Просыпаться не хотелось, но настырный лучик летнего солнца, отраженный от окон соседней высотки, лез в глаза и настаивал, что с меня хватит утренней дремоты. Заслонившись от него рукой, осторожно потянулся всем телом и подивился ощущению необыкновенной бодрости. У меня ничего не болело, я чувствовал себя отдохнувшим — впервые за сколько месяцев? Или — лет?

И Лиза, Лизонька… Я вдохнул воздух, пахнущий ее парфюмом и снова зажмурился — вот оно, счастье! Мы только вчера обручились — в маленькой церквушке на окраине, и теперь официально были женихом и невестой. Вечером отправились праздновать в «Прокоп», а потом было арелатское игристое вино и вальс, и скрипки, и мы целовались в экипаже, и… И теперь она лежала рядом, пшеничного цвета локоны были разбросаны по подушке, руки — свободно раскинулись в стороны, а одеяло, сбившись, открывало замечательный вид на ее изящные ножки.

Я уже протянул руку, чтобы прикоснуться к их бархатной коже, но был самым бесцеремонным образом прерван: из прихожей раздался решительный, даже агрессивный стук во входную дверь.

Тук! Тук! Тук! Так стучат те, кто абсолютно уверен: время и внимание других людей полностью в их распоряжении. Претендовать на мое время и мое внимание могло крайне ограниченное число личностей, и увидеть кого-то из них здесь и сейчас было бы настоящей фантастикой. А потому — я спустил босые ноги на пол, нашарил на тумбочке револьвер и взвел курок.

Теперь я не чувствовал себя голым, хотя из одежды на мне и были одни полукальсоны. С оружием в руках шагнул к двери, замер у косяка и спросил:

— Кто?

— Его Императорского Величества Канцелярия! Откройте, именем Императора! — с таким у нас не шутят даже самые отмороженные душегубы.

Такие визитеры, и я — в полукальсонах? Отменно! Только к двери в спальню метнулся — закрыть, там ведь Лиза. Двоих фельдъегерей с полными руками каких-то вещей я так и встретил — почесывая утреннюю щетину дулом револьвера и зябко переступая с ноги на ногу.

— Ваше превосходительство? — недоверчиво спросил один из них, совсем юноша, оглядывая мои стати и весьма скромный наряд.

— Какое еще превосходительство, господа? — удивился я. — Может, квартирой ошиблись? Конфуз вышел?

— Да нет-с, всё четко написано — вот, — старший фельдъегерь протянул конверт, где я увидел адрес этой самой съемной столичной квартиры, и что это именно мне — лично в руки. — Это ведь вы-с?

Дождавшись кивка, служивые расслабились:

— Выходит — вы. Никакой ошибки-с. Вот, значит, распишитесь о получении. Парадный мундир-с — одна штука, коробка малоформатная — одна штука, конверт бумажный — две штуки. И приглашение во дворец, сегодня-с, к двенадцати ноль-ноль. Машина за вами заедет, ваше превосходительство…

Мне сунули в руки матерчатый чехол, внутри которого, видимо, находился мундир на вешалке, коробку, конверты и приглашение, козырнули — и дверь захлопнулась. Еще бы, фельдъегерская служба — она такая, вечно куда-то торопятся!

Паркет холодил босые ступни, а потому я сгрузил посылки на диванчик и отправился искать тапки.

Лиза вышла из спальни, мило зевая и грациозно потягиваясь. Растрепанные волосы, шелковый невесомый пеньюар, который ничего-ничего не скрывал, и удивленный взгляд этих невероятных васильковых глаз — у меня дыхание перехватило, если честно. А она привстала на цыпочки и сделала несколько балетных движений для разминки, и только потом заметила меня, сидящего в кресле, всё еще в одних полукальсонах, с револьвером в руке, но зато — в тапках.

— Так! — сказала любимая и наморщила носик. — Я что-то пропустила?

Пришлось показать дулом револьвера на белоснежный лейб-гвардейский мундир с полковничьими эполетами, который висел на крючке у двери. На нем было тесно от наград, и, если полный бант Серебряных крестов понять еще было можно, то остальной иконостас как-то смущал. Тут имелась медаль Дружбы — ею награждают дипломатов, и орден Миротворца — кажется, для экспедицинных корпусов и дальней разведки, и даже натальский Крест Конгрегации. И сопроводительные документы на каждую награду имелись в наличии: плотная пачка бумаг лежала в одном из конвертов.

— Ты выходишь замуж за лейб-гвардии полковника, — несколько растерянным голосом проговорил я.

Лиза широко открыла глаза и спросила:

— Это разве плохо?

— Просто ужасно, — ответил я и, как выяснилось позже, оказался совершенно прав.

Я успел умыться, побриться и выпить кофе с вкуснейшими тостами, которые приготовила Лизавета. Ну, знаете — квадратики пшеничного хлеба, сердцевина вынута, на ее месте — яйцо, и всё это поджарено на деревенском сливочном масле… Настоящее блаженство.

— Мне пора в клинику, — сказала она, вытирая руки о полотенце и снимая передник. — Обещала подменить Веру Павловну после обеда. Если что — звони в ординаторскую, номер ты знаешь.

Голос у нее был тревожным. Всё-таки приглашения во дворец каждый день не приходят! И сюрпризы в виде полковничьих мундиров и десятка орденов — тоже.

— Я тебя заберу, — постарался сказать как можно более уверенно. — Поедем в синематограф, на Преторианский проспект, там сипангскую комедию показывают, Чарли Спенсер в главной роли. Маленький Бродяга опять в деле!

Обняв ее, я, кажется, и через ткань платья чувствовал ее стройное тело, и мне вовсе не хотелось ее отпускать.

— О-о-о-о, Спенсер! Обязательно пойдем! — закатила Лиза глаза и шутливо оттолкнула меня. — Всё, давай тебя одевать. Не терпится посмотреть на настоящего полковника!

И быстро поцеловала меня, едва дотронувшись губами до моих губ, а потом вывернулась и занялась мундиром.

Мне и тридцати-то нет, а тут — полковник! Это сколько очередных или внеочередных званий накапало, пока я мотался по Южному континенту и Сипанге? И на все — есть патенты, за подписью Императора! А еще — гербовая бумага об удовлетворении ходатайства о зачислении в лейб-гвардию. За меня ручались Артур Николаевич, князь Тревельян, некий Марк Вознесенский, лейб-акустик, и еще с десяток фамилий, о которых я и понятия не имел. «Быть по сему» — виднелась крупная надпись каллиграфическим почерком Императора поперек листа.

— Аж страшно! — сказала Лизавета, отступив на шаг от меня, оглядела с ног до головы и прижала ладошки к щекам. — Это как меня угораздило такого видного мужчину заполучить? Вот поедешь во дворец и найдешь себе там фрейлину какую-нибудь, что я буду делать?

— Ну, какую фрейлину, Лизонька?.. — я беспомощно развел руками.

Во всем этом белоснежно-золотом великолепии я чувствовал себя полным кретином. Ей-Богу, даже смокинг и штиблеты надел бы с меньшими душевными терзаниями. Но стоило признать — сидел мундир великолепно! И ткань была приятная.

— Всё, ты должен пообещать, что в больницу за мной приедешь вот такой вот! — заявила она. — Мы должны выгулять обновку! А я с собой платье возьму, красное. И там переоденусь.

— Ну, раз красное… — она в нем правда была очень хороша!

Не удержавшись, снова притянул Лизу к себе и поцеловал, а она и не думала отстраняться, обвив мою шею руками.

На улице загудел клаксон. С сожалением оторвавшись от девушки, отдернул штору. Глянув в окно, я увидел черный автомобиль с императорскими вензелями на дверцах. Пристегнул портупею с шашкой и посмотрел на револьвер — брать или не брать? Лиза только головой покачала:

— Знаешь, кто самый любимый параноик на свете? Угадай с одного раза, — поцеловала меня в щеку. — Колючий! Почему меня не попросил помочь с бритьем?

— Если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят. Всё, госпожа Валевская, разрешите откланяться… — я щелкнул каблуками, церемонно склонил голову.

Она сделала книксен:

— Ваше превосходительство… — а потом спохватилась. — А почему «превосходительство»? Это же генералы — превосходительство? Да и вообще — нынче же говорят «господин полковник», а не «превосходительство», не старый же режим!

— Не знаю, может у них там при дворе такое консервативное фрондерство в моде? И в лейб-гвардии, кажется. чины считаются на ступеньку выше. То есть — по пехотным меркам я получаюсь генерал-поручик…

— О, Господи! — Лиза нервно хихикнула. — Опять — поручик!

Я глянул на нее и хихикнул в ответ. Из поручиков — в генерал-поручики. Паноптикум!

Дверь в машину предупредительно открыл седой усатый унтер-офицер в преторианской черной форме.

— А можно сесть вперед, рядом с вами? — спросил я.

Он удивленно посмотрел на мои погоны а потом кивнул:

— Как вам угодно, ваше…

— Да бросьте. Я вот это всё сегодня в первый раз надел. Засыпал поручиком, проснулся полковником. Пару лет в Империи не был.

— А-а-а-а! — облегченно выдохнул он. — Так ты из тех, кто защищает рубежи Родины на дальних подступах? Садись, братко! То-то я смотрю, ты такой загорелый, не по-нашему, не по-аркаимски. Острова Пряностей? Ацтлан?

— Наталь! — откликнулся я.

Преторианец завел машину и потихоньку вырулил на дорогу. Я успел посмотреть на окна доходного дома, где снимал квартиру: Лиза стояла там, смотрела вслед — провожала.

— Эх, а меня не пустили! А я дважды писал рапорт… — сетовал седой вояка. А потом вдруг запел:

Веришь, нет, я бы этих федералистов зубами рвал. Такие же сволочи, как и наши лоялисты… Как на рожу ихнего Грэя в газете посмотрю — всегда плюнуть хочется. Какой-то он слащавый, аж приторный…

Я-то знал, что Грэй не был ни слащавым, ни приторным. Свирепый, матерый хищник — вот он кто! Но говорить водителю ничего не стал.

Автомобили, трамваи, экипажи, повозки — движение в столице было сумасшедшим. Стольный град наконец окончательно переименовали, вернув ему исконное имя — Аркаим. Первый император триста лет назад первым положил традицию менять названия городов, дав новое имя старой столице в честь своего небесного покровителя, но на тевтонский манер. Это послужило причиной переименования города во время Великой войны — мол, негоже. воюя с тевтонами, иметь столицу, названную по-тевтонски. Потом ее переименовывали лоялисты — два раза, в честь своих вожаков, которые в тот момент находились у руля. Один только Новодворский от такой чести отказался, так что Новодворском столица побывать не успела.

Когда мегаполис перешел под контроль войск, верных Регенту — переименовывать ее не стали, просто обходя этот тонкий момент в любых официальных документах, прессе и на радио. Столица — и столица. И вот, пока я носился по вельду и бороздил океаны, Аркаим снова стал Аркаимом. Ну, пусть так — только бы не звучали больше на улицах выстрелы, не слышался рёв озверевшей толпы и не звенели бы разбитые стёкла…

— Похорошел город при Императоре, а? — комментировал дорогу унтер. — Улицы асфальтом заливать стали, освещение кругом электрическое, в домах — отопление, горячая вода! Школ новых сколько! А больница на Синичкиных горах — чисто сказочный терем! Деревьев молоденьких сколько посадили — любо-дорого смотреть, глядите, как зеленеют — душа радуется! Памятники старые вон, тоже восстановили — ну, те, которым синие бошки откручивали и свои ставили. Теперь Железный всадник на человека стал похож, снова Первый Император нам путь указывает, а не козлобородый гад!

Привычка лоялистских эмиссаров увековечивать себя при жизни и называть своими именами улицы, города и веси и мне всегда казалась довольно странной. Черт его знает, может, потому у них ни черта и не получилось — из-за раздутого самомнения? Ну, и потому, что мы хорошо воевали, конечно, тоже.

На дворцовую площадь автомобиль въехал, шелестя шинами по брусчатке. Водитель опустил окно и кивнул дворцовой охране. Бравые усачи-преторианцы наскоро проверили днище, заглянули в салон, с удивлением обнаружив меня на переднем сиденье… Нам пришлось выйти: всё-таки они должны были проверить наши личности и провести осмотр вещей.

— Кузьма? — неверяще спросил я одного из караульных, вглядываясь в его лицо.

— Ва-а-аше… Благо… Превосходительство? Ну, поздравляю! — удалой вояка сверкал белыми зубами и щурил глаза.

Я не выдержал, шагнул ему на встречу, и мы обнялись. Черт знает, сколько не виделись, добирались из Наталя разными путями-дорожками… Приятно было видеть его живым и здоровым, да еще и в дворцовой охране!

— Да и ты, я смотрю, на месте не стоишь. Вольноопределяющийся?

— А то! — геройский преторианец явно гордился нашивками. — Через десять дней подпоручика присвоят!

— Теперь уже я тебя буду «благомордием» называть, так и знай! — ухмыльнулся я, вспоминая, как он изгалялся надо мной в Сан-Риоле.

— Ну, вы-то «сковордие» очень удачно проскочили, не дали мне потешиться! Цельный полковник, ну надо же! Большая шишка!

— Хо-хо.

— Ха-ха!

Вот за это меня начальство родной бригады терпеть не могло — за фамильярность с подчиненными. Подрывал, понимаете ли, многовековые устои, нарушал субординацию, позорил честь мундира. В башибузуки мне прямая дорога, а не в лейб-гвардию. Интересно, какого размера стали бы глаза у полковника Бероева, если бы он сейчас увидел меня в полном облачении?

Мы тепло расстались с Кузьмой, договорившись еще увидеться, и я оставил их трепаться с водителем — рассказывать о наших совместных подвигах, реальных и выдуманных.

По мраморным ступеням дворца я шел уже в настроении приподнятом — всё-таки преторианцы в массе своей были мужиками хорошими, правильными. На их штыках и установил свою власть Регент, незабвенный Артур наш Николаевич, и с их помощью стал потихоньку собирать осколки — а потом и мы, хаки, подтянулись… Каждый раз, общаясь с этими неуемными пассионариями в черных мундирах, я как будто заряжался их безграничной, плещущей через край энергией, настраивался на нужный лад. Воевать или работать — и то, и другое преторианцы делали с полной самоотдачей! Они были настоящими имперцами и настоящими воинами, а я… А я вот теперь настоящий полковник.

— Ваше превосходительство? — козырнул мне лейб-гвардеец в таком же, как у меня, мундире, но с капитанскими погонами. — Его Величество ожидает. Прошу за мной.

Сердце застучало чаще — всё-таки к Императору! Я его не видел с тех пор, как мы расстались тогда, у тех самых мраморных ступеней, по которым толпа солдат внесла его во дворец… Мы шли, минуя рабочие кабинеты и роскошные залы, посты придворной охраны и галереи, полные изысканных произведений искусства — скульптур, картин, гобеленов… И общество — те самые придворные, они были повсюду. Общались, куда-то торопились, о чем-то спорили — генералы, высокие чины в вицмундирах, какие-то дамы в шикарных платьях… Я мог только завидовать отличной выправке лейб-гвардейца, его идеальной осанке и безупречным манерам. Для него вся эта помпезная обстановка и высокое общество были делом привычным.

С неожиданной для себя злостью я подумал о том, что вроде как всю эту великосветскую камарилью вывели еще лоялисты, откуда она снова повылезала? Но — анфилада из роскошных комнат внезапно закончилась, и капитан в белом мундире остановился.

— Вам — туда, — указал он в сторону от огромной белой двери с позолотой, куда-то за бархатную зеленую портьеру.

В голову пришла дурацкая мысль: на фоне этой самой белизны и позолоты мундир лейб-гвардейца представлял собой отличный камуфляж! Но Бог с ней, с позолотой — там, за зеленой тканью, виднелась небольшая дверца — деревянная, скромная. Взявшись за простую медную ручку, я толкнул дверь вперед. Она подалась, и спустя секунду я оказался в странной комнатке, полной какой-то аппаратуры, книг и справочников, приборов, проводов и деталей. Контраст с роскошью и богатством остального дворца был просто разительным!

За заваленным бумагами, винтиками и какими-то металлическими штучками столом в наушниках сидел Император и увлеченно отстукивал что-то радиоключом. Его каштановая шевелюра была растрепана, взгляд смотрел в одну точку — Его Величество был полностью сосредоточен. Наконец он закончил и откинулся на спинке стула, сняв наушники и бросив их на стол, а потом увидел меня:

— Господи Боже! Вы! Ну, наконец-то!

— Если я хоть что-нибудь понял за эти пару лет царствования — так то, что для такой страны, как Империя, самое главное — это связь, транспорт и коммуникация! Если бы мой дед не вложил все деньги от золотодобычи в строительство железных дорог — страна бы распалась сорок лет назад. Если сейчас я не вложу деньги от добычи нефти в налаживание радиосвязи и радиовещания, в строительство заводов радиоэлектроники — Империя рухнет через пять лет. Всё зависит от скорости реакции на возникшую проблему… Такое уж мне досталось наследие от великих предков: у нас в Империи есть только одна пословица про инициативу, и та имеет похабный смысл, — Император невесело хохотнул и продолжил: — Иерархия и дисциплина — вот что помогло нам выстоять в извечных битвах с кочевниками на юге, тевтонами и кимврами — на севере. Наше общество подобно пирамиде — это не хорошо и не плохо, это факт! И все смотрят наверх: какое указание придет, что нужно делать? А как делать — с этим-то уж разберутся, выкрутятся, наш народ смекалистый и способный! И так уж вышло — на вершине этой пирамиды нахожусь я. И конечное решение: куда идти и что делать — приходится принимать тоже мне. Значит — я должен максимально быстро узнать о проблеме и так же быстро на нее среагировать и определить, кому именно стоит ею заняться и какие ресурсы для этого потребуются. И у губернаторов, и у мэров должна быть такая возможность — быстро узнавать о проблеме, принимать решение и направлять ресурсы. Значит — радио, телефоны, аэропланы, дирижабли, шоссейные дороги, мощные моторы для автомобилей, новые шины, легкие сплавы…

Император ходил по комнатке, делая четыре шага в одну сторону и четыре — во вторую. И говорил довольно разумные вещи. Не каждой стране достается такой молодой-перспективный правитель! Определенно, Империи повезло с Императором. Правда, казалось, что все эти разговоры лишь для того, чтобы он мог собраться с духом и вывалить на меня всё как есть. Настоящую причину моего появления тут, в этом дурацком мундире и с иконостасом на груди.

— А система образования? — спросил я, чтобы поддержать беседу.

— Конечно, деньги на ремесленные колледжи и технологические институты мы будем включать в бюджет! В каждой провинции должен быть институт, в каждом округе — колледж! Нам нужно массовое техническое образование.

— Это всё прекрасно, Ваше Величество, но как насчет того, чтобы воспитать инициативных людей? Изменить подход к обучению, сделать его более творческим, больше внимания уделять экспериментам, сочинениям и опытам, а не заучиванию и зазубриванию? Меньше муштры — больше инициативы, особенно для гимназистов и лицеистов! В начальных классах прививать дисциплину, в старших — развивать самостоятельность и критичность мышления…

— Но… — нахмурился Император, а потом лицо его разгладилось. — Продолжайте! Это любопытно.

— Инициативные, творческие личности, и при этом — обязательные и ответственные, вот что должно стать целью системы образования к выпуску из учебного заведения. А не узкий специалист, который ничего не знает и не видит, кроме верстака, радиоточки или днища автомобиля. Тогда лет через двадцать наша пирамида…

— Рухнет? Превратится во множество маленьких пирамидок?

— Станет самоподдерживающейся конструкцией, состоящей из множества прочных элементов. И ваша работа как Императора будет заключаться не в том, чтобы лично решать вопрос с лесными пожарами на Янге, а в арбитраже между ведомствами и службами, которые кинутся исправлять проблему самостоятельно… — я снял фуражку и вытер лоб, а потом расстегнул верхнюю пуговицу на мундире. — Вам останется только наградить непричастных и покарать невиновных.

Понесло меня куда-то не в ту степь. Вздумал учить Императора? Совсем кретин. Ну, да это еще полбеды — дело-то тут гораздо серьезнее. Утешало одно — в ответ на мою неуклюжую шутку он все-таки усмехнулся.

— Вы же не о радио меня поговорить позвали, Ваше Величество. И не про систему образования… И висюльки все эти, и звания, которые посыпались на меня как из рога изобилия — неспроста… Что-то ведь случилось?

Император сник. Он просто рухнул на стул, надел наушники, потом снял их, потом снова надел. Его Величество теперь был похож на обычного юношу, которого всё доконало.

— Ну, почему же не про радио? Это — свобода, — сказал он и обвел рукой радиоаппаратуру. — Только так я могу общаться как хочу и с кем хочу. Все эти кавалеры, дамы, приемы, бумаги, совещания, конференции и заседания… Меня уже тошнит, понимаете? Я бы лучше в Варзугу вернулся, на скрипке играть… Мог бы, по крайней мере, сам собой распоряжаться. Теперь все пытаются выстроить со мной отношения с точки зрения того, что я — Император. Всем плевать на то, кто я есть, какой я есть… А вот тут — не плевать. Тут моего лица не видно, даже голоса не слышно… Поговорить можно по душам — пусть и морзянкой. Знаете, сколько в мире радиолюбителей? Тысячи!

Я кое-что начал понимать, и потому спросил:

— И много среди радиолюбителей девушек? — мы ведь всё это время говорили именно о девушках.

Его Величество глубоко вздохнул:

— Потому я вас и позвал. Мне нужен надежный человек рядом, человек со стороны, понимаете? Слушайте, вы меня с того света один раз вытащили, фактически — возвели на престол и ничего взамен не потребовали… И вот я опять вас прошу: помогите, а?

Когда повелитель одной из самой могущественных держав мира смотрит прямо в душу глазами отчаявшегося юноши — от этого мороз по коже. Ему беспрекословно подчиняется огромная, закаленная в боях армия. В его распоряжении — неисчислимые финансовые средства. Он может консультироваться у самых титулованных ученых и самых лучших специалистов — но просит о помощи меня? Кто я такой, в конце концов?

Есть только одна-единственная штука в мире, с которой не помогут ни штыки, ни деньги и власть, ни высочайший интеллект:

— Ваше Величество, вы что — влюбились?

Он спрятал лицо в ладони. А я еще раз глянул на всю обстановку этой маленькой комнаты, спрятанной в огромном роскошном дворце, и спросил снова:

— Влюбились по радио? По переписке? — мне нужно было это объяснить хотя бы самому себе.

Самым логичным сравнением казалось то, как фронтовики или заключенные находят себе жен с помощью почты — переписываются месяцами, а потом встречаются — и порой создают крепкие, любящие семьи. Я лично знавал пару таких. По крайней мере, так всё это в моей голове более-менее укладывалось. Потому как романтика по радио… С помощью морзянки… В страшную эпоху живём! Но, с другой стороны, телеграмма или радиограмма — это то же письмо, только доходит гораздо быстрее, так что в целом представить себе подобное было можно.

— И вы меня не осуждаете? — спросил он.

— С чего бы мне вас осуждать? Что может быть естественнее для молодого человека, чем влюбиться в понимающую девушку, которая готова его слушать? В ту, которая разделяет его интересы, обладает широким кругозором, незаурядным умом, твердым характером и определенным положением в обществе…

— Как это у вас получилось? — его удивление было неподдельным. — Вы так точно ее описали!

Простодушный Император? Или это только в одном конкретном случае?

— А какой еще может быть девушка, увлекающаяся радио? Это удовольствие — явно не для дурочек-мещанок или дам полусвета… Знаете — или вас обманывает какой-нибудь старый радист-извращенец, который притворяется женщиной, или она и вправду — неординарная личность.

Его лицо изменилось, он даже побледнел, представив такой вариант, а потом взял себя в руки и заговорил прерывистым голосом:

— Мы с ней поклялись друг другу говорить только правду, или не говорить вовсе. Она совсем юная, моложе меня — ей совсем недавно исполнилось восемнадцать. Замуж ее пока выдавать не собираются, какие-то семейные сложности… Но дело не только в этом — сейчас у нее серьезные проблемы. Ей угрожает опасность. И я не могу этого просто так оставить, понимаете? Она — единственная в мире может… Только ради нее я…Понимаете? — снова повторил он.

Я закрыл глаза — и перед моим внутренним взором тут же появилась Лиза.

— Понимаю, — вздохнул я.

— Так вы поможете?

— Всё, что угодно, Ваше Императорское Величество… — а что я еще мог сказать?

Одним росчерком пера в монаршей руке я оказался в чине флигель-адъютанта, то есть теперь имел право и был обязан находиться подле Императора. Карьерный рост! Полковник, лейб-гвардеец, флигель-адъютант… Для чего-то это было нужно, и тянущее чувство в груди подсказывало: впереди — далекая дорога.

Я шагал по коридорам дворца, пытаясь не потеряться, в поисках канцелярии — нужно было отдать туда, в архив, указ Его Величества о назначении меня, грешного, в ближнюю свиту. Задумавшись, едва не упустил момент, когда некто резкий и мощный ухватил меня самым бесцеремонным образом и утащил в темную комнату с наглухо завешанными окнами.

— Теряешь хватку! — сказал Феликс и довольно оскалился. — Как я тебя похитил, а?

— Это ты теряешь хватку, Карский, — я достал из кармана револьвер, который всё это время был направлен ему в пузо. — Не узнай я тебя спустя секунду — продырявил бы в шести местах.

— У-у-у-у, блатота, нахватался уголовных приемчиков… И что — метко получается через карман стрелять?

— А какая разница, если в упор? Мундир было бы жалко просто.

— Ладно, ладно. С хваткой у тебя всё в порядке. Теперь слушай, что происходит, и никому ни слова о нашем разговоре — даже Императору, смекаешь?

— Если он спросит напрямую — я не смогу соврать, — тут пришлось быть категоричным.

Феликс меня прекрасно понял. Все представители правящей династии в большей или меньшей степени обладали умением выворачивать человека наизнанку и заставлять говорить правду.

— Ну, так не ври — недоговаривай! Мне тебя что — учить? Как дитё малое, правду мне Арис про тебя говорил — инфантильный временами какой-то… Сколько у нас времени?

— Полчаса примерно, если покажешь, где ваша дурацкая канцелярия… — на «инфантила» я не обиделся.

— Она не моя, она Его Императорского Величества! — хохотнул Феликс. — И вообще, там не канцелярия, там цирк-шапито. Который уехал, а клоуны остались. Сам посмотришь… А пока — слушай.

Мы уселись на покрытый белым полотном диван, Карский закурил и начал рассказывать.

По всему выходило — Император вознамерился удрать. Ну, не насовсем, понятное дело. Он всё-таки юноша ответственный, а так — на полгодика примерно. И загодя для этого всё подготовил. Под предлогом объезда пределов Империи с целью ознакомления с насущными проблемами подданных подписал все документы — кому и какие полномочия на эти шесть месяцев переходят, кто будет входить в Регентский совет — во главе с Артуром Николаевичем Крестовским, конечно, а кто — заменит Его Величество на посту Верховного Главнокомандующего.

Как выяснилось из речи Феликса — для всего высшего света и даже для Тайного совета, который руководил Империей во времена Регентства, деятельность и интеллект молодого хозяина страны стали настоящим сюрпризом. Они-то рассчитывали получить символ, икону, наличие которой стабилизировало бы общество, а получили — настоящего правителя! Ну да, молодого… Но почти гениального! У него была абсолютная память, потрясающие математические способности, умение работать с огромными объемами информации и желание разобраться в каждой мелочи. Не хватало житейского опыта и общения со сверстниками — тут, как могла, помогала лейб-гвардия, но… Но Артур Николаевич идею поездки по городам и весям Империи поддержал — именно в этом ключе. Правитель должен видеть результаты своих действий и своего бездействия. Да и вообще — хозяину Империи нужен был отдых. А лучший отдых — это смена обстановки.

— Император задолбался, — сказал Карский. — Эмоциональное выгорание.

Еще бы! Возглавить великую державу в семнадцать, каково? А потом — несколько лет вкалывать как проклятый, разгребая последствия двух войн и двух революций… И вот теперь он нашел себе отдушину — эту неведомую радио-нимфу. Конечно, конторские слушали и перехватывали их переговоры, и прекрасно знали, что ее зовут Ясмин, и она из Шемахани. То ли придворная дама, то ли дочь какого-то знатного вельможи. Проблема была в том, что имя Ясмин в тех краях было очень распространенным среди знати, а нормальной резидентуры в этом прекрасном южном городе на берегу живописного озера не имелось, и выяснить, кто именно держит в доме передатчик такой мощности, чтобы общаться со столицей Империи, пока возможным не представлялось.

Вот так — в Федерации и Натале от имперцев было не протолкнуться, а тут, в паре тысяч километров от Аркаима — слепое пятно. Не интересовала никого Шемахань. Дыра дырой. Фрукты, рыба, овцы, вареный рис и войны с башибузуками… Ничего интересного.

— Ты же тоже шемаханец, да? — спросил меня Феликс.

— Вообще-то эвксинец, — скривился я. — Не заставляй меня сомневаться в профессионализме твоей конторы в общем и твоем — в частности.

— Один хрен из тех краёв! — отмахнулся разведчик. — Тебе проще будет освоиться.

— Эвксина на двести километров севернее Шемахани и на берегу моря, а не озера. И говорят у нас по-имперски, и вера та же самая, что в Аркаиме.

Ох уж этот великодержавный латентный шовинизм… Эвксинцы, шемаханцы, башибузуки — какая разница? Всё где-то там, на юге, где горы, море, солнце и хурма стоит дешевле картофеля.

— И вообще, что значит — освоиться? — опомнился я. — Не собираюсь я нигде осваиваться!

Феликс ухватил себя двумя пальцами за переносицу и сделал страдальческий вид:

— А ты еще ничего не понял? Его Величество попросит тебя сбежать вместе с ним. Он тебе доверяет, именно с тобой он совершил свое единственное настоящее Большое Путешествие — из Варзуги в Столи… то есть — в Аркаим!

— А я…

— А ты согласишься. Знаешь такое — если бунт нельзя предотвратить, его нужно возглавить? Вот мы и возглавляем. Документы, деньги, одежда, снаряжение, оружие — это всё здесь, — он похлопал по дивану. — Потом ночью сюда прокрадетесь, поднимете сидение — всё внутри. Скажешь — твои друзья подготовили. И не враньем будет, кстати. Оформим тебя по старинке, через ИГО и «Подорожник». Будешь ученый-этнограф с ассистентом. Прошвырнетесь до Шемахани, оглядитесь… Мы прикроем, не сомневайся, будем неподалеку. Держи блокнот, тут маршрут…

— Адреса, пароли, явки? Всё, чтобы мальчик почувствовал себя настоящим героем и бунтарем, но не пострадал? — с одной стороны я их понимал и даже поддерживал, а с другой — мне было противно.

— Точно! Ну, и если честно — мы тут судили-рядили и решили, что всё равно никого лучше тебя не нашли бы ему в попутчики.

— Мы — это Арис, ты и Артур Николаевич?

Феликс сделал неопределенный жест рукой. Я подозревал, что он стал большой шишкой в разведке, но вот какой именно пост занимал и где были границы его сферы ответственности… Это было тайной, раскапывать которую у меня не было ни малейшего желания. Достаточно было того, что Карский имел право принимать подобные решения.

— Какие у нас сроки? — я отмахнулся от табачного дыма, которым этот рыцарь плаща и кинжала дышал мне прямо в лицо.

— Сроки? Да че-орт знает, какая блажь в его царственную голову постучится… Тут ведь понимаешь — он вроде как и вундеркинд, а вроде — и дитё малое. Анализ, синтез, дедукция, индукция — что угодно, в тупик академиков ставит! Маститые юристы и экономисты шляпу снимают. Но зато в бытовых, житейских вопросах — полный пр…

— Профан?

— Именно — профан. В общем — побудешь его старшим братишкой, пока не пообвыкнется. Ну, и на Ясмину эту посмотрите. Наследник Империи нужен как воздух! Или наследница. А лучше — сразу двое или трое. И плевать, кем будет жена — не старый режим! Главное, чтобы из хорошей семьи, не скомпрометированная… Ну, понимаешь. Если из народа — это прекрасно, демократично. Если дворянка — тоже хорошо, дань традиции…

— Ты как бабка старая, Феликс, — не выдержал я. — Может, еще свечку им подержишь?

— Да хоть дедка! Знаешь, — он одной затяжкой докурил сигарету, затушил о ботинок и сунул окурок в щель дивана. — У меня нервы ни к черту. Понимаешь, сейчас, конечно, на Величество не так всё завязано, как в первый год, но… Но случись что — не поедет ли Империя в тартарары? А если мы надавим на чувство долга и ответственность и отговорим его — не поедет ли крыша у Императора? И снова — не потеряем ли мы тогда Империю?

Мне его жалко не было, если честно. Его — в смысле Феликса. Нервы у него, надо же! Барышня кисейная.

— Нужно занести документы в канцелярию, — сказал я. — И если еще раз ухватишь меня подобным образом, то я тебе точно бок прострелю. У меня тоже — нервы ни к черту.

— Ладно, пошли, — он встал, кивнул мне еще раз на диван, покрытый тканью, и мы вышли в коридор.

Две молоденькие горничные в черных платьях и белых передничках, проходившие мимо, удивленно на нас воззрились, но Карский состроил дикую рожу и шикнул на них. Девушки пискнули и скрылись с глаз долой.

— Эх, где мои семнадцать лет… — тоскливо пробормотал разведчик. — Пойдем изводить канцеляристов.

Я сидел на кухне и беззвучно смеялся. Это было форменное издевательство!

Не откладывая дела в долгий ящик, наведался в ту комнатку с диваном сразу же после визита в канцелярию и выгреб тайник подчистую. Оружие, деньги, документы, одежда — всё это было запаковано в отличные брезентовые сумки, удобные и для переноски, и для того, чтобы навьючить их на лошадей, например. Правда, пришлось привлечь к переноске добычи Кузьму — целый полковник, груженый, как мул, мог вызвать вопросы.

И вот теперь за окном царила непроглядная летняя аркаимская ночь, и я при свете керосиновой лампы разглядывал всё, что приготовили нам государевы люди, и здорово веселился.

Черные книжечки паспортов, на обложках которых гордо реяли имперские орлы, и вызвали у меня приступы гомерического хохота. Наверняка виноват был Феликс — кто еще мог придумать для нас такие дурацкие имена?

Иван Царёв и Сергей Волков! Проходимец Карский явно читал мои «Натальские рассказы», я там тоже проводил параллели с народными сказками. Иван Царевич и Серый Волк, каково? Мерзавец, как есть — мерзавец!

Моя фотография была родом с Южного континента: небритость, загар, отросшие волосы… Ну, точно — скорее всего, кто-то из тамошних агентов, притворявшихся журналистами, снял меня на приеме у архиепископа Стааля по случаю заключения мира. А фото Императора — то есть Ивана Ивановича Царёва — было изящно подретушировано — в нем заключался вариант маскировки внешности юного монарха: полубокс вместо роскошной шевелюры, короткая борода вместо идеально выбритого подбородка, слегка неровная, кажется — выстриженная — правая бровь… Если еще и одеть как-нибудь нехарактерно, то никому и в голову не придет, что этот лихой, хулиганистого вида молодой человек с сумасшедшими глазами является монархом великой страны!

— Ты чего не спишь? — Лиза показалась в дверном проеме. — Я проснулась — а тебя рядом нет… Думала, у тебя опять…

Порой среди ночи я просыпался, обливаясь холодным потом и скрежеща зубами, а сердце билось о ребра так, будто хотело сбежать к черту. В такие ночи мне снились малыши-кафры, марширующие с винтовками в руках по руслу высохшей реки, или игра в морской бой в гавани Сан-Риоля, или оборона приморского городишки под названием Бубырь, или штурм Клёна… Но рядом с Лизонькой такое случалось всё реже и реже.

— Нет, солнце мое, нет. Прости, что напугал, просто…

— Тебя возвращают на службу? — она подошла, зябко поводя плечами, и вдруг села ко мне на колени и прижалась, спрятав лицо на груди. — Я думала — война кончилась, и мы как в сказке будем жить-поживать да добра наживать…

Я тяжко вздохнул и погладил ее по спине, ощущая гладкость кожи сквозь невесомый пеньюар:

— Как в сказке, точно. Только эта сказка — не про меня.

— А про кого?

— Про Ивана-Царевича, который очень рано стал царём, потому что батюшку его убили злые люди, и матушку — тоже, и всех старших сестер, и братьев-кузенов, и вообще… Некому было больше царем становиться. И он не успел насовершать подвигов и сразиться со Змеем Горынычем, и сходить за тридевять земель в тридесятое царство за тем — не знаю чем. И найти свою Василису Премудрую тоже не успел. И теперь ему очень-очень плохо.

Лиза заглянула мне в глаза:

— Ты о ком сейчас говоришь?

— Вчера меня назначили флигель-адъютантом, — выдохнул я.

— Господи! — она обняла меня крепко-крепко, а потом спросила: — Ты мне не сказал, чтобы не портить вечер?

Какая она у меня всё-таки… Другая бы от счастья прыгала — как же, суженый теперь полковник и член ближней императорской свиты! А Лиза всё поняла. Таких, как я, за красивые глаза на подобные должности не назначают. Она уже с мундиром начала догадываться, сразу, утром. Просто не спрашивала — надеялась, что всё образуется.

— И надолго ты уедешь? — глаза Лизы заблестели. — И скоро?

Я просто не мог из себя выдавить нужные и правдивые слова, а потому крепко обнял ее и проговорил:

— Сегодня ведь был прекрасный вечер, правда? И у нас еще будут такие вечера, я тебе обещаю… Нет, я тебе клянусь!

— То есть — утром? И сам не знаешь, на сколько? — любимая вдруг улыбнулась. — Ну, тогда у нас есть время до утра…

Через мгновенье я почувствовал вкус ее губ, и нежные пальцы в моих волосах, и ладное, стройное тело близко-близко, и успел пожалеть о том, что утро так скоро…

Как украсть Императора из дворца? Черт его знает! Я вообще никогда не был специалистом по кражам. Особенно — по похищениям людей. Вся надежда была на то, что во внутреннем флигеле дворца, где раньше располагались покои императрицы и принцесс, теперь идет ремонт, и это можно было использовать. По крайней мере, одна идея у меня имелась.

Во дворец я прибыл чуть ли не на рассвете. Императорские вензели на погонах прямым текстом говорили охране: это — флигель-адъютант Его Величества. И заходить к Государю в любое время дня и ночи — мое священное право. Тем более, я был первым человеком, который занял такую специфическую должность в Новой Империи, и придворная камарилья не очень-то понимала, как ко мне относиться и какие танцы вокруг танцевать.

А потому — преторианцы козырнули, дежурный лейб-гвардеец у входа в личные покои Императора только бровью дернул — но ничего не сказал. Наверное, они там в своей лейб-гвардии были не шибко довольны, что их обскакал какой-то провинциальный поручик с мутным пехотным прошлым. Хотя я понятия не имел о том, какие нравы царят в лейб-гвардии. Вознесенский и Тревельян были замечательными людьми, а других ближников Его Величества я и знать не знал.

— Вставайте, государь, нас ждут великие дела! — сказал я.

— Боже мой, за что? В такую рань! — император натянул одеяло на голову.

— Кто рано встаёт, тому Бог подает! — продолжая злодействовать, я раздвинул шторы, и яркий свет восходящего солнца ударил хозяину имперских земель в заспанное лицо с разводами от подушки. — Кто до ночи сидел в наушниках и строчил телеграммы?

— И этого человека я приблизил, обласкал и обогрел? Вы — подлец, ваше превосходительство! Я немедля кликну охрану, и вас выведут вон и сбросят с Тарпейской скалы как исчадие ада!

Я потихоньку начинал вспоминать, почему мне так понравился этот парень!

— С Тарпейской скалы сбрасывали больных и слабых младенцев, Ваше Величество, если я не ошибаюсь. Так что с этой инициативой вы запоздали. Мое младенчество пришлось на период, когда вас еще и в планах не было.

— Ошибаетесь! С Тарпейской скалы как раз сбрасывали тех, кто перечит монарху, а еще — беглых рабов и дезертиров, — монарший нос показался над одеялом.

— Тогда — прыгнем вместе? — усмехнулся я. — Вы всё еще хотите увидеть свою Ясмину?

Одеяло полетело прочь, Император, наряженный в пижаму и с невероятным бардаком на голове, мигом оказался рядом со мной:

— Вы предлагаете побег?

— И немедленно!

Он глянул на меня испытующе, потом кивнул:

— Я весь ваш! Командуйте!

Я скинул китель и принялся шарить за подкладкой и по карманам дорогущего мундира. Благодаря моей Лизе, туда удалось поместить массу полезных вещей! На свет Божий появились два синих комбинезона наподобие тех, какие носят строители, несколько метров прочной веревки, две пары рабочих перчаток и набор женской косметики.

— Это что еще такое? — удивился мой подопечный.

— Немедленно в ванную! У вас есть ножницы и бритва?

— Найдутся.

Моя физиономия во дворце еще не примелькалась, потому о собственной маскировке я особенно не переживал, а вот над Императором поработал основательно: остриг волосы, как на фотографии с паспорта, выбрил часть брови, нанес на лицо несколько асимметричных полос — как будто работник испачкался чем-то на стройке. Его Величество терпел всё это стоически.

— Раздевайтесь! — сказал я. — До исподнего.

Кто заподозрит Императора в мускулистом, перепачканном невесть чем молодчике? Пижамные штаны и куртка полетели на пол, Его Величество подтянул лямки и глянул на себя в зеркало: ну, чисто маляр-штукатур с окраины! Комбинезон, который теперь являлся единственной одеждой монарха, смотрелся просто великолепно: он был заляпан краской аккурат так, чтобы не вызвать подозрений, обнажал крепкие руки и плечи государя, привлекая внимание к ним, а не к его лицу.

Не хватало только одной детали.

— У вас есть газета? — спросил я.

— Какая газета?

— Любая.

— «Курьер» подойдет? — он сходил за газетой, и я в два счета соорудил ему головной убор из бумаги — треуголку.

Пока Император любовался своим отражением в зеркале, я снял мундир и тоже облачился в комбинезон, оставив только видавшую виды сорочку. Нет, стесняться мне не приходилось — мои стати были не намного субтильнее императорских. Однако на дворе, конечно, лето, но ветерок нынче холодный, утренний, свежий… На голову повязал цветастый платок, на манер моряков из Сипанги.

— И что теперь? — спросил Его Величество.

Я молча указал через окно во внутренний двор. Там вокруг опутанного лесами внутреннего флигеля уже начинали свою суету строители, разбирая инструмент и готовясь к рабочему дню.

— Стремянка? — удивился Император, проследив за моим взглядом. — Зачем нам стремянка? И как мы попадем во двор? Будем спускаться на веревке через окно?

— Спускаться на веревке? Какая банальность! Мы поднимемся на крышу! — не удержался от бахвальства я. — Вы знаете, какой диаметр у трубы вашего камина?

Мы перемазались, как черти, пока лезли вверх по трубе, и это было только к лучшему — наша маскировка становилась совершенней с каждой секундой, проведенной в дворцовом дымоходе. В зубах я держал конец веревки, к которой были привязаны сумки с документами и всем прочим, на башку мне то и дело сыпалась сажа, содранная со стен каминной трубы монаршими подошвами и ладонями.

Выбравшись наружу, Император протянул мне руку, чем заработал еще несколько очков в свою пользу.

— Фажмыте ферефку! — прошамкал я, и облегченно вздохнул, когда он достал из моих зубов изжеванный канат.

Пока Его Величество вытаскивал из камина сумки, я осматривался. Нерадивый трубочист оставил тут метлу на длинной ручке и металлический ёж на цепочке, так что мы снарядились как положено.

— Когда вы только успели всё это притащить в мою спальню? — удивился Император, осматривая наш багаж.

— А это не я, это преторианцы. Поставили в вашей берлоге, рядом с книгами и проводами, я сказал только, что это для радиостанции. А уже утром с собой принес.

— Хм!

Нет, дворец охраняли как положено, существовало несколько уровней проверки и три или четыре рубежа обороны. Но — не для лейб-гвардейцев. Каждого из них назначал лично Император по согласованию с Тайным советом, и если уж кто-то из этих великолепных молодых людей решил бы предать своего Государя — это бы означало крах всех идеалов и принципов, на которых зиждился нынешний государственный строй. Лейб-гвардейцы имели право доступа в любое помещение дворца, а я как флигель-адъютант — еще и допуск к Его Величеству в какое угодно время суток. Это была единственная брешь в обороне, и я ею воспользовался.

Мы шагали по крыше, совершенно не стесняясь, грохоча ботинками по металлическим листам. Для внутренней охраны само наше нахождение там, наверху, означало, что мы — люди проверенные и нас пропустили. А придворные могли только морщиться и сетовать на беспардонность пролетариев, которые мешают им совершать утренние ритуалы или досматривать последние сны.

Спустившись по пожарной лестнице во внутренний двор, мы поудобнее нагрузились сумками и инструментами и подошли к стремянке, которая стояла тут же, прислоненная к стене флигеля.

— И как мы выберемся наружу? — с сомнением посмотрел на меня хозяин Империи. — Тут кругом преторианцы!

— Внимание, фокус с лестницей! — усмехнулся я. — Меня научили этому наши соотечественники еще в Натале. Мы выйдем через парадные ворота, и никто нас не остановит!

— То есть как это? Бред какой-то…

— Ах, бред? Ну, тогда вам нести верх, перемазанный побелкой…

— Затравлю собаками! — пригрозил он. — А потом — на кол!

— Давайте уже, беритесь за грязную сторону…

Так, перешучиваясь, мы и пошли по коридорам и залам дворца, мимо постов охраны и канцеляристов, придворных дам и важных государственных мужей, минуя галереи портретов и проходя мимо роскошных интерьеров.

— Па-а-аберегись! — сказал я преторианцам у самого выхода и дернул плечом так, что часть сажи осыпалась на ковер.

Кстати — шемаханский.

— Куда прешь, тетеря? — возмутился бравый усач в черной форме. — А ну, кыш с ковра, ироды! И с лестницей своей аккуратней, вон, чуть вазу не разбили! Осьмнадцатый век, не хухры-мухры!

— Дык, ёлы-палы! — включился в игру Император. — Можа дверь подяржите?

— Петька! Петька, подержи дверь, а то эти охламоны политуру поцарапают! Куда-а-а? Куда по ковру? Гос-с-спади, понабирают по объявлению… Вы откуда такие остолопы взялись?

— Эрзяньских зямель! — с достоинством проговорил Его Величество.

— А-а-а-а, ну тогда черт с вами. Слышь, Петька, это лимита из Эрзяни…

— А то правда, что в Эрзяни грибы с глазами? — Петька втянул живот, пропуская нас и стараясь не замараться сажей.

— А как жа! — шмыгнул носом Император. — Их едять, а они глядять!

— Идите уже, Гос-с-с-пади…

Мы так и прошли два квартала с лестницей на плечах, и с ней же загрузились в обшарпанную пролетку: таксисты и извозчики на приличных экипажах даже не смотрели в нашу сторону.

— Фантастика, — сказал Император. — Мы просто взяли — и сбежали.

Он откинулся на жестком сидении, ногами придерживая стремянку, смотрел в утреннее небо, по которому проплывали облака, и блаженно улыбался.

А я пытался рассчитать — сколько у нас есть времени до того, как лейб-гвардеец у дверей забеспокоится? Конечно, они сразу догадаются, что в этом замешан я — там ведь мой мундир остался, в конце концов. Феликс будет локти кусать, когда поймет, что я надул его и сбежал раньше… Главное, чтобы Лизу не доставали, но она обещалась уехать к папеньке и маменьке в Эвксину на первом же поезде, так что у нас еще были все шансы увидеться. Познакомлю ее с Императором — оба будут под впечатлением, это точно… Долго суматоха не продлится, я пошлю Карскому весточку, чтоб не дергался. Но я его предупреждал — не сметь играть со мной втемную. Пусть теперь дергается…

— Вам куда, хлопцы? Уже семь кварталов проехали, всё как вы сказали — прямо! — обернулся извозчик.

— Слушай, а отвези нас в баню, отец? — попросил я. — Видишь, с утра пораньше по трубам лазили, охота помыться-переодеться…

— А гроши есть у вас? — он точно был из Северо-Западного края, говор был мягкий, «г» — выбухное.

— Есть! — я пошелестел мятой купюрой. — Заплатили за срочность работы нам неплохо…

— Так поехали ко мне, старуха самовар поставит, я баньку истоплю… Давай деньгу, еще и в лавку заедем, баранков купить и масла сливочного, старуха его очень любит! А шо? На кой хрен вам мудями в публичной бане трясти, у меня всяко приличнее! Водопровод у меня, воды хоть залейся! Это не старые времена, ци-ви-ли-за-ция!

— А где живёшь, отец?

— На Домахе!

— Далековато, — как будто сомневаясь, проговорил я.

На самом деле Домаха нам очень подходила, этот была дальняя окраина — как раз по маршруту нашего побега.

— Так обратно на транвае поедете, там полверсты до остановки! Небось, с лестницей кондуктор не ссадит! Или вы транваев не видали? Откудова приехали?

Водопровод, трамвай… Император улыбался — ему нравилось слышать всё это.

— Эрзяньские мы! — откликнулся он.

— Ах, эрзяньские… Ну, так едем?

— Давай тогда не в лавку, а сразу — на рынок? Возьмем того-сего к столу, свеженького? — предложил я, подбросив в ладони пару монет. — Наработались натощак, живот крутит — жрать охота!

— Вот это дело! Колбаски, яичек, лучку… — глаза у извозчика подобрели. — Хорошие вы хлопцы! А мне сегодня работать тяжко — кости ноют, гроза, видать, будет!

Он чмокнул губами, лошадка фыркнула и побежала живей, цокая копытами по мостовой, на которую пролетка свернула с асфальтированного проспекта, спасаясь от бешено ревущих автомобилей, выхлопных газов, гудков, окриков, лязга и треска. Столица просыпалась!

По мере удаления от центра этажность домов по обеим сторонам улицы стремительно уменьшалась, а возраст постройки — увеличивался, и скоро мы были окружены патриархальными городскими пейзажами Домахи — одного из самых старых предместий Аркаима. Темные, почти черные срубы на высоких каменных фундаментах, резные ставни, наличники и коньки на двускатных крышах, неторопливые жители, ведущие почти сельский образ жизни… За фасадом современности всё еще скрывалась та самая, старая Империя, и, казалось, вот-вот из-за угла выйдет патруль стрельцов в красных кафтанах, или проскачет гонец в меховом малахае, крича на ходу:

— Слово и дело Государево!

Я моргнул, возвращаясь к реальности.

— Приехали, хлопцы! Посидите здесь, а я до базарчика схожу. Каурку вам мою доверяю, вы ее не обижайте!

Каурка покосилась на нас с Его Величеством, вздохнула особенно, по-лошадиному, явно не доверяя.

— Не бойся отец, не обидим!

— А вот вам семечек тыквенных, старуха в печи сушила, прошлогодние… Не скучайте! И на пол не плюйте.

Извозчик двинул на рынок, а мы остались в пролетке — грызть семечки.

Наверняка нас уже искали — негласно. Вряд ли спецслужбистам могло прийти в голову развесить на столбах портреты Императора — мол, разыскивается, сбежал! Скорее всего — мобилизовали всех сотрудников шерстить вокзалы, речной порт, аэропорт и причальные мачты для пассажирских дирижаблей. Поставить по агенту на каждом перекрестке — это просто нереально.

Мы выбирались из Аркаима пешком, шли легко, бодро — банька у извозчика оказалась отличной, а завтрак, на скорую руку собранный его женой — пышнотелой женщиной лет пятидесяти — здорово подкрепил наши силы.

Пролетка, запряженная пугливой Кауркой, довезла нас до трамвайной остановки и покатила дальше — работать, а мы выбросили стремянку и трубочистовы инструменты в ближайшую канаву и переоделись за кустами в цивильное — из запасов, заботливо оставленных Феликсом под диваном. Я наклеил на переносицу Его Величества пластырь, и юноша приобрел вид еще более лихой.

И вот теперь столица осталась позади, повозок и автомобилей на этой забытой Богом грунтовке почти не попадалось, так что рассчитывать на попутку не приходилось.

— Какие планы дальше? — спросил Император.

— Доберемся пешком до Трехгорного, там ждет посылка на почте, до востребования. И нормальные вещи, — я с сожалением глянул на свои брюки в полосочку.

Ненавижу одежду в полосочку. И Феликс об этом прекрасно знал!

— А документы?

Я молча протянул ему оба наших паспорта, мое удостоверение журналиста и диплом доктора антропологии (к сожалению — поддельный), его корочку младшего научного сотрудника и, дождавшись приступа веселого смеха, удовлетворенно хмыкнул: он тоже оценил шуточку.

— И откуда такие солидные бумаги? И так быстро!

— У меня есть друзья, которые мне доверяют, — ответил я ту самую ту полуправду. — И преданы вам безмерно. Оттуда — и документы, и легенда…

— Ну-ну… И как мне теперь вас звать? Сергей Бозкуртович? Господин Волков?

— Поскольку у нас серьезная научная экспедиция, и я — ее глава, можете звать меня шеф. И прошу всерьез отнестись к работе: я намереваюсь регулярно снабжать «Подорожник» статьями и фотографиями на этнографическую тематику. Вы умеете фотографировать?

— Э-э-э-э…

— Научим! Не к лицу целому доктору наук, самому Сергею Бозкуртовичу, вспышкой щелкать. Для этого ассистенты имеются… Правда, Иван Васильевич?

— Еще и Иван Васильевич! — он веселился вовсю. — Кто придумал эту фамилию — Царёв? Конспирация на высшем уровне! А что касается науки… Вот, например, я, судя по этим документам, целый бакалавр! А какова была тема моей дипломной выпускной работы? Я ведь понятия не имею о студенческой жизни и в этнографии, как говорят— ни в зуб ногой!

— А вы учились заочно, сдавали экзамены экстерном, Ваня. А тема диплома у вас звучит следующим образом: «Быт и нравы населения Имперского крайнего севера: свальбардцы, самоеды, ссыльные». Наукообразно, и в лужу не сядете даже перед самым въедливым собеседником.

Он остановился и глянул на меня удивленно:

— Вот как? А ведь верно… По крайней мере, практика была самая что ни на есть суровая.

— А я о чем говорю? Погодите, вот мы с вами из Шемахани вернемся — вы у меня на самом деле бакалавра защитите! Это я вам как магистр говорю.

Солнце периодически пряталось за облаками, так что жара нас не допекала. До большого богатого села Трехгорного было верст двенадцать от Аркаима, так что мы рассчитывали добраться туда часа за три. Я видел, что Император — теперь уже Ваня Царёв — откровенно наслаждается пешим походом, и радовался за него: засиделся парень под присмотром!

Я забрал посылку — увесистый фанерный ящик, и задержался совсем ненадолго — читал телеграмму.

У меня камень с души упал — Лиза в порядке! Хотелось бы знать, насколько плотно конторские приглядывали за мной в последние два месяца, и что им было известно о моей невесте? Но одно утешало: теперь скорый поезд мчал ее в Эвксину, а там уж маменька и папенька возьмут ее под крылышко и в обиду не дадут. Тем более — кошмарить их сильно не должны, в конце концов, Феликс сам просил меня создать для Императора… То есть — для ассистента Царёва — обстановку, максимально приближенную к боевой.

А что сбежали — так это чтоб лишнее внимание не привлекать. Да и кротов в верхах никто не отменял. Прознают темные силы, что Ваня теперь — вольная птица, и подошлют адских церберов…

Проклятье!

Я краем глаза заметил через окно, на улице, нездоровую ситуацию: мой младший научный сотрудник стоял в окружении каких-то франтоватых молодых людей, которые весьма агрессивно жестикулировали. Неподалеку тарахтел автомобиль — какая-то иностранная модель, с волчьей мордой над радиаторной решеткой. Ну, как можно было успеть вляпаться в неприятности? Сколько меня не было — четверть часа?

— Ящик постоит здесь! — констатировал я, взгромождая посылку на подоконник, и под неодобрительный возглас почтмейстера выбежал на улицу.

Успел вовремя: разнаряженный в пух и прах щеголь с волосами, обильно смазанными бриллиантином и гаденькой улыбкой под тараканьими усиками уже размахивался тростью с массивным набалдашником:

— … всякое быдло! — услышал я самый конец его фразы.

— А-а-а-атставить! Смир-р-р-рна! — рявкнул я.

Сработало безотказно. Они все вчетвером точно отслужили, по крайней мере — в ополчении, туда на три месяца забирали всех, даже аристократов и дегенератов, а поскольку мордовороты-унтера реакцию на командирский рык дрессировали в первый же месяц — успех был гарантирован.

— Что здесь происходит? — обратился я к Ивану.

— Они вели себя неприемлемо. С девушками, — Царёв кивнул в сторону проселочной дороги, на которой виднелись убегающие силуэты в ярких сарафанах.

— Да ты кто, мать твою, такой? — очнулся франт с тростью. — Шел бы ты лесом, служивый! А мы этого пролетария уму-разуму поучим…

В своей рубашке не по размеру, широких брюках и потрепанных ботинках Иван точно не выглядел Императором. Еще и голову я ему остриг криво… Надо будет зайти к цирюльнику.

— Никого вы учить не будете, господа. Предлагаю разойтись миром.

Да, у меня был револьвер в кармане, но пускать его в ход против кучки пижонов — это было слишком.

— Миром? Этот кретин поломал нам планы! Мы хотели снять пару деревенских шлюшек на вечер, а…

Как он это делает? Фигура Царёва вдруг смазалась, его движения стали плавными, текучими — и один за другим местная золотая молодежь начала валиться на землю. Это всё, конечно, было прекрасно — но добивать противников Иван явно не собирался. А это была не та публика, с которой следовало играть в благородство!

Я успел пнуть по руке одного из них, сжимавшего нож, и прыгнуть на спину второму, который тянул из кармана короткий револьвер-«бульдог». А вот главаря, швырнувшего свою трость, остановить не получилось, и она, вертясь в воздухе, прилетела Ивану свет Васильевичу аккурат в скулу прежде, чем ее хозяин обмяк, получив от меня двойку в голову.

В общем, мой подопечный как куль упал на землю рядом с этими пижонами, а они принялись подниматься, матерясь и грозя нам всеми возможными карами.

— А-а-атставить! — снова сказал я. Рукоять револьвера холодила ладонь. — Застрелю.

И взвел курок.

— Да ты знаешь, с кем связался? — начал шипеть наименее пострадавший из них. — Тебе конец, служивый! Беги хоть на край света, мы тебя достанем… И дружка твоего полоумного… Будет долго жалеть, что не помер прямо здесь, легко бы отделался!

Пришлось пнуть франта ботинком по башке, чтобы он наконец замолчал. Я был в растерянности, честно говоря, и не очень представлял, что теперь делать: столкновение с местным криминалитетом или молодыми отпрысками богатеев пристоличья в мои планы точно не входило. Машинально подобрал «бульдог» и стилет, отступил к Царёву…

— Забирайте свою посылку и проваливайте! Мне не нужны неприятности! — на крыльцо вышел почтмейстер. — Я вызвал полицию и карету скорой помощи.

Иван, кряхтя, поднимался на ноги. Он держался за лицо, между пальцами сочилась кровь. Слава Богу — ничего серьезного! Так бы осиротела страна самым нелепым образом…

— Хватайте ящик! — скомандовал я. — Садитесь в машину.

— Но…

— Никаких «но»! Хватит самодеятельности!

Царёв выхватил у почтмейстера посылку и потащил ее в машину.

— Зря вы связались с этими типами, — сказал этот достойный служитель Имперской почты. — И машину зря берете. Вассер этого так не оставит.

— Да и черт с ним, — сплюнул я. Еще Вассер какой-то… — Едем!

Иван взгромоздился на переднее пассажирское сиденье с ящиком на коленях. Я уселся на водительское место, бегло осмотрелся и облегченно выдохнул: никаких сюрпризов! Три педали, рычаг коробки передач, руль. Поехали!

Царёв долго молчал, но, когда машина обдала выхлопными газами и водой из лужи двух разбитных, ярко накрашенных пигалиц в цветастых сарафанах, стоявших у обочины, он проговорил:

— Я понимаю, что поставил наше дело под угрозу, но они назвали этих девиц проститутками и позволяли себе хватать их за…За разные части тела! Разве я поступил неправильно? Разве вы поступили бы по-другому? Недолжно так вести себя с дамами!

— Вы поступили абсолютно правильно, любезный мой Иван Васильевич, — сказал я и переключил передачу. — Но есть один маленький нюанс.

— И какой же? — он глянул на меня с вызовом.

Ох, как же он был похож на меня самого — лет пять назад. Еще один рыцарь печального образа…

— Это и вправду были проститутки, — мой взгляд был не менее выразительным.

Мы свернули в лес и там распаковали посылку. Господи, я только сейчас понял, как скучал по хаки! Китель без знаков различия, фуражка без кокарды, в петлице — наградная лента полного кавалера Серебряного креста. Теперь я казался тем, кем являлся — отставником-офицером, который никак не может порвать с фронтовым прошлым. А цепочка от часов и очки без диоптрий придавали мне вид слегка академический — как и положено ученому-этнографу из ИГО.

— Шеф, — Его Величество привыкал к легенде и уже не запинался каждый раз, обращаясь ко мне подобным образом. — Сергей Бозкуртович, вы отлично выглядите! Как будто с обложки приключенческой книжки.

— А вы, Ванечка, не очень!

Он смущенно пожал плечами. Винить в огромной ссадине на правой скуле и расплывающейся вокруг нее гематоме было некого — Царёв понимал, что сам оконфузился с этими сельскими профурсетками. Ну откуда ему было знать, как они выглядят?

На самом деле, если не считать разбитого лица и дурацкой стрижки моего производства, юноша смотрелся молодцом. Вообще, ему шла любая одежда: хоть та дурацкая рубашка, теперь залитая кровью и выброшенная вон, хоть этот элегантный недорогой серый френч. Ну, и военная форма тоже — помнится, я как-то одалживал ему свой парадный мундир.

— От машины нужно будет избавиться. Посмотрите в багажнике — нет ли там канистры с бензином. И вот что, Иван… Возьмите револьвер. — я протянул ему «бульдог». — Справитесь?

— Справлюсь, — кивнул он. — У меня к вам есть одна просьба, шеф. Обращайтесь ко мне на «ты», ладно? Без церемоний. Мне так проще будет привыкнуть. До самой Шемахани — я Иван Царёв, ваш ассистент. Если сложится ситуация, когда нужно будет вспомнить, как обстоят дела на самом деле — я вас предупрежу… Сергей Фаркасович.

— Хорошо, Ваня. Я тебя понял.

Это было не так сложно, как я думал. Всё-таки он был моложе меня, и знавал я его еще с тех пор, как лечил от горячки в продуваемой со всех сторон каморке в Варзуге. Да и легенда требовала.

Пока Царёв копался в багажнике, я рассматривал карту. Нужна была железная дорога или почтовая станция, где можно было напроситься в машину или повозку. Желательно — верстах в пятидесяти, чтобы неизвестный Вассер, которого упомянул почтмейстер, не успел послать туда своих людей.

— Поедем на пригородном поезде, — наконец нашел нужную точку я. — Вряд ли нас будут искать среди дачников, крестьян и студентов.

Машину мы подожгли в сыром овраге, чтобы огонь не было видно издалека. Дым терялся в вечернем небе, запах гари растворялся в лесных ароматах.

Станция «Перелески» располагалась в трех верстах, и у нас было около полутора часов до последнего поезда. Раньше времени на перрон решили не соваться — там под навесом собрался народ самый разный, и кто-то из них мог быть по нашу душу. Потому — дождались паровозного гудка и выскочили из-под тени деревьев в самый последний момент, испугав кондуктора — гладко выбритого взрослого мужчину.

— Куда-а-а!? — от неожиданности крикнул он мне прямо в лицо. — А билеты?

— А вы нам продадите? Мы едва успели!

— У нас с наценкой… — пропустил он нас в свой, последний, вагон и просемафорил коллегам фонарем, мол, можно ехать!

Поезд тронулся, и вдруг из ночной тьмы появились трое мужчин, которые бежали следом за составом по насыпи, хрупая сапогами по гравию.

— Стой, стой! — кричали они. — Стой, кур-р-р-ва!

Кондуктор забормотал проклятья и потянулся к стоп-крану, но вдруг был остановлен рукой Ивана.

— Это нехорошие люди, — сказал он как-то по-особенному мягко, глядя в самую душу железнодорожнику. — Не стоит из-за них задерживать остальных пассажиров.

Тот вдруг резко вспотел, и прислонился к стенке тамбура. Я отпустил рукоять револьвера в кармане и спросил:

— Вань, а почему ты решил, что они нехорошие?

Он пожал плечами и совершенно обычным голосом сказал:

— А станут хорошие люди по ночам догонять поезд с автоматическими пистолетами в руках?

— Действительно, — отер пот со лба кондуктор. — Проходите в вагон, а я пойду к начальнику поезда — расскажу. Пусть предупредит жандармов, мало ли — налетчики?

Он с подозрением уставился на нас:

— А вы не налетчики, господа?

— Нет, — как можно более радушно ответил я, молясь, чтобы револьвер не выпал из кармана, уж больно ненадежно он там располагался. — Мы ученые. Этнографы.

В вагон сквозь открытые окна залетал ночной ветер и дым от паровоза. Пахло углем, семечками, пивом и почему-то жареной картошкой. Деревянные лавки со спинками располагались одна напротив другой и почти все были заняты — в каждом пролете сидели один-два пассажира, берегли личное пространство. За исключением нескольких компаний, которые ехали вместе, понятное дело.

Пара матёрых мужиков-крестьян резались в «дурня», азартно матерясь, Студенты в мундирах технических колледжей спали, вытянув ноги на лавках, какая-то бабуля везла в мешке поросенка, который хрюкал из-под холстины и нещадно вонял. Толстый дядька в конце вагона пожирал картошку с мясом из металлической банки с крышкой.

Котомки, сумки, тачки, трехколесный велосипед… Мы едва протолкнулись мимо всего этого к свободным местам напротив чинной дамы, похожей то ли на чиновницу, то ли на учительницу. Скорее всего — последнее, потому как чиновнице в пригородном поезде делать было явно нечего…

Дама читала газету.

— Нет, это неслыханно! — сказала вдруг она. — Покушение на Императора, только подумайте! Бедный мальчик!

Мы переглянулись, и я попросил:

— Не расскажете нам, в чем, собственно, дело? Мы с коллегой весь день бродили по лесам, собирали материал для исследования и не видели свежей вечерней прессы…

— Вот как? Так послушайте: утром во дворце прогремел взрыв, до сих пор разбирают завалы! Погибло более сорока человек! Император жив, но ранен, сейчас находится в больнице, его оперируют. Власть перешла к Регентскому совету, на завтра назначено экстренное заседание Сената… Я так за него переживаю, вы знаете? Бедный мальчик, столько пережил, а теперь это… Мы все должны молиться за его здоровье, все, как один! — сказав это, она вернулась к чтению.

— Дела! — сказал Ваня и потрогал травмированную скулу. — Оперируют, значит? Может, следует вернуться?

— Ни в коем случае, — отрезал я.

Они ведь и вправду могли не знать, наши добрые друзья — выжил император или нет! Отсюда и деза про операцию. Да и вообще — кто в тот момент находился во дворце? Жив ли Феликс? Арис? Артур Николаевич?

Ненавижу, когда со мной играют втемную.

Бринёв — небольшой городишко, каких на просторах Империи тысячи — являлся отражением лучших чаяний Императора. По центральным улицам тут тянулись линии электропередач, на местной речушке грохотала потоком воды мини-ГЭС, возвышались над домами водонапорные башни, обеспечивая бесперебойную подачу воды до четвертого и даже пятого этажа, работали целых четыре завода: деревообрабатывающий, консервный, винокуренный и мукомольно-крупяной. Имелся главопчтамт с телеграфом и телефонной станцией, даже собственная газета. Ресторанчики и кафе, ателье, магазинчики, ремесленные мастерские, студии и парикмахерские завлекали посетителей яркими вывесками и нарядно оформленными витринами…

И почти все эти заведения были закрыты в связи с жуткой ранью. Мы прибыли сюда еще до рассвета и, заскучав в зале ожидания на вокзале, пошли бродить по Бринёву, коротая время. Проведя рекогносцировку исторического центра, пристани и жилых кварталов, мы наконец нашли что-то работающее. Один-единственный брадобрей-цирюльник — явно восточный человек с характерным разрезом глаз — наводил лоск в своей обители, протирая и без того идеально чистые зеркала белоснежным полотенцем.

— Господа, господа, — сказал он на чистейшем имперском языке. — Вам определенно необходимо посетить цирюльню Хасбулата!

Царёв провел рукой по коряво обстриженным волосам и умоляюще глянул на меня. Вообще-то мне тоже следовало постричься покороче — буду делать акцент на отрастающую бороду, в свете разворачивающихся событий маскировка снова становится актуальной.

— Да-а, приведите в порядок этого юношу, — сказал я. — Сделайте полубокс, ладно?

— Сделаю, сделаю… Еще и подлатаю! Рану хорошо бы обработать, это я бесплатно, и не сомневайтесь в моей квалификации — я в армии был санитаром… Это кто так вас отделал-то, молодой человек? — восточный человек Хасбулат захватил Ваню в плен и усадил в кресло, и укутал крахмальной чистейшей простыней. — Надеюсь, он выглядит хуже?

— Они! — слегка самодовольно поправил его Царёв. — Я их всех уложил… Правда, без шефа мне пришлось бы худо…

— Вот как! Ваш шеф — тоже непростой человек, да?

— А то! Доктор наук! — трепал языком вовсю Ваня. — Абы-кого в ИГО не берут!

— Доктор наук? А больше похож на ветерана!

— Так одно другому, собственно…

Пока младший научный сотрудник находился в цепких руках парикмахера, я решил прогуляться по городу — почитать новости. Всё-таки императорский дворец не каждый день взрывают! Последний раз такое лет сорок назад было, да и то теракт предотвратили — тогда в дровах динамитные шашки в кочегарку господа революционеры протащили, один из дворцовых гренадеров вовремя заметил.

А тут — такое! Конечно, взрывчатые вещества сейчас куда как мощнее, и способы доставки — разнообразнее, и ассортимент взрывателей — шире, но… Это какой дерзостью и профессионализмом нужно обладать, чтобы…

Я остановился перед столбом для объявлений, смотрел на афишу во все глаза и не мог поверить: неужели — вот оно? Яркие, кричащие буквы возвещали: «ПЕРВЫЕ И ЕДИНСТВЕННЫЕ ГАСТРОЛИ ЛУЧШЕГО ДЖАЗ-БАНДА СИПАНГИ! НЕСРАВНЕННАЯ ИЗАБЕЛЛА ЛИ — В ВАШЕМ ГОРОДЕ! МАНГАЗЕЯ, АРКАИМ, САРКЕЛ, ЯШМА, ЭВКСИНА!»

Твою-то мать! И дата выступления в Аркаиме — как раз накануне нашего побега. И соответственно — теракта! Проклятье, почему я не видел этой афиши раньше? Ну да, я не особенно распространялся об увиденном и услышанном на Золотом Острове, но… Куда смотрит контрразведка? Арис сотоварищи совсем мышей ловить перестали?

Я чуть ли не бегом побежал к телеграфной конторе, к самому ее открытию, и вломился внутрь, хлопнув дверью и напугав девушку за стойкой:

— Срочная телеграмма в Аркаим! Главпочтамт, Ротмистру, до востребования. Пишите: «ассистент жив тчк едем горы тчк внимание гастроли джаз тчк». Подпись — Поручик.

— Ротмистру? Просто ротмистру — и всё? — удивилась девушка. — Может, фамилию поставим?

— Нет, пусть будет именно так, — это был резервный канал связи. — Просто Ротмистр, и просто Поручик.

Вообще-то я должен был всё передавать лично в руки связным, но не пошли бы они все к черту вместе со своими связными? Особенно теперь, когда дворец взорвали. Я заторопился назад, к цирюльнику Хасбулату — всё-таки оставлять Царёва один на один с окружающей действительностью было страшновато.

Вот теперь образ младшего научного сотрудника Ивана Васильевича Царёва казался полностью завершенным. Эдакий интеллигент, из злых и голодных, в глазах которого просматривается беспризорное детство, какие-то околокриминальные делишки и вместе с тем — природное обаяние и грация. Такие становятся старостами этажей в студенческих общагах, лидерами молодежных профсоюзов или вожаками банд. Кажется — ну что такое стрижка? А вот вам, пожалуйста: был рифленый аристократ с родословной длиной в тысячу лет, а теперь — парень, с которым в подворотне лучше не встречаться.

Я с удовольствием провел ладонью по его стриженой голове. Непередаваемое ощущение! Что, панибратство с Императором? Ну, он сам вроде как просил меня вести себя с ним как с настоящим ассистентом!

Иван только хмыкнул, вставая с кресла и давая возможность Хасбулату убрать рабочее место.

— Теперь моя очередь! Бороду — оставляем, сверху двойка, по бокам — ноль, — сказал я.

— Сделаем! — кивнул брадобрей и снова принялся щелкать машинкой.

— Сергей Бозкуртович, — подал голос Царёв спустя пару минут. — Наши коллеги там с ума не сойдут? В столице?

— Я весточку послал, что экспедицию мы всё-таки продолжим, а так — пусть сходят. Облажались они знатно, да, Ваня?

Ваня вздохнул и тоже провел обеими ладонями по колючему ёжику волос:

— Подумать страшно. А что было бы, если бы вы за мной не зашли, шеф?

Хасбулат стрикал машинкой и молча на нас поглядывал своими раскосыми глазами.

— Потому я и зашел, — откликнулся я.

— А вы кто — геологи? — спросил наконец цирюльник. — Вы же из Имперского географического общества?

— Этнографы. Едем в Шемахань изучать народные традиции.

— О-о-о-о! В Шемахань? Через Каф? А в Касабу заезжать не собираетесь, господа?

Я задумался, закатив глаза. Касаба — небольшой городишко среди гор Кафа, между Эвксиной и Шемаханью, и один из возможных путей действительно пролегал там.

— Пока не решил. Сами понимаете — башибузуки, перевалы, погода…

— Господа, господа, но вы ведь будете там, неподалеку! В Касабе у меня живет брат, я не видел его тысячу лет… Может быть, вы передадите ему письмо от меня и приглашение навестить здесь, в Бринёве? Они живут небогато, а я — устроился, мог бы помочь им… Работы тут полно!

Я остановил этот поток речи:

— Понятия не имею, будем ли мы в Касабе, почтенный Хасбулат.

— Ну, если не будете — передадите письмо караваном. Всяко надежнее…

— А почему бы не послать его имперской почтой? — удивился Царёв.

Мы с цирюльником переглянулись.

— А это не Империя. Это другая сторона хребта, — ответил я. — Изучайте карту, коллега. Стыдно.

А Хабсулат движением факира снял с меня простынь и сказал:

— Готово!

Теперь настала очередь Ивана с усмешкой проводить рукой по моей стриженой голове. Ну и черт с ним, с меня корона не упадёт. У него же не упала?

Письмо цирюльника, написанное затейливой вязью, я спрятал в один из саквояжей и подумал о том, что стоило бы обзавестись нормальными ранцами или рюкзаками. Однако здесь, на речной пристани, найти их было негде, да и пароход уже приближался, рассекая волны носом, шумя гребными колесами и оглашая окрестности задорным гудком.

Поток пассажиров устремился на причал, начались охи, ахи, встречи, улыбки, поцелуи…

Царёв стоял посреди всей этой суеты и сутолки совершенно ошеломленный. Мне пришлось ткнуть его в бок:

— Хватай багаж и вперед — к трапу!

Старпом, проверявший билеты, долго всматривался в наши документы, потом — в лица, и наконец спросил Ивана:

— Мы с вами нигде не встречались?

— А-а-а, нет! — беспечно отмахнулся Царев. — Я на актера одного похож, арелатского, из синематографа. Все спрашивают.

— Может, и на актёра… — озадаченно проговорил старпом.

А я не беспокоился — меня тут никто узнать не мог. Я ведь не фотомодель с обложки, не политик, не певец и не артист — я статьи пишу и книжки, и в людей стреляю. Лицо мое никому и даром не надо.

— Проходите! Каюта по левому борту, номер семнадцать.

Мы прошли по узкому коридору к своему временному обиталищу. Не Бог весть что — второй класс, но чистенько и опрятно. Две койки, круглое окно-иллюминатор, шкафчики, тумбочки…

— Не дворец, конечно, — прокомментировал Царёв. — Но и не Варзуга. И тем более — не Новый Свет. Долго будем здесь прохлаждаться?

— А кто сказал, что ты будешь прохлаждаться, Иван? У тебя куча дел!

— Какие еще дела?

— Выучить карту предгорий и гор Кафа — это раз! — начал загибать пальцы я. — Привыкнуть нормально общаться с людьми — это два! Научить меня этим твоим ухваткам по швырянию людей на землю — это три. Ну, и пуговицу будешь пришивать себе на сюртук. Это четыре.

— Пуговицу? — он начал себя осматривать, а потом заметил болтающуюся на обшлаге левого рукава нитку. — Тут? Но я…

— Не умеешь? Будем учиться. На всё про все — четыре дня.

Раздался гудок, зашлепали лопасти колес, взбивая мутную воду. По одной из бесчисленных рек Империи мы двигались к Итилю.

Кажется, я задремал на полчаса, не больше — читал прессу, разморило. Очнулся от какого-то гомона и гула на верхней палубе. Царёв-то пропал! Сюртук лежал с аккуратно пришитыми пуговицами на кровати — я ему их все поотпарывал, чтоб парень тренировался. Учеником он оказался способным — вон как справился, загляденье! Думал, до вечера его займу, а сейчас солнце еще вовсю светило в иллюминатор — значит, было не больше трех часов пополудни. Я схватился за часы: вот же черт, проспал больше трех часов!

А вот нечего было до полуночи с капитаном лясы точить! Каюсь, грешен — зацепились языками, обсуждали высадку на побережье у Бубыря, он там одним из транспортов командовал, оказывается… А теперь вот — придавило к подушке, и потерял Иванушку! Но не такой он человек — найдется… По всему выходило — переполох на палубе был его виной, и в этом предстояло разобраться.

Потирая заспанное лицо, я прошел по коридору и поднялся наверх по гулкой металлической лестнице. В лицо ударил мощный, свежий запах реки, яркое летнее солнце и крики чаек.

На палубе творилось черт те что.

Зря я сомневался в его способности адекватно общаться с людьми. Все представители династии были личностями харизматичными и обаятельными, это признавали даже лоялисты. Эти ясные глаза, открытая улыбка и изящные манеры, не переходящие, впрочем, в лебезение, а полные достоинства — это производило впечатление на любого человека, независимо от пола, возраста и социального положения. И мой ассистент стал всеобщим любимцем уже за первые сутки путешествия.

Играл с детьми, делал комплименты барышням и дамам постарше, был безукоризненно вежлив с экипажем. А мужчин он купил другим своим талантом. Он выигрывал.

Ну, то есть всегда. То ли это было связано с математическим складом ума, то ли еще с какой-то особенностью его гениального интеллекта — но в шахматы он сделал всех, и самая длинная партия длилась десять ходов. На бильярде победил даже капитана, заставив его ошеломленно грызть мундштук трубки и восхищенно шептать в усы малый морской загиб.

А теперь он переключился на покер. И это было плохо!

Царёв сидел за столом в брюках и боксёрке, давая возможность всем дамам любоваться на его мощные плечи и крепкие руки, а мужчинам — убедиться в том, что он не шулер. Перед ним высилась солидная горка купюр и монет, а его противники явно пребывали в отчаянии. Толстый купчина в малиновой рубахе, седой, в возрасте уже дворянин в полотняном костюме и канапе и какой-то офицер-артиллерист в звании майора уже и не рады были, что сели с ним за стол.

Завидев меня, майор посветлел лицом:

— Господин офицер! — ну да, несложно было догадаться по накинутому на плечи кителю и орденской ленте. — Не одолжите сотню? Я в Саркеле на пристани верну, слово чести!

— Господин майор, позвольте вас отговорить от такого необдуманного поступка? Мне совестно будет потом требовать от вас эти деньги — вы ведь их проиграете…

— И всё-таки… — он сдвинул фуражку на затылок.

— Этот молодой человек — мой ассистент. Он экстерном сдал высшую математику за два месяца, хотя ее изучают год. Понимаете?

— Проклятье… — дворянин бросил карты на стол. — А я еще думал — не шулер ли он! Прошу прощения, господин Царёв, за подозрения, я и вправду не верил, что такое возможно! Феноменально! Я расскажу об этом всем своим друзьям, а внукам найму репетитора из университета. Математика, говорите? Ну, надо же!

— Иван, я думаю нужно отдать господам их деньги. Это нечестно, — сказал я.

Царёв глянул на меня как ребенок, у которого отняли игрушку. Ну, вот как ему объяснить, что это такой же кошмар, как расстреливать зулусов с копьями из «Максима»? При необходимости — можно, и даже нужно, но в деньгах мы не нуждались, и цеплять на долговой крючок никого из этих почтенных господ задачи не было.

— Нет, позвольте! — возмутился купец. — Всё честно! Мы видели, как этот молодой человек играет в шахматы, и могли бы догадаться… Но нет! Захотели свергнуть его с пьедестала — и поплатились… Всё честно!

Я пожал плечами.

А Иван вдруг широко улыбнулся и крикнул:

— Всем арелатского, игристого! Каждому пассажиру! Угощаю! Вы лучшие попутчики в мире, друзья!

И сорвал овацию, конечно. Умел он это — купаться в славе. Стюарды вытащили из холодильной камеры ящик арелатского, и оно полилось в фужеры для первого класса, бокалы и стаканы — для второго, железные и керамические кружки — для третьего. Рабочие и их подруги, путешествующие в Саркел в поисках хорошей зарплаты и хлебного места, с осторожностью пробовали напиток богачей и радостно улыбались.

Царёв подошел ко мне и оперся на перила:

— Ну что, я правильно сделал?

— Правильно. Еще правильнее было бы вообще не садиться с ними за карточный стол.

— Шеф, но…

— Ты бы стал боксировать с ребенком?

— А… Но я…

— Люди не равны от рождения. У кого-то с детства — астма, и он задыхается, пробежав несколько шагов. Другой — страдает изжогой. Третий — не различает цвета. Один высокий, другой низкий, третий хромой. Есть еще мужчины и женщины, есть коричневокожие, раскосые, северяне, южане… Кем бы сочли человека высокого роста, который, находясь в коллективе низкорослых людей, постоянно кладет, например, ключи от общей душевой на самую верхнюю полку?

— Скотиной, — сказал он мрачно.

— Так кой же хрен… — я скрипнул зубами.

— Я всё понял, шеф. Я понял. Соревноваться нужно с равными.

— А еще лучше — с сильнейшими. Использовать свои преимущества против тех, кто заведомо слабее — моветон, Ваня…

— А враги? — на всякий случай уточнил он.

— Враги… — я снова вспомнил зулусов. — А врагов нужно уничтожать, используя все возможные средства. Только нужно совершенно точно знать, что перед тобой именно враги, а не свои, которые почему-то сочли врагом тебя…

— Как лоялисты? — хмыкнул он.

— Да, как некоторые лоялисты…

Мы стояли и смотрели на широкий, невероятный Итиль, на проходящие мимо суда, прибрежные деревеньки и городки. Солнце постепенно клонилось к закату, окрашивая голубые воды великой реки в сюрреалистические багровые тона. Где-то служили вечерню — слышался мерный колокольный звон.

— Иван Васильевич, а к зачету по географии Кафа вы уже подготовились? — спросил я.

— К зачету? Вот же… Послал Бог научного руководителя! — вздохнул Царёв, с трудом отрываясь от медитативного созерцания своих необъятных владений. — Мне нужно четверть часа, Сергей Бозкуртович, и можете проверять.

Кто ж знал, что у нашего золотого мальчика еще и фотографическая память?

Ночью к дверям нашей каюты приходил пьяный майор, ломился и требовал отыграться. Матросы едва скрутили его и поместили в холодильную камеру до утра, чтобы он протрезвел. Наутро замерзший и простуженный майор ничего не помнил и пребывал в удивлении: кой черт его понес ночью в холодильник? Все тактично отмалчивались.

Утром, когда впереди уже виднелся огромный белый город Саркел, привольно расположившийся на зеленых склонах окрестных холмов, я разминался на палубе, стараясь привести себя в порядок после дурацкой ночи.

— Слышите? Кто-то стонет. Что это?! — оказывается, наверху я был не один.

Иван тоже проснулся, вышел подышать воздухом и теперь замер у перил, озадаченный. Поначалу я не понял, что именно он имеет в виду, но потом прислушался: звук раздавался со стороны берега. Пение, которое Царёв принял за стон, становилось всё громче — мы приближались к его источнику.

— Обычное дело, — сказал я. — Бурлаки. Тянут баржу вверх по течению.

Он смотрел на несколько десятков мужиков, впряженных в постромки и медленно бредущих вдоль песчаного берега. Они тянули баржу, груженную углем, тяжко ступая, и мерно ухали, помогая себе держать шаг.

— Но почему… — удивился Иван. — Зачем они это делают? Есть же буксиры, тракторы, ломовые лошади, например…

— Есть, — кивнул я. — Но и они тоже — есть. Взгляни на берег — где здесь пройдет трактор? Или ломовая лошадь? Уровень воды в Итиле ближе к устью постоянно меняется, и бечевник — тропа для буксировки судна — может быть только временным. По песку и гальке.

— Но паровые двигатели…

— Бурлаки экономичнее. Вместо топлива расходуют продовольствие, а в этих местах хлеба и баранины гораздо больше, чем угля или нефти. Да и нет пока в Империи такого количества двигателей, чтобы обеспечить весь речной трафик буксирами на паровой или дизельной тяге…

— Значит, нужно строить заводы по производству этих самых двигателей, — решительно рубанул ладонью по воздуху он. — Это какое-то средневековье! Только надсмотрщика с плеткой не хватает… Дикость. И завывают так… Мороз по коже!

— На одном Итиле около трехсот или четырехсот тысяч бурлаков. Ты думаешь, просто будет переучить их на рабочих по производству деталей для двигателей? Да они проклянут того, кто попытается это сделать! Зачем им это нужно — в корне менять свою жизнь? Какая у них мотивация? В удачный сезон бурлак на Итиле зарабатывает столько же, сколько клерк средней руки в том же Бринёве! И это при том, что большая часть речного трафика приходится на время, свободное от сельского хозяйства — чем не приработок для поселян?

— И что — ничего не делать? — удивился Царёв.

— С этими-то? — пароход как раз приблизился к ватаге бурлаков. — Пожалуй, что и ничего.

Крепкие мужики в справной одежде, прочной обуви, удобных головных уборах тянули баржу по узкой полоске земли между обрывистым берегом и речной водой. Они протяжно пели, помогая себе в работе. Командовал бурлаками седой, битый жизнью старикан, также впряженный в лямку. И никаких плетей!

— Они не кажутся забитыми или угнетенными, да? Это их жизнь и их ниша. Что с ними сделаешь? А вот с их детьми… — рассеянно проговорил я.

Лицо Ивана просветлело:

— Не стоит ставить всё с ног на голову, потому что Императору не понравилась песня, да? — он напряженно думал, как будто высчитывая что-то. — Если поддерживать оптимальные темпы индустриализации и повышения уровня грамотности в регионе, создавать новые рабочие места для подрастающих крестьянских детей в сельском хозяйстве и промышленности одновременно с модернизацией речного флота, тогда…

Мне казалось, в глазах у него мелькают столбики цифр, пальцы Царёва выводили на перилах какие-то каракули. На несколько мгновений он закрыл глаза, а потом широко распахнул их:

— Так, насколько я могу судить, через десять-двенадцать лет мы сможем превратить бурлачество в элемент фольклора, избавиться от него как от экономического явления. И когда мне будет тридцать, я смогу спокойно путешествовать по Итилю и не слышать эти стоны. В конце концов — Император я или нет? Могу себе позволить слушать музыку, которую хочу?

— А чем вам песня не нравится-то? — удивился я.

Интересные у него, однако, методы работы с репертуаром народных песенных коллективов…

— Ну, не нравится — и всё! — буркнул юноша, развернулся и пошел в каюту.

Я прислушался к протяжному хору хриплых мужских голосов:

— Раздавалось с берега в такт тяжелым шагам бурлаков.

Саркел когда-то давно, в незапамятные времена принадлежал башибузукам. Но власть кочевников на этих землях никогда не была прочной. Постепенно трудолюбивые землепашцы с севера под охраной государевых войск отвоевывали у степи версту за верстой, двигались на юг, сначала сделав рубежом Империи Итиль, а потом — горы Кафа. Степь — распахали, по реке пошли корабли, город обзавелся постоянным населением и теперь считался одним из крупнейших торговых и промышленных центров страны. Потомки местных племен башибузуков давным-давно были ассимилированы и считали себя точно такими же имперцами, как и правнуки землепашцев-первопроходцев. Плавильный котел гигантского государства перемолол их и смешал до однородной массы, наделив жителей Саркела чуть более смуглой кожей, выразительными бровями и ресницами. Именно они, эти пассионарные полукровки, стояли в первых рядах покорителей Кафа, они водружали имперское черное знамя с белым орлом над башнями Эвксины и приводили к покорности уже моих предков.

Такова Империя. Имперцы врываются в кишлаки и аулы, разрушают сакли, невольничьи рынки, караван-сараи и капища Ваала с кровавыми жертвенниками, оставляя после себя лишь библиотеки, школы, больницы, промышленные предприятия и железные дороги… А то, что не могут сделать имперский солдат и имперский инженер сразу — заканчивают имперская школа и церковь за следующие лет двадцать.

Справедливости ради — в Эвксине никогда Ваалу не поклонялись. Дорогой друг Тесфайе сказал бы про эвксинцев, что они — люди Джа. Да и история Эвксинского государства имеет корни куда как более древние, чем вся родословная нынешнего Императора. Но это так — потешить самолюбие маленького гордого народа, который кичился остатками национальной идентичности и мнимой автономией в составе Империи.

— Шеф! Нам куда? — голос Ивана отвлек меня от нахлынувших мыслей о судьбах народов и вернул к суровой действительности. — Какие у нас тут планы?

— Планы? Ищем пролетку, снимаем гостиницу… Ты как к джазу относишься?

— К джазу? Я больше классическую музыку люблю, — признался Царёв. — Ну, и кадрили всякие, галопы, джиги. В Варзуге во вкус вошел. А что не так с джазом?

— Да тут приезжает одна мировая знаменитость, не хочешь на концерт сходить?

Иван понял, что в моем вопросе было двойное дно, однако пожал плечами с деланным безразличием:

— Можно и на джаз сходить. Культурный досуг!

Транспорт нашел нас самостоятельно. Таксист в вязаной шапочке, заросший по самые глаза густой коричневой бородой, видимо, припозднился. Всех пассажиров расхватали его более удачливые коллеги, а этот, на ходу дожевывая огромный калач, махал нам рукой:

— Поехали, господа! Поехали! Довезу куда надо!

— Главпочтамт городской. А потом — дешевое жилье, — сказал я.

— Всё знаю, всё рядом! — и принялся энергично манить нас за собой.

Он активно шлепал ногами в босоножках по тротуару, рукава его просторной рубахи и свободные шаровары так и развевались по ветру.

— Меня Федот зовут, — сказал он. — А внешнего вида машины вы не бойтесь, она у меня надежная.

Стоит ли говорить о том, что надежная машина оказалась ржавой колымагой? Она тарахтела и тряслась, и, казалось, сейчас развалится. Клубы черного дыма вырывались из выхлопной трубы, которая торчала над покосившейся крышей чудовищного автомобиля, из-под капота раздавалось жуткое рычание, подобное рёву раненого медведя-шатуна. В потрепанном и изгвазданном салоне жутко воняло — горючим, алкоголем и еще чем-то приторно сладким. Вел Федот ужасно — быстро разгонялся, резко тормозил, на поворотах его заносило, и матерился он нещадно, по чем свет стоит проклиная остальных участников дорожного движения.

Он остановился у входа в какой-то сквер и ткнул пальцем сначала в вывеску почты, а потом — в сторону какой-то подворотни с аркой. На арке имелась надпись: «Дишовые нумера».

— Федот, — сказал я, — ваша машина нам, возможно, еще потребуется. Где вас можно будет найти?

— Завсегда у пристани! — он принял деньги. — Обращайтесь, господа!

Царёв с зеленым лицом вывалился из транспорта:

— Никогда… Никогда меня в авто не тошнило, и морской болезни не было, но это… Это чудовищно! За каким чертом, шеф, нам может еще раз понадобиться этот монстр?

— Как думаешь, если мы будем перемещаться на нем по городу, запомнят нас или шушпанцер Федота?

— Однако!.. — задумался Иван. — Но с запахом ему нужно что-то делать.

На Главпочтамте меня ждала телеграмма от Ротмистра.

Жив, чертяка, наш заговоренный Феликс. Суету наводит, на уши всех ставит… Свобода действий, значит? А сразу почему нельзя было все откровенно рассказать? И про готовящееся покушение они наверняка знали, но заигрались, проворонили! Сейчас наверняка чисткой рядов опять занялись, носами землю роют! Но про джаз — ни слова. Может — не понял, а может — не поверил. В конце концов, товарищ Саламандра — хищница матерая, там и алиби, и легенда, всё будет — комар носа не подточит! Ветераны? Привлечет кого-то из наших общих знакомых для связи со мной? Отличный ход, тот же Дыбенко был бы в таком деле просто незаменим. А «двигайся к цели» — это значит, что путешествие в Шемахань продолжается…

Царёв в это время читал «Курьер», привалившись плечом к стене.

— Смотри что пишут, — сказал он. — Императора прооперировали, состояние стабильно тяжелое. По всей стране — молебны о здравии. Дела!

— Как думаешь, выживет? — спросил я его и по-дурацки хохотнул.

Иван ощупал себя, закатил глаза, как будто прислушиваясь к внутренним ощущениям и сказал:

— Думаю, шеф, за исключением смерти от голода и жажды, Его Величеству мало что угрожает.

— Тогда — вперед, друг мой, в «дИшОвые нУмера», а потом — искать обед!

На удивление — в «нУмерах» было даже чисто. Комнатки крохотные, но — две кровати, стол, стул, гвозди, вбитые в стенувместо крючков. Замок и засов на двери. Большой сундук, гигантский — опять же с замком — для вещей.

— Посуточно или за неделю оплатите? — уточнил совсем юный портье.

— Посуточно. Ванная, душ — что-то такое есть?

— Душевая в конце коридора, — он замялся. — Ночью туда лучше не ходить… Вообще, лучше ночью из номера не выходить, если проблемы не нужны. Ой, хозяин меня убьет за то, что я это вам говорю. Клиентов отпугиваю…

— А мы пуганые, не переживай. И хозяину твоему ничего не скажем.

Портье покосился сначала на разбитую физиономию Царева, потом — на мою орденскую ленту и понятливо кивнул. Всё-таки кавалер Серебряного креста — это особый статус и особое отношение. Ну, и лихая рожа — тоже.

— И в сундуке ничего ценного не оставляйте. Одежду не украдут, саквояжи и пайку — тоже, а что поменьше да подороже — как пить дать стибрят! — дал еще один добрый совет этот работник сферы услуг.

Габаритное и неудобное имущество, которое, по словам этого ответственного работника, красть не будут, мы сложили в сундук. Наверх я положил гранату — обычную протекторатскую «колотушку» с выкрученным запалом. Запал спрятал под матрас — а то мало ли… Такой сюрприз должен был прочистить мозги любителям пошарить в чужих вещах.

На рекогносцировку отправились в кафе рядом с Филармонией, где должна была завтра выступать Изабелла Ли и ее джаз-банд. Кафе называлось «Каркассон» и там предлагали руссильонскую и арелатскую кухню. Суп эскаливадо, хлеб с помидорами, колбаски фуэт — никогда не пробовал ничего подобного, оказалось питательно и вкусно.

— Этот джаз-банд — матерые анархисты, — пояснял я Царёву. — Террористы чистой воды. Для них человека прикончить — плевое дело. Более того — накануне взрыва дворца и нашего с тобой побега у них был концерт в Аркаиме…

— Так это они? — Иван отламывал огромные куски «кока де рекапте» — лепешки с овощами и колбасой— и макал в соус из чеснока и оливкового масла. — Они меня хотели убить?

Это совершенно не портило ему настроения. Его уже пытались лишить жизни много раз — сначала заговорщики во время переворота, потом — лоялисты в концлагере, потом… Сколько покушений предотвратили преторианцы, лейб-гвардия и спецслужбы? Больше дюжины — точно. Кое-кого из убийц он даже обезвредил сам, например — во время праздника в кадетском училище, которое навестил с подарками. Вывихнул руку и обрушил на пол одного из молодых преподавателей, кинувшегося на него с ножом. То ли скрытый лоялист, то ли просто чокнутый оказался, Бог знает. Так что поход на концерт к анархистам Царёва не смущал.

— Скорее всего. А если и нет — Саламандра… То есть — Изабелла Ли — наверняка будет знать, кто именно. Она у Шельги на хорошем счету. На Сипанге — можно сказать, фигура номер один!

— Шельга — это который председатель Интернационала и глава какой-то пиратской республики? Я читал доклад по нему, он же из уполномоченных, да?

— Точно! Именно он. Бунты в рабочих кварталах городов Сипанги — его рук дело. Вынудил даже правительство пойти на переговоры — анархисты там теперь официальная политическая сила, подмяли под себя профсоюзы, вынудили принять прогрессивное рабочее законодательство…

— Там еще этот, как его… Усатый человек со страшными глазами! Уткин? — продолжая жевать коку с соусом, уточнил Иван.

— Гусев! — мой ассистент, оказывается, был даже в курсе дел, настолько далеких от нашей необъятной родины. — Действительно — жуткий тип. Они там надоили кучу денег с «жирных котов», и спонсируют дочерние партии по всему миру. К каждой стране — индивидуальный подход… Где-то на выборы идут, где-то берут под контроль улицу, в других местах — занимаются диверсиями и саботажем.

— Раубаль на этой волне к власти и пришел, — Царёв потянулся за стаканом, в котором плескался тинто ди верано — освежающий напиток из вина, содовой, льда и лимона. — Обвинил их в поджоге здания Капитула анархистов, вывел на улицы своих сторонников-кнехтов… Люди были напуганы, а наш талантливый художник из Виндобоны — единственный, кто указал на виновника и сделал хоть что-то. Тут анархисты просчитались.

— Просчитались. Алоиза всерьез никто не воспринимал, — мы отвлеклись от темы, но кто может быть более интересным собеседником, если речь идет о глобальной политике, чем правитель одной шестой части мира? — Я тоже, если честно. Ну, кто он в конце концов такой? Ну да, он из Ордена, но — кто считает кнехтов за самостоятельную силу? Когда в последний раз кнехт становился Великим Магистром? Усики еще эти… Рисует, кстати, неплохо, говорят. И знаете что? Я могу понять его реваншизм и желание изменить условия мира с Альянсом и их союзниками, прекратить выплаты по репарациям, но этот его пунктик по поводу финикийцев… Сумасшедший дом. Какая-то детская травма?

Царёв вытер руки салфеткой:

— Вы меня совсем не слушали, шеф. За это его и полюбили тевтоны — он показал им виноватых. Тех, на ком можно выместить горечь поражения, за чей счет можно поживиться. Анархисты, финикийцы… Скоро он разорвет мирный договор и примется наращивать армию. Алоиз Раубаль — очень опасный человек. Я говорил с дедушкой — Артур Николаевич считает, что до новой Великой Войны осталось лет десять, много — пятнадцать. Протекторат, и все, кого они подомнут, против Альянса и Арелата с Руссильоном, возможно — Сипанги. Задача Империи — сохранить нейтралитет во всем этом кошмаре… И сделать так, чтобы по Итилю ходили пароходы, а не бурлаки…

— А вы… Хм! Нейтралитет и не участие в военных союзах — это ведь ваша официальная доктрина… Манифест после коронации и всё такое… — шестеренки в моей голове крутились с бешеной скоростью. — И Наталю мы помогали только косвенно — Легион — это ведь не танковая армия и не пехотный корпус…

— Да, да, да и многие в правительстве и Сенате считали такое мое решение ошибочным! Заключить официальный союз, поддержать Конгрегацию против лаймов и их прихлебателей… Знаете, что президент Грэй месяц назад подал заявку на вступление в Альянс?

— Проклятье, — сказал я. — Как думаете, долго бы продержался нейтралитет Империи после того, как всем стало бы известно, что вас убили анархисты? Те самые, которые до этого пытались подорвать изнутри могущество Тевтонского Ордена, имеют огромную популярность на Сипанге и чуть ли не официально лобызаются с президентом Грэем? Тем самым Грэем, который месяц назад подал заявку на вступление в Альянс, под крылышко лаймов?

Царёв даже жевать перестал:

— Погодите-ка! — сказал он. — Под таким углом я на всё это и не смотрел.

— Кошмар, правда? — залпом выпив весь свой тинто ди верано, я встал и одернул китель. — Нужно перехватить Изабеллу Ли до концерта. Не одного меня тут играют в темную.

Я и не знал, что в Саркеле так много любителей джаза. Огромная толпа осаждала Филармонию, тщетно надеясь пробиться внутрь, хоть одним глазком поглядеть на заморское диво — Изабеллу Ли, золотой голос Сипанги.

Меня не интересовали места в зале, мне нужно было за кулисы, и потому после кафе «Каркассон» мы с Царёвым ошивались некоторое время в скверике у этого храма музыки, выискивая жертву. Он нашелся — тот самый седой деловитый мужичок в потертом рабочем фартуке, с цигаркой в зубах. Иногда его зовут Петрович, иногда — Кузьмич, иногда — Николаич, но он совершенно точно имеется в каждом подобном учреждении и является незаменимым специалистом. Там подкрутить, здесь приколотить — Филармония рухнет без такого человека.

И обычно такой человек не против подзаработать, тем более, если от этого никому не будет вреда. Ну что плохого может случиться, если он пропустит за кулисы журналиста и фотографа, да еще и аккредитованого Имперским географическим обществом?

— Только, значицца, в неглиже артисток не фотографировать, и бардак в подсобке — тоже, — погрозил он пальцем, пряча купюру в карман и поправляя картуз.

Так что в назначенный час я и Царёв просто обогнули всю толпу саркельцев и гостей города у парадного входа и постучали в небольшую дверку цокольного этажа. Прямо в лицо мне вылетело облачко табачного дыма, и хриплый голос произнес:

— Давайте-давайте, значицца, пока тихо…

Мы прошли в пыльный полумрак закулисья. Как и многие старорежимные постройки, Филармония была разгромлена при Ассамблеях, а теперь, при Новой Империи, восстановили фасад и зрительный зал. Внутри, там, где не видит публика, всё пребывало в совершенно раздолбанном состоянии. В паркете пола не хватало дощечек, из балок торчали гвозди, одна из труб текла сквозь пропитанную жидким стеклом тряпку в подставленное под нее ржавое ведро.

— Отменно, — сказал я. — Обстановочка у вас.

— Фотографировать не смейте! — погрозил пальцем наш проводник.

— А то что — Император увидит? — не сдержался Царёв.

— Ты Императора не трожь! — нахмурился театральный работник. — За такое можно и в зубы! Величество, болезный, за нас страдает, а ты…

Брови Ивана поползли вверх, но он ничего не сказал.

— Там — гримерки, у этих дверей ждите, никуда не лезьте до конца выступления… Вон, слышите — она уже орёт, значицца, надрывается, как баба на сносях, Изабелла ваша. Сорок минут надрываться будет, потом уже, может, и уломаете ее на это, как его… Энтервю! Она до денег шибко падкая, значицца, ей мэрия отвалила за концерт многие тыщщи!

Как будто он сам до денег был не падкий.

Мы еще некоторое время шли по коридору и поднимались по винтовой лестнице. Оставив нас у фанерной двери, театральный мастер на все руки скрылся где-то под сценой — что-то починять и подкручивать. Я заглянул в дырку на месте замка и заморгал от неожиданности: там, в довольно приличном коридоре — с зеленой дорожкой, деревянными панелями и целыми люстрами, стоял Мишаня! То есть охранников было двое, но второго я не знал, а Мишаню — помнил еще по Золотому острову. Отпечаталось его лицо в моей памяти — уж больно высокой была та лестница на пути к товарищу Шельге, у подножия которой мы с ним и пересеклись.

Теперь исчезли и последние сомнения — Саламандра продолжает работать с анархистами.

— Гроул, — сказал вдруг Иван.

— Что — «гроул»? — удивился я.

— Вот мужчинка этот сказал, что Ли там на сцене надрывается, как баба на сносях. А это — гроул. Джазовый стиль пения. Она вообще — большая молодец, талант.

— Ну да. Золотой голос Ассинибойна и всей Сипанги. Утопила целый пассажирский лайнер.

— Однако!

Мы слышали, как безумствует зал — едва смолкали звуки очередной композиции, как народ принимался орать и рукоплескать, и стучать ногами… Это вам не рафинированная публика из кают первого класса. Это имперская провинция! Но стоило раздаться новой барабанной дроби, загудеть контрабасу, а Изабелле Ли взять первые ноты следующей песни — устанавливалась тишина, чтобы потом снова взорваться бурей аплодисментов.

Кажется, джаз в Империи обретет вторую родину… Или третью? Откуда он вообще родом — с Южного континента или с Сипанги? Вот и Царёв ногой пристукивает в такт!

Наконец, концерт окончился. Долго кричали «бис» и хлопали, но музыканты один за другим покидали сцену и заходили в коридор с зеленой дорожкой, тут же меняясь в лице, теряя улыбки, ссутуливаясь, сбрасывая сценическую одежду и вваливаясь в свои гримерки. Последней отпустили Изабеллу. Мадам Ли, как всегда элегантная и великолепная, прошествовала к своей гримерке походкой королевы.

— Бурбон с содовой, Мишель! — проговорила она на лаймиш со своим неподражаемым креольским выговором. — Мне нужно четверть часа — и убираемся отсюда. Они меня выпили досуха…

В этот момент я толкнул дверь и появился в коридоре.

— Вы!? — глаза Изабеллы Ли округлились, она схватилась за сердце. — Но как?

— Нам нужно поговорить, товарищ Саламандра.

— Тш-ш-ш! — она дернулась. — Не смейте! Не здесь.

— А то что? — уточнил я, сунув руку в карман.

Дверь за моей спиной снова скрипнула, и появился Царев.

— Погодите, но как… Не говорите только, что это… Не может быть, не может быть! — певица замахала руками, как будто пытаясь отогнать рой мух. Однако — ей удалось быстро справиться с замешательством. — Немедленно ко мне в гримерку! Мишель! Прикажите подогнать автомобиль к задней двери…

— Там под сценой есть удобный проход, неприметный. Ведет как раз к внутреннему дворику Филармонии. Мишань, метнись, глянь — прямо в дверцу, откуда мы появились, потом направо. В балке гвозди, не расшиби башку, — сказал я. — Машину там вроде поставить можно.

Мишаня очумело посмотрел сначала на меня, потом — на товарища Саламандру, дождался кивка и убежал. Изабелла открыла дверь в гримерку, пропустила нас внутрь и грациозно устроилась в кресле.

— Ну, убивать вы меня не будете по всей видимости, — проговорила она.

Всё-таки эта женщина была чертовски красива, несмотря на возраст. И в выдержке ей не откажешь — пережила она столько, что на десять жизней хватит.

— А вас и так убьют, мадам Ли, — я уселся на диванчик, Царёв по своему обыкновению осваивал подоконник узенького витражного окошка. — И без нашего участия. Неужели вы думаете, что покушение на Императора анархистам спустят с рук? Лежит бедный в больнице, страдает.

Товарищ Саламандра смотрела во все глаза на Ивана, а тот, как ни в чем ни бывало, взобрался на подоконник и болтал ногами.

— Но мы не…

— Да-да, вы не взрывали дворец. Но кому теперь до этого есть дело? То есть пока еще ищейки только-только встали на ваш след. Каюсь, грешен — я дал им наводку сразу, как только увидел вашу афишу на столбе для объявлений. Концерт накануне покушения — а? Как думаете, когда контора возьмет за жабры ваших музыкантов и того же Мишаню — сколько из них окажутся замазанными в темных делишках? На кого повесят всех собак?

— Проклятье! — Изабелла взяла с трюмо сумочку и, нашарив там сигареты, закурила. — Нас подставили? И кто же это?

— А кто определял даты ваших концертов? — спросил вдруг Царёв. — Этот человек или кто-то из его окружения совершенно точно имеет контакт с взорвавшими дворец.

Зрачки товарища Саламандры сузились, она внезапно стала похожа на анаконду перед броском.

— Ганцвайх! Какая, однако, свинья! И что теперь делать? Бежать? Прерывать гастроли и переходить на нелегальное положение? — она снова затянулась едким дымом. — Вообще не понимаю, почему вы пришли сюда и со мной разговариваете? Мне кажется, я схожу с ума: у меня в комнате сидит мертвец, погибший несколько месяцев назад, и пациент придворной клиники, который должен находиться там в стабильно тяжелом состоянии… А я ведь знала, что вы живы! Мне не показалось тогда, на Золотом острове, и потом, в Ассинибойне, но… Да и вообще — какого черта сам И…

— Иван Васильевич Царёв, — перебил ее Царёв. — Ассистент доктора антропологии Сергея Бозкуртовича Волкова.

— Чертовщина… Ну ладно — сам Иван Васильевич приходит в мою гримерку, болтает ногами и рассматривает витражи! Сумасшедшая страна! Мы ведь с вами враги, да?

— Почему это — враги? — спросил болтающий ногами Иван Васильевич. — Вы ведь не убивали имперских граждан, не устраивали терактов, и вообще — не преступали законов Империи. Я имею в виду — после окончания гражданской войны. Ваши молодчики пока что орудуют смычками и дудками, а не винтовками и бомбами, так что наши разногласия имеют скорее философскую, чем реальную подоплеку…

— Но «Голиаф»…

Я только отмахнулся:

— Старые счеты оставим на потом. Сейчас мы — в одной лодке. И можем помочь друг другу.

— И как же?

— Я могу дать вам контакт человека, который занимается следствием по взрыву дворца. Можете слить ему Ганцвайха, Шельгу, кого угодно — к вам приставят охрану, наблюдение, но гастроли закончить вы сможете и покинуть страну тоже. Не кривитесь — сотрудничество с конторой для вас меньшее зло сейчас. Если я правильно понимаю — мы в шаге от того, чтобы отношения между Империей и Протекторатом от благожелательного нейтралитета плавно перетекли в союзнические — на фоне общей ненависти к анархистам и тем, кто их спонсирует. Оно вам надо?

— Откуда у вас такие полномочия?.. — удивление мадам Ли мигом сошло на нет, она осеклась, глядя на улыбающегося Царёва. — Ладно, что вы потребуете взамен?

— Вы говорили про нелегальное положение… Нам нужна будет помощь в скрытном перемещении по Империи. Яшма, Эвксина, Каф…

— Черт с вами, — махнула она рукой. — Пускай Гусев разбирается. Если Ганцвайх действительно провокатор — Альоша узнает, на кого он работает, и свинье не поздоровиться. А с вами… Я остановилась в «Виоле», завтракать буду в «Каркассоне», тут недалеко… Если на мне будет красное платье — значит, Гусев вашу идею одобрил, и мы будем сотрудничать. Если надену что угодно другое, или портье вам скажет, что я съехала — не обессудьте, тогда мы всё же — враги.

— Не обессудьте? — Царёв провел руками по стриженой голове и проговорил спокойным тоном: — Нет уж, это вы тогда не обессудьте. Погибли сорок человек, которые вверили мне свою честь, жизнь и душу. Лицо каждого из них стоит у меня перед глазами! Я прекрасно знаю, из каких они семей, что любили и чего не переносили… Это были прекрасные люди. И тех, кто виновен в их гибели, ждет страшная кара. А тем, кто попробует встать на моем пути и помешать возмездию — лучше бы и вовсе не родиться на свет.

Тихий голос Императора заполнил собой всю комнатку, и, кажется, проникал в самую душу. Его глаза метали громы и молнии, и на подоконнике он выглядел не менее царственно, чем на золотом троне.

— Пойдемте, шеф, — сказал он. — Здесь у нас не будет проблем.

Я никогда не видел несгибаемую Саламандру в таком жалком виде. Она вся сжалась в своем кресле, судорожно припав губами к сигарете, и провожала нас немигающим испуганным взглядом.

В «нумерах» нас ждала открытая крышка сундука, грязные следы на полу и подоконнике и беспорядок. Граната лежала на месте, ни одна из вещей не пропала. Кажется, гости заглянули к нам в комнату, открыли сундук, осознали прозрачный намек и ушли.

— Кто-то среди бела дня шарит по вещам постояльцев? — удивился Иван. — В самом центре Империи? Послушайте, шеф…

— Мы этого так не оставим, — кивнул я.

Хотя портье нас и предупреждал о чем-то подобном, но одно дело — слышать, а другое — стать непосредственным свидетелем такой неслыханной наглости и самоуверенности.

Мы спустились вниз, остановившись лишь раз: в одном из номеров явно шла пирушка, оттуда слышались громкие голоса, музыка из патефона и женские визги. В какой-то момент мне показалось, что раздались звуки ударов, потому мы и сбавили ход, но потом шум вернулся к прежнему уровню, и мы спустились по лестнице к стойке.

— Я говорил им, что к вам соваться не нужно, но… — юноша шмыгнул носом.

Под глазом у него расползался внушительный лиловый бланш.

— И сколько этих «их»? И чьих они будут?

— Известно чьих… Тут все деловые под Вассером ходят. Почитай от Саркела до Биляра его вотчина. Хорошо, к нам редко забредают…

— Так сколько их? — надавил я.

— Четверо. Душегубы! — он как-то по-особому глянул в сторону лестницы.

По ступеням простучали босые ноги, растрепанная девушка с размазанной по лицу яркой косметикой пробежала мимо нас, удерживая обрывки платья и глотая слезы. Мы с Царёвым переглянулись. Эти душегубы что, жили прямо тут? Это они устроили бардак там, за дверью? Иван коротко кивнул, мол — понял, справимся.

— Ты вот что, парень… Скажи им, что мы из ювелирного вернулись и хвастались, мол, девкам своим цацек накупили. И вот что у меня из кармана выпало, — я катнул к нему по стойке серебряную монету.

— Но они же тогда вас убивать придут! — выдохнул он. — А мне потом нумер отмывай…

— Отмывать придется, это да, — я щелчком пальца отправил к нему вторую монету. — Справишься?

Мы поняли друг друга без слов. Иван пройти мимо просто не мог — в конце концов, он был здесь хозяином и терпеть какого-то Васссера, который считает часть Империи своей вотчиной, он не собирался. И тем более не собирался терпеть, что кто-то может просто прийти в номер, прикончить двух путешественников и забрать их вещи, а потом отправиться в соседнюю комнату пьянствовать. Ну, и девушка… Похоже, у него начинал формироваться пунктик по этому поводу.

Я же… Не знаю. Не за то мы воевали, чтобы всякие Вассеры себя тут вольготно чувствовали. Я рубился в Натале, чтобы гемайны могли спокойно жить и работать, а тут, под носом, какие-то сукины дети считают себя выше Императора и Бога и ничего не боятся… Дашь слабину в малом, потом на шею сядут. Вообще, странно, что их еще не перестреляли, этих Вассеров. Проблемы роста? Руки не дошли? Может быть…

— Вернемся в Аркаим — займемся, — мрачно сказал Царёв, когда мы готовились к ночной схватке. — Артур Николаевич, конечно, в свое время правильно сделал, когда лоялистов по уголовному законодательству судил, не отступая от буквы и духа закона. Соблюдали процедуру дотошно, судили всех! В рамках гражданской войны это было хорошее решение, многих на нашу сторону поставило. Но сейчас у нас мир, и с преступностью пора заканчивать. Даже если букву закона придется отодвинуть в сторону. В конце концов — издам манифест, Император я или нет?

— Эскадроны смерти, — сказал я. — Набрать фронтовиков, приодеть, снабдить деньгами и оружием и отправить по городам и весям. Ловля на живца. За год всю погань выведем.

— Вот сейчас мы это и обкатаем, — решительно кивнул он. — Эскадроны смерти… Мне нравится!

Они проникли в номер сразу с двух сторон — трое через дверь и один — в окно. Ни замки, ни засов их надолго не задержали. Душегубы молча кинулись потрошить наши спящие, закутанные в одеяла тела, по-каторжански нанося множество коротких колющих ударов стилетами. Царёв открыл огонь из-под кровати, продырявив ноги двоим налетчикам выстрелами в упор из «бульдога», а я выскочил из сундука, где сидел скорчившись всё это время как более худощавый из нас, и выпустил весь барабан в тех, кто остался стоять на ногах.

Их тела, изрешеченные пулями, валялись на полу в лужах крови. Наша одежда, которую мы использовали для создания обманок, была безнадежно испорчена.

Иван вылез из-под кровати, весь в крови. Его слегка потряхивало.

— Гады, — сказал он. — Я даже лоялистов не убивал. А этих — не жалко. Гады! И одеться не во что.

— Пойдем, — усмехнулся я, перезаряжая револьвер. — Я знаю, где раздобыть одежду, деньги и оружие. Воспользуемся хорошо известным принципом наших идеологических оппонентов…

— Это каким же?

— Грабь награбленное! — может быть, я зачерствел, но никаких особенных эмоций не испытывал, когда стрелял в голову каждому из них, по очереди.

Эти двое стояли друг напротив друга и играли в гляделки: старый революционер и молодой Император. Гусев — страшный, большой, с безумными глазами и встопорщенными усами, и надёжа наша и опора, Царёв — в свободной позе, чуть отставив ногу. Он смотрел на Алексея Ивановича взглядом прямым и ясным. Тот покачал головой:

— Никогда не думал, что вот так, лицом к лицу… Ей-Богу, на улице не узнал бы, больно вид у вас лихой. Я б такого молодца в эскадрон взял! И не скажешь, что белая кость!

— А я бы вас узнал, — усмехнулся Иван. — Вся наша пышная публика Гусева наравне с чертом поминает, вы для них даже хуже Новодворского.

— Новодворский — теоретик, я — практик, — ощерился Гусев. — А публика ваша… Мало их стреляли и за ноги вешали, пышных этих.

— Этих — мало. Зато тех, кого не следовало — даже слишком… — задумчиво проговорил Царёв.

Я всё думал — сцепятся они по-настоящему или нет? Революционная практика и консервативная романтика — две великие силы, воплощенные в своих великолепных аватарах, сошлись здесь, в этой точке, и теперь нужно было понять — смогут они сотрудничать вместе против двух других движущих сил мировой истории — тайной ложи и явной лажи.

Лезет же всякая дрянь в голову! Я помассировал виски и сказал:

— Всё, господа. Довольно. Сейчас мы нужны друг другу. Алексей Иванович, вы дадите слово, что ваша миссия в Империи не несет непосредственной угрозы подданным Его Величества, а вы, Иван Васильевич, дадите слово, что не станете повергать наземь всех встреченных анархистов… Господа, по большому счету на данном этапе наши позиции совпадают. Нам нужен нейтралитет, устойчивое развитие, порядок и процветание, и никаких Великих войн — хотя бы в ближайшей перспективе, так? — дождавшись кивка от Царёва, я продолжил: — А вам — в смысле Интернационалу — нужна база, где можно отсидеться, зализать раны, восстановить силы для борьбы с Раубалем на территории Протектората, так?

Гусев, сцепив зубы, кивнул:

— Никакого мира с орденскими ублюдками. Их власть держалась на простом общественном договоре: безопасность в обмен на покорность. Народы, принимавшие Протекторат, могли не содержать армию, их не касались войны и треволнения внешнего мира — этим занимались братья-рыцари и кнехты. А теперь… Теперь Протекторат проиграл войну, и люди платят репарации из своих карманов. Платят за ошибки комтуров и Великого магистра. Мы раскрыли им глаза на это, и пруссы, сорбы, кимвры, жемайты и латгалы, и даже тевтоны начали расправлять плечи и грозно спрашивать рыцарство и комтуров: доколе?! Народный гнев выплеснулся на улицы…

Я перебил его довольно бесцеремонно:

— А потом Раубаль вас поимел. Поджег Капитул, подсунул туда пару накурившихся опиумом товарищей… И спустил с цепи своих ветеранов. «Железный шлем», да? «Айзенхут»? Народный гнев утопили в крови и вышедших на улицу объявили предателями. А самого Алоиза — спасителем Протектората. Господи, да его выбрали Великим Магистром де-мок-ра-ти-чес-ки! Все представители от земель на Гроссландтаге орали «Ордо юбер аллес» хором и в унисон! Вы стали тем пугалом, против которого сплотились люди. Вы — и финикийцы. Многовато их оказалось среди ваших товарищей…

Гусев скрипел зубами.

— Мы еще не закончили в Протекторате.

— Слышишь, Иван Васильевич? Они еще не закончили. И в наших интересах — чтобы и не заканчивали.

— Поддерживать анархистов? — вскинулся Царёв. — Может, лучше сразу — протянуть змее руку, чтобы она в нее вцепилась? Да на них клейма негде ставить!

— Змеиный яд в малых дозах помогает от радикулита и остеохондроза, — заметил я. — Нашим «пышным» порой не хватает гибкости, а? Иметь такое пугало… Я не прошу вас легализовать партию анархистов в Империи, но, допустим, просто прикрыть глаза на создание особого госпиталя, гостиницы, базы отдыха, нескольких складских помещений, скажем, на Свальбарде… Сарыч и Дыбенко точно с ними сладят, а?

Гусев стал слушать со всё возрастающим интересом. Когда я говорил про Раубаля и про то, как этот виндобонский художник с манерами истероида спровоцировал и поимел протекторатских анархистов, Алексей Иванович покрылся красными пятнами, но под конец моей речи, после упоминания о Свальбарде и Дыбенке — заметно переменился в лице.

— С Дыбенкой можно делать дела, — согласился он. — Чтобы вы понимали — я не предам революцию. Но заключить союз с чертом против дьявола — это можно, это всегда пожалуйста.

В этот момент в комнату вошла Изабелла Ли. Пошарпанное помещение заброшенного цеха завода в саркельской промзоне как будто посетило закатное солнце: великолепная креолка в своем ярко-красном платье, рубиновом колье в золотой оправе, с которым отлично гармонировали такие же кольца и серьги, казалась существом фантастическим.

— Альоша, — сказало фантастическое существо. — Сэндвичи с огурцами и мятный чай!

И, сверкая рубинами, внесла облупленный поднос со старым фарфоровым чайником и четырьмя чашками. Две из них были без ручек.

— Да-да-да, Беллочка, ставь сюда, — Гусев смахнул со стопки строительных поддонов крошки кирпича своей мозолистой ладонью, застелил газету и отступил в сторону.

Я успел выдернуть прессу из-под подноса в последний момент:

— Мы тут с вами устроили бурю в стакане, а в мире удивительные вещи происходят!

— Ну-ка, ну-ка, — Иван заглянул через плечо. — Какое еще Финикийское государство? Шеф, дайте почитать!

Сэндвичи оказались обычными бутербродами, но весьма и весьма неплохими. Помимо огурцов в их состав входила копченая свиная грудинка, сливочное масло, твердый сыр и свежий пшеничный хлеб. Чай тоже был выше всяких похвал, хотя самого чая там и не было — мята, мелисса, и кажется — липа и чабрец.

— Тут такой чудесный… Хани? Миот? Мёд! — подбирала имперские слова Изабелла иногда с трудом, хотя в целом ее успехи в изучении языка были феноменальными. — Я принесу!

Мы втроем отдавали должное сэндвичам, Иван, активно работая челюстями, взял в руки газету и, встряхнув ее, прочел:

— «Финикийская диаспора Протектората объявила о начале сбора средств на организацию экспедиции в Левант, с целью подготовки лагерей для переселенцев. На фоне участившихся погромов и случаев неприкрытой дискриминации национальных меньшинств во владениях Тевтонского Ордена вернуться на землю предков по предварительным оценкам уже изъявило желание не менее ста двадцати тысяч семей. Финикийские общины Сипанги, Федерации и Альянса готовы присоединиться к проекту, если великие державы продемонстрируют готовность к диалогу с государством Финикия, в случае, если оно будет создано. В первую очередь лидеров движения за репатриацию интересуют взаимовыгодные торговые отношения, в частности — поставки продовольствия, медикаментов, оружия и товаров первой необходимости…»

— А расплачиваться чем будут эти мелкие лавочники и ростовщики? — раскосые глаза Гусева выражали только безграничное недоверие.

— Судя по всему — наличностью, — пожал плечами Иван. — Вон, написано, собрали уже несколько миллионов марок. Среди финикийцев немало успешных дельцов!

Меня интересовал совсем другой вопрос:

— Но там ведь живут башибузуки? Например — агаряне, моавитяне… Да те же филистимляне в конце концов! Это воинственные, многочисленные племена. Финикийские города были разрушены почти две тысячи лет назад, Тир, Сидон, Библ — от них остались только руины! На землях Леванта за это время успели пожить десятки народов! Это что получается — лопари могут предъявить права на Мангазею, коннахтцы — на Камелот? Это очень опасный прецедент…

— Это выход, — высказал неожиданную мысль Царёв. — Алоизу Раубалю не придется сжигать их всех в печах.

— В каких печах? — я похолодел от того, каким тоном это было произнесено. — В каких, к черту, печах? Мы ведь всё еще говорим о людях, о финикийцах?

Мой ассистент как будто знал что-то, мне неведомое и ужасное. Его лицо стало мрачным, решительным.

— Чертов художник… Просто представьте — в Протекторате проживает почти миллион финикийцев! Это — предприятия, недвижимость, земельные участки. Всё это имущество в случае осуществления переселенческой программы перейдет в собственность государства — или бесплатно, или по бросовым ценам. А это для нынешнего Великого Магистра — просто настоящий подарок! Подачки сторонникам, средства для оснащения и перевооружения армии, свободная жилплощадь в городах… Не удивлюсь, если псы Раубаля из «Айзенхута» устроят какую-нибудь показательную акцию — например перебьют все витрины финикийских магазинов и мастерских.

— Вы говорите чудовищные вещи, — помотал головой Гусев. — Как будто даже поддерживаете эту идею с образованием Финикии. Эти ваши переселенцы собираются точно так же выселить из своих домов десятки тысяч человек. Там ведь живут люди, веками! И тоже считают эту землю своей! И печи… Кто в здравом уме будет сжигать в печах целый народ?

— Кто в здравом уме будет вешать за ноги целыми семьями только за то, что один из членов этой семьи состоял на государственной службе? — откликнулся Царёв. — Кто в здравом уме отдаст приказ закопать живьем в землю отца, мать, четырех дочерей и одного сына, заставив при этом выдалбливать для себя могилы в мёрзлом северном грунте? Кто вообще сказал, что на свете есть хотя бы один человек в здравом уме?

Гусев потупился и некоторое время разглядывал носки своих ботинок.

У анархистов имелись свои люди на железной дороге, и мы с Иваном ожидали товарного состава с теплушками, чтобы доехать на нем до Яшмы. Открытый вагон, был помечен белым крестом, нам оставалось только поджидать поезд на подъеме, чтобы вскочить внутрь, когда машинист сбросит ход.

Убийство в «дИшовых нУмерах» наделало шуму. Оказывается, мы прикончили каких-то местных знаменитостей, на ушах стоял весь Саркел — нас искали и полицейские, и бандиты. Гусев сказал, что «классово близкие элементы» принесли новости: за наши головы Вассер обещал подарить автомобиль. Юноша-портье больше в гостинице не появлялся — может, укокошили бедолагу, или он оказался умнее и сбежал.

Вроде как у них совершенно точно имелось наше словесное описание — от гулящих девок из комнаты, а может и портье раскололся, так что угроза была вполне реальной. К тому же — существовали те самые заговорщики-террористы, что подорвали дворец, и они тоже могли идти по нашему следу. Предположить, что мы спелись с анархистами, не смогли бы ни те, ни другие, и потому воспользоваться их возможностями было самым разумным шагом. Ответной любезностью с моей стороны была короткая телеграмма на Аркаимский Главпочтамт:

Это должно было избавить Изабеллу Ли и ее джаз-банд от навязчивого внимания ребят Ариса.

А вот нас от навязчивого внимания целой отары овец, которую, оказывается, перевозили в теплушке, отмеченной условным знаком, избавить никто не мог.

— Послушайте, шеф, — сказал Царёв. — Мне кусок в горло не лезет. Пускай они отвернутся!

Аппетит у юноши был отменный, и он при всяком удобном случае что-нибудь жевал. Сейчас его жертвой стала одна из двух краюх ржаного хлеба, вареные яйца и зеленый лук — из припасов, которыми анархисты снабдили нас в дорогу. Овцы выглядывали из своих загородок и укоризненно заглядывали ему в глаза.

— А ты поделись, — предложил я. — Их тут штук двадцать всего, каждой по кусочку, а пока они жуют — и сам поесть успеешь.

— Так я пока всех угощу, первые-то уже дожуют! — сокрушался Иван. — Вон у них сено на полу лежит, пускай едят!

В вагоне было душновато, спасал только ветер, задувающий в щели между досками. Стриженые овцы топтались вдоль стен, некоторые, одурев от жары, дремали на полу. Мы сидели у двери, на том самом сене, и коротали время за разговорами.

— Я вот что подумал, шеф… Помните нашу народную пословицу про инициативу? — спросил Царёв, после того, как мы обсудили синематограф, Чарльза Спенсера, руссильонскую кухню, мои приключения в Яшме и его попытки научить дворцового повара готовить настоящий пеммикан, как в Варзуге.

— Инициатива наказуема? — уточнил на всякий случай я.

— Нет, вторую. Похабную, — несколько смутился он.

— Ну, допустим… А ты это к чему, Ванечка?

— К тому, что у меня тут образовалась вакантная должность… Как раз примерно уровня генерал-поручика. Я подбираю для нее название, но суть в том, что нужно будет координировать работу Эскадронов Смерти, — выдал он, пожевывая стрелку зеленого лука. — Кажется, у вас неплохо получится!

— Гос-с-спади Боже мой, — сказал я. — Ванечка, лучше спи, ладно? В нормальных странах Императоры думают про балы, охоты и любовниц, и только у нас — трудоголик несчастный. Всё, р-р-р-рота, отбой!

Кажется, вместе с Царёвым команду «отбой» выполнило еще и несколько овец. Значит, не потерял еще командирский голос!

До Яшмы ехали часов десять. Остановился состав на каком-то полустанке, у самой окраины города, на границе со степью. Когда вдоль вагонов начали ходить люди, и послышалось блеяние овец, которых выгоняли на свежий воздух, мы напряглись и схватились за оружие.

Благо, на «малине» вассеровских душегубов мы вооружились до зубов: теперь в саквояже я таскал обрез двустволки какого-то невероятного калибра, а за голенищем сапога прятал полюбившийся мне еще на «Голиафе» «дерринджер», и это — не считая родного револьвера армейского образца в кармане кителя.

Царёв обзавелся подмышечной портупеей и носил два десятизарядных автоматических пистолета иллирийского производства. Я с такими никогда не сталкивался, но в руках лежали удобно, да и вообще — судя по всему, были машинками надежными. «Бульдог» он по моему примеру носил в кармане сюртука.

Раздался стук в стену вагона:

— Товарищи! Не пальните…

Дверь отъехала в сторону, появились потные здоровенные парни в белых сорочках и шароварах. Один из них, мазнув по нам взглядом, тут же начал уделять внимание овцам:

— Бя-я-ячка, бячка, бячка… Чего это они спать разлеглись, Панас? Ты видал, чтоб когда-то в поезде барашки так крепко спали? Бя-а-а-ачка бячка… Тьфу, пропасть, разлеглись… Подгоняй машину, будем их в кузов бросать.

Панас, чуть постарше и более поджарый, вытер лоб грязной рукой и сказал нам:

— Мы, товарищи, как бы к движению лояльны и идеалы свободы поддерживаем, но овечек надо бы выгрузить. Так что если вам в город — то это вдоль путей идите вперед, потом на переезде — направо, и топайте, пока не увидите трамвайные пути. Там кольцевой ходит, дальше разберетесь… А если вам переночевать, скажем, или перекантоваться подольше — так это, товарищи, у нас всегда пожалуйста. На ферме рабочие руки нужны, и с овечками вы вроде подружились…

— Нет-нет, — заторопился Царёв. — Спасибо вам большое, дальше мы сами.

Ухватил старый потрепанный кожаный ранец, перекинул через плечо торбу с провизией и зашагал вдоль путей — быстро-быстро.

Я приподнял фуражку в знак признательности, дождался короткого кивка от работящих парней и пошел за Иваном — по насыпи. Овцы, которых швыряли в кузов грузовика, обреченно мекали за моей спиной.

В Яшме я знал только одно место, где мог чувствовать себя в относительной безопасности: ветхий двухэтажный домишко недалеко от Хлебного рынка, со старым садом и вечно скрипящей калиткой. Я останавливался там и перед поездкой на Южный континент, в Наталь — у старика была отличная память на лица, и он принимал нас как родных сыновей. Его собственные сыновья погибли в застенках уполномоченных, когда они проводили фильтрационные мероприятия на городском стадионе — их мы выручить не успели, но он и словом нас не попрекнул, только просил:

— Вы заезжайте почаще, просто так, не чинясь… Щеколду за веревочку потяните — и входите, я человек старый, от дома далеко не отхожу… Главное — заезжайте!

Мы заезжали. Даже Стеценко рассказывал, что бывал тут перед тем, как завербоваться в Легион, навещал старика. Я и теперь вел туда Царёва — сквозь проулки и закоулки Труб — раньше — неблагополучного городского района, теперь — туристической пешеходной зоны.

И то, что я видел вокруг, мне очень-очень нравилось. По крайней мере — шелухи от семечек на тротуарах я ни разу не заметил.

Ржавая калитка была выкрашена зеленой краской, и веревочки от щеколды на том же месте не наблюдалось. Я встал на цыпочки и заглянул в сад. Однако, изменилось тут всё весьма существенно!

Старые, поросшие мхом плиты дорожки теперь были вычищены и переложены, трава под плодовыми деревьями — аккуратно подстрижена, сами яблони, груши, вишни и абрикосы — побелены.

— Так… Тут, кажется, сменился хозяин, — я не знал, как к этому относиться, но на душе скребли кошки.

Хозяин дома был настоящим имперцем — старорежимным до мозга костей. Такие люди переворота не приняли, именно из их уст звучало пресловутое «без Государя — стыдно!», они, может быть, и не были воинами, и не могли стать в строй рядом с офицерами и добровольцами, но — без них не было бы победы. Такие старики и старушки, судари и сударыни жили в каждом городе и в каждом селе, и не было у Новой Имперской армии сторонников более искренних…

— Мама, мама! Там дяди стоят у забора… — раздался мальчишеский голос.

— Костя, беги домой, присмотри за братьями, я сейчас выйду! — откликнулся кто-то из глубины дома.

Молодая женщина вышла из дома, отряхивая передник от муки, и пошла к калитке.

— Господа, чем могу быть полезной? — миловидная, черноволосая, с толстой косой до пояса, не старше тридцати лет, она не проявляла и видимости беспокойства.

— Сударыня, ни в коей мере не хотели вас побеспокоить… Я останавливался здесь пару лет назад, и до этого — тоже, хозяин дома — мой добрый друг, я ему многим обязан…

— А, так вы из отцовых «мальчиков»! — вздохнула она. — Он много говорил про вас… Вы Тревельян? Или Вишневецкий?

— Нет, не Тревельян и не Вишневецкий… Они тогда были моими подчиненными.

— Так вы тот самый поручик! Я книгу читала, вашу! Проходите, проходите, почему мы стоим на пороге? Я и тесто на блины поставила, выпьем чаю…

— Но… — я уже всё понял, просто не мог произнести это вслух.

— Отец скончался. Тихо, в своей постели, полгода назад. Я и приехала — присмотреть за ним. Он всё говорил про вас и переживал, что кто-то из его друзей заедет, а он не сможет встретить, принять. Проходите в дом!

Я и понятия не имел, что у него кроме сыновей была еще и дочь. Старшая?

Вот так вот. Для меня, Стеценки, Вишневецкого, Тревельяна и всей команды дело в Яшме было одним-единственным эпизодом гражданской войны. Да — авантюрным, можно даже сказать — невероятным. Мы тогда прошлись по самому краю, но город взяли. Недели две, может быть — три мы прожили у старика. А для него освобождение и возрождение родного города, которому он отдал всю жизнь, стало тем, что наполнило его существование смыслом после гибели сыновей. Он снова на закате лет почувствовал свою причастность к чему-то великому, действительно привязался к нам, обрел друзей — тех самых, которые познаются в беде. Он и сам стал нашим настоящим другом! А как по-другому назвать человека, который укрывал от лютой смерти в собственном доме, и потом, несмотря на то, сколько месяцев или лет прошло, всегда принимал с радостью, и разговоры с ним были такие, как будто расстались вчера?

Черт побери, мне стало стыдно.

— Шеф, может, и правда — зайдем? — желудок Царёва издал звук, неподобающий благовоспитанным внутренним органам, едва заслышав про блины.

Вот ведь… Она мягко улыбнулась и сказала:

— Отказ не принимается. Меня Анастасия Порфирьевна зовут, по мужу — Эсмонтович, но можно не чинясь, по имени. Проходите в дом.

Её муж погиб на Янге.

— Папа сражался с синими бандитами, чтобы они больше не нападали на людей и не ломали всё, — поведал нам Костя, старший сын нашей хозяйки. — Погиб за Императора! Я, когда вырасту, тоже буду офицером. Но я не погибну. Если я погибну, кто присмотрит за Павлушей и Глебушкой?

Парнишке было лет десять, и он не сидел на месте ни секунды. Вот и тут, едва выпалив это нам, показывая на серую фотографию на стене, он убежал к братьям, которые уже разносили соседнюю комнату. Эти два хлопчика четырех и пяти лет были настоящими сорвиголовами! Чернявые, ладно сбитые — в мать.

— Шеф, это вы? — фотографий тут, в зале, было много, Иван тщательно рассматривал каждую. — Красавчик. Такой молодой!

На этом фото были все из нашей диверсионной группы вместе с хозяином дома и нашими бойцами, все увешанные оружием — только-только закончили зачистку города от «синих». Лица каждого на снимке выдавали смертельную усталость и напряжение.

— Не то, что сейчас! — поддержал его тон я. — Старый и уродливый.

Я еще раз присмотрелся к фотографиям в траурных рамках: оба мужчины— молодой импозантный офицер и старый интеллигентный подпольщик — смотрели на меня, кажется, одобрительно.

— Мальчики, идите кушать! — раздался голос из кухни, и было непонятно — к кому Анастасия Порфирьевна обращается: к нам, к сыновьям или ко всем сразу?

Она грациозными, отточенными движениями, какие бывают только у настоящих женщин, накрывала на стол. Стопка золотистых блинов, медный самовар, блюдечки и розетки с вареньем, сметной, медом… Иван госпожой Эсмонтович откровенно любовался: да и было чем! Осанка, талия, яркие черты лица — молодая вдова была очень красивой женщиной.

Она тоже посматривала на Царёва из-под густых ресниц, в какой-то момент их взгляды встретились, и хозяйка дома покраснела, а Иван — закашлялся.

— Я смотрю — вы тут понемногу осваиваетесь? Дорожки, калитка, дом оштукатурен… Как справляетесь? — спросил я, чтобы перебить неловкий момент.

— Пенсия на мужа приходит. Император семьи своих верных слуг не забывает, дай ему Бог здоровья! И отец оставил кое-какие накопления, он-то деньги практически не тратил, всё работа, работа… Я решила — лучшее, что могу сделать в память о нем — это воспитать своих детей в отцовском доме. Вот и вложилась в ремонт.

— Красиво получилось, — проговорил Царёв. — Не знаю, как было раньше, сейчас у вас очень уютно.

А потом прибежали ребята и набросились на еду, как хищники на добычу, уничтожая блины с невероятной скоростью. Анастасия Порфирьевна улыбалась, глядя на сыновей.

Пример оказался заразительным — через мгновенье и мы оценили ее кулинарные таланты по достоинству.

— Вы невероятная, — сказал вдруг Иван, а потом проглотил кусок блина и поспешил договорить, осознавая двусмысленность произнесенной фразы: — Невероятная хозяйка! Это просто объедение, честное слово, в Императорском дворце таких блинов не делают!

— Ой, да бросьте вы, — рассмеялась она. — Обычные блины. Куда нам до дворцов!

— Ей-Богу, порекомендовал бы вас в дворцовые поварихи, — шел по самому краю Царёв.

— Так, — сказал я. — Большое спасибо за гостеприимство, за обед, но нам пора — нужно искать ночлег, завтра нам ехать дальше. Ваня, я понимаю, что блины просто замечательные, но у наших чудесных хозяев наверняка полно дел и без двух незнакомых мужчин.

Мой ассистент, кажется, понял, что едва не сел в калошу, и потому с видимым сожалением посмотрел сначала на значительно уменьшившуюся стопку блинов, потом — на госпожу Эсмонтович. Они снова встретились взглядами.

— Послушайте, — решительно сказала она и повернулась ко мне. — Никуда я вас не пущу. Отец бы мне этого не простил. У нас есть свободные комнаты — одна в мезонине, другая — тут, на первом этаже. Отказ не принимается!

Мальчишки даже жевать перестали, уставившись на нас шестью блестящими глазами. Они были явно за то, чтобы мы остались.

Костя сбежал играть со своими сверстниками куда-то на улицу, воспользовавшись тем, что Глебушка и Павлуша вцепились в меня подобно двум камелотским бульдогам. Иван взялся сопроводить Анастасию Порфирьевну за покупками на хлебный рынок, и я вручил ему деньги и сделал строгое внушение, чтобы он покупал всё сам, и в троекратном объеме от того, что будет выбирать хозяйка.

А сам с головой погрузился в строительство крепости из песка, огромная куча которого располагалась у самого забора, и служила игровым полигоном младшим отпрыском достойного семейства. Павлуша и Глебушка и не подозревали о том, что такое фортификация, знать не знали о циркумвалационной линии, люнетах и редутах… Они были явно в восторге — еще бы, целый взрослый в их полном распоряжении!

Вооружившись строительным мастерком, ведром воды, лопаточками и ведерками, мы воспроизвели в уменьшенном размере оборону Эвксины от сил Альянса во время Эвксинской войны, и уже собирались копать котлован под бухту, но были прерваны появлением сначала Кости, а потом — и Ивана с Анастасией Порфирьевной.

— Сергей Бозкуртович, а я такого видал… Ого-го, что вы тут сделали! Без меня-а-а! А что это? — тут же начал тараторить парнишка.

— Эвксинская крепость образца середины прошлого столетия, — гордо сказал я, отряхиваясь от песка и вставая с колен. — Теперь можете тащить сюда своих солдатиков и разыгрывать штурм. Если всё уничтожите — не беда, это будет даже исторично. И город, и бастионы Альянс практически стер с лица земли, вместе с гарнизоном. Правда, войну они тогда выиграть так и не смогли, пошли на перемирие, но Эвксине от этого не легче… В общем — развлекайтесь.

— А я хотел сказать, что видал… — снова начал что-то рассказывать Костя, но тут же отвлекся на младших братьев: — Куда-а-а? Павлуша, ну не ломай сразу, давай солдатиков принесём!

Иван, нагруженный сумками и пакетами, пытался не выронить поклажу и галантно открыть дверь перед хозяйкой дома:

— Анастасия, прошу…

Вот так вот, значит? Уже — Анастасия? Это что за чертовщина между ними происходит? Но — влезать посчитал бестактным. В конце концов — он затем тут и находится, Иван наш Васильевич, чтобы опыта набираться. Пусть набирается. Если он решит, что в Шемахань нам больше ехать не нужно — так тому и быть. Он у нас Иван-Царевич, а я — Серый Волк. Это его история.

Госпожа Эсмонтович остановилась, глядя на проведенные строительные работы и счастливые, перемазанные песком рожицы мальчишек, уже бежавших из дома с коробкой солдатиков и еще какими-то штучками в руках.

— Большое вам спасибо, господин Волков, — сказала она. — Я так не умею, а им это нужно… Они у меня армией бредят просто.

— Кадетский корпус, — сказал я. — Детей ветеранов принимают бесплатно, с десяти лет. Указ Тайного совета, подтвержденный манифестом Императора.

— Ой, да? А я и не узнавала… — в ее взгляде на самом деле промелькнул интерес, но она тут же обратила внимание на Царёва: — Ванечка, поставьте всё на столе, на кухне, я сама разберу!

Ванечка?

Сон не шёл. Я ворочался на диване что-то около часа, уже после того, как мальчики улеглись, и Царёв тоже ушел наверх, в мезонин. Жужжали комары, пытаясь проникнуть в комнату сквозь марлевые занавеси на открытых окнах, ночь в Яшме была по-летнему ароматной, полной шелеста листвы, странных шорохов и шепотов.

А, к черту! Усевшись на постели, я сунул ноги в сапоги. Спать в штанах в незнакомом месте — старая армейская привычка. Не дом родной, чтобы в кальсонах рассекать! Застанут в неглиже злые люди, что делать буду? И револьвер в бельишке не спрячешь…

Я вышел на улицу, вдыхая теплый воздух, и взялся обходить сад по периметру, вдоль забора. Дурное предчувствие — не та штука, которую стоит игнорировать, особенно — находясь на нелегальном положении.

Вышагивая под кронами плодовых деревьев и стараясь не шуметь, я время от времени поглядывал в сторону дома и на окна мезонина. Там всё-таки находился мой подопечный! Не то, чтобы я должен был спать у него на пороге, как верный пёс, но всё-таки, всё-таки…

Яркий месяц выглянул из-за облаков, и я остановился в изумлении. Изумление — лучшего слова и подобрать было невозможно!

— Изумительно, — сказал я. — Невероятно.

В окне мезонина я увидел два силуэта — мужской и женский. И никаких сомнений в том, что там происходит, у меня не возникло.

— Отменно, Иван чтоб тебя Васильевич. Просто отменно.

Я не знал, как к этому относиться. И нужно ли здесь моё отношение? Сделав машинально еще несколько шагов, остановился у забора, сунул руку в карман, нащупав рукоять револьвера. Оружие всегда придавало мне уверенности — даже если применения его не требовалось от слова совсем… Или — требовалось? Там, за оградой, я расслышал щелчок кремния, потом — потянуло табаком — кто-то раскурил папиросу!

— Чопик, ты что, малахольный? А ну потуши! — раздался громкий шепот.

— Да чё ты душный такой? Под забором сидим, кто увидит?

— Если это они — то звери лютые! Парни с Саркела трепались — там месиво в номере было. В упор целый квартет вассеровских мокрушников уложили… Так что сигаретку потуши, как бы беды не было!

— А если не они?

— А если не они — то и ладно. Но Фурман сказал — пляма на лице и глаза голубые, точно как у Величества, всё как в маляве от Вассера.

— А второй?

— А второго не видали. Тот под ручку с Эсмонтович шел, полные руки всяких лахадриков, а этот вроде как во дворе вошкался…

— Пока второго не увидим — брать не будем. Не, Курдюк, я на такое не подписываюсь. Там дети, я на мокрое дело согласный, но детей…

— Про своего Савку подумай. Того, что Вассер обещал, ему хватит и на квартиру, и на свадьбу!

— Эх… — вздохнул Чопик. — Не смогу я — детей.

— Я смогу, — отрезал Курдюк. — Если надо будет для дела. Но в доме их брать не след, да… Разве что завтра ночью.

— А не уедут?

— А куда они уедут? Там молодой с вдовушкой милуется, от такой разве уедешь?

— Эсмонтович да-а-а-а, баба справная…

Я слушал с замиранием сердца. Мы вляпались! Какие-то лиходеи засекли Царёва на рынке и проследили за ним до самого дома! Господи Боже, его действительно никуда нельзя отпускать одного? С другой стороны, смог бы я обнаружить слежку? Феликс — точно смог бы.

— Вон, они уже намиловались. Щас спать лягут, — сказал, видимо, Чопик, потому что раздался звук затяжки и снова запахло табаком. — Никуда они до утра не денутся. Пошли отседова, а на зорьке из лабаза за ними присмотрим. А там и Фурман с Потешным и Божком подтянутся — тогда и сделаем дело.

Лабаза? Я представил себе Хлебный рынок — лабазов там было много, но на наш проулок, насколько я помнил, смотрел только один.

— Ладно, — согласился Курдюк. — Э-э-э, окурки-то забери, совсем за фраеров их держать не след. Откуда тут окуркам взяться, м? А ну как заметят?

— Добре, добре… — проворчал Чопик, а потом послышались шаги по переулку в сторону рынка.

Я сунул револьвер в карман, уцепился за край забора, подтянулся и перемахнул на ту сторону, тут же откатившись в тень.

— Слышишь? — обернулся плотный тип в картузе, судя по голосу — Курдюк. — Шарится кто-то!

— Ой, да Бога ради, пусть шарится… Ты кого-то боишься тут? Мы рынок держим, все нас знают!

Я шел за ними до улицы Угольщиков — это три квартала от рынка. Свернув в грязную подворотню, два бандита остановились у пошарпанной двери, обитой брезентом.

— Фурман, — Чопик ударил носком ботинка по двери. — Открывай, свинина!

— Это хто? — раздался голос.

— Хто-хто? Свои!

— А чего вы не там? — лязгнул замок, из открытой двери вырвался сноп электрического света, и показалась опухшая белобрысая физиономия непонятного возраста.

Курдюк бесцеремонно оттолкнул его внутрь и спросил:

— Потешный явился?

— К обеду обещались… Они ж не знают, что за дело…

— Ну, и пусть пока не знают….

Дверь за ними захлопнулась.

Я встал из-за мусорного бака и зашагал обратно. Если подельники этих упырей и вправду не знали о том, что Царёва срисовали — всё было не так страшно.

Но спать ни мне, ни Ванечке сегодня ночью уже точно не придется.

Царёв одевался быстро и ловко, и портупею застегивал сноровисто — но глаза прятал. Анастасия ушла до того, как я вломился в мезонин и нарушил его мирный сон, но он совершенно точно знал о том, что я знал о них.

— Тебя срисовали на рынке. Или мы берем их сейчас, или к ним приходит подкрепление, и они берут нас завтра. И милая Анастасия Порфирьевна, и мальчишки — все они в страшной опасности, — я набивал барабан револьвера патронами.

— Командуй, шеф. Меня уговаривать не нужно, — из него бы получился неплохой военный.

Несмотря на неожиданный подъем среди ночи, душевные терзания и явную неловкость, Иван был собранным, деловым, напряженным, как взведенная пружина, готовая к удару.

Уже через какие-то четверть часа мы стояли в переулке Угольщиков у двери, обитой жестью, и я занес руку для того, чтобы постучать. Думать было некогда:

— Тук-тук… — и через пару секунд снова. — Тук-тук!

— Кто? — голос был знакомый, прокуренный.

Чопик!

— Я от Потешного! — просипел я. — У нас проблемы…

— Какие, к черту…

В голове запоздало мелькнуло: провернуть дело надо бы тихо, иначе — перебудим весь квартал и упустим их подельников! Лязгнул засов, появилось заспанное лицо Чопика.

— А ты кто? — удивился он.

Не мудрствуя лукаво, сунул ему в нос дуло револьвера, дернул дверь на себя и пнул бандита в рыхлый живот.

— Давай! — рявкнул я, отступая в сторону.

Царёв влетел внутрь и как смерч пронесся по небольшой квартирке, сшибая с ног, едва-едва пытающихся прийти в себя душегубов. Да уж, в ближнем бою мне с ним не тягаться… Кроме Курдюка с Чопиком и Фурмана на топчане у холодной печки-буржуйки обнаружился еще один тип — весь в синюшных наколках, неопределенного возраста.

— Так, вяжем их и потрошим, быстро… — мне пришлось пнуть Курдюка, который тянулся к столу, где я заметил неубранные столовые приборы, в том числе — нож. — Лежать, кур-р-р-ва!

— Потрошим? — удивился Царёв.

Он, наверное, вправду подумал, что я буду выпускать им кишки, или что-то вроде того, а потому отступил на шаг в сторону.

— Не надо нас потрошить, — шмыгнул разбитым носом Чопик. И тут же завел привычную шарманку: — Вы вообще кто такие? Вы, может, чё попутали? Вы знаете, куда пришли?

И тут Ивана как будто подменили. И куда только делся тот милый мальчик, который краснел под взглядами очаровательной госпожи Эсмонтович? Он распрямился во весь свой немалый рост, его тень как будто заполнила всю комнату, а голос приобрел сверхъестественное звучание:

— Кто МЫ такие? — он вперился горящим взором в съежившихся от внезапно настигшего их ужаса лиходеев. — Кто ты такой, пёс? От Свальбарда до Эвксины и от Искоростеня до Рыркапия, я иду, куда МНЕ угодно, ибо Я — хозяин Империи.

Пробрало даже меня. Это, наверное, у всей Династии наследственное — умение пробирать до печенок…

— Аы-ы-ык! — издал невнятный звук горлом Чопик.

— Анператор, ироды! — заверещал синюшный. — На колени, на колени немедля! Анператор!

Курдюк и Чопик, бледные как мел, не могли вымолвить и слова. Стремительное осознание того, что это они сильно попутали и куда-то не туда свернули в своей жизни, читалось в их глазах — но было поздно.

— Ваш Превосходительство! — холодно обратился ко мне Император. — Властью, данной мне Богом и людьми, я приговариваю этих мужчин к смерти за покушение на убийство моих подданных — женщины и детей, а также — государственного служащего при исполнении должностных обязанностей — вас, господин полковник. Приказываю привести приговор в исполнение немедленно.

Я обвел глазами помещение — ничего подходящего тут не было. С сомнением глянув на револьвер, я вынужден был констатировать — или нашумим, или всё кругом будет в крови. А, к чёрту! Схватил подушку с топчана и быстро, не думая, выстрелил через нее. Получилось всё равно громко.

Чопик рухнул с дырой во лбу. Перья полетели по комнате. Я перевел ствол с подушкой на Курдюка и снова нажал на спусковой крючок — грохнуло, и второй душегуб, хрипя, засучил ногами, обливаясь кровью и прижимая руки к разорванному пулей горлу. Проклятье!

Подушка была измочалена и непригодна, а потому я потянулся за второй, но был прерван всхлипом-стоном синюшного:

— Всем святым клянусь, Ваше Величество, никогда против вас злого не умышлял, и иродов ентих бы к себе на порог не пустил, если б знал, чего святотатцы удумали! Я честный щипач! Я тяну из карманов у буржуев и торгашей не последние деньги, простой народ не трогаю, против власти не замышляю! Политическое — это не-не-не-не, я и при батюшке вашем из карманов тянул, и при ансамблейщиках, и при Регенте, и щас тоже — только кошельки да монеты… Это моя малина, как есть моя — за то можете меня в тюрьму упечь, но никаких душегубств за мной нет, никаких мокрых дел!

Царёв нахмурился. Это было довольно странно — «честный щипач». Но за карманные кражи у нас и вправду не казнили. Увидев сомнение в глазах монарха, вор затараторил еще быстрее:

— Вассеровы это люди! Потешный и Божок своих бычков у него в гостинице и придержали, пока эти тут всё вынюхивали…

— И как гостиница называется? — не стал упускать шанс я.

— Так и называется — «Вассер». У него их, почитай, в каждом городе по Итилю натыкано, и в столице, и в Яшме, и в Мангазее. Они завтра утром сюды заявятся.

Я накрыл подушкой голову Фурмана и спросил его:

— Ну что, врет карманник?

— Не врет, не врет! Не убивайте, дяденька!

— Никак не получится. Убиваю тебя не я, тебя правосудие Императора карает, — прозвучало пафосно и фальшиво, но это было правдой.

Приговор вынесен судом последней инстанции в этой части обитаемого мира. Апелляции не будет, обжалованию не подлежит. Грохнул выстрел, белобрысый лиходей засучил ногами и затих.

Карманник стоял на коленях, крепко сжав зубы.

— А и казните меня, — вдруг сказал он. — Мерзкая моя жизнь. Только вот просьбишка — под топчаном моим есть половица скрипучая. Там коробка из-под апеннинского печенья. Заныкал я деньги кое-какие, ассигнациями… Ваше Величество, дочь у меня — в Искоростене, Петрова Алевтина, на швейной фабрике мастером цеха работает. Передайте ей отцово наследство, что вам стоит? И казните меня к че-о-ортовой матери. Зажился я на свете.

Иван удивленно посмотрел сначала на него, потом на меня. Тот, грозный Император, спрятался куда-то внутрь, выпуская снова растерянного юношу со взором светлым. Он наклонился к самому уху вора и сказал:

— Сам отдашь. Вот сейчас прямо в дорогу отправишься. Иди, и не греши больше.

Карманник неверяще захлопал глазами.

— Слышал, что тебе Император сказал? Давай, в темпе вальса, — устало проговорил я и поправил дулом револьвера фуражку. — Бери свою коробку и езжай в Искоростень. Дочка обрадуется.

— Так это что — значит, не убьете меня?

— Не сейчас. Иди уже, честный карманник, и не воруй больше. А то мы за вашего брата скоро всерьез возьмемся, уж больно Вассер Императора рассердил.

— Всем святым клянусь — к дочке, к дочке… Внуков нянчить да корзины плести. А если в карман чужой руку протяну — сам повешусь на поганой осине…

И рванулся к топчану, разбрасывая постель во все стороны, а потом, прижимая к груди жестяную круглую коробку, побежал к двери, поскальзываясь на мокром от крови полу.

— Век Бога молить за вас буду-у-у-у… — удалялся его голос в ночной темноте.

— Как думаешь — вправду завяжет? — спросил Иван.

Я пожал плечами:

— Всякое бывает. Чужая душа — потемки…

— А своя так и тем паче… — грустно кивнул Царёв.

Полицию никто из соседей так и не вызвал, и намеченные мной пути отхода не пригодились. Мы шагали по подворотням молча. Наконец впереди показался дом с мезонином.

— Оставлять в тылу врага — опрометчиво, — сказал я.

— А справимся вдвоем? — мне понравилось, что в целом юноша против такой идеи не протестовал.

— Придется справиться. Собираем вещи и выдвигаемся к гостинице.

— Но…

— Можешь написать ей прощальное письмо.

— А…

— А на кухне возьми керосин.

Мы едва не перебудили весь дом. Пришлось даже разуться на газоне — обувь наша была заляпана кровью. Оружие и рюкзаки я еще с вечера переложил в свою комнату, так что теперь не нужно было тащить всё по скрипучей лестнице с мезонина. Но Царёв все равно туда потащился — что-то оставил, какую-то мелочь. И, конечно, с грохотом запнулся в темноте!

Когда мы торопливо шли по садовой дорожке, покидая гостеприимный дом, на пороге появилась госпожа Эсмонтович. Ее фигура с фонарем в руках, в ночной рубашке и накинутом на плечи платке контрастно выделялась на фоне темного дверного проема.

— Ванечка! — тихо позвала она.

Царёв беспомощно посмотрел на меня, а потом скинул с плеча ранец и, пошел к ней. Анастасия сбежала по ступеням и бросилась на шею к Ивану. Я не слышал всё, что они говорили друг другу, но последние её слова различил:

— Хороший, хороший… Будь счастлив, Ванечка. Спасибо за всё…

Вот как это понимать?

Гостиница оказалась небольшой, двухэтажной, и располагалась на отшибе, у самого края города, рядом с перекрестком двух шоссейных дорог. Конюшня и стоянка для автомобилей были пусты, то есть, если и ночевали тут сегодня постояльцы, то совсем немного.

Я просто вошел в парадную дверь, ухватил спящего портье за волосы и ударил его головой о стойку.

— Где люди Вассера? — халдей не был похож на того юношу из «дИшовых нУмеров», этот явно имел криминальное прошлое.

Уж чего-чего а синевы на коже во время своего вояжа в Новый Свет я насмотрелся… У этого руки были сплошь в характерных росписях.

— Во-во-во-во… — то ли он от природы был косноязычен, то ли я перестарался и здорово контузил бедолагу.

— Восьмой номер?

— И се-се-се-се…

— И седьмой? Поня-а-атно… Много постояльцев?

— Ни-ни-ни…

— Никого? Да ладно! Какая удача. Смотри, что сейчас будет: я тебя отпущу, а ты медленно выйдешь из-за стойки и не будешь кричать, потому что иначе я тебе башку прострелю. Мы вместе выйдем на улицу, а потом мой товарищ кинет на крышу бутылку с керосином, а ты будешь бегать вокруг гостиницы и орать про пожар. Понятно?

— Д-д-д-д…

— Так есть еще постояльцы кроме Потешного и Божка?

— Не-не-не…

Это начинало утомлять. Ночь была слишком длинной и нервной, и, в конце концов, сегодня я примерил на себя роль личного палача Его Величества, и мне это амплуа совсем не понравилось. Злоба на самого себя и досада на кретинские обстоятельства кипели в моей душе, и, наверное, поэтому я тряхнул халдея сильнее, чем требовалось, вырвав значительный клок волос, и задал ему последний вопрос:

— Сколько людей Вассера сейчас здесь находится?

— Во-во-во…

— Опять восемь? Всё, теперь молчи. Медленно вставай и шагай на выход.

Портье с криминальным прошлым, оказывается, успел напрудить в штаны! Не знаю, кем он там был, на каторге, и за какие преступления его туда упекли, но натура у него оказалась куда как более хлипкой, чем у давешнего карманника.

— Давай, Ваня, — сказал я, когда мы вышли на крыльцо.

Царёв чиркнул зажигалкой, тряпка, заткнутая в горлышко бутылки из-под лимонада, загорелась. Размахнувшись, Иван зашвырнул ее на крышу, послышался звон стекла и гул разгорающегося пламени.

— Можешь бегать и орать, — я дал портье хорошего пинка под зад.

— Пожа-а-а-а-ар! — заорал он и побежал прочь, в ночную тьму по направлению к шоссе, а никак не вокруг гостиницы. — Пожа-а-ар!!!

— Кретин, — только и смог сказать я.

Черный ход был загодя подперт толстым бревном, и нам оставалось только ждать, пока бандиты полезут наружу через парадный. План был прост — перестрелять их всех как в тире, но он, конечно же, не сработал: я не спросил у этого убожества за гостиничной стойкой, был ли в здании персонал! Я намеревался отступить к позиции за деревьями, где с оружием в руках уже поджидал Царёв, когда начался полный бардак.

Первыми на улицу, визжа, выскочили горничные — в ночных рубашках, растрепанные и испуганные, и я едва успел ударить снизу-вверх по руке Ивана: пуля из автоматического пистолета ушла в ночное небо, вместо того, чтобы прикончить одну из них. Он ошалело выругался, как подобает скорее кабацкому музыканту, а не правителю цивилизованного государства. Выстрел внутри гостиницы явно услышали, но среагировать толком не успели: двое полураздетых душегуба таки выбежали на крыльцо и принялись всматриваться в ночную темень, но почти одновременно схлопотали по две пули, и остались тут же, на ступенях. Третий попытался втянуть одного из них внутрь, но рухнул с простреленной головой.

Огонь разгорался.

В окне показалась фигура с ружьем, раздался грохот выстрела — на нас полетели сбитые картечью веточки и листочки. Царёв открыл ураганную стрельбу из пистолетов, не особенно утруждая себя прицеливанием. Пули одна за другой впивались в доски рамы, дырявили стекло, превращая его в мелкое крошево, выбивали кровавые брызги из тела стрелка…

С обратной стороны гостиницы послышался звон разбитого окна — кто-то попытался то ли сбежать, то ли совершить обходной маневр. Я наклонился, выхватывая из открытого ранца трофейный двуствольный обрез и патронташ, и побежал в сторону гостиницы, на ходу опоясываясь.

— Держать позицию! — скомандовал я.

Царёв сосредоточенно кивнул, перезаряжая пистолеты. Позиция казалась удачной: толстое дерево с развилкой из ветвей, как раз на уровне плеч. Из-за полыхающей вовсю крыши гостиницы и красного света от пламениразглядеть что-либо во мраке этой небольшой рощи было невозможно, так что Иван пребывал в относительной безопасности. Настолько, насколько вообще возможно в этой ситуации…

А вот я здорово рисковал, вприсядку пробираясь под окнами горящего здания, в котором еще, возможно, оставались враги. Эту само собой разумеющуюся истину я уразумел с необыкновенной ясностью, когда из торцевого окна первого этажа с испуганным воплем ко мне на спину сиганул маленький толстый человечек с чемоданчиком в руках.

— Ыть! — его удивлению не было предела, он явно не рассчитывал на помощь в приземлении.

А я совсем не ожидал получить наездника! Мой позвоночник, кажется, хрустнул, когда этот тип примостил свой плотный афедрон мне меж лопаток. Мы покатились по земле, чемоданчик полетел в сторону, обрез — тоже, в какой-то момент нам наконец удалось расцепиться, и толстячок задал весьма оригинальный вопрос:

— А ты кто?!

И закономерно получил по роже подошвой сапога, ибо первая находилась в непосредственной близости от второго. Этот странный тип не показался мне опасным, но вот чемоданчик… Чемоданчик при падении распахнулся, и в свете пламени пожара засверкали самоцветы — там было полно ювелирных украшений!

Встать с земли я не успел.

— Руки! — раздался прерывающийся от тяжелого дыхания мужской голос. — Не оборачиваться! Божок, собирай брюлики и ходу отсюда!

— Уф, черт… Потешный, это ж один из тех, за которых Вассер награду объявил! Как пить дать! Кончай его!

— Погоди, а где второй?

Ответом на повисший в воздухе вопрос стал грохот выстрелов, предсмертные стоны бандитов и топот ног Ивана:

— Это, наверное, последние… И гостиница полыхает вовсю! Пора бы нам обратить тыл, шеф?

И слова-то какие нашел! Обратить тыл!

Мы бежали не разбирая дороги, прочь от места битвы, и в моей голове в такт шагам и лупящему по бедрам чемоданчику, который я подцепил к ранцу, мелькали синонимы к этому дурацкому словосочетанию.

Обратить тыл. Ретироваться. Задать стрекача. Пуститься в бегство. Сделать ноги. Навострить лыжи. Дать по тапкам. Отступить. Сбежать. Взять ноги в руки… Не везет мне в Яшме с гостиницами, с самого первого приезда не везет. То табуреткой махаться приходится, то пальбу устраивать…

— Шеф, а мы не заблудились? — запыхавшийся Царёв явно терял темп.

— Заблудиться, Ваня, можно, только если у тебя есть конкретная цель путешествия. Какая у нас цель, Ваня?

— Обратить тыл, — снова сказал он.

Я не выдержал и рассмеялся — сначала натужно, а потом громко, заливисто. Царёв смотрел на меня как на полного кретина, а потом спросил:

— Сергей Бозкуртович, что с вами?

— Хе-хе, Ваня… Обратить тыл. Ретироваться… Хо-хо! Задать стрекача! Сделать ноги, Ваня!

Дурной смех заразителен, и через некоторое время мы оба гоготали как умалишенные.

— Шеф, — спросил он, когда мы уже сидели у поросшей мхом колонны старого акведука и пытались отдышаться. — Это и есть приключения? Вы что, так всю жизнь живёте?

— Ох, Ваня, — сказал я. — Дерьмо это, а не приключения.

К Эвксине мы добирались на перекладных. Почтовые дилижансы, грузовички, брички и легковые автомобили приличных господ, поселянские телеги и фургоны кочующих торговцев… Двигались проселочными дорогами, избегая более-менее крупных городов и оживленных трасс. Ночевали в амбарах, корчмах и у добрых людей.

Пять дней в пути — это вымотает кого угодно. Поэтому мы больше отмалчивались, наши с Царёвым разговоры сводились к комментированию окружающих пасторальных пейзажей, бытовым вопросам вроде готовки и стирки одежды и беседам с подвозившим нас народом.

Молодой Император впитывал свою Империю всей душой. Он смотрел на страну широко открытыми глазами, выспрашивал у людей про их беды и радости, заводил разговоры о прошедших войнах — Великой и Гражданской, о Натале, башибузуках, лаймах — о чем угодно.

По всему выходило — ему нравилось то, что он слышал в ответ. Нет, говорить о светозарном единении власти и народа в Империи не приходилось, не так тут всё было устроено. Но видение того, куда движется страна, что является приоритетами в развитии, чем можно пожертвовать, а за что нужно биться в кровь — это в данный исторический момент у имперской элиты и имперского народа было общим. Что такое хорошо и что такое плохо? Подавляющее большинство имперцев, независимо от этнической, религиозной или социальной принадлежности нынче отвечали на этот вопрос примерно одинаково.

И в этом была огромная сила, и Император эту силу чувствовал. А еще — он чувствовал вину.

Мы долго не могли поймать какой-никакой транспорт, стояли на перекрестке между полем и лесом, черт знает где, на просторах юга Империи. До Эвксины было еще верст триста, их отшагали по мощеной камнем дороге часа два или три, встретив только пару брошенных хуторов.

Смеркалось, и надежда на то, что здесь нам встретиться кто-нибудь сердобольный и довезет до жилья, таяла. Становилась очевидной необходимость разбивать бивак и устраиваться на ночлег. Ни палатки, ни даже тента у нас не было, а в связи с затягивающими небо тучами перспектива ночевать под открытым небом представлялась нам мрачной.

— Мы можем остановиться в одном из пустых домов, — сказал Царёв. — Кажется, на той стороне поля я видел верхушки тына.

Идея была в целом здравая, и потому мы пошли по грунтовке посреди заросшего сорняками и дикими цветами поля. Между двумя колеями оставалась полоса травы, в которой стрекотали кузнечики, провожая закатное солнце.

— Никогда к этому не привыкну, — Иван остановился, глядя на обугленные остовы домов. — Это продолжается уже тысячу лет, но в последние три века мы здорово били их по зубам, перехватывая на рубежах… И едва мы показали слабину — они ринулись грабить.

— Башибузуки?

— Башибузуки, басмачи, хунхузы и прочие… Шеф, знаете какой у меня любимый имперский парадокс? Мы стали самой большой страной в мире не ведя ни одной захватнической войны. Просто мы били в ответ так, что живые враги завидовали мёртвым, а потом приходили на их землю, и превращали их детей в имперцев.

— Не считая Эвксинской и Великой войн, да?

— Это уже второй парадокс. Империю победить не может никто. Только сама Империя.

Всё это было так многозначительно и высокопарно, и совершено не соответствовало тому, чем мы занимались. Бродя среди пепелища, головешек и обугленного хлама в сумерках, мы пытались понять, где всё-таки найти пристанище.

— Взгляните! — Царёв махнул рукой в сторону какой-то хозяйственной постройки. — Там, кажется, целая крыша.

Действительно, какой-то рачительный хозяин обшил кровлю стоящей на отшибе конюшни дорогущей жестью, что и спасло ее от воздействия стихии и времени. Стены тоже почти не пострадали, только прохудились некоторые доски, но от ветра всё равно защищали сносно.

Мы выбросили наружу всякий мусор и лошадиные кости, нарубили для постелей ветвей с выросших тут молодых плодовых деревьев, чтобы не лежать на голой земле. Царёв побежал куда-то сломя голову, а потом вернулся с охапкой сена:

— Там в стороне целый стожок! И как только его не сожгли?

Мы носили сено и собирали обгорелые брёвна, доски и головешки для костра уже под порывами свежего ветра, какой бывает перед дождем. Быстро темнело. Сверкнула первая молния.

— Сейчас как даст! — восхищенно проговорил Иван, стоя в дверях конюшни и глядя вверх.

Гром зарокотал сначала негромко, а потом — в полный голос, яростно, разрывая небеса на части.

— Шеф, — Царёв помешивал в котелке над огнем похлебку, хотя особой необходимости в этом не было. — Что мне делать?

Наконец-то он созрел. Не то чтобы я ждал этого разговора, но где-то в душе обрадовался ему. Если бы история с обворожительной Анастасией Порфирьевной осталась для него всего лишь приятным приключением — это кое-что сказало бы мне о его натуре. Это кое-что не слишком нравилось мне в людях. Я всю дорогу видел, что он мучается, и переживает. Несколько раз Иван уже намеревался начать этот разговор, но в последний момент отступал. А я и не думал настаивать.

— Как я теперь взгляну в глаза Ясмин? Я предал ее? Мне что, теперь — не ехать в Шемахань? И как быть с Настей? Я ведь теперь должен… Эх! — он схватился руками за голову.

А ложку выпустил, и она утонула в котелке. Зараза. Теперь доставать ее — целая история!

— Шеф, что бы вы сделали на моем месте?

Перед моими глазами встал образ игривой девушки Джози. Пожалуй, я был на его месте, но… Но тогда я путешествовал совсем с другой целью, и ничего романтичного и возвышенного в достижении этой цели не было. Пожар, стихийное бедствие, паника — вот результат моего вояжа по океаническому побережью Федерации. Гертон, Лисс, Дагон — их жители растерзали бы меня на части, если бы узнали, что я приложил руку ко всем ужасам и невзгодам, которые они пережили.

Но Джози — не Анастасия Порфирьевна. Она не кормила меня блинами, а натравила местную шпану, а потом притащила на вербовочный пункт, откуда я едва сбежал. И никого, похожего на Ясмин у меня и в помине не было.

Лиза? Тогда я бежал от нее, а не к ней.

— Я не на твоем месте, Ваня. Одно скажу точно — вряд ли Ясмин виновата в том, что произошло.

— Конечно, не виновата! — вскинулся он. — Причем тут она?

— Вот именно. Причем тут она? Почему из-за твоей слабости, из-за желания получить сиюминутное удовольствие и почувствовать себя мужчиной должна мучиться Ясмин? Ты ведь обещал приехать за ней, ни смотря ни на что, а теперь — за твои грехи страдать будет она?

— Я не думал об этом в таком ключе… — мои слова явно задели Царёва. Его лицо горело. — Но что я могу сделать? Рассказать ей всё и пусть она решает?

— Вань, ты меня не слушал? Ты хочешь, чтобы она страдала?

— Черт… И что — молчать?

— Молчать. И решить, что для тебя является приемлемым, а что — нет. Для меня — неприемлемо быть с женщиной и не любить её. Можно ли любить двоих сразу? Понятия не имею. Никогда не пробовал и пробовать не собираюсь. Но это вовсе не значит, что я имею право навязывать свои жизненные правила тебе, или кому-то ещё. Ты сам решай. Тебе вообще на роду написано — решать.

Он помолчал немного, а потом сказал:

— Значит, извлечь урок и никогда больше так не делать?

Я пожал плечами:

— По мне так это лучший выход. По крайней мере — до встречи с твоей Ясмин. Там уж вы решите, кем друг другу приходитесь — друзьями, влюбленными, или просто — случайными людьми с общими интересами.

— Вы говорите не так, как другие лейб-гвардейцы. Они гордятся своими успехами среди дам…

— Так и лейб-гвардеец из меня липовый.

— Да-да, шеф, и офицер вы по воле случая, а не по призванию или велению сердца, мы об этом уже говорили… По воле случая — вся грудь в крестах, за плечами — генеральское звание… Совершенно точно — вы достигли бы больших успехов будучи преподавателем в гимназии.

Это что, он пытался надо мной подтрунивать? Над самим руководителем экспедиции, доктором Сергеем Бозкуртовичем Волковым?

— А знаешь, Ваня, — прищурился ехидно я. — В этом твоем адюльтере с Анастасией свет Порфирьевной есть один безусловно положительный нюанс!

Он даже подобрался:

— В каком это смысле? Какой еще «нюанс»?

— Не оконфузишься теперь в первую брачную ночь.

— Шеф!!! — он возмущенно всплеснул руками.

Мы говорили долго, почти всю ночь, пока гроза не утихла и уснули под самое утро.

Нас разбудили молодые веселые голоса и шум шагов. Звук пехотной колонны на марше я бы различил, кажется, и с десятка верст, и в самом шумном городе, и даже с заткнутыми ушами.

Скрип снаряжения, бряцание винтовок, хрупанье камешков под ногами, тяжелое дыхание…

Я выглянул из конюшни. По проселочной дороге шли юнкера. Судя по оливковой форме — из Пограничного корпуса. Впереди колонны вышагивал молодой усатый штабс-капитан.

— Кто там? — Царёв тоже проснулся.

— Наши! — улыбнулся я, а потом не выдержал, шагнул вперед и рявкнул: — Здравствуйте господа юнкера!

Молодые лица синхронно повернулись ко мне, и, увидев орденскую ленту гаркнули:

— Здра! Жла! Господин! Офицер!

А штабс-капитан скомандовал:

— Колонна, стой! Привал — четверть часа… Оправиться, попить воды, привести себя в порядок.

Их было сотни две, не меньше, этих юношей в «оливе». Цвет имперской молодежи! А еще недавно — беспризорники, сироты, нищие… Война породила целое потерянное поколение, и теперь Империя заботилась о своих детях. И это было чертовски хорошо.

— Господа! Штабс-капитан Верещагин, Николай Павлович, куратор четвертого курса Пограничного юнкерского училища… — офицер щелкнул каблуками. — С кем имею честь?

— Полковник Волков, Сергей Бозкуртович. В отставке. Ныне — руководитель этнографической экспедиции в земли Кафа и Шемахани. Рад знакомству, — я протянул ему руку.

Сухая, мозолистая ладонь штабс-капитана была крепкой, как кузнечные клещи.

— Царёв, Иван Васильевич, — шагнул вперед Ваня. — Ассистент доктора Волкова…

Верещагин дернул бровью — осталась некая недосказанность. Я всё понял, кажется, правильно:

— Иван Васильевич скромничает. Он служил под моим началом на Севере. Свальбард, Новый Свет, Янга… В иррегулярах, по молодости лет.

— Ах, в иррегулярах! Я-то глядя на ваши стати и не подумал бы никогда, что вы юноша…

— Двадцать лет от роду, — развел руками Царёв.

Действительно, ссадина на лице, короткая стрижка и отросшая щетина добавляли ему годков пять, не меньше. А учитывая обветренную и загорелую за последние дни кожу — сомнения Верещагина были вполне понятны.

— И уже понюхали пороху? Эх, забрали у нас молодость… Иррегуляры в шестнадцать, штабс-капитаны — в двадцать семь… Полковник, а вам сколько лет?

Я сделал неопределенный жест рукой:

— А чё-орт его знает, после двадцати одного считать перестал.

Он улыбнулся.

— Мы двигаемся к железнодорожной станции, должны дойти до полудня. Потом поездом — до Эвксины. Если вам по пути — присоединяйтесь. Расскажете, как всё было там, на Севере. Как брали Свальбард… У нас тоже дел хватало — два года от басмачей на границе отбоя не было, пока Империя крепко на ноги не встала…

— А место в вагоне для нас найдется? Мы как раз в Эвксину, но последний торговец, который нас подвозил, сворачивал к какому-то городишке — то ли Далан, то ли Балан… Нам туда точно не нужно, вот и двинули пешком.

— Точно — Далан. Мы как раз оттуда, стояли биваком, вышли на рассвете. Место в вагоне — найдем, — улыбнулся Верещагин. — Ну, собирайте вещи, а я пройдусь, присмотрю за ребятами. Они у меня — огонь, только дай слабину — выкинут какой-нибудь фортель…

Через каких-то пять минут весело гомонящие юнкера уже строились в колонну, пожилые унтера занимали свои места на флангах. Раздалась команда, какой-то невысокий белоголовый парнишка с непослушным чубом лихо свистнул и снова зазвучал над имперскими полями, лесами и перелесками «Соловей»:

Мы пришли на станцию раньше, чем подъехал поезд, и юнкера рассыпались по всему поселку железнодорожников, перешучиваясь с работягами и козыряя каждой встреченной девушке.

Я пошел к водокачке — умыть лицо и вообще — освежиться. Пограничники держали на марше хороший темп, Верещагин их выдрессировал будь здоров! А вот я от правильных пехотных переходов отвык — в последнее время всё больше передвигался на транспорте.

Юноши в «оливе» смеялись, брызгались водой, набирали фляжки. Завидев меня — присмирели.

— Кто крайний? — спросил я.

— Что, господин полковник, и в очереди стоять будете? — удивился один из них — с лицом настоящего разбойника и копной кудрявых черных волос.

— Да какой из меня сейчас полковник, — отмахнулся я. — Можно и по имени-отчеству — Сергей Бозкуртович.

— Брз… Бозр… Каракуртович? Нет уж, лучше — господин полковник… — посмеялись юнкера.

Несмотря на все эти хиханьки и хаханьки я обратил внимание на то, что оружие и снаряжение у них в полном порядке, и с винтовками они обращаются так, что сразу видно — в кадетском корпусе траву в зеленый цвет не красят и окурки не хоронят… Это были настоящие молодые волкодавы, та самая новая кровь, в которой так нуждалась Империя.

— Шеф! Шеф! — видеть Царёва в таком гневе я не привык.

Он был взбешен, но не по-императорски, а вполне по-человечески.

— Шеф, мне нужны деньги, — выпалил Иван.

— И много?

— Много. Обед на двести персон заказать.

— Ну-ка, ну-ка… — заинтересовался я. — Что там случилось?

— А пойдемте. Пойдемте! Это такая скотина, я таких, пожалуй, после реставрации и не видал ещё!

Он вел меня прямиком к одноэтажному строению из белого кирпича, с черепичной крышей и изящными коваными решетками на окнах. Рядом с этим зданием располагались крытые выбеленным брезентом навесы, над крыльцом с мраморными ступеньками большими буквами было написано «РЕСТОРАЦИЯ».

Уже на подходе я слышал чей-то голос, который кипел возмущением:

— … попить им! Знаем мы! Дайте попить, а то так есть хочется, что переночевать негде! Только отвлечешься — а столовых приборов нет, и салфеток нет, и вообще! Нечего тут сапогами топать, тут приличная публика. И на порог не пущу! Голодранцы!

Разорялся толстый, с большими залысинами, усатый и носатый мужчина в белоснежной рубашке, черных брюках, жилетке и бабочке. У входа в заведение, совершенно обескураженные, топтались юнкера — человек десять.

— Что здесь происходит, господа? — спросил я.

Увидев меня — всё-таки человека на их взгляд взрослого и, очевидно, бывалого, да к тому же еще и целого полковника, они осмелели:

— Господин полковник, мы попросили вынести попить, водички. У водокачки очередь, вот мы и подумали…

— Ну, пока не вижу поводов для скандала. Вроде как с водоснабжением тут проблем нет…

— Мы тоже так подумали… Нам бы фляжки набрать — и всё. А этот, — один из юнкеров показал на мужчину, — Хозяин заведения, начал орать и говорить, что все армейские — воры, бездельники и проходимцы, и он на порог нас не пустит.

— Ах вот как? — во мне закипала ярость.

Прав был Царёв — удивительная скотина!

Деньги у нас были. Целая пачка, Феликс постарался. Мы и одной двадцатой еще не потратили. На эти деньги можно было автомобиль купить, или даже два, так что я шагнул внутрь не сомневаясь. На мне было хаки, и орденская лента, но я в гробу видал этого ресторатора и его мировоззрение. У таких как он всегда есть слабое место…

Хрустящая ассигнация легла на стойку, и тот самый толстый длинноносый мужчина немыслимым образом материализовался из воздуха у меня за плечом:

— Чего изволите-с?

— Мне и моим друзьям нужно пообедать, и успеть до того, как прибудет поезд… — я выложил еще купюру крупного номинала, а потом — еще и еще, и его лицо приобрело подобострастный оттенок.

Ресторатор хлопнул в ладоши и прибежал официант.

— Федя, записывай всё, что скажет его светлость, у нас намечается банкет!

Холеный Федя, со смазанными бриллиантином волосами, движением фокусника выдернул из кармана карандаш и блокнот:

— На сколько персон накрываем?

— На двести двадцать четыре, — сказал Иван и широко улыбнулся.

Пять плацкартных вагонов выделили исключительно юнкерам. Еще пять — товарных, опломбированных, были прицеплены в хвосте. Снабжение у погранцов оказалось на уровне — на каждом спальном месте стояла картонная коробка с пайком: пару банок с консервами, галеты, шоколад, даже сухофрукты. Благо, тут, на юге, с ними проблем не было. У Верещагина и унтеров — ещё и коньяк в маленьких стеклянных бутылочках, по полштофа, не больше. Чай проводник разносил бесплатно.

В нашем вагоне — «штабном», как окрестил его Верещагин, ибо расположился там сам, седобородый железнодорожник в синей форменке отнесся к парням как к родным.

— Внучата, а печенье шоколадное, хрустящее, свежее будете? — и шел открывать большую коробку с шоколадным печеньем.

Из своего кармана потом платить же будет!

— Господин проводник! Зайдите к нам пожалуйста, — позвал его я.

— Меня все Ермолаичем зовут, и вы зовите…

— Так точно… Ермолаич, присаживайтесь!

Он сел на краешек сиденья, осторожно отодвинув ноги спящего Царёва — тот провалился в объятия Морфея сразу же, как только принял горизонтальное положение.

— Так чего хотели-то, господа офицера?

— Вот, возьмите, — я пододвинул к нему столбик монет. — Вы ребят кормите-поите, а среди проводников миллионеров отродясь не водилось.

— Ой, да бросьте вы! Куда мне то жалованье тратить? Я всю жизнь в поезде… А хлопчики эти… — он потер переносицу, глаза его заблестели. — Внучат двое у меня погибли, близнецы были… Вот такие же, зеленые совсем, по девятнадцать годков им исполнилось, когда на фронт пошли. С тевтонцами воевали — и ни царапины, а как с «синими» всё понятно стало — они в имперские добровольцы записались… И под Клёном погибли.

Под Клёном. Я скрипнул зубами.

— Ермолаич, я там был. Поручиком еще. По-кретински получилось всё, если честно… Город мы взяли и самого Новодворского пленили, но народу полегло в дурацких «обходных маневрах» — целое кладбище…

— Ну вот, видите… — проводник хлопнул себя ладоням по коленям. — Потому пойду-ка я в четвертое купе чайку принесу.

Поезд мчал нас по предгорьям Кафа, изредка ныряя в туннели, а иногда проходя над самым обрывом, за которым открывались великолепные виды.

— Отец мой, Павел Артемьевич, тоже в Пограничном корпусе всю жизнь. Для него таможня — второй дом. Вроде как писал мне — на пенсию вышел, маменька павлинов завела… Но не верю я ему. Как пить дать старик учудит какой пердимонокль… В прошлый раз гарем местного бая спасал вместе с какими-то бывшими лоялистами, потом — на баркасе едва не подорвался. А еще маменька писала — он дома пулемет прячет! — попивая чай рассказывал штабс-капитан Верещагин.

Я усмехнулся:

— Матёрый, должно быть, мужик!

— А то! Ему предлагали должность заместителя командира корпуса, а потом какой-то мазунчик ему мзду совал, многие тыщщи, чтобы тот в его пользу от поста отказался… И получил в рожу. Да как получил! Перелом лицевой кости, и вывих челюсти. Батеньку после этого обратно в родные едреня заперли. Вот и завел павлинов… А для него эта мзда — плевок в лицо. Он в жизни взяток не брал!

— Принципиальный?

— А то! Имперец до мозга костей. Дай Бог, курс выпущу — навещу их с матерью…

Мы пили чай, смотрели в окно, слушали, как сопят юнкера на своих полках, наверстывая походный недосып. Верещагин задумчиво смотрел на небольшую фотокарточку, на которой был изображен крупнотелый, но очень похожий на штабс-капитана обаятельный мужчина с пышными усами, и женщина с красивыми, но властными чертами лица. Наверное, родители?

Спрашивать не хотелось. Ни к чему это.

Резкое торможение поезда — штука малоприятная. Посыпались с полок юнкера, металлический визг колес ударил по ушам, кругом слышалась брань и глухие стоны.

Царёв, оказавшийся на полу, попытался резко вскочить, ударился о раскладной столик, и осел обратно.

— Уй-юй! — только и сказал он.

— Оружие к бою! — Верещагин сориентировался моментально. — Эстандарт-юнкера — доложить о травмах среди личного состава. Унтера — наладить связь с вагонами.

Глянув на меня, он вопросительно поднял брови.

— Мы — наружу, оглядимся.

— Благодарю, господин полковник.

Ему с одной стороны не хотелось оставлять своих ребят, а с другой — гнать их наружу с перепугу — это создавать дополнительную панику. Нужно было провести рекогносцировку, и мы с Иваном для этого подходили куда лучше. Верещагин одобрительно кивнул, когда в руках Царёва появились автоматические пистолеты, а я крутанул револьвер барабана и полез в саквояж за гранатой. Ситуация тревожная, такой аргумент в случае чего лишним не будет…

Пока мы шли к тамбуру, я спросил у Ивана Васильевича:

— Тебя с пистолетами не Вознесенский учил обращаться?

— И со скрипкой, и с пистолетами — он. Но мне до него в этом деле как до неба…

Ермолаич уже был снаружи.

— Оползень. Пути завалило… Чертовщина какая-то, никогда тут никаких оползней не было! Зимой, бывает, лавина сходит — ну это расчистить можно, а тут… Да сами взгляните!

Завал действительно производил впечатление. Целая гора отменных, крупных камней скрыла под собой железнодорожные пути. Я подошел поближе. В воздухе витал хорошо знакомый сладковатый запах. Нитроглицерин? Динамит?

— Иван, сейчас с самым беспечным видом возвращаешься в поезд. Скажешь Верещагину, что это — диверсия. Пусть воспользуются окнами и покинут состав как можно быстрее, единовременно, и займут круговую оборону.

Царёв серьезно кивнул, наклонился, поднял какой-то камешек, и, подбрасывая его в ладони, пошел к вагону.

Мой взгляд лихорадочно шарил по окрестностям. Справа от нас возвышался каменистый, практически лишенный растительности, довольно крутой склон метров десяти или пятнадцати в высоту. Слева — поросшее лесом ущелье. На что рассчитывали неведомые злоумышленники?

В ответ на мой вопрос из глубины туннеля, который состав только-только покинул, раздался гулкий, рокочущий звук и поток воздуха вынес облако пыли и дыма.

В тот же самый момент на груде камней появился человек в полосатом халате и с винтовкой в руках, и тонким и пронзительным голосом закричал:

— Вы в акружений! Вагоны стрелять будим! Машина гаси! Пасажир, выхади с деньга и золата!

Две мысли пронеслись у меня в голове одновременно. Первая вызывала злобу и досаду: башибузуки! Вторая — удивление и малую толику облегчения. Он сказал — «пассажир»? Господи, они что, понятия не имели на какой поезд устроили засаду? Думали ограбить пассажирский, а напоролись на набитый юнкерами состав? Это в корне меняло ситуацию!

Я стоял снизу, в «слепой зоне», а потому пальнул ему в башку из револьвера — нечего тут было думать. Тело в халате покатилось по камням, и в тот же момент из окон и дверей поезда посыпались юнкера с оружием в руках.

Судя по тому, что стрельбу башибузуки со склона открыли только спустя минуту, они и вправду не ожидали ничего подобного.

— Огонь, огонь! — Верещагин командовал своими парнями стоя в полный рост, не кланяясь пулям.

Заслышав его зычный голос, мальчишки опомнились и заклацали затворами винтовок. Как же я был рад, что в Пограничном юнкерском училище всё решали люди, которые не боялись учить воспитанников в обстановке, максимально приближенной к боевой, и раздали им настоящие, а не холостые патроны. Марш-то проводился от полигона к полигону — настоящая имитация военных действий!

Ураганный огонь юнкеров заставил налетчиков спрятать головы, и я уже подумал было, что всё кончено, и башибузуки отступят, испугавшись неожиданно большого количества вооруженных врагов, но нет — прямо над моей головой раздались гортанные голоса, что-то лязгнула и часто пролаяла пулеметная очередь.

Пунктир из пыльных смерчей, поднятых пулями, выписал у поезда замысловатую загогулину, перечеркнул грудь штабс-капитана Верещагина и пошел гулять по оливковым мундирам, окрашивая их в красный цвет. Черт возьми!

Граната! У меня была граната, та самая колотушка, которой я пугал лиходеев из «дишовых нумеров»! Делом трех секунд стало привести ее в боеготовое состоянии, уцепиться одной рукой за камень, торчащий из насыпи, оттолкнуться ногами, увидеть цель — и швырнуть гостинец в тесную компанию из четырех башибузуков, которые управлялись со стареньким «Шварцлозе» — я мигом узнал его по кретинскому раструбу.

Грохнул взрыв. Сверху вместо гавканья пулемета раздались стоны раненых и покалеченных, юнкера получили передышку, я судорожно оглядывался в попытках найти приемлемое решение. Его не было, от слова совсем. Враги сидели сверху, над склоном, на террасе, и за этой чертовой осыпью камней, и, несмотря на численное превосходство юнкеров, могли перестрелять нас тут как в тире!

Проклятье, как же я ненавижу то, что сейчас придется делать… Я — пехотинец, мое дело — сапоги, потом — лопата, и только в третью очередь винтовка! Я не пассионарий-преторианец, я не умею вот это вот всё — в полный рост, с сигарой в зубах…

Одно утешало — над Верещагиным уже склонился седой унтер с медицинской сумкой, а два юнкера расстилали плащ-палатку, готовясь утащить его в укрытие… Дай Бог — выживет?

Проглотив мерзкий ком в горле, я хрипло заорал:

— Господа юнкера-а-а-а-а!!! Примкнуть штыки!

Растерянные мальчишки в оливковой форме вместе со звуками моего голоса как будто обретали второе дыхание, их взгляды становились осмысленными, ожесточенными, зубы сжимались, а руки сами крепили трехгранные имперские штыки, злобно сверкающие в лучах южного солнца.

Я в несколько прыжков оказался у поезда, краем глаза увидев Царёва, который разворачивал черное, с белым имперским орлом знамя. Откуда? А, черт с ним, не до того!

— За Веру, Государя, и Отечество, вверх по склону, в атаку, ур-р-р-р-а-а-а-а!!! — и побежал вперед, молясь всем святым, чтобы за мной последовало хотя бы человек двадцать…

— Р-р-р-р-р-а-а-а-а-а-а!!! — извечный, злой, отчаянный боевой клич имперских воинов перемежался с матерной бранью, молитвами и дикими воплями юнкеров, поднявшихся за мной настоящим оливковым приливом.

Бежать вверх по довольно крутому склону — дело малоприятное. Бежать, когда в тебя еще и стреляют — крайняя степень кретинизма.

Первым на террасе оказался Царёв. Древком знамени он выбил зубы башибузуку, который ошалело таращился на набегающих снизу юнкеров и дергал затвор однозарядного карамультука. Имперский штандарт в руках Ивана превратился в грозное оружие, и Император, двигаясь запредельно быстро, расшвырял врагов мощными ударами, давая возможность пограничником добраться до вершины. Их штыки и приклады довершили начатое, я не успел выстрелить из револьвера ни разу…

Пришлось оттаскивать рассвирепевших от крови и смертей товарищей юнкеров от втоптанных в горячие камни башибузуков и снова надрывать глотку:

— По врагам Империи! На три часа!.. Огонь! Огонь!

Благо, они знали эту простую систему ориентирования по часовой стрелке, и потому нестройные залпы загремели почти сразу. Полсотни винтовок, или больше — дюжину налетчиков в полосатых халатах просто изрешетили пулями.

— Собрать трофеи! Унтера и эстандарт-юнкера ко мне! — никто даже не усомнился в моем праве командовать.

Приказы я раздавал как из рога изобилия — всё-таки ротным я был чертову уйму времени. Оказать помощь раненым, выделить людей для разбора завала, подцепить трос к паровозу для того, чтобы оттащить самые большие обломки, доставить перед мои светлые очи кого-нибудь из пленных, буде такие найдутся, выставить посты на господствующих высотах.

— Шеф! — сказал Царёв, который уже успел на своих плечах перетащить нескольких раненых к поезду. — У вас кровь…

Я глянул на свой бок. Китель был продырявлен, действительно чувствовалось жжение, и крови было довольно много. Но, судя по ощущениям — ничего серьезного.

— Пришлите кого-нибудь, чтобы меня заштопали, ладно, Иван Васильевич? Я спущусь за насыпь, нужно понять — откуда у нас взялись такие хитрожо… Хм! Такие хитрые башибузуки, черт бы их побрал! Заметьте — пулемет, динамит, засада по всем правилам! Мне доводилось иметь с ними дело. Их тактика — это лихие налёты и кавалерийские рейды… А вот это — это настоящая, хорошо подготовленная диверсия.

— Обсудим позже, — рубанул ладонью воздух Царёв. — Долой китель, я обработаю рану сам.

— А сможете? — удивился я.

— Князь Тревельян учил меня оказывать первую помощь…

— Ах, Тревельян… Тогда я весь ваш. Вряд ли пограничные коновалы имели честь учиться у педагогов более сведущих. Черт, кто-нибудь, принесите коньяку!

Они прислали нам навстречу дрезину. Дрезину! Что бы смогли предпринять два мужичка в засаленных спецовках на дрезине с ручным приводом при виде башибузуков и завала? Помереть на рабочем месте? К их появлению пути были расчищены, благо, рельсы и шпалы почти не пострадали, а выскочившие болты и еще какие-то мелкие нюансы поправили железнодорожники и юнкера во главе с Ермолаичем — тот дело знал туго, даром что проводник!

Самым малым ходом состав с подцепленной спереди к паровозу дрезиной двигался вперед. Юнкера с винтовками напряженно осматривали окрестности, трофейный «Шварцлозе» установили на крыше, методом кувалды и такой-то матери выпрямив поврежденную взрывом станину и поправив кретинский раструб на стволе.

— Вот так вот, полковник, к маменьке и папеньке я, видимо, раньше чем думал поеду… — хрипел Верещагин, лежа на нижней полке.

Одна пуля из той проклятой, первой очереди пробила ему бицепс правой руки, вторая — прошла навылет с правой стороны груди, третья — разорвала мундир и оцарапала ребра.

— Поедете. И икорки черной покушаете, штабс-капитан. Вы двужильный, справитесь. На свадьбе вашей еще плясать будем.

— Какая, к черту, свадьба, полковник? Какая свадьба? — он беззвучно рассмеялся, а потом дернулся от боли. — Где там этот санитар с морфием? Хотя черт с ним, с морфием… Перебьюсь, пусть его… Ребяткам нужнее.

Мы потеряли двенадцать юнкеров и одного унтера. Тяжелораненых было семь, легкораненых — семнадцать. Стоило ли удивляться, что пленных почти не было? Одного взял Иван, на террасе, второй был контужен моей гранатой в самом начале, и его притащили за шкирки два эстандарт-юнкера, наиболее дисциплинированные и хладнокровные из всех. Младшие командиры как-никак!

Их допрашивал сам Царёв. Я даже не удивился, когда оказалось, что гортанное наречие башибузуков он знает на вполне приличном уровне, а что касается его умения наводить жути и пробирать до печёнок — тут и вовсе ни одного конкурента на десять тысяч верст окрест найти было невозможно.

— Шеф! — Иван, наконец вернулся из тамбура, где стращал пленных.

— Ну, как дела в пытошной, Ваня? — невесело усмехнулся я, когда мы вышли в проход и встали у окошка рядом с титаном.

— Дела весьма интересные, — озадаченно проговорил он. — Вместе с этим отрядом были два таинственных «ак-эфенди», то есть — господ с кожей белого цвета. Они вели башибузуков, они же всё и планировали, и пулемет предоставили, и скалу взрывали. По плану — эти бандиты должны были захватить груз из пломбированных вагонов, а ценности и деньги пассажиров были всего лишь приятным дополнением.

— То есть они ждали всё-таки нас?

— Нас да не нас. Подцепить к товарняку вагоны с юнкерами решили в самый последний момент — это мне Ермолаич сказал. Вся охрана — двадцать полицейских, животом маяться начали. Вот и решили совместить приятное с полезным — мол, с юнкерами всяко безопаснее. А пассажирские вагоны вроде как с опозданием на час должны были пустить. При этом самим пограничникам сообщить о том, что они должны бдить и защищать груз — позабыли.

— Или не позабыли?

— Или так.

— И что там за груз?

— А это только начальник поезда знает.

Мы переглянулись.

— Ермолаич! — постучал я в купе проводников.

— Да, господин офицер!

— А позови ты нам начальника поезда, будь так добр?

— Эхе-хе… Позову, позову.

Воспользовавшись тем, что Верещагин забылся тяжелым, дурным сном, я полез в саквояж — хотел найти хоть что-нибудь на смену окровавленному и дырявому кителю. Рана моя, а скорее — царапина, едва ныла, зашитая, обработанная и туго перевязанная всё тем же Царёвым, так что я мог двигаться вполне свободно.

Переодеться оказалось не во что. Шальная пуля продырявила мой багаж, и застряла в толстой коже саквояжа, попортив практически всю одежду.

Пришлось встречать новость о том, что в пломбированных вагонах мы везли две тысячи винтовок нового образца для Эвксинского гарнизона и боеприпасы к ним, в дырявой нижней сорочке.

— Кажется, господин младший научный сотрудник, наше путешествие перестает быть томным, — задумчиво проговорил я.

Царёв молча смотрел в окно. Его глаза имели точно такое же выражение, как тогда, не Итиле, когда он высчитывал экономические показатели для постепенной ликвидации бурлачества как класса. И меня это, честно говоря, пугало.

Конная лава перехлестнула через холм и пошла вровень с поездом. Полоскались на ветру знамена — черное, имперское, и зеленое — традиционное. Гордая посадка, архалуки с газырями, бекеши, черные папахи — всё это выдавало во всадниках горцев.

— Горская дивизия, понимаешь! — произнес Ермолаич. — Как Императора-то прошлого умучили, так они с фронта снялись и свои селения оборонять пошли. И ни лоялистов, ни имперцев, ни башибузуков на винтовочный выстрел так и не подпустили… Разве что для того, чтоб шашками порубать. Присягали, понимаешь, Династии, а не Империи! Так и сидели в горах пока синие Эвксину тиранили… Но людей к себе принимали, этого не отнять. Гостеприимство у них — святое дело!

— А нынче? — я знал ответ на этот вопрос, просто хотелось услышать его версию.

— А нынче нет у Государя нашего слуг более преданных, чем горцы. Присягали-то они Династии. Они, говорят и отца его в горы свои звали. Мол, защитим, убережем… Да куда там!

Поезд замедлял ход, приближаясь к полустанку на самой окраине моего родного города. Саму Эвксину было не видать за высотами, она раскинулась по ту сторону холмов, у моря.

Царёв зашел в тамбур и сказал:

— Видели, шеф? Это за нами.

— В каком смысле, Ваня?

— Я рацию починил, у начальника поезда. В нее две пули попало, но ничего критичного. Вот и вызвал их сюда. Пойдемте, шеф, нас ждут великие дела!

Понятно. Император остается Императором…

Сдав Верещагина и других раненых с рук на руки суетившимся на перроне медикам, и препоручив юнкеров заботам какого-то смутно знакомого премьер-майора в родном «хаки», мы тепло попрощались с Ермолаичем, и двинулись к перелеску — туда, где спешивались горские всадники.

Я так и шел в потертой сорочке, грязных галифе и сапогах, сетуя на то, что до сих пор и не довелось привести себя в порядок. Зато Царёв, на котором после боя не было и царапины, успел почистить брюки и френч, и причесать слегка отросшие волосы, так что выглядел он вполне прилично.

Хорошо хоть погода радовала — переменная облачность, теплый ветер…

Нам на встречу на рысях выдвинулись трое верховых, остановив лошадей примерно в пяти шагах. Я всматривался в лицо их лидера и не мог поверить — Искандер?! Брат?!!

Он был похож на улучшенную версию меня самого. Чуть выше, чуть шире в плечах, чуть уже в талии, с живым смуглым лицом, горящим взглядом, легкими движениями. Горец ловко спрыгнул с коня, сдернул с головы папаху и преклонил колено. Его примеру последовали другие всадники.

— Государь!

— Встаньте, друзья, встаньте! Искандер, рад, что прибыл именно ты. Многое нужно обсудить, а времени мало…

Всё-таки Искандер! Сколько времени я его не видел? С тех пор как поступил вольноопределяющимся в армию? Он рубился на Южном фронте, сокрушая протекторатских сателлитов, я — сидел в окопах на Северном. А потом он вернулся домой, а я… А я не вернулся. Некуда было возвращаться.

— Брат! — выдохнул горец. — Живой!

Мы крепко обнялись. На Кафе и в Эвксине троюродный — это значит близкий родственник. Ближе Искандера у меня никого не осталось, и сейчас моя душа пела: я — не один!

Император переводил взгляд с меня на брата и назад, пытаясь осознать услышанное, а потом медленно проговорил:

— Нет, это решительно — доказательство существование Высшей Силы, как бы ее не называли люди. Два человека, которым я доверяю безоговорочно, оказались братьями! Право, какой конфуз… Я пытаюсь править страной, а не вижу фамильного сходства своих ближайших соратников!

Мы с братом переглядывались и улыбались, шагая к лагерю горцев. Понимали — разговор состоится потом. А пока…

— У вас есть что-нибудь… — я сделал беспомощный жест, имея виду свой жалкий внешний вид.

— Хах! Леван, Гьарг — вы знаете что делать. Мой брат должен выглядеть как настоящий джигит!

Не было печали… Теперь придется выглядеть как настоящий джигит!

Стоило признать — традиционный горский костюм, который одновременно являлся и военной формой, выглядел чертовски мужественно. Белый бешмет, черный архалук с газырями, ичиги из мягкой кожи, каракулевая папаха… К поясу я привесил кобуру с револьвером, Гьарг — бородатый ординарец Искандера — протянул мне кинжал, отменного качества клинок в простых ножнах. Такое оружие считалось табельным, навроде кортика у моряков.

Я с грустью подумал о шашке, которая осталась в Аркаиме.

— Пойдем, кунак, — горец поманил меня за собой. — В шатре совещание.

Проходя мимо разбитого всадниками бивака я слушал их особый говор, в котором еще оставалось место словам древнего наречия, почти повсеместно вытесненного имперским языком, впитывал их эмоциональные, акцентированные интонации… Как будто вернулся в детство, когда с отцом ездили в горные селения, к его дядьям. Перед глазами замелькали картинки прошлого: изумрудные луга, ледники, водопады, кони над обрывом, орел в вышине… Высокие, двухэтажные каменные дома, сады полные фруктов, ребятишки, атакующие друг друга деревянными шашками…

Голос Государя я услышал издалека.

— …арестовать генерал-губернатора провинции, начальника железнодорожной полиции Южного и Кафского участков железных дорог. Привести в боевую готовность Преторианский Легион и выдвинуться к Яшме. Придать преторианцам авиационные и панцерные соединения поддержки — по штату военного времени. Первый и второй пехотные корпуса — демонстративный выход на линию Нарбута, боевое слаживание с гарнизонами укрепрайонов, снабжение — как будто завтра война, господа! Вот сюда и сюда — передислоцировать цеппелины… Здесь — Отдельная бригада сверхтяжелых панцеров должна стоять через четыре дня. А-а-а, ваше превосходительство. Отлично выглядите! Присоединяйтесь, — Император указал на место у стола рядом с собой.

И продолжил сыпать цифрами, экономическими выкладками и проектами законов. Прошелся по брошенным деревням и захиревшим полям, благоустройству городских кварталов Яшмы и других столиц провинций, отдельно остановился на ремесленных училищах и фабриках по производству компактных двигателей внутреннего сгорания для речных судов.

Всё бурлаки ему покоя не дают!

Здесь, в шатре было полно незнакомых, деловитых людей, которые сосредоточенно слушали Императора, не боясь при этом уточнить, добавить дельное замечание, перебить — если выводы Его Величества были основаны на неполных данных. Помимо горских архалуков, тут мелькали хаки пехотинцев, плюмажи кавалерии, черепа и кости на шевронах преторианцев, «олива» пограничников. Увидел я и кое-кого из лейб-гвардии, несколько чиновников в вицмундирах… Но никого — званием выше полковника, или статского советника, все молодые — не старше сорока-сорока пяти лет. Глубинное государство Императора? Система внутри системы? Опричники?

В углу, на плетеном кресле сидел Марк Вознесенский в белой форме лейб-акустика и черных круглых очках. Он заложил ногу на ногу и время от времени поводил головой, прислушиваясь.

Став по правую руку от Императора, и прислушиваясь к докладам офицеров, управленцев и спецслужбистов, я всё больше приходил в состояние прострации. Оказывается, всё то время, что мы путешествовали этот великодержавный живой арифмометр проводил жесткий анализ окружающей имперской действительности. И делал выводы. Теперь полетят десятки голов, придут в движение хорошо смазанные кровью и потом последних лет шестерни государственной машины, Империя вздрогнет… По крайней мере — южные провинции.

По всему выходило — тут глубоко пустила корни иностранная агентура. Мертвенно-бледный мужчина с лысой головой — видимо, конторский — с отличной дикцией рапортовал об активности тевтонского Абверамта на Кафе. Орден тянул свои щупальца к Шемахани, подбираясь через нее к Леванту, где уже сейчас разворачивались первые стычки финикийских репатриантов с племенами башибузуков.

Моавитяне, один из наиболее могущественных союзов родов у башибузуков, провозгласили Кетсаль Савас, целью которого было утопить в море каждого финикийца, независимо от пола и возраста. К священной войне во имя Баала вот-вот должны были присоединиться филистимлянские кланы. Священная война против таких же баалопоклонников. Отменно!

За Кафом разворачивались эпохальные события, запущенные неким талантливым виндобонским художником с дурацкими усиками, которого прихоть судьбы и демократичное волеизъявление Капитула сделало Великим Магистром. Алоиз Раубаль стремительно становился одной из самых ярких звезд на политическом небосклоне Старого Света, наряду с президентом Грэем и Его Величеством. И это откровенно пугало.

Одиозные политики довели мир до Великой Войны, и у меня были веские причины думать, что второй такой мясорубки мир уже не переживет… По крайней мере — его выкрутит наизнанку, и он превратиться в нечто совершенно чуждое…

Император не был одиозным политиком. Он вообще политиком не был, поскольку никогда в жизни не стремился взять власть в свои руки и править в соответствии с постулатами той или иной идеологии. Абсолютная власть над миллионами подданных свалилась на его плечи случайно — по праву рождения и усилиями двух идеалистов: старого полярника и молодого поручика. И стоя тут, за этим столом, в окружении государственных мужей и военных деятелей, и глядя на Ванечку Царёва, который взмахом руки вершил судьбы страны и мира, я, черт меня возьми, убеждался, что всё это было не зря. Он был совершенно точно на своём месте…

А я — нет. И потому, как только совещание закончилось, вышел наружу, под сень лиственницы — обдумать услышанное. Искандер подошел тихо, как барс, легко ступая по хвое в своих мягких ичигах, и хлопнул меня по плечу:

— Брат! Ну вот, теперь ты настоящий горец, краса и гордость эвксинского народа! — он обвел взглядом новенький архалук. — Я вижу — высоко поднялся, м?

— Да и твой полет низким не назовешь, Искандер. Командующий Горской дивизией, ну надо же! — нашивки на его рукаве говорили сами за себя.

— Пришлось поднять зеленое знамя после гибели Аугена в Калдахарском ущелье. Шашки вон, кони — в галоп… Мы потеряли семьдесят человек за полчаса, но втоптали бригаду синих в грязь, и воды Калдахары были красными от крови безбожников!

— Но нейтралитет…

— Ха! — сказал Искандер, и я всё понял.

Одно дело — официальная верность Династии. А другое — неприятие горцами новых порядков, вводимых Ассамблеями. Все равны, но некоторые — ровнее? Для моих соплеменников лоялисты были кем-то вроде буйно помешанных, и отношение к ним выстраивалось соответствующее.

Нейтралитет по отношению к имперским добровольцам заключался в том, что их пропускали по горным дорогам, продовольствие и вино продавали за звонкую монету, и настоятельно рекомендовали держать винтовки разряженными, а клинки — в ножнах. Нейтралитет к лоялистам держался ровно до того момента, пока они хоть на шаг не переступали границу гор.

Император был занят императорскими делами, а мы сидели под деревом, пили темно-бордовое, почти черное вино, перекусывали копченым сыром, вяленым мясом и сорванными прямо с веток тут же, в роще, фруктами и беседовали обо всём на свете. Искандер, оказывается, успел жениться, и у него подрастало двое деток — первенец Дауд и любимица всей семьи — малышка Нина. Он заставил меня поклясться, что исполнив долг перед Императором, я обязательно приеду к нему в гости вместе с Лизаветой. Её он одобрил особенно — оказывается, ее семья была брату хорошо знакома. Он уважал господина Валевского за обязательность и принципиальность в делах, и неоднократно заключал с его предприятиями договоры на поставки в дивизию конской упряжи, обуви, снаряжения. И Лизу знал еще подростком.

— Хорошая девочка, чистая, воспитанная. Приезжай с ней, как свадьбу сыграете… Нет! Приезжайте к нам в село, там отгуляем! Вот это будет свадьба! А потом медовый месяц в горах… Я тебе гостевой домик так сделаю, сердце встанет, какая красота!

Я широко улыбнулся, представив себе бесконечную череду уставленных кушаньями столов в тени деревьев, зажигательные горские танцы, бесконечные здравицы… А почему бы и нет, в конце концов?

— Шеф! — сказал Иван, подходя к нам с видом довольно измученным. — Разве так поступают с ассистентами?

Искандер порывался вскочить, но я удержал его. Это был не Император, я снова видел Царёва, а потому…

— Садись, Ванечка, устал поди! Вот, возьми в одну руку кубок, в другую — кусок сыру… Искандер, вот этот младший научный сотрудник, этнограф по необходимости и свирепый воин по призванию, чуть ли не в одиночку, с имперским знаменем в руках, прорвал боевые порядки башибузуков на пятнадцатиметровом склоне, и повергал их на землю и сокрушал кости врагов до тех пор, пока не подоспели мы с юнкерами… Разве ведут себя так воспитанные юноши?

Брат моргнул, а потом принял правила игры и улыбнулся:

— Нет, воспитанный юноша так себя не ведет, а вот джигит — очень даже! Ну, рассказывайте, воины, что там за история с поездом и пограничниками?

И мы рассказали. А потом он рассказал, как спас Императора два года назад, во время одного из покушений в годовщину коронации, располовинив шашкой прямо посреди торжествующей толпы на Дворцовой площади двух бомбистов. Одного — вдоль, второго — поперек. Преторианцы тут же доставили окровавленного горца пред светлы очи Государя, а тому только того и надо было — хлопнул папаху на пол, преклонил колено и подтвердил присягу Династии. А за спасение Его Величества попросил разрешения возродить Горскую дивизию. Благо, фактически она и не расформировывалась, более того — пополнялась молодыми уроженцами Кафа. С тех пор и появилась у Императора еще одна надежная опора, которой он доверял не меньше преторианцев, и еще один ближник, преданный по зову сердца, а не по долгу службы.

При этом брат вел рассказ, упоминая Государя только в третьем лице, как будто Иван Царёв не имел к нему никакого отношения, и впервые слушал эту историю. Мы посидели еще немного, и говорили, и смеялись, и допили вино — там было не больше штофа, в самый раз, чтобы поднять настроение и не захмелеть всерьез.

— Ну что, шеф, не пора ли нам в Эвксину? — непонятно чему улыбнулся Иван, глядя мне за спину.

Я отряхнул с бешмета крошки сыра и встал.

— Пожалуй, что и пора! — а потом удивленно огляделся: — Так! А где все?

Искандер расхохотался:

— Видел бы ты свое лицо! Мои четыре сотни снялись четверть часа назад, Ближний Круг — вместе с ними.

— Ближний Круг? — я посмотрел на Ивана. — Поня-а-атно…

Интересно, Артур Николаевич в курсе всего этого? И не буду ли я выглядеть кретином, или хуже того — предателем, если расскажу его высочеству обо всём здесь увиденном? В конце концов — мы оба, и старый полярник, и молодой полковник — служим Империи, а значит — Императору…

Гьарг и Леван подвели в поводу лошадей — двух жеребцов буланой масти. Прекрасные, благородные животные прядали ушами и фыркали, недоверчиво поглядывая на нас. Я взял кусок лепешки, оставшийся от нашего импровизированного пикника и протянул одному из них.

Конь вдохнул воздух бархатными ноздрями, потянулся и аккуратно взял губами кушанье. Прожевал и сказал:

— Бр-р-р-р-р! — и подмигнул.

Я не смог сдержать смех. Какой, однако, интересный тип!

— Ну, вижу — споётесь, — кивнул Искандер. — Увидимся, брат! Не забывай — ты обещал!

Горцы легко взлетели в сёдла своих скакунов. Отсалютовав Императору, троица джигитов сорвалась с места в карьер, подняв тучу пыли. Царёв поставил ногу в стремя жеребца:

— Шеф, как насчет конной прогулки?

— Положительно! — я погладил мягкую морду коня. — Исключительно положительно.

Я грустно вздохнул, вспомнив натальскую кобылку Зайчишку, а потом, ухватившись за луку седла, оттолкнулся и уселся верхом. Не так ловко, как Искандер, конечно.

Когда впереди уже замелькали беленькие домики предместий Эвксины, Царёв остановил коня:

— Тр-р-р-р-р! Шеф, нужна ваша помощь…

— Что там, Ваня?

— Маскировка! — многозначительно сказал он. — Всё-таки в Эвксине я не так давно останавливался, участвовал во всяких мероприятиях… Кто-то мог и запомнить!

— Есть предложения?

— Так точно! Спешиваемся?

Мы привязали жеребцов к ветвям раскидистой чинары, и Царёв с таинственным видом извлек из седельных сумок почти такой же как у меня горский наряд.

Архалук отличного качества был любимого Иваном серого цвета, едва отличаясь оттенком от бешмета. К одежде присоединился бритвенный набор и ножницы.

— Волосы — под ноль, а усы — оставить.

Усы? Однако! Присмотревшись к отросшей на лице юноши щетине, которая почти превратилась в бородку, я мысленно представил Ивана гладко выбритым и с усами, и одобрительно кивнул. Вполне себе корнет Горской дивизии. Голубоглазых и рыжеватых на Кафе — дай Бог, чтоб не половина. И вообще — этнографы мы, в конце концов, или на моцион вышли? Во фраках нам, что ли, рассекать? Нужно же как-то вызывать доверие у местного населения?

Взбивая пену помазком, я уточнил:

— Легенда прежняя? Иван Царёв, ассистент?

— А почему нет? Я как-то уже привык…

Брея ему голову и лицо опасной бритвой, я насвистывал Преторианский марш, пытаясь не думать о последствиях, буде я случайно зарежу Помазанника Божия.

— Шеф, слейте? — он с удовольствием умылся водой из фляги, и обескураженно покрутил головой. — Одеколон?

— Одеколон? Минуточку, Ваня! Глаза закрой только.

Нас снабдили еще и фляжкой с крепчайшей виноградной чачей, и я набрал в рот пару глотков огненной воды, пытаясь не закашляться от ее чудовищной крепости, и выдул изо рта алкоголь ему прямо на венценосную башку, на манер пульверизатора.

— А-а-а-а-ай! — Царёв аж подпрыгнул от неожиданности, и забегал вокруг дерева, задевая ошарашенных таким его поведением коней. — Шеф, это ведь не одеколон! Что это за зелье? А-а-а-а, Господи, печет-то как!

— Кафский виноградный. С запахом настоящего джигита! — усмехнулся я, хотя на самом деле мне было не до смеха — львиную долю этого жидкого динамита я всё-таки проглотил.

Не выплевывать же такую роскошь!

Сверкающая императорская лысина производила самое благоприятное впечатление. Форма черепа у него была совершенная, Царёв стал выглядеть более хищно, агрессивно.

— Нашему подлецу всё к лицу! — не удержался и прокомментировал я.

Может быть, если бы не чача, я и не ляпнул бы ничего подобного, но сейчас веселился вовсю.

— Вы думаете? — он достал маленькое зеркальце и присмотрелся, проведя ладонью по загорелой коже головы.

Благо, короткая стрижка оставляла ее вполне открытой солнцу, а то конфуз бы вышел: почти коричневое, обветренное лицо и белоснежная макушка!

— А знаете, шеф, в этом что-то есть. Это не я, конечно. И прекрасно! Но, по крайней мере, теперь появилась уверенность в том, что облысение меня не страшит. Как состарюсь — позову вас, обреете мне голову к чертовой матери, и буду наводить ужас на окружающих. Настоящий басмач!

— Нет, — поднял палец вверх я. — Басмачи носят бороду без усов, а не усы без бороды. Но лысина да, лысина вполне в их национальных традициях.

Эвксина встретила нас запахом кофе, цветущих магнолий, свежей выпечки и жареного мяса. Южное солнце щедро заливало жаркими лучами белые оштукатуренные дома, вазоны с яркими цветами на окнах, витрины магазинов, уютные столики и навесы кофеен, оригинальные вывески ремесленных мастерских.

Мой родной город явно оправился от военного лихолетья, и с того момента, как я сбежал отсюда на край света, заметно похорошел. Развалины и обломки убрали, буйную зелень — выстригли и вырубили, дороги покрыли свежим новомодным асфальтом или традиционными брусчаткой и булыжником. На месте разрушенных строений с умопомрачительной скоростью возводились новые гостиницы и пансионаты — места для застройки в курортном городе стоили дорого.

— Мне очень нравится Эвксина, — проговорил Царёв, который с поистине аристократическим видом правил конем, приглаживая усы под взглядами хорошеньких горожанок. — Это город, который имеет свой характер.

Я поднял взгляд на холм, где высились мощные бастионы старой крепости, а над башнями ее реяли имперские флаги. Средневековая цитадель времен независимого Эвксинского царства, неоднократно перестроенная, все еще служила защитникам южной столицы верой и правдой.

— Характер есть. Сложный, даже вздорный порой — но есть, — подтвердил я. — Иван, у тебя имеются какие-то планы здесь?

Он покачал головой:

— Нет. Все мои планы теперь — по ту сторону Кафа.

— Тогда я…

— Всенепременно, шеф. Я буду вашей тенью. Максимально тактичной и предупредительной тенью, прошу заметить.

Сориентироваться и понять, в какую сторону нужно ехать, чтобы добраться до особняка Валевских не составило особого труда. Ну да, Диоскуриада — район фешенебельных особняков — не был мне хорошо знаком, я провел детство и юность в Пентагоне, или — Пяти углах, если по-простому. Мы жили в казенной университетской квартире, которую мой отец получил одновременно со званием приват-доцента. Ну да, квартира была очень даже ничего — меблированная, пятикомнатная, с камином и черным ходом… Но по сравнению с дворцами Диоскуриады она выглядела очень скромным жилищем. Мы еще мальчишками бегали в элитный район, стараясь не попасться на глаза бдительным сторожам и сердитым конюхам — еще перетянут поперек спины розгой!

Горцы в Эвксине — не редкость. Тут у каждой второй семьи в горах — или родня, или свояки, и у каждой первой — кунаки. Потому два мужчины в традиционных архалуках никакого особенного ажиотажа не вызывали, разве что полицейские иногда косились на нас неодобрительно. Стражи порядка вообще не любили, когда огнестрельное и холодное оружие выставляли напоказ, если ты не принадлежишь к имперским вооруженным силам или правоохранительным органам. А поскольку кроме моей орденской ленточки никаких знаков принадлежности к армии у нас не было, эти взгляды были вполне себе оправданными.

Хотя, пожалуй, значительная часть имперских мужчин, а иногда и женщин, имела при себе оружие: «бульдог» или «дерринджер» в ридикюле или кармане пиджака были обычным делом. Эхо войны!

Просто демонстрировать свой арсенал у имперцев было не принято. Горцы рассуждали по-другому: показать, что вооружен — честно. Это придаст друзьям уверенности, а врагам — осмотрительности, и предотвратит множество ненужных двусмысленных ситуаций… И это тоже можно было понять.

Наконец, мы с Царёвым покинули кипучие и суетливые центральные районы, и пересекли условную границу пригорода.

Подкованные копыта буланых горских жеребцов громко звучали на тенистых, ухоженных улицах Диоскуриады. Здесь не было скученности, не стояли трех— или пятиэтажные многоквартирные дома, не тарахтели входившие в моду автомобили… Тут жила почтенная публика, которая любила шум только в рамках торжественных приемов и пышных балов.

Даже наш негромкий разговор привлекал внимание — из окон мезонинов и с увитых плющом балконов время от времени на нас посматривали местные жители — кто-то с интересом, а кое-кто и с осуждением.

Особняк, скорее даже — дворец Валевских впечатлял. Белоснежное трехэтажное здание в античном стиле, с колоннадой и кариатидами вдоль фасада, и портиком, крыша которого служила балконом, а точнее — террасой для прогулок… Дом утопал в зелени — мандариновые и гранатовые деревья, самохи, магнолии, рододендроны и олеандры заполнили собой всё пространство от мраморной лестницы крыльца до кованой решетки ворот. Всё это буйство субтропической растительности благоухало, цвело и пело — птичье многоголосье складывалось в настоящую симфонию.

Мое сердце забилось чаще, лицо горело — да что такое-то, черт возьми? Я медленно выдохнул и улыбнулся своему возмущению. Что, господин поручик, не привык быть влюбленным? Пошел трещинами панцирь, который носил годами? Теперь — привыкай. Любовь — это великая радость и великая уязвимость…

Я увидел ее первым. Лиза сидела с книжкой в руках на качелях, установленных под раскидистой самохой. Девушка по своей неистребимой привычке поджала ноги, уютно устроившись на подушках и опираясь на резную спинку сидения. Ветер шевелил непослушную прядку волос, которая выбилась из прически, пытался заигрывать с подолом легкого, василькового цвета платья.

— Она? — почти шепотом спросил Царёв, тоже зачарованный волшебством момента.

— Она… — кивнул я, не смея оторвать от нее взгляда.

— Красивая…

В этот момент жеребец, который всё это время нетерпеливо перебирал ногами, громко фыркнул. Лизавета от неожиданности выронила книгу из рук, глянула в сторону источника звука, явно сразу меня не узнав, а потом ахнула, спрыгнула с качелей и как была, босиком, легко и грациозно побежала к воротам.

Я слетел с жеребца в мгновение ока, чтобы спустя очень долгие секунды подхватить ее на руки, чувствуя под тонкой материей ее свежую кожу, стройное тело…

— Ты! Ты… Ты почему так долго? — она обвила мою шею руками и целовала меня в ответ, а я не мог оторваться от ее теплых губ, точеной шеи… — Ну всё, спускай меня с небес на землю!

— Нет, Лизавета, вы босиком, а потому — не пущу!

— Не тяжело тебе? — улыбнулась она.

— Не тяжело, — я смотрел в сияющие глаза девушки и, кажется, тонул в них.

Каким же кретином нужно было быть, чтобы бежать от нее? Тут же перед моим внутренним взором замелькали лица друзей и соратников, городов и дорог, пройденных за последние годы… Нет, всему — свое время. Но сейчас — сейчас ни отпускать, ни упускать ее я был не намерен.

— Хозяин! Несите ружжо! Барышня с диким джигитом милуется! — раздался заполошный голос.

— Ой-ой, — сказала Лиза. — Скорей неси меня обратно!

Иван тоже спешился, держал в поводу наших коней и улыбался из-под своих внезапных усов яркой, искренней улыбкой. Вот человек, который совершенно точно, без всяких подтекстов рад за меня!

Как ни жаль мне было отпускать невесту, но пришлось. Девушка быстро надела туфельки, при этом как будто случайно дав мне и только мне полюбоваться ладными ножками, когда легкая материя платья на секунду взметнулась. Из-под густых ресниц Лиза глянула на меня своими невозможными синими глазами — заметил ли? Конечно, заметил!

На мраморном крыльце появился хозяин дома — как всегда импозантный, с иголочки одетый. Ружья в руках у него не было, а вот револьвер слоновьего калибра, богато украшенный золотой насечкой — имелся. Брови господина Валевского были грозно нахмурены, на решительно сжатых челюстях играли желваки.

— Петя, постой! — за ним выбежала хозяйка дома. — Постой, может Савва что-то не так понял…

— Как бы не так! Он целовал ее! — Валевский был настроен серьезно. В какой-то момент он сфокусировал свой взгляд на нас с Лизой, а потом присмотрелся ко мне и озадаченно сказал: — Ага!

— Так это вы! — его супруга выглядела растерянно.

Я козырнул, церемонно поклонился и сказал:

— Петр Казимирович, Ядвига Чеславовна, я люблю Лизавету и прибыл для того, чтобы просить у вас ее руки и сердца.

Лиза прятала лицо в ладонях, а ее родители переглянулись и вдруг рассмеялись.

— Ох-х-х… Господи, какие вы всё-таки еще дети, — отдышавшись проговорил Валевский. — Доча, ты приехала сюда с кольцом на пальчике!

— И два раза забывала прятать под подушку фотокарточку твоего жениха! — улыбалась Ядвига Чеславовна.

— Ну ма-а-а-ам!

— Что — мам? Ты этого сколько лет ждала? Пять? Больше?

— Как будто наше согласие что-то решает, — махнул рукой Петр Казимирович.

В его глазах, где-то в глубине, пряталась грусть.

И тут я понял, что надо делать! Обернувшись, увидел, что Царёв уже завел коней во двор через ворота, и теперь ожидал у меня за спиной. Я протянул руку к седлу, взял простую, кожаную горскую камчу и протянул её отцу Лизаветы.

— Помилуй, батько! Не гневись! Бей, сколько хочешь… — и склонил голову.

Валевский озадаченно крутил в руках камчу. Ядвига Чеславовна ткнула его локтем в бок:

— Петя! Ночь перед рождеством!

Он как-то несмело улыбнулся:

— А! — и, размахнувшись, как будто всерьез решил отлупить меня, три раза обозначил удары по спине.

— Отдай, батько, за меня Лизавету! — проговорил я.

Грусть из его глаз ушла, он теперь развлекался, наслаждаясь моментом:

— А черевички? — сдерживая смех, фыркнул он.

— Ну па-а-а-п! Ну какие черевички? — даже слегка топнула ногой Лиза.

— Погоди, погоди… Ваня-а-а! — я обернулся к Царёву. — Как думаешь, мы в Шемахани черевички, какие только сама царица носит, достать сможем?

Он, с трудом сохраняя серьезное выражение лица, сверкнул глазами и кивнул:

— А то! Сделаем, шеф! Этнографы мы, в конце концов, или нет?

— Ой, бросьте! — отмахнулся Валевский. — Есть у вас мое благословение, детки, даже не сомневайтесь.

В этот момент прибежал конюх Савва с дубьем в руках, следом за ним — толпа слуг, вооруженных причудливо и разнообразно. В качестве орудий смертоубийства они предпочли прихватить с собой грабли, садовые ножницы, топор, табуретку, вилы, кочергу и черт знает что ещё…

— Щас мы его, хозяин! — однако, застав сцену вполне мирную, эти в высшей мере достойные люди сбавили обороты. — Это как это? Это что — знакомец какой?

— Всё в порядке, дорогой Савва, — тут же взяла инициативу в свои руки Ядвига Чеславовна. — Благодарим тебя за преданность и бдительность, эти господа — наши добрые друзья…

— Ну, раз друзья… Расходимся, братцы, не будет драки! — махнул он рукой собравшимся, и те, гомоня и посмеиваясь, отправились по своим делам.

— Позаботься о лошадях, Саввушка… И вещи наших гостей…

— Нет уж, с вещами мы сами! — решительно заявил Царёв. — Справимся.

И сноровисто взялся снимать с жеребцов переметные сумки и оружие.

— А представьте-ка нам вашего спутника, — с интересом глядя на Ивана, попросил Валевский. — Его лицо кажется мне знакомым…

— Ах да, что это я! Иван Васильевич Царёв, младший научный сотрудник Имперского географического общества, мой ассистент в этой неожиданной этнографической экспедиции, удалец каких мало, ходячий арифмометр и большой специалист в лингвистике… Вообще, его талантам несть числа, и лучшего спутника я и пожелать не мог!

— Шеф! — смутился Иван. — Ну что вы, право…

— Очень приятно, — протянул руку Петр Казимирович. — И всё же, я решительно вас где-то видел.

— Да, многие так говорят, — после рукопожатия с хозяином дома, Царёв поцеловал руки сначала Ядвиге Чеславовне, потом — Лизавете. — Есть какой-то сипангский актёр, из синематографа. Мы с ним — одно лицо!

— Может и актёр, — задумчиво проговорил Валевский. — Ну, раз с недоразумениями и церемониями покончено — прошу в дом! Вы, наверное, устали с дороги!

Внутри дворец оказался таким же помпезным, как и снаружи: яркая мозаика на полах, позолоченная лепнина и фрески — на потолке и стенах, какие-то мраморные статуи, роскошные драпировки алого и золотого цветов, и еще много всего, чему я и названий-то не знал. Да уж, я вроде как был в курсе, что Валевские не бедствовали, но чтоб настолько…

Мы с Лизой немного отстали, стараясь идти рядом и нет-нет, да и касались друг друга.

— Нравится? — спросила она.

Кажется, в ее тоне прозвучала тревога. Не изменю ли я к ней отношение после того, как увидел всё это монументальное великолепие?

Я пожал плечами. Мне совершенно точно нравилась она, и если уж каких-то пару недель назад ее не смущала перспектива связать свою жизнь с «хаки»-поручиком без роду и племени, то почему меня должно смущать богатство ее семьи?

— Мне очень-очень нравишься ты, — шепнул я Лизе в самое ухо.

Она мило покраснела и, увидев, что старшие Валевские обернулись и смотрят на нас, одними губами прошептал:

— Люблю…

Нас уложили спать во флигеле, что располагался в дальнем углу сада. Пожалуй, на месте Валевских я бы тоже поостерегся класть «дикого джигита» в одном доме с дражайшей доченькой. Хотя, я был уверен — всё они про нас с Лизой знали, или, по крайней мере — догадывались.

Царёв по своей привычке уснул богатырским сном в самой причудливой позе, едва коснувшись головой подушки. Его лысина отражала лунный свет, грудь мерно вздымалась, глаза под веками шевелились — Императору снились сны. Судя по улыбке на его губах — сны были хорошими. Поэтому я со спокойной совестью открыл щеколду на окне и выбрался наружу, благо — здание было одноэтажное.

Хреновый из меня флигель-адъютант! Бросил Государя в этом самом флигеле и отправился бродить по саду в поисках возлюбленной!

Поддавшись интуиции, я пробирался в сторону самохи с качелями. Под ногами шелестела трава, ухали ночные птицы. У электрических фонарей, освещавших дорожку от крыльца до ворот, вились насекомые, стуча в толстое стекло в тщетных попытках пробиться к манящему источнику света.

Интуиция не подвела — едва я шагнул под сень самохи, как на мраморных ступенях мелькнула легкая фигурка. Лиза!

— Ты здесь! — она прильнула ко мне. — А я знала, что придешь!

Я снял архалук и накинул ей на плечи: ночи в горах — холодные, и ночная сорочка — не самый лучший наряд, хотя и весьма привлекательный, можно даже сказать — интригующий. Мы сели на качели, прижавшись друг к другу, Лиза положила мне голову на плечо:

— Это ведь не этнографическая экспедиция, да? И твой Ванечка… Дело ведь не в синематографическом актере?

Я тяжело вздохнул. Она обняла меня, и спросила неуверенно:

— В экспедиции ведь должен быть медик? Может быть, ты согласишься взять меня с собой? Ты ведь знаешь — я не буду обузой!

На сердце защемило — я и сам думал об этом, рассуждал и так и эдак, но подвергать ее такой опасности — этого я простить себе бы не смог никогда.

— Милая, это было бы мечта в чистом виде — ты рядом со мной, новые земли, неизведанные страны, приключения, знакомства… Мы сделаем это! Слышишь? — я почувствовал, что она плачет. — Лиза, мы это сделаем. Я вернусь — и отправимся куда захочешь! В мире столько всего… Нихон, Шамбала, Соацера! Боже, да я на Свальбарде имел разговор с одним чудаком — Санников его фамилия… Теплый остров посреди полярных льдов, представляешь?

— Но не в этот раз?

— Но не в этот раз… Понимаешь, Лиза, это путешествие, эта история — не про меня. Ну как тебе объяснить? — я задумался, а потом решил — почему бы и нет, в конце концов? Кому, как не ей? — Знаешь сказку про Ивана Царевича и Серого Волка?

Она вытерла слёзы и кивнула:

— Знаю, конечно.

— Смотри, — я полез в потайной карман архалука.

Лиза хихикнула:

— Щекотно!

— Я к тебе не пристаю, если что… — паспорт с имперским орлом на имя Волкова оказался у меня в руках.

— А зря! — стрельнула на меня глазками девушка.

— Что?

— Что?.. — кажется, она покраснела.

Получилось это у нее премиленько! Я едва сдержался, чтобы не притянуть Лизу к себе, и она это поняла, состроила рожицу и принялась листать документ. А когда дошла до странички с фотографией, удивленно вздернула бровь:

— Сергей Бозкуртович Волков? Постой-постой, — она шутливо оттолкнула меня, не давая дотронутся губами до ее шеи. — Ты — Сергей Волков, он — Иван Царёв… Ты — боз — курт, он— василевс…

Я усмехнулся:

— Какая у меня умненькая невеста!

— Умненькая? Это и птичка бы поняла! Но… Иван-Царевич! Господи Боже, это что, ты привел к нам в дом… — она закрыла себе рот ладоням и смотрела на меня во все глаза.

— Теперь понимаешь?

Она энергично закивала, и только после этого убрала свои ладошки от лица.

— Ничего, я тебя тоже сейчас шокирую, дорогой мой Сергей Бозкуртович, — Лиза растрепала мне волосы, а потом запустила в них пальцы и принялась поглаживать и массировать мою буйную головушку.

Я млел.

— Завтра будет приём в честь нашей помолвки.

Томление как рукой сняло, я уставился на нее огромными как блюдца глазами:

— Что-о-о?

— Что?

Архалук в Эвксине вполне мог сойти за парадно-выходную одежду, но Лизавета, оказывается, привезла с собой мой лейб-гвардейский полковничий мундир. Белоснежный китель, отутюженные брюки, золотые погоны, полный иконостас на груди — страшное дело! Я понимал — она гордилась мной. Ей хотелось показать родне, друзьям и знакомым, всему высшему свету Эвксины что ее избранник — настоящий герой, который сделал себя сам. Одно дело — нищий гимназический учитель, отставной пехотный поручик, а другое дело — Его Превосходительство!

И почему я не должен был пойти ей навстречу? Полюбила-то она как раз нищего поручика…

— Моя очередь брить вас, шеф! — Иван менять серый бешмет и архалук не собирался — маскировка!

Он подкрался ко мне с опасной бритвой и злодейски улыбался.

— А может не надо? — я поскреб ногтями отросшую щетину.

— Полковник лейб-гвардии Его Императорского Величества не может выглядеть как бандит с большой дороги!

— А ученый-этнограф? — я сам рассмеялся своему вопросу — знавал я и этнографов, и археологов, и нумизматов которые походили на настоящих душегубов!

— Вот видите! Так что сидите ровно и не дёргайтесь, Сергей Бозкуртович!

Пришлось подчиниться. Он орудовал бритвой гораздо ловчее меня, и справился за какие-то минуты.

Честно говоря — я специально тянул время, намереваясь выйти к гостям как можно позже. Мне претило вращаться в светском обществе, старые армейские заморочки шептали мне в ухо: «Ты чужой на этом празднике жизни, поручик!» И даром что я целый полковник, а по-хорошему и вовсе — генерал. Генерал-поручик.

В саду уже слышались звуки музыки, громкие веселые голоса, шелестели платья и цокали каблучки. Я прислушался — не звучал ли там голос Лизаветы?

— Шеф! — привлек мое внимание Царёв, и, когда я повернулся к нему, он от души напшикал мне в самую рожу чего-то едкого и ароматного.

Из глаз брызнули слёзы.

— Ты что творишь, ирод?

— «Флёр-д-оранж» с запахом элегантного арелатского месье! — провозгласил мстительный Иван Васильевич.

Припомнил-таки мне «аромат настоящего джигита». Пока я пытался проморгаться, он подал мне китель, и застегнул его на все пуговицы, под горло.

— Вот! Короля делает свита, а Императора — и тем паче. Посмотрят на вас местные и подумают: если это всего лишь один из лейб-гвардейцев, то насколько хорош сам Государь? — да, да, неплохо ему было рассуждать в мягких ичигах и удобном бешмете! — Мужайтесь, шеф! Еще немного — и снова нашими проблемами будут какие-то несчастные голод, холод, уголовники, башибузуки и агенты всех разведок мира… Я понимаю, что по сравнению со светским обществом — это для вас мелочи, и вы бы лучше гранатами швырялись весь день напропалую, чем полчаса чинно-благородно вели беседы с дамами и кавалерами…

Вот ведь! Научил Императора сарказму на свою голову! Я закатил глаза. Царёв всё посмеивался, а потом сказал:

— Ну, вам пора. А я пойду, прогуляюсь, пообщаюсь с музыкантами — вроде как Валевские заказали ансамбль Рознера, а Рознер — это фигура, скажу я вам…

Мне ничего не оставалось, как шагнуть за дверь флигеля. Благо, он располагался в дальнем углу сада и у меня было время осмотреться.

Черт, это всегда работало! Просто ищи самую красивую барышню — и это точно окажется Лиза. Она была просто прекрасна: в легком струящемся платье небесного цвета, которое подошло бы любой из античных богинь, с волосами, уложенными в изящную прическу, открывающую ее невероятно грациозную шею… А еще — колье, и серьги из ультрамариновых самоцветов, которые так гармонировали с синими глазами! На лице моей невесты отражалась растерянность — она даже приподнялась на носочки, как будто разыскивая кого-то.

Меня?

Я вышел из тени, положил Лизе руки на талию и поцеловал в манящую ложбинку на затылке, у самой границы волос. Пахла она одуряюще, я почувствовал, как теряю голову.

— Напугал! А я тебя жду-жду… Ой, какой ты представительный! И как это я такого красавца охомутала-то? — она вывернулась из моих объятий и сделал шаг назад, осматривая меня с ног до головы.

Я взял ее за руку и снова притянул к себе:

— Ради того, чтобы соответствовать самой прекрасной даме в мире я готов потерпеть и это издевательство под названием лейб-гвардии мундир…

А дальше пришлось изображать из себя галантного месье, ровно в соответствии с комментариями к «Флер-д-оранжу». Я кланялся, представлялся, вставлял уместные пять копеек, иногда даже искрометно шутил — не слишком искрометно, чтобы не получить тычок локтем в бок от Лизоньки. Здесь принятый в офицерской среде сарказм и подначки могли бы и не понять. Мы курсировали по саду от одной компании к другой, позволяя провинциальной элите осознать, каким могучим союзником на самом-самом верху обзаводятся Валевские. По крайней мере, они так думали, все эти великосветские дамы и пышные кавалеры.

У меня в глазах рябило от фраков, бриллиантов, причесок, штиблетов, золотых часов, перстней и фальшивых улыбок. Где были все эти благородные и не очень господа, когда такие как Стеценко, Вишневецкий, Фишер и Лемешев спасали Империю?..

— Милый, потерпи немного, осталось чуть-чуть, — Лиза сжала мою ладонь. — Держи себя в руках, прямо по курсу — Ганцевичи.

Она рассказывала мне про Ганцевичей еще раньше. Семья сделала деньги на сдаче в аренду родовых земель и передаче концессий на добычу полезных ископаемых на своей территрии протекторатским промышленным компаниям. Их отпрыск — Владислав, по наущению маменьки, которая и была настоящей главой рода, дважды сватался к Лизе — в выпускном классе и потом, когда мы уже вернулись из Наталя. Ему было что-то около двадцати пяти лет, и на его красивом смуглом лице, кажется, лежала печать порока. Да, это довольно пафосно звучит — но если вы видели человека, который с юных лет предается пьянству, разврату и употребляет наркотики — то вы поймете, о чем я.

Эту печать не мог скрыть великолепный фрак, изящная прическа и несколько чашек кофе, которые он совершено точно выпил перед приемом. И при этом он был опасен, как ядовитая змея или скорпион, это проскальзывало в пластике движениц, позе, взглядах.

— Госпожа Ганцевич, позвольте представить вам моего жениха…

Матрона с лицом восточной султанши милостиво кивнула и протянула мне пухлую руку, пальцы которой были унизаны перстнями, для поцелуя. Ну и хорошо — вместо того, чтобы касаться губами ее дряблой кожи, я поцеловал один из самоцветов.

— Из поручиков — в полковники? — проговорила она. — У вас неплохая протекция при дворе…

Я молча склонил голову. Владислав скалился, его друзья — такие же праздные повесы, оценивающе на нас глядели. Один из них — пижон с тараканьими усиками и гаденькой улыбкой показался мне знакомым. Где-то я видел уже это набриолиненый пробор! В его глазах тоже промелькнуло узнавание, но где мы могли встречаться — это пока оставалось тайной.

— Пойдем, родители уже заждались, — Лиза прекратила эту неловкую паузу, сделала книксен и потянула меня за собой.

Когда мы отошли на значительное расстояние, она сказала:

— Ненавижу. Ему плевать на всё, кроме денег и своих гедонистстких извращений… Если бы не мать — он давно спустил бы всё отцовское наследство. Потому и приходил со своими предложениями к отцу — хотел заполучить приданое и меня в качестве приятного дополнения…

— А его друзья? — мне не давал покоя молодчик с тараканьими усиками.

— Подонки из полусвета. Рассекают по всей Империи, прожигают жизнь, якшаются с какими-то мерзавцами из криминальной среды. Говорят, Ганцевичи принимали в своем доме даже Вассера!

Вассер! Опять он! Всё встало на свои места, пазл сложился — тараканий пижон был избит Царёвым, когда пытался снять девок в пристоличном селе. Вот ведь правду говорят — гора с горой не встретится, а человек с человеком…

На столах было полно закусок и напитков, и пока Лиза щебетала о чем-то с Ядвигой Чеславовной, я уделял еде и вину заслуженное внимание. Вдруг со сцены, где играли виртуозы Рознера, раздался чистый голос Императора — и я вздрогнул. Но, то что он говорил, заставило меня улыбнуться:

— Прекрасный вечер, дамы и господа, прекрасная музыка и прекрасный повод собраться! Я уговорил маэстру Рознера и его замечательный ансамбль помочь мне в очень приятном деле! Я хочу поздравить своего великолепного шефа и его чудесную невесту с днем помолвки, и потому… — он театрально взял в руки скрипку и смычок. — Вальс! Для вас, шеф! Для вас, Лизавета Петровна!

Лысая голова, злодейские усы, ясный взгляд голубых глаз, серый архалук с газырями и скрипка — это была удивительная дисгармония, о которой, однако, все быстро забыли, стоило Императору только извлечь первые ноты из скрипки, а Рознеру — махнуть рукой музыкантам…

Я шагнул в сторону Валевских, поклонился и протянул руку Лизе:

— Разрешите пригласить вас на танец?

— Разрешаю… — ее глаза сияли.

Ещё бы — не всякий раз для тебя играет сам Император! Кавалеры приглашали дам, и вскоре вся поляна наполнилась кружащимися в вальсе парами. Я смотрел только на нее, и не мог налюбоваться. Когда волшебные звуки стихли, она на секунду прижалась ко мне и прошептала:

— Так сильно тебя люблю! — и упорхнула в дом.

Я провожал Лизу удивленным взглядом — что это с ней? Стараясь унять сбившееся дыхание, отступил в тень фруктовых деревьев, и медленно побрел в сторону флигеля. Больше всего на свете я мечтал догнать ее и узнать, в чем дело, ну и снять китель, конечно. Однако — женщины есть женщины, у них свои мотивы…

Царёв продолжал радовать гостей приема великолепной игрой на скрипке — Вознесенский бы точно одобрил. Так что я оказался предоставлен сам себе. Наконец-то расстегнул верхние пуговицы мундира и выдохнул — хорошо!

— …передком. Сначала легла под Бахметьева, получила путевку в медицину, теперь — под этого полковника! — раздался злой пьяный голос. — Трахалась с этим выскочкой-полукровкой, а со мной строила из себя такую недотрогу!

— Влад, почему ты просто не завалил ее на диван, когда была такая возможность? Валевскому пришлось бы тогда согласиться! — прозвучало откуда-то из-за зарослей олеандров. — Она уже порченая, от нее не убудет. Да и кто бы спрашивал?

Ганцевич? Холодная ярость волной поднялась внутри меня, и я ринулся вперед.

— Прикончим женишка, надавим на старика, и шлюха Валевская не отвертится… — гнусавил пижон с тараканьими усиками. — Сделаем красиво, обставим как будто ограбление…

Мое появление стало для них полной неожиданностью. Не сдерживаясь, с размаху я влепил Владиславу Ганцевичу по уху. Получилось славно — он не удержался на ногах и полетел прямо в траву, пачкая свой великолепный фрак. Дернувшиеся в мою сторону прихлебатели мигом сбавили обороты, увидев черное дуло револьвера:

— Господин Ганцевич, у вас будет возможность прикончить меня в любое время и любым оружием на ваше усмотрение. Дождитесь моих секундантов — я настаиваю на дуэли.

Он с трудом поднялся, утирая кровь с лица:

— Я выпущу тебе кишки прямо сегодня, ублюдок. Можешь далеко не уходить, бой состоится прямо здесь, я думаю четверти часа хватит, чтобы всё подготовить… И не думай, что я дам тебе преимущество и позволю использовать подлый огнестрел… Благородный клинок — вот мой выбор! — он явно красовался перед своими приятелями.

— Что ж, тем лучше, — кивнул я. — Придется принести извинения хозяевам за испорченный вечер.

Весть о нашей ссоре разлетелась в мгновение ока. И причина ее была очевидна — Лиза. Валевские хлопотали, пытаясь предотвратить дуэль, но я был непреклонен. Ганцевич тоже имел свой интерес, и распухшее ухо — а потому идти на мировую наотрез отказывался.

— Господин Царёв, будете моим секундантом? — спросил я Ивана.

Тем самым я поставил Императора в неловкое положение. С одной стороны, он сам запретил дуэли, специальным манифестом — два года назад. Поединки были особенно популярны в офицерской среде, а сохранить командные кадры для армии было вопросом выживания государства. И вот, теперь ему приходилось идти против себя самого! При этом, сорвавшись в Шемахань к своей Ясмин — по зову сердца, он не мог, не имел морального права давить на меня монаршьей волей.

— Почту за честь, шеф, — сказал он громко. А потом, тихонько, как будто в сторону, пробормотал: — Придется возвращать Дуэльный Кодекс… Есть ситуации, которые по-другому не решаются.

Усатенький пижон и Иван Васильевич согласовали условия боя: каждый использует свой клинок, бой продолжается до первой крови, или пока один из поединщиков не признает поражения. Это было пустой формальностью — первая кровь легко могла стать и последней.

Народ охал и ахал, образуя что-то вроде круга — арены для боя. Симпатии публики разделились. С одной стороны, Ганцевич был сукиным сыном, и все это прекрасно знали. Но — он был ИХ сукиным сыном, из ИХ круга. А я, несмотря на белый мундир, оставался выскочкой и полукровкой.

Владислав под одобрительные возгласы своих друзей и просто — сочувствующих, разминался, выписывая в воздухе замысловатые фигуры кривой саблей — на ляшский манер. Я ожидал, пока Царёв и Валевский подберут в коллекции хозяина дома что-то мне по руке.

Вдруг я почувствовал на своей щеке легкое дыхание, и рядом как будто посветлело. Лиза, мертвенно бледная, с крепко сжатыми губами, стояла подле меня. В руках у нее была шашка — моя! Фамильная!

— Я хотела отдать тебе перед самым отъездом, — сказала девушка. — Забрала из квартиры, вместе с мундиром.

Плевать мне было на людей вокруг, я принял клинок из рук любимой, крепко поцеловал ее, и скинул с плеч опостылевший китель — прямо в траву. Следом полетели ножны.

Кафский булат хищно сверкнул в свете фонарей, волнообразные узоры на шашке гипнотически переливались. Краем глаза я видел, что Валевский и Царёв уже прибыли — Петр Казимирович выбрал для меня тоже неплохое оружие, кирасирский палаш и вправду был мне знаком, но… Воздух загудел, рассеченный шашкой, люди отпрянули:

— Господин Ганцевич, вы готовы на коленях попросить прощения у Елизаветы Петровны и поклясться никогда не пересекать порог дома Валевских? — поинтересовался я, молясь всей душой, чтобы он отказался.

— Я готов залить землю твоей кровью, высочка! — крикнул он.

— Сходитесь! — махнул рукой Царёв.

Я сжал зубы и шагнул вперед. В голове били барабаны и пела флейта.

Струи ночного горного ливня беспощадно хлестали нас уже битых полчаса, и конца этому было не видно. Копыта коней скользили по мощеной камнем дороге, уводящей вверх, через перевал. Одежда вымокла до нитки, мы продрогли, и, пользуясь вспышками молний, пытались разглядеть впереди хоть какое-нибудь укрытие.

— Шеф! — сквозь раскаты грома голос Царёва раздавался глухо и неотчетливо, ему приходилось кричать. — Шеф, тут что-то вроде пещеры!

Поскольку других шансов хоть немного облегчить участь себе и жеребцам нам могло и не представиться, мы спешились и впотьмах добрались до нависающего над дорогой утёса. Огромный каменный козырек действительно мог защитить от дождя коней, а для нас самой природой также было приготовлено неплохое убежище — грот примерно восьми шагов в длину и четырех — в ширину.

Здесь и до нас останавливались путники: по заведенной традиции имелся запас сухих дров, в небольшой нише стоял фонарь — «летучая мышь».

— Глядите, шеф! Это что — есть на свете добрые люди? Тут столько всего! — помимо топлива и фонаря из ниши, на крюке, ввинченном в свод пещеры, болталась плотно зашнурованная кожаная сумка, в которой Царёв нашел медный котелок, жестянки с кофе и сахаром, около трех фунтов кукурузной крупы и полкруга копченого сыра.

— Именно, Ваня. Это по-нашему, по-имперски: сделать добро незнакомому человеку. Когда дождь кончится — соберем дров и положим в эту самую сумку еще кое-чего из еды. Я такое видел на Севере — путешественники всегда старались оставить после себя чуть больше, чем использовали…

Благодаря тому, что дрова были сухие, огонь удалось развести с двух-трех ударов огнива. Желтые и красные отсветы заплясали на каменных стенах, наши скакуны, привычные к походной жизни, поворачивались к огню то одним, то другим боком. Привязи им оставили довольно длинные.

Когда над огнем уже булькал котелок, и мы переоделись в сухие штаны и рубахи, оставив вымокшие вещи просыхать, Иван спросил:

— Это у вас семейное — людей надвое разрубать? Сначала Искандер, потом — ты…

— И ничего я его не разрубал! Повезло мне — он подставил саблю голоменью, а кафский булат есть кафский булат — вот и…

— Ну да, шеф! Снова — повезло? Голоменью, не голоменью… Вы набросились на него и секли так, что звон стоял, кажется, на всю Диоскуриаду. При этом я слышал — двое господ шептались меж собой, что этот Ганцевич считался первой саблей Эвксины, когда ему было двадцать два. А вы — повезло…

— Значит, пропил он свой талант, — пожал плечами я. — Повезло, говорю. Или — не повезло. Это как посмотреть. Хотел лишить его оружия и заставить просить прощения, а получилось…

— Получилось — ребра у Ганцевича наружу, кровища на людей хлещет, дамы визжат, господа матерятся…

— И мы в бегах, ибо некий полковник лейб-гвардии теперь официальный убийца, — искоса посмотрел на Царёва я. — Ума не приложу — как мне теперь быть?

— Как быть, как быть… Вернем Кодекс после переработки! Есть ситуации, которые благородному человеку без поединка разрешить невозможно! Но — дуэли разрешу только в специальных помещениях, исключительно до первой крови, и чтобы обязательно присутствовал медик. И никакого огнестрельного оружия! Дворянам — клинковый бой, всем остальным — пусть на кулачках ссоры решают… И амнистию — осужденным по Закону о дуэлях! — махнул рукой Император. — Честь дороже жизни, верно?

Я кивнул, а потом усмехнулся и сказал:

— Хорошо, когда в ассистентах Император ходит…

— Ха!

Прикрыв глаза, я думал о Лизе. Ей-то всё это за что? Да, она понимала, что я не мог поступить по-другому, и кликнула Савву, который мигом оседлал коней, а сама побежала на кухню, собрать нам еды в дорогу, свернуть несколько одеял в скатки, смести в кофр медикаменты и перевязочные пакеты из домашней аптечки… Лизавете было наплевать на то, что прекрасное бальное платье превратилось в грязную тряпку, а одна из безумно дорогих сережек — потерялась. Когда раздались сирены полицейских автомобилей, она провожала нас у потайной калитки за домом. «Я буду ждать тебя всегда!» — вот что она сказала. Сцена из кретинских романов: заступившись за даму, благородный рыцарь становится изгоем, а она провожает его у ворот, держась за стремя…

— Как думаете, шеф, будет за нами погоня? — Царёв пошевелил поленца в костре.

— Я не думаю, я уверен. Мерзавцы постараются взять нас на той стороне границы, вне зоны ответственности Пограничного корпуса.

— А мы?

— А мы попытаемся взять их.

— Хм! — только и сказал Царёв.

Я понятия не имел, что нас ждет по ту сторону Кафа и тем более — в Шемахани. Чертова дуэль поломала все планы! Хотелось найти попутчиков и соратников из ветеранов, тот же Темирдей Тингеев вроде как перебрался в Эвксину, да и негодяй Стеценко, коренной эвксинец, стал бы незаменимым помощником в таком приключении… Уверен — нашлись бы и еще желающие поучаствовать в этнографической экспедиции… Пару дюжин матёрых вояк лишними бы точно не стали! И это не говоря уже о материальном обеспечении! Исходя из всего моего опыта общения с башибузуками, лучшим поводом для вежливости и улыбок с их стороны является пяток гранат и пулемет. Желательно — станковый! А так, на двух жеребцах, с винтовками и пистолетами… Авантюра, попахивающая слабоумием.

— О чем задумались, шеф?

— О том, что у этих щеголей или у их наймитов может быть неплохое имущество, в том числе — смертоубийственное. И упускать его мы просто не имеем морального права!

Мы шли по Кафу третий день. Южный Каф — Дикий, отличался от Северного — Имперского абсолютной неблагоустроенностью и необжитостью. У обочин дороги бежали кристально чистые ручьи, воду из которых можно было пить, зачерпывая ладонями. Широколиственные леса представляли собой неисчерпаемые запасы дичи и дров, так что на стоянках у нас не было недостатка ни в том, ни в другом.

Ливень больше не беспокоил, яркие и теплые лучи солнца согрели землю, высушили грязь на дороге, взбодрили тяжело нагруженных коней, которых мы вели в поводу. Мягкие ичиги — не лучшая обувь для долгих пеших переходов, но приходилось чередовать верховую езду с такими вот прогулками, чтобы не переутомить коней, не подорвать их здоровье — без этих благородных животных наше путешествие мигом превратилось бы в сущий ад. Да и вообще — человек в горском архалуке и без лошади — это нонсенс, паноптикум!

— Нужно будет распродать оружие, — сказал я. — Нам столько карабинов без надобности. И приобрести еще одну животинку — пулемет возить.

— Шеф, вы правда полагаете…

— Я полагаю, что пулемет — это такой аргумент, который никогда не бывает лишним в споре. Нас — двое, а места здесь неспокойные…

— Но все, кого мы встречали, относились к нам вполне благожелательно!

За это время мы разминулись с купеческим караваном из десятка двугорбых верблюдов при четырех охранниках, и с парочкой одиноких пеших путников — классических башибузуков, из дехкан — в тюбетейках и полосатых халатах.

— Горцы тут — гости не редкие. И что такое кровная месть здешние обитатели знают не понаслышке. Если два горца, с лошадьми, груженными оружием, идут куда-то по горной дороге — с ними наверняка стоит быть вежливыми…

— Пф-ф-ф-ф! — сказал мой жеребец и дернул головой осуждающе.

Мол, мало того, что нагрузили тяжелыми железяками, так еще и оскорбляют честь и достоинство!

— Прости, друг. Не с лошадьми — с конями!

— Фр-р-р-р! — согласился четвероногий соратник и мотнул гривой.

Из-за поворота дороги, наконец, показалась Касаба.

Каменные или глинобитные, саманные сакли уступами располагались на склонах горы, тесно примыкая друг к другу, так что крыша одной из них становилась террасой для другой. Толстые стены, узкие окошечки — это была настоящая крепость. Жилища башибузуков располагались по обеим сторонам дороги, поперек которой стояли деревянные рогатки, преграждая путь караванам и всадникам, но оставляя возможность пройти пешим путникам.

Два местных нукера — смуглых, с восточным разрезом глаз, сидели под раскидистой смоковницей и играли в нарды, сжимая коленями в видавших виды шароварах старинные однозарядные винтовки. Завидев нас, они тут же вскочили с мест и заулыбались. Почуяли наживу? Всадник — значит человек более-менее обеспеченный, с него можно получить мзду… Но в случае с горцем — получить можно было еще и кинжал в печень, а потому млаший из башибузуков гортанно выкрикнул, и из ближайшей сакли выбежали еще трое мужчин с оружием.

Царёв принялся втолковывать им что-то, размахивая конвертом и ежеминутно повторяя имя Бекбулата — брата некого разговорчивого цирюльника по имени Хасбулат. Меня эта история утомила, потому я вынул из кармана серебряную монету неясного номинала и подбросил ее вверх. Благородный металл засверкал в лучах солнца под жадными взглядами башибузуков, а потом пропал в моей ладони.

— Бекбулат! — сказал я. — Бир таньга!

И они вдруг всё поняли.

— Ики таньга! — сказал тот, который первым нас заметил.

Для того, чтобы мне было понятнее, он даже двумя пальцами передо мной потряс.

— Сыфыр, — пожал плечами я и спрятал монету в карман архалука.

— Бир, бир! — тут же принялся соглашаться он.

— Ну так иди вперед, чучело! — сказал я по-имперски.

— Эмперьял? — поднял бровь башибузук.

Его товарищи синхронно повернули взгляды в мою сторону. Взгляды их стали недобрыми. «Эмперьял» — имперцев здесь иногда встретить можно было: торговцев там, или приглашенных гостей кого-то из местных ханов, например. Просто за десятилетия и века противостояния, когда молодежь раз за разам отправляется искать удачи и зипунов в имперские пределы, и раз за разом гибнет от имперских пуль и трехгранных штыков отношения у башибузуков с «эмперьял» были, мягко говоря, натянутыми. Что не мешало им, при этом, торговать с той же Эвксиной или, получив в очередной раз по тюбетейке, наниматься в качестве сезонных рабочих на фруктовые плантации и стройки.

— Дагли, — сказал я и ткнул пальцем себе за спину, указывая на горы.

— О-о-о-о, дагли! — горцев за настоящих имперцев тут не считали.

Горцы для башибузуков были хорошо известны. Такие извечные друзья-враги, которых боялись и уважали. Их селения во время налетов на имперские города и веси предпочитали обходить стороной — перекинет лихой нукер через седло горянку, или стопчет конем ребятишек-пастушков, и никакой Лимес потом не убережет от кровной мести!

В общем — договорились. Полосатый халат башибузука мелькал впереди, петляя по извилистым улочкам Касабы, мы едва поспевали за ним.

— Шеф, вот я давно наблюдаю за вашей методой вести переговоры и вижу только два основных аргумента: деньги или насилие. Вы ведь при первом нашем знакомстве вели себя куда как помягче!

— Можно и помягче, Ваня. Но моя метода здорово экономит время, согласись! Интеллигентность и вежливость хороши с людьми интеллигентными и вежливыми, а тут ни тех, ни других не наблюдается… Кроме нас с тобой, и конячек наших, а?

— Соглашусь, — кивнул он.

Усы Царёв сбрил к черту, волосы немного подросли — и это было ему к лицу. Всё-таки лысина — штука весьма специфическая, даже учитывая его идеальной формы череп. Жеребцы цокали копытами по камням, башибузук время от времени оборачивался и манил нас рукой.

— Хизли, хизли!

— Быстрей, говорит… — прокомментировал Иван. — А я, кстати, не знал, что вы, шеф, на дили так бойко разговариваете!

— Да какой там — бойко? Считать до десяти научился, к черту послать могу и поесть-попить попросить.

Из узких окошек выглядывали женщины, закутанные в цветастые платки так, что видны были только их лица. Слышались детские голоса, кудахтанье кур, рёв ишаков и лай собак, ветер доносил запахи съестного.

— И чего бы им не жить? Неплохо вроде живут, не хуже наших поселян — вон, дома каменные, вокруг — леса богатейшие, почва тут неплохая… — думал вслух Иван. — Ментальное что-то может?

— Эл тиферет Баал, — сказал я.

— Что?

— Во славу Баала. Понимаешь ли, у них весьма специфическая религия. Мне довелось общаться с финикийцами — они делали донёр в Гёртоне, а потом воевали в Легионе против федералистов. Свирепые воины, беспощадные… Я всё понять не мог — что с ними не так? В мирной жизни они были милейшими людьми, должен признать. Но на войне… Мне страшно подумать, что может сделать армия вторжения, состоящая из финикийцев. Из финикийцев, людей обычно зажиточных и образованных! А башибузуки? Отнять и подарить жизнь — вот что ценится у них выше всего. Во славу Баала они рожают детей, и приносят людей в жертву, во славу Баала — убивают пленных, или наоборот — выхаживают тех, кого взяли тяжело раненым на поле боя… Дарить и отнимать жизнь во славу Баала — вот основной смысл жизни каждого башибузука.

— Приносить людей в жертву? — Царёв смотрел на меня неверяще.

— По крайней мере, так велит «Санхуниатон» — то ли священная книга, то ли пророк, я так и не разобрался. Не знаю, как много сторонников старых правил нынче среди баалитов, но — взгляните, вон там стоит медный бык. А под ним — угли, — я указал на пригорок с каменным алтарем, на котором высилась медная статуя тельца.

Надеюсь, всё же, это была дань традиции, а не настоящее приспособление для ритуального убийства…

Я начитался всякого, когда мне с родной ротой пришлось провести на южных рубежах несколько месяцев, сдерживая в Хвалынских степях набеги башибузуков. Лимеса тогда и в помине не было, и отряды всадников в полосатых халатах вырезали и сжигали хутора и небольшие селения на всём пространстве от Кафа до Яшмы… По интеллигентской своей привычке я тогда пытался выяснить причины и предпосылки такой ярости, которые обычным демографическим давлением и нищетой объяснить было сложно.

Выискивать во всем причины экономического характера — этим грешили философы-материалисты. Базис, надстройка, классы, формации… Человек — существо иррациональное, и материальные, очевидные мотивы и причины зачастую в его жизни играют роль весьма вторичную. Что уж говорить о целых этнических общностях…

— Вы всё еще хотите продать им карабины? — спросил только Иван.

— Ты всё еще думаешь, что удастся отсидеться за Лимесом?

Царёв скривился.

Бир таньга я башибузуку таки отдал — перед самыми дверями усадьбы Бекбулата. Судя по всему, брат Бринёвского цирюльника особо не бедствовал — по местным меркам, конечно. По крайней мере, стены его сакли были украшены росписями в виде голубых и желтых цветов, в окна было вставлено настоящее стекло, и в высоту жилище сего почтенного горшечника было в целых три яруса.

Мы нерешительно мялись у калитки, кони фыркали и нетерпеливо перебирали копытами. Женские голоса и детский плач за забором не добавляли нам уверенности. Вдруг мимо нас пронеслась целая стайка чернявых смуглых ребятишек, они орали и бесновались, и швырялись друг в друга грязью и кизяком. Завидев двух незнакомцев, эти дьяволята замерли и один из них крикнул:

— Дагли-и-и!!! — и мальчишки прыснули в сторону, чтобы наблюдать за нами с ветвей плодовых деревьев, из-за насыпи камней и высунувшись из канавы.

Их вопли привлекли внимание хозяев дома. Калитка приоткрылась, и тут же захлопнулась. Испуганный женский голос залопотал что-то на дили, языке башибузуков, в доме послышался шум, окно третьего яруса распахнулась и наружу высунулся ствол винтовки.

— Орайа ким гелди? — крикнул хриплый мужской голос.

— Письмо от Хасбулата, его брату — Бекбулату! — откликнулся я.

— Письмо-о-о? — удивился голос на по-имперски. — А я думаю — что за дигли там такие, какой шайтан привел дигли к дому горшечника Бекбулата… Зулейха, ач! Капилари ач! Это гости!

Внутри началась суета, калитка открылась нараспашку, и мы один за другим вошли во дворик и ввели коней. ребятишки с улицы тут же устремились за нами следом — они что, все были местные? Невысокая, молоденькая Зулейха как-то лихо взяла этих разбойников в оборот — дьяволята наносили воды, помогли нам разгрузить поклажу с жеребцов, снять с них сбрую…

Бекбулат — полный, крупный человек, явно похожий на брата-цирюдьника, в легкой рубахе зеленого цвета, рукава которой были закатаны, и в полосатых шароварах, спустился к нам довольно быстро. Я вручил ему письмо и сказал:

— Хасбулат теперь в Бринёве живет, свою цирюльню держит, неплохо зарабатывает. Приглашает тебя переехать…

— Ну-ну… Благодарю, благодарю вас, что послание доставили. Почитаю. А пока — присядьте вот тут, в тени, под навесом, гости дорогие. Жёны сейчас на стол соберут!

— Да мы бы в чайхану… — начал было я, но был прерван решительным жестом руки.

— Никакой чайханы! Не всякий раз из такого далека весточки до нас доходят! Здесь же и заночуете, и ничем не хуже чайханы и караван-сарая мы вас напоим-накормим, да и гостевая комната у нас свободна… Зулейха! — хлопнул в ладоши радушный хозяин.

У Бекбулата было четыре жены. Зулейха — младшая, но самая проворная и сообразительная из всех, успевала повсюду. Три старших — молчаливые, грустные женщины, хлопотали по хозяйству. В огромном казане булькал плов, жарилась на вертеле курица, со второго яруса, где размещалось помещение для гостей, летели клубы пыли — там наводили порядок. Давненько у них не было визитеров!

Помимо четырех жён у Бекбулата имелось восемь сыновей — от пяти до четырнадцати лет, те самые сорванцы, что встретили нас на улице, и три дочери — четырех, десяти и двенадцати лет. Они помогали женщинам по хозяйству, занимались какой-то работой по дому, присматривали за птицей.

Старшая девочка принесла поднос с кофе под навес, поставила на маленький резной столик.

— Сегодня просто день такой, — хозяин по-имперски говорил вполне сносно, акцент почти не чувствовался. — Эл тиферет Баал, мы собрались дома всей семьей. Обычно мы с сыновьями работаем в гончарной мастерской, это чуть ниже по улице, рядом с рыночной площадью. Но сейчас — глина закончилась, завтра пойдем пополнять запасы в горы… Потому — сегодня дела домашние. И вот — гости… Ну, расскажите, каково там, по ту сторону Кафа? Говорят, Император вернулся и навел порядок? Я-то лет пятнадцать там не был…

— Что, и в набеги ни разу не сходили? — невинно глядя на стропила навеса, поинтересовался Царёв.

— В набеги? В набеги старшие сыновья ходят. Дело младшего — блюсти семейное гнездо!

Интересные порядки… В Империи, да и вообще — в Старом Свете — наследство доставалось старшему, а счастье искать отправлялся младший! Или — младшие, сколько бы их ни было. А тут — вона как.

— А Хасбулат? — не унимался Иван.

— А Хасбулат пошел — и не вернулся. Потом оказалось — вместо того, чтобы сложить голову эл тиферет Баал — он осел там и стал брадобреем. И неплохо устроился, как пишет… И я не могу его осуждать — он единственный из моих братьев, кто остался в живых. Сейчас я смотрю на своих сыновей, и мне не хочется, чтобы семеро из них погибли… Пусть даже эл тиферет Баал. Говорят, в Империи много земли, много работы. Может быть, нам стоит попросить Императора дать нам землю и работу? И не ходить в набеги?

— В Империи не поклоняются Баалу. Там другие правила, другая жизнь. В Империи нельзя иметь больше одной жены, — сказал я. — Разве многие башибузуки смогут приспособиться и жить так?

— Хасбулат смог. Я — не смогу, а вот мои дети — очень даже. Хорошие горшечники ведь будут нужны еще долго, верно?

Я глянул на Царёва. Если его план по индустриализации удастся — горшечникам останется только делать сувениры. Или идти на фабрику по производству посуды…

— Вы давно бывали за Кафом? — спросил Бекбулат. — В наших местах?

— Я был в детстве, — пришлось кивнуть мне.

— Я не бывал вовсе, — откликнулся Иван.

— Когда в Империи началась смута — многие из наших радовались, что наконец неверные пострадают за свои грехи, а мы пересечем Каф, вырвемся на Хвалынские степи и отнимем исконные земли по самый Итиль. А потом вдруг оказалось, что перестали ходить караваны, и привычные товары вроде лекарств и боеприпасов брать стало неоткуда. Никто не покупал у нас баранов и рис, никому не нужны были шерсть и фрукты… Нищета и голод заставили нукеров браться за сабли — и идти на пулеметы. Приезжали «синие», призывали создать Ассамблею Леванта, присоединиться к Республике, напасть на Шемахань и прибрежные богатые города, занятые имперскими добровольцами… Но они отправились в быка, потому что нашим ханам не понравились их слова про Республику. И ханы повели молодых нукеров на Север — и сначала они возвращались с добычей, а потом — не возвращались вовсе. И знаете что? Когда на перевале я снова увидел черное знамя с орлом — то нагрузил десять верблюдов горшками и пошел к таможне — и меня пропустили! И когда я вернулся с лекарствами и с грузом соли, и с красками и эмалями для моей работы, то многие соседи решили, что торговля лучше войны… И теперь Касаба живет много лучше любого другого кишлака на сотню верст окрест. И потому кое-кто считает нас предателями, поскольку мы хотим торговать, а не подохнуть эл тиферет Баал… И я вас спрашиваю: как думаете, дагли, если Касаба или какая иная община, любой кишлак попросится под руку Императора — пришлет ли он сюда войска, чтобы защитить нас?

— Если присягнете и откажетесь от человеческих жертв — то пришлет, скорее всего. Но детей придется отдать в школу, а рядом с кишлаком поставить церковь, медпункт и гидроэлектростанцию, — быстро ответил Царёв. — Это я вам наверняка скажу…

— Церковь и медпункт… — задумался Бекбулат. — Они будут вкалывать нам болезни животных, чтобы мы не болели человеческими болезнями?

— И это в том числе, — сказал я. — Жить в Империи — значит жить по имперским законам.

— А смогут ли дагли быть посредниками между имперцами и башибузуками?

— Это надо спрашивать старейшин или людей авторитетных. Я знаком с Искандером, командиром Горской Дивизии, и по возвращению могу передать ему твои слова, — задумчиво проговорил я. — На той стороне Кафа людям будет приятно узнать, что не всем здесь сломали волю ханы и засрали голову жрецы…

— Тихо, тихо, дагли! Даже из моих четырех жен две — сторонницы старых обычаев и к жрецу на поклон ходят чаще, чем в кровать к мужу… — Бекбулат засмеялся, и щеки его затряслись. — Но Искандеру скажи, обязательно скажи. Здесь, в Касабе, и в Дзере, и в Абале, и в других местах народ сильно устал от вечной войны…

Мы ели жирный, рассыпчатый плов с бараниной, специями и овощами, пили чай из пиал, вели неспешную беседу о погоде, горах, дороге на Шемахань. Все мужчины — от хозяина дома до самого младшего из его сыновей — ужинали вместе тут же, под навесом. Женщины, накрыв на стол, удалились в дом — они по традиции ели отдельно.

Маленькие башибузуки отличались отменным аппетитом, и показавшийся мне огромным казан опустошался с поистине удивительной скоростью. Иван явно разомлел от обильной пищи и клевал носом.

— БабА, бабА! — вдруг вскочил один из Бекбулатовичей. — Бир эмперьял якаладилар!

— Какого еще имперца? — очнулся от дремоты Царёв и, поднявшись со своего места, сделал несколько шагов к забору. — Взгляните, шеф!

И я взглянул. А через каких-то пару секунд — похолодел: за верблюдом, со связанными руками, избитый, едва переставляя ноги, плелся человек в имперском пехотном хаки! Вглядываясь в его лицо, скрытое под сплошным кровоподтеком, я не мог поверить своим глазам: это был мой чертов замкомроты! Стеценко!

Над Касабой гулял свежий ветер, который пах грозой и свежестью. По небу проносились темные, кудлатые тучи, и я подумал, что ночью, скорее всего, снова зарядит ливень.

— Дорогой Бекбулат, я нахожусь в весьма сложной ситуации, — с чего начать этот разговор, мне было непонятно. — С одной стороны — мы не можем предать ваше гостеприимство и подставить под удар вашу семью. С другой стороны, этот пленник — мой соратник, мы воевали плечом к плечу, и если я брошу его здесь — то до конца дней своих, да и после смерти не обрету покоя. Мне нужен ваш совет — как быть? Если возможно как-то выкупить его, то поверьте — я не пожалею ничего…

— Выкупить у жрецов?.. — Бекбулат покачал головой. — Не выйдет. Завтра — День Жертвоприношения. Наши планировали ограничиться новорожденным тельцом, но прибыл челеби и требовал соблюдения ритуала… Вот, нашли эмперьяла, иначе пришлось бы тянуть жребий эл тиферет Баал… Даже не знаю, где наш староста приобрел раба, но это очень, очень кстати.

Мы с Царёвым переглядывались. Приобрел? У них тут что — не только человеческие жертвы, но еще и работорговля?

Наконец Иван спросил:

— Скажите, а для этого ритуала помимо жертвы есть какие-то необходимые элементы?

— Жертвенник, конечно, — он махнул рукой в сторону полой внутри статуи медного быка. — Алтарь. И пленник. Ну, и челеби — жрец по-вашему, но это уже не обязательно, в Касабе жертвоприношением руководил староста Азамат, и всё проходило как по маслу… Я еще такую крамольную вещь скажу, дагли — судя по урожаям и прибылям последних трех лет, телец эл тиферет Баал, брошенный в жертвенник, работает ничем не хуже, чем человек эл тиферет Баал, поджаренный на медленном огне.

Оказывается, наш хозяин был опасным вольнодумцем! И это вызывало уважение.

— То есть — без жертвенника не будет жертвоприношения? — клонил куда-то Царёв.

— Будет. Там, где есть жертвенник, — ни Бекбулат, ни я пока что ничего не понимали.

— А где ближайший жертвенник?

— В Абале, это семь вёрст дальше по дороге.

Вот тут я начал понимать логику Царёва. Если вынудить челеби и его людей забрать с собой Стеценку и убраться из Касабы — тогда у нас будут развязаны руки! Мы можем попытаться отбить пленника, и при этом Бекбулат больше не будет за нас ответственным, и его семья не пострадает.

— Шеф, разрешите — ваш бинокль? — протянул руку Иван.

Я вынул оптику из футляра, увидев восхищенный взгляд Бекбулата, и сделал в мозгу зарубку — у нас имелся запасной прибор, трофейный, из «Хорьха». Такой подарок явно придется по душе этому необычному башибузуку. Царёв же, ухватив бинокль, несколькими прыжками взобрался на крышу третьего яруса сакли и принялся осматриваться.

Солнце едва-едва коснулось верхушек гор, но обманываться не стоило — темнело на Кафе быстро. Поэтому для наблюдений у Ивана было совсем немного времени.

Когда он убрал окуляры от глаз, я даже отсюда рассмотрел это его выражение лица — когда Ванечка превращался в живой арифмометр. Не прошло и секунды, как он счастливо и открыто улыбнулся. Что за фортель пришел ему в голову на этот раз?

— Шеф! Вы можете подняться сюда с винтовкой? — я, конечно, мог.

Бекбулат наблюдал за нами с опаской.

Оказавшись на крыше, я спросил у Царёва:

— И какого рожна?

— Так стреляете вы всяко лучше меня. Вон, взгляните — там камешек, красноватый такой. Над самым утесом. Попадете в самое основание?

Я взял у него из рук бинокль и присмотрелся. Далековато! Полверсты или около того. С другой стороны — обозвать камешком этакую глыбу…

— Попаду, — ответил я. — Но нужен упор. Но зачем?..

— Шеф… — в его глазах промелькнуло то самое, императорское выражение.

Спорить я не стал. Упор соорудил из столика-дастархана, подложил еще и свернутый ковер.

— Красноватый камень, утес, в который упирается главная улица Касабы, так?

— Всё верно. Стреляйте под самое основание, и — прячьте винтовку…

— Ну-ну, поучи меня, Ванечка, конспирации!

Ванечка наконец замолчал. Я выдохнул. Смеркалось. Цель становилась всё менее отчетливой… Прикрыв на секунду глаза, я приложился к винтовке поудобнее, ощутил щекой прохладу и гладкость деревянной ложи и медленно, плавно потянул за спусковой крючок.

— Гдах! — гавкнул выстрел.

— Крак! — послышался странный звук за несколько секунд до того, как солнце закатилось за вершины гор.

— Ну что ж, предлагаю всем отправиться спать, — сказа Царёв. — Ночь и утро у нас у всех будут очень тяжелыми.

Ночью разразилась гроза. Вместо привычных неудобств в виде ручьев из дождевой воды и грязи, отводимой двумя канавами прочь из кишлака, Касаба столкнулась с селевым потоком, который устремился по главной улице, удерживаясь в берегах из кирпичных и саманных заборов к рыночной площади и дальше — к алтарю с жертвенником. Прилавки, навесы, ящики и корзины, опрометчиво оставленные торговцами на ночь, унесло прочь. Медный бык — символ Баала, тоже скрылся в неизвестном направлении, смытый мощной селью. Всё-таки жертвенник был полым внутри, и его веса не хватило, чтобы прочно удержаться на ногах… Искать его дехканам предстояло теперь на дне ущелья, куда стихия смела всё, что смогла унести с собой.

Вой и вопли по всему кишлаку стояли жуткие. А как же? Там, где хозяева забыли закрыть калитки, или просто — забор был прохудившимся, жижа проникла во дворы и на первые ярусы саклей, попортила имущество, замочила припасы, не убранные в лабазы и высокие кладовые.

Башибузуки, проклиная всё на свете, под первыми лучами дневного солнышка взялись за работу. Бородатый челеби в белом бурнусе пытался заставить дехкан заняться приготовлениями к жертвоприношению, но натыкался на отупевшие от навалившейся беды взгляды и полное непонимание.

— Эл тиферет Баал, я покидаю это место! — наконец отчаялся жрец, осознав, что, если не поторопится, то не успеет принести жертву до заката.

Мюриды-послушники принялись собираться в дорогу, нагружая лошадей и верблюдов скарбом челеби. Они торопились — до Абала пусть и недалеко, но горные тропы, особенно в сезон ливней — штука коварная!

— Я выниму его оттуда, шеф, — Царев скинул архалук, оставшись в одном бешмете, и взял в руку кинжал. — А вы уж не жалейте патронов.

«Бергманн» удобно устроился между камнями, я поводил стволом пулемета из стороны в сторону, пошевелился, проверяя комфортность позиции.

— Выниму? Что значит «выниму», Ваня?

— Ну, украду его. Как только увидите, что мы вне опасности — тут же жмите на курок. Считайте — они приговоренные преступники. Работорговля, человеческие жертвоприношения — этого вполне достаточно для смертной казни.

Снова выступать в роли императорского палача? Черт побери, да я выступлю в роли даже и самого сатаны, если это поможет выручить кого-то из моих ребят! Тем более — Стеценку!

— На спусковой крючок, Ваня. Но это — мелочи. Ты мне лучше вот что скажи — каким-таким чудесным образом ты провернул всю эту историю с потопом и исчезновением медного быка?

Иван почесал затылок и сказал:

— Физика, геометрия, метеорология… Ну, я видел направление водных потоков, прикинул объемы выпадающих осадков — утёс, канавы… Таким образом, примерно представил себе мощность селя. Камень играл роль пробки, мы когда по серпантину спускались, я вершину того утеса рассмотрел — там что-то вроде запруды для дождевой воды. Обломок этот и сам бы упал — со временем. А так — дозированный импульс, давление водяной массы — довольно несложное уравнение. Рассчитал примерную точку воздействия… Правда, если быть честным до конца, я не думал, что смоет половину посёлка…

Я только головой покачал. Геометрия, физика… Что у него в этой царственной головушке вообще творится? Страшный человек мой подопечный!

Говор мюридов и шум каравана послышались из-за поворота. Копыта лошадей и верблюдов месили дорожную грязь, люди выглядели раздосадованными и уставшими — еще бы! Ночка выдалась адова.

Царёв скрылся в придорожных зарослях, я припал к пулемету. Сквозь мушку и целик я видел белые бурнусы жрецов, восседающего на двугорбом верблюде чебели, Стеценку, который снова плелся, привязанный длинной веревкой к луке седла одного из башибузуков… И как он только здесь оказался? Эта мысль не давала мне покоя. И еще одна: скотинку жалко. Верблюды и лошади ведь не шибко виноваты, что у них такие мерзавцы-хозяева!

Младших жрецов Баала — мюридов — было всего семь, трое из них ехали верхом, еще четверо — вели в поводу тяжело груженых верблюдов. Первой очередью я планировал опрокинуть головной дозор — двух всадников, а потом взяться за остальных.

Едва различимая зрением тень метнулась из кустов через дорогу.

— Оу! — крикнул всадник удивленно, обнаружив, что веревка, тянувшая пленника за лошадью, теперь волочилась концом по дороге, а самого уготованного в жертву имперца и след простыл.

— Да-да-да-да-да!!! — пулемет заколотился в припадке ярости, отбивая мне плечо.

Заревели верблюды, рухнул в грязь окровавленный челеби, красные ошметки полетели во все стороны, а пулемет продолжал извергать пламя, поливая свинцовым дождем дорогу… Наконец всё было кончено. Я потер ладонью плечо — будет гематома — с удовольствием потянулся, хрустнув костями. Револьвер скользнул в руку, я оперся о камни и перемахнул через насыпь.

— Дагли… Лютфен бени ольдурмэ… Ольдурмэ, дагли! — причитал один из мюридов.

Я выстрелил даже не думая. Ольдурмэ, как же… Людей в медного быка пихать — не ольдурмэ, а я его, значит, должен ольдурмэ? Понятия не имею, что это значило, но общий посыл был понятен. Барабан револьвера мне пришлось дважды доснаряжать патронами — прекратить мучения верблюдов и коней было делом правильным, даже — необходимым.

Одна из лошадей вдруг всхрапнула и поднялась на ноги. Оказывается, она не была ни убита, ни всерьез ранена — глубокая царапина на крупе не в счет.

— Иди сюда, моя хорошая! — я перехватил повод и отвел ее в сторону.

Травму нужно было обработать — и тогда у Стеценки будет возможность ехать верхом… Этим я немедленно и занялся.

— Твою-то ма-а-а-ать! — услышал я знакомый голос. — Пору-у-учик, а я-то думал, какая-такая етитьская сила меня из этой передряги вытянула? А вот он, стоит, с лошадкой тетешкается посреди горы трупов! Как это на тебя похоже, командир! Всё такой же инфантильный рыцарь печального образа?

— Стеценко! А ну — равнение на-а-а-а середину! — рявкнул я.

— На середину чего? — удивился Стеценко.

Он бодрился, но по всему выходило — пришлось моему вечному заму в последние дни несладко.

— Иди сюда, ирод, я тебя обниму…

— Не надо меня обнимать, поручик, у меня ребра страсть как болят!

— И воняет от тебя премэ-э-э-эрзко! — не остался в долгу я.

Царёв уже выводил наших жеребцов.

— Этот твой ассистент… — Стеценко болезненно поморщился, избитое лицо его сложилось в странную гримасу. — Демон, истинный демон. Ловко он веревочку перерезал и меня утащил. Не из Феликсова ведомства?

Я сделал неопределенный жест рукой.

— А монеты из пояса у псины этой ты забрал? — спохватился Стеценко и, мигом преобразившись, ринулся к истекающему кровью челеби и принялся снимать с него бурнус и пояс, который характерным образом позвякивал. — И вообще! Добра-то тут сколько! Добра-то!

Если бы Царёв не поймал еще одну лошадь — нам пришлось бы бросить спасённого Стеценку на груде злата — чахнуть. Потому что жеребцы тащить всю гору добычи отказывались наотрез, имея в виду наш арсенал — пусть и изрядно полегчавший после того, как мы оставили Бекбулату пару карабинов с боезапасом, и я расстрелял целый короб во время засады. А Стеценко отказывался бросать свои трофеи.

— Я что — зря столько времени страдал? Я что, на деньги этой псины не гульну?

Так что спасенную мной кобылку мы определили как вьючную лошадь, а серую конячку, пойманную Царёвым, отдали Стеценке — под седло. Это позволило нам под аккомпанемент ругани и проклятий спасенного соратника довольно живо убраться с места засады, свернув на горные тропы, по которым можно было обогнуть Абал.

Лошади неспешно трусили по каменистой дорожке, над головами нашими смыкались кроны деревьев — мы хотели сделать большой крюк, верст в сорок, чтобы обогнуть населенные места и избежать встреч с местными, которые явно будут пребывать в не самом лучшем расположении духа в связи со смертью старшего жреца и его мюридов.

С другой стороны — например, Бекбулат и его единомышленники совершенно точно не расстроятся.

— Я нанялся к одному богатому сипангцу — Престо его зовут… Или звали, черт его знает, как теперь правильно говорить. Какая-то шишка в синематографии, — рассказывал Стеценко по пути. — Он искал человека по фамилии Цорн. Вроде как доктор — кринолог, что-то такое… Что-то про внутренние органы, железы — он рассказывал, я ни черта не понял.

— Эндокринолог, — сказал я. — Железы и гормоны.

— Верно! Гормоны! Престо сам из себя был мужчина красивый, высокий, широкий в плечах — самое то для синематографического актера. А травил байки, мол, раньше выглядел как карлик, снимался в комедиях, самому Чарльзу Спенсеру конкуренцию составлял. Так вот, этот Цорн его вылечил — давал ему какие-то порошки, и Престо рос над собой и хорошел день ото дня. А потом оказалось, что он и нахрен никому не нужен такой красивый… Красавчиков в мире полно, их хоть пруд пруди, а карликов талантливых — не так, чтобы много. И этот чудак приехал в Эвксину, стал сорить деньгами, искать проводников через Каф, охрану… Он говорил, что, мол, там, в Леванте, за горами есть что-то вроде закрытого научного сообщества, куда съезжаются лучшие умы человечества. Нес околесицу про живые головы, зверолюдов, вот эти вот ваши гормоны и черт знает что еще! Ну, мне-то что, я тогда на мели был. Платил он щедро. Договорились — найду надежных ребят, доведем этого Престо до Шемахани, а дальше — разбежимся. Разбежались… Башибузуки нас выхватили у Сахарной Головы — молодые, озверелые, никакого понятия. Продали по кишлакам — а оседлые и рады были, вон какой у них запас для медных быков! Красота, своих не надо теперь в жертвенники совать! Престо, кстати, первого Баал и сожрал. Как он выл, как выл, всё какую-то Герду поминал! Ей-Богу, поручик, я после этого запаха, ну, из быка который, на мясо смотреть не могу…

Стеценко сунул руку в седельную сумку и запихал в рот хороший ломоть копченой колбасы.

— Жрать — жру, но смотреть не могу, — глотая вязкую мясную слюну проговорил он.

— А что там про этих ученых? Откуда у него такие сведения?

— Вроде как от Вассера… — пожал плечами Стеценко. — Через Вассера многие неофициальные лекарства идут, он и клиентов на тот остров поставляет — состоятельных. У него сеть гостиниц по всему югу, туда заселяются пациенты, а потом он или караванами, или сначала морем, а потом — железной дорогой и снова — караваном доставляет их на остров. Но в последнее время у него вроде как проблемы — по крайней мере Престо так и не смог выйти на связь с посредниками в Яшме. Если б смог — я б ему и даром был бы не нужен.

Он поймал наши растерянные взгляды и озадаченно проговорил:

— Что я не так сказал? Или что вы не так сделали?

— Видишь ли, разлюбезный мой господин Стеценко… Мы тут с господином Царёвым как из Аркаима выехали — так на дела этого Вассера всё время натыкаемся. Какая-то очень уж таинственная и могущественная фигура получается!

— А то! Никто его не видел, но все про него говорят… — Стеценко снова запустил руку в седельную сумку, извлек оттуда баклагу с молодым эвксинским вином и стал жадно хлебать, обильно проливая на грязное хаки. Отдышавшись, он спросил: — А вы-то, командир, каким хреном за Каф выбрались?

— Этнографическая экспедиция. Исследуем нравы и обычаи местного населения… — усмехнулся я.

— Ну-ну, — оскалился мерзавец Стеценко. — И как успехи?

Я обвел взглядом лошадей, добычу, весь наш арсенал и хмыкнул:

— Пока что занимаемся сбором образцов и нарабатываем навыки работы в чуждой имперскому ученому среде… Кажется, получается неплохо!

— Хы, — подавился вином Стеценко.

— Хо-хо! — откликнулся я.

А Иван захохотал от души, сбрасывая напряжение. Глядя на его сверкающие голубые глаза и задорную улыбку, мы тоже не выдержали — и ржали уже все вместе, ровно до тех пор, пока к нам не решили присоединиться еще и лошади.

Стеценку мы нарядили в трофейный полосатый халат, на голову намотали кусок ткани — то ли на манер чалмы, то ли — в стиле шапочки Гиппократа… Так или иначе, его бы и родная мать не узнала с посиневшей от побоев физиономией и в таком наряде… Спутником и проводником он оказался бесценным: мне вообще пришло в голову, что после окончания войны и до своей командировки в Наталь, мой зам, видимо, промышлял тут не совсем законными делами… Может быть, нанимался проводить караваны контрабандистов, или что-то вроде этого? И потому особенно странным казалось его пленение.

— Ладно, ладно! Мы накурились в чайхане кальяна с анашой, — признался, наконец, Стеценко, спустя пару дней путешествия. — Это всё Престо, ненормальный, настаивал — мол, местный колорит, местный колорит… На Сипанге-то опий в основном ценят, а башибузукская анаша и не знакома им вовсе… А меня такая тоска взяла — не знаю, тошно стало от осознания того, чем приходится заниматься мне, боевому офицеру! Ну я и дал слабину, тоже употребил. Вот и взяли нас тепленькими… Не курите, дети, анашу — до добра это вас не доведет, загребут вас башибузуки и примутся жарить эл тиферет Баал!

— Кто кретин? — спросил у Стеценки я.

— Я кретин, — покладисто согласился он.

Вообще, последний отрезок пути был богат на откровения. Царёв, например, рассказал — не называя имён, конечно — что его дядюшка-дедушка уже вовсю договаривался о женитьбе внучатого племянника, вовсе не спросив его мнения. Более того — невесту для Ванечки Крестовский нашел где-то за пределами Империи, как подозревал юноша — какая-то ханская дочка, или может, чадо сердара из богатых портовых городов южного побережья Леванта, или — басмаческого бея, а может и вовсе — хунхузского вана… Мало ли завидных невест на Востоке?

— А ты вроде как богатенький сынок, да? — спросил Стеценко.

— Богатенький сирота, — не стал отнекиваться Царёв. — Вот дедуля и тешит себя розовыми матримониальными мечтами — чтобы и правнуков понянчить, и семейные, скажем так, активы приумножить. Честно говоря, я уже устал отмахиваться от его вопросов: нравятся мне брюнетки или нет? Разве ж, в этом дело?

— Так и попросил бы ее фотокарточку! Если барышня ничего, да к тому же с приданым — и думать нечего! Нужно брать! — категорично заявил Стеценко.

— Вот и брали бы! — насупился Царёв. — А я по любви хочу! Чтобы души ну… Гармонировали!

— Вон, поручик-то наш сколько вертелся, как уж на сковородке — нос воротил, от эвксинских красоток бегал, любви-романтики дожидался. А Валевские всё одно своего добились — подсунули ему доченьку… А он аж пищит от радости всякий раз, когда на ее портрет любуется. Когда думает, что никто не видит.

— Ваня, — сказал я. — У меня появилось некая внутренняя твёрдая уверенность, что вон то дупло, в котором, кажется, имеется гнездо диких пчел, удивительным образом эргономично подойдет под телеса нашего временного попутчика.

— А я слыхал, шеф, что укусы пчел невероятно полезны для здоровья! — с серьезным видом кивнул Царёв.

— Это не пчёлы, — Стеценко погрозил нам пальцем. — Это шершни. Смертоубийство затеяли, земляки? И вообще — что значит «временный попутчик»? Требую зачисления в штат экспедиции. Раз уж спасли — то ставьте на довольствие. Вещевое, денежное… Чтоб выслуга лет шла и всё такое прочее. А то ишь — сначала из плена спасать, потом — в дупло пихать… Это, наверное, кафский воздух плохо на мозг влияет, вызывает приступы кретинизма — одни в быка меня запихать хотели, другие вон — в дупло!

— И на какую должность в экспедиции претендуете? — поинтересовался я.

— Заместитель командира! А как же? А какую еще? Ты же без меня не справляешься, сразу видно! Личный состав распустил, трофеи вон едва ли не бросил, махоркой снабжение не наладил…

— Что значит распустил? — удивился Иван. — И на кой черт нам махорка, если мы некурящие?

— Положено! — отрезал Стеценко.

Так мы и коротали время в пути. Зелени становилось всё меньше, горы постепенно превращались в каменистые холмы, холодные, чистые ручьи и озера сменялись редкими родниками и небольшими речушками. Для того, чтобы найти дичь для ужина и топливо для костра с каждым днем приходилось прикладывать всё больше усилий. Кафский хребет незаметно сменился полупустынным Левантским нагорьем.

Мы сняли горские костюмы и достали привычную нам одежду: серый френч и галифе для Царёва и родное хаки для меня и Стеценко. У здешних кланов башибузуков имперская форма уже не вызывала приступов ярости. Эти если и отправляли свою молодежь за Лимес — то только от большой нужды, как несколько лет назад, во время гражданской войны. Но тогда мало кто вернулся, чтобы поделиться ненавистью и страхом, которые внушили им проклятые эмперьял. Почти все полегли, едва-едва успев обагрить свои клинки кровью… Полегли в том числе и моими усилиями.

Ак-эфенди — «белые господа», в основном — уроженцы Протектората, встречались нам время от времени по дороге. Один раз мы имели честь засвидетельствовать своё почтение партии землемеров-тевтонов, которые проводили геодезические изыскания для будущей железной дороги Сидон-Шемахань-Элам, второй раз — приветствовали археологическую экспедицию из Виндобоны.

Активность орденцев заставляла нервничать, учитывая инцидент с поездом и непонятные схемы Вассера. Эти подтянутые ребята в единообразной одежде были точно такими же археологами, как мы — этнографами. Хотя, уверен — копать они копали. Страсть верхушки Ордена к древним артефактам, манускриптам, храмам и гробницам была хорошо известна.

— Как так вышло, что все вокруг поклоняются Баалу, а Шемахань не отступает от веры предков? — спросил Иван.

— Ну что значит — не отступает? Что-то около половины шемаханцев — баалопоклонники. А среди местных кочевых и оседлых кланов кое-кто тоже не приемлет медного быка, и молится Джа. Правда, их меньшинство… Но — народ там отчаянный, за традиции готовы биться в кровь… — с неким уважением, обычно несвойственным его циничной натуре, проговорил Стеценко. — А так — рельеф местности и упертость шемаханцев. Эти гордецы уже лет триста как заперты внутри одной-единственной долины, которая раза в три меньше обычной имперской провинции, а всё поминают времена, когда Шемаханское царство простиралось от самого Кафа до Финикии.

— Так уж и меньше… — скептически покосился на него Царёв. Если вы Янгу берете в качестве провинции — то да, а если, например, Мангазею — то Шемахань поболее будет. Двенадцать рек, целое море — с островами, между прочим!

— Ну-ну… Посмотрите своими глазами. Там едва ли половина территории для жизни пригодно! — не унимался Стеценко. Остальное — солончаки и каменные торосы. Население самой Шемахани — тысяч сто, еще столько же в долине живут, рис на террасах растят. Вот и посчитайте — больше там или меньше. А раньше — да, раньше ого-го! В долине всё было — сплошной город! А теперь — остатки былого великолепия. Из стен древних дворцов делают борта для террас, чтобы вода не утекала вниз по склону…

Я и не знал, что Стеценко — такой любитель истории. Но с Царёвым они на удивление спелись — пришлось даже по Высочайшей протекции утвердить этого шельмеца в должности заместителя начальника экспедиции по общим вопросам. Ну и еще потому, что в голове стучались слова Феликса — «доверяй ветеранам». Нет-нет да и закрадывалась мысль — не просто так имперские фронтовики, прошедшие огонь, воду и всё, что угодно, за Лимесом рыскают…

У самой границы Шемахани, когда на горизонте уже замаячили силуэта Красных скал, окружавших это странное государство, и следы цивилизации становились всё более явственными, мы повстречали нечто на самом деле необычное.

Автомобиль в этих краях — диковина. Железная дорога была, мы ее даже пересекали два раза, и поезда тут изредка ходили. Но автомобиль — мощный «Ланчестер» родом из Альянса, с четырёхцилиндровым двигателем и хищными обводами длинного корпуса, на грязной дороге из каменных плит, посреди Леванта — это было сродни явлению роты сверхтяжелых панцеров под Бубырём.

Одинокая путешествующая женщина в этих краях — тоже диковина. Ханум башибузуков обычно путешествуют очень недалеко от дома, в компании многочисленных товарок, или в сопровождении своих мужчин — отца, мужа, сына. И, совершенно точно, никогда ни одна почтенная дщерь Баала не станет управлять повозкой, конем, чем угодно — а тем более автомобилем!

А тут — черные волосы свободно развевались, алый шелковый шарф трепал ветер, замшевый походный костюмчик и высокие кожаные ботинки были заляпаны грязью. Девушка с явно восточными чертами лица в совершенной апатии сидела на капоте автомобиля, подперев подбородок ладошкой.

«Ланчестер» влетел в выбоину между плитами, полную грязи. Тут, оказывается, тоже прошел дождь — еще одна диковина в этих краях.

В общем — у барышни случились неприятности. И мы не могли просто взять — и проехать мимо. Я в нашей экспедиции был вроде как старший, а потому спросил, жутко коверкая язык башибузуков — дили:

— Ханум, ярдимчи олабилир мииз? Можем мы помочь?

Она испуганно глянула на нас, в ее карих глазах читалось отчаяние и горькая досада. Красавицей назвать незнакомку было сложно — на мой взгляд, черты лица девушки были немного резкими, чуточку неправильными, но шарм и обаяние, природная грация сквозили в каждом ее движении, каждом взгляде. Стеценко тут же выровнял осанку и смотрел гоголем, Царёв не знал, куда прятать глаза. Она что, понравилась ему? Это такой у нас влюбчивый Император?

— Эвет… Эвет! — как-то неуверенно заговорила она на дили. — Арабам… Ой! Арабам махсур калди…

— Вы говорите по-имперски? — сообразил я.

— Ох, да, слава Господу, на имперском я разговариваю гораздо более свободно… Дили мне дается с трудом, всё-таки отсутствие практики… У меня машина застряла, колесо попало между плит, мотор заглох…

— Господа! Спешиваемся. Мы ведь не бросим даму в беде?!

— Как можно, шеф! — Стеценко аки тигр, мужественно соскочил на землю, и, выпятив вперед нижнюю челюсть, принялся ходить вокруг «Ланчестера» с умным видом, цокая языком и поглядывая на девушку.

— Сергей Бозкуртович Волков, этнограф, — козырнул я. — Имперское географическое общество. Это — мой ассистент, младший научный сотрудник Царёв, и заместитель командира экспедиции по общим вопросам — Стеценко…

— Полуэкт, — сказал Стеценко. — Полуэктович.

Мы с Иваном на него недоуменно воззрились. Полуэкт, значит? Какого хрена он вдруг оказался Полуэктом? Но хочет — пусть будет Полуэкт… Полуэктович, черт его дери! У нас тут такая компания кретинских конспираторов подбирается, что одним Полуэктом больше, одним меньше — особой роли это сыграть уже не могло.

— Ина, — девушка спрыгнула с капота машины и сделал что-то вроде книксена, довольно неуместного в походном брючном костюмчике, испачканном дорожной грязью. — Ина Раджави.

— Что ж, Ина, мы посмотрим, что можно сделать с автомобилем, а вы пока передохните, успокойтесь… В конце концов — у нас четверка лошадей, мы всегда можем отбуксировать…

— Бр-р-р-р-р!!! — возмутился мой жеребец.

И его можно было понять! «Бергман» тащить приходилось всё-таки ему.

— Но, надеюсь, буксировать ничего не придется и мы всё исправим! — неприемлемо оптимистичным тоном закончил мысль я.

Царапнуло душу нехорошее предчувствие, но я от него мысленно отмахнулся — и совершенно зря.

«Ланчестер» встрял плотно. Колесо у него было пробито, автомобиль лежал на днище, вяло реагируя на мои потуги заставить машину выбраться из ловушки собственными силами. Иван и Полуэкт, чтоб его, Полуэктович, перебегали от заднего бампера к переднему, пытаясь используя свою мускульную силу раскачать и вытолкать машину, пока я газовал сидя за рулем.

— Всё! Баста! — сказал Стеценко. — Без коней не обойдемся. Четыре лошадиные силы — это не шутка. Распрягаем скотинку, будем мастерить упряжь!

И добавил:

— Может в машинах я ни черта и не смыслю, но что касается коней — тут уж беру власть в свои руки и не смейте спорить!

Руки у него после попыток расшевелить «Ланчестер» были все в мазуте и грязище, одежда и физиономия — не лучше. Но за дело он взялся туго: используя имеющиеся в багажном отделении автомобиля стропы и какие-то подручные предметы — деревяшки, железки, тряпье — мой зам соорудил довольно удобную упряжь. Разгрузив лошадей, мы запрягли их в постромки, подцепив их к заднему бамперу, я снова уселся за руль и…

— Па-а-ашли, родимые!!! — крикнул Стеценко.

Рыкнул мотор, лошади уперлись, и — о чудо! «Ланчестер» выпрыгнул задним ходом аки сайгак, из ямы, и я едва успел нажать тормоз — иначе столкновения с лошадьми было бы не избежать. Ина Раджави захлопала в ладоши от радости — но преждевременно, весьма преждевременно! Еще нужно было поменять колесо!

В общем, солнце клонилось к закату, когда совершенно чумазые, в измаранной одежде Иван и, скажем, Полуэкт, и сохранивший подобие внешнего вида я, наконец, смогли выдохнуть и распрямить спины.

— Всё, госпожа Раджави! Ваш железный конь может ехать… Правда, есть одна проблема — горючего в баке осталось не так чтобы много… — проговорил я, размышляя о собственной предусмотрительности: китель-то я снял перед тем, как заниматься колесом, и теперь он ждал меня, чистый и опрятный…

— Мне придется вернуться в Шемахань, — грустно кивнула она. — Если быть честной, господа — я планировала сбежать. В Тир, Сидон, Библ — не важно! Продала бы в порту машину и…

— Портовые города — место довольно опасное для молодой девушки, — несколько более назидательно, чем следовало бы, заметил я.

— Иногда и родной дом превращается в тот еще серпентарий, — она как-то напряженно поджала губы. — Но, как я понимаю, вы тоже едете в Шемахань? Где планируете остановиться?

— В «Лилии моего сердца», — тут же заявил Стеценко. — У Башира.

— Тогда я пришлю посыльного, скажем — завтра вечером. Надеюсь, сумею отблагодарить вас за благородство! — «Ланчестер» умчал ее прочь, в сторону Красных скал, обдав нас комками грязи с колес и выхлопными газами.

Я снова поймал мечтательное выражение лица у Царёва и погрозил ему пальцем. Тот виновато потупился.

— Что, парень, понравилась барышня? Огонь, да? — Стеценко седлал лошадей и трепал языком не останавливаясь. — Это не служаночка из гостинички, это — роковая женщина! Фемина фатале! С такой и горя хлебнешь сполна, но когда добьешься — то и счастьем одарит, как никто иная… Эх, была у меня одна графиня…

— Слушай, дорогой мой Полуэкт! — оборвал его я. — Ты мне вот что скажи лучше — что это за Башир такой, и почему мы у него останавливаться должны?

— Так очень неплохая гостиница! — зачастил Стеценко. — Баня-хамам, одноместные номера весьма приличные, хорошая кухня… Служаночки, опять же…

— Стеценко, давай по-хорошему, — я глядел на него так строго, как только мог. — «Лилия моего сердца», действительно? Неплохая гостиница?

— Он барыга, — вдруг сдался мой зам. — Должны же мы кому-то сбагрить оружие, драгоценности и другое трофейное имущество! Что делать, если командир экспедиции у нас — бесхозяйственный! Ну хоть ты, Ванечка, скажи ему, что я прав!

— А радиостанция у твоего Башира есть? — спросил вдруг Царёв, как будто очнувшись.

— Какая еще радиостанция? — удивился Стеценко.

— Искровая. С телеграфным ключом, — уточнил Ваня.

— Если Башир захочет — он достанет всё что угодно, — убежденно сказал Стеценко.

— Тогда — едем к Баширу! — удовлетворенно кивнул Царёв, и даже ладони потер предвкушающе.

Мне пришлось немного сбавить их энтузиазм:

— Черта с два мы поедем к Баширу прямо сейчас, коллеги. Темнеет, поднимается ветер… Как бы не началась буря! Нужно искать укрытие на ночь.

Огни виднелись верстах в двух дальше по дороге. Скорее всего, там располагался караван-сарай — последний по эту сторону Красных скал. Ветер бросал нам в лица целые пригоршни песку, задувал в самую душу, и нам понадобилось что-то около получаса, чтобы добраться до стен постоялого двора и постучаться в ворота.

— Хозяин, принимай гостей! — на дили крикнул Царёв.

— Кого шайтан принёс? — седой старик чуть-чуть приоткрыл створки ворот, высунул остроносое лицо и тут же отшатнулся, испугавшись внешнего вида моих спутников, и залязгал засовом: — А-а-а, бродяги!

Но блеск серебра в моих руках заставил его переменить решение:

— Заночуете на конюшне! — смилостивился старик-хозяин.

Разыгравшийся ураган снаружи не оставил нам аргументов для спора.

Мы заночевали на конюшне.

Лошади хрупали зерном из кормушек, Стеценко сунул под голову седло и, стянув с себя сапоги, тут же провалился в царство Морфея. Царёв ходил смурной некоторое время, мерял шагами небольшое помещение и, казалось, порывался о чем-то со мной посоветоваться, но всё никак не мог решиться. Наверное, мучила его всё та же извечная беда и всё то же счастье, преследующее наш мужской род с начала времен — наличие женщин. Или — их отсутствие, это у кого как получается. Поучать его и воспитывать я не собирался. Захочет — сам заговорит.

Я достал блокнот и карандаш и вместо того, чтобы заняться литературой или на худой конец — публицистикой, посвятил себя жанру эпистолярному:

«Душа моя стремится к вам, ненаглядная Лизавета Петровна, как чайка к морю. Однако случаются у нас по пути заминки, и прибытие к месту назначения постоянно откладывается. Как вы знаете, мне поручили провести этнографические исследования на братском Востоке, и в экспедиции нашей народ подобрался покладистый, можно сказать, душевный, с огоньком. Давеча присоединился к нам еще один этнограф — знакомец ваш по работе на далёком Юге и мой верный заместитель. Так или иначе — ноги несут меня всё дальше по каменистым горам и горячим пескам, потому как долг перед имперской наукой нас к тому обязывает. Также хочу сообщить вам — путешествие наше протекает гладко, в обстановке настоящей общности и согласия. Идем по горным дорогам и ни о чем не вздыхаем, кроме как об вас, единственная и незабвенная Лизавета Петровна. Так что зазря убиваться не советую, напрасное это занятие…»

Карандаш выпал из моих рук, блокнот сполз на устланный соломой пол… Я и во сне всё сочинял это письмо, а потом — тоже во сне — пытался понять, почему пишу его таким странным велеречивым псевдонародным штилем, ранее мне вовсе не свойственным.

Проспал я что-то около шести часов и проснулся с дурной головой. Буря всё не успокаивалась, ветер сотрясал стены конюшни, а спутники мои и не думали пробуждаться. Потерев лицо ладонями и слегка размявшись, понял — делать нечего. Нужно было искать хозяина постоялого двора, чтобы раздобыть свежей еды и воды.

Стоило только открыть хлипкую деревянную дверь, как песок целыми горстями полетел мне в лицо, за шиворот, за голенища сапог… Отплевываясь и пытаясь не наглотаться песку, я брел на мигающий свет фонаря в окне гостиницы и наконец остановился прямо перед литым медным кольцом на двери, каким полагалось стучать перед тем, как вломиться внутрь.

Едва я взялся за эту проклятую медяшку, как меня решили похитить. Как я это понял? Очень просто: обычно при встрече мне не нахлобучивают мешок на голову и не хватают грязными лапами за руки и ноги. В приличном обществе так поступать не принято!

Я дрался как лев. Несмотря на мешок и численное превосходство неприятеля, мне удалось здорово попортить им жизнь. Я лягался, лупил кулаками, локтями и коленями, кусался сквозь грязную холстину, рычал и кричал — но их было слишком много. Может быть — пять или шесть, нечеловечески сильных противников, с цепкими пальцами и стальными мускулами. В одиночку сражаться с ними в таких невыгодных условиях было делом пропащим. А шум бури не позволял моим товарищам прийти на помощь — время для нападения было выбрано просто отменно!

Жаль, что не удалось воспользоваться револьвером — среди похитителей оказался кто-то ушлый и вытянул его из кармана в самом начале… Мерзавцам удалось связать меня, избив до умопомрачения, и закрутить в какую-то материю, едва оставив возможность дышать. Под завывания ветра они закинули меня на плечи и помчались черт знает куда, и я понятия не имел, чего ждать от всего этого. По всему выходило — дело дрянь!

Я уже один раз был похищенным, и воспоминания от этого прискорбного события иногда возвращались. Образ лошадиного виконта был одним из моих худших кошмаров. И теперь, в этом ковре, на плечах у неведомых супостатов уносящийся прочь от Императора навстречу новым злоключениям, я получался настоящим кретином. Радовало одно — с Государем — Стеценко. Он человек бывалый, тёртый и монарху искренне преданный. Конечно, мой зам и понятия не имел, кто такой Ваня Царёв, но в способности Величества убедить кого угодно и в чем угодно сомневаться не приходилось… Утешение — слабое, но кто может помочь мне более эффективно, чем правитель самой большой страны в Старом Свете и с ним самый большой проходимец из всех, кого я знал? В общем — надежда была.

Она не исчезла и после того, как меня бросили на какие-то доски, которые чуть позже зашатались, а скрип колес и цокот копыт возвестили о том, что теперь невольное путешествие я продолжу гужевым транспортом. Попытки при помощи ног и рук определиться с положением в пространстве закончились худо: по голове меня ударили чем-то тяжелым и мягким, и багровая тьма поглотила мой разум.

— …Гос-с-спади, говорил же — лучше бы мы сделали скидку тевтонам и попросили провести акцию их ухорезов… А он: «не-е-е-ет, нет, мои питомцы справятся, вы посмотрите на эти графики, вы посмотрите на те записи, у них такой прогресс в интеллекте!» Это разве прогресс? Подите к черту, уроды! Надо было вам его так мордовать? Всю рожу раскровянили, на мешке чистого места нет, нелюди, звери! Это вообще — он или не он? Как теперь понять? — интонации говорившего были истерическими, такие я слышал от людей опустившихся, злоупотреблявших спиртным или наркотиками.

Например — у инженера Лося в свое время. Я был примотан к холодному, видимо — металлическому креслу, по звучанию голосов и практически полной отсутствии циркуляции воздуха можно было понять, что кресло это стоит в замкнутом помещении.

— Васса сказау — важака. Эта — важак, Бо-ор! — а этот говорил явно с трудом, его акцент был похож на говор каннибалов Южного континента, как если бы кому-то из них сломали челюсть.

— Бо-о-ор! Какой, к черту, Бор? Тупицы, непроходимые тупицы! Бор-мен-таль! Ну-ка, повтори, образина!

— Бо-ор-мо-о-о-тау!

— Сам ты бормотау, чудо-юдо! Давайте, развязывайте его. И голову освободите. Так с чего ты и твои уроды решили, что он там самый главный?

— О-о-он не толкау машин! О-о-он сидеу унутри! О-он говориу — туда ходи, туда не ходи… Другие — грязь, этот — не грязь!

— Снимайте мешок, посмотрим на вашего «важака»… — этот Борменталь явно презирал тех, с кем имел дело, это читалось в каждой произнесенной им фразе.

Я старательно делал вид, что всё еще в беспамятстве. Расслабил мускулы распухшей физиономии, позы не менял… Это давало пусть и самые мизерные, но всё же — шансы разобраться в ситуации чуть лучше, чем никак.

— Хм! Изукрасили вы его знатно! Кажется, для нашего царя-батюшки он мелковат, хотя — черт его знает, я императора только в бытность его румяным мальчишкой видал, а полиграфия нынешних газет оставляет желать лучшего… Может — похудел за время путешествия?

Слово «полиграфия» он произнес с каким-то особым чувством, как будто его вот-вот могло стошнить.

— Ладно. Заприте пленника в холодной, придет Монтгомери — будем приводить в чувство, устроим допрос по всем правилам. Только не развязывайте, мало ли — вырвется на свободу. Он владеет тайными династическими техниками боя без оружия, если сумеет вырваться — хлопот не оберемся! Он и вас отделал как следует, но ничего — заживет как на собаках… Однако не застигни вы его врасплох — отправились бы на мыловарню, это как пить дать.

Так они похищали Императора?! Их целью был Государь, а я, получается, исполнил свой долг до конца и прикрыл Величество ценой собственной свободы и, возможно, жизни? Если честно, чувству облегчения и даже радости, которое поселилось в моем сердце, я слегка удивился. Чему я радовался? Это что — верноподданнический экстаз? Или такое хорошее боевое злорадство? Они ведь и понятия не имели, что я умею и что представляю из себя, они принимали меня за другого! На льва и на волка охотятся по-разному, и, если в львиный капкан попался некий Серый Волк — то у него будут дополнительные шансы, а у охотников — возникнут некоторые проблемы… Главное — удержать ловчих в этом заблуждении еще хотя бы короткое время. А потому я пошевелился и простонал:

— Полковник!.. Полковник, на помощь! — это должно было сбить с толку странного типа по имени Борменталь, но в итоге — сбило на пол меня.

Кресло от мощного удара, нанесенного по моей многострадальной голове, опрокинулось, и я едва успел прижать подбородок к груди — иначе череп мог бы и не выдержать столкновения с бетонными плитами! Ругательства, вырвавшиеся из моего рта, могли принадлежать равно и властелину одной шестой части Старого Света, и боцману последней посудины на Эвксине.

— Прекратите, немедленно прекратите! Если вы повредите ему голову — что тогда мы скажем Вассеру? Уберите от него свои лапы, хватит бить его! Просто — отнесите его вместе с креслом вниз, в холодную и заприте там! — вскричал Борменталь.

Кажется, эти две фразы, сказанные одна за другой, не имели ровным счетом никакого смысла.

Вот и прозвучало это имя. Вассер! Так или иначе — всё прояснится. Хорошо бы, чтобы и в голове моей прояснилось и перестали звонить колокола — соображать с эдаким перезвоном было решительно невозможно. По крайней мере — лупить меня снова никто не стал, кресло подняли и потащили. Я с трудом приоткрыл глаза — едва-едва, глядя только через ресницы — и увидел крепкие, мощные руки, которые ухватились за ножки и спинку сидения. Ногти — или когти? — были у них безобразно длинными, пальцы поросли густым волосом — практически мехом! Натужное дыхание, которое вырывалось из глоток моих врагов, тоже вполне могло принадлежать какому-нибудь крупному животному, например — медведю, орангутангу или горилле, я видал этих огромных обезьян в зоологическом саду Аркаима. Но — они разговаривали! Звери ведь не разговаривают?

Меня несли довольно долго: чем-то лязгали, громыхали, скрежетали. Кажется — спускались по лестнице.

Наконец стул ударил ножками о кафель, грубые голоса зазвучали снова:

— Бо-ор сказал халодная!

— Эта — холодная?

— Тут эти.

— Но эта халодная!

— Бо-ор сказал — закрыть!

— Эта — можна закрыть.

— Тагда эта.

Если бы я верил в теорию эволюции и происхождение рода человеческого от приматов — то предположил бы, что имею дело с троглодитами или еще какой-то переходной стадией превращения животного в человека. Но принять как факт наличие троглодитов в не более чем неделе пути от Имперского Лимеса? Увольте, это слишком походило на безумие! Уж лучше я не буду делать скоропалительных выводов и займусь проблемами насущными…

Затопали удаляющиеся шаги, потом — клацнула защелка, и я оказался предоставлен сам себе. Можно было открыть глаза и осмотреться, но в голове всё еще трезвонил набат, а веки открывались едва-едва. Так крепко меня не били давно — со времен моего вояжа на крайний север, когда я с целью внедрения в каторжное сообщество задирал моряков и притворялся пограничником-оливой, разобиженным на Регента, Тайный совет и весь мир.

Кажется, мохнатые мерзавцы выбили мне зуб, и, кажется, свернули нос. И я понятия не имел — поможет ли мне теперь с этим медицина. Или теперь к шрамам на лице у меня добавиться щербатый рот и кривой нос? Хорош жених… Заживет ли до свадьбы?

Я думал о предстоящей церемонии и о Лизавете, и о том, как хороша она будет в подвенечном платье, стараясь одновременно с этим усилиями мышц разогнать кровь по жилам и вернуть чувствительность конечностям. При этом — осматривался настолько, насколько позволяли вульгарные веревки из какого-то растительного волокна. Кажется, это растение называют джут? Крепкая зараза!

Можно было попытаться перетереть путы, но с руками это получалось не особенно — подлокотники у кресла оказались тоже металлическими, но округлой формы, сила трения тут практически не работала. А вот ноги попытаться освободить стоило: ножки были квадратные, так что углы в наличии имелись. Да здравствует отсутствие фантазии у похитителей, которые так и норовят прикрутит несчастную жертву к стулу! И будь проклят тот день, когда человек придумал делать стулья из стали…

Будь это кресло деревянным, я бы раздолбал его — раньше или позже, точно так же, как сделал это тогда, в Коломахе. Но теперь… Теперь мне оставалось только ерзать ногами, медленно перетирая веревки.

— …скальпель… — раздался не то вздох, не то шепот где-то за моей спиной.

— Кто здесь?! — вздрогнул я.

— … скальпель на столе… — едва слышно произнес снова всё тот же голос. — …на восемь часов…

На восемь часов? Сзади и чуть слева?

— Э-э-э-э спасибо! Кем бы вы ни были… Но сначала мне нужно освободить ноги. Вы тоже пленник?

— …покойник… — прозвучало страшное. — …поторопись…

Это я что ли — покойник? Или он — покойник? Ситуация была жуткая, тем более, Борменталь и таинственный Монтгомери могли появиться с минуты на минуту, а оказаться в роли допрашиваемого и при этом быть привязанным к стулу мне вовсе не улыбалось. Ноги мои задергались, и, наконец, левую удалось освободить.

— …поторопись… — снова раздалось в прохладной тишине, будто кто-то говорил одними лишь губами, практически не выдыхая при этом.

Мне казалось, что я схожу с ума. С помощью левой ноги и жесткой подошвы сапога, которой я прижимал веревку поплотнее, перетереть джутовый шпагат удалось несколько быстрее, так что я сумел приподняться, и, изогнувшись, двинуться в сторону некого предмета мебели, который одновременно мог оказаться верстаком, разделочной доской или лабораторным стендом. Лицо мое смотрело вниз, спина была согнута из-за клятого стула, и потому понять, где я находился не представлялось возможным. Для того, чтобы достать вожделенный скальпель, мне пришлось снова сесть, вытянуть ноги и, подцепив медицинский инструмент носком, сбросить его на пол.

Острейшей лезвие брякнуло о кафель, и я, оттолкнувшись ногами, упал рядом с ним. Ухватив рукоятку скальпеля зубами, я, борясь с дикой болью в ребрах, согнулся, и, миллиметр за миллиметром, принялся перепиливать веревки, тыкая лезвием в путы и стараясь при этом не распороть себе руку. Волокна лопались одно за другим, и в какой-то момент напряжением мускулов я разорвал последние, и тут же перехватил скальпель, и вмиг освободил вторую руку. Свобода!

Я едва не пустился в пляс от радости! Ну, теперь повоюем! Мерзавцы, похищать меня вздумали! Каково, а?

— …стеклянный шкап…

Вот же черт! Был ведь еще и этот жуткий, тихий, смутно знакомый голос! Я обернулся на каблуках и тут же от ужаса отпрыгнул в сторону, ударившись при этом спиной о стол и с проклятьями споткнувшись о стул. И было от чего испугаться: там, в шкафу, кто-то был! Несколько человек находились за толстым прозрачным стеклом: мужчины и женщины разных возрастов, расовой и этнической принадлежности глядели на меня во все глаза, и их лица выражали одновременно недоверие и надежду.

И всё было бы ничего, но кроме лиц-то там в общем-то ничего и не было! Головы стояли на полках, несколькими рядами, всего их там было, наверное, чуть больше дюжины, к шеям их вели многочисленные трубки, проводки и шланги, которые, видимо, и давали жизнь этим несчастным.

— Господи Боже…

— …сжатый воздух… — прошептала одна из голов. — …не закричим…

Я присмотрелся к этому худому лицу с козлиной бородкой и чуть снова не заорал благим матом: это был эмиссар Новодворский! Волосы зашевелились у меня на голове, а сердце, кажется, готово было разорваться — происходящее было за гранью моего понимания, за пределами человеческого разума!

Но руки делали свое дело — я открутил красный вентиль на баллоне с воздухом, и животворящий газ зашипел, устремляясь по трубкам в шкаф, давая возможность его жителям использовать голосовые связки в полную силу.

— Вот мы и встретились в третий раз, поручик, — сказала голова эмиссара Новодворского после того, как я открыл дверцы шкафа. — И при обстоятельствах весьма странных, вы не находите?

Я, определенно, находил. Мои глаза не могли сфокусировать взгляд, переводя его с одной головы на другую. Эти люди улыбались мне и подмигивали, и ничего более жуткого в своей жизни я, ей-Богу, до этого не видел.

— Доброго и приятного дня, дамы и господа, — несколько по-шутовски раскланялся я, ибо ничего другого мне, собственно, и не оставалось.

— «Первитин». Верхний ящик, жестяная коробочка. Проглотите одну таблетку, остальное возьмите с собой. Это сильнейший стимулятор, главное — не злоупотреблять. Не больше двух таблеток в день, не дольше двух суток, потом — отдых, еда, сон… Иначе ваша смерть будет долгой и мучительной, а перед этим вы превратитесь в полное ничтожество. Но в нынешней ситуации препарат спасет вам жизнь, — командовал Новодворский. — Второй ящик снизу, пластырь, медицинский клей, спирт. Таблетки им не запивать, обработать раны.

Я делал всё, что говорил мне самый страшный враг Империи, и старался не смотреть в сторону стеклянного шкафа, откуда на меня глядели с интересом дюжина пар глаз.

— Почему вы мне помогаете?

— Мы хотим мести, — как нечто, само собой разумеющееся, проговорил Новодворский. — И мы тоже попросим вас об ответной услуге. И не смейте нам отказывать.

— Если это не навредит Империи, моим близким или моей репутации…

— Забавно, в каком порядке вы расставили приоритеты. Нет, ничему из вышеозначенного наша просьба не навредит… Вам нужно вооружиться. У нас есть около получаса до визита сюда этих нелюдей, но к их приходу вы должны быть готовы… Итак — кофр с инструментами, под верстаком.

Я достал окованный железом ящик и тут же вытянул на свет Божий увесистый ломик-гвоздодер почему-то красного цвета.

— Однако! И какие-такие тонкие работы и эксперименты тут проводились при помощи такого сложного оборудования?

— Газовая горелка — в антресоли над дверью, — Новодворский не был настроен шутить. — Баллон — полный, запасной — рядом. Струя пламени может достигать двух футов, очень полезная в вашем деле вещь…

— В каком это — моем деле? — «первитин» явно начинал действовать, меня потряхивало от переполнявшей тело энергии.

Вот оно — волшебное зелье древних друидов! Так из жалкого доходяги можно сделать великого воина… Правда, судя по словам Новодворского, на короткий срок, потом наступит расплата. Тем не менее, горелку я достал и запасной баллон — тоже, мои мышцы звенели силой, голова была ясной, настроение — отличным.

Скальпель как оружие последнего шанса я закрутил в кусок полотенца и сунул за голенище сапога, ломик приятно холодил руку, добавляя уверенности в себе.

— Что дальше?

— Сядь на стул и слушай внимательно, твое благородие, — сказал бывший глава Республики Ассамблей.

— Моё превосходительство, — поправил его я.

— Растешь над собой? Кто ты теперь — полковник?

— Лейб-гвардии…

— Тем лучше. Впитывай всё, что мы расскажем! Даже малая крупица сведений может помочь тебе выбраться из этого адского места и навредить нашим общим врагам.

— Я весь внимание! — металлическое кресло отвратительно скрипнуло по кафелю, когда я поставил его как положено и уселся, закинув ногу на ногу.

«Первитин» поселил в моей голове жажду действия, хотелось плясать, петь, бежать куда-то — главное живо, быстро, с огоньком! Мне приходилось себя сдерживать изо всех сил. Норадреналин и дофамин бурлили в крови, требуя выхода, снимая боль и побуждая пойти и размозжить головы негодяям, покушавшимся на жизнь и свободу Императора, а по пути доставившим мне столько неприятных часов.

Но то, что рассказал Новодворский, было чудовищно интересно. И даже действие наркотика не могло перебороть жгучее любопытство.

Эмиссар Новодворский и вправду умер тогда, на маяке, от разрыва сердца, не рассчитав порцию морфия. Однако — с удивлением очнулся в Зурбагане, в подвале «Астории». Он бывал там и раньше, а потому — узнал заведение, служившее ширмой для работы тевтонских спецслужб. Старому лоялисту почудилось, что он парализован и владеет только мышцами лица — однако реальность оказалась еще страшнее.

Суть вещей ему разъяснил некто Монтгомери, который распоряжался на явочной квартире орденцев вполне по-хозяйски. Оказывается, неизвестный богач и фанатик от науки решил возродить нашумевшие в свое время эксперименты профессора Доуэля и его ученика — профессора Керна. И вот теперь, воспользовавшись услугами имперского эмигранта — Ивана Арнольдовича Борменталя, хирурга от Бога, нашедшего убежище в Федерации, неведомому миллионеру удалось повторить опыт по возвращению к жизни физически здоровой головы без умирающего тела.

Борменталь согласился, как только узнал, кого именно предстоит оперировать — лоялистов он ненавидел лютой ненавистью, и причинить страдания их вождю, насладиться его беспомощным положением считал просто подарком судьбы. В бункере под «Асторией» опыт был проведен удачно — и теперь голова эмиссара Новодворского стала аргументом, который мог убедить даже самых отъявленных скептиков. Пароходом, а затем — поездом, автомобилем, и, видимо — снова судном голову и лабораторное оборудование перевезли сюда, в это самое место. Сколько прошло времени с тех пор — никто из узников платяного шкафа не знал.

Мне тоже удалось поведать головам кое-что полезное: по крайней мере — нынешний год, число и месяц и примерное расположение этого лабораторного комплекса. Я не мог оказаться более чем в двух, много — трех днях пути от Шемахи, то есть это был совершенно точно или Левант, или Каф.

Монтгомери, по словам Новодворского, оказался талантливым организатором — имея возможность распоряжаться серьезными суммами денег он привлек многих ученых изгоев, как-то: Игора, Цорна, Вагнера, Хайда… Им предлагались значительные финансы и отличные условия для экспериментов, не ограниченные законами ни одного из государств. И вместе с тем — безопасность, комфорт, все мыслимые удовольствия и удобства. Монтгомери настаивал на необходимости продолжения работы доктора Моро и профессора Преображенского и говорил о том, что его наниматель обладает достаточными ресурсами и влиянием для того, чтобы эта работа стала успешной.

Новодворский всё это время притворялся полоумным, сумасшедшим морфинистом, едва-едва реагируя на раздражители и отвечая на вопросы, время от времени выдавая полубредовые пассажи в духе пропаганды Республики Ассамблей, идей свободы, равенства и братства. Его оставляли в живых потому, что, являясь фигурой знаковой, эмиссар служил замечательным доказательством успешности экспериментов. Он бдил, слушал, запоминал, анализировал.

— Здесь замешано общество «Туле», слыхали? Кроме этих тевтонских любителей древностей и мистики, Монтгомери проводил демонстрации для анархистов Шельги, также были замечены кое-кто из Сипангских «жирных котов» — владельцев фармацевтических компаний. И президент Грэй, конечно же! Хотя, судя по тому, что мы сбежали из Зурбагана — с Грэем произошла размолвка… У каждого из этих игроков свои интересы, но наш хозяин водит за нос всех. Я никогда не видел его, но уверен — он не человек! — говорил Новодворский. — Местные называют его «Вассер», но это точно не его настоящее имя.

Остальные головы подтвердили такое соображение.

— Меня носили на демонстрацию на верхний уровень, — поведала некая девушка, откликавшаяся на имя Герды Люкс. — И я слышала голос Вассера. Кажется, он довольно молод. А еще — там что-то булькало!

— На верхний уровень? — уцепился за фразу я. — Мы под землей?

— Под землей, и, возможно, под водой, — согласился Новодворский. — А теперь — готовься к бою. Время слов прошло — враги идут сюда.

Пока я занимался приготовлениями, мне поведали еще кое-что интересное. Например, мои догадки о троглодитах были не такими уж далёкими от правды. И доктор Моро, и профессор Преображенский работали над использованием биологического материала животных для улучшения человеческого организма. Или напротив — доведения зверей до уровня, близкого к человеческому, с использованием органов, желез и частей мертвых тел. В последнем, кстати, неожиданно преуспел некто Игор — по мнению Новодворского, шарлатан и плагиатор, никакого отношения к науке не имеющий. Закреплялись результаты вивисекции гормональной терапией, которая проводилась под руководством доктора Цорна — того самого ученого, к которому стремился несчастный Престо.

Наверное, только действие первитина не позволяло мне расхохотаться и назвать всё услышанное бредом. Ну, и тот факт, что я общался с дюжиной отделенных от тел голов, конечно. К сожалению, я не успел вызнать и половину интересующих меня сведений, как наша беседа была прервана:

— Тихо! — шикнул Новодворский. — Они идут!

Я уселся на стул, для вида обмотав ноги веревкой, чтобы сбить с толку троглодитов, поставил тут же, неподалеку, горелку, руки спрятал за спиной, сжимая красный ломик в стремительно потеющей ладони. Осознание, что меня-то они привязывали за подлокотники пришло гораздо позже, когда дверные замки защелкали, и предо мной предстал некий плотного телосложения тип в вельветовом костюме и неуместной шляпе-котелке, похожий на спившегося коммивояжера.

Его сопровождали двое «троглодитов» — волосатых коренастых молодчиков с приплюснутыми рожами, напоминающими то ли обезьяньи хари, то ли свиные рыла. «Вельветовый» кинулся ко мне и ни слова не говоря ухватил меня за лицо:

— Так это же не он!.. Крак! — его фраза оборвалась на полуслове, потому как жалеть явно замешанного во всём этом мракобесии подонка я не собирался и врезал ему от души ломиком поперек мерзкой обрюзгшей рожи, а потом толкнул ногами в живот.

Вельветовый упал прямо в лапы троглодитам, я — на пол, одновременно роняя ломик и перехватывая горелку. Пока один из нелюдей пытался понять, что делать с обмякшим типом в котелке, второй не раздумывая кинулся ко мне.

— Э-э-э-э!!! — его разбитая физиономия свидетельствовала — мы уже были знакомы.

— Чтоб тебя! — мне удалось всё сделать правильно, и струя огня ударила в грудь троглодита, помещение наполнилось воплями и отвратительной вонью горелой шерсти и жареной плоти.

Объятый пламенем, зверолюд ринулся прочь, сбив при этом своего товарища. Секундное замешательство позволило мне снова воспользоваться горелкой — заполыхала шерсть второго чудовища, обратив и его в бегство!

— Заберите у Монтгомери ключи! — тут же сказала голова эмиссара Новодворского. И добавила весьма холодно: — Кстати, ты его прикончил. Поздравляю — одним меньше.

Вообще, обитатели стеклянного шкафа морщились, и, наверное. принялись бы чихать, если бы у них были легкие. Но воздух из трубок поступал равномерным потоком, не давая такой возможности. Я последовал совету головы и принялся шарить по карманам мертвеца. На пол полетели пачки ассигнаций, складной нож, фляжка со спиртным, очки, спички, какие-то комки грязи и пыли, металлическая коробочка с первитином… Эта забористая дрянь, похоже, была очень популярной в этих местах! Наконец я обнаружил ключи — семь или восемь штук на металлическом кольце.

— Забирай всё, пригодится, — посоветовал Новодворский. — Возьми кислородные баллоны — они неплохо взрываются, и емкость тут используют небольшую, пару-тройку унести сможешь. И убей уже нас наконец.

— Что-о-о-о? — я вскочил с пола.

— Ты обещал помочь! Наше существования причиняет немыслимые страдания! Просто возьми этот чертов ломик и прикончи нас! Пожалей! Отпусти с миром!

Я стоял как громом пораженный. Они хором просили убить себя?!

— Но ведь…

— Мы не хотим других тел, мы не хотим существовать так дальше, мы хотим, чтобы ты отомстил за наши мучения! — на разные голоса умоляли меня обитатели стеклянного шкафа.

Черт побери, это было настоящее сумасшествие!

— Дайте мне минуту! — осознать происходящее было слишком сложно.

Смог бы я существовать в таком виде? Не знаю и знать не хочу… Мой взгляд метался по комнате в поисках решения проблемы. Получится ли у меня спасти? Нет! Я и себя-то вряд ли спасу, надежда только на то, что удастся устроить здесь последний день Помпеи или в крайнем случае — Фермопилы, а потом — добраться до узла связи и вызвать помощь… Или хотя бы — выбраться на поверхность, определить свою диспозицию, а потом уже решать по ситуации. Я мрачно уставился на бочкообразные баллоны с кислородом, которые стояли тут же, у стеночки, потом — на ярко-красный ломик.

Умереть, значит? Я — не мясник. Проламывать двенадцать черепов стальным ломом? Фантасмагория, паноптикум!

— Эвтаназия, — сказал я. — Мирный уход из жизни. Вот что я могу сделать для вас. Кто я такой, чтобы стоять между вами и желанным покоем? С Господом на том свете будете объясняться самостоятельно, меня в это не впутывайте. Считайте, что обрели руки в эту секунду — и делаете всё, что будет сделано, сами. Но лупить вас по темечкам гвоздодёрам? Увольте…

Я вглядывался в их лица: молодые, старые, мужчины, женщины… Представители всех рас нашего мира — соплеменники Тесфайе, нихонцы, тевтоны, имперцы, финикийцы — кажется, их подбирали именно с учетом разнообразия. Всех этих несчастных объединяла жуткая усталость — она читалась в их глазах. Усталость и надежда на то, что всё это когда-нибудь кончится.

Глубоко вздохнув, я проговорил:

— Теперь я хочу, чтобы вы, каждый и по очереди, сказали мне, что не желаете больше жить. Что вы в этом совершенно уверены. Подумайте — может, вам пришьют новое тело, или вы сможете сочинить книгу, написать симфонию, утешить кого-то, повидать родных и близких… Я не знаю, что нужно говорить в таких обстоятельствах, дамы и господа, они слишком невероятные, и мой разум явно не справляется с той ролью, что вы мне навязываете. Но я исполню свой долг — как и обещал.

— Мы всё решили, полковник, — мрачно прищурился Новодворский. — Пускай в ход свою железяку или делай что угодно — не важно. Пора закрывать этот театр абсурда. А потом — убей тут всех и взорви тут всё, отправь это место в преисподнюю! Это у тебя должно неплохо получиться, а?

Каждый из них, по очереди, подтверждал свое решение прервать странное существование после смерти.

Я еще раз присмотрелся к трубкам и шлангам, которые вели от шкафа по всему помещению, и нашел гнездо, куда крепились полные баллоны с кислородом. Они насыщали этим животворным газом жидкость, заменяющую головам кровь! Открутив вентиль подачи кислорода до максимума, я увидел, что Новодворский и его товарищи по несчастью расслабленно прикрывают глаза, а на их лицах появляется умиротворенное выражение. Через какие-то несколько мгновений все головы мирно спали.

После этого я размахнулся ломиком, и один за другим посшибал все шланги и трубки, проводки и вытяжки, которыми был опутан кран. Надеюсь, несчастные внутри даже не заметили своего перехода в иной мир…

Закрутив оставшиеся кислородные баллоны в вельветовый пиджак и приспособив этот куль через плечо на манер торбы, я напялил на голову трофейный котелок — мало ли, пригодится. Вооружился горелкой и ломиком и наконец-то шагнул за дверь сей юдоли смерти.

Это было странное место: настоящий подземный тоннель, сочетающий в себе древнюю каменную кладку, обилие современных коммуникаций типа электро—, пневмо —, и трубопроводов, а еще — буйную поросль пещерных бледных грибов, светящегося мха, какой-то странной плесени… На полу растекались масляные пятна, от которых ощутимо пованивало, освещение обеспечивали тусклые электрические фонари, подвешенные через каждые десять или двадцать шагов на стенах.

Я благодарил Бога и головотяпство троглодитов — они не сняли с меня сапог! И неудобство в виде затекших ног вполне можно было терпеть, учитывая главное — я мог шагать по всей этой гадости без опаски.

Недожаренные зверолюды нашлись у металлической решетки, запертой на большой амбарный замок. Они повисли на железных прутьях, скуля и завывая и пытаясь разгрызть металл. Действительно — клинические кретины! И как они только сумели провернуть сложнейшую операцию по похищению?

— Эй, вы! — крикнул я и внутренне усмехнулся: вообще-то троглодиты всё-таки оконфузились, взяли не того.

Увидев меня, они ощерились, зарычали. Собрав остатки своей природной свирепости, твари ринулись в атаку, по-звериному отталкиваясь руками от пола. Эх, будь у меня шашка!.. Но мечтать времени не было: гвоздодер в моей руке выписал восьмерку и вдарил в висок тому из чудищ, который вырвался вперед. Троглодит рухнул на каменные плиты пола как подкошенный. Второй получил в пасть сноп пламени из горелки и заверещал, снова обратившись в бегство. Ломик полетел следом, сбив его с ног.

Добивать их смысла не было — подобрав ключ к замку, я отворил решетку, вышел и запер ее за собой. Мой путь лежал туда, где неровный электрический свет падал на поросшие мхом ступени лестницы. Однако — по ней кто-то спускался!

— Was ist das? Was ist los? — раздались встревоженные голоса.

Тевтоны? На лестнице знакомо, металлически, сыто лязгнул затвор, досылая патрон в патронник. Потом — еще и еще. Три человека с винтовками? Они сейчас просто возьмут — и пристрелят меня! Не думая, я на цыпочках побежал вдоль стены, туда, откуда слышались голоса — и швырнул в дверной проем чертов вельветовый пиджак с кислородными баллонами, издав самый жуткий вопль, на который только был способен.

— Wa-a-a-as???

Два винтовочных выстрела ударили практически слитно, а через мгновение — баллоны с диким грохотом лопнули, выбрасывая из себя струи пламени! Меня опрокинуло взрывной волной навзничь, и, если бы не дурацкий вельветовый котелок, может тут бы и окончилась моя история.

Но пока… Пока я полз на четвереньках к отличному сипангскому карабину, который выбросило в туннель с лестницы. И, ухватив его еще теплое цевье и проверив наличие патронов, я со злой радостью осознал: нет! Всё только начинается!

«Гарант» — вот как называлось это чудо-оружие. Я читал о нем в одном из сипангских журналов и даже подержал в руках на Международной оружейной выставке в Аркаиме.

Самозарядная винтовка калибра 7,62 миллиметра, стандартного для заокеанских оружейников. Снаряжается пачками по восемь патронов через открытый затвор. Пачки эти могли доставить определенные неудобства — они вылетали из затвора после того, как боеприпасы были израсходованы, а иногда — если были сделаны некачественно — и полные патронов. А если неправильно удерживать ее при заряжании, то возникала угроза защемления большого пальца…

Но, если быть откровенным до конца — за этим оружием было будущее, и пока Империя в этой сфере существенно отставала. Производство великолепных автоматических винтовок Столярова только-только налаживали, и родные «хаки» орудовали всё теми же «три линии калибра, три грани у штыка», которые в качестве подспорья в рукопашной схватке разве что самую малость уступали средневековому копью. А вот юные бульдоги — выпускники сипангской Военной Академии Паранигата — уже сейчас тотально вооружались «Гарантами», этими почти совершенными орудиями убийства…

Такие мысли крутились на фоне, пока я пополнял свой арсенал, занимаясь мародерством. Тевтонов здорово прибило взрывом, один из них стоял на четвереньках и мотал головой, пытаясь прийти в себя, второй не подавал признаков жизни, сползая по стене. За ним расплывалось кровавое пятно. Третий стонал в углу, пытаясь вправить неестественно изогнутую ногу.

Три выстрела из «Гаранта» покончили с ними, и я обзавелся тремя матерчатыми портупеями, кармашки которых содержали пачки с патронами для винтовки. Всё-таки тевтоны и орднунг — понятия тождественные. Черта с два имперская ВОХРа стала бы таскать с собой на патрулирование объекта дополнительные боеприпасы… Хотя — объект тут был явно непростой!

Я нашел у одного из тевтонов шоколадку, у второго — фляжку с водой и принялся жевать, потихоньку поднимаясь по лестнице. Внезапно меня осенило: я не допросил никого из тевтонов! Кретин! Видимо, сказывалось действие первитина. Добыть сведения о месте, где я нахожусь — вот что было первостепенной задачей, а вовсе не прикончить пару наймитов! И это боевой офицер… Конфуз, как есть!

Сверху слышались звуки суеты — не услышать взрывы и выстрелы было невозможно. Однако страха не было — теперь, до зубов вооруженный, с винтовкой в руках и гвоздодером за поясом, я готов был дать бой врагу! Династическая техника рукопашного боя, как же… Лучшая техника ближнего боя — это выстрел в упор!

Металлические ступени под подошвами сапог издавали едва слышный звон. Наконец, через силу дожевав шоколадку, я принялся подниматься — пролет за пролетом, глядя вперед и вверх сквозь мушку и целик. Наконец я увидел двустворчатую дверь, выкрашенную белой краской. Заслышав шум шагов с той стороны, успел прижаться к стене, в самом углу, рядом с косяком, обеспечивая себе несколько секунд преимущества и прикрытие створкой двери. Приём старый как мир, но пока еще не подводил ни разу!

Едва не ударив меня по носу, двери распахнулись, и вниз по лестнице помчалась пара белобрысых тевтонов с «Гарантами» наперевес. Следом за ними, едва ли не опускаясь на четвереньки, бежали троглодиты. Кажется, волосы и кожа у них были пятнистыми, да и ростом нелюди были несколько меньше тех, что приходилось встречать мне раньше.

— Бах! Бах! — я открыл огонь без предупреждения, всаживая пулю за пулей в спины неприятелей, пока пачка со звоном не вылетела из затвора на лестничную клетку.

Багровые ручьи стекали по ступеням, пока я перезаряжался. Раненые зверолюды скулили, кто-то глухо матерился по-тевтонски. Секунда потребовалась, чтобы заблокировать ломиком дверь, еще секунда — чтобы встать на ноги и, двумя контрольными выстрелами прикончив троглодитов, проорать:

— Не двигаться! Руки, чтоб я их видел!

Лишь один из тевтонов был жив — пуля прошила ему ягодицу. Второй не двигался.

— Нихт шизн, нихт шизн! — надрывался охранник.

— Спик лаймиш? Говоришь по-имперски? — уточнил я.

— Па-имперскьи, чут-чут… — процедил сквозь зубы он, ухватив себя за афедрон и едва сдерживая стон.

— Я дам тебе первитин, я тебя перевяжу, если ты расскажешь всё, что знаешь об этом месте. Если нет — застрелю. Мне это — запросто, сам понимаешь.

— Понимать, понимать! — снова закивал он.

— Где тут есть тихое мест?

— Румпелькаммер… Чулан? Навьерх!

Я наскоро перемотал ему седалище, отрезав полу от кителя мертвого тевтона, связал руки ремнем и отправил скакать вверх по лестнице. Он поминал доннерветтер, шайзе, швайне и тойфеля, но поднимался — ступенька за ступенькой, до самого верха. Там действительно имелась небольшая дверца, к которой подходил один из ключей, найденных мной у Монтгомери. Поскольку ступени кровью удалось не заляпать, а на то, чтобы местные отправили новую группу на поиски своих товарищей, требовалось время, оставалась надежда, что нам удастся обстоятельно побеседовать.

Впихнув его в комнатку, полную инструмента и хлама, я усадил пленника спиной к двери, сам же сел напротив, чтобы держать под прицелом и его башку, и врагов — буде они решат ворваться сюда. Я швырнул тевтону жестянку с первитином и сказал:

— Давай, рассказывай. Кто, где, сколько. Как отсюда выбраться.

Стимуляция в виде ствола винтовки и наркотиков сделала свое дело — уже через минуту он заливался соловьем. Конечно, имперским языком тевтон владел, мягко говоря, очень посредственно, но и я в тевтонском наречии совсем профаном не был. Так что понять большую часть того, что извергалось из уст этого сторонника теории сверхчеловека мне удалось.

Да-да, местная охрана была сплошь из молодой поросли общества «Туле», кандидатов на вступление в «Айзенхут» или «Железный шлем» — военизированную организацию, с помощью которой Орден обходил запрет на наращивание численности вооруженных сил. Они молились на Алоиза Раубаля и верили в превосходство тевтонской нации, и мечтали стать сверхлюдьми — уберменшами. Видеть в темноте, лазать по стенам, аки кот, обладать физической силой медведя и выносливостью верблюда… Они работали за идею! То есть каждый охранник знал — как только эти сумасшедшие типы в белых халатах выработают подходящий алгоритм и поставят производство сверхлюдей на поток — они будет первыми!

Это как нужно было промыть мозги крепким белокурым юношам, чтобы они всерьез мечтали о вживлении себе кошачьего гипофиза или гормональных желез верблюда? Пример троглодитов их нисколько не смущал: это ведь была обратная сторона медали — животные, которым пересаживали органы и железы человека по методике профессора Преображенского, такие существа должны были стать в новом, идеальном мире рабами, приспособленными к любой работе, неприхотливыми и покорными.

А мой собеседник мечтал о крыльях.

— Flügel wie ein Adler! — он так и сказал.

Крылья как у орла, чтобы парить в поднебесье. Умопомрачительный кретин.

Эти юные Лоэнгрины и Парцифали размещались за заблокированной мной дверью, на нижнем уровне — там было что-то вроде казармы и бытовых помещений для личного состава. Всего на острове единовременно дежурило не более трёх дюжин вооруженных людей, и большая часть из них находилась на своих постах, поскольку сейчас был день, а день — это время экспериментов. Остров! Это был остров на каком-то озере, и мы действительно находились недалеко от Шемахани — точнее координаты я выпытать из него не смог, хотя и запустил в него какой-то металлической посудиной.

Днём команда ученых занималась исследованиями. Для этого имелся лабораторный корпус — настоящее здание на поверхности, в центре острова, недалеко от озера. На самом берегу стоял еще один небольшой домик — именно там проводил свои аудиенции и демонстрации результатов экспериментов таинственный Вассер. В корпусе он практически не появлялся: там орудовали его ученые-подельники — Цорн, Хайд, Игор и прочие.

— Борменталь иногда делайт операций, но мы смотреть за герр Борменталь. Нужен глаз и глаз, йа? Инфантиляр интелектуэляр. Бье-ло-руч-ка! Унтерменш нихт стать когда иметь чистый хенде! Иоганн Арнольд много кушайт таблетка унд тринкен шнапс… Есть еще айн интеллектуэляр — не хотеть сотрудничать. Пьеро, Пьетро, Пьер… Он сидеть ун камера и плохо арбайтен.

— Пьер? — моя догадка была настолько нелепой, что в нынешних обстоятельствах вполне могла оказаться правдой. — Пьер Гарри? Петр Петрович Пьянков-Питкевич?

Компания, по крайней мере, подбиралась тут подходящая…

— Йа, йа! — закивал головой тевтон. — Пиотр Питорович Пианкофф-Пит…

— Сам ты — Питорович, — хохотнул я. — Вот тебе… Картон. Вот — свинцовый карандаш, рисуй всё, про что рассказывал. Карта, дас ист кля?

— Йа, йа, понимать.

Он нарисовал. И подземелья — тоже. Про них-то я забыл! Оказывается, там таких комнатенок с секретами вроде головы эмиссара Новодворского было больше дюжины. Но туда тевтонов не пускали — Монтгомери обычно наведывался в этот страшный Сезам вместе с троглодитами — тупыми и преданными. Тевтонам тут до конца не доверяли — например, лабораторный корпус охраняли «анархистише бастарде». Это всё было жутко интересно, особенно — в свете давешних разговоров с Гусевым и Саламандрой. Или у них там раскол? И как вообще спелись Туле и анархисты? Или они не спелись, а Вассер действительно умудрялся сидеть на всех стульях сразу и водить за нос и тех, и других? Как минимум — вооружение тевтонов сипангскими «Гарантами» говорило в пользу этой версии.

Наконец я забрал у тевтона картонку со схемой и, не разводя политесов, коротко размахнулся и долбанул его прикладом по башке. Он всхрапнул и осел на пол без сознания.

Я ведь обещал не убивать его и слово свое нарушать не хотел, а потому — оттащил в глубь каморки, вылил ему на ягодицы спирта из бутылки и заново перемотал рану — тут в каморке нашлось кое-что из тряпья. Пуля прошла навылет, может, и выживет будущий уберменг со свиным рылом… Или — с орлиными крыльями.

Кретины, черт их дери. Крылья им… Размах крыльев беркута — больше сажени, и сама птичка при этом весит чуть меньше полупуда! Какого размера должны быть крылышки, чтобы поднять в воздух тевтонскую тушу, в которой пудов шесть, не меньше?.. Он их как палатку использовать будет? Или как элемент декора интерьера? А хвост? без хвоста вообще-то летать не особенно получится. Это что же — в афедрон перья тыкать?

Тут же на одной из полок обнаружилась какая-то полотняная торба, перемазанная в масляной краске. Она пришлась как нельзя кстати — трофеев собралось приличное количество, и бросать хоть что-то из них я не собирался. Наконец экипировавшись, я перехватил «Гарант» поудобнее и хотел было шагнуть за дверь, как вдруг остановился, будто громом пораженный:

— Так вот что у тебя было в чемоданчике, моржовый ты герр Герлих!

Куски мозаики постепенно складывались в моей голове, со скрипом становясь на места. Но теперь это было вовсе не важно: старый журналист «Беобахтера» пытался втянуть меня во всё это с самого начала, и у него не получилось. Не получится и сейчас. Сверхчеловек, который видит в темноте, парит аки орёл или имеет силу гориллы? Уберменш с перьями в заднице? Подите к черту!

Дверные ручки были выломаны, ломик валялся на лестничной клетке. Я наклонился, и, стараясь не шуметь, сунул гвоздодер за ремень. На секунду замер, прислушиваясь: лающее тевтонское наречие раздавалось глухо, но совсем не далеко.

Осторожно заглянув в казарму, я оценил мягкие диваны, комнатные растения, большой аквариум, спортивный уголок с множеством снарядов и приспособлений в холле и ровные ряды одинаковых дверей по обеим сторонам коридора. Голоса раздавались из-за одной из них. Кажется, там шло совещание или что-то подобное. Чувствуя себя полным кретином, я на цыпочках подобрался к зеленой двери с надписью «Sicherheitschef». На кой черт им здесь, в этих краях, таблички на тевтонском, понять не мог. Наверное — орднунг?

В любом случае, они были там! И никакой охраны в коридоре! Потрясающая безалаберность. Скорее всего, все свободные люди бегают-ищут меня по подземельям и территории. А я — вот он!

Стрелять начал сквозь закрытую дверь — на уровне груди, выпустив всю пачку патронов одним махом, веером, стараясь перекрыть как можно больше пространства, а потом отступил в холл, как раз к аквариуму, и под жуткие вопли из-за стены принялся перезаряжаться. Черт, будь у меня граната…

Гранаты не было, зато имелась початая бутылка спирта! Там, за дверью, тевтоны были слишком заняты друг другом — не знаю, скольких я зацепил, но раненых явно было больше одного. Я спрятался за диван и принялся из подручных средств сооружать зажигательный снаряд. В качества фитиля подошла ватная набивка от мебели, которую я расковырял ножом. Спички у меня имелись, так что я был почти уверен в успехе своей идеи, когда подбирался с этой бутылкой к двери начальника охраны.

Самым слабым местом в плане был тот факт, что я оставался в одиночестве, и тыл мне прикрывать было некому. Если бы один из отрядов, отправленных на мои поиски, сейчас вздумал вернуться — конец пришел бы некоему полковнику лейб-гвардии, не так давно бывшему поручиком… Повезло — не вернулись.

Я был готов героическим пинком распахнуть дверь и швырнуть туда зажигательный снаряд, фитиль которого уже полыхал вовсю, пропитанный спиртом. Но случилась нелепость, на которые так богата война: один из уцелевших тевтонов с пистолетом в руках ринулся наружу именно в этот самый момент, широко распахнув дверь и столкнувшись со мной нос к носу!

Пинок сапогом пришелся ему в грудь, а бутылка прилетела по лбу — не разбившись. То ли бросил я слабо, то ли череп у тевтона оказался мягче, чем казался на первый взгляд… Стеклянный сосуд упал на пол, горящий фитиль из ваты вылетел, спирт вылился и таки вспыхнул! Тевтон, который опрокинулся от моего удара на спину, в ужасе принялся отползать, его штаны полыхали синим огнем! Крики подхватили и его товарищи — раненые и те, кто пытался им помочь, всего человек шесть. Пламя перекинулось на веселенькие бумажные обои с цветочками, деревянный стол…

— Гиб ауф!!! — заорал я, перехватывая «Гарант». — Гиб ауф унд хенде хох, швайнехунд!!!

Одного выстрела в потолок хватило, чтобы тевтоны, эти юные нордические рыцари, будущие сверхлюди, сдались в плен избитому, голодному и оборванному хаки-пехотинцу, вшивому интеллигенту из имперской провинции. И вообще — унтерменшу от рождения, потому как — полукровка и представитель динарской расы…

Как они меня не пристрелили? Шесть вооруженных мужчин, пусть четверо из них и были ранены, но… Всё дело было в психологии, в эффекте неожиданности. Они ведь думали, что охотятся на меня. Планировали что-то, карандашами в схему тыкали с умным видом… А тут на тебе — грохот выстрелов, огонь, дикие крики! Да и тевтоны, кроме их начальника, едва-едва разменяли третий десяток и вряд ли имели опыт боевых действий. А начальник получил две пули — в плечо и правую руку, самый первый, и теперь корчился на полу, нагнетая своей яростной матерщиной обстановку.

Так что они побросали пистолеты и даже не тянулись к винтовкам. Я выстроил тевтонов в коридоре вдоль стеночки и заставил того самого, у которого обгорели штаны, связать всех остальных, а потом стреножил и его тоже.

— Лос! — сказа я, шевеля стволом «Гаранта». — Вперед — на лестницу!

Я намеревался их всех запереть в каморке наверху. Раненых заставил жевать первитин — слушать их вопли мне было не с руки. Спасти их всех, вылечить? Это получилось бы у меня вряд ли. Прикончить их? Не знаю, что-то в моей душе было против такого действа. Слишком молоды были эти ребята… Слишком похожи на тех, с кем я бок о бок сидел в окопах Великой и Гражданской войн… Панкратов, Мамсуров, Фишер, Вишневецкий, Ванечка наш Царёв, дай ему Бог здоровьица…

В общем — они отправились в каморку, к своему товарищу с пробитыми ягодицами, а я заблокировал дверь этого чулана парой разряженных винтовок и отправился собирать трофеи. Воевать в одиночку я больше не намеревался, тем более, где обзавестись союзником, я, кажется, знал.

Ключ с хрустом провернулся в замке, тяжелая стальная дверь, вся в потеках ржавчины, подалась и со скрипом отворилась. Пахнуло озоном, сваркой, какими-то химикатами. Определенно — я пришел по адресу.

— Петр Петрович?

— Что — Петр Петрович? Вы шамонит принесли? Нет? Подите к черту!

Пьянков-Питкевич в маске сварщика, защитном фартуке и кожаных толстых перчатках, с паяльной лампой в руках выглядел весьма впечатляюще. Выключив пламя, он поднял забрало и уставился на меня. В глазах несостоявшегося властелина мира горел всё тот же неукротимый огонь, бородка воинственно топорщилась. Когда зрачки инженера привыкли к освещению, лицо его вытянулось и он растерянно проговорил:

— Вы-ы-ы-ы? И вы с ними?

— Я? Петр Петрович, полноте! — меня разобрал смех.

Весь в крови и грязи, до посинения избитый и до одури накачанный первитином, вооруженный трофейным оружием — неужели я был похож на того, кто прибыл в это странное место как друг и союзник?

— Я слышал грохот и надеялся, что головорезы Шельги наконец-то сцепились с тевтонскими оловянными солдатиками! А это вы там… Орудовали?

— Орудовал! — я вошел внутрь.

У Пьянкова-Питкевича тут была целая лаборатория, он ваял чего-то на верстаке, кругом были разбросаны мелкие детали, приборы и какой-то невероятный хлам. Что именно планировал сотворить этот великий изобретатель и мистификатор — понять не представлялось возможным.

— Давайте орудовать вместе! — вдруг, яростно блеснув глазами, сказал Петр Петрович. — Разнесем здесь всё!

Мне эта идея определенно понравилось.

— У меня найдется для вас автоматический пистолет и гора патронов, господин изобретатель!

— Пистолет? Пф! Как мелко! — Пьянков-Питкевич явно наслаждался собой в этот момент. — Они хотели, чтобы я синтезировал им паралитический газ, тот самый… А я сказал, что мне нужно оборудование. И они его доставили…

Изящными, практически хореографическими движениями инженер принялся извлекать из груды металлических деталей один предмет за другим и соединять их между собой.

— … и реагенты. Они принесли мне реагенты, но настоящего шамонита сделать так и не удалось. Бедолага Манцев, только у него были формулы. Вот уж вправду — человек был не от мира сего. Жаль — помер. Или — не жаль?

В руках Петра Петровича оказался невиданный мной доселе агрегат: бочкообразное тулово, длинный узкий отросток навроде пулеметного ствола… По всему выходило — это было оружие!

— Ну, мы и без шамонита… Дальность, правда, всего три с половиной версты, и время стабильного излучения — минуты четыре, но нам ведь и четырех минут хватит, а? В общем, поручик — выведите меня отсюда, и мы сровняем все с землей, а?

— Полковник, — я разглядывал прибор с большим интересом.

— Ах, уже полковник? Ну-ну, поздравляю. Так у нас тут настоящая войсковая операция? Будем сжигать в труху врагов Императора и Отечества? Как там, кстати, наш золотой мальчик? Вы вроде бы были с ним накоротке…

— Избавьте меня от вашего сарказма. Скажите лучше — это то, что я думаю?

— Гиперболоид инженера Пьянкова-Питкевича! Стоило мне просидеть тут взаперти пару месяцев — и мозг прочистился, и руки всё вспомнили! Повторил свой первый удачный прототип — такой я использовал в Париже против ублюдка Гастона… Дайте мне возвышенность — и я выжгу весь остров! Но сначала мы должны освободить мадам Ламоль.

— Что — и она тут?

— Конечно! — фыркнул он. — Соблазнила сначала Цорна, теперь водит за нос Борменталя и приходит сюда только для того, чтобы потешаться надо мной и говорить, какое я ничтожество. Хе-хе, она еще пятки мне целовать будет!

Его помешательство этой женщиной определенно имело нездоровый фундамент. Но — выбирать не приходилось. Не так много в этом месте было людей, готовых мне помочь. Без союзника мне действительно пришлось бы туго, тем более — я всё равно собирался нанести этому месту как можно более весомый урон. То, что творилось здесь, было мерзостью, и терпеть такое на границах Империи было бы преступлением.

— Хорошо. Собирайтесь — выдвигаемся немедленно! И скажите, Петр Петрович… У вас не найдется чего-то вроде ручных гранат?

Пьянков-Питкевич торжествующе расхохотался в ответ и заметался по лаборатории, собирая в огромную кожаную сумку какие-то стеклянные колбы, пробирки, баночки и бутылочки. Свой смертоносный аппарат он повесил на шею и придерживал его рукой весьма нежно, как тамильские матери придерживают детишек, спящих в слинге.

— Полковник, просто говорите, что нужно подорвать — за семь секунд до того, как это нужно будет сделать. Но учтите — там будет выжженная земля! В нескольких склянках — окись этилена, понимаете ли… Если хоть одна такая колбочка из этой сумочки разобьется — мы с вами превратимся в цыплят табака! — с ним явно было что-то не в порядке, его тембр и голос напоминали пациента психиатрической клиники, а не ученого-изобретателя.

Хотя одно и другое порой находятся очень близко друг к другу…

— Так где, говорите, ваша мадам Ламоль?

— В лабораторном корпусе…

Я достал схему, нарисованную тевтоном, и прикинул наш маршрут:

— Пойдем по коллектору, так безопаснее всего.

— Но там же полно воды! Я намочу ноги! Не комильфо!

— Комильфо? Не мельтешите, Петр Петрович! Максимум — по колено. Нынче сухой сезон, горные ручьи не дают и половины стока, пройдем. Найдите себе подходящую обувь!

К люку коллектора мы шли, прикрывая друг друга. Пистолет инженер взял и сунул его в нагрудный карман своего фартука, на ноги надел щегольские штиблеты — наверное, из старых запасов. В общем — вид его был несуразным и комичным, если не принимать во внимание огромное количество убийственных штуковин, которые он тащил на себе.

— Однако вы мясник, батенька! — сказал Пьянков-Питкевич, перешагивая через трупы троглодитов и охраны в коридоре. — Устроили тут скотобойню, не совестно?

— Мне говорит об этом человек, который потопил в свое время целый флот, спровоцировал финансовый кризис, едва не захватил мир, а теперь собирается сровнять с землей остров?

— Ха-ха-ха, полковник, мы, кажется, просто идеальные напарники!

— Ваша идеальная напарница — мадам Ламоль… — мы пролезли сквозь люк, и я закрыл его на ключ. — Такая же сумасшедшая, как и вы!

— О, да! — согласился Пьянков-Питкевич, шлепая своими штиблетами по грязной воде и брезгливо поглядывая на покрытые селитрой, плесенью и грибами стены. — Зоя — это моя единственная любовь. Она — и еще власть над миром… Хотя последняя оказалась довольно скучной, если быть до конца честным…

Шагать в глубине земных недр по трубе с испражнениями и сточными водами и слушать потерявшего рассудок изобретателя? Это было очень, очень логичным после всех моих абсурдных злоключений, так что я не удивлялся. Бороздил себе вонючие воды, поглядывая на картонку со схемой, и старался считать шаги, чтобы не пропустить люк, который должен был вывести нас аккурат под лабораторный корпус.

Мы выбрались наружу через решетку ливневой канализации, грязные и дурно пахнущие. Мне пришлось поднапрячься, чтобы сдвинуть ее, а потом — ползти на брюхе по траве к ближайшим зарослям декоративного кустарника.

Лабораторный корпус возвышался прямо над нами. Мы всё-таки промахнулись на несколько десятков метров. Но, возможно, это было и к лучшему.

— Цорн — эндокринолог и гомеопат! — сказал Петр Петрович. — Это его лаборатория, вот — три окна светятся. Небось, возится со своими чертовыми порошочками и декоктами!

— процитировал я стишок из одной аркаимской газетенки.

Патроны для «Гаранта» всё-таки закончились, и я бросил винтовку, вооружившись пистолетом. Остров был довольно большой — не меньше десяти верст в поперечнике, и из лабораторного корпуса, видимо, разбежалось немало подопытных экземпляров, потому что я прикончил дюжину тварей и еще несколько охранников с пистолетами-карабинами «Федерле», которые гнались за ними. Они все принимали меня поначалу за тевтона — наверное, благодаря вооружению и обрывкам хаки, которые теоретически можно было в темноте принять за протекторатский фельдграу. Анархисты — имперцы, аппенинцы и арелатцы в большинстве своем — материли меня на всех языках, а я стрелял в ответ из винтовки. Друзей тут у меня не было.

Усталость накатывала волнами, выворачивала суставы, заставляла глаза слезиться, а сердце — стучать так быстро, будто я пробежал марафонскую дистанцию. Чертов первитин, чертовы наркотики! Я думал, что сдохну… Но самым большим кретинством было бы принять вторую таблетку, а потому — терпел, хлебая воду из полупустой фляжки и мечтая о минуте, когда смогу просто лечь — и уснуть.

До домика на берегу я добрался, когда первые лучи солнца уже осветили вершины далеких гор в розовый цвет, и, вглядываясь в удивительные пейзажи, представшие перед моими глазами, я понял, где нахожусь!

Гегамское море, долина Шемаха, остров Ахтамар! И там, на другом берегу — старинный, огромный, великий город — Шемахань!

Это было настолько неожиданно и настолько радостно, что я чуть не расплакался. А может — снова давал о себе знать чертов первитин… Я понятия не имел, сколько прошло времени — но точно не больше недели, и ничего еще не было потеряно, и я мог переплыть море и найти гостиницу Башира, и Ину Раджави, и отыскать Императора со Стеценкой! Я не проиграл! Ещё ничего не потеряно!

— Вы — не он, — сказал усталый голос. — Вы совершенно точно не он, теперь я вижу это ясно. Глупо было предполагать, что эти дефективные выполнят задание Монтгомери как положено.

Мой пистолет мигом оказался направлен ему в живот. Это был Борменталь, я узнал его по тембру и интонациям! Высокий, плечистый, с интеллигентным лицом, в опрятной одежде, он смотрел на меня испытующе и без доли страха.

— Вы кто — Карский? Или Недорубов? Нет, погодите, Недорубов — старше… Козырь?

Я покачал головой. Фамилии были знакомыми, видел их в списках полных кавалеров Серебрянного креста, общался вживую — настоящие герои, богатыри! Не я им чета. Но его осведомленность поражала!

— Сергей Бозкуртович Волков, этнограф. Экспедиция Имперского географического общества.

— Ах, ИГО! Епархия Крестовского? Можно было догадаться, что вы в конце концов сюда доберетесь… Тогда позвольте и мне представиться — доктор медицины Иван Арнольдович Борменталь… Хотя чего это я — вы наверняка тут всё про всех знаете! И что теперь — убьете меня? — кажется, перспектива получить пулю в брюшную полость его не пугала.

По крайней мере — предпринимать что-то по этому поводу Борменталь не собирался.

— Я — нет. Лично вас мне убивать не хочется. Я наслышан о вашей работе с профессором Преображенским, многие уважаемые люди отзывались о вас как о человеке достойном, интеллигентном и потрясающем профессионале. Но кой черт вас вообще понес в компанию этих шарлатанов от науки? Вы могли бы неплохо устроиться в нынешней Империи, с лоялистами покончено, такие люди, как вы, нужны стране, можно жить и работать…

— Я наркоман, — печально усмехнулся Борменталь. — Едва перескочил с морфия на первитин, теперь умираю немного медленнее. Со мной всё кончено. Хайд и Цорн обещали мне лечение, а дали еще один наркотик.

Мне было искренне жаль этого великого ученого и в общем-то хорошего, но опустившегося человека. Не знаю, в чем была причина моей сентиментальности, но я вынул из сумки три жестянки с трофейным первитином и сказал:

— Вот. Этого должно хватить.

— Хватить на что?

— На путешествие в Наталь.

— В Наталь? — удивился Иван Арнольдович. — Зачем мне Наталь?

— Синий Каскад Теллури. Лучшая реабилитационная клиника в мире. Вы можете напрямую обратиться к архиепископу Стаалю, или — к минееру Бооте, коммандеру ван Буурену или к доктору Глазенапу — сразу в лечебницу. Скажите кому угодно из них, что вы от поручика, расскажите обстоятельства нашего знакомства — там поймут, уж поверьте… Знаете инженера Лося? Он сидел на опиуме и хавре, а теперь — пробавляется коньячком в Аркаиме. Я и сам думал, что это невозможно, когда вылавливал его из болот Ассинибойна, более похожего на овощ, чем на человека.

Борменталь, как клещами, ухватил своими тонкими пальцами коробочки с первитином и судорожно принялся распихивать их по карманам элегантного костюма. А потом взял себя в руки, собрался и проговорил:

— Тут у причалов есть парусные ялики, два или три. Умеете управляться? Бежим вместе из этого проклятого места!

Я невесело усмехнулся:

— У меня тут осталось неоконченное дело…

— Дело… — его глаза вдруг расширились. — Так вы ТОТ поручик?

Мне ничего не оставалось, кроме как расправить плечи, щелкнуть каблуками, дернуть подбородком и оскалиться:

— Честь имею!

Я подошел к массивному, приземистому строению, прихрамывая. Сумка с колбочками и склянками оттягивала плечо, и мечталось уже избавиться от нее. Но — смертоносное содержимое требовало к себе бережного отношения, и потому просто взять и оставить ее где-то под деревом было никак невозможно.

Домик, на который ссылались и головы в подземелье, и тевтоны, стоял над обрывистым берегом, обдуваемый всеми ветрами. Он представлял собой круглое здание примерно пятнадцати метров в диаметре с железной крышей и двумя выходами. Один из них был обращен к саду — деревянная полированная дверь, обитая медью, с массивной ручкой в виде какой-то глубоководной рыбы. Второй выход — с самого края утеса, у винтовой лесенки, которая вела вниз, к пресным водам Гегамского моря. Тут же, рядом с лесенкой, располагался автоматический подъемник, а у ее подножия — небольшой причал и, кажется, один из тех самых яликов, о которых говорил Борменталь.

Дверца, которая вела на лестницу, была небольшая, металлическая и открывалась самым обычным поворотным механизмом с крупным вентилем снаружи, и это было странно! Я обошел домик по кругу и не нашел ничего лучше, как рассовать пару колбочек со снадобьями Пьянкова-Питкевича по карманам кителя, сунуть в карман галифе автоматический пистолет и оставить сумку с остальной отравой прямо возле металлической двери — чуть сбоку, под листьями какого-то декоративного растения, чтобы ее сложно было сразу заметить и легко — подхватить при отступлении.

Заходить решил всё-таки с парадного — мало ли! За спиной в правой руке держал красный гвоздодер, а левой сделал самое большое кретинство в этой ситуации — постучался костяшками пальцев по прохладной деревянной поверхности:

— Тук. Тук. Тук.

— Си! — произнес молодой, но какой-то странный, глуховатый голос. — Аделанте!

И я вошел.

— Ты не Император! — это было первое, что я услышал, пока глаза мои привыкали к полумраку.

Таинственный голос легко сменил галисийский диалект на имперский язык.

Света было мало, неяркое голубое свечение излучали фосфоресцирующие сферы на полу вдоль стен. Отблески его отражались от поверхности воды — большая часть помещения была занята чем-то вроде аквариума, остальная представляла собой невысокий амфитеатр с несколькими рядами удобных кресел. Я стоял в проходе между ними и пытался понять — что же это всё значит?

— Столько попыток, и всё тщетно… — как будто разговаривая сам с собой, проговорил некто. — Мне, видно, суждено всегда быть одному.

Я едва сдержал болезненную гримасу: жутко болели суставы и разбитая физиономия, и рёбра, и вообще — за всё это время меня здорово потрепало, а потому раздражение и злость накатывали волнами — одна за другой. Я пошел вперед, вглядываясь в мутное нутро аквариума. Голос определенно раздавался оттуда.

— А вы оригнал, господин хороший, — заговорил я. — Большой оригинал! «Вассер» — по-тевтонски значит «вода», да? И я вижу перед собой аквариум, полный воды! Это было бы хорошей шуткой, если бы ваши подопечные не выкрали меня несколько дней назад, предварительно хорошенько отделав и замотав в ковер… Это настраивает на несколько критичный лад, не находите?

— А я знаю, кто вы! — заплескалась вода и снова послышался голос. — Вы — Шеф! Мои братья приняли вас за Императора, потому что в их детских, почти младенческих мозгах Самый Главный Человек никогда бы не стал толкать тяжелую машину, позволяя своему подчиненному сидеть внутри.

Наконец мой собеседник явил свой лик — вынырнул и оперся локтями на край аквариума. Мой мозг машинально зафиксировал: толщина стекла дюйма два, не меньше. Я встал на таком расстоянии, чтобы не задирать голову высоко вверх и в то же время хорошо видеть своего странного собеседника.

Его можно было бы даже назвать красивым, этого молодого мужчину. Атлетический сложенный — это было видно, поскольку чешуйчатый гидрокостюм плотно облегал его крепкое тело, он носил очки — большие и круглые, с накладками из каучука, которые прилегали к лицу. На руках у него я разглядел перчатки с перепонками между пальцами, а на ногах — ласты как у водолазов. В остальном — это был человек примерно моего возраста, с аристократическим лицом, прямым носом и упрямой складкой губ.

— Я тоже видел вас раньше, хер Вассер… Или как к вам лучше обращаться? Тогда, у Золотого острова — это ведь были вы? Или ваши «братья»? Вот на что шло золото Шельги, да? Вы готовили… Готовили вот это всё? Но зачем?

— Я был там, да… Там — и на Итиле, и в Эвксинском море, и везде, где были вы и Император. Выкрасть его и убедить, принудить к сотрудничеству — это был единственный выход, но я всё не решался… А потом в горах и пустынях Кафа и Леванта вы стали мне недоступны, пришлось послать братьев… Вы ведь понимаете — я не мог воспользоваться услугами анархистов или тевтонов, не мог поведать им все и сразу! Император — слишком лакомый кусочек…

Гениальный глупец. Вот кто был передо мной! Гений — потому что никто иной не смог бы организовать на пустом месте целый научно-исследовательский институт и спаять преступный мир юга Империи в крепкую организацию. А глупец — потому что этот Вассер ничерта не разбирался в людях. Он ведь и понятия не имел, что из себя представляет Иван Васильевич Царёв! Им действительно повезло, что в плен попал я, а не Государь…

— Думаю, вам повезло, что ваши чудовища перепутали его со мной… — я так и сказал.

А Вассер в ответ ударил ладонью по воде:

— Не говорите так! Это люди, люди! Да, пока несовершенные, пока — только ступень к вершине, предтечи будущего человечества! Вы разве не видите, к чему всё идёт? Не видите, во что превращается наш мир?

У меня жутко трещала голова, но в конце концов я ведь был не только полковником — но еще и этнографом, и задача изучить нравы зверолюдов начала казаться мне презабавной идеей.

— И во что же он превращается? — я нащупал в кармане колбочку с взрывчатым снадобьем и подумал — какой эффект оно даст, если вылить его в воду? А если провернуть это с галлюциногеном?

— Он превращается в гигантскую свалку, в огромное зловонное химическое болото! Я вырос в… Хм! Мой отец… Не так! Сальватор растил меня в провинции — и вы выросли в провинции, верно ведь? Я плавал в чистых речках, наслаждался лучшей пищей с прибрежного океанического шельфа… Мог и прогуляться по улицам портового городишки, провинциального, полного зелени, жизнь людей в котором была простой и незатейливой, мужчины были работящими и неприхотливыми, а девушки… — он вздохнул и продолжил: — Прозрачные воды, множество морских обитателей, красота, гармония! Сначала в этот рай ворвались ловцы жемчуга, потом — на берегу построили консервный завод, затем город вырос, население увеличилось — в реку стали сливать сточные воды канализации… Жабры мои ломило от примесей, я стал задыхаться под водой, это стало просто невыносимо!

Жаль, что у меня не было с собой блокнота и карандаша — это было бы увлекательно, застенографировать исповедь человека-рыбы. Нет, не рыбы! Скорее — амфибии, он ведь мог разговаривать со мной, а следовательно — дышать воздухом. И, по его признанию, имел жабры! Такую сенсацию за хвост мне удавалось ухватить только на Зурбаганском маяке, когда мы беседовали по душам с Новодворским. Хотя такой материал вряд ли опубликовал бы «Подорожник». С интервью с человеком-амфибией мне нужно было скорее идти в журнал «Бродячая собака», к футуристам…

А Вассер вещал:

— … человек в нынешнем его виде есть раковая опухоль на теле нашего мира. Если все живые существа ищут способы приспособиться к окружающей среде, изобретают ценой жизни поколений невероятные механизмы мимикрии, симбиоза, межвидового взаимодействия и выживают в самых невероятных условиях, изменяя себя, то человек привык ломать о колено природу! Зловонные стоки, ядовитый дым из труб, отходы и мусор… Это погубит наш мир — уже губит!..

Он говорил много, долго, велеречиво, периодически ныряя в воду — как будто для того, чтобы отдышаться. Эволюция, ускоренная ножами хирургов и препаратами эндокринологов, новые разновидности человека, единение с природой, отказ от опасных технологий и царство первобытной свободы — вот какой рай ему виделся.

Терпеть головную боль и общую ломоту было всё сложнее, да и время, выделенное мне Пьянковым-Питкевичем, подходило к концу. Потому я попытался выяснить главное:

— Бога ради, но причем тут Император? Шестьдесят процентов территории Империи занимают леса, наша химическая промышленность едва-едва встает с колен, а рыбу в морях ловят до сих пор по-дедовски — идут на берег и забрасывают невод! Чего вы не отправились похищать Великого Магистра Раубаля или кого-нибудь из воротил Сипанги? Это у них все эти заводы-газеты-пароходы, а мы так — живём пожиже, к земле поближе. Зачем это покушение, взрыв дворца, зачем — попытка похищения?

Вассер оттолкнулся ногами от стекла, нырнул и сделал по аквариуму несколько кругов. У меня возникло чувство, что ему нравилось говорить со мной. Правда, что ли — одинокий человек? Или — не человек? Или я чего-то не понимаю, и сейчас здание окружают анархисты с «Федерле», а Игор ведет сюда своих сумасшедших коллег и их ручных монстров? Наверное, мои сомнения мелькнули на лице, потому что человек-амфибия тут же решительно взмахнул ластами и снова высунулся наружу:

— Я повредил себе легкие, когда ловцы жемчуга держали меня в бочке с несвежей водой. Теперь я — инвалид, и не могу долго находиться на суше. А раньше мы с Гуттиэре могли проводить вместе многие часы… Вы спросили про Императора? Так дело в персонализации власти! Вы, имперцы, за всё вините и за всё благодарите одного человека! Бог и Император для вас слились в причудливом симбиозе, и многие из вас даже не оличают одно от другого! Дороги плохие? Император виноват. Солнышко утром взошло? Спасибо Императору! Неурожай? Это потому, что Император у вас плохой! Жена родила двойню? Слава Императору! — он готов был потешаться еще долго, но снова нырнул, а потом продолжил. — Я думал — мне удастся убедить его начать работы по достижению новой ступени эволюции на государственном уровне! Империя — суровый край, и приспособленные к холодам, к недостатку пищи и воды воины и рабочие могли бы заинтересовать его… Авторитет его настолько велик, что ни вы, ни кто другой не стали бы ему перечить!

— Дерьмо, — сказал я.

Я думал — передо мной великий комбинатор, злой гений, глава преступного мира… А оказалось — очередной ненормальный, чокнутый психопат, с детской травмой в подкорке головного мозга. Ну, и с неудачным сексуальным опытом, видимо… Прав был Новодворский — живём мы в сумасшедшие времена, и если большая часть людей уже потихоньку отходит от их угара, то вот эти вот… Эти и не думают останавливаться. Он ведь и подумать не мог, что это доверие, эта слепая вера правителю как раз и зиждется на абсолютной уверенности в том, что царь-батюшка не станет пускать своих подданных под нож ради экспериментов кучки фанатиков от науки. И другим не даст этого сделать. А если вдруг выяснится иное… Что ж, здравствуй, тогда, имперский бунт, бессмысленный и беспощадный… Мы это проходили не раз, и воистину в такие времена живые завидуют мертвым…

— Что значит — дерьмо? — удивился Вассер. — Мои идеи кажутся вам нелогичными? Я ведь говорю о спасении мира, возвышении человечества!

— Нелогичным мне кажется то, что вы пришиваете людям медвежьи печёнки и собачьи пенисы. Вот это — нелогично. А тот факт, что гроза всех подворотен и пугало рецидивистов оказался тупой аквариумной рыбкой, которая мечтает превратить людей в троглодитов, разрушить фабрики и заводы и заставить всех бегать по лесам и плавать в океане — это просто натуральное кретинство, ни больше, ни меньше.

— Ради идеалов единения с природой…

— …требуется потрошить людей и держать живые головы в холодильнике? Использовать подонков и ублюдков со всего света? Давать приют маньякам и извращенцам? Цена таким идеалам — дерьмо!

— Цель оправдывает…

Я не стал дожидаться, пока он скажет про лес и щепки, а просто ринулся к аквариуму и врезал по нему гвоздодером, потом — еще и еще!

— Прекратите! Остановитесь немедленно! Что вы себе позволяете?! — его удивление было таким наивным, таким искренним… — Неужели вы думаете, что у меня нет подстраховки? Прекратите ломать стекло, я вам говорю!

Вдруг земля вздрогнула. Раздалось басовитое гудение, почти на грани инфразвука, потом — грохот и вопли. Пётр Петрович принялся за дело!

— А вы? — оскалился я и снова размахнулся гвоздодером. — Неужели вы, Вассер, думали, что подстраховки нет у меня?

У Вассера был запасной выход — то ли сливная труба, то ли подземный водосток на дне аквариума — и, когда стекло под ударами гвоздодера стало трескаться, он попробовал смыться, в буквальном смысле. Но — не успел. В аквариум полетела склянка с галлюциногеном — потом еще и еще. Понятия не имею, что за дьявольское зелье готовил Пьянков-Питкевич, но вода забурлила, покрылась маслянистыми пятнами, стала мутной, на дно стали опускаться крупные хлопья какого-то химического осадка…

С жутким нечеловеческим воплем Вассер выскочил наружу и, совершено по-кретински шлёпая ластами по полу и размахивая руками в перепончатых перчатках, заметался по залу.

— Гуттиэре! Гуттиэре! — кричал он. — Отец!

Сдернув судорожным движением с лица очки, он принялся тереть глаза, но, видимо, причинил себе только большие мучения. Жалеть его я не собирался: похищения людей, вымогательства, вивисекция, пытки и терроризм — он сам выбрал свою судьбу. Дожидаться, пока по убежищу Вассера пройдется смертельный луч гиперболоида, я не стал: тихо-тихо принялся отступать к запасному выходу.

— Я слышу тебя! Слышу твои шаги! Так и знай — я найду тебя, я уничтожу тебя! — кричал он. — Бойся подходить к берегу моря, бойся реки, озера — везде буду я искать тебя!

— Поди к черту! — крикнул я, выпрыгнул наружу, подхватил сумку Петра Петровича из-под куста…

На острове бушевал ад — тонкая яркая струна, которая била с вершины горы, выписывала затейливые кренделя, и везде, где она касалась поверхности земли, полыхали пожары, стекленел песок, горели деревья и занимались дымным, жирным огнем здания…

Я швырнул сумку в распахнутую дверцу и пальнул в нее — не вынимая пистолета из кармана галифе, так, как научился еще в Яшме. И — сиганул вниз, в море, подталкиваемый в спину ударной волной чудовищного взрыва.

Высота была метров десять или пятнадцать, и саданулся я афедроном о воду отменно. Было чувство, что позвоночник мой собрался весь в районе затылка, а потом высыпался в галифе. Отплевываясь и проклиная собственное кретинство по чем свет стоит, вынырнул и устремился к ялику: швартовы сорвало, и он дрейфовал прочь от берега.

Извернувшись, сбросил сапоги — плыть стало легче, удалось даже оглядеться. Домик Вассера с оторванной крышей полыхал всеми цветами радуги, остров Ахтамар представлял собой сплошное зарево… Не знаю — удалось ли кому-то оттуда сбежать, куда делся Борменталь, что случилось с Пьянковым-Питкевичем и мадам Ламоль — мне было на это наплевать! Я наконец сумел догнать дрейфующий ялик и, едва не перевернув его, взобрался на борт.

С меня текли потоки воды, но их было явно недостаточно, чтобы потопить суденышко. А потому — по-варварски орудуя складным ножом Монтгомери, который сохранился в карманах, я высвободил парус, закутался в него с головой, рухнул на дно лодки и уснул мертвецким сном.

Черт знает, сколько я проспал. Проснулся как после долгой болезни — вроде и в порядке, но сил — никаких. Солнце близилось к закату, вокруг меня было всё то же Гегамское море, стоял штиль и ялик застыл практически посередине между островом Ахтамар и Шемаханью, чьи крепостные башни и шпили на крышах зданий вполне можно было разглядеть.

Но разглядывать мне ничего не хотелось. Мне хотелось есть, пить и спать, а потому я принялся шарить по лодке и — о чудо! — в носовом ящике нашел сухие, не тронутые плесенью лепешки, полкруга копченого сыра и бутылку вина — что-то около штофа. Кажется, это была лучшая еда из всех, что попадали ко мне в зубы за всю мою жизнь!

Я грыз сыр и лепешки, заливал в глотку вино — явно местное, легкое, и был почти счастлив. Еще не покидало чувство того, что одно решение было совершенно верным: не выпить вторую таблетку первитина. Сейчас я всем организмом ощущал, насколько легче становится, когда эта дрянь покидает мое тело — через пот и через всё остальное тоже. Определенно, мне нужно было это время — чтобы просто лежать на дне ялика, укрываясь парусом от палящих лучей солнца, иногда окунаться в воды Гегамского озера и приходить в себя.

Когда появились хоть какие-то силы, я провел ревизию имущества. Не густо, но и не катастрофично — бывало и хуже. Автоматический пистолет сипангской модели я разобрал, почистил и оставил сохнуть, то же самое провернул и с бензиновой зажигалкой — благо, в ее резервуаре еще имелось горючее. Каким-то чудом во внутреннем кармане оказалась размокшая скрутка денег — тоже наследство Монтгомери. Довольно солидная сумма, даже по меркам Аркаима. Купюры нескольких разных государств, в основном — протекторатские и имперские — я разложил сохнуть на куске парусины и укрыл другим, таким же, чтобы не унесло ветром. Которого не было.

В общем, не считая отсутствия обуви и головного убора и плачевного состояния одежды, можно было сказать, что похищение и баталия на острове оставили меня с прибытком.

— Сходил за зипунами, чтоб их! — сказал я и снова завалился на дно ялика — досыпать.

В Шемахань я хотел прибыть затемно.

Вино кончилось, пить хотелось, а потому, проснувшись уже ночью, я нацедил себе озёрной воды через несколько слоев материи — целую бутыль. Так себе фильтр, но другого не было, и вода в этом гигантском водоеме внутреннего стока была отменного качества: прозрачная, чистая, без примесей… Что там Вассер говорил о загрязнении? Да, уверен — когда-то это может стать проблемой.

Но в человеческих силах предотвратить такое развитие событий, и для этого вовсе не нужно потрошить людей. Продуманная государственная политика, связанная с переработкой вторсырья — то же тряпье и использованную картонную тару легко можно превратить снова в бумагу, например, оберточную, которую после этого сжигать для отопления жилищ или снова перерабатывать — для, хм, подтирки…

Подкрепившись остатками черствых лепешек и озерной водицей, я взялся за вёсла и начал потихоньку выгребать к окраинам Шемахи — туда, где свет ярких фонарей городской набережной сменялся редкими, неверными, мигающими огнями трущоб и предместий. Солнце зашло, на небе появились первые звезды, и тонкий месяц отражался в спокойных водах Гегамского моря. Я бы предпочел попутный ветер — но жаловаться было грешно.

Работа веслами настраивала на нужный лад, возвращала крепость мышцам и жилам, прогоняла из суставов дурную ломоту.

Вассер, кажется, говорил еще и про ядовитые миазмы, которые поглощает только лес? Лесное хозяйство в Империи развито. Лес — одно из главных богатств страны, и наряду с железными дорогами и радио — ключевой проект Императора. Одним из первых указов он запретил экспорт кругляка на Запад, чем спровоцировал кризис лесопильной промышленности в Протекторате, скандал с Капитулом, несколько дипломатических демаршей от Арелата и Руссильона — свои-то вековые леса они вырубили в период колониальной экспансии… Но, перетерпев и переждав, добился того, чего хотел — буйного расцвета деревообрабатывающего производства, в основном — пилорам и мебельных фабрик мелкого и среднего размера, что принесло новые рабочие места, приток денежной массы в провинции и расцвет лесного хозяйства. Лесник стал третьим после Бога, считая Императора и полицмейстера…Правда, кое-кого из этой братии периодически казнили за расхищение имперской собственности, и работы в целом предстояло очень много, но начало было положено. Если ситуация будет и дальше развиваться в таком ключе — то фобиям Вассера не суждено будет сбыться — по крайней мере, в отдельно взятой Империи.

Покойного Вассера. Вряд ли он смог выжить в термическо-химическом аду. А если и выжил — своими удивительными способностями он больше воспользоваться не сможет. Не таскать ему жемчуг и деликатесы со дна морского, не запугивать дикой и ужасной смертью, внезапно могущей нагрянуть со дна сортира!

Я разулыбался собственным мыслям и принялся сочинять версии, как человек-амфибия выстраивал свою подпольную преступную империю. Ей-Богу, я всё-таки напишу в «Бродячую собаку» интервью, кто теперь проверит — правда или вымысел, теперь великий и ужасный преступный авторитет больше не представляет из себя угрозы. Он представляет из себя то ли уху, то ли жареную рыбеху, щучий сын!

Когда ялик носом ткнулся в каменистый пляж, я даже слегка расстроился — впервые побыл наедине с собой, со своими мыслями… Но — полно мечтаний, пора было действовать!

Я чувствовал в некотором роде дежа вю — примерно так же, на трофейном ялике я причаливал к Золотому острову. Но тогда со мной были верные товарищи, отважный Джек Доусон и славный парень Джимми Коллинз! Как-то они там сейчас, наверное — почтенными судовладельцами заделались? Или всё такие же сорвиголовы?

Втянув ялик на берег, я на мгновение остановился, чтобы осмотреться. Райончик был так себе — не то, чтобы трущобы, но общая неухоженность береговой линии, кучи плавника, который явно планировали использовать в качестве топлива, и отсутствие внятной набережной говорили сами за себя. Подобравшиеся близко к берегу каменные и глинобитные дома выглядели пошарпано — народ тут явно побелкой и штукатуркой лишний раз не злоупотреблял. Меня заметили какие-то местные, они как раз собирали выброшенную озером-морем древесину и таскали ее под навесы — сушиться.

Один из них — высокий, худой, с длинными чуть ли не до колен руками, в просторной светлой одежде пошел в мою сторону.

— Барев! — взмахнул он рукой. — Оу йес ду? Вортегхитс йек наваркель?

Ну конечно! Шемаханский язык, чуть ли не древнейший в мире из сохранившихся… Ни бельмеса я не понял, если честно.

— Дили? Может — имперский? Ду ю спик лаймиш? — попытался наладить мосты я. Ну, и не удержавшись, брякнул в довесок, пытаясь не засмеяться: — Гло йа ин Год, минеере?

— Никол! — закричал сутулый. — Никол, екек аустегх!

Может, он говорил и что-то иное, но мое непривычное к местному наречию ухо вылавливало именно такие сочетания звуков. Пришел Никол — такой же высокий и носатый, но одетый поприличнее: кроме рубахи и штанов у него имелась обувь — какие-то кожаные башмаки, жилетка с этнической вышивкой и войлочная шапка.

— Говорите по-имперски? — спросил я.

— А! Да! Как не говорить? Я-то сам из Империи!

— Вот как! — удивился я. — Приятно встретить земляка. Сергей Бозкуртович Волков, этнограф… Экспедиция пошла не по плану, понимаете ли, и вот я здесь — без сапог, без друзей…

— Никол Тиграни. — представился то ли импререц, то ли шемаханец в жилетке. — Я всю жизнь прожил в Эвксине, но переехал с семьей в Шемахань, когда в Империи началась война… А моего молчаливого товарища зовут Ваагн, он местный, коренной. Вот я смотрю — вы хоть без сапог, но с пистолетом? Нынче этнография без пистолета не делается, да?

Он недобро прищурился, а длиннорукий Ваагн подхватил с земли здоровенное бревно.

— С пистолетом — и с деньгами, прошу заметить. И в больших раздумьях, что мне применить — то или другое, чтобы разжиться приличной одеждой и обувью и добраться до гостиницы Башира.

— А-а-а-а… Так бы сразу и сказали, что приличный человек! А то — этнограф, этнограф… — они ощутимо расслабились. — А деньги точно есть? Если есть — можно пойти разбудить Багдасара… У него есть всё! Не, ну не прям всё, как у Башира, но почти всё.

— И что — вы просто так пойдете и отведете меня к этому Багдасару, и мне не придется ни в кого палить в подворотнях, никому не нужно будет снимать скальпы и отбивать почки? — на всякий случай поинтересовался я.

Нужно было сразу делать скидку на мой внешний вид. Может быть, это и прозвучало бы как шутка, будь я прилично одет, причесан и не избит до посинения, но теперь… Теперь местные сбледнули с лица и вот-вот собирались дать стрекача, так что пришлось их успокаивать:

— Давайте вы отведете меня к Багдасару купить одежды и обуви, а я отведу вас в… Ну, в чайхану. Кажется, я могу съесть целого барана, а вы — сможете мне помочь. А потом мы все пойдем к Баширу. И там я вас отпущу и дам каждому по хрустящей протекторатской марке.

— Начерта нам марочки? Нам бы червончики имперские, что на золото свободно меняются! — загорелись алчными огоньками глаза Никола.

— Аппетиты у вас! Посмотрим на ваше поведение! Если ни разу ни в кого не пальну, пока до Башира доберемся — будет вам червонец. Но коли придется пострелять…

— Да ладно вам… Как будто мы не понимаем, что вы за человек. Хорошего человека Бозкуртовичем не назовут!

Ну да, ну да. С этим у шемаханцев были давние проблемы… Феликс — или кто там готовил документы — явно упустил этот момент. Могли и на вилы поднять за эдакое отчество. Или что шемаханцы вместо вил используют?

Мужчины переговорили между собой, а потом длиннорукий позвал из ближайшего дома какого-то пацаненка, похожего на него как две капли воды и зашептал что-то на ухо. Тот кивнул и умчался стремглав прочь.

— Теперь проблем не будет, — кивнул Никол. — Пойдемте.

И мы пошли.

Багдасар — заспанный толстый человек — заливался соловьем, когда водил меня по своему сараю, который больше напоминал склад. Он демонстрировал мне парчовые кафтаны и шелковые рубахи, башибузукские халаты и финикийские лапсердаки и знай — нахваливал свой товар. Но мне нужно было или приличное имперское хаки, или…

— Архалук! Вон тот! Если найдете приличную каракулевую папаху… — я захрустиел купюрами.

Багдасару как будто бензиновый двигатель в афедрон вставили, он заметался по помещению, мигом поняв, чего я хочу, и через секунду передо мной аккуратной стопкой лежал горский костюм — бешмет, архалук, вполне приличные штаны, яловые сапоги — ичиг не нашлось — сменное белье и даже — кинжал в ножнах!

— Ай, молодец! — не удержался я. — Большой рахмет, Багдасар!

— Нет, вы слышите, что говорит этот человек, которого я совсем недавно считал достойным покупателем? Он говорит «рахмет» — как будто находится в каком-то кишлаке, а не в самом древнем городе Старого Света, жители которого первые! Первые! Первые приняли истинную веру! Запомните раз и навсегда, Сергей Боз-кур-то-вич — ШНОРАКАЛЮТЮН!!! И никаких рахметов! Давайте ваши деньги и проваливайте! — он сунул мне в руки стопку одежды и, едва не пуская искры из глаз, злобно глянул на Никола и Ваагна: — В следующий раз думайте, кого приводить!

На улице, после того, как я переоделся, Никол сказал:

— Могли и зарезать. Это ты, когда у баалитов в квартале будешь, что хочешь говори. А у нас по-башибузукски не стоит. Не любят у нас этого.

Какие, однако, страсти!

Конечно, разбитая и местами синяя физиономия никуда не делась. Но — горец есть горец, мало ли — с коня упал или с другим джигитом на узкой дорожке схлестнулся. Кинжал есть, папаха есть, лошадь — найдется, да и в таком крупном городе, в общем-то… Нет, конь, определенно, был нужен. Но это — дело дня завтрашнего. Сейчас я мечтал о том, чтобы поесть и в приемлемом состоянии отправиться на поиски Царёва и Стеценки. Потому и шел следом за провожатыми, поглядывая по сторонам. И выглядел я вполне прилично.

Город был колоритный, со своей душой. Мощеные плиткой улицы, яркие мозаики на стенах, веревки с чистым, сохнущим бельем и одеждой над головами, почти полное отсутствие транспорта — за исключением редких повозок и фургончиков. Народ здесь передвигался больше пешком, и даже ночью Шемахань жила своей жизнью, отряхнув знойную хмарь южного дня.

Резко бросалась в глаза разница между зажиточными районами коренных шемаханцев и кварталами баалитов — в основном ведущих свое происхождение от басмачей и башибузуков. Баалиты жили скученно, тесно, в глиняных саклях, подобных тем, что я видел в Касабе. Они перенесли свой быт и свою культуру из кишлаков и аулов в этот древний город — и это чертовски не нравилось коренным его обитателям. Точно так же, как и жилища, отличался внешний вид тех и других. Шемаханцы — и мужчины, и женщины — предпочитали светлые или яркие цвета — белый, красный, синий, желтый. Они украшали наряды вышивкой, украшениями, орнаментом, мужчины носили широкие пояса поверх шаровар и рубах, а женщины — длинные, но подчеркивающие фигуру платья. Костюм же баалитов был мне вполне знаком: полосатые халаты, чалмы, тюбетейки, шаровары…

Конечно, отличить бедняка-шемаханца от бедняка-баалита было практически невозможно: лохмотья интернациональны по самой сути своей! И, конечно, немало было людей — в основном, интеллигентных профессий — которые предпочитали одеваться на западный манер. По крайней мере, пока мы шли по залитому светом электрических — между прочим! — фонарей главному проспекту, я встретил несколько таких господ, и перепутать их с арелатцами или аппенинцами было проще простого. Если не учитывать, где я находился.

Никол и Ваагн привели меня в чайхану, и мы ели плов, пили зеленый чай и закусывали всё это медовой пахлавой. И никого не смущало, что эти кушанья были насквозь международными, распространенными от гор Бодсамтхо до Финикии. Я осоловел от сытной еды, пряных ароматов, медленной и тягучей музыки, шума и гама и привалился спиной к обитой мягкой материей стене.

— Деньги давай, — вдруг протянул ко мне руку Никол.

— Так, — напрягся я. Блаженная нега покинула меня моментально, ей на смену пришла подозрительность и настороженность. — А к Баширу?

Моя правая рука уже скользнула в необъятный карман штанов, нащупывая рукоять пистолета, но невозмутимый провожатый тут же разрядил обстановку:

— Так вон она, его гостиница! — он ткнул жирным и сладким пальцем мне за плечо, указывая за окно, на другую сторону улицы. — Мы мимо нее проходили, когда сюда шли!

Вычислив местонахождение гостиницы Башира, врываться в нее и бросать чепчики в воздух от радости я не торопился. Рекогносцировка и маневры — вот две ключевые составляющие любой операции. Я наворотил дел на острове и повторять такие кретинские подвиги в Шемахани не собирался. А потому — отпустив своих провожатых, занялся разведкой и сбором информации.

На самом деле я совершал моцион по городу и пил кофе — сначала у шемаханцев, потом у баалитов, потом — снова у шемаханцев. Видит Бог, у меня глаза на лоб лезли от количества выпитых чашек с этим бодрящим напитком! Ходил-то я по площадям и улицам никак не меньше трех часов…

Шемаханцы употребляли кофе со щепоткой какао, баалиты — с корицей и розовой водой. Конечно, это зависело от того, какого уровня была кофейня. В заведениях похуже ни о каких изысках мечтать не приходилось: все пили жженую черную сладкую жижу и мечтать не смели о большем. Пили — и ненавидели друг друга.

Ненависть пропитала долину Шемаха и готовилась выплеснуться через край — и это было страшно. Я чувствовал это всеми фибрами души, и аналогии роились в моем мозгу: Эвксина перед мятежом имперских добровольцев, Мангазея во время инцидента в институте благородных девиц, Яшма перед штурмом городского стадиона… И Сан-Риоль, конечно.

Теперь липкая, черная злоба клубилась в Шемахани. Баалиты и шемаханцы готовы были вцепиться друг другу в глотки, и, кажется, катализатором для этого послужила моя эскапада на острове Ахтамара. Как будто сорвало клапан у парового котла, и кипящее его содержимое уже начало вырываться наружу, грозясь превратить обычную поломку в настоящую катастрофу.

Костюм горца позволял мне оставаться условно нейтральным также, как и костюм пограничника во время путешествия в Новый Свет, на крайний Север. Беда была в том, что дили я понимал с пятого на десятое, а по-шемахански и вовсе не разумел ни слова. Кроме одного — «шноракалютюн», конечно. Но не заметить заколоченные, заложенные кирпичами и закрытые ставнями окна, кучки хмурых мужчин, следящих друг за другом с разных сторон улиц, разделявших этнические кварталы и готовые превратиться в барридкады груженые телеги, стоящие во внутренних двориках… Это было просто невозможно.

Да — внешне было всё благостно. Даже ночью работали лавочки, магазинчики и кофейни, люди кланялись и здоровались друг с другом, всё было тихо и обманчиво мирно, но…

Стражники с оружием в руках патрулировал только центральные улицы, боясь соваться в пригород. Эти ребята в белой форме ходили отрядами не меньше, чем в полдюжины бойцов и жались друг к другу, и не особенно интересовались происходящим в городе, мечтая поскорее пройти маршрут и спрятаться в казарму. Особняки и подворья знатных шемаханцев ощетинились колючей проволокой поверх кирпичных заборов, лаяли злющие волкодавы, охрана при первом же сомнении недвусмысленно клацала затворами винтовок. Шемаханцы победнее шушукались и жгли костры у порогов своих домов. Баалиты точили ножи, и в некоторых кварталах лязг от точильных станков с ручным приводом стоял просто неимоверный, аж зубы сводило.

С точки зрения диспозиции — кварталы коренных шемаханцев были расположены в виде эдакой запятой, хвостик которой тянулся вдоль набережной Гегамского моря — здесь проживали рыбаки, ремесленники, торговцы. А точечка представляла собой Старый город — с царским дворцом, особняками богачей, административными зданиями, храмами и историческими памятниками. Вокруг всего этого размытой кляксой размещались баалитские небогатые районы.

Насмотрелся я достаточно — оставалось понять, причем тут острова Ахтамара, кто такой Джавдет, о котором всё время трепались баалиты, и что послужило предпосылкой нынешней не к ночи будет помянутой революционной ситуации? Жили ведь они как-то десятки, если не сотни, лет бок о бок!

Чутье подсказывало — история с любовью на расстоянии нашего драгоценнейшего монарха к местной леди Ясмине, деятельность Вассера и его сумасшедших подельников, шаткая ситуация в городе и царстве в целом, и нынешнее предгрозовое состояние, которое было вот-вот готово разразиться кровавым дождем этнического и религиозного противостояния были частями одной картины. Как кусочки яркой мозаики на стенах домов зажиточных шемаханцев.

И здесь без помощи других людей уже было не обойтись, а потому я направился к гостинице Башира. Было уже заполночь.

— Мне нужен номер, — сказал я по-имперски. — На неделю или две. А еще — кое-какая информация.

Человек за стойкой снял со своего аристократического носа очки, аккуратно положил их перед собой. Одет он был по западной моде: белоснежная рубашка с расстегнутым воротом, суконная темная жилетка. Его черные как смоль волосы были гладко зачесаны назад, на подбородке имелась ямочка, а глаза казались колючими и в то же время ироничными — как у Стеценки. Я подозревал, что это и был сам Башир, хозяин гостиницы.

— Нынче все едут прочь из Шемахани, а вы напротив — заселяетесь… Да еще и в ночное время. К тому же — явно знали, какая именно гостиница вам нужна, ибо вернулись сюда после длительной прогулки.

— Вы наблюдали за мной в чайхане? — не поинтересоваться я не мог.

— Горцы у нас — не очень частые гости. Тем более — горцы без лошади.

Ну, не кретин ли я? Знал ведь, знал! Лучше бы прошелся без штанов по центральной улице — это вызвало бы меньше вопросов…

— Так что, есть номер?

— Номер — есть. Оплата — высокая. Я могу гарантировать личную безопасность вам, но только ровно в той же степени, в какой могу гарантировать ее себе.

— По нынешним временам так себе гарантия, — усмехнулся я. — Только слепой не заметил бы, что Шемахань сейчас подобна бочонку с порохом. Осталось только поднести огонь к фитилю, да?

— Уже поднесли. Фитилей оказалось целых два… — хмыкнул предполагаемый Башир и достал учетную книгу: — Как вас записать?

— Сергей Бозкуртович Волков, — его меняющееся выражение лица доставило мне массу удовольствия в этот момент. — Этнограф. По научной надобности. А вы — Башир?

— Кха-а-а… — сказал он шокировано. — Аревитлюйсэкъунэм!

И совершенно невозможно было понять — ругается хозяин гостиницы или радуется. Но я бы поставил на первое. И это могло значить только нечто вполне определенное:

— Стеценко объявлялся? Про меня спрашивал?

Башир облегченно выдохнул:

— Всё-таки вы — это вы… Спрашивал, мерзавец. И предупредил меня, чтобы в случае чего выбирал деньги, потому что второй вариант мне не понравится. Так вот — я выбираю деньги!

Господи, я и подумать не мог, что так люблю своего пройдошливого зама! Жив — и не унимается. Значит — всё у них в общем-то в порядке. Две купюры: одна протекторатская, вторая — имперская появились на стойке, мой собеседник накрыл их ладонью, довольно осклабился и спросил:

— А второй вариант?..

— А второй вариант из моего кармана и сквозь стойку готов наделать дырок в вашем туловище. Но вы выбрали первый, да и архалук мне, честно говоря, жалко портить. Только сегодня купил его у Багдасара…

— А-а-а-а, старый шовинист! Вот из-за таких, как он, мы сейчас и находимся на самом дне ямы с ослиным дерьмом! Давайте я пошлю за Стеценкой — нечего ему спать, когда начальник нашелся. А мы с вами пока выпьем кофе! — жизнерадостно предложил Башир.

— А можно — водички? — меня физически передернуло, когда я представил себе, что волью в себя еще хотя бы глоток чего-нибудь бодрящего и тонизирующего…

— Можно и водички… — удивленно проговорил он, а потом крикнул: — Бача! Бача!

Прибежал заспанный мальчишка и, выслушав указания на дили, рванул прочь.

— Пройдемте в лобби-бар, я смешаю вам лимонад, — сказал Башир и сделал жест рукой, указывая на мягкие кресла и барную стойку в противоположной части холла.

Лобби-бар, ну надо же! Как будто мы в Хедебю, Паранигате или, чтоб его, Камелоте! Но предложение мне вполне понравилось: ждать Стеценку и вести беседу в комфортном кресле? Сейчас это было для меня пределом мечтаний. Еще бы — после всех злоключений, плавания по Гегамскому морю и многочасовой прогулки!

— Мой отец — филистимлянин-башибузук, мать — шемаханка. Разве я могу воспринимать сложившуюся в городе ситуацию иначе, кроме как личную трагедию? — Башир затянулся сигаретой.

Я не курил, но за время на фронте привык к тому, что окружающие постоянно дымят, и потому вежливо улыбнулся в ответ:

— А мой отец — эвксинский горец, мать — имперка из-под Искоростеня. Кому вас понять, как не мне? Кажется, это большое везение — встретить человека, который может смотреть на положение дел более-менее нейтрально. Изложите свою версию происходящего, и, может быть, мы придём к какому-нибудь вменяемому решению…

— А что мы с вами можем… — он глянул на меня с отчаянием, но вдруг замолчал и со странной гримасой на лице откинулся на спинку кресла.

Как будто рассмотрел в моих глазах ответ на недоговоренный вопрос. Не знаю, что он там увидел. Я в эти секунды вспоминал обходной маневр в Клёне, взятие Свальбарда, сан-риольскую игру в морской бой, окружение поездом батальона федералистов, топот босых ног малышей-кафров и побег с острова Вассера.

— Черт с вами, я расскажу — а дальше думайте. Кто знает, чем нынче занимаются имперские этнографы!

Смешно выходило: я ведь и вправду занимался этнографией. Собирал устные свидетельства о нравах местного населения, такая военно-полевая наука получалась. Глядишь — еще и диссертацию напишу, стану настоящим доктором наук, когда всё это кончится! Если всё это кончится…

Воспользовавшись тем, что Башир снова затянулся сигаретой, я спросил:

— С моими спутниками всё в порядке? Стеценко и мой ассистент — Царёв, такой высокий, статный молодой человек…

— Да, они в порядке. Живы, здоровы. Все эти дни пытались развить бурную деятельность по вашим поискам, только ничего особенного у них не вышло. Зато, похоже, обзавелись каким-то покровителем из высшего света! По линии тайного сыска дурдом начался такой, что мне даже пришлось закрыться на двое суток. Это, кстати, тоже подлило масла в огонь: из-за рейдов сыскарей, баалиты подумали, что снова начались криптии, и стали вооружаться и даже пригласили людей Джавдета… А потом на острове Ахтамара разверзся ад, и они вообще с ума посходили — решили, что Баал лично покарал нечестивых!

— Какие криптии? — с остальным-то мне более-менее всё было понятно. Кроме Джавдета, конечно.

Похоже, моим соратникам помогала Ина Раджави — девушка-то она была явно непростая. «Ланчестер» в этих краях простой девушке раздобыть никак не получится. Да, в общем-то, в любых других краях это тоже задача нетривиальная. А остров — вообще моих рук дело. Ну ладно, моих и Пьянкова-Питкевича. Он на роль Баала, извергающего огонь на нечестивцев, больше подходит. Я пока не дорос.

— Криптии — это обычай тайно убивать самых опасных представителей покоренных племен. Он существовал, например, в Лакедемоне. И в Шемахани — с тех самых пор, как царство сократилось до одной долины Шемаха. Но во время правления последнего царя Тиграна Благословенного о такой варварской практике забыли, проводилась политика мирного сосуществования. Шемаханцам были нужны рабочие руки, баалитам — тихая гавань среди вечных войн Леванта и Кафа. А в последние два года, как раз после смерти последнего нашего владыки мужеского пола по всей долине и в городе снова стали пропадать бедняки. Молодые девушки, сильные мужчины, подростки… По три, десять, двадцать человек в месяц. Поползли слухи, что кто-то где-то видел людей, которые тащили схваченных к берегу озера и увозили на остров Ахтамара. Туда пробовали отправлять поисковые партии родичи пропавших — но ни один из таких отрядов не вернулся. Стоит ли говорить, что пропадали одни лишь баалиты? А если и был там кто из шемаханцев — то наверняка по случайности.

— А власти? Стража, армия, царица, в конце концов?

— А что — царица? Вы не знаете разве закона? Хотя — откуда вам… В Шемахани царица может царствовать — но не править. Править может только мужчина. Пока она не выйдет замуж, все решения принимает Совет.

— А замуж она не выходит потому, что…

— Потому что хочет по любви, а еще потому, что женихи должны быть одобрены Советом, а им нравится править вместо царицы. И подсовывают советники ей таких чудовищ, что ни в сказке сказать, ни пером описать! А так — она у нас просто лучик света в оконце: разумная, талантливая, смелая! Мы ее любим. Но говорят — она нас не очень любит. Дикие мы, необразованные, — было непонятно, чего в его словах было больше: досады или иронии. — Всё время сбежать пытается. Один раз ей даже удалось — но потом сама вернулась. Совсем недавно, кстати. Но — вернулась, пожалела своих подданных, не стала у нас надежду на перемены к лучшему забирать. Так что царица тут вряд ли может помочь… Что касается стражи, администрации… Так это всё сплошь шемаханцы из зажиточных. Им плевать на проблемы баалитов. Ответ один: «Мы вас сюда не звали. Не нравится — вон дорога, вон пустыня, вон отсюда». И тот факт, что похищенные родились и выросли в долине Шемаха, их ни капельки не волнует…

— Вы что, хотите сказать что шемаханцы — эдакие махровые этноцентристы и шовинисты? Мне так не показалось… Ну да, Багдасар тот еще злодей, но остальные — вполне обычные люди. В той чайхане, где вы меня заметили, за одним столом сидели и те, и другие! — я кривил душой.

Лязг точильных камней и злые взгляды через улицу помнились мне очень хорошо…

— Небогатых людей политика и революция интересуют только тогда, когда это касается их желудков и здоровья. Нагнетали атмосферу и потворствовали бесчинствам островитян те, кто с самого утра начал покидать город! — Башир скривился, демонстрируя свое презрение. — В богатых особняках центра Шемахани осталась только охрана… Целые вереницы экипажей и автомобилей выезжали через Золотые ворота весь день. Да что там — члены Совета отправили свои семьи прочь одними из первых, как только на острове Ахтамара занялись первые пожары!

Я мял в руках каракулевую папаху. Проклятье! Ответ был на поверхности: Вассер, Цорн, Игор и прочие фанатики от науки при помощи тевтонов, анархистов или зверолюдов похищали баалитов из бедных кварталов для того, чтобы проводить над ними опыты. Видимо, интенсивность экспериментов нарастала — эрзац-хайды на лабораторных столах были иллюстрацией их успешности.

Они лечили в своей клинике богатеньких клиентов из Империи и всего Старого Света и испытывали передовые методики на местных в лабораторном корпусе. И черта с два у них получилось бы скрывать свои злодеяния, если бы Совету Шемахани это не было на руку. Очень удобный способ держать в страхе этнически чуждую группу населения и заручиться поддержкой своих соплеменников! Плевать, что сборщики плавника Никол и Ваагн такие же бедняки, как и сами баалиты. Они живы, их детей не похитили — этого довольно для ненависти.

Криптии? Лакедемон? Так лакедемоняне убивали илотов своими руками. В этом была ключевая разница, хотя и то, и другое — по сути своей мерзость.

Выбор Вассером Шемахани, Гегамского моря и острова Ахтамара в качестве базы для экспериментов становился мне всё более понятным… Но совершенно непонятным было — что делать теперь мне лично и всей экспедиции в частности?

— А почему вы не уедете из города? — спросил я у Башира.

— Здесь я — фигура. Там, за горами — торгаш без роду и племени. В Шемахани имя Башира кое-что значит, баалиты и шемаханцы просят меня быть посредником, приводят ко мне людей — на постой и для торговли самым разным товаром. Что я буду делать на Кафе или в Леванте? Куплю караван-сарай и начну всё сначала? Нет! Моя судьба связана с этим городом…

Этот беспринципный делец и торговец контрабандой, владелец гостиницы с весьма темной славой внезапно оказался человеком принципиальным и дорожащим своей репутацией! Какие, однако, сюрпризы подбрасывает нам судьба!

Вдруг дверь гостиницы с шумом распахнулась:

— Дайте, дайте мне сюда этого человека и я… — Стеценко вломился в холл подобно урагану, выхватил меня из кресла и принялся вальсировать со мной по всему лобби. — Черт тебя дери, поручик, черт тебя дери! Ты чего! Какого черта? Ты куда и вообще — как…

Он явно был невероятно рад меня видеть! Я, впрочем, тоже. Но не до такой степени, чтобы танцевать бальные танцы со старым боевым товарищем.

— Полноте, дражайший мой заместитель начальника экспедиции! У меня ребра трещат, и физиономия болит от ваших объятий! Я жив, не совсем здоров, но как боевая единица всё ещё представляю из себя определенную угрозу для вероятного противника.

Стеценко наконец успокоился, остановился, отряхнул зачем-то ладоням мне архалук, пригладил волосы на моей голове…

— Живой! Живой, и всё такая же зануда. Как же нам тебя тут не хватало! — и рухнул в кресло, из рук у Башира вынул неприкуренную сигарету и захлопал по карманам в поисках спичек.

Я протянул ему горящую зажигалку Монтгомери. Он взял ее, прикурил, а потом уставился на изящную вещицу в своих руках.

— Так! Это что — трофей? — спросил он. — Только не говори сейчас, что вот то, что вон там вон громыхало, это…

Он ткнул пальцем куда-то себе за спину, имея в виду, видимо, остров Ахтамара. Мне оставалось только плечами пожать. У Башира расширились зрачки, когда он понял, о чем идет диалог, а потому, чтобы не дать ему сказать лишнего слова, мне пришлось спросить самому:

— Давай, Стеценко. Расскажи, на каком сейчас свете наша экспедиция. Обрисуй ситуацию в двух словах?

— В двух словах? А предлог считается? — шельмец сунул зажигалку себе в карман, и, не дожидаясь моего ответа, выдал: — Мы в дерьме!

— … нас едва не прикончили люди Джавдета, представляешь? Чертовы фанатики заблокировали Золотые Ворота и не пропускают никого ни в долину, ни из нее! Но наш золотой мальчик, оказывается, в драке — сущий дьявол! Дьявол и ангел одновременно, если ты понимаешь, о чем я. Он поверг наземь и покалечил дюжину вооруженных мужчин, но не убил ни одного! Странный парень. В общем, нам пришлось сделать хороший крюк, идти тайными тропами, мне показал их один ханурик… И настроение было ни к черту — мы перевернули весь караван-сарай, пытались найти твои следы, но — такая буря… У нас не было другого выхода, мы шли в Шемаху. Прибыли три дня назад, сюда, к Баширу. Я пустил слушок по городу, мол ищем человека, пропал. Описал нужным людям твои приметы… Мне смеялись в лицо — мол, тут пропадают по два десятка человек в месяц, и всем наплевать, если ты не из коренных и зажиточных. Я слыхал что-то такое, но не мог поверить — а теперь вот… Да еще и Царев этот со своим радио и со своей мадмуазель Раджави!

Мы шли по каким-то закоулкам, впотьмах, Стеценко выискивал путь едва ли не по азимуту: Шемахань он знал на удивление хорошо. Видимо, проворачивал делишки с Баширом — отсюда и сведения о тайных тропах. Я старался не потеряться и потому ничего не отвечал на поток слов, который лился у него изо рта.

— Представляешь, сначала он кинулся искать эту Ину Раджави. Чертов кудесник! Ванечка, кажется, знает все языки в мире! Ему открывали каждую дверь, куда бы он ни стучался, даже в квартале для знати. И он нашел ее — точнее, нашел особняк, куда мы сейчас и идём. Дамочка как раз там и обреталась! Царев пробыл в доме не больше получаса, вернулся в очень странном расположении духа и заявил, что на мне теперь лежит задача поисков в городе, а он нашел союзника для прочесывания окрестностей и вообще — всей долины Шемахи. А еще он сказал, что уверен: вы не погибли, но вам нужна помощь. Есть у него такое чувство, так ему подсказывает сердце… — остановившись и оглядевшись, Стеценко кивнул своим мыслям: — Так, здесь надо подняться наверх, пойдем по крышам!

Крыши у шемаханских зданий были в большинстве своем плоские, местные их использовали для ночных моционов, сбора дождевой воды, в качестве места для сушки белья и дополнительной хозяйственной площади. Дома бедных кварталов стояли близко друг к другу, так что, если знать маршрут, который не пересекал бы широких улиц, то, имея определенную сноровку, пройти можно было бы довольно далеко, почти к самому Старому городу.

Но Стеценко не вел меня к Старому городу! Мы скакали по крышам аки сайгаки, нам вслед неслась брань, хлопали ставни окон, метались вспугнутые птицы, гремела черепица. Луна светила ярко, помогая не сбиться с пути к таинственной обители Ины Раджави. Электрическое освещение осталось далеко позади, на центральных улицах. Бедные районы поглотила тьма, разрываемая редкими огоньками масляных и керосиновых ламп.

Меня вконец замучила одышка — всё-таки несчастья минувших дней давали о себе знать, а первитин давно выветрился из моей крови, лишив злой заемной силы.

— Стеценко! Стеценко, остановись, черт тебя дери!

— Здесь нельзя останавливаться, здесь хозяева стреляют в потолок, если слышат шаги! Давай к амбару!

На одних морально-волевых я оттолкнулся ногами и неловко прыгнул через провал узкой улочки. Это было бы верхом кретинизма — расшибиться в каком-то смрадном закоулке шемаханских трущоб. Больно ударившись ребрами о поребрик крыши, я всё-таки ухватился за него руками и влез наверх. И вовремя — там, где мы только что были, по ту сторону пропасти, раздался грохот выстрела, запахло порохом и послышались жуткие ругательства на дили.

— Они что, из мушкетона стреляли? — просипел я.

— А че-орт их знает, что там у них за карамультуки! Тут через раз так… Один пырнуть норовит, второй — афедрон прострелить… — Стеценко протянул мне руку. — Ну что, пойдем дальше?

Я пытался отдышаться и оглядывался, обшаривая взглядом окрестности. Мы удалились от гостиницы Башира версты на две и всё время двигались вдоль набережной, приближаясь к самому хвостику «запятой» шемаханских кварталов, пробираясь по их границе с районами баалитов, периодически пересекая ее для удобства пути. Мне была непонятна фаталистическая храбрость Стеценки, который выстроил траекторию прямо по этой самой тонкой красной линии, но спорить с ним я не собирался — наверное, другие варианты добраться до Царёва были гораздо опаснее и затратнее по времени.

— Хочешь, я с первого раза угадаю, куда ты меня ведешь? — наконец мне удалось отдышаться.

Стеценко пожал плечами:

— Давай, шеф. Угадывай.

Я ткнул пальцем в обширное подворье чуть в стороне от берега моря. Двухэтажный дом, кирпичные стены в полтора человеческих роста, уютный дворик… Имелся в этой усадьбе и обширный сад и виноградник очень характерной конусообразной формы с высоким металлическим шестом посередине и расходящимися от него тросами. По тросам вилась лоза с крупными гроздьями. Огромные ягоды я видел даже отсюда, они блестели капельками влаги в свете единственного на весь район электрического фонаря. Стеценко недоуменно воззрился на меня и спросил:

— И как это у вас получилось? Тут полно солидных домов, здесь живут иностранцы: финикийцы, имперцы, арелатцы, кое-кто из тевтонов и иллирийцев — в основном коммерсанты и торговые представители… Как вы вычислили дом Ины Раджави?

— Думаю, это не ее дом, но она иногда им пользуется… Мы кретины, Стеценко. Особенно — я. Я очень большой кретин… Давай-ка прежде, чем мы пойдем туда, ты расскажешь мне еще раз — что произошло с Царёвым, и как он себя вёл, пока меня не было.

— Это обязательно делать сейчас, шеф? Мы в двух шагах от него, сами всё сможете спросить через какую-то минуту!

— У тебя пистолет заряжен? — я уселся на поребрик, свесил ноги вниз, достал из кармана оружие и выщелкнул магазин, проверяя готовность оружия к бою. — И да, это обязательно.

Там, у дома с виноградником, определенно собирались люди. Мелкими группками по три-четыре человека стояли в тени и явно ждали какого-то сигнала. По всей видимости, мы пришли очень вовремя… Главное было теперь — правильно выбрать момент!

— У меня револьвер, — пожал плечами Стеценко. — Наш, армейский. Куда мне до ваших заграничных трофеев!

— Хочешь — поменяемся? — предложил я.

Алчный Стеценко тут же потянул руки за пистолетом. Да и черт с ним, я человек консервативный, доверяю вещам проверенным. Тем более — мой зам щедро отсыпал патронов.

— Рассказывай! — мне нужно было удостовериться в своих догадках прежде, чем начать действовать.

Стеценко полез за сигаретами, с житейским видом достал ту самую бензиновую зажигалку, прикурил и сказал:

— Он точно положил глаз на эту Раджави, наш Ваня.

По словам Стеценки, после того, как они с Царёвым встретились с Иной Раджави в ее доме и рассказали ей о потере начальства, Иван совсем поплыл. Вел себя весьма восторженно и глупо. И прошедшие три дня он был занят тем, что рассекал по долине Шемаха на «Ланчестере» с этой неординарной девушкой. И с тремя ее до зубов вооруженными охранниками. За поиски шефа — меня то есть — они взялись всерьез: почти объехали по периметру Гегамское море.

А потом Башир наконец достал Царёву искровой передатчик. Таковой ему приперли стражники — за какую-то очень неприличную сумму разрешили воспользоваться аппаратурой и даже разложили на крыше гостиницы антенну. Судя по описанию, это была протекторатская дивизионная рация — дальность действия ее определялась в пределах 250 верст.

Ванечка плотно насел на радиоключ и долбил аки дятел, сначала с видом весьма грозным и сосредоточенным, а потом — с печальным и задумчивым. А по итогу — снял наушники с улыбкой ангела на устах и сказал пару фраз в духе того, что теперь он свободен и осознал что главное — это не цель, а путь, и этот путь в Шемахань помог ему обрести себя и многое понять. И теперь он готов сосредоточиться на поисках шефа и светлом будущем, которое сейчас видится ему очень ясно. Из уст Стеценки это звучаало очень глумливо.

А потом Иван снова сел в роджавский «Ланчестер» и вместе с головорезами-охранниками и их обворожительной госпожой укатил дальше обыскивать долину. До тех самых пор, пока на острове Ахтамара не загремели взрывы.

— А почему они не наведались на сам остров? — спросил я.

— А нельзя на остров. Это Ина сразу сказала — мол, туда ни ногой. Погоди-ка, шеф!.. Ты что — был на острове? Черт тебя дери, я тут рыл носом в трущобах, не щадя живота своего днями и ночами напролет спаивал и скуривал местных хануриков…

Я только простонал в ответ что-то невразумительное, а Стеценко разразился площадной бранью. В общем, осмысливая ситуацию с Императором и его неожиданной союзницей, я был склонен считать, что в своей первичной оценке ситуации мой зам был прав — экспедиция в целом пошла к черту. Однако мне не хватало самой малости информации, чтобы или увериться в своей теории по поводу истинной сущности происходящих с нашим влюбчивым монархом событий, или опровергнуть удивительную гипотезу. И уже после этого можно будет гомерически расхохотаться и убедиться в существовании Божьего промысла, или разрыдаться — не менее гомерически, со стонами, посыпанием головы пеплом и всхлипами — и уйти в монастырь. Или отправиться добровольцем… Куда? На каком конце Империи сейчас воюют?

Хотя — в монастырь меня не пустит разлюбезная Лизавета Петровна, это я наверняка мог сказать. А добровольцем пойдешь — так она со мной отправится. Так что нет, не годятся эти оба варианта… Лучше бы мне не ошибаться.

— Стеценко, видишь типов, которые собрались вокруг дома? — спросил я.

— Вы думаете? — мой зам пошевелил пальцами, поудобнее пристраивая в ладони рукоять пистолета. — Тут сейчас все на взводе, только и ждут, чтобы вцепиться друг другу в глотки…

— Нет уж. Эти точно пришли с конкретной целью… Сейчас они… Вот! Началось! За мной!

Налетчики, вставая на плечи один другому и подтягивая товарищей руками, начали перелезать за стену особняка. Мы кубарем скатились с амбара и побежали по закоулку. Метров двадцать нас отделяло от заветной калитки, не больше…

— Бах! Бах! — стрелять Стеценко начал на бегу.

За что люблю стервеца — понятливый! Я не был таким хорошим стрелком, и потому открыл огонь с кинжальной дистанции, когда первые лиходеи уже падали, пораженные пулями моего зама и оглашали ночную тьму воплями. Они были вооружены какими-то дубинками, обмотанными тряпьем: явно хотели сработать тихо! А нам тишина была не нужна. Напротив, хотелось, чтобы выстрелы разбудили тех, кто был в доме, да и соседей тоже. Послышались крики и шум, который всё усиливался и разрастался.

Стеценко опустошил магазин за секунды — его жертвами стали молодчики у стены, которые выполняли роль живой лестницы. Они рухнули замертво, все впятером, один за другим, спровоцировав падение еще двоих, карабкавшихся на стену. Я же стрелял по типам в полосатых халатах, которые пытались вскрыть калитку. Как только грохот выстрелов стих, из общего шума и гама, который воцарился в ночном городе, стало возможным вычленить отдельные звуки. Определенно — билось стекло! А следом за этим раздавались глухие удары и сдавленные стоны.

— Дефенестрация, — сказал я, поминая Тревельяна, который любил такие заковыристые термины.

— Что? — Стеценко перезарядил пистолет и хладнокровно выпустил весь магазин в раненых налетчиков.

Кто бы они ни были — они напали на дом наших практически единственных союзников. И тем более — угрожали жизни Императора. Хотя это как раз вопрос спорный…

— Дефенестрация. Акт выбрасывания кого-либо из окна, — я сунул дуло револьвера в замочную скважину в калитке и выстрелил.

С обратной стороны отвалился навесной замок, и мы вошли во двор. Здесь в причудливых позах валялось несколько фигур в халатах — их действительно вышвырнули со второго этажа! Там еще слышалась возня и шум драки — видимо, часть нападавших проникла через сад и теперь, неожиданно для себя, столкнулась в доме с сопротивлением. Стеценко подскочил к приоткрытой входной двери, глянул внутрь и поманил меня за собой.

Трое охранников были тут — лежали в кухне на столе с посиневшими лицами. Перед ними стояли закуски и чашки с исходящим паром кофе. Яд?

Злые голоса и звуки борьбы раздавались сверху, и мы устремились туда по широкой мраморной лестнице. Вообще, обстановка тут была достойна пещеры Али-Бабы: кругом мрамор, золотая инкрустация, пушистые ковры, драгоценные гобелены… По стенам — старинное оружие, разные диковинки, картины неизвестных живописцев… Мебель, которая попадалась нам на пути, тоже стоила целое состояние: палисандр, черное и красное дерево, и Бог знает что еще.

— Сюда! — Стеценко пинком распахнул двустворчатую дверь, и мы вломились внутрь комнаты, чтобы стать свидетелями эпической сцены.

Иван свет Васильевич ухватил самого щуплого из нападавших за грудки, и использовал его в качестве щита, ловко подставляя под удары еще четверых налетчиков, которые пытались достать Царёва своими дубинками, но постоянно попадали по несчастному товарищу. При этом владетель одной шестой части Старого Света был полуобнажен. Всё его одеяние составляла одна только шелковая простынь, накрученная на тело на манер древних латинян. Это несколько стесняло его движения, но не умаляло опасности для врагов! Улучив момент и рассчитав внутренним арифмометром подходящую траекторию, Иван перехватил свою жертву поудобнее и запустил основательно измочаленное человеческое тело в нападавших. Мощное усилие императорских дланей вышибло из комнаты сразу двоих налетчиков — они вылетели сквозь разбитое окно и там, во дворе, снова послышался мясной хруст и сдавленные вопли… Троих, если считать того, который выполнил роль метательного снаряда.

Ина Раджави в невесомом пеньюаре стояла в углу опочивальни, сразу за огромной кроватью с балдахином. Я готов был поклясться — на ее лице не промелькнуло и тени страха, даже когда к ней кинулись два оставшихся в живых налетчика. В руках одного из них сверкнул нож: хочет убить, взять в заложницы? Думать было некогда: Император не успевал, и оба выстрела — стеценкин из пистолета и мойиз револьвера — прозвучали одновременно.

Негодяй с ножом и второй — с дубинкой— рухнули на пол, обливаясь кровью. Как было заведено у нас еще в штурмроте — я уложил правого, зам — левого. Люблю этого стервеца!

— Вы? — ошалело смотрел на нас Император. — Но откуда?

Его мускулистый торс и руки были залиты кровью, отросшие волосы — всклокочены, глаза горели яростным синим светом.

— Ваше… — едва не совершил очередное кретинство я, но вовремя спохватился. — …Ваше нынешнее состояние предполагает необходимость посетить ванную комнату. Мы со Стеценкой зачистим дом, а вы с дамой приведите себя в порядок…

От моих глаз не укрылось то, как дернулась та, что именовала себя Иной Раджави, когда я едва не назвал Царёва «величеством». Это добавило еще один камешек на весы сомнений, и чаши их шатались всё сильнее, пока мы ходили по дому и выносили трупы во двор. Мой зам снова взял на себя роль палача — он расстрелял остатки магазина в корчащихся на плитах двора баалитов. Не было сомнений, что это именно они — налетчиков выдавала характерная ругань и молитвы, с которыми они отправлялись навстречу со своим жестоким божеством… В моменты страданий всё напускное слетает с человека, оставляя лишь истинную сущность — и теперь, перед смертью, баалиты не сдерживали себя.

Наконец дело было сделано. Тела лежали в рядок у забора — и охранники, и нападавшие. Стеценко остался, чтобы забаррикадировать калитку, а я поднялся наверх — переговорить с Царёвым и убедиться, что там всё в порядке.

Император нашелся на крыше. Он был одет в свой обычный серый френч и брюки свободного покроя, вместо сапог на ногах у него я разглядел мягкие парчовые тапки с острыми носами.

— Вы презираете меня, шеф? Я предатель? — спросил он, глядя на изукрашенную бисером и вышивкой обувь.

— Нет, Ванечка. Я тебя не презираю, и никакой ты не предатель. Ты — самый настоящий кретин, — сказал я. — Впрочем, я — тоже.

Он оторопело глянул на меня своими неимоверными глазами.

— Это как понять? — черный стыд и глухая зеленая тоска о своем недостойном поведении сменились на искреннее удивление.

— А скажи-ка мне, Ваня, как ответила твоя ненаглядная Ясмин в ответ на радиограмму-объяснение по поводу того, что ты многое переосмыслил и вам теперь не быть вместе?

— Но откуда… Ах, да — Стеценко! Ну да… Ничего не ответила!

— А скажи-ка мне еще, расставались ли вы с вашей ненаглядной госпожой Раджави хотя бы на час с тех пор, как принялись за поиски меня, грешного?

— Э-э-э-э… Ну, разве что в уборную или… Она заехала за мной сразу после того, как я отбил шифровку Ближнему Кругу и радиограмму — Ясмин, но… Но к чему эти вопросы? — в душе у Ивана к удивлению явно начинала примешиваться досада и более того — гнев.

Всё-таки наш Император был ещё юношей — и реакции его были соответствующими, несмотря на могучий интеллект, внешность былинного героя и груз ответственности на царственных мускулистых плечах.

— А был ли ты где-нибудь в этом особняке, кроме этой замечательной опочивальни и кухни, и роскошной ванной? — продолжал давить я.

— Шеф, к чему такие вопросы? Это переходит всякие границы, я… — под моим взглядом он смутился — вспомнил, что развлекался тут, пока его старший товарищ и спаситель явно подвергался смертельной опасности.

И никакие предчувствия и наития тут не могли быть оправданием. А потому — он скрипнул зубами и сказал:

— Да, мы выходили в сад, и здесь, на крыше гуляли…

— Гуляли, значит? В сад, значит? Так скажи мне, разлюбезный Иван Васильевич, каким-таким чудом такой радиоэнтузиаст и вообще — гений и эрудит не разглядел зонтичную антенну армейской радиостанции арелатского производства?! — мой козырь был убийственным, и Император стоял, как громом пораженный.

— Какую… Антенну? О Боже! — вскричал он. — Виноградник! Ясмина! Ина! Я — кретин!!!

— В радиорубку! — выдохнул Импертор и рванул вниз по лестнице, роняя свои вышитые бисером тапки.

Ему хватило каких-то пары секунд, чтобы понять, где находится нужное помещение. Огромными прыжками он мчался в крыло особняка, выходящее в сад. Вот что значит — мозги на место встали! Стараясь не расхохотаться, я поспешал за ним. Деревянная дверь отлетела в сторону, вырванная с мясом, Царёв остановился, лихорадочно оглядываясь. Наконец его глаза среди хаоса радиоаппаратуры вычленили рулон телеграфной ленты и ее конец, уже покрытый тире и точками.

— Да!!! Успели! — Царёв принялся рвать свое послание на мелкие кусочки с совершенно невменяемым выражением лица.

Я стоял в дверях и гомерически смеялся: вот он, момент истины! Есть Бог на свете! Таинственная Ясмин — радиовозлюбленная Императора, и Ина Раджави — прекрасная незнакомка на «Ланчестере» оказались одной и той же личностью. Любовь на расстоянии самым мистическим образом притянула их друг к другу и породила взаимную приязнь, переросшую в огненную страсть. Романтика! Не видел бы сам — не поверил бы!

— А теперь, дорогой мой Ванюша, уйми свои восторги, и прежде, чем ты пойдешь и расскажешь своей Ине-Ясмине об удивительном открытии, сделанном тобой благодаря восставшему из мертвых шефу, произнеси-ка вслух полное имя и титул Шемаханской царицы. С чувством, с толком, с расстановкой… — я не собирался снижать уровень драматизации, и нагнетал так сильно, как только мог.

— Нет! — неверяще пробормотал Царёв, уже всё осознав. — Нет-нет-нет, не может этого…

— Давай! Скажи вслух! — потешался я, как будто не чувствовал себя таким же кретином буквально час назад.

— ЭрминэЖасмини Ашоки Тиграни-дустру, Шемахани-тагухи, Леванти-тики, ШмаритХаваткиПаштпан, мире Ражау… — он готов был рвать на себе волосы, но шпарил как по нотам — такие вещи в монарха вдалбливают намертво.

Транслитерация. Нашего императора — эту ходячую энциклопедию и арифмометр в одном лице, ввела в заблуждение обычная транслитерация и способы произношения букв древнего шемаханского алфавита!

— И что ты будешь делать с этими сведениями? — спросил я, опершись плечом о дверной косяк.

— Мне нужна минута! — сказал Иван Васильевич, и я увидел знакомое выражение его лица — он анализировал информацию и просчитывал варианты. — Шеф, а вы где были эти три дня?

Получилось несколько пренебрежительно, но сейчас для него главным было получить недостающие данные, и потому я просто перечислил основные тезисы:

— Вассер, остров Ахтамара, анархисты Шельги, общество Туле, эксперименты на людях. Цорн, Игор, Хайд и еще несколько учёных. Местные криптии— это их рук дело. Хотели похитить вас, а не меня. Просто выбрали тупых исполнителей.

— Так! — сказал он. — Вы там всё разнесли, шеф? Грохотало знатно. Местные думали — Баал бушует. У меня закрадывались мысли на ваш счет, но поверить в такое было сложно. Конечно же, вышло у вас это совершенно случайно?

— Руку-то я к этому приложил, да, но основные разрушения — не моих рук дело. Думаю — разнесли не всё. Нужен второй заход.

— Будет, — сказал он, бросив быстрый взгляд на радиоаппаратуру.

И замолчал, размышляя.

А я катал на языке имя Шемаханской Царицы — Эрминэ Жасмин. Или — Ясмин, если угодно. Из династии Ашоки, дочь Тиграна, Правительница Леванта, Защитница Истинной Веры и владычица Запада. Лингвистика и фонетика! Надо больше внимания уделять языкам — это ключ к пониманию людской природы…

— Будешь сватом? — спросил вдруг меня Император. — Я женюсь! Немедленно.

— Буду, — не раздумывая, согласился я.

— Нефть, — сказал он. — Колоссальные залежи нефти и природного газа. Вдоль всего берега Гегамского моря. Миллионы и миллионы тонн. Вся эта жуть с изгнанием финикийцев и войной в Леванте — для того, чтобы Раубаль наложил лапу на Шемаханскую нефть. Помнишь землемеров? Нефть и рисовые террасы.

— Курва! — сказал я. — А царица-то вам вообще нравится? Ну, то, что она привлекает вас как женщина — это понятно. А как будущая Императрица?

— Безумно, — сказал живой арифмометр, который занял сейчас место Вани Царёва.

Почему Протекторат Тевтонского Ордена проиграл Великую войну? Ответа два: нефть и продовольствие. Даже после того, как лоялисты нанесли удар в спину имперской армии, непрекращающиеся боевые действия на востоке не дали возможности Капитулу восполнить недостаток в горючем для машин и пище для людей. Орденцы — опытные, умелые воины, дисциплинированные и безжалостные. Оружие протектората, экипировка солдат и организация армии — одни из лучших в мире. Но пешком и на пустой желудок много не навоюешь… Именно потому они заключили сепаратное перемирие с обновленной Имперской армией — нашей, добровольческой. Именно поэтому подписали унизительный для себя мир с Альянсом, Арелатом и Иллирией. Брюквенная зима и дефицит керосина, бензина, мазута — вот что победило Протекторат, а вовсе не хорошие парни в гетрах или беретах с помпонами!

И отказавшись от колоний на Южном континенте и в Океании в пользу победителей, Капитул во главе с новым Великим магистром — этим канальей-художником с дурацкими усиками — теперь решился на реванш в Леванте. Гражданская смута в Шемахани, погромы, этнические чистки — и плодородный, богатый ресурсами край, к тому жеестественная крепость с неиссякаемым запасом пресной воды по щелчку пальцев падает в руки активно шустрящим тут тевтонам аки яблочко с веточки! Неважно, кто победит в кровавой вакханалии на городских улицах — главное, что часть людей сбежит, а остальных легко будет запугать и принудить работать на благо Ордена. И, по всей видимости, они планировали для этого использовать базу Вассера. Интересно, а сам господин жареная камбала понимал, что его просто прожуют и выплюнут рыбьи косточки? Или он намеревался переиграть тевтонов при помощи анархистов? Те тоже — большие любители гражданских смут, с них бы сталось попытаться установить тут очередную Республику Ассамблей…

И что остаётся одному несчастному Императору? Допустить, чтобы новую Великую войну Протекторат, сытый и заполненный горючим под самые крышки подземных хранилищ, развязал против Империи на сей раз с двух фронтов, имея на своей стороне отряды фанатиков-башибузуков, которым он кинет кость в виде Шемахани?

Императору остается только жениться, конечно. А что делать нам, его верным соратникам?..

— Ваше величество! — я щелкнул каблуками сапог. — Разрешите представиться — начальник этнографической экспедиции Императорского географического общества Сергей Бозкуртович Волков!

— Не очень-то вы похожи на ученого. Кажется, я вам это уже говорила… — тонкие черты лица царицы Ясмин приняли ироничное выражение. — Хотя вам понадобилось совсем немного времени, чтобы понять, с кем вы имеете дело — достойная интеллигентного человека проницательность. Но к чему эта официальность? Вы спасли мне жизнь — вы и Ваня — и заслужили мою вечную признательность.

— Ваша проницательность тоже достойна уважения, — я позволил себе принять более расслабленную позу. — Помимо руководства экспедицией я имею честь являться полковником лейб-гвардии Его Императорского Величества!

— Вот как! — выдохнула она. — Отчего-то мне верится вам… Вы ведь прибыли с некой миссией, верно? Нынче сильные мира сего живо интересуются нашими захолустными делами…

На ней было традиционное шемаханское платье синего бархата в пол, красиво облегающее стройную фигуру и подчеркивающее изящную шею и чистую смуглую кожу. Я снова обратил внимание, что даже самый большой придворный льстец не смог бы назвать ее красоту классической или идеальной, но шарм… Природного магнетизма дочери Тиграна Благословенного было не занимать. Однако — я этому магнетизму был не подвержен. У меня была против него самая лучшая вакцина — разлюбезная Лизавета Петровна, письмо которой я, кстати, так и не дописал.

— И чего же хочет ваш суверен? — подняла бровь царица Ясмин. — Нашей нефти? Нашей земли под военную базу? Наших людей в свою армию? Ничего из этого я предложить не могу — в Шемахани царица царствует, но не правит. Правит Совет — а все они разбежались, как крысы, как только…

— Как только нелюди с острова Ахтамара заживо поджарились в своем логове? — уточнил я невозмутимо.

— Так вы знаете?.. Господи, какой позор… Мой отец проклял бы своих друзей и соратников, которые разменяли свою совесть на грязное золото! Они бежали, бежали все, как один! В Шемахани теперь нет Совета, и я не знаю…. — эта невероятная девушка, которая не дрогнула перед лицом смертельной опасности, теперь готова была сорваться. Но — взяла себя в руки. — Чего хочет Император?

— Император просит вашей руки и сердца! — сказал я.

— Что-о-о-о? И вы это говорите после всего, что видели здесь? — она была явно шокирована.

Эх, молодежь! Она наверняка поняла, что это именно Ваня слал ей радиограммы, но предположить, что он — Император не могла и в горячечном бреду. А потому, искренне наслаждаясь моментом, отступил в сторону от двери и провозгласил:

— Его Императорское величество, природный царь и государь Северных пределов, владетель и господин Аркаима и Мангазеи, Яшмы и Эвксины, Искоростеня и Китежа… — я всё продолжал сыпать титулами, когда в комнату вошел Царёв, широко улыбаясь и раскрыв объятий.

А Ясмин — эта стальная леди — она хлопнулась в обморок.

Я даже не удивился, когда спустя примерно час в калитку постучали, и смутно знакомый голос произнес:

— Открывайте, едрёна мать!

— Едрёна мать, — цыкнул зубом Стеценко. — Какие борзые нынче преторианцы пошли!

И принялся разбирать свою баррикаду. А я начал ему помогать. Наконец мы растащили хлам и во двор один за другим стали проникать хмурые крепкие мужчины в общевойсковом хаки и с огромными рюкзаками за плечами. Нашивки с черепом и костями на рукавах не оставляли сомнений — это были действительно преторианцы. Один, два, дюжина, три десятка человек!

— Кузьма! — неверяще воскликнул я.

Этот матёрый воин обзавелся свежим ожогом на лице, но в глазах его по-прежнему можно было прочитать дерзкий вызов всему миру и готовность сражаться за обожаемого Императора до последней капли крови. Всё-таки выжил при взрыве дворца! Ох, как я обрадовался! Мы обнялись. Преторианец оглядел критически сначала меня, потом Стеценку и сказал:

— А ну, ребята, нарядим этих господ по-нашенски! Что это на вас за басурманские одеяния? А вы, хозяева, гостей встречайте, где хлеб-соль-то?

— Так это, Кузьма, тут еда отравлена…

— Ну вот видите, какое дело, ребята? Харчи тоже достаем… — и преторианцы принялись осваиваться в саду.

— Ваших рук дело? — уточнил один из них, седой усач, уважительно цыкнув зубом на штабель из трупов у забора.

— Наших — и Его Величества, — кивнул я.

— А Сам где?

Я махнул в сторону дома.

— Решает династические вопросы.

— Это как это?

— Жениться вздумал.

— О как! — преторианцы оживились. — И что, и что? И кто она — будущая Императрица? Хороша ли?

— Шемаханская царица! — поднял указательный палец вверх я. — Весьма хороша!

— О-о-о-о! — восторженно отозвались преторианцы.

Через четверть часа в саду пахло кулешом, свиным салом, чесноком, табаком и порохом. Как выяснилось — специальный отряд имперских преторианцев провел в Шемахань Башир. Точнее — провел их человек Феликса, который работал на Башира, который в свою очередь иногда оказывал услуги нашей разведке. А в долину они прибыли на собственном Его Величества орденоносном именном бомбовозе «Гекатонхейр»!

Я узнал этого воздушного исполина по характерному вою падающих с неимоверной высоты бомб, начиненных ультралиддитом, и по рокочущим разрывам, которые доносились с острова Ахтамара. Это был тот самый «второй заход», который обещал Император. Кажется, даже набирающий оборот конфликт между шемаханцами и баалитами в эти минуты прекратился — люди в испуге прятались в домах, прижимали к себе близких — а ну, как ужасная смерть с небес решит обратить внимание на город?

Наконец всё смолкло. И в этой тишине на крыльце появился Государь и его невеста — Ясмина Шемаханская! Преторианцы вскакивали, спешно расправляли форму, застегивались…

— Друзья! Друзья, как же я рад вас видеть! — глаза его засветились тем самым особым огнем. — Как я рад, что столько соотечественников смогут разделить со мной мое счастье! Приветствуйте — ваша будущая Императрица!

— Ура, ура, ура-а-а-а! — негромко, но слаженно гаркнули преторианцы.

— И что, ты собираешься с двумя дюжинами солдат защитить город от погромов, не дать Джавдету и его фанатикам захватить наши святыни и вывести людей за крепостные стены? — царица смотрела на Императора с явным отчаянием. Ей хотелось верить, но слишком много всего обрушилось на эту удивительную женщину в последние дни. — У меня нет армии, у меня нет стражи, весь двор трусливо сбежал… Что мы сделаем в одиночку? Если бы у нас было десять, пять, хотя бы — одна тысяча воинов, тогда всё это имело бы смысл. А так — тщетно, всё тщетно! Или я чего-то не знаю, и в город входит несколько имперских дивизий? А может — твой обожаемый шеф знает какое-то волшебное заклинание?

Взгляды всех присутствующих почему-то скрестились на мне. А я пялился на Стеценку, который в одной руке держал местную сушеную рыбу, во второй — чесночную колбасу из солдатских запасов, от которой только что откусил огромный кусок и теперь пытался его проглотить. Рыба? Колбаса?

— Есть… — я прочистил горло и справился с волнением. — Есть заклинание!

Мы снова шли по крышам.

Разница была лишь в том, что теперь у нас имелись мостки: преторианцы сколотили их из стволов срубленных в саду деревьев и разобранной мебели. Так что двигались быстро — и ни одна зараза не смела стрелять сквозь потолок.

Напротив — завидев у себя под ногами, на грешной земле, бесчинства или мародерство, преторианцы не задумываясь открывали огонь из своих укороченных «столярок» — самозарядных винтовок Столярова. Шемаханцы, баалиты — этим суровым воинам было всё едино. Насилие, грабеж, поджоги, терроризм — по имперским законам любой военнослужащий корпуса преторианцев в чрезвычайной обстановке мог принимать решение о стрельбе на поражение самостоятельно. А судя по тому, как крепко держала Ясмина за руку нашего Ванечку — скоро имперские законы распространятся и на эти благодатные земли… А потому:

— Бросил нож! Бросил! Отпусти ее, я кому сказал, пас-с-скуда! Пусти! Ах, так? Огонь, парни! Огонь, огонь!!!

Гремели выстрелы, топали по мосткам сапоги, клацали затворы винтовок, отлетали куски черепицы. Мы приближались к гостинице Башира. Кузьма таки вынудил нас со Стеценкой переодеться в вечное «хаки», и теперь, споров преторианский шеврон, я снова чувствовал себя человеком. Сжился я с этой формой, стала она моей второй кожей…

Преторианец сопел мне в спину:

— Корпус Бероева перевалил через Лимес и ускоренным маршем движется сюда. Прошли дожди, так что пехота будет тут не раньше, чем через десять дней… Чем мы обороняться станем — хреном? Нужно забирать наших величеств и прорываться навстречу войскам!

— Не суетись, Кузьма. Доберемся до Башира — покажу вам заклинание. Или это не с тобой мы в Сан-Риоле в морской бой играли?

— Сла-а-авное было дело! — осклабился преторианец. — Бог с тобой, полковник, и мы за тебя. Император — он, конечно, голова, но в таких авантюрах ты собаку съел! Мы поможем!

Говорил он это громко, так что монархи вполне могли нас услышать. Но у Императора с преторианцами всегда были особые отношения, а царица тонкостей имперской иерархии пока не знала.

— Зачем вы ели собаку, Сергей Боз-кур-то-вич? — спросила у меня Ясмин, когда весь наш отряд остановился на крыше того самого амбара.

Мое мнимое отчество она, как и все шемаханцы, произносила с явным отвращением. Но вообще царица, кажется, отпустила ситуацию и положилась во всем на своего венценосного спутника. А жесткие методы преторианцев даже вызывали видимое одобрение. Ух, непростая барышня досталась нашему Императору в суженые! Он, кстати, услышав вопрос про собаку, повеселел:

— Это идиома. Устойчивое выражение, любовь моя. Означает, что человек — бывалый, дока, разбирается в своем деле.

— Но почему — собаку? Почему не цесарку, барашка, бычка?.. Что за идея в коллективном имперском бессознательном — кушать собачку? Сергей Боз-кур… Господин полковник, вы ведь не ели собачку?

Император посмотрел на меня, я на него. В глазах его поселился некий намек на испуг, и я не мог упустить этого шанса:

— Более того скажу… Самоедские племена, коими населен крайний север Империи, употребляют в пищу строганину из собачатины. И считают ее отменным лечебным средством при простудных заболеваниях, например — во время воспаления легких… Лечил я как-то одного скрипача в Варзуге…

— Нет! — в который раз за сегодня сказал Император. — Я не желаю этого слышать! Нет-нет-нет!

А нечего боевых товарищей на растерзание зверолюдам бросать, а самому запасы полезных ископаемых исследовать! Нет, то, что Ванечка с барышней время проводил — это как раз понять можно. А вот то, что он во время моих поисков изучал месторождения нефти и газа и рисовые террасы — это уже вовсе ни в какие рамки! Одно слово — арифмометр…

— Впе-еред! — скомандовал наш проводник Стеценко. — Осталось четыре квартала!

К гостинице Башира мы добрались на рассвете. Это была чертовски длинная ночь!

В Золотые ворота Шемахи мощным потоком вливались отряды Джавдета, выкрикивая славословия Баалу и своему предводителю. Башибузуки размахивали полосатыми знаменами, потрясали оружием и вообще — ликовали. Многовековая мечта кочевых племен баалитов сбылась: в долину лихие аскеры входили не как беженцы и просители, а как воины и захватчики!

Некогда грозная шемаханская Пограничная стража в большинстве своем бежала. Они покинули долину следом за своими настоящими хозяевами — советниками-толстосумами, негоциантами, аристократами, которые с самой смерти царя Тиграна Благословенного «ставили на баланс» то или иное подразделение, и являлись его спонсорами. И теперь — потребовали расплаты за годы безбедной жизни, гарантировав при этом эвакуацию вместе с семьями… Кто бы не согласился? Истинный патриот?

Истинные патриоты и те, кому нечего было терять, стремились в Старый Город. Башир оказался незаменимым союзникам — по своим каналам он пустил клич, что царица принимает всех! И если Золотые ворота были распахнуты перед фанатиками-кочевниками, то крепостные ворота Старого Города вдруг оказались широко открыты для всех, кто именем Господа Бога или Баала готов был поклясться в верности последней из династии Ашоки и взять в руки оружие, чтобы защитить свою семью, родину и царицу.

Такой расклад для многих был в новинку. Баалитам дадут в руки оружие для защиты города от баалитов? Шемаханцы не знали что и думать по этому поводу, как доверять своим соседям, которые вроде как были готовы их прирезать дня два или три назад.

— Думаешь, люди Джавдета будут различать, кто перед ними — правоверный или кяфир? — распинался Башир перед очередным сомневающимся. — Да им наплевать! Кочевники только и ждут, как бы наложить лапу на ваше имущество и увести жен и дочерей в свои шатры! Думаешь, они останутся в Шемахани и будут тут править эл тиферет Баал мудро и справедливо? Ты веришь в это? Три дня на разграбление, вот что будет! Разграбят всё, что можно и подожгут всё, что нельзя! Это Джавдет! Джавдет, а не святой пророк Санхуниатон, смекаешь? Мы все — в одной лодке теперь!

Они смекали. И забирали с собой в Старый Город всё, что могли, включая домашнюю скотину и постельное белье — у кого оно было.

Услышав приказ царицы — принимать всех, оставшиеся верными присяге неподкупные гвардейцы-мардаспаны из дворцовой и храмовой стражи обещали четвертовать каждого, кто попытается плодить рознь или попрекать происхождением, или попробует нажиться на всенародной беде и задирать цены или хуже того — мародерствовать и грабить. А еще — уже с ночи шел шепоток, что в городе появились воины с Севера, которые безжалостны к мародерам и погромщикам! И ведет их некий витязь, который одним движением руки повергает наземь самого сильного мужчину!

Храмы и дворцы Старого Города постепенно превращались в огромный кипучий табор, видимость порядка в котором поддерживали всё те же мардаспаны, немногие оставшиеся городские стражники и пограничники. Ну и мы, грешные…

— Башир, дорогой, узнай у этих лихих демонов — как обстоят дела с военными складами? — нужно было воплощать в жизнь то волшебство, которое я задумал.

В конце концов, до подхода к долине Шемахи имперских войск было не так-то и долго, а помимо пехоты у Бероева в подчинении были и другие рода войск — так что нам бы только день простоять да ночь продержаться!

— Так точно! — этому проходимцу нравилось чувствовать себя полезным, они шустрили вдвоем со Стеценкой, и у них неплохо получалось.

Людей размещали в брошенных дворцах знати, в музеях и храмовых комплексах, скотину загоняли на огороженные лужайки: к черту газоны — не тот исторический момент! Удивили некоторые представители знати из старых аристократических родов, не входивших в Совет: десять или двадцать семейств остались! Они сохранили верность своему городу и своей госпоже, и теперь принимали участие в попечении над беженцами. А свою охрану передали в подчинение нам…

Сложно было сказать, кто именно тут командовал. Скорее всего — Император. Но он готовился к свадьбе! Оказалось — это самое важное, на одном уровне с военными приготовлениями событие! У Шемахани должен был быть царь. Вот и всё. Местные просто с ума сходили: без царя стыдно! Сейчас шемаханцы выбор царицы поддержали бы даже, если бы она вышла замуж за человека-амфибию с рыбьей рожей. А тут — высокий, красивый, обаятельный, еще и воинский отряд с собой привел! Ходили разные слухи вокруг личности избранника наследницы престола, люди склонялись к мысли что он — какой-то северный аристократ и военачальник, и это большую часть местных вполне устраивало. Особенно коренных — они прознали, что сей юноша со взором светлым — их единоверец, и теперь ходили за ним как детки за тем крысоловом.

Как будто новый царь решит все их проблемы одним своим появлением! «Вы просили дождь? Я дал вам дождь!» С другой стороны — прав был Вассер, наше общество смотрело на Императора примерно так же. Может быть, без местного раболепия и обожествления, но как дети на своего великого и грозного отца — это уж точно…

Где бы он не появился — проблемы решались. Находился кров, распределялось жилье, затухали споры. Его звучный голос, уверенные жесты рук и проникновенный взгляд мигом превращали хаотичную суету и суматоху в упорядоченное, созидательное движение.

— Шеф! — сказал он, когда оторвался от предсвадебных хлопот и вырвался из прохладного полумрака дворца. — Вам придется взять на себя руководство обороной. Как только католикос наконец закончит приготовления и мы с Ясминой обвенчаемся — буду в полном вашем распоряжении. Но пока…

— Понимаю, — мне оставалось только щелкнуть каблуками сапог и одними губами отчеканить: — Есть — взять на себя руководство обороной, Ваше Императорское Величество!

Ваня только по плечу меня хлопнул и кивнул. Доверяет! Гордость — вот что я испытал в этот момент. И тем страшнее было признаться хотя бы самому себе в том, что весь мой план на самом деле — огромная профанация.

А хитрый Башир видел всё это и сбледнул с лица. Этот плут явно умел читать по губам! Потому я подошел к нему очень-очень близко и проговорил:

— Помнишь про два варианта?

Шемаханец-полукровка кивнул:

— Я всё еще выбираю деньги. Мне плевать — пусть он будет хоть самим дьяволом, если Шемахань будет спасена.

— С дьяволом нам точно не по пути, дорогой Башир! Но что там насчет военных складов? Есть такие на территории Старого Города?

— Есть, как не быть? Стеценко пошел убалтывать мардаспанов… Если они не отрежут вашему другу язык — то у нас будут самые полные сведения, и доступ к оружию и снаряжению.

Мардаспаны — «убийцы» — имели право для защиты членов правящей династии и вверенного им поста пускать в ход оружие без предупреждения. Что-то вроде пожизненной индульгенции, или лицензии на убийство для аколитов этого закрытого воинского братства. Обычно мардаспанами становились пожилые, видавшие виды воины, прошедшие десятки сражений и доказавшие свою преданность династии Ашоки пролитой кровью и многими подвигами.

Нюанс был в том, что такие чудовищные полномочия распространялись на строго определенный объект. Например — дворцовая стража из Царской башни теряла свои привилегии в Детском крыле, или храмовники из собора Святого Духа и слова поперек не могли сказать своим коллегам по цеху, если забредали на паперть Надвратной церкви. Их было не так и много — всего две сотни свирепых седых усачей на весь Старый Город. И тяжко бы им пришлось в деле поддержания порядка, если бы не имперские преторианцы и добровольцы из других военных формирований Шемахани.

Бойцы и командиры из пограничной и городской стражи приходили поодиночке и мелкими группами, и, обычно, тут же обращались к мардаспанам:

— Хотим служить царице! — как будто до этого они служили кому-то другому!

Или так оно на самом деле и было? В общем, служивых людей собралось около пятисот человек. Вроде как и немало, но против многочисленной орды Джавдета — слёзы! К тому же я и понятия не имел, что шемаханцы — и мои единоверцы, и баалиты — представляют из себя как воины.

А потому — оставалось одно: сколачивать ополчение. К этой идее скептически отнеслись все: Артабан — самый старший мардаспан, который вроде как мог говорить за всех «убийц», и Гегард Торники — гндапет (полковник) городской стражи, и даже Башир с Кузьмой.

— Ну сколько у нас есть времени? Сутки или двое, пока джавдетовцы будут грабить жилые кварталы и склады? Потом они подступят к стенам и пойдут на штурм Старого Города… Два дня — кто успеет создать армию за это время? Или вы волшебник?

— Волшебник, — усмехнулся я. — Дело в том, что нам не нужно создавать армию.

— Это как? — удивился Артабан. — А как же мы будем сражаться?

— А при хорошем раскладе мы и не будем сражаться! — нервная улыбка не покидала моего лица.

— Объяснитесь! — потребовал Гегард Торники.

— Шеф имеет в виду, что несмотря на то, что не в силах человеческих создать из горшечников и рыбаков армию, из них вполне можно сделать ВИДИМОСТЬ армии! — не выдержал Стеценко.

— Вы предлагаете блеф? — удивился Кузьма.

Я хлопнул его по плечу, как самого догадливого:

— О, да! Я предлагаю блеф!

Великолепный собор Святого Духа был полон праздничной суеты, яркого света, ароматов ладана из кадильниц и мёда от восковых свечей. Сонм священнослужителей в золотых одеждах, строгие иноки, в унисон выводящие торжественные мотивы григорианских песнопений, нарядная публика — в основном женщины и дети из аристократических семей, суровые мардоспаны в парадных пышных мундирах — всё это заставляло сердце трепетать, а ум витать в эмпиреях…

Такое настроение, наверное, было у всех — кроме тройки снайперов со «столярками» на клиросе. Руки преторианцев были тверды, глаз — верен, а убеждения — незыблемы. Если какая-то курва покусится на помазанника Божия — пусть даже и в церкви — то эта курва отправиться в ад. Враг Императора — враг Божий, такая простая логика. На то они и преторианцы!

Но вообще за безопасность Императора я почти не волновался: местные пребывали в состоянии перманентной экзальтации, и револьвер в кармане моего вычищенного и выглаженного хаки был готов к стрельбе. И позиция у меня — самая подходящая. Я выполнял роль шафера и держал над царственной головой своего сюзерена исключительно увесистый золотой венец. Какого рожна они не использовали латунный или медный с позолотой? Эта вычурная корона весила, наверное, больше фунта, и моя рука уже готова была хряпнуть его прямо на августейшую макушку!

Церемония проходила в полном соответствии с церковными традициями, и я с интересом слушал и участвовал — мне самому предстояло нечто подобное, пусть и гораздо менее вычурное. И невеста — Шемаханская царица — казалась существом сказочным, в своем летящем белом платье, фате с вуалью и в серебряных туфельках.

«Черевички!» — вспомнил я и улыбнулся. Размерчик-то был подходящий!

Император, конечно, тоже сиял и обаял всех вокруг своим величием и статью. Местные портные в короткий срок стачали ему что-то вроде лейб-гвардейского мундира, а кто-то из преторианцев поделился нашивками с имперскими гербом и черепом с костями, конечно… Обряд велся на шемаханском языке, но я примерно представлял себе, что сейчас говорит убеленный сединами католикос, обращаясь по очереди к новобрачным:

— Имеешь ли ты, намерение доброе и непринужденное, и твердое желание взять себе в жену деву эту, которую здесь пред собою видишь?

— Имею, честный отче! — гремел голос Императора.

— Имеешь ли ты, намерение доброе и непринужденное, и твердое желание взять себе в мужья юношу этого, которого здесь пред собою видишь?

— Имею, честный отче… — Ясмин явно нервничала намного больше, слова эти звенели колокольчиком и отражались от храмового свода.

Снова звучал грегорианский хор — чуждый имперскому уху, но прекрасный в своей аскетичной торжественности.

— …Возложил Ты на главы их венцы из драгоценных камней, жизни они просили у Тебя и Ты дал им. Ибо дашь им благословение во век века, возвеселишь их радостью пред лицом Твоим!..

Когда мы три раза обходили аналой, я думал, что рука у меня точно отвалиться, и прикидывал, кого мог бы пригласить шафером на свою свадьбу — желательно, какого-нибудь верзилу, очень высокого парня, чтобы ему не пришлось страдать так же, как мне. Императора-то нашего Боженька ростом не обидел!

В общем, при всей важности момента — и в духовном, и в романтическом, и в геополитическом плане, я на самом деле мечтал о том, чтобы молодые поскорее отправились э-э-э-э на консумацию, потому что я здорово волновался за своих подопечных — их там в хвост и в гриву дрессировали преторианцы и местные вояки. Ну и рука затекла тоже.

Наконец, католикос произнес отпуст, и под радостные кличи толпы жених и невеста — а точнее уже муж и жена, Царь и Царица, Император и Императрица вышли на церковное крыльцо. Там народу было еще больше: и снова, в основной массе своей — женщины и дети, совсем немного — немощных старцев и инвалидов… Несмотря на свое бедственное положение, они старались к торжеству надеть на себя чистую одежду, умыться, нарядить детей…

Что в Шемахани, что в Империи обряд венчания супругов являлся одновременно и венчанием на царство для того, кто в монаршьем достоинстве еще не состоял, а потому католикос воздел вверх руки, шествуя перед новобрачными и провозгласил по шемахански, указав затем на Императора:

— АХА ГАЛИС Е-ТХАГАВОРИ!!! СЕ ЦАРЬ ГРЯДЕТ!!!

Тут все точно двинулись умом. Я видел такое коллективное безумие в тот день, когда толпа солдат внесла во дворец Имперfтара, когда я привез его в Аркаим из Варзуги. Это было абсолютное помешательство: слёзы, смех, молитвы. Молодые шли под воздетыми в воздух клинками мардаспанов, на них сыпались горсти риса и лепестки цветов, в воздух взлетали шапки.

Ком подступил к моему горлу, в голову закружилось… Хорошо, что шафер теперь был не нужен. Дальше Император справиться сам, это уж точно. Мы с чопорной придворной дамой, на лице которой не было ни кровиночки, остались на паперти. Аристократы проводили молодых в Царскую башню, где они должны были провести не менее четырех часов наедине, после чего брак считался консумированным. Хорошо хоть, тут не было варварских традиций с вывешиванием простыней за окно…

Дождавшись, пока поток счастливых и ополоумевших людей схлынет, я зашагал к Восточному Бастиону — там располагался наш импровизированный плац, а вместе с ним — штаб командования шемаханским ополчением.

Прежде чем пойти к ополченцам, которых муштровали местные вояки под руководством Стеценки и преторианцев, я поднялся к полковнику Гегарду Торники, который руководил двумя сотнями солдат, дежуривших на стене. Он смотрел в хороший протекторатский бинокль на город и скрипел зубами, и матерился — тихо, одними губами.

Лестница была крутой, ступеньки — высокими, и потому, добравшись до смотровой площадки, я дышал глубоко и часто. И запах терзаемых башибузуками кварталов ударил мне в ноздри, проник в самые легкие, заставил закашляться. Миазмы гари, свежей крови, испражнений и человеческих страданий витали над Шемаханью…

— А-а-а, это вы… — полковник Торники убрал окуляры от глаз и протянул мне оптику. — Неужели они и вправду думали, что будет иначе? Там — что-то около двадцати тысяч этих варваров… Люди всё еще пытаются бежать сюда, в Старый Город, мы держим калитку открытой — но поздно, спасаются лишь единицы… Советники предали царицу, предали свою родину! О, как же я мечтаю перерезать глотку каждому из них… Это они, они виновны — а Джавдет просто стихия, природная сила, бедствие, которое не могло не прийти…

Я взял из его рук бинокль и принялся разглядывать дымящиеся кварталы Шемахани, снующие там и тут фигуры людей в полосатых халатах, трупы на улицах, разбитые витрины, выбитые двери, хлам, мусор, кровь… Сотни и тысячи жертв!

И ничего, ничего нельзя было с этим сделать! Что мы могли?.. Мы могли только сыграть свадьбу и заниматься шагистикой. И делать это со всем рвением, поскольку иного способа спасти хотя бы тех, кто поверил своей царице и укрылся тут, за этими древними стенами, у нас в наличии не имелось.

— Как думаете, скоро они навалятся?

— Я не вижу приготовлений для осады. Им нужны хотя бы тараны и лестницы. И укрытия — парк вдоль стены мы выжгли, ближайшие стрелковые позиции они смогут оборудовать только в жилых кварталах, а это — две тысячи шагов. Кочевники хороши с саблями в конном строю, а стрелки из них так себе, вы наверняка знаете…

Я знал. С башибузуками схлестнуться приходилось — и лучшим средством против них я считал пулемет «Максим». Но тут «Максимов» не было, советники и их холуи утащили с собой большую часть современного вооружения. А потому — нам оставался только блеф.

— А переговоры? — спросил я. — Были переговорщики?

— Присматриваются. Всадники носятся вдоль домов, постреливают в нашу сторону — мы отвечаем. Сбили с седел парочку, остудили их пыл, теперь джавдетовцы знают, что Старый Город готов к обороне. Наверняка пришлют кого-то… Быть бы нам готовыми к этому моменту, да?

— Мы будем готовы, полковник. Настолько, насколько это вообще возможно! — я отдал ему бинокль и сбежал по ступенькам вниз, туда, где жарилось на солнце наше воинство, маршируя под звуки барабана и местной народной дудочки — зурны.

Наш, имперский «Соловей» в исполнении шемаханского зурниста и преторианского барабанщика звучал особенно свирепо. Стеценко размахивал руками и орал:

— Сига-суджук! Сига-суджук! — в одной руке он держал местную сырокопченную колбасу — суджук, в другой — сушеную рыбу сига, местный эндемичный вид из Гегамского моря. — Р-р-р-ыба! Колбаса!!!

Топ-топ, топ-топ — ополченцы вбивали пятки в землю, стараясь не потерять ритм. Они мечтали наконец-то добраться до пайки, которую сумасшедшие северяне зачем-то привязали к их ногам, но знали — пока последний из отрядов не выполнит маневр перестроения из походной колонны в шеренгу абсолютно правильно и без запинки — не видать им ни колбасы, ни рыбы… Они и так пропустили царское венчание, и винить в этом могли только своих непутевых товарищей, которые никак не сподобились научиться держать древние мушкеты ровно и шагать в ногу.

Мушкеты… Это была отдельная песня. В ополчение записались чуть ли не все поголовно мужчины, нашедшие приют в Старом Городе. Кто-то — по зову сердца, а кто-то услышав заветное заклинание «Рыба-Колбаса» и истолковав его по-своему. Так или иначе — они все понимали, что башибузуки Джавдета не удовлетворятся разорением городских кварталов, и совершенно точно придут сюда. И рассудили здраво: лучше защищать свои семьи и свои жизни имея в руках оружие и подчиняясь грамотным командирам, чем метаться в панике и гибнуть зазря.

В общем — у нас было восемь тысяч человек, десять тысяч комплектов формы — самых разных подразделений, еще десять тысяч пар кирзовых сапог, две тысячи однозарядных арелатских винтовок Лабеля, которые можно было считать условно современными, четыре тысячи древних винтовок Йоргенсона — явно бывших в употреблении армии Альянса еще в прошлом веке, и три тысячи совершенно невероятного хлама. Мушкеты и пищали, фузеи и карамультуки — черт знает что из самых глубоких запасников дворцового арсенала… Я понятия не имел — могло ли всё это стрелять, и проверять не собирался. Кретинская это была бы затея — обучить башмачников, пекарей, сборщиков плавника, кирпичников и уличных музыкантов военной науке, используя для этого к тому же столь разномастное вооружение. Главное — для каждого из этих раритетов имелись штыки, и весь прошлый вечер ополченцы шлифовали и затачивали их так долго, и с таким мерзким звуком, что у меня до сих пор саднили зубы.

Зато — теперь жуткого вида старинные острия сверкали на солнце, грозно отражая его лучи! Зрелище получалось внушительное, если не обращать внимание на странные одеяние ощетинившегося штыками воинства: жилетки, рубахи, халаты, обмотки, портки, тапки, туфли с острыми носами, сандалии, ичиги, кожаные башмаки и черт знает что еще! Выдать им форму сразу? Ну уж нет!

— Р-р-рыба-колбаса! Нале-е-е-ВО!!! — завопил Стеценко и строй ополченцев вдруг слитно и красиво начал перестроение из колонны в шеренгу, посотенно, под руководством своих командиров из местных служивых.

Я молился, чтобы ничего не сбилось, и смотрел на эту лапотную рать, которая прямо сейчас, на моих глазах превращалась в некое подобие не боевой армейской части, нет… Они становились кем-то больше, чем сборище случайных людей. Эти шемаханцы, баалиты, имперцы прямо тут, за эти два дня превратились в то, что социалисты любят называть словом «коллектив», а любители староимперской словесности — термином «мір».

А на миру, братцы, и смерть красна, а?

В груди защемило — первая, вторая тысяча слитной многоногой змеей выплескивались на плац и разворачивались в боевые порядки… Третья, четвертая…

— Сига-суджук! Сига-суджук! — я слышал шепот каждого из них, они бормотали это волшебное заклинание себе под нос, точно также, как малыши-кафры, и гнал от себя мысли о том, что эти взрослые дядьки, подростки и убеленные сединами старцы могут повторить судьбу коричневокожих юношей с дальнего Юга…

Шепот сливался в один рокочущий бас, единый голос ополчения, который в какой-то момент заглушил даже пронзительную мелодию зурны и барабанные дроби. Наконец, последняя тысяча, в авангарде которой маршировал Башир со своими контрабандистами, вышла на плац и услышав команду:

— На месте — стой, рыба-колбаса! — последний раз наша эрзац-армия ударила пятками в пыльные плиты плаца и замерла.

— Да! — выдохнул я, не сдерживая радости. — Да-а-а-а!!!

И меня поняли правильно, и подхватили мой вопль многоголосо, мощно:

— А-а-а-а-а!!!! — они потрясали оружием и обнимались друг с другом и приплясывали, и вопили от радости.

Черт его знает, может — были счастливы потому, что наконец смогут отвязать от ног рыбу и колбасу, и отнести гостинцы детям, или сожрать в одиночку… А может — почувствовалаи тоже, что и я? Единение с теми, кто стоит рядом, плечом к плечу?

Говорят, за три дня можно научить ездить на велосипеде медведя. Никогда не пробовал… А вот вымуштровать случайных людей для одного чудовищного блефа — получилось. И я чертовски ими всеми гордился.

— Слушай мою команду! — рыкнул я по-имперски, и местные командиры продублировали мои слова на дили и шемаханском. — Приказываю — получить форму! Посотенно, к складам — шагом-марш!!!

То, как они быстро восстановили дисциплину, как четко выровняли ряды и потянулись за своими командирами, и какие улыбки сверкали на смуглых лицах — всё это добавляло мне уверенности, что задуманная профанация может и получиться! Но мой бодрый настрой улетучился очень быстро — ровно в тот момент, когда полковник Торники со стены крикнул:

— Едут! Едут!!!

Если бы он крикнул «идут» — это значило бы, что мы не успели, и нам конец. Но сейчас — «едут» могло значит парламентеров, и тогда — мы успели, пусть и в самый последний момент. И я мог потянуть время — пусть и ценой… Какой угодно ценой!

У нас собралась довольно странная команда переговорщиков: впереди шел я, за мной — Кузьма с имперским знаменем на плече, рядом с ним — Гегард Торники с шемаханской хоругвью в руках. А по мою левую руку царственной походкой шествовала та самая чопорная дама, выполнявшая роль подружки невесты на венчании. Ее звали Каринэ Рштуни и она, оказывается, была настоящим нахараром — кем-то вроде генерал-губернатора восточных пределов долины Шемахи! Вот вам и положение женщины в традиционном обществе… В любом случае, сановника, рангом выше этой дамочки найти не удалось, да и сама она проявила настойчивое желание придать нашей насквозь милитаристской, да к тому же еще и состоящей наполовину из иноземцев делегации, настоящего лоска и элитарности.

Нам навстречу, по золе и углям сгоревшего парка выдвинулись всадники. Завидев, что мы шли пешком, трое из них спешились. Один нес полосатое башибузукское знамя, второй явно выполнял роль телохранителя, а третий… Третий, видимо, и был парламентер.

По крайней мере, белую чалму из всей орды могли носить только военачальники самого высокого ранга — так было принято у башибузуков. Орлиный нос, насупленные брови, длинная ухоженная черная борода, дородная фигура в красно-желтом атласном халате — всё это говорило о том, что этот мужчина явно привык повелевать и знал себе цену.

— Почему я вижу здесь флаг эмперьял? С каких пор Шемахань стала имперским городом? — спросил этот башибузук, не утруждая себя приветствием.

— А с каких пор дикарь из пустыни считает себя вправе спрашивать что-то таким тоном в долине Шемахи? — не дала мне и рта открыть Каринэ Рштуни. — Не так ли давно ты, Касым Абу Али приводил сюда коз на продажу? Теперь ты надел белую чалму и думаешь, что можешь проявлять неуважение к тем, с чьих рук питался в детстве? Позор тебе, Касым Абу Али!

— А-а-а, это ты, старая лицемерная женщина! — Касым сложил руки на груди. — Каково теперь тебе разговаривать со мной не как с нищим, а как с победителем?

Мы с Кузьмой переглядывались — переговоры сразу как-то не задались. Нужно было срочно менять их русло!

— Позвольте представиться, — щелкнул каблуками я. — Временно исполняющий обязанности командующего обороной Старого Города Шемахани, лейб-гвардии полковник…

— Ого! — перебил меня Касым и сделал резкое движение рукой. — Лейб-гвардии полковник? Что-то я не видел имперских войск, входящих в город! Я видел только шемаханских стражников, которые улепетывали отсюда следом за разжиревшими трусливыми советниками… Ты самозванец, полковник. А рядом с тобой кто? Гегард? А-а-а, старый пёс Тиграна, пришел подписать сдачу города? Что, все твои друзья, и начальники, и даже царица — все сбежали? Оставили эту почетную обязанность тебе? Джавдет посмеется, когда я приволоку тебя на аркане в его ставку… И эмперьял тебе не помогут! Сколько их тут — десять? Двадцать? Если я хлопну в ладоши — сюда явится двадцать тысяч аскеров! Выбирайте — вы можете открыть ворота, и поклониться Джавдету как царю и первосвященнику Баала, или — вас постигнет та же участь, что и жалких червей за моей спиной, что корчатся в золе!

— Вы предлагаете капитуляцию? — спросил я, снова пытаясь перехватить инициативу. — На каких условиях?

— На условиях? Эмперьял, ты уверен, что имеешь право говорить со мной от лица шемаханцев? — однако, его надменный тон даже мне опротивел.

— Я исполняю обязанности коменданта. Все войска, которые сейчас обороняют Старый Город, подчиняются мне! — я представил, как выстрелю ему в пузо из револьвера — стоило только сунуть руку в карман…

Кажется, это проскочило в моем взгляде, и потому Касым Абу Али слегка умерил спесь:

— Войска? У вас нет никаких войск, разве что пара сотен мардаспанов и десяток-другой наемников-имперцев. Ну и Торники со своими щенками… Нам понадобится немного времени, чтобы сделать лестницы — и мы возьмем стену! Аскеры Джавдета не боятся смерти!

— Ваши условия? — поднял бровь я.

— Ворота Старого Города откроются немедленно. Люди смогут уйти прочь из долины Шемахи. Кто останется — признает власть царя Джавдета и проявит смирение и покорство.

Он не сказал ничего про личное имущество, оружие, знамена и гарантии безопасности. Это могло значить только одно: ничего хорошего шемаханцев не ждало.

— Что ж, — мне пришлось кивнуть для приличия. — Я должен донести твое предложение до царицы…

— Как!? Она в городе? — его глаза расширились, в них появился нездоровый блеск. — Что ж, тем лучше… Джавдет сможет взять ее в жены, и его положение упрочится, он станет царем по праву…

— Не бывать двум солнцам на небе! — вдруг рявкнул Гегард Торники и яростно взмахнул знаменем. — Не бывать двум царям в Шемахани! Понятно тебе, порождение козла и гиены? Есть уже царь в Шемахани, и грозен он, и силен, и нет другого равного ему!

— Откуда — царь? — недоуменно захлопал глазами Касым. И куда только делась спесь? — Я должен…

Он ринулся к своей лошади, и, не дожидаясь свиты, взлетел в седло.

— Жду тебя здесь с Джавдетом — или без него! — крикнул я ему вслед. — Переговоры не окончены!

Он только рукой махнул, а его знаменосец, восприняв это, видимо, как согласие, воткнул в землю древко полосатого знамени. Гегард и Кузьма последовали его примеру, выражая своё намерение дождаться, но я отрезал:

— Кузьма, ты с госпожой Рштуни возвращаешься. Он хотел, чтобы ворота Старого Города открылись немедленно? Давай сделаем это!

Я посмотрел на часы: вынужденное затворничество Императора и Царицы во дворце продолжалось уже три часа двадцать минут. Кажется, я сделал всё, что мог…

Ворота распахнулись, выпуская ровные ряды пехоты в новенькой форме, с примкнутыми штыками на винтовках, развевающимися знаменами и невиданным доселе на просторах Кафа и Леванта боевым кличем:

— Сига-суджук! Сига-суджук! — их шепот был подобен грому!

Черт возьми, отсюда, с выжженной земли парка, с расстояния в полторы версты, наша «лапотная рать» смотрелась куда как впечатляюще! Блеф? Профанация? Надувательство? Позвольте! Если и блеф — то наивысшего качества!

Делегация баалитов — гораздо более многочисленная, чем первая, резко остановила коней на границе жилой застройки. Скакуны перебирали ногами, горячились, прядали ушами заслышав шум тысяч людей. Я разглядел Касыма в белой чалме, и рядом с ним человека в черном бурнусе с капюшоном, надвинутым на лицов — Джавдет?

Он сделал властный жест рукой, и Касым двинулся ко мне. Точно — Джавдет.

Колонны ополченцев развернулись в боевые порядки, замерев с винтовками на плечах у самой стены. Так их казалось еще больше, и старинные карамультуки с длинными штыками смотрелись отсюда, из тени реющих знамен, ничуть не хуже винтовок Лабеля. Наверное, потому, что вооружены этим наследием глубокой старины были подростки и старики из последних рядов, которые терялись за спинами своих более крепких и бравых товарищей.

— Откуда это? — Касым второй раз за сегодня спешивался на моих глазах. — Откуда войско?!

— Я предлагаю вам покинуть Шемаху немедленно, — я снял фуражку, глянул на небо и прищурился. — Просто представьте, уважаемый Касым Абу Али: Горская дивизия блокирует Золотые ворота уже к вечеру, Искандер ведет своих джигитов налегке, у каждого — по две заводные лошади… Корпус генерала Бероева подтянется к утру — но вам от этого легче не станет.

— Не станет легче?! — он еще бодрился. — Что сделают твои пехотинцы против двадцати тысяч аскеров?

Я вспомнил Наталь, гемайнов и их вечную войну, и усмехнулся:

— Они сделают по два выстрела! — лицо Касыма в этот момент стало похожим на гнилую смокву.

Тут за моей спиной раздались приветственные крики. Шум нарастал подобно прибою, и я не мог не обернуться: ну конечно! Дождались!

На огромном белоснежном жеребце царь объезжал свое войско, приветствуя ряды воинов. Вместе с ним на коне ехала и царица — Император удерживал супругу за талию рукой, она крепко прижималась к его груди и не сводила взгляда с лица мужа.

— Это кто? — Касым не знал, что и думать! Наконец, его голос перешел на петушиный крик: — И отчего вы всё время смотрите на небо?

— Погода нынче хорошая, — ответил я. — И ветер прохладный, северный.

Касым поднял голову, проследив за моим взглядом, побледнел, вскочил на коня и умчался прочь, забыв знамя. Гегард Торники, который всё это время стоял за моей спиной недвижно, словно статуя, теперь смотрел в небеса широко открыв глаза:

— Что это, полковник? Что же это?

— Его Императорского Величества гвардейские именные бомбовозы! — ответил я, наблюдая плавный и неотвратимый полет десятков серебристых, огромных, хищных дирижаблей по небу.

Мне было жутко интересно: как Башир протащил во дворец искровой передатчик?

… — Ваше Величество, право, не стоило, мне неловко… — Лиза смущенно закрыла лицо ладонями.

— Бросьте, Елизавета Петровна! — Императрица Ясмина рассмеялась. — Это такая чудная история, как из ваших старых сказок: чтобы получить согласие родителей невесты, храбрый рыцарь должен добыть туфельки Шемаханской царицы! У нас с вами один размер, так что меряйте и не стесняйтесь! Вообще, это очень интересно — я никогда не задумывалась, как много у вас сказок про Шемахань, а у нас — про далёкий Север! Хотя здесь, в Эвксине всё такое близкое и знакомое, как будто и не улетала из дома!

Мы с Императором стояли в сторонке и наслаждались растерянными лицами четы Валевских, которые никак не могли понять, каким-таким чудом в их саду объявился сначала будущий зятёк, а потом и гости настолько высокие, что и сказать страшно. Ответ был самым очевидным: свалился с неба!

От судебного преследования я был свободен — Дуэльный Кодекс Имперский Сенат принял в первом чтении, вчера, как и закон о «дуэльной амнистии», и потому мог находиться здесь совершенно свободно.

— Смотри! — Лиза сделала несколько танцевальных па в новых «черевичках» и рассмеялась. — Действительно — один размер!

— Вот видите, Елизавета Петровна! — Императрица улыбалась, ей явно нравилась новая роль. — Очень удачно получилось.

— Дамы, господа… — Император склонил голову. — Нам пора. Ждет литерный поезд! Ох, как представлю какая суматоха будет по пути следования — так лучше бы на перекладных добирался.

Лейб-гвардейцы выстроились у ворот сада, составив живой коридор до роскошного черного автомобиля — мощного бронированного восьмицилиндрового «Преторианца» — новинки имперского автопрома. Я разглядел восхищенные искры в глазах Императрицы. Вот ведь — дал Бог Императору-радиолюбителю супругу-автомобилистку!

— А дирижабль? — удивился я, заметив, что авиаторы в своих кожаных регланах спускаются с небес на землю, и следуют за монархом прочь с подворья Валевских.

Огромная сверкающая туша «Гекатонхейра» нависала над домом и садом.

— А-а-а-а! Шеф, это подарок! — улыбнулся Император. — Вы ведь хотели перейти на постоянную работу в ИГО? Дело это хлопотное, личный транспорт не помешает!

— Но я… — ничего себе — подарок!

— Думаете — не справитесь? Пустяки! Шеф, это то, о чем вы мечтали! Оглянуться не успеете, как наберете команду! Зам уже есть, — он косо глянул на Стеценку которы уже жевал что-то в беседке под инжировым деревом, потом бросил взгляд на Лизу: — Судовой медик — тоже. И остальные подтянуться — это я как Император говорю… Есть у меня такое предчувствие.

Предчувствие Императора? Это отменная штука, вот что я вам скажу.

Мы попрощались, и «Преторианец» рыча мотором в составе кортежа из бронеавтомобилей покинул поместье Валевских, увозя царственную чету. Прошло совсем немного времени и к воротам подошел какой-то поджарый, смуглый человек с белыми как мел волосами.

— Господа, господа! — помахал рукой он. — Я слыхал — тут нужен бортинженер для полета на Соацеру?

— Дорогой? — Лиза взяла меня за руку и удивленно и радостно проговорила: — Мы что, летим на Соацеру?

Она даже не спросила — где это! Обнимая невесту за талию я всё всматривался в лицо седого человека и не мог поверить своим глазам: посвежевший, румяный, с бодрыми движениями — это был инженер Лось!

— Летим, — сказал я. — Летим!