с тобой дальше будет… Ты этот, как его… Иона!

Иона — это было словечко из книжки «Отважные мореплаватели» Редъярда Киплинга. Я всё никак не мог привыкнуть, что тут, в этом времени даже пограничный старшина родом из глухой Полесской деревни легко мог оказаться более начитанным и эрудированным парнем, чем, к примеру, начальник отдела райисполкома в моём обожаемом будущем. Может, ну его в дупу, такое будущее? Может, не зря я тут копья ломаю в схватках с ветряными мельницами?

Наш водитель на УАЗике даже не удивился, когда оказалось, что он теперь повезет нас троих на аэродром. Даже решил сделать нам небольшую экскурсию — прокатил по самому центру, в прямой видимости от той самой Голубой Мечети, вспугнув шумом двигателя огромную стаю белоснежных голубей.

Я достал из рюкзака шемах и намотал его на шею — она уже зудела, обгорелая. Уши — тоже.

Добыть чего-нибудь типа пантенола? В Союзе вообще продавали пантенол? Линимент бальзамический, который Вишневского — хоть жопой жри, а вот пантенол… Полтора года тут живу — ни разу на глаза не попадался. Ранки тут брутально клеем БФ замазывают или подорожник прикладывают… А ожоги — мажут сметаной. Хорош я буду с ушами в сметане…

— Сметану тут продают? — спросил я.

— Чего? — удивились старшины. — Проголодался?

— Уши! — сказал я.

— Обгорели всё-таки? Так это! Вишневский! Вот приедем — сходишь в медсанчасть, тебе вишневским намажут… А сейчас — терпи казак, атаманом будешь! — легкомысленно отмахнулся Гумар.

— Что — опять Вишневский? И ожоги тоже? — закатил глаза я.

Ну, на самом деле — какой из меня атаман? Атаман Обгорелое Ухо?

— Намотай вон свою паранджу, чтобы ситуацию не усугублять, не подставляй свои ухи солнцу, — Даликатный так и сказал — «ухи».

— Крэмом надо намазат! — заявил водитель, делая резкий поворот на узенькой улочке. — С алоей. И головной убор надо носит.

Какой у нас, однако, мудрый шофер попался! И чего он баранку крутит, а не в университете преподает? Хотя… Может, он как те таксисты — для души водитель или по необходимости? А по жизни этот властелин карданного вала и механической коробки передач — кандидат наук?

— Вы случаем не кандидат наук? — спросил я.

— Аспирант… Был. Таджикский государственный унивэрситэт! — ответил водитель. — Нэ доучился.

Вопросы у меня отпали. Тут у человека, может, целая драма, а я со своими ухами… Ушами.

На аэродроме Мазари-Шарифа было тесно от вертолетов. По крайней мере, я столько Ми-8 в одном месте никогда до этого не видал — скорее всего, какая-то авиачасть меняла место дислокации. Взгляд искал хищные, крокодильи силуэты Ми-24 — и не находил. Похоже, пока что они были в дефиците…

Водитель-аспирант на поле нас не повез — высадил у каких-то палаток, бибикнул и укатил. Тоже мне — интеллигенция! Мог бы и до свидания сказать.

Гумар, не церемонясь, дернул за рукав какого-то пробегающего мимо сержанта:

— Мы ищем капитана Кандаурова, он должен вот-вот вылетать на Кундуз…

Служивый вытаращился на двух пограничников-старшин, потом мазнул удивленным взглядом по мне, пытаясь распознать — что я за черт такой, и при чем тут бронежилет и палестинка.

— Кандауров… Это летчик? Так вон он! — сержант ткнул пальцем в какие-то фигуры у наливных машин. — Саныча распекает. Зря!

Там явно происходил бенефис Кузькиной матери. Поджарый, чернявый офицер в лётной форме заковыристо материл техников, предлагая им совершить акт самопознания с такой же скоростью, как они заправляют винтокрылые машины.

— С утра ждут, слышали! Там люди погибают, соображаете?

— Так оно того… По очереди! Через раз работает, как я наливайку-то…

— Я щас тебя и через раз и через два, слышишь, говнюк!!!

Это «говнюк» прозвучало из его уст особенно оскорбительно. Техник — взрослый, тертый жизнью мужик— явно обиделся. Только что он терпел страшные ругательства, словесные обороты которых предполагали противоестественные половые связи с разнообразными живыми организмами в местах для этого не приспособленных, но вот «говнюк» — это для него, видимо, было слишком.

— Знаешь что, капитан? Иди в сраку! — сказал он, раздосадованно бросил на землю какую-то ветошь и пошел прочь.

— Саныч, Саныч, ты чего? — за ним кинулись двое ребят помоложе, тоже — техники.

— А-а-р-р-р-р!!! — в ярости летчик сжал кулаки и зарычал сквозь зубы, но тут его глаза увидели тройку новых персонажей: меня и пограничников. — О! А вы что за птицы?

— Старшина Гумар!

— Старшина Даликатный!

— Герман Белозор, спецкор «Комсомолки». Вы — Кандауров? Мы вроде как с вами в Кундуз летим.

Капитан смерил нас оценивающим свирепым взглядом:

— Ща-а-ас полетим. Кто-то из вас водит грузовик?

— Я-а-а? — мой голос подпустил петуха, но память настаивала — Белозор служил водителем и с грузовиком справиться обязан.

— Садись за руль, а мы со шлангами разберемся! — скомандовал Кандауров. — Мне нужно звено заправить, кровь из носу! Вопрос жизни и смерти, понимаете?

— Ну, раз жизни и смерти… — переглянулись погранцы.

Гумар уцепился за какие-то скобы на цистерне, Кандауров и Даликатный нашли себе места на подножках кабины автомобиля. Мне понадобилось что-то около двадцати секунд, чтобы приноровиться к незнакомой машине, а потом грузовик тронулся с места. Заглядывая в окошко, летчик командовал, куда мне рулить, чтобы добраться до его звена.

Маневрировать между рядами Ми-восьмых, даже учитывая положенное расстояние, было страшновато. Я в принципе никогда не водил грузовик — ни в этой жизни, ни в будущей. А Белозор — водил, да. Это и спасало.

— Вон к тем индейцам, что руками машут!

«Индейцы» — несколько потных и шустрых загорелых молодых мужчин, неуловимо похожих на Кандаурова, встречали нас с очевидной радостью.

— Боекомплект загрузили, топливо осталось… Давайте, давайте!

Я подгонял машину к каждому из четырех Ми-8 по очереди, а пограничники и вертолетчики громыхали железяками, кажется — стучали кувалдами или ломами, что-то булькало и завывало — в общем, проблемы с наливным механизмом их особенно не смущали. Когда многосотлитровые баки очередной вертушки наполнялись до отказа, я ехал дальше.

Понять, в чем была такая невероятная спешка, было несложно. Они перекрикивались, матерились и поторапливали друг друга, поминая каких-то ребят, которым эвакуация нужна не просто сейчас, а уже на пару часов назад. Именно поэтому Кандаурову было категорически наплевать на последствия своего самоуправства.

Где-то в районе затылка у меня сидела мысль о том, что если меня решат обвинить в угоне военного автомобиля, то никакой «вездеход» не поможет, но общий лихой настрой заставлял крутить баранку и нажимать на педали со злодейской улыбкой на лице. Я заразился от этих «индейцев» их уверенностью и куражом и тоже хотел выручить неведомых ребят. Они ведь — наши! И они — ждут!

— Отгоняй его к черту и дуй сюда! — заорал капитан, спрыгнул с подножки и побежал к одной из «восьмерок».

Пограничники — за ним. Мне ничего не осталось, как откатить наливную машину туда, где она не могла помешать взлету вертолетов, подхватить рюкзак и огромными прыжками помчаться к машине Кандаурова. Старшины уже устраивались там, в десантном отсеке Ми-8, и Даликатный протянул мне руку:

— Давай, Белозор, пока они тут не очухались. Натворили мы дел…

Звено из четырех МИ-8Т поднималось в воздух, производя адский шум и подняв настоящую песчаную бурю. По аэродрому к нам кто-то бежал, судя по блеску погон — в чинах немалых, но вертолетчики свой выбор сделали. Что они там и кому доказывали, матерясь в шлемофоны — это мне было неведомо. В какой блудняк мы вписались — тоже оставалось тайной.

Удивляло и поведение моих ангелов-хранителей: Даликатный осваивал АГС, который располагался аккурат в дверном проеме, Гумар раздобыл РПК и цеплял его на шкворневую установку у одного из смотровых окон. Рядом с ним лежал гильзосборник, ногой старшина пододвинул к себе ящик с боеприпасами. У них не возникало и тени сомнения в адекватности происходящего, и мне, как человеку гражданскому, оставалось только принять окружающий дурдом за норму.

Я сделал несколько снимков и сунулся было в кабину — но мне навстречу выглянул борттехник. Вот уж точно — индеец: высокий, тощий, с ястребиным носом, дочерна загорелый, в неуставной майке-алкашке… На Гойко Митича похож.

— Так, мужики, мы должны забрать наших пацанов. Вариантов нет — их там прижали, а начальство высокое рожи крутит — мол, нет там никаких подразделений Советской Армии… Скорее всего — мы все под трибунал пойдем. Или висюльки на грудь получим. Как повезет, — с нотками фатализма поведал этот могиканин. — Если что — можете говорить, что мы вас заставили, угрожали оружием…

— А что за пацаны-то? — спросил Гумар.

— Разведчики, «Кабульская рота», — сказал борттехник. — Меня Эдгар зовут.

Прибалт, что ли? Бывают вообще индейцы-прибалты?

— Гера, — я протянул руку для рукопожатия.

— Михась!

— Микола! — погранцы тоже представились.

Даликатный спросил:

— Это та кабульская рота, которая четыре-пять-девять?

— Они самые. Их разведгруппа. Мы всем звеном им по гроб жизни обязаны, понимаете? Заберем пацанов — и в Кундуз.

— Да понятно всё, — откликнулся Даликатный. — Поможем чем сможем. Скажи лучше — для АГС ленты есть еще?

Вертолеты наматывали разреженный воздух Афганистана на лопасти винтов, я варился в собственном соку, учитывая тяжелый и жаркий бронежилет. Снимать боялся — пограничники смотрели на меня волчьими глазами и разве что не рычали. Гумар даже шлем какой-то мне на башку напялил, гад.

Сами они сняли кители, оставшись в одних майках. Под нами мелькали бахчи и хлопковые плантации, глинобитные домики и грунтовые дороги, редкие ленточки речушек и арыков. Впереди замаячили горы, и пограничники напряглись, всматриваясь в чуждые славянскому взгляду пейзажи.

Вертолеты стали снижаться, и траектория их движения стала сложнее — внизу уже пролегал горный хребет.

Вдруг что-то резко изменилось: Гумар припал к пулемету и принялся лупить короткими очередями, Даликатный ухватился за рукоятки АГС-а. Бортмеханик Эдгар перебегал от окна к окну — здесь, на шкворнях, были закреплены АКМы, и могиканин выбирал подходящую позицию для стрельбы.

Я с ужасом увидел, что один из вертолетов звена отставал, за ним тянулся с дымный шлейф: что-то внутри машины горело! Вторая «восьмерка» сверкала на солнце, будто ее смазали маслом. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять — это масло и есть, оно растекалось по борту вертолета из пробитого радиатора! При этом обе вертушки продолжали изрыгать огонь из всех стволов — давили позиции врага на отрогах. Корпус нашей машины затрясся — пошли ракеты. Отстрелявшись, получившие повреждение машины изменили курс — выходили из боя.

Нет, Рэмбо я себя не чувствовал — палить в белый свет как в копеечку из вертолета, не имея соответствующей практики, было бы, кажется, совершенно тупой идеей. А вот перезаряжать мужикам оружие и снаряжать магазины — с этим я неплохо справлялся. Пальцы Белозора помнили эту науку — всё-таки, даже будучи водителем-ракетчиком, он служил в образцовой воинской части, а там учили по заветам дедушки Ленина… Многократно и дотошно.

Наша «восьмерка» сделала круг над несколькими невзрачными строениями, которые ютились на узкой террасе горного склона. АГС Даликатного просто захлебывался, поливая «ВОГами» позиции боевиков внизу. Корпус вертолета вдруг мелко задрожал — по борту прошла пулеметная очередь, раздробив один из закрепленных на шкворнях АКМ-ов. Мне в жилет ударила какая-то металлическая хреновина, я охнул и некоторое время пытался сначала вдохнуть, а потом — выдохнуть.

Кандауров сажал машину, бортмеханик Эдгар выпрыгнул наружу, не дожидаясь, когда шасси коснутся земли — и принялся исполнять что-то вроде шаманских танцев, жестами командуя процессом. Так он был еще больше похож на индейца. Второй вертолет завис в воздухе, контролируя пространство и выплёвывая порции свинца по огневым точкам противника.

Винтокрылая машина наконец встала на грунт. Я выглянул наружу: какие-то люди за руки, ноги и одежду тащили раненого. Наши! Вдруг совсем рядом, у самых их ног что-то грохнуло, поднялся столб дыма и пыли — бойцы рухнули на землю как подкошенные… Думать было некогда — я ринулся наружу.

Грохотало, свистело и завывало со всех сторон. Летели куски камней, песок, какие-то обломки и осколки. Вприсядку, пригибаясь, на четвереньках, черт знает как, наглотавшись пыли и сбив колени о каменистую землю, ободрав ногти на руках, я добрался до пораженных взрывом разведчиков и, ухватив за шиворот голубоглазого парнишку с залитым кровью лицом, закинул его себе на плечо, крякнул, распрямился и помчался обратно к вертолету, плюнув на безопасность.

— Держи-и-и-и!!! — Даликатный принял раненого, втащил внутрь и передал второму пилоту, который тут же принялся оказывать ему первую помощь.

Я побежал обратно — туда, где в пыли еще оставались живые люди.

Понятия не имею, каким сверхъестественным образом, но я притащил сразу двоих на себе. Мои ноги подгибались, сердце пыталось выскочить за пределы тюрьмы из ребер, легкие горели, горло и рот представляли собой филиал пустыни Гоби. Один из разведчиков безвольно мотал головой, явно контуженный, у второго кровью наливалась штанина чуть выше колена, он орал благим матом, когда поврежденная конечность касалась чего угодно.

— Есть там кто еще?! — я сам находился в странном, бредовом состоянии — голова гудела, мысли путались, виски ломило.

— Двое! — выкрикнул истерично тот, которому осколок пробил бедро.

Второй пилот ткнул ему в ногу какой-то шприц из аптечки, раненый обмяк, я ринулся обратно в пыльную хмарь. Над головой стрекотали пулеметы — оставшийся целым вертолет из звена Кандаурова прикрывал нас с воздуха. Пограничники стреляли не переставая, сменив РПК и АГС на автоматы. Эдгар побежал следом за мной, и мы нос к носу столкнулись с оскаленным военным с каким-то рубленым, суровым лицом. Сквозь многодневную щетину, пороховую грязь и пыль сверкали яркие зеленые глаза.

— Ты кто, мужик? — спросил он, перезаряжая автомат и яростно клацая затвором.

Кармашки на его разгрузке были почти пустыми — там оставалось всего-то два магазина.

— Я? Гера Белозор! — больше ничего умного мне в голову не пришло.

— Молодцом, Гера Белозор! — сказал он и хлопнул меня по плечу. — Хватай Федьку, а у нас с Эдей еще дело есть — вон в том доме.

— Да? — удивился Эдгар.

— Да! — кивнул зеленоглазый, и бортмеханику ничего не оставалось, как побежать следом за ним.

А я взвалил огромного Федьку на спину и потащил к вертолету. Федька был пулеметчиком, РПК волочился за нами по земле, его ремень зацепился за какую-то деталь амуниции, а еще — какая-то торба, рюкзак, Бог знает что еще… Снять или срезать всё это добро я просто не успевал, а потому топтал ногами землю и тащил Федьку, бормоча яростно себе под нос:

— Курва. О, курва! Кур-ва!

Ничего хорошего в этом общеславянском древнейшем ругательстве не было, но, кажется, идти помогало. В последний раз рвануло совсем рядом, у меня едва не подломились колени от неожиданности… Да что там — еще чуть-чуть и оконфузился бы, явившись к вертолёту с мокрыми штанами. Страшно, курва!

— Давай его сюда! — мне навстречу потянулись руки незнакомых бойцов.

Оказывается, кое-кто добрался до «восьмерки» самостоятельно — и это утешало. Раненым оказывали помощь, солдаты в выгоревшей форме песчаного цвета, потрепанных разгрузках и с автоматами занимали позиции у смотровых окон…

— Ну, где там полковник? — выкрикнул из кабины Кандауров.

— Они с Эдгаром в какой-то дом поперлись… — откликнулся я.

— Да здесь мы! — зеленоглазый офицер и бортмеханик-могиканин влезли в десантный отсек.

Эдгар тащил на себе два странного вида ящика, дышал через раз, и вполз в вертушку, что называется, «на бровях». А командир разведчиков, как и подобает настоящему полковнику, эвакуировался последним, до конца отстреляв магазин, смачно харкнув на землю и рыкнув:

— Кур-р-р-р-ва!

Наш человек!

Лопасти закрутились быстрее, многотонная машина поднялась в воздух, и под аккомпанемент рева срывающихся с направляющих второго вертолета ракет, Ми-8, управляемый капитаном Кандауровым, тяжело поднялся в воздух.

Нас ждал Кундуз.

Место дислокации триста сорокового ремонтно-восстановительного батальона располагалось километрах в тридцати от Кундуза и вовсе не напоминало грозную военную базу великой и могучей Советской армии. Палатки, навесы, землянки, блиндажи и окопы, щели на случай обстрела — вот как это выглядело. Здесь чинили технику — ту, которую эвакуировали с мест боев и аварий. Автомобили, танки, БМП, БТР, БРДМ и всё, что угодно, так что надежда Кандаурова на то, что местные спецы смогут подлатать и вертолёты его звена, не была совсем уж беспочвенной. Ну да, не та специфика, но…

340-й батальон закинули в самую настоящую песчаную пустыню. Во-первых — вроде как обзор лучше, легче охранять подступы. Во-вторых — никаких конфликтов с местным населением по причине отсутствия этого самого населения. Отличное решение! Правда — воду приходилось подвозить цистернами с ближайшей скважины. Заткни ее — и несколько сотен шурави начнут медленно помирать от жажды… Дурак поймет — кроме воды в пустыне вполне логично возникают проблемы и с топливом. Зачем топливо в Афгане, жарко же? Ну да, жарко. Днём в июне до плюс сорока, ночью — плюс пять — плюс семь. Спите на здоровье. В палатке.

Это я почему ворчал про себя? Потому что я есть гражданский шпак, привыкший к комфорту и неге, чтобы под головой — подушка, под задницей — какой-никакой матрас, а на столе рядом — ночник. В виде совы из мыльного камня желательно.

А местные бойцы-работяги не жаловались. Обустраивали быт, сваривали буржуйки, в которых ночами жгли что-то невообразимое, в темное время суток носили бушлаты, днём — майки и кроссовки. Оборудовали даже баню — где только древесины столько взяли? По словам рембатовцев, все необходимое для комфорта и уюта у них тут имелось: двойной забор из колючей проволоки, минные поля, боевое охранение в пределах прямой видимости… Что и говорить — понятия «комфорта и уюта» на войне и под мирным небом здорово отличаются!

Главное — тут была крепкая медсанчасть, которая взяла в оборот раненых разведчиков сразу же, едва их выгрузили из вертолёта. Пока летели — выяснили, что самыми тяжелыми были раненый в бедро боец и Федька, у которого осколок застрял в спине. Остальные были контужены, оглушены, легко ранены — некоторые и не по разу, но в целом их жизни ничего не угрожало.

Я к медикам даже не сунулся поначалу — совестно было. Да и помощь моя в перетаскивании раненых не требовалась, свободных рук тут хватало. В общем — уселся в тенёчке у брезентовой стены одной из палаток и принялся разоблачаться, потому как жарко было неимоверно, а Гумар и Даликатный отправились мучить местное начальство на предмет свалить наконец к родным пенатам, в Термез — при всём уважении и любви ко мне, грешному, вернуться на родную заставу они хотели сильнее, чем шататься со мной по Афгану.

Нервно насвистывая, я стянул бронежилет, совершенно мокрые рубашку и футболку, сморщился от ядреного запаха пота и принялся колупаться в кирасе. Спустя каких-то пару минут на моей грязной, залитой чужой кровью ладони оказались три металлических осколка.

— Охренеть, — сказал я. — Чуть не подох.

Осознать ситуацию и порефлексировать по этому поводу как-то не получалось. Мысли о бренности бытия в мозгу пролетали весьма абстрактные, отстраненные. Это ведь было бы очень типично для современной войны: жил человек, размышлял себе что-то, делами занимался, мир вон спасал, личную жизнь налаживал. Поехал на войну, его перепутали, потом повезли черт знает куда, а там он помер, убитый людьми, которых и в глаза не видел, и спасая других людей, с которыми и поговорить-то толком не успел…

То ли дело во времена благородных вонючих рыцарей — прежде, чем прикончить друг друга, успеешь намахаться железякой и задолбаться как следует. Эх, вот с тех пор, как арбалет изобрели — всё к черту и пошло… Вправду говорят — раньше было лучше!

— О чем задумался, Гера Белозор? — зеленоглазый молодой полковник стоял прямо надо мной, и солнце освещало его широкие плечи, статную фигуру и ноги в тяжелых ботинках, подошвы которых прочно стояли на пыльной земле.

Какого хрена он вообще — полковник? Ему же и сорока-то нет? Сколько этому волкодаву — тридцать пять? Тридцать два? Хотя взгляд, конечно, выдает человека бывалого, но…

— Об арбалетах, — сказал я. — И о том, что раньше было лучше.

— Раньше — это когда? — усмехнулся полковник. — При Сталине? Или при царском режиме?

— При праотцах Адаме и Еве. Или при неандертальцах — это как вам будет угодно. Чем обязан? — наверное, это прозвучало слегка грубовато.

— Обязан? Нет, товарищ Белозор, это мы тебе обязаны. Я тебя к награде представлю.

— К награде? — вот это были новости так новости. — Какой, к черту, награде?

— Ага. Готовь дырку для звездочки, — он, видимо, потешался надо мной!

Ну-ну, глумиться мы тоже умеем:

— Для какой звездочки, для вьетнамской? Какую дырку-то?

Командир разведчиков вытаращился на меня удивленно, а потом уголки его губ поползли вверх:

— Какую, в жопу, вьетнамскую? — потом он понял, что разговор о звездах и дырках и его собственное грубиянство привели прямо в расставленную мной ловушку — и заржал в голос. Отсмеявшись, он спросил: — Ты ж военкор? В каком звании?

— Я — спецкор «Комсомолки», мне награды и звездочки не положены. Мне бы интервью, для рубрики…

— Интервью-у? — удивился он. — Спецко-о-ор, значит? И что, у тебя прям аккредитация и разрешение имеются?.. Да и на столичного хлыща ты не похож, вон какой здоровенный…

Я поковырялся в куче грязного тряпья и достал из нагрудного кармана рубашки документы. Полковник перебирал бумаги и брови его ползли всё выше и выше:

— Так ты ТОТ Белозор? Который браконьеры, кладбище, маньяк, самогонщики и штаны? Это к нам знаменитость занесло, получается?

— Такая там и знаменитость… — я потрогал гематому на ребрах. — Белозоровы штаны во все стороны равны. Ауч! Больно, однако. Хватит уже глумиться, товарищ полковник, лучше скажите, где тут можно умыться и полежать. А то как-то все разбежались, и я теперь понятия не имею, куда мне сунуться, чтоб нахрен не послали.

— Давай я тебе помогу с твоим скарбом, — он поднял с земли рюкзак и бронежилет. — Там у медиков уже посвободнее, они тебя малость подлатают, а потом будем разбираться. Ты вообще куда путь держишь? В Кабул? Или в Чески-Будейовицы?

— «Шли мы прямо в Яромерь, хочешь верь, а хошь не верь…» — фальшиво пропел я.

— Так что, Виктор Палыч, говорите — всё в Пакистан идёт? — Герилович поставил прямо на письменный стол один из ящиков, а потом махнул мне рукой: — Давай, Гера. Этот тоже сюда!

На столе лежала стопка каких-то книг, стоял бюст одного поляка с ястребиным профилем и карта Демократической Республики Афганистан, полная таинственных пометок. Пожилой человек за столом — в генеральских погонах, крупный, мясистый, с красивым полным лицом, болезненно морщился. Я людей в генеральских погонах в своей жизни видал не так, чтобы много, тем более — погоны эти были куда как непростые, но, глядя на самоуверенного полковника, водрузил второй ящик рядом с первым и отошел в сторонку.

Герилович жестом фокусника открыл оба ящика сразу, и кабинет засиял всеми цветами радуги. Я стоял с вытаращенными глазами и не мог вымолвить ни слова. Наверное, так себя чувствовал Али-Баба в Сезаме или Эдмон Дантес в пещере кардинала Спада. Самоцветы, драгоценные камни — вот что скрывалось внутри этих контейнеров!

Ящики эти — не самые большие, размером с обычный дипломат и разделенные на отсеки специальными вставками, и было понятно: не так-то и много тут драгоценностей, но… Лучи обычной лампы накаливания, которая ярко светила под потолком, отражались от этих сказочных богатств и создавали впечатление, будто творится самая настоящая магия! А если представить, что все эти сокровища можно было еще и огранить, и оправить — то в этих двух чемоданах лежали на самом деле очень большие деньги.

Я не разбираюсь в камнях, но зеленые — это наверняка были изумруды, матовые синие — лазуриты, имелись и другие минералы, самые разные… Виктор Палыч был тоже шокирован, но поменьше моего. Он, видимо, подозревал, что Герилович отчебучит нечто подобное.

— Понятно всё, понятно… То есть вы раздобыли доказательство, что часть контрабанды всё-таки переправляют в Союз? И те случаи со схронами в автомобилях — не единичные? Ладно, ладно, верю… Будем работать. Теперь поясните — вы такой храбрый потому, что имеете толковую версию и план действий? И что за дуболома вы притащили в мой кабинет?

— Я не дуболом, — сказал я. — Я — Гера Белозор, журналист.

— Журнали-и-и-ист? — глаза хозяина кабинета стремительно принялись вылезать из орбит.

— Спецкор «Комсомольской правды», командирован из минского корпункта, — продолжил я с расслабленным видом.

— Герилович! Какого!! Ху… — вопль генерала был подобен рёву раненого лося.

— Спокойно, Виктор Палыч! Это наш, советский Гаврила! То есть — Гера. Он и есть моя версия! Сейчас я вам всё изложу, а потом вы сами решите, куда нас — на Колыму там, или, например, на вручение госнаграды.

— Хера тебе, а не награды, Казимир, чтоб тебя, Стефанович! Вон и так скоро в чинах меня догонишь… — несмотря на показной гнев и грубость, было видно, что Герилович этому дородному мужику в погонах очень нравится.

Генерал сел в кресло, достал из ящика стола пачку сигарет, потянул бумажный цилиндрик и сунул его в рот:

— Излагай, — он ловко чиркнул спичкой и затянулся. — Послушаю, из уважения к твоим прежним успехам.

— Излагаю, — не стал устраивать сцену Герилович. — Итак, одного молодого спецкора, который в бытность свою сотрудником районки прославился своими журналистскими расследованиями, отправляют в командировку в Афганистан. Темы расследований: браконьерство и контрабанда его результатов, организация производства и реализация алкогольной продукции, коррупция и мошенничество в кладбищенском деле, поимка серийного убийцы — маньяка… И вот теперь, в тот самый момент, когда ваш покорный слуга шарится по горам в поисках караванов с лазуритом, этот самый журналист оказывается вместо Ташкента в Термезе…

— А Термез по-вашему…

— Важнейший перевалочный пункт. Как сказали бы за океаном — хаб! И первое, что делает журналист в Термезе — это наведывается в особый отдел, к Валееву. А еще — идет в столовую, кушает там, смотрит, слушает и вообще ведет себя на аэродроме вполне расслабленно. Потом ему в сопровождающие дают небезызвестных вам товарищей из Московского погранотряда — старшин Гумара и Даликатного. Напомнить их послужной список? И вот, три богатыря едут с колонной во-о-от по этой дороге, — полковник потянулся и ткнул пальцем в извилистую линию на карте, которая обозначала трассу Термез — Мазари-Шариф. — И тут можно начинать загибать пальцы: нашего Белозора атакуют в первый раз. Совершенно по-идиотски: подставили какого-то фанатика или отчаявшегося из местных, указали ему БТР — он пальнул, и был изрешечен пулями.

— Думаете — журналиста нашего пугали? Хотели, чтобы он вернулся обратно?

— Или по приезду в Кабул сидел в четырех стенах и переписывал пропагандистские методички, боясь нос на улицу высунуть, — кивнул Герилович. — А получилось бы прикончить — и то не беда. Одним бэтэром больше, одним меньше… Там такая логика, кажется. Но — покушение, так или иначе, не удалось. И Белозора привозят в Мазари-Шариф, где он начинает шариться на местных рынках, присматривать товар, покупать всякую чушь…

— Шемаху я купил, а не чушь! У меня уши обгорели! — вставился я, постепенно начиная понимать, куда клонит Герилович.

— Уши… Тихо, дальше слушай! Потом Белозор — то есть ты — сразу же прешься прощупывать Пятницкого…

— А Пятницкий это… — я снова потерял суть.

— Ну, комендант! Жирная жадная проститутка. Я б его лично расстрелял, да руки пока что коротки, но с твоей везучестью мы их всех к ногтю прижмем! Они к тебе тянутся, как мухи на мёд!

— Мухи слетаются на другую субстанцию, — критически глядя на меня, проговорил Виктор Палыч. — Понятия не имею, с чего бы этим так испугаться…

— А вы подшивочку «Комсомолки» поднимите, почитайте… Много вы знаете журналистов из районок, кто публикуется в «Комсомольской правде» и ведомственном журнале МВД? И многим ли на республиканском уровне разрешается потрошить директоров предприятий, кошмарить райкомы и обкомы?

— Во-о-от как? То есть эти могли подумать, что те послали вашего Белозора потыкать палкой в улей?

Герилович довольно хмыкнул:

— А вы уверены, что этого на самом деле не произошло? У него в кармане бумажечка, на которой написаны контакты некоего Казимира Стефановича Гэ, между прочим.

— А кто написал?

— А вот это увольте, Виктор Палыч. Этого я вам не скажу. А скажу, что Белозор вместе с Кандауровым вытащили меня и ребят из кабульской роты, когда мы прижучили этих камненошей, а душманы прижучили нас! Что должны были подумать эти, когда мы вместе прибыли в рембат?

— У них что — и в рембате кто-то есть?

— Ну, кто-то же пакует камешки из Панджшера в схроны в технике? А Кундуз для этого место весьма удобное, а? Кто-то же запихал змеюку Белозору в кровать? Видите, какой у нас хороший живец получается — его можно протащить по всему Афгану, и всякая дрянь повылезает наружу. Очень удобно!

— Хе-е-е хе! — генерал развеселился. Ему явно понравилась такая мысль. — Звезда белорусской журналистики? Мастер остросюжетных репортажей и спец по расследованиям? Мы еще и растрепать о нем можем, погромче, а? Как лучше это сделать?

— Интервью с Кармалем, Наджибуллой, Тухариновым, Громовым, Рябченко, выезды с вашими и витебскими ребятами за пределы города в «зеленку», репортаж с места боев, прогулки по Кабулу, беседы с местными жителями и советскими специалистами… — начал сыпать предложениями я. — Мне рубрику в «Комсомолке» дали, если не будете чинить препятствий — я сам о себе растреплю.

— Это откуда ты такой наглый взялся? — удивился Виктор Палыч. — А главное — такой осведомленный! Ты посмотри на него, полковник! Он же эта, как его… Акула пера! Его тут едва не прикончили три раза подряд, а он за сенсациями гонится! Тебе бы это, на Би-Би-Си работать! Рвач!

Меня порядком бесила такая манера разговора, но виду я не подавал: рассматривал бюст великого и ужасного чекиста. У него на носу сидела вялая, толстая муха и потирала лапки. Задние.

— А давайте дадим ему награду! — сказал вдруг Герилович. — Например — медаль «За отвагу». Вот это будет номер!

— «За отвагу» в Отечественную давали санитару, который 15 человек вынес, — строго проговорил генерал. — Вместе с оружием.

— А этот — цельного полковника спас! И пацаны наши каждый пятерых стоит! — не сдавался Герилович.

Далась ему эта медаль!

— Кандаурова — того наградим. И пилота, который горящий вертолет посадил — тоже. А этого шпака — ну уж нет! Что мне ему — знак почетного донора выписать? Или медаль «За спасение утопающих»?

— Ну, хоть благодарность там, и письмо в редакцию «Комсомолки», мол какой у вас замечательный спецкор, и всё такое прочее… Но я бы представление на «За отвагу» всё равно сделал. Если б вы видели, как там хреначили, и как он пацанов тащил! Три осколка из броника вытянул потом, я сам видел!

— Благодарность, говоришь? — проигнорировал последний пассаж Гериловича генерал. — Вот это можно, почему нет? Приурочим к награждению вертолетчиков. Перед строем, всё красиво… Так, давай, определи его на постой — через пресс-атташе, или не знаю… А потом начнем прорабатывать детали.

— Минуточку, — сказал я. — У меня есть условия.

— Ого! — Виктор Палыч удивлялся всякий раз, как я подавал голос. Кажется, попытайся начать с ним беседу тумбочка — реакция была бы такой же. — У тебя еще и условия? С кем еще попросишь интервью?

— С Ахмад-шахом Масудом, — я думал, что это шутка.

— Ты охерел? — воззрились на меня оба сразу.

Шутка не удалась.

— Мне нужно, чтобы мои материалы для газеты вычитывали и одобряли сразу. Хотелось бы адекватного сотрудничества, конструктивной цензуры. Я понимаю, что без нее никак — не в бирюльки играем. А я в военной специфике ни в зуб ногой, если кто-то будет одергивать — это пойдет только на пользу. Но крючкотворство и маразм — этого я и в районке своей накушался. Хотите играть в свои игры — играйте, делайте свою работу. А я буду делать свою. Разрешение на материалы с полей у меня есть, Родина должна знать своих героев — это решение приняли и на республиканском, и на союзном уровне. Теперь нужно, чтобы не чинили препон здесь…

Вот этот самый «вездеход» мне своей волей сделал Машеров. Всё-таки он был кандидатом в члены Политбюро — а это в нынешних реалиях самый-самый верх. За одну ступеньку до небес. Как ему удалось уговорить кремлевских старцев приоткрыть завесу тайны над деятельностью Ограниченного контингента советских войск в Демократической Республике Афганистан — понятия не имею, но — даже учитывая известные ограничения — это был огромный прорыв, невозможный в моей родной реальности.

— Черт с тобой, золотая рыбка, — сказал Гериловичу Виктор Павлович, просмотрев мои бумаги. — Плыви себе нахрен. И акулку пера эту с собой забери. Сам буду его материалы просматривать.

Понимание, насколько сильно я попал, и во что всё это может вылиться, пришло несколько позже — когда мы шли, вдыхая прохладный ночной воздух, по району типичных «хрущовок». Местные жители — советские специалисты, афганцы из госслужащих и все остальные почему-то называли эту часть Кабула то Старый, то Новый район — по-разному. Может быть, раньше тут был один микрорайон, а потом пристроили еще один? Черт его знает.

— Это где это мы были, Казимир Стефанович? Что за дом такой, погружен во мрак?..

— «…на семи лихих, продувных ветрах!» — подпел Герилович. — Он и есть, Гера, он и есть. Представительство конторы с аббревиатурой из трех букв. Думаю, ты и сам понял.

Это было странно. Кажется, ведомство Гериловича и эта самая «контора из трех букв» не особо ладили, но что я знаю о местных раскладах? Вообще, я старался об этом не думать — но периодически накатывало. По-хорошему — один щелчок пальцев, и отправляется Гера Белозор деревья валить куда-нибудь в Надым. Или в Надыме — тундра и нет деревьев? В любом случае — Надым может и раем показаться, если какой-нибудь секретный энтузиаст решит взяться за меня всерьез… Надеюсь — не решит. Да и Сазонкин вроде как говорил, что прикроет меня, если я сильно наглеть не буду. Но что значит «сильно» в моей ситуации?

У одного из подъездов дежурил афганский сарбоз с автоматом наперевес: наверное, там жил какой-то важный местный чиновник. Тут была вода, газ в баллонах, электричество — не очень-то это отличалось от того же Термеза. Но впечатление было обманчивым — в паре километров отсюда, на склонах гор ютились убогие глинобитные хижины, где и воды-то нет, не говоря уже о центральной канализации и линиях электропередач!

Каждое утро профессиональные водоносы наполняли свои огромные кожаные бурдюки внизу, на водопроводах центральных улиц, и пёрли на своих спинах наверх пешком, чтобы продать за какие-то гроши таким же нищим людям, как и они сами. Десять афгани за бурдюк — этого едва хватало на ужин… И так жила большая часть Кабула, да что там — большая часть всей страны!

— К пресс-атташе я тебя сегодня не поведу. Пойдем есть и спать, — заявил Герилович. — Так что особенно не разгоняйся — мы уже почти добрались. Тут у девочек в двушке комната свободная…

— У девочек? — напрягся я.

— Ну, русистки. Как правильно? В общем — преподаватели русского языка. Хорошие девочки. Бывалые. Сомали прошли, например, — он решительно шагнул в подъезд и принялся подниматься по лестнице.

— Ах, Сомали-и-и-и… — сделал вид я, что понял. — Слушай, а мы вот так шатаемся — комендантского часа разве нет?

— Есть. Но не для нас.

Он помахал рукой военному патрулю — солдаты были то ли узбеками, то ли туркменами. Военнослужащие козырнули, но как-то вяло. Откуда тут его все знают? Он что — пресловутый «русский Рэмбо»?

Дверь была типично наша, советская. Даже матерное слово, выцарапанное скромненько, в левом верхнем углу имелось. «Ирка из 17 кв — бл. дь». Ну, куда ж без этого! Страсти кипят!

По серым бетонным ступеням мы поднимались наверх — конечно, в 17 квартиру. Металлические цифры крепились позолоченными гвоздиками к обитой дерматином двери — как будто и не в Афгане вовсе. Герилович по-хозяйски сунул руку за дверной косяк, извлек оттуда ключ и сунул его в замочную скважину.

— Может, постучать нужно? — спросил я.

— Ай, успокойся, — отмахнулся полковник. — Они нормальные. Да и спят, наверное, чего будить?

Нормальные? Ну, не знаю…

В прихожей стало понятно — не спят! Негромкие голоса раздавались с кухни, оттуда в коридор проникал желтый электрический свет и запахи свежей выпечки. Кажется — ванильной.

— Хозяйки, встречайте гостей! — Казимир Стефанович абсолютно не стеснялся.

— Казя? — голоса были молодыми и очень удивленными. — Это ты?

С кухни выбежали две женщины в одинаковых домашних халатах — желтеньких, в белый горошек. Что про них можно было сказать? Симпатичные, подтянутые, без возраста — они вполне могли бы сыграть у Верховена в «Звездном десанте», очень органично бы смотрелись.

— Ирочка, ВерОника — я привел вам Белозора, — полковник по очереди поцеловал ручку каждой из них, произнеся имя рыжей кудрявой «русистки» с ударением на второй слог. — Это тот Белозор, который штаны придумал.

— Ого-о-о-о! — Ирочка — стриженная под каре блондинка, про которую на двери понаписывали всякого, даже книксен сделала. — И маньяка он ловил? Вот оно как бывает — обещали к нам в Москву на семинар его затащить, а тут в Кабуле встретились…

— Так, даражэнькия вы мои… — хлопнул в ладоши Герилович. — Помните, как в сказке — напоить, накормить, в баньке попарить — а потом уже и…

— И спать уложить? — уточнила неугомонная Ира, стреляя на нас глазами.

— И разговоры разговаривать! — погрозил пальцем Казимир Стефанович, внезапно оказавшийся Казей.

— Мы с гостинцами! — опомнился я.

Тушенка, сгущенка, вяленая рыба, черный хлеб — совсем сухой, но тут его ценили в любом виде, сушеные яблоки и груши… Я был подготовленным парнем, мне вроде как разъяснили, что будут рады видеть специалисты, скучающие по дому. Еще в тему была бы селедка и сало, но если б я тащил всё это из Минска в Кабул, то привёз бы, скорее всего, ростки новой, зарождающейся цивилизации, а не вожделенные гостинцы из Союза.

— Ой, какие вы молодцы, мальчики! — тут же расцвели «русистки». — Идите в комнату, потом — помыться вам с дороги, наверное, надо. А мы пока на стол сообразим!

В комнате имелись две фанерные кровати, шкаф, стол, тумбочки, вентилятор, занавески, какая-то картина на стене…

— Еще бы печатную машинку — и совсем хорошо было бы! — проговорил я.

— Печатную машинку? — удивился Герилович. — На кой черт тебе… А-а-а-а! Так ты думаешь здесь обосноваться? Тебе кто больше понравился — Ирка или ВерОника?

— Тася, — ответил я. — Мне больше Тася понравилась.

— Какая еще Тася? — Казя склонил голову набок, как птица.

Я полез за кошельком и достал оттуда фотокарточку.

— Вот эта.

— Ого! Вот это царевна так царевна! Одобряю! Жена?

— Невеста.

— То есть ВерОнике ничего сегодня не светит? Видал, как она на тебя смотрела?

Мне казалось, что смотрела на меня как раз-таки Ирина. Ну, да и черт с ними обоими.

— Определенно — ВерОнике ничего не светит. Я намереваюсь со всей страстью и пылом выспаться на этой замечательной кровати, — заявил я.

— Хозяин — барин! — широко улыбнулся Герилович. — Надеюсь, спишь ты крепко! Потому что у меня совсем другие планы…

Плевать мне было на его другие планы. Спал я как убитый, даже Каневский ночью не приходил, за что я ему был особенно благодарен.

— Такие видеокассеты — формата VHS — были большой редкостью в Союзе начала восьмидесятых годов, — Каневский ходил взад и вперед по душному коридору, мешая мне дремать на стуле под кабинетом пресс-атташе советского посольства, и размахивал в воздухе черной пластмассовой видеокассетой. — А тем более редкой была запись, которую можно было просмотреть, используя дефицитный импортный видеомагнитофон — например, «Филипс». Или советский — «Электроника ВМ-12», но это только после 1982 года. Как известно, секса в СССР не было, и порнография отсутствовала как явление…

— Господи, Леонид Семёнович… Ну, причем тут порнография? И вообще — Афганистан не ваша епархия. Дайте поспать, ради всего святого!

— Неискушенные юные шурави из частей, размещенный в Кабуле, нередко приобретали кассеты с «клубничкой» у местных торговцев во время поездок в город, — не унимался Каневский, вглядываясь сурово мне прямо в лицо. — Точно так же поступил младший сержант Прохоров, уроженец города Владимир. Лавочник-нуристанец продал ему фильм, произведенный в Федеративной республике Германия, и обещал незабываемые минуты у экрана. Сторонник исмаилитских фанатиков знал, о чем говорил — внутри кассеты было спрятано взрывное устройство…

— Герман Викторович? Белозор? — меня потрясли за плечо.

— А? Что?! — вот ведь дурацкая белозоровская привычка — засыпать где ни попадя!

— В кабинет приглашают… — молодой человек в выглаженной рубашке смотрел на меня с пониманием.

Я встал, вытер рот ладонью, пригладил волосы, размял шею и виновато развел руками:

— Вы уж извините, разморило что-то…

— Да нормально всё, проходите — вас ждут.

Учитывая «вездеход» от Машерова и «одобрямсы» от местного Самого Главного Представителя конторы глубокого бурения, встреча с пресс-атташе была простой формальностью. И он это понимал, и я это понимал, а поэтому — мы побеседовали о творческих планах, вариантах приобретения в долгосрочную аренду печатной машинки и организации регулярной телефонной связи с редакцией «Комсомолки» — других вариантов оперативной передачи текстов на расстояние, кроме как надиктовать в трубку, не предвиделось. Может, у кого-то был доступ к телетайпу или еще каким местным технологиям — однако мне такое не полагалось. Мы выпили почти литр холодного «Боржоми», обсудили здешние слухи и байки и пообещали держать друг друга в курсе дел насущных.

— Прежде чем ввязаться в очередную авантюру — просто зайдите, позвоните, пришлите записку. Останавливать я вас не собираюсь, наслышан — гиблое это дело… — сказал этот приятный во всех отношениях человек. — Тем более — цензоров у вас хватает. Вы сейчас куда? К витебским десантникам? Давайте, я позвоню шоферу — он подвезет!

В общем, если бы не Каневский и не утренняя настырность Гериловича, который чуть ли не за ногу стащил меня с кровати — день можно было бы считать удачно начавшимся.

— А я за Кармаля! — заявил Мустафа, водитель совершенно невероятного транспортного средства. — Как Кармаль пришел — моего дядю отпустили из тюрьмы. Брата отпустили из тюрьмы. Дети в школу к шурави ходят. Может, сын инженер-саибом станет. Я работу у шурави получил. Кто воюет с шурави — тот дурак! Солдаты придут и уйдут, а то, что построили — останется нам, народу Афганистана!

Его русский был неплох, и он кривил душой — к «шурави» Мустафа устроился работать далеко не вчера, а несколько лет назад, и потому так навострился трепаться по-нашему. Советские специалисты учили и строили в ДРА гораздо раньше, чем численность советских войск в стране была резко увеличена в декабре-январе… «Шурави» плотно осваивали Афганистан с пятидесятых годов, если быть точным. Гидроэлектростанции, заводы, больницы — чего только ни появилось здесь благодаря интернациональной помощи… По-хорошему, вести отсчет интервенции — или, если угодно, вмешательству СССР в дела Афганистана именно с зимы 1979–1980 годов было некорректно, но кого это будет интересовать в будущем? Тем более — вмешательство это, изначально мирное, с применением «мягкой» силы, в моем будущем постепенно превратилось в… В то, во что оно тут пока еще не превратилось.

— Я вот чего понять не могу, — продолжал вещать Мустафа, крутя, как сумасшедший, руль своего пепелаца. — Так это почему если со-ци-а-лизм, то обязательно — против Всевышнего? Вот это совсем плохо, понимаешь? Не примет у нас народ такого со-ци-а-лиз-ма, хоть пятьсот школ построй. Не та у нас страна.

Я понимал. У нас ведь тоже раньше была «не та страна». Шестьдесят лет назад. Так что ничего путного ответить я ему не мог, поскольку был с ним в целом солидарен. Этот афганец крепко ухватил загорелыми руками оплетенный бисером руль, ёрзал на обшитом бархатом сидении и говорил еще что-то: про цены на муку, электрификацию и наглых царандоевцев, и почему-то — про Панджшер. Было у меня подозрение, что и сам Мустафа, и эта машина, раскрашенная в невообразимые цвета и с цацками, висюльками и бахромой по всем стеклам, совсем не просто так тут нарисовались, но уговор с Гериловичем был простой — я занимаюсь своими делами, он — своими, а если мне начинает грозить опасность — он или его люди сообщают мне об этом прямо и недвусмысленно.

А потому — у главной базы витебских десантников, что находилась недалеко от Кабульского аэродрома, я выпрыгнул на сухой хрустящий гравий, хлопнул дверью, помахал Мустафе и двинул к КПП.

— А ты что за хрен с горы? — спросил меня хмурый терминатор практически двухметрового роста, а потом в его васильковых глазах появилось узнавание: — Э-э-э-э, это тебя мы, что ли, в Термезе высадили вместо Ташкента? Ёлки! Добрался!

Десантник в полном боевом облачении и вооруженный до зубов действительно производил грозное впечатление. Мало на кого в этом мире Гера Белозор должен был смотреть снизу вверх! И когда такие встречи случались, это немного угнетало. Я ведь его тоже узнал — мы вместе с этим восточнославянским Шварценеггером дышали килькой через кислородную маску, только в положении сидя он не казался таким верзилой. Хотя какой он, к черту, Шварценеггер? Дольф Люндгрен и есть, только личико не такое квадратное! Иван Драго, Красный Скорпион и вот это вот всё…

— Жихарев! — крикнул сей достойный последователь дела бессмертного дяди Васи. — Жихарев, звони замполиту, скажи — журналист пришел, из «Комсомолки»! Щас, тащ журналист, щас разберемся. У тебя же документы есть? Проходи в караулку, надо подождать немного — и вас пропустят.

И они начали разбираться. Идея была какая — взять несколько бойцов из Беларуси, сфотографировать, побеседовать с ними о житье-бытье, не заостряя внимания на военных подвигах. Но специфика деятельности витебской десантуры была как раз в том, что с самых первых дней в Кабуле десантники насовершали этих подвигов по самое не балуйся, и их начальство боялось «как бы чего не вышло», если подчиненные обмолвятся о всяких жутко секретных операциях хоть полсловом…

Наконец — замполит нашел мне на растерзание двух парней, которые пару недель назад помогли на пожаре местным: вытащили из горящего дома двух угорелых мужиков, осла, козу, восемь единиц домашней птицы и перепуганную бабулю в парандже. Пацаны так и сказали — «восемь единиц домашней птицы». Эти ребята были уроженцами славного града Чечерска, учились в одной школе в параллельных классах и призвали их тоже в один день, так что ладили мои собеседники друг с другом отлично и понимали один другого без слов.

Мы сидели за столом в помещении навроде комнаты отдыха или читального зала, на обычных деревянных стульях с красными матерчатыми вставками, и трепались довольно свободно. В ленинский уголок решили не ломиться — обстановка там не располагает к откровенности, и, хотя в душу я хлопцам не лез, но…

— А вечером — видео смотрим. Правда, нормальные фильмы не найдешь, да и с переводом проблемы… Ну, у нас пара ребят есть, они по-английски могут, и еще Девлет — он с фарси переводит. В общем — глядим, что в руки попадает, но это случается очень редко, потому крутим одно и то же… А так — кормят нормально, стреляем много, приключений уже нажрались, хотим домой. Но этого не пишите. Приходите к нам на концерт, у нас целый ансамбль имеется: две гитары, барабан и скрипка! — сыпали предложениями десантники после того, как я выключил диктофон. — А то на вечер сегодня оставайтесь — у нас есть эти, как его… «Стар Варс» на кассете! Мы раз пять смотрели уже, отличное кино! Космос, приключения, дерутся такими штуками типа паяльных ламп!

Я потихоньку выпадал в осадок: откуда в Афгане VHS-версия «Звездных войн»? Что — экранки и пираты уже появились? Фильм же вроде только год назад вышел? Или больше? А видеокассеты с «Новой надеждой» только-только в восьмидесятые в Союз проникли… «Космический вестерн» потом даже в кинотеатрах крутили. Или я чего-то путаю?

Десантниками мой горящий взгляд не остался незамеченным, и ребята оживились:

— С вас — джелаби, не меньше килограмма, у Карима возьмите, где водокачка, с нас — кино! Приезжайте вечером, а? Про Белоруссию ребятам расскажете, что там нового сейчас…

— А джелаби — это?..

— Печенье такое, очень вкусное! — ну дети, чисто дети!

Им и лет-то было по девятнадцать.

— «Стар Варс» — детский сад, штаны на лямках! Гляньте, какую я цацу притащил! Немецкое кино! — крепкий конопатый тип вошел в комнату и вытянул из-за пазухи кассету в картонной коробке. — Вот это можно посмотреть! Мне сказали — там такие девочки — ух-х-х!

Явно стесняясь меня и бравируя, чечерцы подняли его на смех:

— Опять за своё? У тебя коллекция под матрас не влезает уже! Знала бы твоя мамка, Прохоров!..

— Прохоров? — я вскочил со стула. — Погодите-ка! А где вы эту кассету купили, Прохоров?

— А тебе какое дело? — набычился десантник. — Что ты вообще за хрен?

— Стой, подожди. Не кипятись! Ты ведь младший сержант? Кассету у нуристанца приобрел, в лавке?

Прохоров удивленно поднял рыжую бровь:

— А ты откуда…

— Просто положи ее на стол и давайте все выйдем из комнаты, — я понимал, что выгляжу очень глупо, но — лучше перебдеть, чем недобдеть, да и Леонид Семенович меня за месяцы нахождения здесь еще ни разу не подводил.

— З глузду з'ехаў? — понятно, из какого они Чечерска!

Однозначно — вясковые хлопцы, из Глубочицы какой-нибудь или Новозахарполья… Все мы соскакиваем на привычный нам говор, если допечет как следует. Никогда не понимал, почему люди стесняются своего сельского или провинциального происхождения?

— Так, ребята, вы можете кем угодно меня сейчас считать, но эту кассету лучше не смотреть! — я никак не мог подобрать слова, чтобы попросить их позвать сапёров, да и мысли, как обычно в стрессовых ситуациях, были совсем не о том.

Оба десантника были растеряны, они не понимали, что происходит, а рыжий Прохоров и вовсе избрал агрессивную тактику:

— А ты что, святоша? Облико морале? Да мне похрен на тебя, слышишь? Я щас прямо включу… — и действительно пошел к телевизору, и сунул кассету в видеомагнитофон!

Башку ему напекло, что ли? Я, опершись руками о столешницу, перемахнул через стол и ринулся к розетке — выдернуть шнур.

— Пойду капитана позову… — услышал я краем уха, и один из чечерцев-десантников выбежал из ленинской комнаты.

— Я тебе сейчас ноги поломаю, какого хрена ты делаешь?! — рассвирепел Прохоров. — А ну не трожь вилку!

Я и не думал его слушать — дернул провод, вырывая плохо закрепленную розетку «с мясом».

— Хана тебе! — он явно был намерен накостылять мне всерьез, и последствия его не пугали.

Есть такой тип людей: делают быстро, думают мало. Как он только в армии прижился? С другой стороны — сержант! Наверное, за резкость его и ценили, быстрота реакции в экстремальных условиях порой значат намного больше, чем эрудиция и рассудительность. Мне ли не знать…

В общем — он на меня кинулся, а я ударил его ботинком под коленку — получился хлесткий и болезненный лоу-кик. Такой подлянки он точно не ожидал и рухнул на пол, растянувшись подобно морской звездочке.

— Ах ты… — начал, вставая, Прохоров, но тут в комнату отдыха влетел замполит вместе с тем самым капитаном из самолета и обоими моими собеседниками.

— Что здесь происходит?!! — ярость замполита была вполне обоснованной: пустил козла в огород, а он с солдатами дерется!

Капитан тут же кинулся к Прохорову и помог ему подняться на ноги, а потом шагнул вперед, оказавшись близко-близко, тяжело дыша и буравя меня налитыми кровью глазами. Казалось, вот-вот — и он врежет мне. И тут бы я не справился — офицер этот, несмотря на молодость, был явно из породы матерых хищников.

— В кассете бомба! — тут же все нужные слова нашлись.

И какого черта я не мог сказать это сразу? Что за идиотский ступор?

— В какой…

— Прохоров принес кассету, купил в лавке у какого-то нуристанца. Воткнул ее в видак, и, если бы просмотрел две, пять, десять минут — бабах! Всем хана! Доходчиво?

— Та-а-ак… Откуда знаешь?

— Да пришлите саперов, пусть проверяют! Если я ошибся — дадите мне по морде и выкинете к черту за КПП! Вон вы какие бугаи здоровые!

— Ты тоже не из мелких будешь… — прокряхтел Прохоров. — Покажешь, как это ты меня так с ног сбил?

— Лоу-кик, — сказал я. — Это из арсенала муай-тай.

— Нашли, бл*ть, время, энтузиасты!!! — заорал замполит. — Все вон отсюда! Капитан — зови Черникова, будем решать! И здание придется эвакуировать…

Младший сержант Прохоров дернулся от звука взрыва — видеомагнитофон вынесли во чисто поле, сунули в довольно глубокую яму и подорвали. Судя по грохоту — я оказался прав, от одного взрывпакета таких спецэффектов быть не могло по определению.

— Твою-то мать, — Прохоров прикурил и затянулся. — Чуть не подохли из-за какой-то порнухи. Какие же они гады, а? Ничего святого!

Я нервно хохотнул и искоса на него глянул. Десантнику явно было стыдно:

— Ты меня извини, что я на тебя кинулся, журналист, — пожал он плечами. — Ну, откуда я мог знать? А ты-то сам откуда знал?

И я не нашел ничего лучше, как сказать:

— Наитие такое у меня появилось, — ну, вот почему я и мой язык живут параллельными жизнями?

Насколько проще было бы, если бы один идиотский Белозор наконец научился фильтровать базар и держать рот на замке!

— Нихрена себе у тебя наитие! Про хазарейца-то откуда? Тоже — наитие? — он вскочил со ступенек крыльца, на котором мы сидели.

Я мрачно уставился на носки своих ботинок:

— Давай ты не будешь спрашивать, а я не буду врать? Мы же все живы? Вот и хорошо…

— Наитие, бл*ть… — Прохоров за одну затяжку докурил сигарету, выбросил бычок в урну, и пошел прочь, бормоча себе под нос. — Наитие у него… Говнитие…

Парень был в стрессе, это точно. Его можно было понять — сдохнуть за просмотром порно — какая смерть может быть более глупой?

Ожидая замполита на улице, в тенечке, я наблюдал, как что-то около взвода десантников во главе с давешним капитаном грузились на БРДМ и с весьма серьезными лицами мчались в сторону центра города. Прохоров был с ними — на броне. По всей видимости, одного ушлого нуристанца вот-вот должна была настигнуть сыктым-башка.

Замполит нарисовался спустя минут двадцать после отъезда десантников:

— Слушай… Ты ведь один такой Белозор, в этой своей Белоруссии? — спросил он. — Ну, в смысле, Герман Викторович Белозор, который маньяка поймал?

Мне ничего не оставалось, как кивнуть. И замполит — этот оплот научного атеизма, диалектического материализма и великого учения Маркса-Ленина в отдельно взятой десантной дивизии, вдруг протянул мне свою правую руку, открытой ладонью вверх, и чуть не плача, попросил:

— Белозор, я домой-то вернусь? Скажи, а? Ты же можешь!

Твою-то мать! Я медленно выдохнул, пытаясь выиграть время. Что мне — нахрен его послать, что ли? Как мы потом работать вместе будем? А я ведь здесь надо-о-лго!

— Я не прогноз погоды, — попытка отбрехаться была явно обречена на провал. — Данные основаны на субъективных ощущениях и достоверности я совсем не гарантирую.

— Ну, хоть что-то скажи, Белозор?

Я посмотрел на его трясущуюся руку, обгрызенные ногти, характерные мозоли — там, где мизинец растет из ладони… Гора Марса? Я едва не заржал в голос — я действительно вспомнил, как это место называют хироманты, но понятия не имел, как оно звучит грамотно с точки зрения анатомии! Усмешка не пропала, когда, попросив его левую руку, я увидел то, что и думал там найти: плохо отмытые следы от шариковой ручки — маленькие, едва заметные, по всей внутренней стороне ладони и на пальцах.

— Чего смеешься? Чего смешного увидел там? — он явно был на взводе.

— Скажем так: твои шансы вернуться домой существенно возрастут, если ты перестанешь пить как черт, сходишь на прием к невропатологу, поправишь нервишки и вернешься к занятиям на турнике. Раньше у тебя отлично получалось, да?

Он смотрел на меня как на волшебника, ей-Богу. А потом я сказал:

— И пора бы уже освоить пишущую машинку. В нынешние времена — пригодится. Бумажек-то, поди, целую кучу калякать приходится?

— Ох-ре-неть, — сказал замполит, снял фуражку и почесал потную голову. — Ты прям Мессинг. Мне только сегодня в кабинет «Украину» приволокли! Буду осваивать… Слышишь, Белозор, ты это, заходи почаще! У нас геройских парней в части полно, есть про кого писать! А пить я брошу, так и знай! Вот следующий раз придешь — увидишь!..

Что я должен был увидеть — осталось тайной, потому что за воротами уже сигналил пепелац Мустафы, позвякивая на знойном ветру цацками, висюльками и бубенцами.

— Это за мной! — я махнул рукой сначала замполиту, потом, на КПП — терминатору в каске, и, насвистывая тревожную тему «эпизода нашествия» из Ленинградской симфонии Шостаковича, покинул базу витебских десантников.

На душе было неспокойно.

Кабул в восьмидесятом году представлял собой нечто невообразимое. Здесь в одном котле варились ростки социалистической модернизации, мусульманские и этнические традиции, островки западного капиталистического мира в виде вывесок над частными магазинчиками на английском языке.

По дорогам сновали машины всех форм и размеров, от военной техники и «легковичек» советского производства до жесточайше изукрашенных афганских грузовиков, марку и модель которых определить было уже невозможно в силу бесконечного тюнинга в стиле «дорого-богато» на восточный манер. В таких грузовиках возили людей, коров, какие-то клунки и мешки и всё, что угодно!

На тротуарах было полно народа, целые толпы, жизнь кипела! Люди одевались тоже совсем по-разному: цивильные костюмы, чалмы, шемахи, пуштунские шапочки, тюбетейки, шаровары, рубахи. Женщины в ярких нарядах или в строгих офисных костюмах, или — в однотонных паранджах… Тут и там мелькала военная форма — советская и местная. Сарбозы, царандой — афганские армейцы и правоохранители — чувствовали себя в столице вполне уверенно. Здесь центральная власть была на первый взгляд крепкой.

Журналистские будни в последние три недели были монотонными, однообразными — ничего эксклюзивного и невероятного не происходило. Беседы, интервью, репортажи, поездки в пригороды, в воинские части — один в один работа в районке, разве что зачастую требовался переводчик, и жарко было так, что хотелось снять с себя шкуру, немного остыть и надеть обратно. Люди мелькали калейдоскопом: солдаты, специалисты, местные — из лояльных… Из Нового-Старого района я съехал почти сразу, и пары дней не прошло — активистки-русистки явно не были для меня подходящей компанией.

Теперь я жил в загородном доме, двухэтажном, охраняемом — там нас было человек десять таких, из журналистской братии. Обстановка напоминала студенческую общагу, только вместо студентов тут коротали свободное от выездов время тёртые жизнью дядьки, многие — уже седоватые или с залысинами. Я в их компании смотрелся эдаким свеженьким щеглом — кажется, моложе меня тут никого не было. Хотя кто их знает — некоторые пили так мощно и с такой самоотдачей, что характерными рожами могли обзавестись и к тридцати. В комнатах постоянно стоял запах перегара и табака. Кажется, я пропитался им насквозь, хотя пил мало и не курил вовсе.

Печатные машинки на «вилле» имелись, и мне досталась самая раздолбанная. Но зато — «Москва», уже привычная, и вечерами, когда на афганскую землю опускалась прохлада, я долбил по клавишам, как натуральный дятел, вызывая возмущенные вопли окружающих. Телефонную связь с редакциями организовывали раз в три дня, и мы отвисали на трубке, диктуя материалы и тыкая друг другу в спины пальцами и поторапливая.

В середине июля нас, журналистов, пригласили на некий эрзац пресс-тура по Кабульским учреждениям образования, и теперь мы ехали в лицей Революции — общаться с тамошними педагогами и ребятишками. Как я понял, мы не только материалы должны были написать, но и выполнить роль эдакой агитбригады — рассказать, как прекрасно живут октябрята, пионеры и комсомольцы в Союзе. Каждый из нас вез несколько номеров своей газеты — для репрезентативности. Я поначалу пытался найти в жарком нутре «барбухайки» подшивку дубровицкого «Маяка», пока не понял, что занимаюсь дичью, ибо уже двадцать минут восседал на пачке «Комсомолки».

У самых дверей нас встречали мои знакомые русистки — Ирина и ВерОника. Они тут преподавали и одновременно выполняли роль переводчиков, и совершенно не походили на тех развеселых боевых подруг, с которыми я соседствовал в начале своего пребывания в Кабуле. Строгие юбки до колен, сдержанные жакеты, минимум косметики, аккуратные прически в стиле незабвенной Надежды Константиновны Крупской, четкое, почти маршевое цоканье каблучков по каменным плитам пола… Это ж надо, какие женщины всё-таки артистки по природе своей! Станиславский бы точно поверил.

Милые дамы провели экскурсию по этажам: в отличие от других школ, более напоминавших сараи, чем учебные заведения, лицей был обустроен конкретно и капитально. Современные кабинеты химии и физики, неплохой косметический ремонт, наборы учебников, нормальные доски, парты, стулья… Карты и пособия! Кинопроектор!

В самой большой аудитории собрались старшеклассники — мальчишки и девчонки лет по четырнадцать-пятнадцать разве что в рот нам не заглядывали — никакой ненависти или отчуждения я не чувствовал.

У всех девочек — белые шарфики, длинные, до пола, платья. Мальчики — одеты кто во что горазд, но прилично. Нищетой тут и не пахло: может быть, это были дети партийных бонз, высоких чинов из Народно-Демократической Партии Афганистана, но — чисто субъективно мне показалось, что ничего еще не потеряно. Вот эти ребята и девчата относились к нам как к старшим товарищам, с уважением и даже — отчасти — с восторгом. И это можно и нужно было культивировать, и предавать такую дружбу ни в коем случае не стоило!

Если другие журналисты — особенно неприятный, пахнущий дрянным алкоголем тип из «Правды» — разливались соловьями и нахваливали свои издания, то я пошел другим путём. Просто взял — и провел интервью у тех, кто был посмелее. ВерОника — то есть Вероника Аркадьевна — переводила, когда они забывали русские слова:

— Ас-саляму алейкум! — протянул ему руку я. — Как тебя зовут?

— Ва-аляйкуму с-салям! — удивился парень. — Меня зовут Хаким.

— Сколько тебе лет, Хаким?

— Пятнадцать.

— Ты давно учишься в школе?

— Пять лет уже!

— А какой предмет тебе больше всего нравится?

— География! Там рассказывают про разные страны, про Советский Союз. Когда я повзрослею, стану самостоятельным, то хочу побывать в Москве, увидеть Кремль и вашу настоящую зиму.

— А кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Инженером! Я хочу построить железную дорогу, которая связала бы все города Афганистана: Кабул, Кандагар, Герат, Мазари-Шариф… Чтобы люди могли сесть в поезд и поехать куда угодно! Папа сказал, что если я буду хорошо учиться — то поеду в Москву, в университет Дружбы Народов! Мне очень нравится это название.

— Ты хочешь, чтобы народы жили в дружбе?

— Да, я хочу, чтобы люди вместе строили, летали в космос! Как Гагарин! А не стреляли друг в друга… — он вдруг замолчал и погрустнел. — Вы ведь делаете газету, верно? Ее все-все шурави читают? Напишите в газету, чтобы ваши приезжали к нам, как раньше — лечить, учить и строить, а не стрелять… Не должны наши и ваши стрелять друг в друга!

На парнишку попытались зашикать местные педагоги, но я обвел их тяжелым взглядом, и бабоньки заткнулись.

— Обязательно напишу, Хаким. Я тебе обещаю. И буду бороться до последнего, чтобы это напечатали. Переводи, Вероника Аркадьевна, слово в слово!

Мои соратники по перу таращились на меня как на идиота. Дежурный «молчи-молчи» корчил дикие рожи. Нихрена они не понимали! Этот пацан был настоящим кладом! Мне бы еще такого же — но из Москвы, со взором ясным и сердцем чистым, голубоглазого и светловолосого, в пионерском галстуке… А потом еще и встречу организовать, чтобы наш Ваня их Хакима по Москве поводил, а потом и сам в Кабул — мирный! — приехал… И писать про все это со страшной силой!

Ирина — вторая русистка — выловила меня в коридоре.

— Казя говорил не садиться в автобус сразу, к тебе подойдут, — шепнула она в самое ухо, обдав горячим дыханием, и упорхнула, цокая каблучками.

Твою-то мать, а вот и неприятности подъехали! Я их просто седалищем почувствовал, физически.

На улице ко мне подбежал молодой шустрый афганец в белой тюбетейке и вполне цивильном светлом костюме. Мелкий, живой, с блестящими глазами, он тут же принялся тараторить по-русски, совсем без акцента:

— Белозор? Из «Комсомольской правды»? Я из «Даравше Даванан», мы с вами коллеги! Журналисты!

— Демократическая организация молодежи Афганистана? — вроде как у этой богадельни был какой-то свой печатный орган.

— Да, да, это наш, афганский комсомол! Приглашаем вас в нашу редакцию! Поделиться опытом! Мы знаем, что вы работали в провинции, да?

Я с сомнением оглядел его с головы до ног. Мог он быть человеком Гериловича? Черт его знает…

— Да вы не бойтесь! Я вам и удостоверение журналиста покажу! — и сунул мне в руки корочку со своей фотографией.

Ни бельмеса я не понял, там была сплошная вязь, навроде арабской. Может — на дари, может — на пушту… А может, и каляки-маляки всякие, спросить всё равно было не у кого. Оглядевшись по сторонам, я увидел, что основная делегация уже усаживается обратно в автобус, чтобы катить в благополучный советский квартал или на свои виллы — где они там все жили? Наверное, у Гериловича ситуация была под контролем, в конце концов, Ирина ко мне подходила и изложила всё вполне доходчиво, как договаривались…

Я кивнул:

— Пошли. Чаем напоите?

— Как не напоить? Чай не пьешь — какая сила? — широко, как будто резиновый, улыбнулся афганец. — Поедем? Вон машина!

Машина — «буханка» белого цвета, стояла тут же, у лицея, припаркованная двумя колесами на тротуаре, а двумя — на проезжей части. Журналист «Даравше Даванан», который так и не представился, открыл передо мной дверцу. Я глянул внутрь — два гладко выбритых мужчины настороженно смотрели на меня… Та-а-ак!

Не знаю, сел бы я в автомобиль или нет, и что было бы дальще, если бы не донесшийся до меня дребезжащий стук, на самой грани слышимости. Он определил весь бардак, который начался спустя сущие мгновения.

Резко обернувшись, я увидел Ирину, которая стучала в окно второго этажа лицея и беззвучно кричала что-то, и махала руками. Зараза! Это всё-таки НЕ люди Гериловича! Думать было некогда! И-и-и-р-р-раз — я крепко врезал шустрому парню в тюбетейке по бейцам подъемом стопы, ухватил его за шиворот и помчался прочь — черт знает куда, не разбирая дороги.

Псевдо-журналист болтался, как мешок с дерьмом у меня в лапах и верещал что-то высоким голосом. Впереди виднелись торговые ряды — какие-то магазинчики и павильончики с прилавками, вынесенными наружу, на тротуар. Газанувшая с места «буханка» явно не смогла бы там проехать!

Сшибая телом злоумышленника все препятствия на своем пути, я помчался по этому лабиринту напролом, слыша за своей спиной негодующие крики. Лопались глиняные горшки, разлетались в стороны корзины, вешалки с одеждой и каким-то тряпьем, всякие вещички и предметики… Кто-то, кажется, швырялся в меня фруктами, огрызками, какой-то мелочевкой — плевать! Я пер вперед, спасая свою жизнь! Бросив через плечо один-единственный взгляд, припустил еще быстрее, потому что заметил тех самых гладковыбритых мужиков с недобрыми взглядами! Они уже настигали меня, а в руках у этих душегубов были чудовищно большие хайберы, которые хищно поблескивали в лучах жаркого солнца.

Перепрыгнув деревянный ящик с зеленью, я неловко задел подпорку навеса тюбетейной головой афганца, который уже потерял всякую связь с реальностью. Полосатая ткань за моей спиной спланировала вниз, накрыв собой преследователей!

— Ага-а-а-а! — обрадовался я и встряхнул свою несчастную жертву. — Нет у вас методов… Бл*ть!!!

Моя голова дернулась от столкновения с метко запущенным крупным спелым абрикосом, и я едва не прикусил язык. Кто-то из местных торговцев, обиженных моей тактикой ухода от погони, имел потрясающие навыки швыряния фруктами!

— Кур-р-р-ва! — я еще раз для профилактики тряхнул плененного шустрика, быстро огляделся и рванул вперед и влево — туда, где виднелась машина характерной окраски — царандой!

Огромными прыжками я удалялся от агрессивных ребят с полуметровыми тесаками. Молодчики как раз выпутались из полотнища и с новыми силами припустили за мной. Да что это за мода такая: таскаться с огромными заостренными железяками за приличными иностранными гражданами? Заняться больше нечем?

Дыхание мое сбилось, легкие горели, лицо заливал пот. Я не успел добежать до «бобика» царандоя, когда раздался громовой голос:

— Гера, ложись!!!

Не размышляя, я рухнул на землю… Ну как — на землю? На несчастного тюбетеечника. Он кажется, хрустнул. Всё-таки почти центнер тяжких костей и тугого мяса, которые мне достались в наследство от Геры Белозора, и кого покрепче травмировать могут… Грохотали выстрелы, пищал сломанный афганец, кричал народ — но, наконец, спустя время всё закончилось.

— Хрена себе ты спринтер, Белозор! — Герилович прятал в подмышечную кобуру грозного вида пистолет.

«Стечкин»? Я не особенно в этом разбирался. Зато разбирался в видах спорта:

— Нихрена это не спринт, Казимир Стефанович. Это бег с препятствиями! А у вас что — стендовая стрельба? По тарелочкам?

— Почему же — по тарелочкам? По ублюдечкам! — он, похоже, тоже был мастером нести всякую чушь в стрессовых ситуациях. — А это что у тебя за черт такой? Совсем сломал бедолагу? Погоди-ка!..

Герилович подошел к испорченному мной афганцу, наклонился и присмотрелся к его лицу, которое было перекошено гримасой моральных и физических страданий. За спиной представителя таинственной и секретной породы аквариумных рыбок уже разбегались в стороны солдаты в советской военной форме, оцепляя район.

— Так ты Абдуллу Фатиха поймал, Белозор! — он похлопал по щекам тюбетеечника, пытаясь привести его в себя. — Ну, не расстраивайся, болезный. Мы тебя вылечим. А потом снова сломаем…

— Не-е-е-е…

— А если «некать» будешь — я опять тебя Гере Белозору отдам, у него вон как хорошо получается твоей деревянной башкой глиняные стены прошибать!

— Не надо Белозора! — он смотрел на меня с испугом и одной рукой держался за бейцы, а второй — за тюбетейку, которая, кстати, всё-таки держалась на его разбитой и обильно кровившей голове.

— Ты что — и по междудушью ему настучал? Зверюга! — Герилович поцокал языком. — Но это такая змея, что ни разу не жалко! В общем, я планировал операцию несколько по-другому, но получилось тоже очень неплохо. Фатиха поймали, в целом никто не пострадал…

Он с грустью посмотрел на разгромленные мной торговые ряды и безразлично — на два тела головорезов, которые уже накрыли материей солдаты. А потом спросил:

— А чего ты рванул-то?

— Дети же! Лицей! Черт знает этих гадов… — меня уже начало потряхивать, как обычно после завершения очередного дурдома.

Абдуллу Фатиха утащили куда-то здоровенные мордовороты, его тюбетейка наконец свалилась на землю и, окровавленная, валялась в дорожной пыли.

— А! Это ты правильно, это ты молодец. Ладно, мы с тобой теперь плотно поработаем. В Кабуле закончили, надо тебя в Бадахшан отвезти — может, что и наклюнется. Хороший у тебя КПД, Белозор… Полезный ты человек! — Герилович наклонился, поднял тюбетейку, попытался отряхнуть её об коленку, но заляпал кровью штаны, матюгнулся и пошел к машине. — А тебе особое приглашение надо? Или пешком добираться будешь?

Я сидел на переднем сидении, размякая от контакта с горячей обивкой. Бадахшан, Бадахшан… У меня крутилось в голове что-то, связанное с Бадахшаном, августом 1980-года и всей это историей с контрабандой, я что-то знал такое, пугающее и трагичное, но никак не мог вспомнить! И Каневский явно тут на помощь прийти бы не смог — Леонид Семенович включался в моем подсознании, когда речь касалась преступлений или в крайнем случае — терактов, но никак не военных операций! Военная операция?

— Шаеста! — меня чуть не подкинуло на сидении.

— Чего орешь, Белозор? — удивленно глянул на меня Герилович, который по своей привычке вел машину сам.

На сей раз это была самая обычная «копейка».

— Шаеста, курва! Третьего августа, тысяча девятьсот восьмидесятого!

Детали того досадного провала советской армии, который стал примером успешной борьбы с шурави и одной из причин роста партизанского движения в Афганистане, замелькали перед моими глазами в виде строчек на мониторе компьютера. Читал я как-то воспоминания одного майора об этом деле — с картами и схемами. Нет, досконально я не помнил всей ситуации, но…

— Какое августа, Гера? Ау? У нас июль на дворе!

— Э-э-э-э… Черт… Задумался!

— Задумался он… Конспиратор хренов. Думаешь, я не знаю, что к тебе солдатики втихую приходят — на руке погадать? Или про твои фокусы в БССР справки не навел? Да не дергайся ты, не потащу я тебя в казематы. Петра Петровича помнишь? И Павла Петровича? Они тебе привет передают. Толком скажи — что там по Шаесте? — Герилович вел машину и постукивал руками по рулю, бросая в мою сторону косые взгляды.

Всё равно я уже спалился. Потерявши голову, по волосам не плачут, тем более — как я понял, Казимир Стефанович был в обойме Машерова — настолько, насколько это вообще было возможно, учитывая его принадлежность к сейсмикам из Геолого-Разведочного Управления.

— Короче… Третьего августа разведбат 201-й дивизии пошлют на разблокирование и эвакуацию нескольких подразделений, кажется, Ченстоховского мотострелкового полка. Уезд Кишим, провинция Бадахшан, кишлак Шаеста… Есть такое место?

— Есть, — помрачнел Герилович. — И что?

— Дурдом, бардак, огневой мешок и цинковые гробы, вот что! Моджахеды Вазира Хистаки устроили там нашим настоящую бойню!

— Устроили?! Моджахеды?! — Казимир Стефанович дал по тормозам. — Короче, Гера, понятно. Коньяк сегодня отменяется. Разворачиваемся.

Я не стал комментировать, что не притронулся бы к коньяку, даже если бы мне сто баксов за каждую выпитую рюмку платили, а просто достал из кармана блокнот и карандаш и принялся писать всё, что мог вспомнить про чертову Шаесту.

— Что за хрень такая — «не добавляй зла»? — спросил Герилович.

Мы стояли и смотрели на зарево над маковой плантацией. Это была уже восьмая подобная делянка за эти пять дней. Вообще-то сейчас, в 1980 году, Афганистан еще не стал мировым центром выращивания опиумного мака, но в отдельных регионах этот прибыльный бизнес уже пустил свои корни. И мы с Казимиром Стефановичем решили, что материал о героической борьбе советских военных с наркоторговлей будет куда как в тему. И потому торчали тут, в непролазных горах Бадахшана, глядя, как в бензиновом пламени погибают зеленые всходы чьего-то состояния. Правда, для кого-то это состояние было бы денежным, а для кого-то скотским.

— Шафран! — сказал я. — Точно! Они пытались сажать тут шафран, но не наладили сбыт — и местные снова взялись за мак.

— Кто они-то? И я тебя про другое вообще-то спрашивал, про фразочки твои эти! И причем тут шафран?

— Так при соблюдении технологий и правильном выращивании он прибыль для фермера даёт большую, чем опийный мак! А если правительство ДРА при поддержке СССР наладит госзакупки этой пряности, то поверьте мне… — если бы я рассказал, что «они» — это американцы, которые так резво нынче принялись поддерживать всяческих борцов за независимость, он бы вряд ли мне поверил.

Американцы — в Афгане? У самых границ Союза?

— Это я, конечно, запишу. Но ты морду не криви, Белозор, а колись. Что это ты там за мистику солдатам втираешь?

Ну, а что я мог ему сказать? На самом деле, один доморощенный пророк здорово влип со своими этими дурацкими предсказаниями, вот что произошло.

Сначала я встретил лейтенанта Барбарисова. Он служил на какой-то странной должности в роте материально-технического обеспечения, а на самом деле — был высококлассным авианаводчиком. Я писал об этом человеке на заре своей журналистской деятельности, и тогда он был седым, взрослым мужчиной с глазами цвета стали, военной выправкой и аккуратным ёжиком седых волос. И когда я увидел его — молодого, без единого белого волоса — на одной из военных баз, то вспомнил его историю.

Как раз летом тысяча девятьсот восьмидесятого года он оказался в «зеленке» один, без товарищей и поддержки, и забрел на минное поле. Самым невероятным образом Барбарисов вышел из опасной зоны по собачьим следам и остался жив, и пришел в расположение своей части.

В общем, когда он протянул мне руку и попросил рассказать о будущем, я брякнул что-то типа «тебя собачки спасут». И, конечно, попал в яблочко. Он вернулся с того злополучного задания живой и совершенно охреневший, и, конечно, поведал о моей великости и уникальности своим товарищам. Так я запустил жуткий маховик: в каждой части теперь находилось несколько человек, которые просили меня поведать их судьбу!

И ладно бы я совсем-совсем ничего не знал, но моя настоящая, не белозоровская, память вдруг решила поработать в режиме бешеной мультимедийной презентации, охотно извлекая из неведомых нематериальных хранилищ малейшие крупинки информации, которые я когда-либо читал, видел или слышал! Стоило мне узнать фамилию, глянуть в лицо очередному солдатику, про которого мне было известно хоть что-то — и образы мелькали перед глазами, как при ускоренной прокрутке фильма! Это были обрывки военной хроники или записи воспоминаний на видео, или строчки из статьей, фотографии, отголоски разговоров, в общем — всё, что угодно!

Конечно, тех, про кого я на самом деле знал-читал-слышал хоть что-то, было ничтожно мало. Может быть — каждый тридцатый, или каждый пятидесятый. Остальным я говорил общие фразы типа «пиши маме чаще, не пей, не кури, не добавляй зла и вернешься домой целый». И, конечно, «никому не говори о нашем разговоре, или можешь просрать свое счастье». Расскажет — ну, тогда, если случится беда, то я как бы не виноват. Не расскажет — ну, так кто узнает, чего я ему там наговорил? В такие мгновенья я чувствовал себя мерзко. Как-то нечестно это было, не по-людски…

В общем, то, что началось с шутки над директором одного недостроенного дубровицкого высокотехнологичного завода — теперь превратилось в мою личную головную боль и сердечную травму. Я обманул черт знает сколько людей, внушив им ложную надежду. Хорошо это? Плохо? Остановиться я уже не мог — солдатское радио разнесло миф про Белозора по гарнизонам, блокпостам и казармам с невероятной скоростью. Один случай сбывшегося предсказания превращался в десяток, минное поле — в лагерь, полный спящих душманов, видеокассета со взрывчаткой — в несколько фугасов ужасной поражающей силы.

В общем — в последние дни я чувствовал себя настоящей сволочью.

— Так что это ты им всем говоришь — «не добавляй зла»? Что это значит?

Мак догорал. Герилович открыл дверь того самого «Мицубиси» и поставил ногу на ступеньку.

Я глубоко вздохнул, стянул с башки шемаху, растрепал волосы и сказал:

— Жил-был на свете один хороший мужик, Сусликов его фамилия. Фамилия смешная, а человек замечательный. Строитель, многодетный отец и заботливый дед. И вот на него как-то упала на стройке бетонная плита. Обстоятельств я не знаю, но так уж случилось, что убить она его не убила, но попал человек в кому!

— Ну, ну, и причем тут твой Сусликов до хиромантских бредней?

— Да ни причем! Должен же я им что-то говорить, ёлки-палки, солдатикам этим! А мужик этот из комы вышел. И когда к нему кинулась родная дочь — она дежурила рядом, он взял ее за руку и поведал, мол, отпустили его обратно. Но кое-что сказали, обязательное к исполнению.

— Кто отпустил? Что сказали? — Герилович малость обалдел от моих баек, тем более говорил я горячо и искренне, потому что мужика этого знал — там, в будущем. — Кто вообще мог ему что-то там сказать в коме? Врачи?

— Его отпустили назад, жить. Кто бы это ни был. А сказали… Сказали — «не добавляй зла». Он эти три слова ей на ухо прошептал и уснул, обычным крепким сном, а когда проснулся — ни черта не помнил.

— Так может, сбрехала дочурка его? Ну, присочинила? Женщины, они сам знаешь… — полковник закатил глаза.

— Ага, только она мне это рассказала после того, как Сусликов во второй раз умер, через десять лет. Спокойно, кстати, умер, во сне, и, говорят — улыбался. А она клялась, что ни самому Сусликову, ни кому другому про этот случай не говорила.

— И что?

— А то, что он при мне несколько раз в сложных ситуациях, конфликтных, неприятных — улыбался и повторял: «не добавляй зла». И доча его подтвердила, что фразы этой за ним до случая с бетонной стеной не водилось… — вот это было истинной правдой, я с Сусликовым и до, и после общался.

— А… — Герилович задумался на секунду, а потом плюнул под ноги. — Ну тебя к черту, Белозор. Развел мне тут мистику-фантастику. Ты вообще — партийный?

— Неа! Я комсомолец.

— А не припозднился?

— Припозднился, но пока не напоминают, — то есть гадание по руке его не смущало, а упоминание про то, что «там» что-то есть — напрягло основательно.

Чужая душа потемки!

Мы загрузились в «Мицубиси» и пристроились в хвост колонне из БМП и грузовиков. Операция прошла успешно, у местного наркобарона-плантатора, одетого в дырявый халат и засаленную чалму, обнаружили два китайских АК и полцинка патронов. А еще — после того, как Герилович минут пять общался с афганцем с глазу на глаз в кузове грузовика, он сдал тех, кому продавал сырец, так что мы пёрли в какой-то аул неподалеку.

Кажется, впервые за всю мою афганскую одиссею по небу плыли облака, защищая нас от палящего солнца. Я перебрался из кузова грузовика на броню боевой машины пехоты и по заветам Гумара и Даликатного сунул ноги в люк, достал фотоаппарат и сделал еще несколько снимков. Пейзажи тут были просто сумасшедшие, и я страдал без техники будущего — «беззеркалок» с несколькими сменными объективами. Да что зеркалки и беззеркалки? Даже какой-нибудь средней паршивости китайский смартфон года эдак 2020 выпуска был бы неимоверным счастьем… Но — я довольствовался той техникой, что была. Берег каждый кадр, складывал кассеты с отснятой пленкой в специальный контейнер и мечтал о том, чтобы добраться наконец до виллы и проявить ее там, а потом — отправить с бортом в Союз. Потому что на материал о наркоторговле и контрабанде в ДРА обещали цельную полосу в «Комсомолке», а какая полоса без фотографий? Хотя нынче народ комиксами не избалован, привык читать вдумчиво и работать с длинными текстами…

Плантация располагалась в отдалении от населенных мест, хижина рядом с ней была совсем убогой, и, не считая оружия и боеприпасов, из ценного в ней нашелся только медный казан. Сию посудину наркобарону разрешили взять с собой — чтобы отдать жене. Хмурые шурави из кабульской роты, которых снова привлёк для выполнения миссии Герилович, потешались над афганцем и предлагали ему разные варианты применения драгоценного котла — от использования его в качестве шлема до совсем уж непотребных.

Хорошо, что он не понимал по-русски. Мог бы и обидеться.

БМП разделились. Три машины свернули прямо к кишлаку, где по словам задержанного проживали скупщики мака, еще три вместе с грузовиками двинули по дороге дальше, чтобы отрезать путь к отступлению для злоумышленников. Формально это была операция царандоя, в одном из грузовиков как раз ехали местные стражи порядка — штук двадцать, не меньше. И какой-то их, царандоевский, капитан — импозантный как киноактер, горбоносый, с седыми висками и отличным русским языком. Они хотели заграбастать местного наркобарона себе, но Герилович придержал пленника — у него имелись на него далеко идущие планы.

По рации сообщили — БМП заняли позиции с той стороны аула, наши тоже замерли, направив хищные хоботы орудий на глинобитные хибары кишлака. Я видел, как Казимир Стефанович вылез из машины, подбежал к грузовику с царандоевцами и принялся ругаться, указывая на селение. Явно хотел, чтобы первыми зашли они.

В общем-то, он был прав, местные скорее найдут общий язык. Но капитан указывал на БМП, на их пушки и пулеметы, и ругался по чем свет стоит. Трусил? Или у него были какие-то личные причины?

Герилович махнул рукой отчаянно, а потом взял — и пошел к аулу. Один. В полный рост. Это что еще за психическая атака? Такого я пропустить не мог! Это ведь… Это… Я пытался вспомнить, где видел нечто подобное, когда неведомая сила, а точнее — две силы под названием Слабоумие и Отвага — смели меня с брони и поставили рядом с Казимиром Стефановичем. Теперь мы шли вдвоем, плечом к плечу. Точно как фильме «Чапаев», во время марша каппелевцев на позиции красноармейцев. И мы явно были в роли беляков.

— Красиво идём! — сказал я.

— Иди нахрен! — сказал Герилович, сунул в зубы папиросу, щелкнул зажигалкой, и стал похож на того офицера еще больше. — Интеллигенция, бл*ть.

Мы пылили по дороге к кишлаку, и я боялся, что из какого-нибудь темного зева окна в нас пальнут — и всё кончится. Ну да, на мне был бронежилет… А каски — не было. Палестинка болталась на шее и развевалась под порывами ветра, в ногах было тяжко от адреналина, по спине бежал дурной, испуганный пот.

Не выстрелили. Навстречу нам вышел старый худой дед в белой чалме, с тонкой и длинной, как у Хоттабыча, бородой. Герилович уважительно склонил голову, я повторил его жест. Они заговорили, кажется — на дари, я не особенно разбирался в афганских наречиях. Старик указывал то на кишлак, то — на горы, прикладывал руку к сердцу, явно о чем-то сильно просил, но в целом — держался с достоинством.

— Курва… — сказал наконец Казимир Стефанович. — Говорит, те, кого мы ищем — скупщики сырца, они ушли в горы. Эти гады, говорит, не местные, приходят с той стороны границы. Из Пакистана. Свалили сразу, как увидели дым над плантацией. Старик готов сам показать тропу, по которой ушли караванщики. Просит не стрелять по кишлаку из пушек.

— А что — были прецеденты? — спросил я, удивляясь собственной тупости.

Герилович как-то досадливо дёрнул головой и ничего не ответил.

— Колонна по тем козьим тропкам не пройдет. Значит, сделаем так… — он снова заговорил со стариком, тот сначала явно отнекивался, а потом погрустнел и согласился.

И пошел с понурым видом в кишлак.

— Царандоевцы обыщут тут каждый дом, наши постоят снаружи, за периметром, покараулят — мало ли что. А мы с пацанами пойдем по следу пакистанцев.

— Я с вами, — сказал я.

А кой хрен мне было еще делать? Смотреть, как афганские полицаи вламываются в дома к местным? Или откисать на броне вместе с незнакомыми солдатами?

— Ты дебил? — спросил меня Герилович. А потом кивнул своим собственным мыслям: — Ты дебил!

Пацанов было пятеро. Все они меня знали по той истории с эвакуацией на вертолетах, потому, хотя и переглянулись эдак снисходительно, но возмущаться не стали. Тем более — я согласился выполнять роль ишака. Нагрузили меня сверх всякой меры. Воспользовавшись тем, что из оружия у меня были только хайбер и фотоаппарат, навьючили на спину кучу БК и провизии, хотели прицепить еще и рацию, но шустрый белесый радист по фамилии Мельниченко пошел в отказ, имея в виду, что такая орясина, как я, сложную технику наверняка угробит. А я и не спорил.

— Слушаться не то, что с первого раза, с первого звука! Понял меня? — шипел Герилович, пытаясь сдержать ярость.

На кого он злился? Наверное, на себя самого. За время нашего знакомства у него, похоже, тоже сложилось свое особое суеверие: он считал меня кем-то вроде Пьера Безухова, который, как дурак, шатался по Бородинскому полю под артеллирийской канонадой и не получил ни единой царапины.

Как я понял, Казимир Стефанович верил, что часть этого моего везения перекинется и на окружающих, а потому особенно не сопротивлялся моей инициативе присоединиться к погоне. Но рациональная, аквариумная часть его рассудка явно объявила войну глубинным полесским примхам и забобонам, и потому, пребывая в состоянии внутреннего конфликта, полковник скалил зубы и шипел на окружающих.

БМП подкинул нас к началу тропы, которая под углом градусов в двадцать поднималась в горы у самой окраины кишлака. По ней действительно гоняли коз — об этом свидетельствовали многочисленные следы копыт и козьи наки. То есть — каки. Весьма определенной формы. Тут были и другие следы — от крепких рифленых подошв иностранных ботинок.

— Ладно, пошли, пацаны… Белозор — в центре колонны, Мельниченко — замыкаешь, Иволгин — вперед, — Герилович оглянулся, кивнул каким-то своим мыслям, прищурил ярко-зеленые глаза, и мы пошли.

За нашей спиной слышалась громкая ругань и шум — царандоевцы вошли в деревню. Как бы там ни было — такая политика была куда как более правильной, чем практика отправлять на подобные мероприятия пацанов по восемндацать — девятнадцать лет, которые и в Союзе не очень-то умели с людьми общаться и из сложных жизненных ситуаций выходить, что уж говорить о среде абсолютно чуждой!

Камни под ногами хрупали, пыль летела в лицо, и я замотал палестинку вокруг башки. Высоко в облаках орали какие-то птицы, слегка поскрипывало и шелестело снаряжение кабульских «пацанов». Герилович двигался мягко, экономно, как большой хищный зверь. Он периодически снижал темп, а то и вовсе останавливался, жестом приказывая то же самое сделать остальным.

Рюкзак и вьюки зверски давили на плечи, каждый шаг давался с трудом, и после преодоления первого подъема я проклял всё и вся, и особенно — свою тупую башку, которая решила, что провинциальный журналюга сможет держать темп опытных разведчиков. Какого вообще черта Герилович подписался на это? Я же буду тормозить всю группу!

Надежда была только на то, что у полковника был какой-то еще хитрый план помимо марафона по горам, и еще — на железный белозоровский организм. Всё-таки Герман Викторович оставил мне в наследство отличное тело, пусть я и эксплуатировал его нещадно…

Чем выше мы поднимались, тем тяжелее давался каждый новый шаг. Воздух тут был разреженным, сердца наши били как сумасшедшие, привалы становились всё чаще…

— Вон они! — указал пальцем Иволгин. — Взгляните!

Действительно, примерно в метрах семистах благодаря изгибу тропы, повторяющей очертания горного отрога, мы увидели, как копошились маленькие темные фигурки людей, которые тоже остановились на привал среди камней. Кажется, у них была еще и пара ишаков, но поклясться чем угодно, что серые силуэты — это именно вьючные животные, а не куски горной породы, я бы не решился.

— Лежать! — рявкнул Герилович. — Лежать, я сказал! Ермаков, эСВеДе!

Мы нюхали пыль и терпели острые осколки, которые впивались в самые неожиданные места, лежали ничком и молились, чтобы пакистанцы нас не заметили. А Ермаков прицеливался, стараясь поудобнее приладить снайперскую винтовку Драгунова на камнях.

— Давай самого толстого, в ноги, — скомандовал Герилович, прикладывая к глазам бинокль.

— Далеко… — засомневался Ермаков. — Не сдюжу.

— Сдюжишь, не сдюжишь, а причешут — заутюжишь! Стреляй, говорю!

И Ермаков выстрелил.

После выстрела Ермакова совершенно нечеловеческий вопль огласил чуждые славянскому глазу горы. Спустя несколько секунд непонятных звуков и суеты ему принялись вторить уже вполне людские голоса, полные страдания и злости.

— Ты куда стрелял, туебень? — Герилович рычал чуть ли не инфразвуком. — Я тебе что сказал, пачвара? Куда стрелять сказал?

М-да, можно вывезти человека из Беларуси, но Беларусь из человека полезет сразу же, как только он потеряет над собой контроль.

— В ногу… Толстому… — снайпер Ермаков, кажется, не понимал сути претензии.

— А ты что? — ярился Герилович.

— А я выстрелил! И попал! — их перепалка происходила в положении лежа, но менее острой от этого не стала.

— Куда попал? Куда ты попал, Ермаков?

— В ногу! Толстому! — насупился снайпер.

— Кой хрен ты стрелял в ишака, осёл?

— Так вы ж сказали — в самого толстого, тащ полковник! — Ермаков откровенно недоумевал.

— И что? — если бы взглядом можно было убивать, меткого стрелка просто размазало бы по камням в тонкий блин.

— А он такой, упитанный! — продолжал гнуть свою линию снайпер, несмотря на громы и молнии из зеленых глаз начальства.

— Упитанный, бл*ть? О, курва! Да-а-а-ай эСВеДе!

Герилович выхватил винтовку у Ермакова из рук, приложился, выдохнул… ГДАХ!

— Вот так вот… — несколько более спокойно сказал он. — Справедливости ради, твой ишак сбросил одного гада в ущелье, а второму — сломал ногу, так что сношать тебя, Ермаков, мы погодим. Может, даже медаль получишь или значок, как отличник боевой и политической. Но толстого в ботинках я всё-таки подстрелил. Он там явно важная шишка! Абы кто такие ботиночки носить не будет… А теперь — перебежками, впе-е-еред! Мельниченко, Белозор — замыкающие. Присмотри за ним, Олежа, ладно? И вызывай Кандаурова, мы быстро.

Кандаурова? Вот оно как? Разведчики метнулись вперед, прикрывая друг друга и перебегая от укрытия к укрытию пригнувшись. Конечно, скупщики опия-сырца поняли, что на них ведется охота, и пытались дать отпор — но несчастная раненая скотина наделала дел, и подстреленный толстяк в ботинках требовал внимания… Мельниченко по рации вызывал вертолеты, я, как кукушка из часов, выглядывал из-за камней, пытаясь понять, что происходит, и не погибнуть от шальной пули.

Вот у кого-то из пакистанцев не выдержали нервы — мужчина в длинном бурнусе вскочил на уцелевшего ишака, рванул с места в карьер и всё лупил его по крупу, заставляя набирать разгон и нестись вниз по узкой тропке…

— Да-да-да-да! — автоматная очередь коротко пролаяла, и бедная скотинка вместе с незадачливым всадником кубарем покатились вниз.

Разведчики одним рывком преодолели последние полсотни метров, раздались их короткие выкрики, потом Герилович встал в полный рост и крикнул:

— Давай, дуй сюда, журналист. Фиксируй!

Я принялся щелкать фотоаппаратом, предварительно протерев объектив от пыли и стараясь не наступить на людей, всякий хлам и взрывоопасные предметы.

Двое пакистанцев были живы. Что характерно — выжили только пострадавшие в самом начале скоротечного боя: толстый тип в американских ботинках и мрачный дядька со сросшимися на переносице бровями, которому обезумевший от ермаковского выстрела ишак травмировал ногу. Я фотографировал убитых наркоторговцев, их оружие и снаряжение, развороченные выстрелами тюки с опиумом-сырцом, который был спрессован в бруски и завернут в фольгу. Блестящая алюминиевая упаковка довольно дико смотрелась в странной милитаристско-варварской обстановке.

Несчастный осел — не такой и упитанный, кстати, теперь лежал на боку и тяжело дышал, страдая от кровоточащей раны в спине.

— Ермаков! — Герилович был непреклонен. — Теперь ишак — твоя забота.

— Что мне — перевязать его? Я не ветеринар, тащ полковник, — этот боец был очень упрямый, я бы даже сказал — борзый.

Как прижился в армии только?

— А кто ты? — вперился ему взглядом в переносицу Казимир Стефанович. — Кто ты, Ермаков?

— Солдат, тащ полковник. Меня ослов лечить не учили.

— Занимайся! Тем, чему тебя учили…

Ермаков приставил дуло СВД к уху животного и выстрелил. У меня, кажется, сердце пропустило удар в этот момент, а один из пленных — тот самый, в ботинках, заорал дурным голосом и принялся вынимать из-за пазухи какие-то мешочки и выбрасывать их на пыльную землю. Вдруг оказалось, что не такой он и толстый!

— Та-а-ак! — Герилович вскрыл один из тряпичных свертков и продемонстрировал мне его содержимое. — Это уже совсем ни на что не похоже! Скупщики опия тащат еще и самоцветы?

Знакомым холодным синим огнем жег глаза лазурит.

— Я знаю, куда мы направимся после Файзабада, Белозор. Есть один человек, которому такие расклады сильно не понравятся… И ты, кажется, очень хотел взять у него интервью.

Я принялся гадать — кто это мог быть? Наджибулла? Тухаринов? Громов? Кармаль?.. Но спросил совсем другое:

— А Шаеста?

— А что — Шаеста? Или ты думаешь, что мы тут с тобой одни на весь Афган воюем? Больше некому? Передал я информацию кому надо, а тот кому надо положит ее на тот стол, который надо в то самое время, когда надо… Не боись, врежут твоему Вазиру Хистаки так, что мало не покажется… Хотя он тоже — далеко не дурак! Кадровый офицер, у нас, в Союзе учился… Даром, что капитан — под его рукой несколько тысяч басмачей ходит! Но — разберутся, уж поверь мне. Обещали, что разберутся капитально!

Было у меня нехорошее предчувствие на этот счет… Когда кто-то при больших чинах и должностях обещает, что с чем-то разберутся, тем более — капитально, то это даже хуже, чем обещание взять вопрос на контроль и по всем вопросам принять соответствующие решения.

Но поделать я с этим ничего не мог. Бабочка уже топнула ножкой, камешек пустил круги по воде, маховик запущен… Остается только ждать и пожинать плоды. Ну, к кому я сунусь со своими предсказаниями? В Контору Глубокого Бурения? Так запрут же и в мозгах ковыряться начнут, это как пить дать. И никакой Сазонкин не поможет, а на нашего Машерова у них свой Андропов найдется — он сейчас в силах тяжких, у самого престола… Хреновый из меня попаданец и прогрессор, а?

В отличие от ишака, пакистанцев достреливать никто не стал. Их обыскали, раны — обработали, сломанную ногу — зафиксировали. К двум выжившим добавился третий — тот, который пытался сбежать на ишаке. Он ударился головой при падении и лежал без сознания, придавленный мертвым ишаком. Теперь трусливый контрабандист пришел в себя и выслушивал от своих подельников и товарищей по несчастью гневные отповеди. Ну да, они имели полное право его обвинять — даже в одиночку, вооруженный китайским автоматом на узкой козьей тропке давший стрекача пакистанец мог бы доставить разведчикам массу проблем. Но для этого нужно было упереться рогом и начать воевать, а эти барыги воинами не были.

Второго ишака тоже было жалко, если честно. Тоже — не в смысле так же, как и раненых барыг, а в смысле — так же, как и первого ослика. Чем животинки-то виноваты? Это хозяева у них — контрабандисты и преступники, а животинки тут совсем ни при чем. Может, попадут теперь в свой ослиный рай…

Когда вертушки Кандаурова зависли над ущельем, солнце уже клонилось к закату, а бывший толстяк, сбросивший вес из-за потери мешочков с лазуритом, выглядел совсем плохо: из него вытекло много крови, пакистанец побледнел и дышал тихо-тихо, едва заметно. Герилович, видимо, своим выстрелом перебил ему какой-то крупный кровеносный сосуд, и теперь переживал, что теряет такого ценного «языка».

На каменистую площадку с борта ведущей «восьмерки» выпрыгнул похожий на Гойко Митича бортмеханик и принялся за свои шаманские танцы, управляя движениями вертолета. Конфискат и трофеи — наркотики, самоцветы, оружие — закидали в кандауровскую «восьмерку», прибалт-индеец, помогал нам затаскивать в нутро вертолета пленников.

Когда всё устаканилось и вертушки взяли курс на Файзабад, я уже пристроился было подремать, приткнувшись у перегородки, отделявшей десантно-грузовой отсек от кабины. Но «индеец» Эдгар подсел ко мне и попросил, протягивая измазанную то ли мазутом, то ли машинным маслом руку:

— Скажи, Белозор, что там у меня дальше будет, а? Вернусь я вообще в Вентспилс? Глянь, чего тебе стоит? Не, ну если тебе это чего-то стоит…

Вот и что мне было делать?

Файзабад был городишком глухим, практически изолированным. Он по большому счету не имел постоянной связи с внешним миром, и виной тому — отсутствие нормальных дорог. Грунтовки нужную интенсивность коммуникаций обеспечить не могли, а путей сообщения с твердым покрытием — мощеных, асфальтовых, бетонных — тут издревле не водилось. Советский гарнизон располагался километрах в пяти восточнее города, в излучине реки Кокча.

Сам город был известен тем, что тут вроде как хранился халат пророка Мухаммеда. Он и получил свое название в тысяча шестьсот дремучем году в честь этого знаменательного события — прибытия реликвии на хранение. До этого назывался по-другому.

Основной заработок местных — ремесло и торговля. На двух базарах тут продают и покупают шерсть, ткани, соль, сахар, чай, краситель индиго и всякую мелочевку. Живут тут таджики и узбеки, и в самом городе особой дичи не творится… А вот вокруг города и по всему Бадахшану — проблем вагон и маленькая тележка. Но, как выяснилось, заниматься ими мы не будем. Другие разберутся — капитально!

Об этом мне рассказал Эдгар, довольный хорошими перспективами на будущее, которые я наговорил ему в вертолете. Он пообещал никому не говорить ни слова о предсказаниях, и по мере сил не добавлять зла, после чего, закончив тыкать в иллюминатор пальцем, показывая мне местные достопримечательности с высоты птичьего полета, отправился выполнять свои непосредственные обязанности: машины снижались.

Когда мы сели и выгрузились, Герилович сдал пленников местному особисту а меня определил в штаб — то ли блиндаж, то ли землянку невероятных размеров. Он даже уговорил местного писаря поделиться печатной машинкой — в вечернее время, чтобы товарищ спецкор из «Комсомолки» мог поработать.

И плевать ему было, что товарищ спецкор спать хотел. Родина сказала надо, значит, материал будем передавать по телефону или по рации — был и такой способ связи. Требует страна материал про героическую борьбу с пакистанской наркомафией незамедлительно — значит, давай, Белозор, стучи по клавишам, ваяй нетленку!

Зачем-то нужна была эта статья хозяевам самого большого в стране аквариума — но это были интриги явно не моего уровня.

— И про шафран мне распиши, что знаешь. Очень интересная мысль, на самом деле, — сказал разведчик, поставил передо мной жестяную кружку с очень сладким и очень горячим чаем, невесть откуда добытым, похлопал по плечу и ушел по своим очень важным делам.

Я не сразу-то и сообразил, про какой-такой шафран он говорит, а потом вспомнил, что брякнул на маковой плантации и горько вздохнул: нелегка ты, доля прогрессора! Но лозунг «Пряности вместо наркотиков!» мне совершенно точно был по душе. Да и вообще, на мой дилетантский взгляд политика приведения Афганистана в божеский вид вполне могла начаться с конкретных шагов типа масштабного железнодорожного строительства, реализации принципов национального примирения и создания инклюзивного правительства (при условии его лояльной позиции, конечно), выращивания этого самого шафрана и вывода большей части советских войск после умножения на ноль самых одиозных полевых командиров душманов. Наивно? Да и хрен с ним, абы сработало.

Но главная проблема была в том, что всё упиралось не в Афган как таковой. Дело было в нашей великой, могучей и несокрушимой Родине.

Пугающие тенденции, которые привели к разброду, развалу и вакханалии конца восьмидесятых — начала девяностых, никуда не делись. Да, из Союза приходили новости, что в рамках отдельно взятой Белорусской ССР Машеров вроде как начал нечто, отдаленно напоминающее второй виток Косыгинской реформы, активно внедряя самофинансирование и хозрасчет, и выдвигая на руководящие посты меритократов вместо партократов.

С моей ли то подачи, или просто из-за тех самых «кругов на воде», но — кое-что начало меняться.

Однако, десятимиллионная республика в рамках почти трехсотмиллионной страны — это даже не смешно… Да и бить по рукам Петра Мироновича были готовы куда как сильно, поэтому изменения он и не выпячивал, внедряя их в жизнь на низовом уровне, начиная с районов… И тут ему здорово помогали силы, которые я для простоты называл в своей башке «красными директорами».

Конечно, к настоящим «красным директорам» из той, будущей истории эти соратники Машерова никакого отношения не имели. Руководящие кадры из белорусской глубинки — директора предприятий, председатели колхозов, начальники РОВД и прочие Волковы с Приваловыми — пока еще и помыслить не могли о сочетании в своих руках управления и владения вверенной им социалистической собственностью. А еще. в подавляющем большинстве своем, они были настоящими советскими патриотами и пламенными пассионариями. Многие из них принадлежали к тому самому «Великому поколению», были ветеранами-фронтовиками! Куда там тем, постперестроечным «красным директорам»…

И, учитывая это, даже три-пять преданных людей такого уровня в каждом районе, от парадного Минска до самого медвежьего из всех уголков Синеокой республик, были огромной силой и серьезным подспорьем для батьки Петра в реализации его планов… А еще, уже здесь, в Афганистане, по недомолвкам и намекам Гериловича я понял, что поддержка у Машерова внутри спецслужб, армии и милиции — гораздо более весомая, чем можно было себе представить, учитывая ведомственную солидарность и влияние таких мощных фигур как Андропов и Щелоков.

Знать бы еще — что именно планировал Машеров! У меня сложилось впечатление, что беседы со мной и волшебная папочка с воспоминаниями о будущем подарили Первому секретарю ЦК Компартии Беларуси второе дыхание. Это было заметно даже по тону его выступлений, по отзывам людей из окружения, по вернувшейся к в общем-то уже пожилому человеку легкости движений и открытой улыбке.

А до того — вечная беда белорусов — «агульная млявасць і абыякавасць да жыцця», которой Петр Миронович ранее был практически не подвержен, в последние годы всё-таки одолевала его. А кого бы она не одолевала в окружении кремлевских старцев, в духоте кабинетов, среди шепотков и интриг, взаимных стариковских подозрений и подковерной возни, которая процветала в Политбюро? Став кандидатом в члены этого узкого круга властителей самой большой в мире страны, Машеров ощутил тамошнюю атмосферу в полной мере, и огонь в его глазах стал постепенно тухнуть, а богатырский размах — сужаться до проблем насущных, сегодняшних, бытовых…

Это затягивающее, нафталиновое болото было противно самой натуре батьки Петра, не для того он партизанил, поднимал страну после войны, строил новую, процветающую Белорусскую ССР и мечтал о светлом будущем для всех советских людей, чтобы променять Идею на говорильню и самоуспокоение! И теперь, отряхнув и растоптав хмарь и запах тлена, пропитавший высокие московские кабинеты, Машеров, похоже, снова обрел свое, особое видение будущего…

И я смеял надеяться, что в этом была и моя заслуга тоже.

— Так что шафран? — я как раз доставал из печатной машинки последний листок очерка о нашей антинаркотической эпопее, когда Герилович подкрался со спины и гаркнул мне в самое ухо.

Я едва не двинул ему локтем в промежность с испугу, но сдержался, взял со стола набранный с самого начала текст и протянул его разведчику:

— Держи. Вот вам мои мысли про шафран. Я — не агроном, не экономист, не почвовоед. Просто знаю — в будущем это будет иметь огромные шансы на успех, и если не засрать тему с госзакупками, то может дать реальную надежду местным дехканам.

— А ты — держи письмо. Оно почему-то в Кундуз пришло, на рембат. Кандауров когда улетал — спохватился и передал тебе. Давай свой великий опус о наших подвигах, я почитаю, а потом через коллег передадим… — он прищурился, вглядываясь в машинописные строчки, а потом его брови взлетели вверх: — Так, а какого черта я — полковник Гэ?! Жил себе жил — и вдруг оказался Гэ!

— Так Герилович же! Чего вы вообще от меня хотите, я за двое суток шесть часов поспал! — рубило меня и вправду неимоверно.

— Хочу, чтобы ты Гэ на Ка поменял! — безапелляционно.

— Почему это — Ка? Вы же Гэ?

— Это ты — Гэ! Герман! А я — Ка! Казимир…

— Черт с вами, делайте что хотите… Только дайте мне уже наконец поспать, а?

На лежанке в одной из землянок я вскрыл письмо, не удосужившись даже прочесть имя и фамилию отправителя. Аккуратный женский почерк и легкий аромат знакомых духов не оставили сомнений — писала Тася!

Господи, как же сильно я ее…

Черный, липкий сон навалился на меня внезапно, усталость последних дней взяла верх над сантиментами и романтикой.

— Вставайте, граф, нас ждут великие дела! — с этими словами меня вытряхнули из кровати два дюжих пограничника.

Гумар и Даликатный сунули в мои руки рюкзак, сумку с фотоаппаратурой, какую-то авоську, набитую едой и водой, и поволокли из землянки на свет Божий.

— Пустите меня немедленно! Это насилие над советской прессой! Сатрапы! Ироды! — я трепыхался в общем-то для проформы, но совсем расслабиться и получать удовольствие было бы вредно для моей репутации. — Руки прочь, я сам пойду!

Меня, наконец, поставили на ноги. Я гордо и независимо продел руки в шлейки рюкзака, решительно надел на себя сбрую фотосумки, крепко, по-пролетарски ухватил авоську с припасами:

— И куда вы меня тащите? — сон еще не до конца завершил арьергардные бои за мой разум и я пытался врубиться в ситуацию.

— В машину. Вон, Герилович выделил, — Гумар махнул рукой в сторону того самого «Мицубиси».

— Что значит — выделил?

— То значит. Ты водишь? — погранцы явно игнорировали мои попытки понять что происходит.

— Вожу, но…

— Вот, значит ты за рулем, а мы страхуем, — отрубил Даликатный.

— И куда едем? Кудой тут вообще выезжать? — «трасянка» всё-таки вещь неистребимая.

— Тудой, сюдой, кудой надо тудой и едем! — совсем неделикатно рявкнул Даликатный. — Лезь в машину!

Я демонстративно остановился и оглядел своих спутников с ног до головы. Вооружены они были основательно, только вот на пограничных старшин теперь совсем не походили. Если бы я был там, в своем будущем, то сказал бы, что передо мной два наёмника из какой-нибудь жутко крутой ЧВК, или боевики мексиканского картеля, например.

Добротная туристическая одежда, китайские АК, пистолеты Макарова в кобурах на поясе. Вместо стандартных для местных условий панам — легкомысленные бейсболки с англоязычными надписями. И бронежилеты! Я окончательно проснулся, моргнул несколько раз а потом выдал:

— А ну, поворотитесь-ка, сынки! — и сделал для верности вращательный жест пальцем.

Гумар с Даликатным недоуменно переглянулись и принялись поворачиваться, оглядывая друг друга и выискивая причину моего нездорового интереса.

— Экие вы смешные! — не унимался я, в душе поминая незабвенного Николая свет Васильича, и глумясь вовсю. — А что это на вас за такие поповские подрясники? А какие бабские свитки!

— Тьфу на тебя, Белозор! Сдурел? Голову напекло? — уставился на меня Даликатный.

— Это Гоголь! — сказал Гумар.

— Тьфу и на тебя, Мишка, какой же это Гоголь? Это — Белозор! Тебе тоже голову напекло? — Даликатный не мог понять причин нашего веселья.

Гумару пришлось объяснять:

— Это из Тараса Бульбы! Когда Остап и Андрей приехали к отцу из семинарии!

— А-а-а-а! Тогда давай-ка мы его в кулаки, Мишка! Глумиться вздумал, чертов сын! — и демонстративно засучил рукава своей бежевой сафари-рубашки.

— Что, вместе и батьку бить веселее? — заржал я, тоже принимая боксерскую стойку. — Вот демобилизуетесь — приезжайте в Дубровицу, у нас там Федерация дворового бокса имеется, милости прошу на ринг… Хотя чего в Дубровицу — я и в Минске филиал открою, дайте только срок!

Миша Гумар только пальцем у виска покрутил, и пошел грузить вещи в «Мицубиси». А я всё-таки спросил:

— Так что это за одежонка на вас такая чудная?

— А-а-а-а! — Даликатный похлопал себя по бронежилету оливкового цвета. — Это М69, наследие потенциальных противников. Нейлоновая зараза, жарко — ужас. Они в таких обдергайках еще по Вьетнаму гоняли. Но смотрится симпатично! И толк с него есть, определенно… От осколков уберечь точно может. Чего стоишь, залезай на водительское место!

И я полез на водительское место. Благо, было еще раннее утро, жара не завоевало господство в воздухе Афганистана, а потому — можно было ехать, не опасаясь изжариться в первые же минуты. Вдруг я осознал две совершенно дикие истины: я понятия не имел где я, и какое сегодня число! Даже — какой сегодня месяц! Июль — или уже август?

Канитель последних дней совершенно свела меня с ума. Бесконечное наматывание километров по Бадахшану, отлов наркоторговцев, которые таки всплыли в Файзабаде во время моего туда визита, и попытались штурмом взять чайхану, в которой мы с Гериловичем (и взводом лихих демонов из царандоя в гражданском, как оказалось позже) перекусывали чем Аллах послал… Драка была ужасная, разнесли всё местное заведение общепита, ор стоял на весь город — но нападавших таки взяли.

Короче — идея протащить живца-Белозора еще и по Бадахшану принесла свои плоды, и Казимир Стефанович неистовствовал по всей провинции, затравливая пакистанских барыг и их местных поставщиков. Ну а я носился следом за ним как хвост, и совершенно потерял связь с действительностью, и счет времени.

Вот и вчера — мы приехали под самый вечер на какой-то дальний блокпост, на котором тянули лямку мотострелки из 860 полка, Герилович сбагрил меня им, а сам усвистал куда-то в горы со своими «пацанами».

— Чего тупим, Белозор? — спросил Гумар. — Заводи мотор!

Я повернул ключ в замке зажигания и внедорожник тронулся с места. Автомобиль шел ровно, хрустел протекторами по камням, уверенно рычал мотором. Бойцы-мотострелки в расстегнутых на груди бушлатах и неуставных кроссовках вяло махали нам вслед из окопов и дверей ДОТов — для них с нашим отъздом всё возвращалось на круги своя, развлечения кончились!

— Теперь направо — и пили по дороге, сворачивать тут некуда… — штурман из погранца (а погранца ли?..) был, честно говоря, не очень.

— Так, хлопцы, мне нужны ответы! — решительно заявил я. — Ответы — и что-нибудь попить, а то подняли ни свет ни заря, ни умыться, ни побриться, ни водички, ни пожрать…

— А шо, тебе надо было принять ванну и выпить чашечку кофа? — уточнил Даликатный. — На вот, хлебни из фляжки, а потом мы привал сделаем где поспокойнее. На третьем блокпосту, например.

— И сколько для него?

— Километров тридцать…

— Кур-р-р-ва…. — вздохнул я, но к фляжке присосался.

— Так что там у тебя за вопросы? — поинтересовался Гумар.

— Где мы, когда мы, куда мы едем?

Лучше бы я не спрашивал. Говорил же Экклезиаст: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь!»

Сегодня было аж шестое августа тысяча девятьсот восьмидесятого года, мы находились на границе провинций Бадахшан и Панджшер, в Демократической Республике Афганистан и ехали брать интервью у Ахмад-шаха Масуда.

Я вел машину и пытался осознать, сколько всего пропустил, участвуя в сафари Гериловича, которое он устроил, имея целью отлов и уничтожение пакистанско-афганской наркомафии и контрабандистов.

Вся жесть этого мероприятия для меня заключалась в невиданной доселе для центральной советской прессы оперативности, с которой мои материалы публиковали в «Комсомолке». Похоже, кто-то там, наверху, решил всё-таки завернуть фарш обратно в мясорубку и спешно начал делать вид, что цели ввода советских войск в Афганистан не столько политические сколько… В общем, за всё хорошее против всего плохого. Мол, борьба с бандитизмом и наркомафией и теми темными силами, которые, сидя в роскошных кабинетах, этой нечисти потворствовали.

И один несчастный Белозор со своей сомнительной гонзо-журналистикой провинциального пошиба, который прямо с маковых полей пишет про героического полковника Ка (ни в коем случае не Гэ), и про опий-сырец, и про контрабанду самоцветов, и про простых советских парней, которые мужественно защищают города и веси Союза от ядовитого дурмана, пришелся как нельзя кстати. Вот что значит — в нужное время в нужном месте!

А про штурм дворца Амина «Альфой» пока никто толком и не знал, и не писал, и шансы вывернуть этот факт наизнанку имелись. Хотя где я — а где московские партийные бонзы? Куда мне было понять их великие и хитрые планы!

Но когда мы остановились на привал на третьем блокпосту, и я смог привести себя в порядок, и попить кофе — то просматривая сравнительно свежие советские газеты, в моей голове сформировались именно такие выводы. И на этом фоне наш вояж к Великому Таджику в Панджшер и полное молчание про адский ад, устроенный три дня назад Вазиру Хистаки у кишлака Шаеста, выглядели очень многозначительно.

— Работали «Тушки» — сказал по поводу этой операции Даликатный. — Мабыць, ФАБ-ами пятисотыми. Мы километрах в четырех оттуда были, но земля тряслась так, шо… А потом вертушек нагнали — до черта, десант с небес посыпался, ну это мы уже собственными глазами… На земле их встречали, короче. А с чего началось? В общем, третьего августа наши из 783 разведбата трапили у пастку… То есть — в засаду попали, в ущелье, вокруг них — душманы, а мы — вокруг душманов. Черта лысого они нас заметили. Они кинулись резать наших, а мы кинулись резать их… Когда басмачи стали отходить — мы пошли за ними, навели «Тушки»… В общем — ацкае пекла! Ну, а потом десант доделал дело. Трупы складывали штабелями.

Я как бы понимал, что эти бойцы ничего более подробного мне сказать не могли, да и звучало это всё довольно фантастично, но если отбросить в сторону эмоции — получалось, ловушка для мотострелков из отдельного Ченстоховского полка и 201-й Гатчинской дивизии, устроенная душманами, превратилась в избиение последних. И об этом молчали все газеты — и наши, и зарубежные. Зато — говорили на каждом блокпосту. И знал каждый из встреченных нами местных… К чему это всё вело — мне с моим жалким умишком понять было весьма сложно.

Мне к интервью готовиться надо было. Хотя бы — морально.

Может быть, Гумар и Даликатный знали какое-то волшебное слово, или у нас на «Мицубиси» были намалеваны колдовские символы, но по весьма условной дороге среди гор мы достигли реки Панджшер практически без остановок. И дальше ехали без всяких проблем: ни советские солдаты, ни местные моджахеды и бандиты нам препон не чинили. Всегда оставалась возможность нарваться на отморозков и беспредельщиков, да и наркоподполье Герилович вряд ли вычистил окончательно, но либо договоренности по нашему проезду имелись железные, либо — нам просто повезло.

А еще, где-то на подкорке, я вспоминал, что летом 1980 года Ахмад-шах Масуд, некоронованный король этих мест, заключил первое свое перемирие с шурави. И слово свое — держал.

— А вот тут — тормози! — сказал Даликатный. — Гляди, вот и знак.

У дороги была сложена пирамидка из камней. Не очень большая, если не знаешь — внимания не обратишь. Мы ехали весь день, солнце клонилось к закату, и потому я даже рад был остановке — по крайней мере можно было размять спину и шею — чем я и занялся.

— Ты что — йога? — спросил Гумар. — Поворачивай, видишь — следы от колес?

Если раньше дорога была условной, то теперь она превратилась скорее в направление, избежать которого было нельзя ввиду особенностей рельефа. Высокие, пустынные горы диктовали свои правила дорожного движения, оставляя узкую полосу, пригодную для автомобиля. Хотя, скорее всего, машины тут были редкими гостями — местные предпочитали передвигаться пешком или использовать всё тех же ишаков.

— Всё, приехали. Вылезаем, — Даликатный побарабанил по панели пальцами, выдохнул и открыл дверь.

Они оставили автоматы в машине, однако ПМы из кобур доставать не стали. Руки держали на виду, не дергались, просто стояли рядом с автомобилем. Я тоже выбрался из Мицубиси и огляделся: это походило на оазис! Чуть в стороне от дороги, рядом с горным склоном пышно росли деревья и кустарники, слышалось журчание воды.

— Бери свою аппаратуру, что там тебе надо… Хайбер оставь, идиёт! Ничего не бойся, Масуд дал слово — всё будет в порядке, — сказал Гумар.

— До сих пор поверить не могу — реально Панджшерский Лев согласился на интервью?

Слово «реально» заставило глаза Гумара прищуриться — так здесь не говорили. Да и Панджшерским Львом его еще не называли… Но потом пограничник пожал плечами:

— Я больше тебе скажу — Масуд сам прознал, что ты ищешь с ним встречи, и сам организовал ее через людей… Ну, знаешь, аквариумное рыбоводство — это довольно узкий круг любителей, своеобразное увлечение. Они там все друг друга знают.

— Они? — то есть эти двое всё-таки не были коллегами Гериловича?

Есть многое на свете, друг Горацио… Некоторым секретам, пожалуй, стоит остаться секретами.

— А вот и они, — кивнул Даликатный, который обошел по кругу Мицубиси и кивнул в сторону оазиса. — У Ахмад-шаха свой переводчик, так что не дергайся. И вообще — веди себя прилично, не отчебучь чего-нить такого…

— Белозоровского, — подсказал Гумар. — Иди уже.

И я пошел.

— Ас-саляму алейкум, кумандон-сахиб, — чуть поклонившись, произнес я слова приветствия.

Он встал из-за простого дощатого стола, обошел его кругом и протянул мне руку. Ахмад-шах Масуд, Панджшерский Лев, Великий Таджик, один из самых авторитетных полевых командиров Афганистана и партизан, чье имя по праву ставили на один уровень с Хо Ши Мином и Че Геварой.

Этот человек вовсе не казался богатырем или великаном: среднего роста, худощавый, в очень простой одежде и вечной афганской войлочной шапке — пакуле. Пронзительные черные глаза — кажется, даже добрые, крупный породистый нос, густая борода… Я помнил его по будущим телепередачам, по фотографиям и интервью с журналистами — везде он был старше. Сейчас ему, кажется, и тридцати не исполнилось! И он чертовски напоминал мне Волкова — манерой двигаться, держаться, глядеть на собеседника…

— Ва-аляйкуму с-саляму ва-рах̣мату-Лляхи ва-баракяту, — ответил он на приветствие и указал на второй стул.

Переводчик пристроился за его спиной. Я сел на стул, положил на стол диктофон, фотокамеру, блокнот и ручку и осторожно проговорил:

— Насколько я знаю, вы говорите по-русски, кумандон-сахиб. Давайте я поклянусь, что никому не скажу об этом, и мы обойдемся без посредника, — я читал об этом в материале одного журналиста, из своего времени.

Там говорилось о том, что во время интервью Ахмад-шах нередко поправлял переводчика, так что я решил рискнуть, несмотря на предостережение Гумара не делать ничего «белозоровского». И, похоже, на сей раз не ошибся — Масуд вдруг широко улыбнулся и сказал практически без акцента:

— Ты не простой человек, Герман Вик-то-ро-вич…

— Гера. Меня можно звать просто — Гера. Корона с головы не упадет.

— Корона? Это хорошее выражение, — он снова улыбнулся и тронул свой пакуль. — А это — моя корона.

Мы некоторое время смотрели друг на друга, а потом Ахмад-шах сказал:

— Мои люди говорят, что там, где бывал Герман Белозор — шурави дерутся как шайтаны, не боясь смерти. Говорят, Герман Белозор знает будущее и видит людей насквозь. Говорят еще, он сказал шурави, где искать торговцев смертью и контрабандистов — хотя ни разу не бывал на земле Афганистана до этого. И Вазир Хистаки, говорят, погиб потому, что Герман Белозор знал, что случится в Шаесте.

— Говорят, Ахмад-шах Масуд в тысяча девятьсот семьдесят пятом году, во время восстания против сердара Дауда едва не погиб, был ранен в ногу, но скрылся в кукурузном поле… Солдаты шли совсем рядом с Ахмад-шахом, он слышал их шаги и был готов к смерти, но — выжил, и ушел в горы, чтобы вернуться и начать всё заново. И теперь, возвратившись в Панджшер с двумя или тремя десятками воинов, он стал одним из самых авторитетных лидеров за считанные месяцы! А во время апрельского рейда советских войск, говорят, Ахмад-шах был тяжело ранен, но снова — выжил, восстановил силы, заключил перемирие с генералом Печевым, и теперь у него под началом тысячи человек, а советские войска поддерживают его отряды артиллерией и авиацией против Хекматияра и пакистанцев.

Глаза Масуда расширились. Конечно, это не было чем-то секретным или таинственным — он мог рассказать кому-то, а дальше молва донесла до меня, но…

— Чего ты хочешь? — спросил он очень серьезно. — Ты можешь задавать мне вопросы, и потом их напечатают советские газеты — ты ведь за этим здесь, и мы сделаем эту работу. Но это ведь не то, зачем ты искал встречи со мной?

Я скрипнул зубами. Вот он — шанс что-то изменить! Но ведь — не изменится ситуация в Союзе, нечего и тут стараться? Или — уже изменится, и камешки, брошенные мной, пустили такие круги, от которых река истории прямо сейчас меняет своё русло? Так всё-таки — имеет смысл рассказать ему то, что я знаю? А если я дам в руки врагу страшное оружие против наших, советских солдат? Однако я ведь не смогу раскрыть какие-то военные тайны или секретные сведения, я их попросту не знаю… А вот будущее… Почему нет?

— Я хочу мира. Хочу, чтобы народы Советского Союза и Афганистана вместе строили, торговали, учились и развивались. Но я — ничтожество. Глас вопиющего в пустыне, и только. Ваше оружие — автоматы, гранатометы. Моё оружие — лишь слова, у меня нет ничего, кроме слов. Я могу только говорить — и надеяться, что сильные мира сего меня услышат.

Он совершенно точно не был лишен тщеславия и честолюбия — все мы не без греха. А потому — Ахмад-шаху явно понравился мой пассаж про «сильных мира сего». Черт побери, я ведь и в самом деле так считал! Он являлся одним из самых мощных и харизматичных лидеров в Центральной Азии с этого самого времени и до своей нелепой смерти в 2001 году, когда смертники Аль-Каиды, притворившись журналистами, подорвали его ценой собственной жизни при помощи пронесенной в видеокамере бомбы…

Увидев блеск любопытства в глазах Масуда, я продолжил:

— Если кумандон-сахиб захочет — я могу рассказать, что ждет Афганистан в ближайшие сорок лет. А потом мы поговорим о лазурите, наркотиках, пакистанцах и обо всём остальном, что напечатают все главные газеты СССР!

Задумавшись на секунду, Ахмад-Шах встал из— за стола и что-то громко и быстро заговорил на дари — местном таджикском диалекте. Соратники — настоящие, матёрые моджахеды, как с картинки — пытались с ним спорить — но были вынуждены подчиниться и отошли прочь, так, что мы могли говорить свободно.

— Теперь мы можем не бояться, что нас услышат, — улыбнулся Масуд. — Расскажите, что вы помните о будущем?

Он, черт побери, так и сказал! Помните о будущем! Всё-таки это был невероятный человек. Неоднозначный — да, жесткий, порой даже жестокий — наверное… Так или иначе — я рассказал ему. Про мак и шафран, про десять лет кровопролитной войны с шурави и вывод Ограниченного контингента советских войск, еще десять — с Наджибуллой, Хекматияром, талибами и всеми прочими, потом — двадцать лет «контртеррористической операции» США и их позорное бегство… И про его смерть сказал тоже — прямо и без обиняков. Кому хочется погибнуть, не дожив до пятидесяти, в зените славы, зная, что всё, за что ты боролся, пойдет прахом?

Масуд слушал, не перебивая, и лицо его мрачнело всё больше и больше. Очевидно — не такой судьбы желал он для своей страны. Когда я закончил, Ахмад-шах спросил только одну вещь:

— Союза ведь тоже не станет?

Ну да… Вывод был очевиден: американцы у Советских границ — это нонсенс!

— Знаешь, Герман Белозор, ни ты, ни я… Мы оба не хотим такого будущего. Ты сказал, что у тебя есть только слова, но… Твои слова жгут сердце. Их нельзя не слушать! Тебя слушают многие — и здесь, в Афганистане, и там, на твоей родине. И если бы среди тех, кто решает судьбу Союза, был кто-то авторитетный, настоящий вождь и настоящий воин, который умеет держать слово, обладает своим видением и не побоится пожать мне руку при встрече… То ты мог бы свести меня с таким человеком. С таким человеком мы могли бы договориться. Мы могли бы поддержать друг друга, помочь друг другу сохранить наши страны, — проговорил он.

И мое сердце застучало как сумасшедшее — вот оно! Вот ключ к изменению будущего! Неужели — всё не зря?!

— Есть… Есть такой человек… — хрипло проговорил я. — И я передам ему ваши слова.

А потом мы записали интервью.

В Кабул я прибыл спустя несколько дней. Журналистская вилла встретила меня невнятным шумом, звоном, музыкой, которые доносились из дома, и спящим на посту царандоевцем. Он прислонился плечом и головой к столбу и перекрыл своим телом калитку. Разморило, бедолагу! Совсем еще пацаненок, кудрявый, носатенький, даже во сне бдил и охранял покой представителей дружественной советской прессы. Которые, по всей видимости, этого не ценили и развлекались вовсю.

— …любимый мой, родно-о-о-ой! — разрывалась Клавдия Шульженко из сиплого нутра патефона, откуда-то со второго этажа виллы.

Где они патефон-то выкопали? Я аккуратно переставил царандойчика в тенёк, под чинару, воткнув его тело в развилку между ветвями. А потом открыл калитку и вошел на территорию виллы. Царандойчик, кстати, так и не проснулся. Умаялся, болезный.

— Патефон явно был на последнем издыхании, потому что издавал звуки, напоминающие стенания кота перед тем, как он соберется загадить ковер каким-нибудь непотребством.

Огня в сердце не было и у грузного, плотного мужчины в хорошем цивильном костюме, который мордой вниз плавал в чаше фонтанчика во дворе. Ну как — фонтанчик? По местным меркам каменная тарелка дух метров в диаметре, с бьющей по центру струей воды, была настоящей роскошью!

И вот в этой самой роскоши пускал пузыри некий солидный товарищ. Никого больше во дворе не было — журналистская братия буйно проводила время наверху, в большой комнате типа гостиной, совершая возлияния во имя Бахуса, или попросту — занимаясь распитием спиртных напитков. А тут человек тонул, между прочим! Может — так и было задумано?

— Э-э-э-э! — крикнул я. — Есть кто-нибудь? Тут у вас мужик в фонтане!

Никто не откликался. Кроме Клавдии Шульженко, конечно:

Кому как, а вот человеку в фонтане встреча грозила уже разве что с апостолом Петром, и никто, кроме меня, помочь ему не торопился. Я подскочил к бортику чаши, ухватил его одно рукой за ремень, второй — за шиворот, и, здорово напрягаясь, вытащил его из воды.

Он уже и пузыри не пускал — захлебнулся, что ли? Делать искусственное дыхание толстому дядьке в костюме? Не-е-е-т, не для того моя роза цвела… Я подставил колено, расположил сие тело солнечным сплетением поперек моего бедра и обоими локтями надавил ему на спину.

— Буэ-э-э-э-э! — сказало тело, извергая потоки всякой дряни изо рта, и закашлялось.

Но в сознание не приходило. Спасение утопающих — дело мерзкое. Хорошо, хоть штаны мне не заблевал! Я прислонил его к фонтану, зачерпнул оттуда же водички и плеснул ему в лицо, пытаясь привести в чувство, но тщетно. По крайней мере, товарищ в костюме дышал! Это уже утешало. Его лицо было мне абсолютно незнакомо: щекастый, плохо выбритый, с залысинами, мохнатыми бровями и мясистым носом.

Что у них тут — эпидемия? Часовой спит, этот прийти в себя не может! Принюхавшись, наконец, понял в чем дело: он был чертовски пьян! Я с досады размахнулся и — ДАЦ! — врезал ему по щам. Лицом или даже физиономией назвать место, где у него располагались нос и рот, язык не поворачивался. Может протрезвеет — тогда в лицо и превратиться. А так — было у нас такое словечко — «щи». Кроме замечательного супа оно обозначало еще и такую отвратительную рожу.

— Ы-ы-ы-ы! — сказали щи. — Ты кто?

— Гера Белозор, — вежливо представился я.

— Ты меня спас, Гера Белозор! — его взгляд становился всё более осмысленным. — От смерти спас! С меня — медаль! Хр-р-р-р-р!

Курва! Он откинулся затылком на бортик фонтана и захрапел. Я зачем-то пнул ботинком подошву его туфли, постоял немного и пошел наверх — в комнату, которая условно могла считаться моей. Нужно было писать интервью с Масудом.

Навстречу мне по лестнице сбегали два моложавых мужчины: фотокор и спецкор из «Правды». Я не особо с ними общался, душные они были ребята. Но поздороваться — поздоровался, и спросить — тоже спросил:

— Что за хмырь там в фонтане болтался? Едва вытащил, увесистый такой!

— Это не хмырь, это хозяйство Суслова! — ответил фотокор. Он был чуть менее душным. — Нажрался как свинья, идеолух! Весь джин выхлебал в одно рыло, всосал ноль семь, представь себе! Он там не помер?

— Не. Я его спас, — реплика про «хозяйство Суслова» прозвучала очень двусмысленно.

— Герой, бл*ть. Лучше бы он утоп… — даже стойкий партиец-спецкор дал волю эмоциям.

Чем же он им таким насолил? Хотя, выхлебанная бутылка дефицитного джина, в нынешних условиях вполне могла стать поводом для ненависти. Особенно — со стороны стойких партийцев.

Шаркая по ступеням, я поднялся на второй этаж и прошел мимо коллег по перу, морально разлагающихся и позорящих светлый облик строителей коммунизма. Они продолжали гулеванить в холле за накрытым столом, полном вскрытых консервов, бутылок и оберток. Журналюги вяло мне отсалютовали, даже не предложив присоединиться, и я добрался наконец до двери своей комнаты и сунул ключ в замок. Клавдия Шульженко звучала на бис:

Я вошел в свою обитель, помянул Волка из «Ну погоди», по-папановски рявкнул:

— Любимый мой, родной! — и ляснул дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.

Материал был готов к ночи.

Я долбил по клавишам как проклятый, практически не слушая диктофон, и при этом зная — не ошибусь. Такое бывает, когда возникает та самая «химия» интервью, когда журналист и герой забывают о стеклянной стене условностей, стоящей между ними, и беседуют как человек с человеком, вне рамок статуса и социального положения, но при этом прекрасно чувствуя границы дозволенного и понимая, что именно хотят прочесть люди по ту сторону текста, на какие вопросы хотят получить ответы, и в какой форме. Это — большая редкость, но именно так получилось у нас с Ахмад-шахом.

Если честно — я был опустошен. Интервью — и сама беседа с Масудом, и работа над материалом, выжали меня досуха, не осталось даже сил, чтобы расстелить постель. Я рухнул на кровать, и некоторое время бездумно смотрел в потолок, представляя, что текст мой зарежут, не пустят в печать или — хуже того, искромсают и вывернут наизнанку так, что ставить свою фамилию под получившимся убожеством будет просто стыдно.

Плавали — знаем.

В голове мелькнула даже подленькая мыслишка не сдавать его вовсе. Или — придержать до лучших времен. Мол, не готова нынешняя аудитория к ТАКОМУ образу врага. И партия не готова. Показать кого-то из врагов человеком, когда все остальные только и делают, что расчеловечивают тех, с кем воюют? Говорить о мире, когда система и о войне-то говорить не хочет? Сожрут, как есть — сожрут! Или — испоганят саму идею…

Давать или не давать текст в печать сейчас? Или довольно с них будет и гонзо-репортажей с маковых полей?

Решение созрело само собой: я покажу материал Машерову! И скажу с глазу на глаз то, что обещал Ахмад-шаху. Черт возьми, если один старый партизан, выходец из глубоко религиозной семьи, человек чести, человек дела и большой патриот своей малой родины не поймет другого — такого же, только молодого, если они не найдут общий язык, то пошло оно нахрен, такое человечество и такая история!

Настропалив себя таким образом, я не заметил, как уснул. А наутро, побрившись, умывшись и растащив похмельные тела коллег из холла по комнатам, сложил в папку листки папиросной бумаги, покрытые машинописным текстом, вызвал машину и поехал в Представительство конторы глубокого бурения — показывать текст интервью самому главному местному бурильщику.

Для Машерова у меня осталась копия — дурак я что ли, такие материалы в одном экземпляре писать? Ксероксов еще не было, но копирку-то еще в начале девятнадцатого века изобрели! И если лупить по клавишам как следует, то выдавать можно сразу по три-пять экземпляров. А я лупил даже сильнее, чем следует.

Самый главный «молчи-молчи» всея ОКСВ в Афганистане пучил свои бычьи бельмища в текст интервью и сопел. Он время от ремени пил газированную воду из бутылки и вытирал лицо влажной тряпочкой. Платком этот несвежий кусочек материи не мог считаться при всем желании. «Онучка» — есть такое белорусское слово.

— Демичев на желчь изойдет, — сказал, наконец, хозяин кабинета. — Но материал феерический. Ты его в «Бибиси» продать можешь. Или — в «Голос Америки». Оторвут с руками! Ха-ха-ха-ха!

Он явно приглашал меня разделить с ним веселье. Я такую его инициативу не поддержал.

— Откровенно говоря, клал я на «Голос Америки», — проговорил я мрачно. — Прожуют и выплюнут. Прямо скажите — к публикации порекомендуете?

— Прямо говорю — нет! — отрезал он, но тут же подсластил пилюлю: — Пока — нет. Отправлю наверх. Там, понимаешь, сейчас генеральная линия выстраивается, вот надо чтоб в струю… А так — ты герой. Напишу тебе благодарственной письмо в редакцию!

— Откровенно говоря…

— Что — и на редакцию клал?

— Нет, с чего бы мне на нее класть? Она же не «Голос Америки» и не «Бибиси»! Это наша, советская «Комсомолка»! На наших, советских комсомолок класть — неприлично!

— Хы-хы-хы! — он явно пребывал в благодушном настроении. — Так что ты сказать хотел? Ну, в смысле — откровенно?

— Так не был я еще не разу в редакции «Комсомольской правды», вот что! Я и в Минском корпункте пару раз всего появился. На кой хрен мне благодарность-то?

— Ну, в Ма-а-аскву переведут… — неуверенно проговорил он.

— А на кой хрен мне Москва? — вот к этому особиста точно не готовили.

Глаза его стали квадратными, как у приснопамятного Соломина в лучшие времена, например.

Ну конечно! Земля обетованная. Столица великого и могучего! Молочные реки с резиновыми берегами. Мавзолей, бой курантов, Арбат Старый, Арбат Новый, Арбат Черт-Знает-Какой. Олимпиада-80 только что отгремела — шик, блеск, красота!

А я может, как тот капитан Блад — скучаю по цветущим яблоням в садах Сомерсетшира… То есть — Дубровицы, конечно — Дубровицы. Клал я на Сомерсетшир.

— А-а-а-а! — сказал он. — Это из тебя провинциальная гордость наружу прет. Я понял. Но на Минск же ты как-то согласился?

— А это, — я покрутил пальцем над головой, имея в виду кабинет, Кабул, Афганистан и всю Центральную Азию, — Это и правда похоже на Минск?

— Га-га-га, — снова рассмеялся он. — Нет, вы посмотрите на него! Так и быть, я похлопочу, чтобы ты приехал в МГУ на семинар, побеседовал с подрастающим поколением журналистов, на столицу посмотрел… Глядишь — и переменишь свое мнение. Такие люди нам нужны… Ты — интересный типаж, Белозор.

Я не стал говорить ему о том, что провел в первопрестольной довольно много времени — в том, ином будущем. И Белозор — тоже, в своем прошлом. Как-то даже стыдно за хозяина кабинета стало: вроде как такой высокий чин, в такой конторе работает, меня интересным типажом называет — и не в курсе, что Герман Викторович в спецхран допуск имел, и в непростых архивах работал, и накопал там всякого-якого, от чего его обратно в Дубровицу отправили, коровам хвосты крутить и про порывы на канализационном коллекторе писать.

Политкорректность в нынешних застойных временах выглядела как нежелание ворошить прошлое и подвергать сомнению лучезарное единство всех трудящихся Страны Советов. Это странно звучало даже для меня, человека из века двадцать первого. А каково было настоящему Гере Белозору, когда его попытка вскрыть гнойник и рассказать о том, кто именно сжег Хатынь, и о том, что именно из себя представляли ублюдочный батальон «Дирлевангер» и не менее ублюдочный 118-й батальон шуцманшафта, натолкнулась на агрессивное сопротивление со стороны людей весьма серьезных? Единственное, что Герман Викторович полуподпольно привез из своего московского вояжа — это кое-какие документы о маленькой деревушке Деражня под Дубровицей, которая не была так распиарена в свое время, как Хатынь, хотя людей там погибло в несколько раз больше…

Кажется, я заскрипел зубами, чем привлек внимание хозяина кабинета.

— Ты о чем-то задумался? — поинтересовался главный особист. — Отдохнуть тебе надо, Герман Викторович. Не жалеешь ты себя. Командировка твоя подходит к концу! Поедешь в Термез, пообщаешься с пограничниками, напишишь еще парочку своих фирменных репортажей в стиле этой твоей… Новой полевой журналистики. Отоспишься, отъешся. А потом можно и домой. Двадцать четвертого числа дождетесь — и адью!

— Адью? — переспросил я. — Тогда у меня к вам личная просьба: согласуйте мне что-то вроде отпуска за свой счет, дней на десять? Хотел прокатиться по Средней Азии. Ну, Ташкент, Фрунзе, Алма-Ата, Душанбе…

«Штрилиц знал, что последнее слово запоминается лучше всего…» Поэтому я закончил на Душанбе — и не прогадал.

— Пф-ф-ф-ф! Странный ты всё — таки типус Белозор! Я тебе про Москву — ты мне про Душанбе, — он даже ладоням по столешнице от разочарования хлопнул.

Листы папиросной бумаги взлетели в воздух и завальсировали по кабинету, и человек с очень солидными погонами принялся бегать по помещению, пытаясь собрать интервью воедино.

— Ты еще здесь? Всего хорошего, можешь собираться, пресс-атташе посольства оформит все документы… — ворчливо проговорил он, когда, наконец, поймал все бумажки.

— И вам — всего хорошего! — я со скрипом отодвинул стул, встал и вышел, сдержавшись чтобы не ляснуть дверью. — Любимый мой, родной…

Я поверить не мог, что покидаю Афганистан. Эти три месяца слились для меня в один жаркий, длинный, душный полдень, до краев забитый невероятными встречами, горными дорогами, запахом бензина, плова, спирта, пороха, человеческй крови и пота. Это не было похоже ни на один из фильмов или передач, что я смотрел тогда, в будущем. И ни на одно место из тех, где я побывал здесь, в прошлом.

И теперь, стоя на бетонных плитах Кабульского аэропорта, я отчетливо ощущал — сюда мне еще предстоит вернуться. Мне — или Белозору?

Этот вопрос вызвал в душе неприятный холодок самим своим появлением. От дурных мыслей меня отвлек топот солдатских ботинок и нерешительное сопение за спиной. Обернувшись, я увидел смуглого голубоглазого десантника — совсем молодого, скорее всего даже — из солдат первогодков. Крепкий, широкоплечий, невысокий, с вихрастыми волосами… Его лицо было мне знакомо, но вспомнить, как его зовут, я не мог. До тех самых пор, пока он не заговорил:

— Вы — Белозор? Товарищ Белозор, вы что — улетаете? А как теперь…

— Что — теперь?

— Теперь страшновато будет, — шмыгнул носом он.

— А до этого не было?

— Ну, мои пацаны говорили, что вы можете, ну… Ну, по руке, это самое…

— А звать тебе как, это самое?

— Максим Гвоздев!

— Ох! — в голове моей будто взорвалась бомба.

Я писал про него — через сорок лет! Он был наш, дубровицкий! Но помнил-то я Максима Сергеевича уже взрослым, состоявшимся мужиком, пожившим и успешным. Начальник фанерного цеха на ПДО — это не шутки! Женат, дети, внуки, джип-триалом занимается… Будет заниматься. Потому что — водитель, фанат мощных машин и всего, что с ними свяязано. Был ранен во время перегона колонны на Кандагар, едва выжил. То есть — еще не был, это осенью, кажется, произойдет. Надо посоветовать ему обратить внимание на бронирование кабины «Урала», что ли…

— Давай сюда руку, Максим Сергеевич, — сказал я, и, присмотревшись к его покрытой несмываемыми пятнышками машинного масла ладони, улыбнулся. — Веди себя хорошо, не пей водку, чаще пиши письма маме, не добавляй зла… И повесь на дверцы кабины бронежилеты — с обеих сторон. Они вроде как раз вот-вот в Витебскую дивизию поступать начнут. Хорошо? Понял меня?

— А… — десантник-водитель хлопал голубыми глазами — Ага! Понял… Понял!

— Трое внуков у тебя будет, классные такие хлопчики, на тебя похожие, голубоглазые.

— Ого! — он расплылся в счастливой улыбке, и почему-то кинулся обниматься. — Удачного полета, Белозор! Давай, ты им там покажи, в Союзе! Накрути хвосты! Чтоб знали! Давай!

Я похлопал его по спине, отвечая на объятья. Честно говоря, это было жутко неловко, но всё-таки — приятно. Всё время, пока шел к аппарели самолета до Термеза, я не мог сдержать дурацкую ухмылку. Настроение зашкаливало — определенно, встречу с Гвоздевым я решил считать добрым знаком!

А потом огромная металлическая хреновина, управляемая человеческой волей, разогналась на взлетной полосе, и, вопреки здравому смыслу, оторвалась от грешной земли, втянула в себя шасси и взмыла в небеса.

Полетели крутить хвосты!

Аэропорт Алма-Аты впечатлял! Его фасад в восточном стиле подошел бы скорее медресе или мечети, или — дворцу какого-нибудь султана. Вообще, весь этот удивительный город был полон контрастов: причудливое смешение сталинского ампира, конструктивизма, национальной архитектуры, мрачных серых панелек и глиняно-камышитовых бараков придавали ему ни с чем не сравнимый шарм.

Я прибыл в столицу Казахской ССР двадцать пятого августа, после недельной передышки в Термезе, где меня принял в свои объятия обходительный Валеев и едва ли не за ручку ходил со мной по учебкам и ездил по погранзаставам. Я действительно хорошо ел, спал и плодотворно работал. Хотя интервью с Масудом явно подвисло в верхних эшелонах партийной иерархии, материалы о бравых погранцах в стиле «служат наши земляки» ставили с удивительной регулярностью: рубрика в Комсомолке стала еженедельной, и занимала порой целую полосу!

Полоса — это не колоночка, не столбик. Это полноценная газетная страница. Можете себе представить: какой-то хрен с Полесья заимел себе такую площадку для публикации? И я не мог. Где «Комсомольская правда» — самая популярная газета в Союзе, и где Гера Белозор — тот который придумал штаны и «пишет про всякое говно»? Рядышком. оказывается. Головокружительный успех.

Про гонорары я просто не думал. Наверняка цена за строчку там была не чета нашей, дубровицко-«маяковской». Мог ли я считаться соглашателем и оппортунистом? О, да! Попробуй я написать про едва не утопшего в фонтане идеолуха, или про простые и незатейливые нравы на дальних блокпостах, или про ту же Шаесту — меня бы тут же одёрнули со всей пролетарской прямотой. Прикладом по затылку, например. Но — наплевать! Прогнулся под систему? Зависимая пресса? Ну и черт с ним.

Про наших парней, про их быт там, в горах и песках Афгана, про их каждодневный и подвиг узнала страна — это было главное! Справедливая там война или нет — пацаны там были наши. Наши — и точка! Значит, лично я, журналист Гера Белозор на своем месте, и любой другой советский человек — на своем, должны были в лепешку расшибиться, чтобы они, эти ребятишки, которые едва-едва вылезли из школьной формы, знали — их никто не бросит и не забудет! Их ждут и в них верят, независимо от того, какое тупое или неправильное решение приняли люди, облеченные властью… Потому что в другой тяжкий момент жизни каждому из нас может потребоваться та же непоколебимая уверенность и ощущение товарищеского плеча каждого из почти трехсот миллионов соотечественников. Здесь, в Союзе, это ощущение пока что не потерялось.

Но до момента, когда в таких же точно пацанов начнут плевать светлоликие соотечественники, а соседи и земляки будут брезговать подать им милостыню, осталось недолго — лет десять-пятнадцать. Или нет.

Я дождался своей очереди к телефону-автомату в аэропорту, достал из кармана бумажку, которую через Валеева передал мне Герилович, и набрал цифры, с усилием проворачивая тугой диск. От трубки пахло табаком, вонючим парфюмом и специями. Ну и амбрэ, однако!

— Алло, доброго дня! Это Гера Белозор. Мне бы с Сазонкиным пересечься.

— Станция Первая Алма-Ата, улица Чехова, двухэтажный дом с портретом Антона Павловича в окне. Не ошибетесь — там самое высокое дерево. Постучите, назовитесь — там можно переночевать, — сказал мужской усталый голос.

— Ого как всё таинственно! Как у настоящих шпионов! — не выдержал я.

Доведет меня когда-нибудь язык до Канатчиковой дачи, где, к сожаленью, навязчивый сервис… Или до казенного дома. Хотя — там я уже бывал и мне не понравилось.

— Тьфу на вас, Белозор, там мой дядя вообще-то живет, я вас может пожалел, а вы… — голос откровенно обиделся. — Я думал вы интеллигентный человек, а вы паясничаете!

Я даже растерялся.

— Э-э-э… Не, ну тогда извините, правда. Волнуюсь, чушь несу. Давайте тогда так: может вашему дяде купить что-то? Ну там, из продуктов, или домой что-нибудь? Я просто очень много ем, и вообще — не самый удобный постоялец.

Голос ощутимо подобрел:

— Да, зайдите в гастроном, это будет нелишним. Ну и, честно говоря одеяло можете прикупить, если найдете подходящее. Потом захотите — оставите в подарок, захотите — с собой заберете. А Валентину Васильевичу я скажу, что вы прибыли, м завтра за вами сам заеду, после торжественной части встретимся с ним. А дядю моего зовут Хаджун Кимович.

Из корейцев, скорее всего… Тогда, он, наверное, Ким Ха Джун на самом деле? Но кого это волнует, верно?

— А вас-то как звать?

— Гена, — интересно, а как это будет по-корейски?

— Очень приятно, Гена, всего хорошего.

Я сунул трубку в держатель и еще секунды три стоял и тупил, пытаясь понять — что же это такое было? Какой-то Гена, какой-то корейский дядя…

Наверное, нагнетать не стоило: про меня не забыли — это хорошо. Переночевать есть где — тоже замечательно. Что Сазонкин готов встретиться — просто превосходно. Он ведь был тут, вместе с Петром Мироновичем: 26 августа КазССР отмечала… Будет отмечать своё шестидесятилетие: помпезно, мощно, с размахом! Сюда, в столицу советского Казахстана, съехались, кажется, все главы союзных республик, и, конечно, Машеров тоже был тут.

Роились в моей голове смутные воспоминания о их размолвке с Брежневым во время юбилейных торжеств, но одновременно с этим я хорошо помнил — Петр Миронович во время Олимпиады находился подле генсека, рука об руку — на трибунах, и учитывая скорый уход на пенсию председателя Совета министров СССР Косыгина много домыслов вокруг всего этого витало, и много слухов.

Сам-то батька Петр никогда себя в оппозицию дорогому Леониду Ильичу не ставил, хотя приписывали ему это и здесь, в Союзе, и там — за бугром. Например, в 1976 году во время поездки Машерова в составе официальной делегации во Францию, парижская газета «Comba» опубликовала статью «Главный оппозиционер режиму Брежнева Пётр Машеров в Париже». Так или иначе, Петр Миронович на всевозможных съездах и собраниях лил елей в сторону бровастого многажды героя Советского Союза и разливался соловьем в похвальбах так обильно, что умным и въедливым людям начинало казаться, что хитрый партизан просто издевается, доводя до абсурда процветающие в Кремле лесть и низкопоклонство.

Пока я думал всё это, такси везло меня куда-то по алматинским дебрям. Водитель был абсолютно русский человек — рябоватый, шатенистый, курносый. Вообще — русских тут было очень много. Русских в широком смысле этого слова: на азиатский взгляд жители Ленинграда, Бреста и Полтавы были одинаково русскими. По ощущениям — что-то типа Большого, Малого и Среднего Жуза у казахов. И мнение по этому поводу, например, белорусов, никого тут не волновало. Точно так же, как самих белорусов не волновало, что, к примеру, в Грузинской ССР помимо очевидно автономных осетин и абхазов, вообще-то, проживали мегрелы, аджарцы, турки-месхетинцы и еще много всех тех, кого неискушенный славянский взгляд определял как грузин. И тем более, полешуков не волновали какие-то там жузы… Вот такой интернационализм по-советски.

— Приехали! — сказал таксист. — Дальше машина не поедет.

— Это почему это? Счетчик крутит — чего бы не ехать? Надо — я приплачу…

— Приплатит он. Сказал — такси дальше не едет. Выходите! — шофер был настроен решительно.

Чего это он? Ну да, райончик не самый фешенебельный, но и панику разводить вроде как не с чего было: ну, скверик, ну — сталинки двухэтажные.

— А это точно — улица Чехова? — переспросил я, выбравшись наружу и собираясь закрыть дверь.

— Точно! Туда пойдешь — Первую Алма-Ату найдешь. Сюда пойдешь — Ипподром найдешь, только идти очень долго будешь. А деревьев тут полно, сам разбирайся, какое из них самое высокое. Турист!

— А гастроном?.. — ответом мне был лишь визг покрышек.

И чего это он? Ненормальный таксист какой-то. Хотя, может он в туалет захотел резко, или вообще — агент рептилоидов, кто знает? Чужая душа — потемки!

Нагруженный стеганным одеялом из верблюжьей шерсти, купленным с рук у крикливой смуглой женщины, а еще — собственным рюкзаком и авоськой с продуктами из гастронома, я брел по улице Чехова в поисках портрета Антона Павловича. Местные городские пейзажи вполне могли бы напомнить Дубровицу — если бы не снежные шапки гор на горизонте, обилие черноволосых прохожих с характерным разрезом глаз — и окна. Окна двухэтажных «сталинок» были стрельчатыми! Это просто насквозь выбивалось из шаблона, и никак не могло сойти, например, за заводской район моего родного города… Скорее — за иллюстрацию к «Тысяче и одной ночи».

Наконец, я его увидел. Правда — большой, в половину человеческого роста портрет стоял на балконе, а не в окне, но искать точное совпадение было бы чистой воды маразмом. Изображенный крупными мазками Антон Павлович Чехов понимающе смотрел сквозь очки и улыбался в бороду. Мне точно — сюда!

Найти вход в здание оказалось делом нетривиальным: парадная дверь была заколочена досками, а весь внутренний дворик оказался занят каким-то грядочками, клумбочками, песочницами и хозпостройками. Тут были даже летняя кухня и голубятня! А деревянных сортиров — аж три штуки. На каждом — рукомойник с куском непременного хозяйственного мыла. Чистоплотные люди тут живут, аккуратные!

— А вы к кому, товарищ? — раздался негромкий голос откуда-то сверху.

— Ищу товарища Ким Хо Джона, я от Гены.

Подняв взгляд вверх, я увидал благообразного старичка самого азиатского вида, который смотрел на меня из открытого окна второго этажа, выглядывая сквозь листья пышного фикуса.

— От Гён Хи? Он предупреждал, что снова могут быть гости… Друзья Гён Хи — мои друзья! Поднимайтесь по лестнице, не стесняйтесь!

Это был один из самых странных и интересных вечеров и разговоров в моей жизни. Мы сидели в небольшого размера гостиной, в «двушке» этого невероятного старикана, за журнальным столиком, на обычных трехногих табуретках. Я рассматривал стеллажи с сотнями книг, которые от пола до потолка стояли у всех до одной стен этой квартирки, ел много свежеприготовленного, жирного плова и острых овощей, пил чашку за чашкой удивительно вкусный чай, а хозяин травил байки, не забывая перекусывать.

Оказывается, господин — или товарищ? — Ким прибыл сюда вместе со своими родителями аж 1929 году, по госзаказу, для развития рисоводства, однако в Кызылорде не прижился, а поступил в некое учебное заведение, после войны — в пятидесятые годы, устроился на работу в Алма-Ате, между прочим, в корейскую газету «Корё-Ильбо» — коллега! Квартиру получил… Явочную? Из его рассказа как-то выпал огромный период примерно с 1939 по 1955 годы, но я и не спрашивал — мало ли, какие дела у него были? В Монголии там, Маньчжурии и на исторической родине, например.

А домики эти, в восточном стиле, строили японские военнопленные, сразу после войны. Вот ведь как бывает: у нас в Дубровице с неким придыханием рассказывают о построенных немцами и венграми жилых домах, больницах и школах, а тут — японцы! Добрый дедушка Хо Джон о японцах говорил с искренней кровожадной улыбкой, от которых на душе становилось радостно, от осознания того, что ни я, ни Белозор японцами не являемся.

Я трепался о нашем полесском житье-бытье, браконьерах, кладбище, маньяке, черных бутлегерах из Дубровицы… Попытка поведать про Афганистан закончилась специфически: Ким Хо Джон полез в ящик стола, извлек оттуда целую стопку номеров «Комсомолки» и принялся показывать мне мои материалы — один за другим!

— Ты большой молодец, Белозор. Большой молодец! Эх, если бы кто-то рассказывал так про нашу войну… — уточнять, какую именно войну он имел в виду, я не стал.

Одеяло мне пригодилось: ночью было чертовски холодно.

Гена, он же Гён Хи, приличный и интеллигентный молодой человек повадками наёмного убийцы из голливудских фильмов, приехал с самого утра… Елки-палки, если бы не его аккуратная короткая стрижка, явно шитый на заказ старомодный костюм в полосочку и эта хищная скупая грация — он вполне бы сошел за одного из смазливых мальчиков-айдолов из кей-попа, от которых с ума сходили в мое время интеллектуально нестабильные школьницы.

Тепло поприветствовав дядюшку, Гён Хи — Гена скрылся в ванной комнате, чем-то там гремел некоторое время, а потом вышел наружу и кивнул мне:

— Ну что, вам нужно собираться? Или вы готовы? Вещи можете положить в багажник машины — поедем смотреть парад на Новой площади!

Парады я не очень любил, но осознание того, что мне не нужно было там работать, а можно было просто стоять и смотреть уже стимулировало выброс серотонина в кровь. Хотя — Гена как раз, судя по всему, собирался там работать. Бдить!

Машина была легендарная — белая «Волга». Ну да — белые для Средней Азии, черные — для Кавказа… Конечно, мы не смогли доехать прямо до Новой площади, остановились на какой-то стоянке и пошли пешком. Никто нас не останавливал, Гена только кивнул постовым пару раз. Я вовсю вертел головой, разглядывая необычный архитектурный ансамбль площади всё в том же сказочно-восточно-советском стиле, пока мы, наконец, не заняли места на трибунах, среди нарядно одетой публики. И понеслось:

— Товарищ генерал полковник! Войска Алматинского гарнизона! Для парада! В ознаменование шестидесятилетия Казахской советской социалистической республики и Коммунистической партии Казахстана! Построены! Командующий парадом — генерал-лейтенант Нурмагамбетов!

— Здравствуйте товарищи!

— Здра! Жла! Тащ! Генерал! Полковкник!

— Поздравляю вас с шестидесятилетием Казахской советской социалистической республики и Коммунистической партии Казахстана!

— Ура, ура, ура-а-а-а!!!

Палящее солнце, рокот барабанов, медные голоса труб, гром солдатских сапог по брусчатке, проезжающая мимо военная техника, сверкающая свежей краской. Трибуна, на которой я разглядел Брежнева и Косыгина, и еще человек двадцать — тех самых, вершителей судеб миллионов.

Честно говоря, после Афганистана на парад смотреть было тошно. Когда всё закончилось, Гена сказал:

— Теперь поехали, будем ждать Сазонкина.

И мы поехали. Я так понял, что этот советский кореец сейчас играл роль кого-то вроде закрепленного за белорусской делегацией дежурного водителя. Понятно — был он из непростых. Но при этом — явная креатура кого-то из их местных машеровских союзников. Я в казахстанской политике был совсем не силён — знал только, что примерно в это время Нурсултана Назарбаева вроде выбрали депутатом верховного совета СССР, и какие-то высокие посты в Компартии Казахстана он уже занимал. Больше ничего про местную верхушку я не ведал, а потому и гадать было бессмысленно.

— И долго ждать? — спросил я, когда мы остановились у очередного советско-восточного роскошного здания, навертев кругов по Алма-Ате.

— А ты как думаешь? — в глазах Гён Хи сквозила вселенская печаль.

— Пойду тогда за газетами схожу, что ли? И перекусить что-то возьму.

— Не заблудишься?

— Не заблужусь.

Заседать закончили только к вечеру. Мы выпили по литру «Ситро», сожрали, наверное, дюжину котлет в тесте на двоих, решили все кроссворды и прочитали от корки до корки все газеты, которые я принес из ларька «Союзпечати». Конечно — «Комсомольскую правду» — тоже. Гена сначала поверить не мог, что материалы про бойцов Московского погранотряда писал я, а потом, наконец, уверовал и проникся. В отличие от своего дядюшки (реального или мнимого) — он «Комсомолку», видимо, не выписывал.

— Сам писал? Ну, в смысле: поговорил с ними, походил там, посмотрел — и вот это вот написал? И в газете напечатали? — его удивление было очень сильным, как будто оказалось, что я как минимум волшебник в голубом вертолете. — То есть сам? Никто не помогал? Ну, даешь!

Это было так искренне, так простодушно, что я, только-только собравшийся было обидеться, вдруг рассмеялся. Ну а что? Могу ведь я восхищаться виртуозным пианистом, акробатом на трапеции или художником, который при помощи кисти и красок творит на холсте настоящее чудодейство? Почему вот этот казахско-советский кореец не может так же восхищаться чьим-то умением облекать чужие рассказы и собственный опыт в слова и предложения?

Мы сидели в машине и обсуждали погранцов — оказывается, Гена был лично знаком с Гумаром и Даликатным, они вместе занимались чем-то, что обтекаемо называлось «защитой рубежей социалистической родины на дальних подступах». В какой-то жаркой стране, судя по его недомолвкам. У ж не Вьетнам ли? Внешность у него куда как подходящая…

Вдруг где-рядом затарахтел автомобильный мотор, визгнули тормоза, хлопнули двери. Потом раздались решительные шаги, и раздраженный голос проговорил:

— Рожи корчил весь вечер, отворачивался когда я выступал… А потом еще вот это вот «распелся белорусский соловей, как бы ему не подавиться…» Нет, Васильич, я от этого устал до последней крайности! — Машеров и Сазонкин — вот кто это были!

Я выскочил из машины им навстречу, следом за Геной.

— Белозор? — брови батьки Петра удивлено взлетели вверх. — Валентин Васильевич, это что за сюрпризы? Нет, я конечно рад вас видеть в добром здравии, Герман, но…

Он был явно в дурном расположении духа. Всё-таки о каком-то негативе с Брежневым не врали — фраза про соловья явно принадлежала дорогому Леониду Ильичу!

— Петр Миронович, Валентин Васильевич, — раскланялся шутовски я, едва не подметая волосами асфальт. — Привет из солнечного Афганистана!

— Ну, ну, — кажется, моё паясничание было к месту, взгляд Машерова слегка потеплел. — И что говорят в Афганистане?

— В Афганистане полно наших земляков, Петр Миронович. Я тут краем уха чьё-то словотворчество о соловьях услышал…

— И? — брови Машерова нахмурились.

— И вспомнил поговорку нашу, полесскую… Один мехвод под Кундузом ее сказал, и, кажется, очень она к месту сейчас.

— Та-а-ак? — батька Петр уже затаил в глазах смешинки, почуял, что я сейчас что-нибудь этакое отмочу.

И я не подвел, хотя такая дерзость вполне могла закончится для меня в тюрьме, учитывая того, о ком она прозвучала:

— Маўчаў даўно, и сказаў гаўно[1]! — после секундной паузы и недоуменных взглядов мужчины заржали в голос, как стоялые жеребцы.

Даже Гена, которого эти двое явно знали и ценили, не сдержал улыбки. Отсмеявшись, Машеров вытер слезы тыльной стороной ладони и сказал Сазонкину.

— Всё, Васильич. Это последняя капля. Связывайся с Романовым, говори ему — «да». Другого выхода у нас нет.

— Твою-то мать, Белозор! — Старовойтов уже отсмеялся, но всё еще тяжело дышал. — Это настолько в твоем репертуаре, что я просто не представляю, чего еще более абсурдного могло произойти!

Красивое лицо директора Минского корпункта «Комсомольской правды» было красным, как спелый помидор. Он нашел меня в холле аэропорта, приехал сюда на служебной машине, чтобы доставить прямиком в контору, но оказался не единственным встречающим. Более того — он не успел, хотя и прибыл вовремя!

Дело в том, что как только я сошел с трапа, под белы рученьки меня подхватили корректные крепкие мужчины в гражданском, провели куда-то вглубь терминала и… Вручили медаль! Черт возьми, какой-то дядька с пузом и в пиджаке пожал мне руку и зачитал что-то вроде:

— …за высокую бдительность и находчивость, смелость и самоотверженность, проявленные при спасении человека на воде в городе Кабул, Демократическая Республика Афганистан, такого-то августа 1980 года, от имени Президиума Верховного Совета СССР Герман Викторович Белозор награждается медалью «За спасение утопающих»! — продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию.

Мне прицепили на рубашку, на левую сторону груди, блестящий кругляшок, вручили удостоверение и футляр, пожали руку и, наконец, отпустили восвояси. Я стоял в холле аэропорта, смотрел на себя в зеркало и пытался понять — что это вообще такое нахрен было?

По всему выходило: туловище из фонтана таки выполнило свое пьяное обещание. Или главный кабульский особист на пару с Гериловичем прикололись? Они ведь грозились исполнить нечто подобное! Вот ведь упыри! Хотя — мир место довольно странное, и вариант, что «хозяйство Суслова» свой посул реализовало, а бравые бойцы невидимого фронта — забили и забыли, тоже имел право на существование. Я бы даже поставил скорее именно на «фонтанную» версию: давешний пузатый дядька в пиджаке был похож на партийца гораздо более, чем на рыцаря плаща и кинжала.

А в зеркале я смотрелся неплохо: дочерна загорелый, только глаза блестят, в бежевых брюках-карго, коричневой рубашке, платке-шемахе на шее, с рюкзаком через плечо и с медалью на груди. Еще и хайбер из багажа забрал, и теперь его рукоятка торчала из рюкзака. Джон Рэмбо, сэр!

Потому-то и хихикал Старовойтов, когда рассмотрел, что за цацка висит у меня над нагрудным карманом.

— Привезти из Афгана медаль за спасение утопающих! Там же пустыня, а? Ой, уморил, ой не могу! — шеф переигрывал. — Давай, поедем в корпункт, мы с тобой рассчитаемся: командировочные, гонорар, то, сё — там о-о-очень прилично получилось. Ну и выпьем по стопятьдесят, обмоем так сказать…

Видимо, Михаил Иванович испытывал неловкость за то, что отправил меня на войну. А еще — облегчение, потому что я вернулся. И зависть: хрена с два у него была своя рубрика на весь Союз.

— Ну, давайте поедем. Но стопятьдесят отложим на потом — я к своим тороплюсь.

Это «к своим» вылетело само, легко и непринужденно. Я и вправду считал Тасю и девочек «своими», вот и всё. И правда по ним скучал. А потому — плевать хотел на все эти церемонии и пляски у костра с рюмкой коньяку в руках.

— Ну ладно, ладно! — Старовойтов, наконец, успокоился. — Тебе вообще отпуск полагается. Давай — три дня отдохнешь, потом приходи, будем творческие планы строить! Сейчас «Комсомолка» — ого-го! Сила! Да и вообще — после Олимпиады вожжи ослабили, можно делать большие дела и писать, писать, писать…

Он бы еще долго мог говорить, но мы дошли до машины, и велеречивому Старовойтову пришлось сделать паузу, чтобы сесть за руль, сунуть ключ в замок зажигания и и поехали в сторону центра Минска. Движение было довольно оживленным по нынешним временам и шефу пришлось сконцентрироваться на дороге, так что допекать меня своими речами он на время перестал.

Зато отыгрались коллеги в корпункте. Нет, просто представьте себе: реально встречали с цветами и аплодисментами стоя, как будто я блин воздушный гимнаст, который с соревнований вернулся! Я совершенно не представлял, как реагировать на такой пышный прием: то ли гады они, которые самого тупого и новенького сбагрили в опасную командировку, то ли благодетели, обеспечившие мне точку опоры, трамплин для… Для взлета? Нет, до взлета мне было еще далеко… Но если бы не эта команда уклонистов и стрелочников — черта с два я увидел бы странную и манящую, далёкую страну по имени Афганистан… И никогда не познакомился бы с кучей замечательных людей. Никогда не узнал бы Гериловича, Гумара, Даликатного, не взял бы интервью у Масуда.

Он и Машеров — вот какие люди меняют историю! А не какой-то выскочка-попаданец, даже обладающий задатками местного шарлатана-предсказателя.

В общем — всё это «чествование передовиков газетного производства» вынуждало меня улыбаться, кивать, пожимать руки людям, которых я или не запомнил, или не знал вовсе, и вообще — выдавливать из себя приличный вид. Потом мы прошли в кабинет шефа, оставив коллег за дверями, он пошарил в ящике и достал оттуда ведомость, пухлый бумажный конверт и крупный ключ, в ушко которого почему-то была продета огромная канцелярская скрепка.

— Вот деньги, распишись. Тут действительно — много! Может на сберкнижку положи? Ну, сам решай. А вот — ключик от дачки. Ты просил дачку — я нашел тебе дачку! А? — он, всё-таки, был неплохим мужиком, этот Старовойтов. Запомнил же! — Более того, дачка — в Узборье! Там до твоих разлюбезных Раубич пять минут на машине, полчаса пешком, а с твоими ногами и вовсе — минут пятнадцать. Нормально же!

— Вот за это — гигантское интернациональное спасибо, Михаил Иванович! — я был вполне искренен. Как он выкрутился — не знаю, но вот так взять — и запросто вручить ключ? Красавчик, что скажешь. — А что там за домик-то?

— Тебе понравится. У самого леса, с мансардой…

— Ах, с мансардой? — плюшки и ништяки сыпались на меня как из рога изобилия!

— Отличный труд должен отлично вознаграждаться, а? А ты поработал там не за страх а за совесть. Веришь, нет — всем корпунктом твои репортажи читали. Это что-то с чем-то. Приключенческий роман! Ты книгу написать не хочешь, кстати? В стиле «Журналист Сорви-Голова»! А документы на дачку получишь, как на работу придешь — послезавтра. Всё оформлено честь по чести, нужна только подпись твоя. Давай, не задерживаю!

Вот ведь жук! Говорил — три дня отдыха, а теперь — послезавтра? Начальник он и в Африке начальник!

Зеленый Луг мне нравился и в будущей жизни: сложный рельеф, множество зелени, уютные зоны отдыха, дорожки, беседки, Цнянское водохранилище, Слепянский канал… Свежо, просторно, легко дышится. Сейчас, в тысяча девятьсот восьмидесятом году, водохранилища еще не было, солидной части жилой застройки — тоже, да и благоустройство имело вид еще не оконченный. Но всё равно — выйдя из пропахшего отработанным топливом и потными людьми автобуса-душегубки, я вдохнул полной грудью: о, да! Здесь было хорошо!

Монолитные высотки — тройками, аккуратные пятиэтажки, непременные элементы агитпропа: «НАРОД» «ПАРТИЯ» «ЕДИНЫ» — по слову на крыше каждого здания, «МИР НАРОДАМ» — на диспетчерской, и «СЛАВА КПСС» — еще на одной многоэтажке. Даже не знаю, что лучше: это, или бесконечные рекламы ритуальных услуг, сетей ритейла, мобильных операторов и онлайн-казино.

Народ у нас предусмотренные проектом города тротуары не любил: прокладывал свои собственные тропки прямо по газону. По самой симпатичной из таких я и шел к одной из высоток-свечек. Ну да, навигаторов и гугл-мэпс не было, но я купил в киоске обычную бумажную карту и высмотрел там адрес, который значился на письме от Таси. Том самом, догнавшем меня в Кундузе, на базе рембата.

— Гляди, мужик в «белозорах» шпарит! — послышались голоса пионеров с соседней лавочки.

Нет, галстуков на них не было, но пацанам и девчонкам было лет по тринадцать, и выглядели они вполне прилично — а значит точно были пионерами. Чуть ли не стопроцентная охваченность школьников общественной работой — это вам не хухры-мухры!

— Глянь — медаль! И платок странный… Может он — военный?

— Не-е-е, не похож. Где погоны? Турист наверное… Но медаль почему? А платок четкий! И штаны — наверное в ателье шил, настоящие «белозоры»!

Вот же черт — оказывается, всё это время медаль за спасение утопающих так и болталась у меня на груди. Шемах прикрывал ее в автобусе, а вот тут, на свежем ветру — сбился, и дал почву молодежи для обсуждения. Снимать не стал — пускай девчонки заценят, порадуются!

А заходы про штаны стали меня уже допекать, если честно. Даже захотелось привнести в этот мир что-то новое, кроме штанов с карманами и с резинкой на лодыжках. Надо будет покумекать на досуге — чего еще я могу? А то всё слова, слова, сплошной трёп и шарлатанство! Можно и о культуре труда и быта подумать! Я даже стал перебирать в голове всякие ноу-хау, но ничего толкового до момента столкновения с дверью нужного подъезда я так и не придумал.

— Хрясь! — мне прилетело с размаху, и, конечно, по той самой брови, которую постоянно разбивали на ринге, и которая пострадала в Афгане.

Больно, вообще-то! ухватившись за пострадавшую физиономию, я растерянно топтался на месте. Мне что, титановую пластинку туда под кожу вшить? Местный житель, видимо, очень торопился, потому что промчался мимо меня стремительным домкратом, отпихнув плечом и едва не сверзившись на ступеньках. Борзый парень какой-то! Я запомнил его синюю олимпийку и стриженный затылок — так, на всякий случай.

А вообще — строить планы мести было некогда, кровь хлестала будь здоров, башка слегка кружилась. Выручил шемах — я прижал его к ране и добрел таким образом до лифта. Чисто вприкидку нажал кнопку с цифрой «9». Конечно — не попал, пришлось спускаться на два этажа вниз, и одним глазом рассматривать номерки на дверях! Пока нашел искомый, и пришлось дважды складывать шемах пополам, потому что заляпать подъезд не хотелось.

Наконец, у двери бардового дерматина с золотыми гвоздиками я остановился:

— Тук-тук-тук ту-у-ук ту-у-ук ту-у-ук! — дочь полярника была обязана с первого раза распознать этот позывной.

— Кто там? Войдите! — раздался звонкий, приятный, любимый голос.

И я взялся за ручку, и толкнул дверь, и вошел.

Здесь явно шел ремонт! Пахло свежими обоями, мелом, клеем-ПВА..

— Мама, мама, это одноглазый Гера Белозор с медалью пришел! — Васька выглянула из-за угла, обалдела, увидев меня, и кинулась обниматься. — Уи-и-и! Привет, Гера Белозор, а что у тебя с глазом?

— Привет, Василиса! Ого, какая ты тяжелая! С глазом — порядок, это мне дверью в лоб стукнули когда я к вам шел… Какой-то придурок в синей олимпийке.

— Плидуёк в олимпийке? Ой! Мама, а чево Гела Белозол такой челный? — Аська тоже выбежала навстречу, но подойти ближе не решалась, терлась около шкафчиков и переминалась с одной босой ноги на другую.

Она тоже подросла и вытянулась, соломенные волосы малышки были растрепаны во все стороны, как у домовенка Кузи, а трусы и условно белая маечка явно носили следы ремонта: по крайней мере разноцветных пятен на ткани было полным полном.

— Дети, кто там? Что вы там кричите, я ничего не… — Тася появилась с кухни и глаза ее широко раскрылись, брови взлетели вверх: — Гера?!

Я на секунду даже забыл про разбитую башку!

…Занавесок на окнах еще не повесили, а потому желтый солнечный свет легко проникал в просторную квартиру. Яркие лучи выгодно очерчивали манящий силуэт девушки, проникая под легкую материю свободной рубашки. Короткие шортики, не скрывающие сильные, стройные ноги, выбивающиеся из-под газетной «треуголки» пшеничные локоны, и эти необыкновенные, сверкающие глазищи — черт возьми, да я сам себе завидовал!

— Та-а-ак! — обаятельная и хозяйственная ремонтница вдруг очень резко перешла в режим грозной валькирии, и глаза ее приобрели тот самый, пугающий цвет крыжовника: — Белозор! В ванную! Вася — табуретку! Ася — полотенце!

Как в той сказке: махнула правым рукавом, махнула левым рукавом… Всё как-то резко закрутилось, и вот я уже сидел посредине весьма симпатичной, но небольшой ванной и пялился конечно же не на панно из декоративной плитки. Рубашка моя мигом улетела прочь, майка — тоже, чтобы не заляпать кровью, и Таисия профессионально-безжалостными движениями принялась штопать меня, доставая из появившейся из воздуха аптечки различные орудия пыток.

— Сдуреть можно! — приговаривала она. — Я его жду, плачу у окошка долгими тоскливыми ночами, ремонт делаю в компании двоих детей, мечтаю, что встречу его как образцовая хозяйка и жена, а он приперся, напугал, заляпал всё кровищей… Та-а-ак, а это что?

Ее твердый пальчик ткнул меня в ребра — как раз там, где прошлись по бронежилету осколки.

— Оуф! — сказал я.

— Мама, мама, не бей Гелу Белозола, он вон какую класивую саблю плинес! Как у Мальциса-Кибальциса!

Ася стояла в дверях ванной с огромным хайбером в руках! И как она только вытащила его из чехла, там ведь всё было перемотано изолетной в семь слоев! Я в Алма-Ате задолбался упаковывать этот ятаган, и документы оформлять на сей «сувенир». Справился не без помощи корейских товарищей…

— Гос-с-сподитыбожемой! — Тася одним резким движением выхватила смертоносную железяку из рук дочери и зашвырнула ее в антресоль, которая нависала над головой в коридорчике, у самой двери ванной. — А ты сиди, молчи и не двигайся! Ни звука!

Ее глаза метали громы и молнии, но руки продолжили обрабатывать рану. Наконец, последний пластырь был наклеен поверх зашитого рассечения, и родная-любимая Тася очень классно сдула со лба выбившуюся из челки непослушную прядку. Я просто млел от этой ее привычки. Кажется — беда миновала?

— Ма-а-ам, а что такое «спа-се-ни-е у-то-па…» — по слогам начала читать Василиса. Ничего себе, умеет!

— Ва-а-ась… — тон Морозовой стал обманчиво добрым. — А ты где это прочитала?

Я весь сжался в предвкушении дальнейшего развития событий. Голос старшей девочки раздался из-под табуретки, на которой сидел я!

— Ма-а-ам, тут на рубашке у Геры Белозора медаль висит…

— Какая еще медаль? И вылезай оттуда немедленно!

— Ну, медаль за спа-се-ни… — Вася протянула маме медаль и шмыгнула прочь из ванной. — Ася, пойдем еще порисуем на обоях, пускай они сами разбираются… Гера уже приехал, уже всё хорошо будет!

Какая, однако, разумная девочка растет! Ужас просто!

А прекрасная мама разумной девочки взяла в руки медаль, вдруг села мне на колени, посмотрела сначала на мою растерянную физиономию, потом на награду… И оттенок ее глаз постепенно стал меняться на естественный изумрудно-зеленый, а брови — перестали хмуриться.

— Хи! — сказала она. — Боже мой, до чего ж я рада тебя видеть!

— Иди сюда, — сказал я и притянул ее к себе, и коснулся наконец ее губ своими губами…

— Осторожно, шов разойдется… — и вопреки своим словам, Тася ответила на поцелуй.

Кажется, я выпал из реальности — или наоборот, вернулся в нее. Афган, война, интриги, шпионские игры — это всё осталось за бортом. Теперь я был там, где во мне действительно нуждались! Я был дома!

— Ва-а-ася, а пациму Гела Белозол и мама целуюца?

— Ася, потому что они скоро поженятся и будут муж и жена, значит им можно целоваться!

— Гела Белозол будет нашим папой?

— Нет, папа у нас был один, не бывает двух пап! Гера Белозор будет нашим другом, — Василиса в своем аккуратном платьице и с косичкой была похожа на учительницу начальных классов.

— О-о-о-о, холосо! — энергично закивала головой Аська, и ее соломенные растрепанные волосы тоже закивали — в такт.

Всё-таки это очень, очень разумные девочки! Я наверное, слезу бы даже пустил в другой момент, но сейчас мне было слишком неловко. Ну, это каждому понятно: самая красивая девушка в мире — на коленях, и двое деток — в дверном проеме…

— Так, дети! Пойдемте поставим чайник на плитке в комнате, покормим Геру, — сказала разумная мать разумных девочек. — А он пока умоется и переоденется. А потом будет нам рассказывать про свои приключения и помогать делать ремонт.

— И дарить подарки, — сказал я. — У меня для вас всех есть подарки!

Не только ведь женской части нашей команды разумность проявлять, правильно?

— Уря-я-я! — откликнулись девочки, и самая старшая из них, вообще-то, тоже радовалась довольно громко.

***так, это третья глава подряд, а значит — пора дописать наконец уже историю Поручика. В общем — перерыв, а после него — всё внимание на эту книгу.

Моя бабушка говорила: «Хочешь понять человека — поклей с ним обои!» Будучи женщиной ранимой, интеллигентной, артистичной и музыкальной, она материлась как сапожник и управлялась с огромными листами, рулонами, ведрами с клеем и многочисленными родственниками весьма проворно и круто. А всякий, допускающий пузыри, не промазанные края и не дай Бог, не подобравший узор, находился под угрозой испепеления и стирания с лица Земли.

С Тасей всё было не так. На момент моего прибытия потолки в квартире уже были побелены, стены — обклеены газетами, приличные персиковые обои (без орнамента и рисунка!) — порезаны на листы. Поскольку мебели в нашем распоряжении имелся самый минимум, нам хватило места, чтобы разложить обои в большой комнате вполне удобно.

Клей варился на плите. Даже не клей — клейстер, вот так правильно называлось это снадобье из крахмала. Для меня процесс его приготовления был сродни алхимии, а вот Таисия вполне уверенно развела состав в нужной пропорции, помешивала его большой ложкой и напевала при этом что-то легкомысленное. Дети обрисовывали высохшие газеты на стенах своей комнаты, я утащил на балкон наше ложе из тюфяков, которое до этого располагалось на полу… Спать на полу — это отдельный вид романтики! Если этот пол не земляной, конечно.

Хорошо — у детей была вполне приличная тахта, и за их здоровье можно было не волноваться.

— Поклеим обои — пойдем в магазин. Нужно прикупить мебели. Деньги есть…

— А знакомые? — спросила Тася. — Где ты собираешься доставать приличную мебель? Я стала на очередь — через месяца три должны завезти приличные югославские стенки…

Вот же черт! Вечно забываю, где я нахожусь! «Икеи» тут нет, но зато… Зато есть Дубровицкие ПДО! Что я — мебели не достану? Потому что стенка как таковая — это бр-р-р-р-р! Дьявольское изобретение, крадущее из квартиры метры жилплощади и годы жизни…

— Ха! — сказал я. — Волков!

— Из Дубровицы везти мебель в Минск? О-о-о-о, это очень в твоем стиле, Белозор! — обычно из столиц везли в провинцию, а не наоборот.

— Знаешь что? Сделаем на заказ. Всё померяем, решим что нам необходимо… Я попрошу, приплачу — всё будет как надо. И югославская стенка тогда вообще не пригодится! Мало того, что места кучу занимает и воообще — нефукнционально, так еще и ждать три месяца!

— И что ты предлагаешь? Есть новаторские идеи? — подняла бровь она.

Клейстер приготовился, и можно было приступать к промазыванию обоев.

Чтобы нам не получить несколько порций обойной шаурмы с начинкой из симпатичных маленьких девочек, детей мы посадили в ванную. Набрали горячей воды, напустили им туда пены, добавили ёжика с дырочкой в правом боку, уточку с дырочкой в афедроне и резинового олимпийского мишку — кажется, совсем без дырочки, но с абсолютно дикой рожей. Принимать ванную с утра — странно? Да и хрен с ним, ванная — отличный органайзер для двух весьма активных барышень, которые совершенно точно устроят нам тут партизанскую войну, если будут разгуливать на свободе. А теперь они устроили морской бой и пенные игрища, и благодаря новому кафелю вроде как не должны были залить соседей снизу.

А мы взялись за обои… В общем — я как более длинный был сверху, Тася ровняла по плинтусам и командовала.

— Гера! — сказала она. — Ты меня пугаешь. Ты чего такой большой?

— Я думал — тебе нравиться? — брякнул я.

— Нравится! — покраснела Таисия. — И вообще — я не про это! Но доставать до потолка без табуретки — это как-то слишком!

— Можно подумать, твой папаша ростом обижен!

— А у нас потолки ого-го! Сталинские!

В общем, мы балагурили, клеили обои, отвлекались на детишек, которым нужно было то попить, то «на гайсёк», то «сьто-то вкусненькое» и подтрунивали друг над другом. А еще я рассказывал про «скандинавский стиль» в интерьере и «икеевский» дизайн мебели. Морозовой такая идея понравилась, по крайней мере — моя подача точно.

— А Волков вправду возьмется? — засомневалась она. — Как ты сказал — минимализм? При наших скромных «квадратах» — самое оно!

— С руками оторвет, — сказал я. — Не у одних у нас скромные «квадраты». А в качестве оплаты я потребую первые экспериментальные образцы в личное пользование. Кстати, ты вроде как неплохо рисуешь! Давай в магазин потом сходим, купим блок для черчения, карандашики — изобразим совместными усилиями…

Идея разнообразить местный быт разными удобными ништяками завлекала меня всё больше и больше. Мебель, одежда, обувь, канцелярка, детские игрушки, настольные игры — не штанами едиными, как говорится! Надо походить по магазинам, посмотреть — может что и придет в голову… Тем более пара адекватных директоров дубровицких заводов вполне готова выслушивать мои бредовые идеи. Даже более того — давно зовут зайти на рюмочку чаю, обсудить «рацухи»… Увлекся я большой политикой, войной, изменением истории и прочей дичью, а про родной город и приятные мелочи жизни и забывать начал. Нехорошо!

— Мама, плинеси есё иглушку! — Асин звонкий голос раздался из ванной, многократно отраженный кафельными стенами.

— Дженга! — сказал я и едва не порвал обоину. — Тетрис! Диксит! Каркассон!

— Юстас — Алексу, — сказала Таисия. — Или вы начинаете говорить по-человечески, или я применю меры воздействия.

Для убедительности она продемонстрировала мне ветхое полотенце, которым выдавливала из-под обоев пузыри воздуха.

— Алекс — Юстасу, — откликнулся я. — Вас понял, продолжаем операцию «Обои».

Зал мы сделали примерно за два часа. Получилось классно!

— Гера, Гера! — кричала Василиса из ванной. — Смотри, у меня уже старушечьи пальцы!

Пальцы обеих девчат были сморщенные и смешные, верный признак того, что накупались они на пару лет вперед.

Вот ведь какая штука — мультики тут шли только по расписанию. Это в насквозь пропитанном гаджетами двадцать первом веке вопрос «как занять ребенка дома?» решался нерадивыми родителями довольно просто: вот тебе, дитятко, планшет, смотри, дитятко, в экран. А тут — фигушки! Тут всё решала взаимовыручка, родственники, подружки и бабушки.

У нас из всего этого имелся только первый пункт. А родственники… У Белозора их не было, Тасины — остались в Мурманске, подружками — не обзавелась… Бабушка у нас была — Пантелевна, но она жила в Дубровице, и забирать ее в двухкомнатну квартиру было мукой и пыткой. Конечно — выпнуть детей на улицу и пусть играют там в песочнице — тоже вариант, но эти дети были не местные, район — новый, кругом — стройка… Был еще дом с мезонином! Или с мансардой — как правильно?

— Слушай! — идея поразила меня в самое сердце. — Поехали смотреть на дом с мезонином! Как там мой «козлик»?

— Юстас-Алексу! — помахала рукой Тася. — Ты обещал говорить человеческим языком!

Она одевала девочек, а я бродил со стаканом чая по комнатам. Клеить прямо сейчас еще и спальню было идеей стахановской и безрассудной — близилось время обеда, и дневного сна у детей…

— Мне «Комсомолка» выделила дачу! Имеется ключ. Садимся на «козла», едем кормить детей и себя — куда-нибудь, потом — катимся в Узборье, смотреть дом с мезонином. Когда вернемся — положим детей. А может и там задержимся, м? Интересно же!

— Интересно! — кивнула Тася. — Тогда подержи Аську, а я соберу вещи. И постельное белье для детей, ага?

— Ага. А почему надо держать Аську? Она не может на кровати посидеть?

— Не могу, — сказала Аська. — Я купаться устала.

Аргумент? Аргумент!

Я как раз стоял в коридорчике с охапкой обрезков и огрызков в руках, когда раздался решительный и громкий стук в дверь.

— Соседкаа! Соседка, у тебя соль есть? — голос был мужской, с хрипотцой и обаятельный.

— Это Сергей, — сказала Василиса. — У него никогда ничего нет. То сковородку попросит, то спички, то чаю… Может он нищий? Каждый день приходит.

Я напрягся, а неведомый Сергей, не дожидаясь приглашения, уже открывал дверь. Мне его не было видно за остатками обоев, которые я держал в руках, зато слышно было прекрасно:

— Тэ-эк, малышня, физкульт-привет, а где ваша мама? О-о-о-о, а это кто? Соседка, красавица, ну чего ты как не родная, на кой надо было человека нанимать, я ж помощь предлагал, мы бы с пацанами пришли, сделали всё чики-брики…

Не родная, значит? Красавица, значит? Однако, какой интересный Сергей тут нарисовался!

— Гела, Гела! — Ася принялась трясти меня за штанину. — Это тот плидулок в олимпийке?

Та-а-ак! Пришлось опускать кучу хлама на пол и являть миру свою разбитую и хмурую рожу. Как есть — он! Синяя олимпийка, решительные манеры, стриженый затылок! Затылка я на сей раз не увидел, но воображение нарисовало мне его весьма живо!

— Так вот ты какая, соседка! — по-хулигански красивое лицо Сергея — «плидулка в олимпийке» — скривилось. — Говорила — муж в Афганистане, а сама хахаля привела? Фу-ты ну-ты, пальцы гнуты, гляньте какие у него штаны! Поня-а-атно все, нашла мажорчика! Про*лядь, как есть.

Он сделал такой звук горлом, как будто сейчас плюнет, и вышел на лестничную клетку. Я шагнул за ним.

— Гера-а-а, — раздался голос Таси, которая выскочила с кухни и теперь смотрела на меня растерянными глазами. — Может не надо?

— Надо, Тася, — вздохнул я. — Надо!

Он, кажется, сильно удивился моему появлению. Не знаю, что этот нищий духом Сергей себе насочинял по поводу моей Таси, и что рассмотрел, когда я держал в руках обои, но теперь явно немного обмяк, сравнив наши габариты. Ну да — явно крепкий, жилистый, ростом что-то около метр семьдесят пять — метр восемьдесят, движения и мимика выдают человека резкого, скорого на действия и не склонного к глубоким размышлениям. Да — красив: брови вразлет, четкие очертания скул, нос чуть курносый, правильной формы череп. С таких идеальных солдат на плакаты рисовать.

— Вам, Сергей, стоит извиниться перед Таисией и перед девочками, — сказал я. — Мне извинений не надо, обойдусь.

— А перед тобой, чудила, я с чего распинаться должен? — к удивлению у него начала примешиваться злость.

— А вот, — я показал пальцем на бровь. — Ваш вчерашний стремительный вылет из подъезда. Аккуратнее надо бы.

— Обойдешься, чудила! — сказал он и снова сделал мерзкий звук горлом. — Нарисовался тут!

Фарингит у него, что ли? Честно говоря, кулаки у меня чесались, но если он и вправду в этом же подъезде живет, то начинать новоселье с драки с соседями — так себе идея.

— Ты кто такой вообще? Какого хрена тут делаешь? — решил наехать он, всё для себя, видимо, решив.

— Так из Афганистана вернулся. Муж, считай, — он явно нацелился боднуть меня головой, или сделать еще какую-то гадость, а потому я слегка поменял стойку, сдвинув правую ногу назад.

— Не похож ты на вояку, чудила. Гонишь, вот и всё… Так и знай, и пусть эта про*лядь знает — я каждому скажу, что за новая жиличка в первом подъезде появилась… — это он зря начал.

Его рывок вперед я сбил лоу-киком под коленку: не знаком тут народ с этим коварным ударом! Сработало как всегда — безотказно. Отсушеная нога подогнулась, скорый на расправу Сергей охнул, качнулся вперед — и наткнулся солнечным сплетением на мой кулак. Получилось знатно!

— Ы-ы-ыать! — сказал он.

Звякнула кабина лифта, открываясь, и я переставил его туда, и шагнул следом:

— Дорогой товарищ Сергей, — проникновенно заговорил я. — Вы ведете себя недостойно человека и гражданина. Ваши угрозы распустить грязные сплетни про мою спутницу жизни — это мерзко и неприлично. Более того, вы считаете себе вправе навязываться, и каждый Божий день приходить в дом к женщине, которая не давала вам для этого никаких поводов…

— Мужик! — его тон сильно изменился. — Мужик, я те честно говорю — она сама! Я сюда на третий к Толику шел, с ящиком, она дверь мне держала и улыбалась и смотрела на меня, а я потом ей обои наверх помог поднять, так пирог мне с собой дала… Мужик, она сама!

Мне оставалось только медленно выдохнуть. Есть такая болезнь у нашего брата мужескаго полу. Стоит симпатичной женщине проявить хоть каплю участия, улыбнуться немножечко теплее, чем продавщица в магазине… Ой, да кого я обманываю: если привлекательная продавщица улыбнется покупателю-мужчине, он тоже вообразит себе известно что. «Она без ума от меня!» А далее — насколько позволяет самооценка, воспитание и жизненная ситуация. Мы видим то, что хотим — и только. Не знаю, как обстоит с этим дело у лучшей половины человечества, и строят ли они матримониальные планы на всякого, кто чуть красивее обезьяны и без кольца на пальце, ежели тот придержит дверь в подъезде…

— Она просто хороший человек, Сергей. Проявленная чуткость и внимательность вовсе не означает, что она тебя хочет, — он попытался вырваться, но я вывернул ему руку и повел вниз по лестнице из подъезда. — Почему именно я должен рассказывать маленьким мальчикам, что Деда Мороза не существует, и это на самом деле злой зимний полесский демон Зюзя? А в Афганистане работают не только наши военные, но еще и целая куча гражданских специалистов, например — журналисты.

— К-к-а-акой Зюзя? — это, видимо, заинтересовало его больше всего.

— А ты не с Полесья? Ну и чорт цябе дзяры тогда, Серёжа, — я отпустил его у самого выхода, чтобы не позорить перед людьми на улице. — Ты вот что уясни: нужен тебе будет сахар, соль, спички или там лещ например — всё через меня, ага? Я человек не жадный. А извиниться при встрече перед девушкой бы стоило, смекаешь?

— Ой, иди нахрен! — сказал он, почуяв свободу и сбежав с крыльца вниз, к лавочке. — Еще посмотрим! Козёл!

Вот ведь водятся такие Серёжи на свете! Ну сколько ему лет? Двадцать пять? Может быть даже — тридцать? А ведет себя как старшеклассник. Остановился в развитии, что ли? Нет, ну я понимаю — Таисия девушка видная, более того — самая обаятельная и привлекательная, но… На что был расчет вообще? Что она бросит двух детей и будет сидеть с ним в беседке, слушать «Шизгару» и играть в домино? Есть же такие товарищи — живут в счастливом неведении…

Тася ничего не спрашивала, помогла мне нагрузиться хламом и взялась одевать девочек. Я тоже ничего не спрашивал: такие разговоры не для детских ушей. Сходил до контейнерной площадки — не спеша, наслаждаясь окружающей зеленью, теплым ветром, чистотой и порядком. Вернулся, переодел потрепанную футболку на свежую рубашку и натянул кроссинговые боты полесско-еврейского пошива.

— Поехали в молочное кафе? Самое то: творожные пампушки, сырники, блинчики с творогом, блинчики по-польски… — мы шли к стоянке, где был припаркован «козлик».

Девчонки нарезали вокруг нас круги, гоняясь друг за другом.

— Лазанки, — сказала Тася и взяла меня за руку.

— Какие «лазанки»? — удивился я.

— Ну, лазанки, ламанцы… — она отбросила прядь волос с лица. — Ты что, не местный что ли?

— Шо? Только не начинай, а? А то знаю я эти разговоры: блинчики, налисники, подтурахи, оладушки… А потом двое уже лупят друг друга табуретками!

— Хи-и-и-и! Тебя табуреткой не прошибить, Белозор! Вон Сереженька-прости-Господи дверью пытался — ничего у него не получилось. Нужен железный лом, не меньше! — и резко вильнула бедром, столкнув меня с тротуара на газон.

— Ах, так! — я мигом подхватил ее на руки, прижимая к себе гибкое, сильное тело. — Всё! Попалась!

— Эй! — крикнула Ася. — Это я хоцю на лучки! Мама — больсая, она мозет песьком! А я устала идти!

— А я хочу пить, — сказала Васька. — Березовый сок.

Правду говорят: йети — цветы жизни!

На стоянке Тася не задумываясь обошла «козлик» кругом — привыкла садиться за руль, а потом спохватилась, достала из кармана брючек ключи и кинула их мне:

— Лови, хозяин! Я накаталась уже, твоя очередь. Суровый транспорт, никакая не роскошь, а средство передвижения…

Я поймал связку, которая больно ткнулась в руку, открыл дверцы, постоял немного, давая нагретому на солнце салону проветриться, и полез внутрь. Однако! Новые бархатные чехлы, коврики под ногами без единой соринки, всё чистенько, аккуратненько! Где мои обертки от конфет, крошки, бутылки из-под боржома и обрывки листков с заметками?

— Ого! — только и смог проговорить я. — Красота!

— А я вообще-то хотела карету с лошадьми, — заявила Вася. — Но «козлик» тоже ничего.

— Представляешь, в «Волге» ее укачивает, а в «козле» — не укачивает! Фантастика! — Тася подсадила младшую дочь на заднее сидение.

— Представляю, — кивнул я. — Поехали есть лазанки!

Дом оказался всё же с мезонином, а не с мансардой. Потому что мансарда — это жилое чердачное помещение, а мезонин — надстройка над самой серединкой здания. Я такие дачи представлял себе, когда читал «Бибигона» Корнея Чуковского, про Переделкино. Ну, знаете: высокая крыша из крашеной жести, крыльцо с цветными стеклышками, круглое окно на фронтоне, резные наличники, каменные дорожки в старом саду, аккуратная беседочка…

Никогда не бывал в Переделкино, но в детстве казалось, что писатели должны жить как-то так. Насчет журналистов подобной уверенности не было. И вот теперь — такая возможность была мне предоставлена. Но снова — очень характерно для этого моего попаданчества. Дом в наличии имелся, цветные стеклышки и сад из яблонь, груш и всяких слив-вишенок — тоже, и дорожки с беседкой, и мезонин с огромным окном… Правда, всё это пребывало в состоянии весьма плачевном: пошарпанном, заросшем и облупившемся до последней крайности. Не жили тут последние лет десять, или пять — точно! Интересно, сам Старовойтов-то видел, что именно преподносит на блюдечке с голубой каемочкой ценному сотруднику?

Вряд ли… Скорее всего, он получил только ключ и документы, и обрадовался, что так лихо может отблагодарить своего такого удобного корреспондента, который и в огонь, и в воду, и в медную трубу при необходимости…

Дверной замок, кстати, открылся легко, но на этом хорошие новости заканчивались: внутри было хоть шаром покати!

— Понятно! — сказала Тася. — Устроим пикник в беседке. А в пятницу вечером поедем в Дубровицу. За мебелью. Всё равно Пантелеевна звала картошку копать! Она, между прочим, два огорода засадила: твой и свой!

Я сначала взвыл, а потом подумал, что соскочить с этого священнодейства будет настоящим кощунством, тем более — картошечка на зиму на самом деле никогда лишней не бывает. Тем более — настоящая, полесская! И подвал тут, на даче — вполне приличный для хранения запасов!

— Поедем, — сказал я. — Пошлешь ей телеграмму?

— А зачем? Она нас всегда ждёт!

Эх, бабулечки, цены вам нет! Много ли в нашей жизни людей, которые действительно ждут всегда?

В общем, со Старовойтовым я договорился. Он дал мне поручение снять новый путепровод на трассе и отпустил с миром сразу после обеда. У Таси вообще занятия с ее девчатами-биатлонистками в Раубичах стояли с самого утра, так что проблем не было — разве что Асю с Васей пораньше забрать из детского сада.

Так что в пятницу, часа в два пополудни мы уже катили по трассе на Гомель, наматывая километры асфальтовой дороги на колеса ГАЗ-69, а когда девочки наконец мирно засопели друг на дружке, Тася пересела ко мне вперед и спросила:

— И что, не хочешь узнать, что было у нас с этим Сережей?

— Было бы у вас что-то с этим Сережей, ты бы сейчас рядом со мной не сидела, верно? У нас ведь вроде всё по обоюдному согласию? Если тебе хорошо — ты со мной. Если тебе с кем-то другим лучше, или даже покажется, что такое в принципе возможно — ты не со мной.

— Это что это такое получается? Если любишь — отпусти? Не поняла, Белозор! Ты вообще — белорус или нет?

— В каком смысле? — теперь не понял уже я.

— Ну а как же это ваше «любимую не отдают»?

— А-а-а-а! — я едва сдерживался, чтобы не заржать в голос. — Ты не понимаешь, это другое!

— Точно — белорус! — захихихикала она. — А насчет того что мне с кем-то там ещё лучше будет, чем с тобой… Стабильнее, спокойнее, обеспеченнее — возможно. Но не так любопытно — это точно!

— Так вот на чем держаться наши отношения? На любопытстве? Вот что привело твоих поморских предков в устье холодного Мурмана? Вот что поперло тебя в баню к совершенно незнакомому мужчине? Вот зачем ты завела двоих детей? Любопытство? О небеса, с кем я связал свою молодую жизнь! — воздел руки горе я.

— И-и-и-и-и, держи руль, пачвара! — пискнула Тася.

Нахваталась словечек, северянка! Теперь и «белорусскости» меня учит… О женщины, имя вам — коварство!

— А у тебя в Афгане… Ну, там были какие-то женщины? — прищурилась она.

— Были! — кивнул я, просто кожей чувствуя ее убийственный взгляд. — Жил какое-то время в квартире с двумя довольно привлекательными русистками.

— Ну, ну… — кажется, правая рука ее уже нашарила монтировку под сидением. — И что?

— Что-что… Я жил в квартире, а они тоже там жили, но с одним бравым разведчиком… Кажется, он — разведчик, но это не точно.

— В каком смысле — они с ним жили? Втроем? — глаза ее округлились, а на щечках снова появился румянец. — Это как?

Как же мне нравится это доброе и наивное в целом время и эта смущенная девушка!

— Это очень бравый разведчик, поверь мне… Может, еще познакомитесь.

— Ох, чувствую, ты там в своей «Комсомолке» далеко не все понаписывал…

— И десятой доли нет, — довольно ухмыльнулся я.

В общем, дорога пролетела незаметно.

Пели птички, слетали на землю первые желтые листочки с груш и яблонь, а два новоиспеченных жителя провинциальной столицы (в Союзе бывают и такие) стояли кверху пятыми точками и копошились в земле, доставая оттуда главное достояние земли белорусской — бульбу!

— Э-э-э-э, курва! — сказал я, наткнувшись вместо картофельного клубня на личинку майского жука. — Какая гадость!

Пожалуй, страшнее этих тварей были только личинки медведки!

— Что там? — Тася оторвалась от своего рядка.

— Это так, я с природой общаюсь… Я вот что понять не могу — почему так поздно копаем-то?

— Пантелевна сказала — паводок сильный был, огород — низко, сажали — поздно.

— А! Паводок — да… — всё-таки далёк я был от тонкостей аграрного цикла, чтобы чувствовать себя внутри него просто и естественно.

Вроде и у земли с детства — и я, и Белозор — и прополка-поливка-уборка мимо меня не проходили, а вот такой простой вещи не осознаю. Дети занимались чем-то в доме у Пантелевны — наверное, играли с котятками, которых подбросили сердобольной старушке в палисадник несердобольные люди. Сама бабуля вышла на крыльцо и с хозяйским видом поглядывала на мешки с урожаем, которые стояли тут же, у стены хаты.

Я с кряхтеньем разогнулся, поднял кош с вожделенными клубнями и направился в ее сторону. Занимаясь копкой картошки главное — помнить о драниках! Иначе можно впасть в депрессию. Рост позволял заглянуть за забор, и я заметил еще одну старушенцию — ее звали Кондратьевна, какая-то белозоровская дальняя то ли родственница, то ли свояченица. А по терминологии Аськи она проходила как «подлюга» Пантелевны.

Скрипнув калиткой «подлюга» сунула свой нос во двор и провозгласила, решительно шагая по дорожке к заветным мешкам с картошкой:

— Прыйшла паглядзець, якая ў вас тут бульба. Гаўно ваша бульба, гэтак сама, як и мая! Здрасьце![2]

Я хрюкнул и отвернулся, Тася, кажется, носом зарылась в борозду, чтобы никто не видел, как она там хихикает.

На драники к нам заехал Волков. Каким чудом этот хищник от деревообработки узнал о том, что я в Дубровице — то мне неведомо. Но он совершенно невероятным образом обаял Пантелевну, рассыпался в комплиментах Таисии, и, дирижируя вилкой с наколотым на ней золотистым куском картофельного лакомства, принялся комментировать эскизы мебели:

— Таисия Александровна, так и знайте — если в Раубичах вас обидят, жду у себя на заводе! Мне нужен художник-оформитель! Так, а это что… Из массива? Мгм… Хороший пластик — это, конечно, вопрос, это надо договариваться, да!. Минимализм? Мне нравится! Так! Я вот вообще-то за другим ехал, а вы мне тут столько всего вывалили… Белозор, признавайся, тебя уже звали в Выгоновское или эта миссия мне выпала?

— Меня? — удивился я. — Пока никто не звал. Но я сюда сорвался, к Пантелевне… Может в корпункт звонили…

— Валентин Васильевич обычно машину присылает… — Волков ухватил своими крепкими желтыми зубами драник и проглотил его, кажется, не жуя.

Сазонкин! Так что — приглашал сам Машеров? Ну да, там в заказнике Выгонощанском у него вроде охотничий домик строился…

— Послушайте Василий Николаевич, я не считаю себя вправе…

— Да бросьте вы. Я точно слышал — он, — Волков воздел палец к потолку, — Сам сказал, что нужно пригласить Белозора. Ты «Комсомолку» когда последний раз читал?

— Э-э-э-э-э… — я даже растерялся.

Парадокс, согласно которому журналисты очень редко читают ту газету, в которой публикуются, существовал и в этом времени. И если с «Маяком» дело обстояло попроще — в Дубровице просто не было других газет, то работая в «Комсомольской правде» я действительно уделял очень мало внимания этому изданию…

— Там же с партизаном этим, бородатым, на цельную страницу статья! — сказала Пантелевна. — Ты ж ее и писал, Германушка! И не страшно тебе было с таким басмачом рядом?

Ох-ре-неть! Это что — вышло интервью с Масудом?

Бабуля сходиа в другую комнату и вернулась с газетой:

— Вот, я выписала, хотя и не комсомолка давно! Как ты туда працаваць устроился, Германушка, так и выписала! Гляди! Басмач, конечно, страшэнный, но розум есть, точно!

На довольно крупной фотографии, которую сделал я в горном оазисе далекого теперь Панджшера, сидел на плетеном стуле Ахмад-шах и по-своему, по-особому щурился: с газетной полосы — прямо в душу. Заголовок был броским, кричащим: «МИР ДЛЯ АФГАНИСТАНА: ИНИЦИАТИВА МАСУДА» Дела-а-а!

— Эскизы я забираю прямо сейчас, и Белозора вашего — тоже, но потом. Да! — Волков встал из-за стола. — До Ивацевич путь неблизкий, выезжаем в пять утра. Заеду за тобой сам, «козлика» своего оставишь… Всё, спасибо за угощение, мне пора, надо еще на завод заехать, и ребятам ваши идеи завезти, да!

Он быстрыми шагами пересек комнату и, взмахнув рукой, вышел за дверь. Подошвы его ботинок гулко простучали по дорожке, клямкнула калитка…

— Стласьный дядя! — сказала Ася, выглядывая из-за печки. — Он сьто — волк?

Вот уж воистину — устами младенца…

Девчонок мы оставили ночевать у Пантелевны, а сами пошли ко мне, держась за ручки — как в детском садике.

— Слушай, Тась… Я не буду получать квартиру в Минске, ладно? Иначе с этой хатой придется расстаться, я так понимаю… А жалко! — силуэт белозоровского дома рельефно выделялся на фоне ночного лунного неба.

— Почему — придется расстаться? — удивилась Тася.

— Ну, типа мелкобуржуазно: дом в Дубровице, квартира в Минске, дача в Узборье… Это вообще — законно?

— Да? Не знаю… Есть же наверное какие-то документы, нормы на этот счёт… Но ты как хочешь. Нам и моей двушки на Зеленом Лугу хватит, правда! Тем более, действительно — дача… — она повела плечиком, обозначая сомнение.

Очень у нее это изящно получилось, и я не удержался, притянул девушку к себе:

— Таисия Александровна, а баньку-то я затопил два часа назад…

— Это на что это вы намекаете, Герман Викторович?

— Ну, вы — привлекательны, я — чертовски привлекателен…

Когда ровно в пять утра на улице раздался гудок клаксона машины Волкова, я с большим сожалением выбрался из-под одеяла. Сделать это так, чтобы Таисия не проснулась было практически невозможно: во сне девушка обняла меня за шею и закинула ногу мне на бедра. Но я, кажется, справился, проявив чудеса такта и эквилибристики.

Прыгая по комнате в штанах — тех самых, с карманами — я поймал укоризненный взгляд совы из мыльного камня. Птица стояла на столе и пялилась на меня явно осуждающе: черт знает сколько дома не появлялся, и теперь снова — уезжаю, и ее, родимую, с собой не беру.

— На даче тебе найдется место, — успокоил сову я. — Заберу!

— Меня?.. — сонно спросила Тася и потянулась. — Который час?

— Пять утра, Волков приехал… Спи, солнце.

— Нет-нет, я провожу, потом к детям пойду! — она потерла глаза ладонями, попыталась пригладить волосы…

— Сову в Минск забери, ладно?

— Сову? А! Ладно… Странная птица, никогда мне не нравилась, — в тасином голосе слышалось удивление.

Я продолжил забег по комнате: нашел рубашку, куртку, закинул рюкзак на плечо и спустя минуту был готов к выходу. Тася набросила на плечи какой-то старый ватник, просунула ноги в мои рабочие сапоги и мы вместе вышли на улицу, заперев за собой дверь.

Автомобильные фары светили нестерпимо ярко, так что приходилось прикрывать глаза ладонью. Таисия быстро чмокнула меня в щеку, махнула рукой и упорхнула во двор к Пантелевне. Я воззрился на машину Волкова: впервые видел черный четыреста двенадцатый «Москвич» в этом времени!

— Залезай на переднее сиденье, да! — помахал рукой мне Василий Николаевич. — Не такси!

На заднем у него было полно всего: какие-то коробки, папки с бумагами…

— Мои бойцы всю ночь над вашими эскизами корпели, — сказал директор ПДО, дернув головой в их сторону. — Можешь посмотреть. Я хочу Петру Мироновичу показать, он у нас большой эстет… Должен одобрить.

Я потянулся за папочкой, и в полутьме принялся разглядывать ее содержимое. Ну да, не технарь я, ни разу! Но оценить проделанную работу — мог! Из карандашных набросков сделать настоящие чертежи, с размерами, циферками, материалами, из которых можно всё это создать — за ночь? Убиться об стол!

— У вас там что, киборги сидят? — поцокал языком я. — Это как они успели?

— Какие киборги? — удивился Волков. — Чего обзываешься? Молодые парни и девчата, сразу после института ко мне пришли. Талантливые! Впятером вот это всё и наваяли. Похоже получилось?

— На что? — я с утра тупил безбожно.

— На эскизы твоей ненаглядной, туебень! Проснуться уже пора, едем двадцать минут…

— А вы чего злой такой, Василий Николаевич? Вон и дети вас испугались вчера, в другой комнате прятались. А это не такие дети, чтоб взрослых бояться!

Волков замолчал и некоторое время мы ехали в тишине. Я наблюдал, как над полями занимается рассвет, разгоняя промозглый осенний утренний туман. Мелькнул указатель «Калинковичский район», вдоль дороги появились роскошные сосновые и березовые леса.

— Ты где ее вообще нашел? — спросил Василий Николаевич. — Ну, Таисию свою. Она же не наша, не Дубровицкая, верно?

Я откинулся на сидении:

— В бане. Хотите — верьте, хотите — нет, пришел с работы, собрался в баньку, открываю дверь — стоит!

— Ого! — только и сказал Волков. — Расписались уже?

— Заявление подали, — я улыбнулся.

— Моя тоже — заявление подала, — внезапно выдал он. — На развод. Говорит — сердце у меня дубовое, и человек я — бездушный.

Я бы тоже сказал «ого», но воспитание не позволило. Никогда не спрашивал у Волкова о его семейном положении, а тут — вот такое выясняется! Воспитание у меня было хорошее, а вот мозг с утра подводил, и язык мой брякнул:

— Очень даже душный!

— А? Идиёт… — беззлобно, но как-то грустно усмехнулся Волков. — Я вообще-то люблю ее. Семнадцать лет уже, без перерыва на обед и выходных. Представляешь, как на гражданку пришел — встретил ее в парке, она книжку читала, эту, как ее… «Двадцать лет спустя», да! Ну там, месяц май, птички поют, глаза у нее такие, васильковые… У нее до сих пор такие глаза. Я вообще до нее ни с одной женщиной больше трех дней рядом прожить не мог, кроме матери своей покойной, да! А она… Ну такая, свойская оказалась, очень мне по сердцу пришлась. Поженились сразу же, представляешь? Ни разу я не пожалел. А тут — бездушный. Дубовое сердце. Да нахрена это всё мне, тогда, вообще? Родина? Родина… Да!

— А вы ей самой это говорили?

— Что?

— Про то, что любите. Про васильковые глаза там, «Двадцать лет спустя», про то, что не пожалели ни разу… — иногда мы, мужики, до чертиков тупые. Женщины, конечно, тоже тупят порой нещадно, но — по-другому.

— А поможет? — удивился Волков.

— А вы пробовали?

Мы как раз въезжали в Калинковичи, и Василий Николаевич вдруг резко дал по тормозам, свернул к почтовому отделению, где имелся телефон-автомат, припарковался и спросил:

— Мелочь есть?

— Помилуйте, шесть утра, кому звонить-то собрались?

— Мелочь?..

Я понял, что он не успокоится, и, пошарив в карманах, накидал ему монеточек. Хлопнув дверью «Москвича», Волков зашагал к автомату. Было видно, как он набирает номер, а потом размахивает руками во время разговора, как будто собеседник по ту сторону телефонного провода мог рассмотреть его жестикуляцию. Наконец, директор ПДО бросил трубку на рычаг и пошел обратно. На лице его блуждала мечтательная улыбка.

— Ну что, позвонили?

— Позвонил, — кивнул он и взялся за ключ зажигания.

— И что?

— Сказала — подумает.

И мы поехали дальше. Нас ждал Машеров!

Автор напоминает, что не разделяет политических или экономических взглядов кого-либо из героев и не является сторонником какой-либо идеологии из существующих ныне.

Перевод поговорки: Маўчаў даўно, и сказаў гаўно! — МОЛЧАЛ ДАВНО, И СКАЗАЛ ГОВНО!

Перевод по просьбам трудящихся: «пришла поглядеть, какая у вас тут бульба. говно ваша бульба, точно так же, как и моя. здрасте!»