Умирать не страшно, я это точно знаю. Я умер в Грозном, в страшном, никак не кончавшемся девяносто четвертом году. Мы все там умерли — даже те, кто для людей остались живы. Просто в этом городе — мы оставили что-то важное. Нечто такое, что делает человека — человеком.

В Грозном был конец. Настоящий конец — Советского союза, советского человека, советской армии. После Грозного — нельзя было больше верить ни в дружбу народов, ни в пролетарское братство, ни в то, что человек человеку брат, ни в то, что Советская армия непобедима — ни во что больше нельзя было верить. Можно было верить только в того, кто рядом с тобой. На расстоянии вытянутой руки, у соседнего окна, на соседней позиции. Он — не мог предать только потому, что он был — в той же мясорубке что и ты, вместе с тобой выживал и вместе с тобой умирал. Вы просто хотели выжить, вот и всё. А кто-то другой — хотел, чтобы вы умерли. Вот так, просто…

Страшно не умирать, страшно — жить после того, как ты умер. После того, как все умерло в тебе. Мы все — зомби. Те, кто умер — и в то же время жив. И еще непонятно, для кого мы опаснее. Для людей, или для самих себя…

Умирать не страшно. Страшно умирать ни за что. Страшно умирать, понимая, что твоя смерть всего лишь проходной эпизод, что она ничего не изменит, что все будет — как и было до тебя. В этом лучшем из миров, уютно расположившемся в окрестностях теплой и ласковой звезды…

Звезды по имени Солнце…

Я иногда задумываюсь над тем, есть ли какой-то смысл в том, что кто-то погиб, а мы остались живы? Кто отбирает тех, кто должен погибнуть? По каким критериям? Кем надо быть, чтобы выжить — лучшим? Или наоборот — худшим?

Или — просто нет никакого смысла, а если большая лотерея, что-то типа лототрона… или лохотрона, в который мы, как шарики, — раз за разом бросаем свои жизни и смотрим — что выпадет? Чет — нечет…

Я не знаю, какой я теперь — хороший или плохой. Я просто — раз за разом бросаю свою монетку. И пока что выпадало всегда «чет» — но рано или поздно выпадет и нечет. Я готов и к этому…

В конце концов, я умер много лет назад. Мы все — там умерли. А теперь — я умер, наконец, и для своего государства, став предателем. Хотя я не считаю, что стал предателем. Просто — кто-то должен был сделать хоть что-то, чтобы прекратить. Прекратить кровавый путь извергов, сеющих зло вокруг себя. И я его прекратил. Хотя бы для одного.

Сколько крови было на Пивоваре — я не знаю точно, но знаю, что много. Надеюсь, души тех, кого он убил, отправил на смерть, разменял как карты в игре, как фигуры на шахматной доске — наконец-то обретут покой…

Я вскрыл машину, оставшуюся на летном поле от улетевшего из своей страны президента Украины — бронированную Тойоту Ланд Круизер. Завел машину — и рванул к белорусской границе…

Вот так вот…

Так закончилась очередная бесславная страница новейшего периода дружбы народов — российского и украинского. Закончилась тем, что очередной законно избранный (говорю это без всякого юмора, потому что законность выборов признана международными наблюдателями) вместе с охраной проследовал в Москву, или в Белгород, или куда там еще. Вместе с ним проследовали и несколько сотен его подданных — от сотрудников КБ Антонова, которым просто повезло оказаться в нужном месте и в нужное время, и заканчивая высокопоставленными офицерами армии и спецслужб, президентской администрации и прочих структур. Часть из них — будет помогать ФСБ и ГРУ строить очередные антиукраинские козни, часть — купит в Москве элитную недвижимость и начнет говорить и писать о том, как их не поняли, обидели, выгнали и т. д. и т. п.

У украинцев же — минус несколько самолетов, минус очередной законно избранный, минус все те миллиарды, которые он успел наворовать, и плюс — опыт, который, конечно же, ничему никого не научит…

Что там будет? Не знаю. Мы участвовали в уличных боях в Киеве — я участвовал. Куда уж дальше. Гасили снайперов, гасили бронетехнику. Воевали за законно избранную украинскую власть и потом эту же власть — с боем спасали от избравших ее избирателей. Нахрена нужна власть, которую от ее собственных избирателей вынужден защищать иностранный спецназ?

Если страна не вальнется сейчас, просто не выдержав выпавших на ее долю испытаний, — думаю, это не последние политические беглецы. Через несколько лет — все повторится. Потому что Украина не извлекает никаких уроков. И потому вынуждена вечно бежать, не замечая, что это — бег по кругу…

Избрался-узурпировал-наворовал-бежал. Избрался-узурпировал-наворовал-бежал…

И мы — ничему не учимся. Мы уже много лет ведем тайную войну, войну жестокую и кровавую, не желая понять, что порой простой, честный и откровенный разговор — лучше тысяч самых хитроумных планов. Мы заигрались в игры, мы как всегда — хватили через край. И если до девяносто первого мы были наивны как дети, то сейчас — мудры и опасны как змии. Только мы забываем одну простую максиму: можно обманывать небольшую группу людей долго, можно обманывать большую группу людей недолго, но большую группу людей долго обманывать нельзя. Мы снова и снова — меряем время от выборов до выборов, своих и чужих, не замечая, что в угоду четырех— и пятилетним циклам — приносятся столетия дружбы, которые нас объединяют.

Объединяли.

Я это понял. Там, в Киеве. И оказал народам — русскому и украинскому — услугу. Это самое большее, что я смог…

В Россию мне теперь дорога была заказана — и я направился в Беларусь. Просто граница была ближе всего, если не считать российской. По пути я видел вымершую украинскую глубинку, раскрашенные в жовто-блакытный автобусные остановки, у которых никогда не остановится автобус — но мне было плевать, я перегорел. Вместе со мной бежали украинские менты, еще кто-то… прокурорские, кажется — таборами, на своих дорогих тачках, похватав все, что попало под руку. Их машины были хорошо заметны — киевские номера, и новизна — новые машины при курсе далеко за тридцать — могли себе позволить покупать лишь те, кто сидел на потоках.

Нас никто не останавливал. Просто не до того было да и некому уже. Милиции — полиции на дорогах не было. Как то так получалось, что мы прибивались друг к другу — словно щепки в водовороте. Словно потерпевшие кораблекрушение — в отчаянной надежде спастись…

Никогда не забуду ту последнюю ночь перед переходом белорусской границы…

Мы повстречались уже за Коростенем. Территория, которая, по-моему, попала в зону Чернобыльского загрязнения. Хотя могу ошибаться. Леса тут хватает, рубить его нельзя — но все равно, рубят.

Просто — несколько машин, почти одинаковых. Заметили друг друга, прибились, потом начали искать съезд.

Ну а там…

В общем, не было среди нас попа-расстриги и свиньи в штанах — а так весь адский сброд. Саша — бизнесмен, на Порш-Кайенн. Лева — так он представился — полицейский на Тойота Ланд Круизер. И еще один Ланд Круизер, новый совсем — Сергей, как он представился, бывший прокурор.

Саша и Лева ехали с семьями, Сергей — с любовницей и ее матерью, только я — один. Оружия нет — на аэродроме обезоружили. Документов нет. Денег правда, немного есть — во время боев в городе удалось подразжиться. Это не мародерка, нет — только чтобы до дома случ чего добраться. Мародерят по-другому. Короче, грабь — не хочу. Но меня никто не грабил. И вообще ни о чем не спрашивал. Жрать тоже не было, и я думал, как решать вопрос — но Саша королевским жестом стал выкладывать на капот своего Порша колбасы кругами и буженину…

— О… откуда такая роскошь? — поинтересовался Лева, потирая руки.

— С фабрики.

…

— Фабрика у меня в Буче…. была. Когда началось — только и успел кассу выгрести да колбасы вот похватать. Хорошо семью на дачу отвез. Как чувствовал.

— Дело хорошее… — мент в свою очередь выставил свою жратву — и я холодильник выгреб.

Прокурор — молча поставил на капот две бутылки коньяка. У меня не было ничего — но мне ничего не сказали…

Я болен, только не знаю, чем…

М.А. Булгаков. «Бег»

Колбаса — была вкусной. Коньяк — я пить не стал.

— Ну, что, мужики… — Лева опрокинул в себя серебряную охотничью стопочку. — Как жить дальше будем?

— А что жить? — буркнул Саня. — Была бы шея, а хомут найдется. Торговая марка есть, оборудование куплю… чего делать. Мясо, оно и в Белоруссии мясо. А люди всегда будут покушать хотеть…

Лева как то хитро огляделся.

— А ты как? — посмотрел он на меня.

— Я вообще не местный.

— Да вижу, что не местный. А ты?

Прокурор недобро посмотрел на него.

— С какой целью интересуешься?

— Да ни с какой. Просто понять хочу.

— Чего понять? Чего понять… хочу вот понять, с чего мы такие трусы то оказались, а? Драпаем как… фрицы.

— Что предлагаешь? — спросил прокурорский. — Идти воевать? За родину, за Садовника?

— А хотя бы и так!

Мент с вызовом осмотрел нас.

— Я с себя ответственности не снимаю, мужики. Но вот посмотрите, раньше — Белая Гвардия, то — се. А теперь? Руки в ноги…

— Так вали. Воюй, — сказал прокурор

— А ты чего? Дрысливо?

— Леонтий… — подошла жена

— Да отстань…

— Ты в каком звании? — спросил я.

— Подполковник.

— Подполковник. Как минимум батальоном должен командовать. Или полком. Ну и где твой полк, нахрен?

…

— А если его нет, ты сначала задайся вопросом — почему его нет? Почему народ — третий раз нападает на власть, им же избранную? Найди ответ на этот вопрос, попробуй. А потом и шашкой — маши, хорошо?

Мент посмотрел на меня — пристально и зло.

— Не местный, говоришь?

…

— А машинка то у тебя, со спецномерами, литер. Спорнем, документов нет?

— Отстань от человека, — сказал прокурор.

— Чо, санкцию, не даешь? Ладно. Живите, упыри…

В преисподней жуют один и тот же кусок, но не могут его проглотить…

Мераб Мамардашвили

«Язык теней»

Пока было непонятно, что и к чему — стояли на месте, слушали радио. Стемнело — ночью через границу идти было нельзя. Себе дороже. Завтра как-нибудь переберемся… наверное. Завтра будет хороший день…

Подошел Александр — я как раз сидел на подножке машины, открыв дверь. Протянул сверток, я открыл — хлеб, круг колбасы. Протянул обратно.

— Берите. Я же вижу, у вас ничего нет.

Я закинул провизию в машину.

— Должен буду.

— Сочтемся.

— Можно, я присяду?

— Конечно…

Саша присел — он был выше меня, длинноногий, длиннорукий. На подножке ему было неуютно…

— Вы, в самом деле, не местный, — сказал он, — верно?

— Да.

— По говору понял. Киевляне хоть и говорят по-русски, но по-другому. Акцент. У меня отец так говорит.

— Вы русский?

— Отец русский. В девяносто первом служил на Украине, вот… присягнул. А я… не знаю, кто я теперь.

— Кто считает себя русским, тот и есть русский, — сказал я.

Саша долго молчал, потом сказал:

— Спасибо.

— За что?

— За то, что напомнили… что есть еще нормальные люди.

— Да бросьте. Таких — большинство.

— Не у нас…

— Да… не в Украине…

Знаете, что самое страшное? То, что ничего не меняется. Ни-че-го. Желающие — могут взглянуть на заседание украинского парламента 1990–1991 годов, который уже тогда назывался Радой, на программы кандидатов в президенты Украины, на истерические выступления Степана Хмары. На студентов на Крещатике с плакатами «я голодую» — особенно пикантно рядом с этим смотрится жирная ряха некоего Кирилла Василенко, министра культуры Украины — что называется, пацан к успеху шел-шел и дошел. На честное и прямое письмо одесского рабочего с судоремонтного завода — с требованием прекратить националистическую истерию и создать вторую палату Рады — совет национальностей с тем, чтобы все нации и народности Украины получили политическое представительство и голос в парламенте. Кому не лень — посмотрите, поднимите все это — в интернете можно найти. Все тоже самое — проклятья в адрес федерализации, ненависть к москалям, рассуждения об оккупации, защита украинского языка — все должны говорить только на мове. И за почти тридцать лет — ничего нового. Ни-че-го. Китай за это время — увеличил свой ВВП в десять раз. В Дубае — из ничего за это же время построили город мечты, конкурирующий с Нью-Йорком по количеству небоскребов. Даже Россия — продвинулась вперед настолько, что уже мало напоминает СССР в своей повседневности — новые дома, новые машины, новые самолеты, новые поезда, новые олигархи, новые люди во власти — новое все[1]. И лишь Украина — год за городом, как в каком-то кошмарном дне сурка, из раза в раз возвращается к набившим оскомину темам: федерализация, оккупация, украинский язык, голодомор. За это время — ВВП упал на 35 % (худший результат в мире), страна стала самой нищей в Европе и самой нищей в СНГ, украинские зарплаты меньше таджикских. По основным показателям — Украина теперь соседствует с Сектором Газа — Ирак, Афганистан, Зимбабве уже обошли. Проедены запасы, изношены и годятся только на списание основные производственные фонды, некогда третья в мире по ядерному потенциалу армия, три советских военных округа — теперь сражается против собственного народа на остатках советской бронетехники. Авиация бомбит собственные города. Численность населения упала на двадцать пять процентов и продолжает падать, население разбегается, куда глаза глядят, в стране прошло три переворота и теперь — в столице страны идут уличные бои. Но украинцы все равно — с идиотическим упорством, до хрипоты спорят и спорят о вечном. Федерализация, оккупация, украинский язык, голодомор. Федерализация, оккупация, украинский язык, голодомор. Федерализация, оккупация, украинский язык, голодомор…

И до безумия жаль таких людей как Саша, которые виноваты лишь в том, что они русские, и оказавшиеся в цветущей, зажиточной Украине в злосчастном тысяча девятьсот девяносто первом году. Ведь многие и не по своей воле приехали — в СССР было такое понятие, как распределение, после института тебя распределяли и ты ехал, куда послали. Да и — кто бы тогда отказался поехать на теплую, хлебосольную Украину, которая такая же, как Россия, только в магазинах пожрать продают, а не как у нас — березовый сок в трехлитровых банках, да салат «дальневосточный» из водорослей. А вот теперь они — оккупанты.

Оккупанты, твою мать.

Хотя… и они виноваты. Каждый, кто в девяносто первом проголосовал за независимость — теперь виноват. А голосовали многие. Пятьдесят семь процентов в Крыму. Восемьдесят два — в Донецке, примерно столько же — в Луганске. Русские люди — голосовали за независимость от России. Вот теперь — и выгребают, каждый за свое. Кого-то уже — «на гиляку». Кто-то — похватал, что успел — и ноги. А ноги-то — оттуда растут. Как говорил писатель Глеб Бобров в своей бессмертной «Эпохе мертворожденных» — не нажил ума, вот теперь и бегай с Калашом по руинам родного края.

Как то так…

Я — сидел и думал. А Саша — говорил, говорил тихо и обреченно… я даже думаю, что не для меня он это говорил. Для себя. Не обращая внимания — слушаю я его, или нет.

— … Что они творят… Что они творят, ё… Они же страну по живому кромсают… Ножами… Может, я тоже против Яныка был. У меня тоже… и бизнес отжимали, и взятки требовали, и хамство это… поперек горла уже было. Но нельзя же так… Где они это видели, б… Где… Какая Европа, какая нах… Европа, да нас теперь Европа и на порог не пустит после всего. Они же народ… ножами. В Киеве стреляют… Донецк бомбят… Одессу сожгли… за что… за что они нас ненавидят? Я же им… работу давал… Я никогда не глядел — хохол — не хохол. За что они нас так ненавидят… б… за что…

— Саш… Уходи в Россию. В Москву, в Питер… куда угодно. И начинай все с начала. Уже не на чужой земле, на своей. А детей своих научи, пусть автомат в доме держат. И чуть что — чтобы не жалели никого, пулю — и в ров. Придут дом отнимать — пулю и в ров. Придут предъявлять за какую хрень — пулю и в ров. Только так они понимают. Только так…

Зло в истории заложено чувством правды. Не существует такого зла, которое сгоряча не совершал бы человек с ясным сознанием, что он прав, а другой должен быть наказан, должен умереть.

Мераб Мамардашвили.

Из к/ф «Путь домой»

Ночью спалось плохо.

Я умею спать так, вполглаза — но сейчас просто не спалось. Перед глазами мелькали те, кого уже нет. Васыль. Игорек Этинзон. Дидье. Те, кто погиб во второй мой приезд в Одессу и тот, кто провалился и погиб в том проклятом мае, когда горело Куликово поле. Стоят ли страдания всего мира слезы одного ребенка? Да какой там ребенок — надо, б…! Надо! Оператор заснял тогда, как какой-то мужик, размахивая руками, доказывал, что надо идти жечь и убивать, а то тут второй Донбасс будет.

Сожгли. Убили.

А потом разошлись по домам, и стали дальше — ковать бабло. Кто как может. У кого на что хватает совести — или бессовестности. И так — до тех пор, пока из искр — снова не возгорелось пламя.

Когда говорят про коррупцию, как то забывают уточнить, а откуда они — коррупционеры? Они с Марса прилетели? С Венеры? Агенты Путина? Или те, кому повезло дорваться и кто сейчас жадно хватает, набивает деньгами карманы, понимая, что второй такой шанс в жизни может и не представиться?

Ведь они — это мы. И разница между нами только в том, что им повезло на хлебном месте оказаться. А нам — нет. Пока. Повезет — и нам будут заносить. И думаете, многие откажутся? Ага — щаз…

Я наблюдал начало трагедии, наблюдал ее кульминацию и сейчас — доигрываю ее финал. Начало — это Куликово поле, и сотни самообороны, верящие, что если они вот сейчас зажгут этот лагерь ненавистных им ватанов — то через год, два, они будут в Европе. Кульминация — это два десятка пацанов учатся полицейскому делу в европейской полицейской академии. Начало конца — это тот же Валера Вознюк, «громадянский активист», за два года ставший начальником отдела в новой полиции, и продажный, как последняя портовая шлюха, — да, тот самый Валера. Который пел гимн Украины, и по щеке — катилась слеза… такое ведь не сыграешь. А финал… это то, что есть сейчас. Когда все против всех. Когда друг от друга — уже тошнит, когда весь мир идет на тебя войной.

Может, на крови что-то и вырастет. Но я уже не верю. Слишком много было — крови. И ничего не росло. Как там… на крови может вырасти только бардак, где и кровь не имеет цены. Вот это честно.

Это про нас…

Мне не спалось, только потому это и увидел. Сначала движение — крадучись, прошел человек. А когда такие дела творятся, сами понимаете — на воду дуешь. Когда же прошел второй, за первым — я понял, что дело нечисто.

…

Успел как раз вовремя. Лева как раз заканчивал душить Сергея — перед этим ударив его по голове рукояткой пистолета. В последний момент — он то ли услышал, то ли почувствовал человека за спиной. Начал разворачиваться, поднимая пистолет — но я ему шанса не дал. Бросился, сшиб, прижал руку с пистолетом. Тот выстрелил. Мент оказался непростой — попытался ударить меня головой, но я был начеку. Потом — подоспел и Александр, сбежались бабы…

К счастью, Сергей оказался цел, голова не пробита — иначе бы не встал. Сейчас он — опирался на машину, фары были включены. В свете фар — были я, Лева, Александр. Я — держал в руке трофейный пистолет. А жена Левы — стояла между ним и нами — не знаю, кого от кого она защищала.

— Ты что творишь? — спросил я — за что ты его?

Лева молчал, вызывающе смотря на нас.

— Ты упырь, б… Тебе мало? Тебя тут кончить?!

— А и кончай!

Бывают ситуации, когда действительно хочется нажать на спуск. Я — с трудом сдержался.

— Ты знаешь его?

…

Я повернулся к Сергею

— Вы знаете друг друга?

Сергей не ответил.

— Лева!!! — резануло по ушам.

Я повернулся — вовремя. Лева пытался воспользоваться моментом, кинуться на меня — жена удержала

— Лева… не надо…

— Подержи… — я передал Саше пистолет, приглашающе развел руки — давай!

Лева отпихнул жену, но на меня не пошел.

— Банкуешь, — осклабился он, — ну, банкуй, голубок….

— За слова ответишь?

— Отвечу. Я за слова всегда отвечаю. С Владимирской[2] сам?

— А что так интересует. Покаяться есть в чем?

— Мне-то есть. Кто работает, тому всегда есть в чем. Только ты вон у него спроси, а ему — есть в чем покаяться?

Я не обернулся — дураков нема.

— А ты расскажи.

— Рассказать? Ну… знаешь, кто такой наш друг Серега? Сначала он надзирал за законностью в наших правоохранительных органах. И хорошо так наблюдал, да, Серега? Помнишь, как ты меня за ларьки прессовал? Помнишь. Все дело в том, что я Киселям[3] мешал, верно? И они мне тебя заказали, верно, Серега? Потом ты на депутата Коваля працювал. А когда война началась — тебя кем назначили? Прокурором сил АТО?

…

— Ну, вот и расскажи нам, Серега, откуда у тебя бабло образовалось на покупку трех элитных квартир в Дипломат-Хаусе? Да, Серый? Сколько одна такая стоит? Триста штук? Пятьсот? Больше? Уж всяко недешево. А ты их купил аж три штуки, правда, Серега? А откуда Крузак, на котором ты со своей фифой сейчас едешь?

…

— И наконец, расскажи нам про свою маму, Серега! Как так получилось, что старая и больная семидесятиоднолетняя женщина — вдруг начала отгружать уголь на железную дорогу. Да не по малу — по десять, двенадцать, двадцать тысяч тонн угля в месяц. Если не больше? А люстрацию ты как прошел? Как справку сделал, прокурор?

И тут я услышал за спиной звук, который ни с чем не перепутаешь, который узнает из тысячи каждый, кто прошел войну.

Лязг передергиваемого затвора Калашникова.

Успел упасть до того — как смертельный веер свинца выкосил нас. Огненный шквал — пришелся как раз по освещенному фарами месту, я успел увидеть, как упали Лева и Александр, скошенные бесконечно длинной, на весь магазин очередью. Раздался истерический женский крик, тут же оборвавшийся.

Мне повезло только в том, что я стоял на самом краю освещенного фарами места — потому и уцелел, вовремя упал. Откатившись, я примерно понял, кто это?

Баба. Та самая баба, что была с Сергеем, прокурором. Она как-то выпала из нашей разборки, и пока мы собачились — откуда-то надыбала автомат. Откуда? Да у прокурора АТО — понятно, что только танка быть не может, да и то не факт.

Я замер. С голыми руками, идти на автомат… странно, но я все еще пожить хочу.

Автомат замолчал — и на фоне тишины, отчетливо слышимой после грохота очереди — на высокой ноте взревел пятилитровый движок Ланд Крузера. Загорелись фары… Машина тронулась…

— Подожди! — по-русски.

Фары мазнули по нам… машина разворачивалась, раскачиваясь на неровностях — я мельком увидел ту бабу с автоматом, разряженным видимо. Она неловко бежала за Крузером… что-то крича. Света фар было достаточно, чтобы видеть, как на ходу из Крузера что-то выпало… что-то вроде большого мешка. Потом — джип взревел, выбираясь на дорогу.

Понимая, что сейчас не до меня — я бросился к тому месту, где были расстреляны Лева и Александр. Пистолет был у Александра… рядом кто-то мокро хрипел… но мне до этого не было никакого дела. Вспомнив, как держал пистолет Александр, когда я ему его отдал — я шарил по земле, нащупывая его. Нащупал! С колен — трижды выстрелил по едва видимой в темноте бабе с автоматом, которая все еще бежала за Круизером — и та, споткнувшись на ходу, упала.

Твою же мать…

В темноте кричали — но мне было не до того. Мне надо было достать Ланд Круизер Сергея — мне казалось дико несправедливым то, что все погибли — а он останется дальше жить…

Мой крузак был тяжелее — он был бронированным, из гаража президента Украины — но другого у меня не было, чужую машину в такой ситуации брать глупо. Оказавшись на водительском месте, я нажал на газ… Крузер тронулся с места тяжело, как тепловоз, выруливая на дорогу. В отличие от обычного — на нем были более мощные фары, плюс искатель и проблесковые маяки под радиаторной решеткой. Я врубил все, сам не знаю, зачем…

Фары были впереди… они удалялись, и я, со своим бронепоездом — догнать их явно не мог. Но я упрямо давил и давил на газ, гоня машину по лесной дороге.

На очередном повороте — я вдруг увидел впереди корму Крузака, большие задние фонари… он стоял так, чтобы я врезался в него. Каким то чудом — я успел затормозить, и в этот момент — слева, по водительскому — хлестнула автоматная очередь, почти в упор.

Я пригнулся к рулю, стараясь, чтобы меня защищала более надежная бронесталь, а не бронестекло, которое неизвестно в каком состоянии. Но бронированный Крузак — отработал свое предназначение на все сто. Когда прокурор перестал стрелять, выпустив весь магазин — я открыл дверь и выпустил по месту, где были вспышки, всё, что оставалось в магазине моего пистолета. И — снова закрыл дверь.

Но выстрелов — больше не было.

ЛандКруизер стоял, немного приседая вперед, на спущенное колесо, в боковое и лобовое с моей стороны ничего не было видно — они все были в следах от пуль, но держались. Я перелез — благо машина большая, широкая — спереди назад, вылез через правую заднюю дверь и тут же упал на землю. Прокурор мог быть и жив, он мог ждать меня в темноте с автоматом…

Не знаю, сколько я так лежал на дороге, у заднего колеса своей машины… минут двадцать… тридцать. Когда уверился в том, что действительно — всё — решил идти на поиски. В стоящем впереди Крузере — почему то обе двери спереди были открыты, и справа и слева. В салоне — тускло горел свет.

С пустым пистолетом — я шел на поиски противника с автоматом. Не знаю, как это можно назвать… дурость, наверное. При нормальных раскладах — надо было завести головной Ланд Круизер и бежать отсюда со всех ног. Но я так не мог. Не знаю, почему — но не мог.

Не мог…

Перебежал на левую сторону дороги, упал на землю, и начал вслушиваться. Услышал дыхание… на грани слышимости. Вслушивался несколько минут, потом — пополз…

Прокурор опасности не представлял, он был еще жив — но ранен. Держался за живот, рядом — лежал АКМС, пустой. Я посветил ему в глаза… затем, подсвечивая фонариком, начал осматривать. Две пули, обе в живот — не повезло. Если довезти до больнички — еще выживет… Может быть… Да только где сейчас больничка?.. Революция в стране.

— Руку… руку говорю! Так…

Я начал рвать рубашку.

— Так… а вот теперь держи. Погоди… я сейчас.

Надо что-то… непроницаемое. Хотя бы кусок пленки подложить. Это не только при ранении легкого, это вообще… рану лучше закрыть, пока не представится возможность оказать нормальную помощь.

Пленка — нашлась в моем Крузере… папка какая-то. С ней я вернулся к раненому.

— Ксанка… с…а — сказал он.

— Молчи.

— Я… не хотел… Ксанка…

— Молчи, сказал…

— Это она… с мамашей ее…. твари…

Ну, да, ну, да. Это всё они, а я — весь белый и пушистый.

— Мне… конец.

— Может и нет… Сейчас мы тебя в машину перенесем… подожди.

— Конец… мне.

…

— В тачке… бабки… в багажнике. Забери…

…

— Не хочу… чтобы этой… с…е … не хочу…

— Замолчи.

— Мама… мама…

Я попытался его поднять, чтобы перенести в джип… но понял, что прокурор — умер.

Умер.

Я его убил. Он — пытался убить меня. Но я — его убил.

Я начал читать молитву. Единственную, которую знал, единственную, которой меня научила бабушка — она читала еще как в деревнях

Отче наш, Иже еси́ на небеси!

Да святи́тся имя Твое́,

да прии́дет Ца́рствие Твое,

да будет воля Твоя,

я́ко на небеси́ и на земли́.

Хлеб наш насу́щный дашь нам днесь;

и прости нам до́лги наши,

как и мы прощаем должникам нашим;

и не введи́ нас во искушение,

но изба́ви нас от лука́ваго

Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй…

Прочитав молитву, я поднял тело бывшего прокурора и понес к машине…

Бабы — уже отвыли и теперь просто ревели.

Александр умер сразу, Лева — мучался еще полчаса. Та дрянь, что открыла огонь из автомата — была мертва, потому что я ее застрелил. Похоже, что и мать ее — тоже убил я: прокурор, уходя, выпихнул ее на ходу из ЛандКруизера, а я, в темноте, не видя ничего, переехал ее.

Пять трупов.

Жена Левы была ранена, но ранена легко. Перевязали. Могилы я закончил копать, когда уже рассвело — в одну могилу положили мужиков, всех троих, в другую — ту бабу и ее мать. Видимо, ту самую, что углем из АТО торговала.

Когда хоронили — неприятный инцидент произошел — жена Саши бросилась на мертвую любовницу Сергея и начала топтать и пинать тело, крича что-то по-украински. С трудом удалось оттащить. Тела я закопал, жена Саши — плюнула несколько раз на могилу, где лежала убийца ее мужа с матерью. Этому я препятствовать не мог, да и смысл…

Каким-то чудом — удалось привести баб в чувство. У Левы был сын, у Александра — сын и дочь. Осиротевшие дети — как могли, помогали матерям…

В багажнике ЛандКруизера Сергея — был еще один автомат, целая сумка с магазинами, гранатами и двумя пистолетами и три огромные сумки. Открыв первую — я уже знал, что там найду. Деньги. Доллары и евро.

Судя по виду — пять — семь миллионов, не меньше. Хорошая заначка.

— Значит, так… — сказал я, когда удалось привести баб в чувство — сейчас идем к границе, вместе ее переходим — и разбегаемся. Денег возьмете столько, сколько сможете нести. За остальным вернетесь, как сможете. Машину мы в лесу спрячем.

Жена Александра, Ирина — тупо посмотрела на меня, потом замотала головой.

— Нет…

— Что — нет?

— Не возьму, нет…

— Почему?

— Не возьму!

Я размахнулся — и со всей силы влепил ей пощечину. Жена Левы, Маша — отшатнулась, пацан Александра бросился защищать мать — но я дал плесня и ему, отправил к матери.

— Слушайте сюда, если еще не дошло. Сейчас, б… не время из себя целок строить, понятно? Понятно я спрашиваю?! Ваши мужики, б…, если кто еще не понял — просрали страну. Все трое — просрали, и все трое — в этом виноваты. И вы — виноваты, но меньше, потому что бабы. Из-за ваших мужиков прип…деканных, которые даже тут разборку догадались устроить — нет у вас больше ни дома своего, ни земли, ни Родины. Ничего больше нет. Кроме детей. Которых вы обязаны поставить на ноги, слышите, коровы тупые! Может, хоть они поумнее своих отцов будут!

…

— И потому вы, б… конченые, засунете свои понты в одно место, и возьмете деньги, сколько унести сможете. И перейдете границу вместе со мной. А потом — поселитесь там, где получится и используете эти деньги на то, чтобы поднять детей. Вот что вы сделаете. А сейчас, б… сопли подобрали и готовиться к выезду. Вот, машина, посмотрите в своих что вам надо ценного — но не больше сумки на рыло. И садитесь в эту машину! Второй раз — повторять не буду! Все, пошли! Что стоим?!

Конечно… было большой глупостью думать, что мы перейдем белорусскую границу и не попадемся. Один я, может, и смог бы, но с двумя бабами и детьми… Это же не «страна 404», это Беларусь. Это — работающее государство, это один из европейских лидеров по производству малых беспилотников, которые, понятное дело, всегда контролируют границы этой страны. Скорее всего, с беспилотника нас и засекли, и уже на белорусской территории — нас повязала спецгруппа погранвойск. «Алмаз», кажется.

С пограничной заставы меня отправили в следственный изолятор КГБ в Минск. Знают ли они, кто я, или не знают — Бог весть. По крайней мере, тут меня накормили, врач осмотрел, и постель какая-никакая есть.

Жить можно.

Если так подумать, переход границы — преступление не слишком серьезное. Оружия при нас не было. Правда, денег очень много. Но разве это преступление?

Лязг засова.

— На выход, без вещей.

Или расстреливать повели, или выдавать России. Вещей у меня тут и в самом деле — немного. Только сумка с деньгами…

— Стоять… проходим.

Идем по коридору. Могут ли пристрелить? Могут — с такими-то деньгами. Я — никто, документов нет. Закопать в лесу — никто не хватится.

— Стоять.

Лицом к стене не сказали. Вместо конвоя — меня ждали двое, в штатском. У одного была моя сумка.

— Наручники снимите, — распорядился один из них

Уже лучше. Щелчок замка… свобода.

— Следуйте за нами.

Идем… один впереди, другой сзади. Выходим… джип Гелендваген… кто-то за рулем… темнеет.

— В машину, назад.

Ну… с Богом, как говорится. Интересно — и сейчас мне выпадет чет?

Тронулись.

— Экстрадировать будете? — поинтересовался.

Белорусские КГБшники ничего не ответили.

…

Мы ехали через Минск. Я не был в этом городе с конца девяностых — тогда я жил здесь какое-то время перед тем, как перебраться в Прибалтику. Город я не узнал — это был совершенно другой город…

Тот Минск — запомнился мне грязным снегом, сталинками — Минск это настоящий заповедник сталинской архитектуры, своего рода «сталинский Петербург», да почему то автобусами ЛАЗ, «наташками». Сейчас — в панораме высокого окна тяжелого внедорожника передо мной был другой Минск. Узнаваемый — и в то же время другой.

Все старые дома — новенькие, чистые, отремонтированные. В автомобильном потоке — одни иномарки, советских машин совсем не осталось, сами дороги ухоженные, гладкие как стекло. Везде освещение. Сталинские дома в центре — меняются на высотную застройку. Все современное и новое… прозрачные аквариумы огромных автобусов МАЗ, остановки, общественные пространства, ровные дороги… все.

Мы проехали через центр, выбрались на берег реки Свислочь. Там — на место старого, одно и двухэтажного Минска пришли жилые высотки. В свете прожекторов шло еще какое-то строительство, очень большое…

— Что это? — спросил я сопровождающего

— Минск-Сити, — с гордостью ответил он, — китайцы строят…

Я понял. Это был показ. Кто бы не выдернул меня из следственного изолятора КГБ — он чего-то от меня хотел. И потому он решил показать мне новый Минск, чтобы заручиться моей поддержкой в чем-то.

Но — в чем? И кто?

…

Гадать мне пришлось совсем недолго. Гелендваген вдруг выехал на тротуар и остановился. В нескольких метрах от нас впереди, мордами к нам стояли еще два Гелендвагена, фары были включены на ближний свет. От этого плохо было видно людей, которые стояли, опираясь на парапет набережной, и смотрели на тот берег. Один был среднего роста — только это я и смог разглядеть.

Во втором я узнал Слона…

Сотрудник белорусского КГБ открыл дверь с моей стороны.

— Идите. Вас ждут.

Ну… раз ждут. Невежливо заставлять людей ждать…

Я вышел из машины, совсем не похожей на тюремный автозак и направился к одиноко стоящим людям на набережной. Чем ближе я подходил, тем больше видел деталей — легкая куртка, легкомысленная бейсболка на голове. Но судя по тому, как он стоит, человек в годах. Впрочем, вряд ли будет другое, на самый верх молодые редко забираются…

Когда я подошел ближе — неизвестный мне человек обернулся, и я узнал его.

Виктор Шилин. Куратор всех белорусских спецслужб. Бывший генеральный прокурор Беларуси.

Шилин — появился около «батьки» с самого начала, никто не знал, где он обучался контрразведывательным навыкам — говорили, что он был начальником военной контрразведки в стратегической ракетной дивизии. Другие говорили, что он начинал следователем в военной прокуратуре. Говорили многое, но факт оставался фактом — именно Шилин создал структуру белорусских спецслужб, которая на корню подавила как минимум два Майдана. Именно Шилин создал «Оперативный центр» — не имеющий аналогов центр, подчиняющийся лично президенту и не контактирующий ни с одной белорусской спецслужбой. Именно Шилин — в числе прочих наладил контакты белорусов по всему миру — белорусская ЧВК обучает венесуэльский полицейский спецназ, они же обучают, а в некоторых случаях и обеспечивают охрану эмиров Катара и некоторых эмиратов ОАЭ. Если не верите мне, съездите в Доху — наших там нет, а вот белорусы — почему то есть.

Вопрос — зачем я нужен Шилину? И при чем тут Слон?

Шилин ничего не говорил, он только смотрел на меня больше минуты, потом повернулся к Слону, сказал характерным, высоким, почти женским голосом, совершенно ему не подходящим.

— Я пожалуй, вас оставлю…

— Да, Валерий Викторович…

Они со Слоном пожали друг другу руки, и Шилин отправился к машинам.

Теперь мы стояли уже вдвоем…

— Я надеюсь, ты извинений никаких не ждешь?

Я покачал головой.

— Вот и хорошо. Тогда — у меня есть для тебя работа.

Я снова покачал головой.

— Что это значит?

— То, что с меня хватит.

— Ты предпочитаешь сидеть в тюрьме?

— Рано или поздно выпустят. Зачем им я нужен?

— Это Беларусь.

— И что? Значит, тем более выпустят, на хрена я им? Отсижу за незаконное пересечение границы и выйду.

— А дальше?

Я пожал плечами.

— Уеду. Что мне тут делать?

— В Латинскую Америку?

— В нее самую.

Слон улыбнулся.

— И сможешь без работы?

— Смогу.

— Не лги себе.

— А я и не лгу. Знаешь, в чем проблема, Слоняра? Я перестал верить.

— Во что?

— В то, что есть какая-то цель, ради которой мы все это делаем.

— Цель у нас была и есть одна — безопасность нашей страны.

— Ты е…нулся? Что мы сделали с Украиной — ты можешь мне объяснить? Ну да, жили рядом с нами люди, в понедельник их мама родила, что тут поделаешь. Как-то жили, о чем-то мечтали. Ну, в Европу хотели — и что? То, что сейчас — лучше?

— А ты знаешь, что — сейчас?

— Представь себе — знаю. Я сюда с несколькими украинскими семьями съ…вался. По дороге друг друга перестреляли.

— И ты видишь в этом нашу вину?

— А ты — нет? Мы же спровоцировали у них гражданскую войну вместо того чтобы помочь. И теперь нормальных выходов из ситуации просто нет. У нас под боком будет или нацистское государство, с которым рано или поздно придется воевать, или рассадник преступности, террора и бардака всех мастей, или одна большая американская военная база. И все это — мы обеспечили своей стране сами, своими руками — мы, а не США и НАТО. Нам это г…о расхлебывать, нашим детям, и хорошо, если не внукам! А знаешь, почему так? Ты можешь сказать нормально, ради чего мы работаем? Нет. И я — нет. Мы просто играем в игру. И так как нет никаких моральных ограничений, нет никаких целей — играть у нас получается хорошо. Лучше чем у других. Лучше чем во времена СССР — совковый народ был слишком наивным. Но цели этой игры — нет, игра для нас и стала целью. И украинцы это — представь себе, поняли. Мы же им ничего не предложили…

— Все сказал?

— Слон. Давай без этого, а?

— Тогда послушай меня. Везде и всегда бывают ошибки. Вслух этого никто не признает, но здесь и сейчас, я тебе скажу — да, накосячили и сильно. Я видел, как принимались решения. Могу тебе сказать — никто такого не ожидал. Но то что ты говоришь — это п…ц.

— Это правда.

— Это правда, которая никому не нужна! Если тебя сбили с ног, вставай и иди дальше!

— Да, но не тогда, когда тебя сбила с ног бутылка бормотухи. Если так, то лучше все же полежать…

— Ну, и вот что с тобой делать?

Слон отвернулся к строящимся огням Минск-сити.

— Извини, — сказал я, — наверное, я слишком долго был на гражданке. Быстро разучаешься говорить «так точно».

— Я ушел из ГРУ, — сказал Слон.

О как…

— Поздравляю

— Да не с чем поздравлять.

— Сам или ушли?

— Да как сказать…

— Из-за меня? — спросил я.

Убийство Пивовара — серьезный косяк. Могли и спросить.

— Не только. В чем-то ты прав… дерьма стало слишком много. Ты в курсе за Гранит?

— Нет, что это?

— Структура. Одна из.

— Наша?

— Да. Задачи как у обычных ЧВК. Но наша специфика в том, что из системы никто и никуда не уходит…

Я начал понимать. Я — умный, намеки на лету хаваю. Украина и Сирия очень многое изменили. ГРУ, которое до этого было почти в стороне от финансовых потоков — сейчас село на них. А это всегда очень опасно, потому что у нас разделять службу и бизнес не умеют. Долбины — должностные лица с бизнес-интересами. Такие есть в ментовке, в прокуратуре, в ФСБ даже есть — помните, печально знаменитый парад на Гелендвагенах? Но после Украины и Сирии, после создания ЧВК типа Вагнера и Гранита — долбины появились и в армии, и что еще опаснее — в ГРУ. Заработанные большие деньги — они теперь конвертируют во власть. Я не знаю, как — но я знаю, что это так, потому что я знаю систему.

Там где появляются большие деньги, система очень быстро превращается в мафиозную. Заработали, начали покупать должности, выдавливать. Что еще хуже — те, кто побывал на Украине, видели, как дела делаются там. И не могли не подумать — а мы чем хуже?

Вот и задаешься вопросом — а так ли уж был неправ товарищ Сталин, который обрушил на вернувшихся из Испании военспецов каток репрессий. И так ли они были невиновны — такие как Павлов, Рычагов…

— Сейчас ты где?

— Действующий резерв. И в связи с этим — у меня к тебе дело…

— Какое?

— По твоему профилю. Аргентина.

Уже интересно

— А конкретнее?

— Вот, посмотри…

Слон передал мне телефон, я начал просматривать досье, в то время как Слон — комментировал:

— В декабре 2016 года в Аргентине, на территории российского посольства был обнаружен готовый к отправке кокаин, почти четыреста килограммов. Наши идиоты сообщили в полицию Аргентины. Подготовили специальную операцию, кокаин подменили, чтобы проследить путь транспортировки. Курьера взяли в Москве, им оказался технический сотрудник посольства.

— Четыреста килограммов — и технический сотрудник посольства? — не поверил я

— Слушай дальше. Курьер указал на двоих сотрудников МИД, которые по его словам были замешаны в поставках. И успел сказать, что эта поставка — была уже восьмой по счету. При перевозке спецавтомобиль подвергся нападению, курьер погиб. Оба сотрудника МИД, на которых указал курьер — скрылись. Один из них — по нашим данным всплыл в США, где получил политическое убежище.

Я начал понимать.

— В обмен на информацию?

— Именно. Во время крайней встречи Волкера и Суркова по Украине в Риме — нам дали посмотреть занимательное видео. Где бежавший сотрудник МИД сознается в том, что в российском МИД существует организованная сеть наркотраффика и кокаин дипломатической почтой распространяется по всему миру. Короче говоря, вариант Родченкова. Что это значит — тебе не надо объяснять?

Да какие тут объяснения…

Наркотики — это красная карточка, такое никто терпеть не будет. В свое время США вторглись в Панаму чтобы скинуть диктатора Норьегу который крышевал наркотраффик. С наркотиками связаны несколько скандалов в самых верхах мексиканской политики. Если теперь к этому пристегнут и Россию — это полный п…ц будет. Тем более что наркоскандал подозрительным образом наложился на дело Родченкова — беглого спортивного функционера из России, который был уличен в том, что, будучи главой допинговой лаборатории — продавал спортсменам допинг, который потом сам же не обнаруживал. Опасаясь ареста и приговора, он бежал в США, где, отмывая себя, начал городить всякую чушь про тотальный допинг, что вскрывались пробирки, которые в принципе невозможно вскрыть. Американцы начали раскручивать это дело — причем по своим законам, с предоставлением Родченкову статуса защищаемого свидетеля, к которому не имеет доступ защита. По меркам нашего да и вообще любого нормального правосудия, свидетель обвинения, к которому не допускают защиту, не разрешают провести перекрестный допрос в суде — это полный п…ц. Но по американским меркам это нормально. Скандал с Родченковым убедил весь мир, что русские нечестны, и только и думают, как бы нажраться допинга. Родченков договорился до того, что лично Путин приказывал давать допинг спортсменам. А теперь нас будут обвинять в организации наркотраффика. Такое обвинение может привести к чему угодно, даже к исключению из Совбеза ООН.

Интересно, кстати, кто сообщил в аргентинскую полицию, что на территории российского посольства обнаружен кокаин? Это или очень глупый человек, или в чем-то замешанный. Посольство России — это территория России, аргентинская полиция даже войти туда не имела права. И если на территории посольства обнаружено полтонны наркотиков — надо не в полицию звонить, а в Москву чтобы присылали следователей разбираться. Это наше дело, а не аргентинцев, твою мать.

— Официально мы действовать не можем. После провала белорусов приходится думать, что вся структура скомпрометирована, и заинтересованные люди — на самом верху. Потому принято решение действовать только по неофициальным каналам.

Я понял.

— Ты предлагаешь мне поговорить с доном Хосе?

Дон Хосе Мария Франсиско Агирре. Ушедший на покой лидер колумбийского наркокартеля, сейчас он проживает в Уругвае. Я его знаю по переправке долларов в Аргентину. Я спас его родственника в Одессе — и потому он мне должен.

— Не предлагаю, а прошу. Нужно понять, откуда на территории посольства взялся кокаин, кто его продает и кому. Почти полтонны — это не шутка.

Какие тут шутки? Это пятьдесят миллионов долларов. У простого технического служащего МИД таких денег нет, да и у министра вряд ли есть. А если дали на реализацию, без денег — должны быть связи, просто так никто не даст.

— Дон Хосе скорее всего, не будет говорить.

— Спроси его, какова будет цена его слов. Мы готовы платить.

Ясно. Земля под ногами загорелась.

— Еще одно. При чем тут белорусы? Что за провал?

Слон скривился.

— При том. Ты понимаешь, мы не могли действовать сами. В случае провала любые наши действия можно было бы истолковать, как попытку замести следы. Вышли на Батьку, попросили помочь, тот привлек Шилина. Шилин послал двоих опытных людей разобраться, оба со знанием Латинской Америки, работали там. Их убили в аэропорту Каракаса…

В Буэнос-Айрес мы летели долгим путем, занявшим у нас более суток, но обошедшимся довольно недорого — вдвое ниже, чем через европейские стыковки. Из Минска мы лететь не решились, доехали машиной до Вильнюса, там купили билеты на «Туркиш Эйрлайнс», со стыковкой в Стамбуле. До Стамбула самолет был полон, летели в основном турки. Для них здесь дешевый вариант Европы — в Минске можно поиграть в казино, в Риге и Вильнюсе — покушать и посмотреть достопримечательности. Ну и бабы. Прибалтика — нищая, 50 евро хватит — не на час, а на всю ночь.

В Стамбуле в аэропорту были приняты повышенные меры безопасности — но все это искупалось самолетом, который нам подали для трансатлантического перелета. Аэробус-330, совсем новый. Удобно, чисто — летим, как белые люди …

На следующий день мы приземлились уже в Буэнос-Айресе.

Первое что я заметил — нет менял. Когда я жил и работал в Буэнос-Айресе — здесь было полно менял, потому что было запрещено менять доллары. Точнее не запрещено — были ограничения, был черный курс. Собственно, вся моя бизнес-схема заключалась в том, что я брал у дона Хосе наличку с улиц, переправлял ее через залив из Монтевидео сюда, и пускал в оборот, на аргентинские улицы. На этом деле я зарабатывал примерно полтора миллиона долларов в год. Больше трех миллионов и сейчас лежит у меня на безопасных счетах, плюс миллион мне должен был перечислить дон Хосе…

Но теперь, судя по возне у обменников, лафа закончилась, ограничения сняты и просто так деньги на деньгах не заработаешь. Я слышал, что новый президент хотел отменить ограничения — вот, похоже, и отменил…

Остальное — все было так же, как и раньше. Черно-желтые такси, автобусы, непрекращающаяся суета… Как и не уезжал.

Из аэропорта можно добраться в город разными способами, но самый простой — автобус, который здесь зовется «коллективо». Подойдет 33-й, 37-й и 45-й, ходят они часто. Проезд на наши деньги меньше двадцати рублей без ограничений. Здесь всё дёшево…

Я чувствовал себя, как рыба в воде, как и не было ни Украины, ни минского СИЗО. Слон же оглядывался по сторонам — обычное дело для тех, кто попадает в Буэнос-Айрес, люди представить себе не могут, что и тут, на другой половине Земли — есть жизнь.

Поехали до конечной, плайя Конгрессо. Пока ехали, я сидел и думал. Я все-таки государственник, и Слону соврал. А в полете были российские фильмы и сериалы, я нашел новый совсем — Троцкий. Троцкого, кстати, отлично знают в Латинской Америке, он намного популярнее Ленина, его фото можно до сих пор увидеть в студенческих общагах. Так вот — снято отлично, но больше всего меня потряс эпизод, где Ленин рассказывает Троцкому про дворника, который считал, что все зло в этом мире от книг, что от книг можно ослепнуть. Он рассказывает, как смеялся над ним, а потом говорит — а может он был прав? Может, мы слепы?

Это сложно объяснить, но в том, что происходит на Украине… на всем постсоветском пространстве — виноваты книги. Те книги, что мы прочитали, и решили, что то, как мы жили раньше, неправильно. А надо — правильно. Это дорого нам всем обошлось.

Раньше ведь как то уживались… да по-братски, как-то. Потом решили что так не дело, надо быть суверенными. Стали суверенными. Потом появились политтехнологи — это ведь они в немалой степени несут вину за вражду, разожженную между народами. Потом появились «сакральные знания», на Украине — из львовских библиотек, о том как хорошо было жить при Франце-Иосифе, и как бедных украинцев веками угнетали русские. И читая эти книги — мы и в самом деле ослепли. Мы не можем посмотреть друг на друга, и увидеть, что мы почти одинаковые…

А в конце дороги той — плаха с топорами…

Это уже из другой песни…

Сели на другой «коллективо», добрались до порта — там очень удобно, в «коллективо», хорошо видно, не следит ли кто. Пешком добрались до нашего с Юриком офиса…

Юрик, кстати, мертв. Его гражданская жена тоже мертва. Их приказал убить дон Хосе.

До этого Юрик предал меня, предложив Пивовару деньги, чтобы я никогда не вернулся из Киева. За это их и убили.

А в конце дороги той — плаха с топорами…

Офис никто не занял, обстановка вся была на месте — только пылью покрыто все. Я помнил, где запасной ключ…

— Заходи, располагайся…

— Это что, твое?

— Да.

Слон с интересом осмотрелся.

— Нормально…

— Нормально. Только уборку надо сделать. И… посмотри, что в холодильнике. Наверное, выкидывать все надо…

Слон заглянул в холодильник, скривился.

— Точно… сгнило все.

Я достал мешок для мусора, вместе мы выгребли все из холодильника.

— Поехали?

— Куда?

— Пожрать купим.

…

Мясные лавки в Буэнос-Айресе называются «парильяс», и они здесь — все равно, что маленькие храмы культу мяса, который объединяет эту страну. Аргентинцы едят мясо, здесь это национальное блюдо, и мы тоже будем есть мясо, пока есть возможность его есть. Мясо тут не мороженое, как у нас, и не одни жилы и кости, как нам нередко подкидывают в магазине и на рынке. Здесь мясные породы скота, и мясо здесь настоящее. Причем аргентинцы едят его как угодно, и шашлык делают, и просто жареное мясо. В парильяс — тебе и свежего отрежут, и поджарят если надо. Конечно, надо знать места… но худшая мясная лавка здесь — примерно как лучшая в Москве.

Лучшую мясную лавку из мне известных держал грек по имени Коста. Его отец бежал из Греции от режима черных полковников, открыл тут греческий ресторанчик и прогорел — а вот Коста открыл мясную лавку и ресторан, и дела у него шли неплохо — будь в рынке, соответствуй рынку — это называется. Лавка находилась в месте, со зловещим названием Палермо, недалеко от посольства США, это у самого побережья. Палермо это место называлось, потому что тут и в самом деле селились выходцы из Сицилии, но грек быстро нашел с ними общий язык. Заведение рассчитано было на туристов, питались тут и посольские.

Ресторан был внешне не очень примечателен — первый этаж, это и ресторан и лавка, ничего пафосного, кроме того, чем тут на самом деле кормят. У Косты была большая семья, и он никого не нанимал, увидев меня, он сильно обрадовался…

— Синьор Алехандро! Давно же вас видно не было!

— Привет, Коста.

Мы обнялись.

— Это синьор Элефанте. Он мой друг.

— Странная фамилия, добро пожаловать…

Буэнос-Айрес это город, где нет «местных» и «приезжих», приезжие тут все и из самых разных мест, потому странным фамилиям никто не удивляется, и ксенофобии тут нет совсем. Ритуал объятий повторился.

— Что-то давно вас не было…

— На родину ездил, Коста. Вот, подзадержался.

— Родина это хорошо, синьор Алехандро.

— Я смотрю, доллары тут больше никому особо и не нужны?

— Да как сказать, синьор Алехандро…

Я положил на стол сто долларов.

— Сделай нам по два своих хотдога, настоящих, с острым соусом… колбасы сухой пару килограммов, хорошей, с перцем и еще колбасок для гриля… килограмм скажем. И еще… та сумка все еще у тебя?

— Разумеется, синьор Алехандро…

— Мы посмотрим…

— Эухения! Эухения, проводи!

Колбаски для жарки на электрогриле тут из мяса и кишок, никакой химии, никаких консервантов, и делают ее не из мяса третьей категории, а из свежатины. Колбаса тут только копченая или вяленая, про нашу Докторскую из «мяса птицы механической обвалки» тут слыхом не слыхивали. Даже если вы закажете такую прозаическую вещь как хот-дог — в аргентинском хотдоге будет сосиска из настоящего мяса…

Эухения, жена сына Косты, уже настоящего аргентинца — проводила нас в кладовую… там пахло свежей убоиной — получали мясо они каждый день и все уходило. Когда она ушла — я подставил ящик, стащил с большого промышленного холодильника (а морозильника тут не было) большую сумку — даффлбэг. Вжикнула молния, я достал из сумки знакомый половине стрелков на свете пластиковый кейс, на котором было выдавлено GLOCK. Там лежал сам пистолет, два магазина к нему и коробка патронов.

Вторую точно такую же коробку — а их тут было восемь штук, я оптом при случае партию купил — я передал Слону.

— Держи.

— Ты чего?

— Держи, держи. Лишним не будет.

— Не я — пас. Еще вляпаться не хватало. Разрешения нет…

— Бьют не по паспорту, а по морде — знаешь? Здесь все намного проще, чем у нас. Бери.

Слон покачал головой.

— Пока не возьму.

— Как знаешь.

Я забросил сумку обратно, мы вернулись в зал, нам уже собрали заказ. Я расплатился.

— Если синьору Элефанте что-то потребуется в сумке, пусть возьмет что ему надо. Ну и… поможешь ему добрым советом, хорошо, Коста? Накормишь… он тоже мясо любит.

— Непременно, синьор.

Вернулись в офис, прибрались более-менее, хотя бы пыль смахнули. Пожарили мяса, вино, которое купили по дороге, выпили — бутылка на двоих, слезы. Потом стемнело — в город вышли…

Буэнос-Айрес просто прекрасен, по мне так это лучший город Латинской Америки, и не просто так я вытащил Слона вечером прогуляться. Это город, построенный богатыми людьми для богатых людей, он не рос из трущоб, здесь почти нет местных индейцев, все население страны — с кораблей, как они сами говорят. Потомки эмигрантов, полностью европеизированное население. Здесь метро появилось на девять лет раньше, чем в Петрограде появился трамвай, в 1898 году. Здесь архитектура начала века столь богатая, что можно снимать фильмы про Америку 30-х без декораций. Европы здесь больше чем в США или Канаде, не говоря уж о других странах Нового света. Сами аргентинцы в большинстве своем считают себя европейцами. В 1913 году валовый доход на душу населения здесь был больше чем в Германии.

Наконец, аргентинцы сами по себе красивые. Здесь намного меньше толстяков, чем в США, здесь принято следить за собой. Местные девушки просто очаровательны в большинстве своем и не стесняются показывать свою красоту — здесь принято, что женщина берет инициативу в отношениях, мужик может до сорока лет с мамой жить и это нормально. Наконец, во многих странах Латинской Америки — полно индейцев и метисов — а тут их нет совсем, только если беженцы и вынужденные переселенцы из разных стран. Здесь только потомки европейцев — и итальянцев намного больше чем испанцев. Чистая кровь. Тот, кто тут модельное агентство откроет — озолотится.

Почему же тогда Аргентина не может стать одним из столпов этого мира? На мой взгляд, тут несколько причин. Первая — первая, а потом и вторая мировые войны очень не вовремя оборвали эмиграцию. Аргентина стартовала примерно на пятьдесят лет позже США, и когда США сформировали свое общество и закрывались — Аргентина только начинала разбег. Те, кто из-за перенаселенности должен был эмигрировать из Европы сюда — погибли в чудовищной бойне. Аргентина восьмая в мире по территории и тридцать вторая по численности населения, все-таки сорок два миллиона человек для такой страны — это очень мало. При том — пятнадцать, а то и все двадцать уже миллионов — живет либо в Буэнос-Айресе, либо вокруг него.

Во-вторых — во вред Аргентине сыграло то, что тут всегда жили слишком хорошо. Эта страна не воевала сто пятьдесят лет. Здесь никогда не хотели идти войной на Бразилию, или возвращать Уругвай, который когда-то был частью Аргентины. В итоге — не было сверхнапряжения сил как в Европе, как у нас — и страна постепенно скатывалась к провинциальности. Рассказы о таких событиях как Курская Дуга или ущелье Пандшер или штурм Грозного — вызывают в аргентинцах ужас. Они просто не представляют себе такого. В 1982 году они проиграли Великобритании, хотя могли и выиграть, сражаясь у себя на пороге. СССР снабжал аргентинцев данными космической разведки, а Перу уже прислало штурмовики СУ, которые стояли на аргентинских аэродромах, готовые к взлету. Просто они не готовы были идти до конца, как были готовы британцы. Хотя предлагало помощь не только Перу.

В третьих — неолиберальные реформы помогли. Местного Гайдара зовут Карлос Менем.

В четвертых — мужики. Я уже говорил — тут мужики до сорока лет с мамой живут и вообще сильно себя не утруждают ни в чем. Они с юга. Это чувствуется. Почему все страны, входящие в мировую элиту — северные? Потому что на севере, если ты не построил теплый дом, не сделал заготовки на зиму, не вовремя убрал урожай — ты умрешь. И это знание — в генах, оно передается из одного поколения в другое, заставляя крутиться. А тут — южане, тепло, можно жить в хибаре, земля плодородная, палку воткнешь — растет, чего утруждаться. Они и не утруждаются. По нашим, русским меркам все местные — хронические лодыри.

Ну и последнее — здесь никогда не знали понятия «порядок». Здесь была диктатура — но никогда не было своего Сталина. Ужас перед всепроникающей государственной машиной — неведом даже в тех странах Латинской Америки, где были диктатуры. Хотя Аргентина по латиноамериканским меркам пострадала сильно — на весь мир известно выражение «аргентинский вариант», когда группы военных, не получая приказов и не отчитываясь в их исполнении, похищают и убивают леваков и вообще всех, кто им не нравится. В семидесятые — Аргентина стояла на пороге социалистической революции, но военные сломали страну и общество через колено. Хотя… тот же Ежов сильно посмеялся бы аргентинской любительщине… не то, что пыточный конвейер НКВД и ГУЛАГ.

Почему я говорю про Ежова, про НКВД и ГУЛАГ? А потому, что когда ты попадаешь в такую страну как Аргентина — ты начинаешь понимать, как могло бы выглядеть твое общество, твой народ, если бы с ним этого не случилось. Мы — несем свой крест, как и аргентинцы — свой. Как там говорил Мамардашвили…

Ибо в социальном механизме предполагается — и знаю, что устроено так, и могу на это положиться. А в личном, то есть в том, что растет из своей тени, из своего непонимания, — нельзя отложить на завтра…

Да, я читал Мамардашвили. Хотя может быть, лучше бы не читал…

Но в Аргентине есть и много хорошего. Про мясо я уже говорил— цены тут примерно как в Москве или чуть выше — но качество не сравнить. По сравнению с ними мы питаемся с помойки, платя при этом, как они. Про то, что нет ксенофобии я тоже говорил — удивительно открытое общество, здесь никто не скажет тебе — убирайся тебе тут не место. Паспорт сделать — два года легального пребывания и ты гражданин, при этом к паспорту прилагается безвиз на сто семьдесят стран мира. Больше такого паспорта — нет ни у кого. Получить загранпаспорт — сорок минут (это не шутки), большинство документов тут делается через интернет, высылается по почте, про нашу бюрократию — тут никто не верит, что может так быть. Водительские права можно получить за сутки, если умеешь водить. Есть право на оружие, в том числе короткоствол — и никаких сейфов, полиция к тебе не ходит. В стране полно мест с хорошей охотой.

Образование бесплатное, включая и высшее и даже для иностранцев — только поступай. Причем диплом принимается и в Европе и в США без подтверждения. Медицина бесплатная — вся. Есть и частные школы, и частные клиники — но государственные ничуть не хуже. Билет на автобус на наши деньги рублей десять, по-моему…

Почему так? Потому что у них нет Холодной войны. Говорят, они попали в ловушку среднего дохода и не могут никак из нее выбраться. Но я подозреваю — многие хотели бы тоже так попасть. Да не всем в раю найдется место…

Утром я уже был в порту, чтобы сесть на скоростной паром «Букебус», который шел через залив в город Монтевидео, столицу соседней страны.

Здесь тоже было заметно, что времена изменились: паром шел полупустым. Когда я здесь работал, эти паромы ходили набитыми битком: люди направлялись в соседнюю страну, чтобы обналичить долларовые карточки. И так изо дня в день…

Нет, мы все-таки очень похожи с аргентинцами, хотя это и сложно заметить. И у них и у нас — суровость закона компенсируется необязательностью его исполнения. Я не знаю ни одного закона в Аргентине, который бы досконально исполнялся…

Теперь большинство на пароме составляли уругвайцы, все темы разговоров были про футбол. Кстати, вы знаете о том, что первый чемпионат мира по футболу прошел в Уругвае и Уругвай же его и выиграл. И они когда-то были богаче Германии…

От порта я взял частника, который подбросил меня до дома…

Всё на месте. Мой бронированный Форд на стоянке. Супермаркет — «супермеркадо», высотки — муравейники, как перенесенные из Бутово или Саларьево.

Дома тоже всё было на месте — как и не уезжал вовсе.

Достал бутылку кашасы, бразильской тростниковой водки. Пить или не пить — вот в чем вопрос?

И где моя жизнь? Там? Или здесь?

Если здесь — то почему я все время вляпываюсь в то, что происходит там? Нет, не надо говорить о том, что меня попросили или наняли. Мне и в самом деле интересно — а что там? Что происходит там, на континенте, который я оставил? Какие темные страсти кипят там, кто и кого убивает? Оттого-то я и оказываюсь там все время, когда кипят эти страсти и льется кровь — вместо того чтобы забыть этот ужас, как страшный сон. Отречься от него.

У каждого тьма своя…

…

Утром — я встал рано, в шесть утра, оскорбительно трезвый — и поехал в Пунта дель Эсте — колонию на берегу Атлантического океана, которую группа инвесторов застраивает, пытаясь сделать из нее международный курорт, а может, и новый город для богачей. Там сейчас шла массовая застройка — второй Панама-Сити, конечно, не получится, но курорт международного класса — вполне. Многие туда вкладываются, как и сам Уругвай. Страна ХХI века…

…

Дон Хосе так же был на месте. Как и его яхта, с которой он ловил рыбу. Но сейчас — я застал его на строительной площадке, где он наблюдал строительство кондоминиума.

— Ваш? — спросил я.

— Да… — дон Хосе говорил негромко, но его слышали все, даже постоянно держащийся рядом израильский телохранитель Цви.

…

— Настало время подумать о вечном…

Дон Хосе засмеялся, но смех перешел в кашель. Он промокнул рот.

— А вечное, мой друг — это вот это. То, что останется с людьми, когда тебя уже не будет. Пусть человечество извинит меня, но у меня не нашлось воображения на что-то другое…

Дон Хосе убрал платок в карман. Я мельком заметил розовый след… плохо дело.

— Я даже догадываюсь, зачем ты приехал. Та история с посольским кокаином? Все никак не успокоятся?

— Именно.

— Что ты хочешь?

— Узнать, кто продавал.

— Зачем тебе?

— Заменив одного человека на другого в посольстве — ничего не прекратится. Нужно остановить поставки в принципе. И понять, насколько далеко всё зашло.

— Ты понимаешь, о чем меня просишь?

— Я не полиция. У меня нет желания наказывать кого-то из поставщиков. Меня интересуют только свои.

— А кто тебе свои?..

Хороший вопрос

— Русские… — ответил я

Дох Хосе помолчал. Недалеко от нас с шумом разгружался бетоновоз.

— Я задам вопросы. Но если мне на них не ответят, то и я не смогу тебе ответить.

— Хорошо. Но вы можете передать наше пожелание — пусть прекратят. Тогда — вопросов к ним не будет. У нас.

— Хорошо…

Дон Хосе сделал слабое движение рукой, Цви оказался рядом.

— Цви, посели нашего гостя…

…

Цви поселил меня в Арт-отеле, который, если и не вытягивал на пять звезд, то очень старался. Там я постарался просто выспаться — за все время… за Украину, за тюрьму. Ждать пришлось недолго — уже к следующему вечеру я увидел долговязого израильтянина в куртке с обрезанными рукавами.

— Едем? — спросил я.

Цви покачал головой.

— Давай, прогуляемся.

— Что ж, давай.

Прогулка обещала быть интересной — хотя бы тем, что с нее мог не вернуться один из нас. Интересно, кто это будет…

Глок — при мне.

Мы пошли по улице. Красиво, тихо, огоньки перемигиваются во тьме. В свое время эту страну называли «Латиноамериканская Швейцария» — хотя больше под это определение попадают некоторые приандские районы в Аргентине. Например, Сан-Карлос де Барилоче.

— Дон Хосе просил передать — он связался с людьми, которые… решают такие вопросы. Они ответили ему, что таких вопросов ни с кем из русских они не решали.

А вот это уже интересно…

— Они могли солгать дону Хосе?

— Это бы им дорого обошлось, и они это знают.

Я чуть замедлил шаг.

— Может быть, со стороны покупателей были не русские… скажем, испанцы.

Цви снова покачал головой.

— Когда речь идет о такого рода поставках, никто не торгует вслепую. Нельзя просто так прийти и попросить продать полтонны. За такую просьбу тебя сочтут агентом под прикрытием и отправят к рыбам.

— Мексиканцы? Венесуэльцы?

— Никто не мог продать в обход людей, у которых спросил дон Хосе.

— Цви… как же тогда в нашем посольстве оказалось четыреста килограммов?

— Я не знаю. И дон Хосе не знает.

Цви помедлил.

— Но я лично — дам вам один совет.

— Какой же?

— В Испании — есть место под названием Золотой берег. Коста Дорадо. Там живет синьор, который известен как Дэвид Бернштейн. Очень богатый синьор. И очень скрытный. У него так же есть квартира в Мадриде, он в последнее время часто проводит время в столице. Поговаривают, что он никакой не Дэвид. Скорее Давид.

— Вот как?

— Да. И дела у него в последнее время — идут все хуже и хуже. Настолько, что он ищет, кто бы ему оказал помощь. Против его врагов, которые почти добили его.

…

— И если ему оказать помощь, то он может в благодарность рассказать много чего интересного…

Ну… на безрыбье и рак рыба. Похоже, дон Хосе не может говорить всё…

Но наводку — Цви мне дал.

Бешеной собаке — семь верст не крюк.

Из Буэнос-Айреса в Мадрид был прямой рейс, как и во все латиноамериканские города. Памятник когда-то бывшей империи.

В самолете я выбрал несколько книг из онлайн-библиотеки — в основном французские философы — и читал их. Это не чтение, это отрава для души, я знаю. Но читать что-то легкое не хотелось.

А вообще — весело. Новость последнего часа — в Великобритании отравили неизвестным веществом бывшего сотрудника ГРУ, ставшего предателем, Сергея Скрипаля и его дочь. Они госпитализированы в тяжелом состоянии, госпитализирован так же и полицейский, который их нашел. На место вызвали бригады дезактивации. Подозревают Россию, хотя пока нет ни понимания, что произошло, ни мотива. Хотя нет, мотив есть, только не совсем такой, если вглядеться. В России выборы восемнадцатого числа и на них побеждает совсем не тот кандидат, которого хотел бы видеть Запад. Вот и валятся провокации как из мешка — Родченков, затем кокаин, теперь вот — это. Цепочка выстраивается красивая — Россия применяет допинг, Россия торгует наркотиками, теперь Россия убивает в западных городах.

Это кстати, свое название имеет — особый период. Предвоенное положение, один из признаков которого — резкое количественное и качественное нарастание провокаций со стороны противника. Задача — сформировать общественное мнение, убедить простого западного обывателя в том, что война против России, неважно какая — горячая и холодная — важна и нужна. Правда, ни те, кто убеждает, ни те, кого убеждают — не представляют себе, что такое война.

Я то, например, представляю. И многие в России представляют. Я своими глазами видел расхлестанный снарядами Грозный, где на каждом шагу поджидала смерть. И многие это видели. А в той же Великобритании, которая сейчас вне себя от возмущения, война — это что-то вроде битвы против орков на экране телевизора. Представить себе руины собственного дома или улицу, полную вдов и сирот, — они не могут.

Хреново все. Очень хреново. Все сильно похоже на Европу образца 1913 года — семьдесят лет без войн, и люди забыли что-то. Ввалились в самую страшную в истории человечества войну — а по сочетанию кровавости и бессмысленности эта война страшнее ВОВ — и даже на секунду не подумали. Потом… потом надо читать великих… того же Ремарка, Цвейга — чтобы понять, как это было. Цвейг пишет про одного священника с санитарного поезда… он не мог соборовать умирающих, потому что кончился елей. И морфий тоже — кончился. Вот он тогда и сказал — я никогда не мог себе представить, что человечество способно на подобное преступление.

Хреново все. Очень хреново. Но это не значит, что каждый из нас не может что-то сделать, чтобы ужас не вернулся. Окажись в нужном месте и в нужное время. В новом Сараево. Схвати за руку убийцу, пока он не свершил свое зло.

То, что случится с нацией, будет интегралом того, что каждый из нас взял на себя…

…

В Мадриде у меня никого не было. Но это не значило, что здесь нельзя работать.

Первым делом я навестил частного детектива. Точнее — детективное агентство. Называется «Монополия», существует с 1962 года, предлагает стандартный набор услуг — «пробить по базам» делового партнера, последить за ребенком, не покупает ли он наркотики, собрать доказательства неверности супруга для развода, найти пропавшего человека или вещь. В отличие от меня, у него есть легальное право собирать информацию о ком угодно, и доступ к базам данных. Я заказал сбор информации о Дэвиде Бернштейне, предъявив визитную карточку и сказав, что собираюсь заключить с ним договор об оптовых поставках вин из Аргентины. Надо пробить партнера, что на него есть. Со мной заключили стандартный договор и взяли задаток.

Потом я поехал селиться.

…

Поселился в отеле среднего класса, неприметном, для бюджетного туриста. В ожидании, пока будет информация про Бернштейна — я прогулялся по Мадриду… если есть время, по городу надо пройтись, город надо запомнить, нельзя находиться в городе и не знать, что находится за углом… Рано или поздно это плохо кончится. Мадрид красив… стилен… думаю, в будущем он заменит Париж, как столицу вина и любви. Париж сейчас гибнет под натиском негритянской и мусульманской орды… их социалисты приняли слишком много законов о пособиях, и теперь в страну ринулись все, от негров из Сомали, которым есть нечего и до беженцев из Афганистана. В Париже всегда были мусульмане… те же турки — но они занимали свою нишу, и они работали, пытались заработать, интегрироваться в социум. Эти же ничего не делают, кто-то годами живет в палатке и гадит в ближайший фонтан, а кто-то рожает четырех детей и живет на пособие, которое в этом случае просто огромно — привет Миттерану и французским коммунистам. И когда ты приезжаешь в Париж и видишь не изящных парижанок в коротких юбках, а арабских матрон по сто двадцать кило весом в парандже — сразу хочется уехать. В Мадриде этих матрон нет — тут и народ посплоченнее и пособий таких нет, и заработки поменьше — вот беженцы здесь и не оседают. Приятно видеть европейскую страну, какой она должна быть…

Ближе к вечеру зазвонил телефон, я купил его тут же, в аэропорту, предъявив паспорт на фамилию Рохас — настоящий, аргентинский[4]. Номер не определен.

— Синьор Рохас?

Голос был женским. Незнакомым.

— Да, кто это?

— Меня зовут Мануэла, я из агентства. Мы можем встретиться?

Быстро.

— Где и когда?

…

Мануэла оказалась настоящей очаровашкой — кудрявые волосы, лукавые глаза, стройная фигура. Возможно, это один из приемов агентства — ну вот как откажешься подписать отчет такой красунье?

Мы встретились в одной из таписерий, местных закусочных. Вкусно, дешево и не привлекает внимания. Таписерия — местная достопримечательность, в средние века один из королей, которого беспокоило необузданное пьянство его солдат, издал указ, что держатели харчевен обязаны к заказанной выпивке бесплатно подавать тарелку с закуской. Держатели харчевен заказали маленькие тарелочки, и стали накладывать туда всякие дешевые закуски — одну две ложки. Так и появились таписерии, тапас — по-испански тарелочка. Они удобны тем, что дешево, и можно набрать всего, если одно не понравилось — ешь другое. Или пробуй все понемногу пока не найдешь что тебе по вкусу.

— Синьор Рохас?

Я заметил мотоцикл, на котором она подъехала… точнее, большой скутер. На одном боку у нее была большая сумка, на другом — профессиональный фотоаппарат.

— Он самый. А вы?

— Я Мануэла.

Она буквально грохнулась на стул напротив меня. Есть таписерии, где даже стульев нет, закусывают стоя — но тут были.

— Что вы заказали?

Я пожал плечами.

— Рыбное что-то.

— Отлично.

Она была вся, как на пружинах. Впрочем… молодость.

— Вы нашли себе не лучшего дилера, синьор Рохас.

Я невесело улыбнулся.

— Да я уже догадался.

— Вот, смотрите…

Ноутбук оказался передо мной.

— В основном это открытая информация, я только скомпилировала. Давид Бернштейн, родился в 1980 году в Киеве, в 1989 году эмигрировал с родителями в Израиль. В две тысячи первом — первое привлечение к уголовной ответственности, отсидел два года в израильской тюрьме за жестокое избиение с криминальными мотивами. Сразу после освобождения — покинул Израиль, перебрался на Кипр, получил кипрское резидентство. С ним он и оперирует по всей Европе.

Известен только один случай, когда дело дошло до суда — он был привлечен за попытку переправить из Египта в Марсель почти полтонны кокаина — дело развалилось в суде, судя по всему, подкупили государственного обвинителя. Но я нашла как минимум семнадцать фактов, которые можно истолковывать как криминальные, но до привлечения к уголовной ответственности дело не доходило. Все дела связаны либо с наркотранзитом, либо с организованным рэкетом. Типичные занятия русской мафии.

Да уж…

…

"Не шелестите, каштаны!", — ветер доносит с полей.

Хочется матери старой вновь увидать сыновей.

Кто это в серенькой кепке робко стучит у окна?

"Сын это твой". "Неужели?.." — счастья дождалась она.

"Что ж ты стоишь у порога, не зажигаешь огня?", —

"Ты постарела немного, милая мама моя!"

Свечи горели рубином, праздничный стол был накрыт.

"Вот и дождалась я сына…", — ласково мать говорит.

…

Откуда по всему миру столько наших блатных?

Вопрос риторический.

— … на сегодняшний день Бернштейн живет в Испании, у него есть недвижимость на Коста дель Соль. Министерство юстиции возбудило дело о выдворении Бернштейна из страны, но существует большая очередь такого рода дел и дело Бернштейна судья рассмотрит не ранее середины следующего года. Предсказать исход дела невозможно, он взял адвоката. Его адрес, адрес и телефон адвоката — все это есть в досье.

— Спасибо.

— И вот еще… мне показалась любопытной одна информация…

— Да?

— Есть такое место на африканском континенте — Мелилья, это экстерриториальный анклав Испании. Недалеко от Мелильи есть марокканский город Кодор — это настоящий ад. В городе полно контрабандистов, наркотранзитеров, переправщиков людей. Так вот, Бернштейн до прошлого года считался одним из королей Мелильи, у него там даже недвижимость была. Но с какого-то момента он туда не показывается… и ходят слухи, что его пытались убить.

Мануэла озабоченно посмотрела на меня.

— Это интересно?

— Очень. Можно личный вопрос?

Девушка помрачнела.

— У меня есть бойфренд, спасибо.

— Сколько лет вы работали в полиции?

— Нисколько. Я журналист — инвестигейтор.

— Понятно. Давайте ваш отчет, я подпишу…

…

Когда Мануэла, отдав отчет и получив подпись, явно недовольная, уехала — я набрал номер агентства. Попросил соединить с начальством.

— Синьор Рохас, — голос был профессионально бесстрастным, полицейским, — вы нашли недочеты в отчете?

— Отчет составлен прекрасно.

— Да, мы бы хотели вам предложить…

— Я свяжусь с вами, мне нужны будут дополнительные услуги. Одно условие.

— Да, синьор Рохас?

— Мне нужно, чтобы этими услугами занимался кто-то с полицейским опытом. А не журналист — инвестигейтор.

Заминка.

— Мы обсудим это, синьор Рохас.

— До свидания.

Но было уже поздно. Утром, когда я перезвонил в агентство — оказалось что меня ищет полиция.

…

— Как ее звали?

— Ортис. Мануэла Ортис

Человек, сидевший напротив меня был полицейским. Мне бы даже не пришло в голову спрашивать, а есть ли у него полицейский опыт.

Мануэлу убили… само по себе это было дико, но это было так. Утром ее нашла полиция. Судя по следам — ее мотоцикл сбила машина, затем ее вывезли за город, пытали, изнасиловали, потом убили. Для Европы — жестокость просто нереальная. Приходится так же предполагать, что те, кто это сделал, теперь знают и про меня. В отель я больше не вернусь, деньги и документы при мне, вещи в отеле я брошу. Перед тем, как прийти сюда, я больше часа кружил по улицам, спускался даже в метро, чтобы сбить хвост, если он был.

Вопрос, за что ее убили, у меня даже не возникал — начала задавать вопросы о Бернштейне и ее убили. Судя по жестокости — русская мафия.

— Вы ничего не заметили подозрительного при встрече?

Я пожал плечами.

— Да нет… по-моему, ничего.

— А почему вы попросили заменить инвестигейтора?

— Извините, но она мне показалась… чересчур молодой.

— Да… Молодость это в какой-то мере недостаток.

— Но он быстро проходит.

Бывший полицейский, которого я нанял, и который в свою очередь нанял Мануэлу, допил свой «кафе кон лече».

— Что же, агентство защищает своих клиентов всегда. Я не упомяну о вас, когда полиция будет спрашивать.

— Благодарю

Бывший полицейский поднялся и ушел. А я — почувствовал, как внутри сжимается намертво пружина…

…

Купить пистолет — большой проблемы не представляло. Я узнал, где тут можно найти хорватов, и пообщался с ними. Хорваты контролируют нелегальную торговлю оружием и Европе еще со времен Тито. Стал обладателем двух Springfield XD, для американского рынка, новых совсем, видимо, ворованных с завода. Еще и с подготовкой под глушитель, резьба на стволе — очень кстати. Один пистолет для ношения, другой — спрячу. Глушитель мне тоже продали — правда, только один.

Вариантов произошедшего было два — либо убивает Бернштейн, либо отсекают любой интерес от Бернштейна. Во втором случае вопрос — кто? В то, что это чья-то разведка, верится с трудом. Никто не пойдет на то чтобы убить гражданина европейской страны просто так, походя. Значит, мафия. Вопрос, какая.

Бернштейн, судя по отчету — жил в Пуэрто-Банус — это рядом с Марбельей. Там марина, яхты дорогие, первая линия домов стоит очень дорого. Зашел в интернет, посмотрел — мне повезло, я нашел ту самую виллу, на которой жил Бернштейн — она сдавалась. Скачав информацию, я отправился в агентство и за наличные арендовал БМВ Х5. И купил еще китайский квадрокоптер с камерой и пару камер для наблюдения, охотничьих — иначе в одиночку не уследишь. После чего — отправился в Пуэрто Банус.

…

Коста дель Соль — это «внутренний» берег Испании, выходящий на Средиземное море. Места обжитые, застроенные, сюда теперь переместилась во многом европейская светская жизнь из Ниццы. Почему? А потому что в Ницце — пособия для тех, кто родил четырех детей и больше платят такие же как в Париже. Понятно объяснил?

Мощеные улочки, домики под старину — большинство новоделы. Выше — виллы, там цена от миллиона евро в кризис была, сейчас и за полтора ничего не купишь. Много рыбных ресторанчиков, вся марина заставлена яхтами, от небольших прогулочных и до суперяхт. Русская речь здесь слышится так же часто, как и английская — часто сюда семьи вывозят, в то время как отец рубает бабло в страшном Мордоре — путинской России…

…

За домом Бернштейна следили, причем довольно грубо и нагло следили, без каких-либо мер безопасности. Мне достаточно было проехать мимо, чтобы просечь. И это не полиция — полиция такие машины не использует. Ни один полицейский участок в Испании не вытащит из начальства деньги, чтобы купить ЛандКруизер.

Вопрос в том, это охрана или бандиты…

…

В том, что это бандиты — я убедился, когда прогулялся пешочком для установки камеры. Потому что будь это полиция или частная охрана — они бы так службу не несли. Шансон бы не включали, так что на улице слышно, и пустую бутылку на улицу из машины не выбрасывали бы. Быдло конченое, откуда только такие берутся в Евросоюзе? Им бы дальше средней полосы и не выезжать, не позориться.

Кстати говоря…

Зашел через телефон в интернет, поискал номер местного отделения полиции. Я свободно говорю по-испански, грех это не использовать…

— Полиция.

— Да, синьорита…

— Чем мы можем вам помочь?..

— Понимаете, я проезжал по улице… и из стоящей у обочины машины прямо мне под колеса выбросили пустую бутылку. Стеклянную бутылку. Я попытался с ними поговорить, но они… кажется, это русские бандиты.

— Успокойтесь, синьор. Где это произошло?

Я назвал улицу и примерно номер дома.

— Мы пошлем туда патруль. Вы не пострадали?

— Нет, просто… они так себя ведут…

Я оборвал разговор на полуслове, достал из телефона СИМку и аккумулятор. На всякий случай.

…

Полиция в Испании работает точно еще со времен Франко.

Через несколько минут появился автомобиль, причем не полиции, а Гвардиа Сивиль, военизированной полиции[5]. Увидев джип, он замигал огнями, взвыл сиреной, резко ускорился и перегородил дорогу Ланд Крузеру. Я со злорадством наблюдал за этим через видеокамеру, выведенную на телефон.

Сначала — гвардейцы не могли достучаться до братьев по разуму в джипе, те заперлись и не выходили. Появилась еще одна машина Гвардии.

Потом появился тип на БМВ-седан — судя по костюму, который здесь никто не носил — адвокат. Адвокат здесь профессия первой необходимости, потому что многие из здесь живущих — либо пытаются получить гражданство и живут в ожидании иммиграционного решения, либо находятся в розыске и живут, борясь с попытками экстрадиции. И так и так нужен хороший адвокат…

Адвокат этот сначала пытался накидываться на гвардейцев, потом достал телефон и начал куда-то звонить, потом предпринял попытки вступить в контакт с братьями по разуму в машине. Попытки увенчались успехом — адвокат сел в машину и целая кавалькада тронулась с места. Сначала машина гвардии, потом Крузер, потом БМВ с адвокатом, потом еще одна машина гвардии. Поехали в участок, оформляться.

Меня же больше интересовал второй пост наблюдения — когда-то он будет меняться, верно? И еще — я понял, что те, кто в этих машинах — не охраняют дом и Бернштейна, а сторожат его. За все это время разборок с гвардией — ни люди в Крузере ни адвокат не попытались выйти на контакт с домом, и из дома тоже не попытались ничем им помочь. Это чужие люди, враги.

…

Второй Крузер тронулся через час с небольшим — после того как ему на смену встал микроавтобус Каравелла. Меня это начало беспокоить — сколько же их тут? Три машины, в каждой как минимум — шестеро. Если наблюдение организовано в четыре смены — это значит, пашут как минимум шестнадцать человек только на наблюдении.

Солидно.

Те, кто сидел в Крузере, профессионалами не были — ехали себе и ехали. Ехать оказалось недалеко — свернули к большой вилле в окрестностях Малаги. Я проехал мимо… сейчас мода пошла — покупают сельхозугодья и переделывают старые коровники, конюшни в богатые дома. Вот и тут так же сделали.

Остановился подальше, поставил на крышу квадрик — лети, дорогой. Что-то мне захотелось окрестности поснимать с высоты птичьего полета…

…

Вилла и в самом деле была сделана из бывшего коровника — длинного, вытянутого, несуразного. Рядом — в рядок стояли машины. Виллу снимали русские, потому что если бы это были не они — то у них хватило бы ума арендовать или покупать белые машины, которые не так нагреваются на солнце. А не черные…

Я начал смещать квадрик и одновременно снижать его, чтобы посмотреть номера. Пока просто запишу, потом на компе в свободное время почищу, обработаю…

Твою мать…

Были видны номера на одном из джипов — это были не испанские номера, а украинские, с сине-желтым флажком. Они что — сюда свой транспорт пригнали[6]?

Охренеть…

…

Ночью я совершил преступление. В смысле — проникновение в чужой дом. Правда, я ничего там не взял, и даже кое-что оставил, так, что это может являться смягчающим обстоятельством.

Утром, в восемь часов утра ровно — испанцы все встают очень рано из-за жары — я позвонил на телефон, который оставил на столике чужого дома вместе с запиской. Трубу взяли сразу.

— Кто это?

— Мистер Бернштейн. Вам привет. От того самого человека.

— Да, я понял.

— Нам надо встретиться.

…

Встречу организовали довольно просто и грубо.

Днем — я пошел в администрацию марины и спросил, не сдает ли кто-то в аренду небольшую лодку под рыбалку. Как оказалось, сдавали и не одну, и я арендовал на два дня лодку, да еще и с небольшим Зодиаком, прицепленным на корме. Обошлось это относительно дешево — конкуренция.

Потом я отогнал лодку туда, где должна была состояться «рыбалка» и лег спать, чтобы ночью бодрствовать.

В час ночи я спустил Зодиак на воду, взял координаты по GPS, чтобы не заблудиться и малым ходом пошел к берегу. Волна мягко шлепала о борт, борт манил созвездиями огней — побережье гуляло. Припомнилось меткое замечание одного украинского журналиста — «у нас каждый первый во власти мечтает урвать и уехать в Испанию». Думаю, не только для Украины это справедливо. Еще вспомнилось — «украинский учат лохи, умные учат английский и китайский»…

Когда я был у самого берега — мелькнул свет фонаря и тут же погас.

Бернштейн оказался на берегу с тремя телохранителями. Автоматы Застава-21 — для Европы серьезная круть. Скорее всего, сербы или хорваты.

— Руки.

Я не стал говорить, русский я или нет — для сербов это плюс, для хорватов — минус, а говорят они похоже.

Свет фонаря осветил мне лицо и погас

— Какого черта?

— Кто вы?

— Я же сказал, я от дона Хосе. Если вам не нужна помощь, я просто уплыву и все. Но я приплыл не для того чтобы мне тыкали автоматом в лицо…

…

— Я тот, кто вытащил племянника дона Хосе из Одессы. Слыхали?

Берштейн недолго размышлял.

— Оставайтесь здесь, — сказал он охранникам.

И полез в лодку

…

На арендованной лодке я провел Бернштейна вниз, в каюту. Он попросил не зажигать свет, и я его просьбу уважил.

— Вы русский?

— Не совсем.

— А говорите как русский.

— Я эмигрант.

— Вот как?

Бернштейн щедро плеснул виски в бокал.

— И я эмигрант. И как — нравится на чужбине?

Я пожал плечами.

— Нормально. Если не ленишься, можно жизнь сделать.

— А вот меня все достало… — Бернштейн быстро перешел на «ты». — Знаешь, мы в свое время уезжали и думали, что бежим из надоевшей нам страны в какой-то лучший мир. Более справедливый, более богатый, более … нормальный, что ли. Но вот сейчас — я понимаю, что мы бежали от самих себя. А от себя не убежишь. И наше дерьмо — всегда с нами…

Так. Это уже не интересно.

— Мистер Бернштейн, — я поставил свой бокал, — я не психоаналитик.

— Да, да… — Бернштейн допил свой. — Что вам нужно?

— Видите ли, мистер Бернштейн, — сказал я, — я не сказал, что работаю на дона Хосе. У нас скорее общие интересы.

— Вот как? Ну, я это уже понял — иначе вы бы меня мистером не называли.

Я про себя подумал — теряю квалификацию. Ошибка и грубая.

— Я сейчас работаю на российское правительство, — открыл карты я.

— Даже так…

— Вы смотрите телевизор, мистер Бернштейн. Скандал с переправкой наркотиков из Аргентины. Мы бы хотели разобраться в этом деле. И закрыть канал. А что-то мне подсказывает, что вы знаете организаторов этого дела.

— А если не знаю? — сказал Бернштейн.

— В таком случае я просто доставлю вас обратно на берег. Живите дальше вместе со всеми вашими проблемами.

Бернштейн налил еще виски.

— Скандал у ворот вчера с полицией вы устроили?

— Да.

— Как?

— Сказал, что они бутылку на дорогу бросили.

— Ловко…

…

— Если я вам все расскажу, что вы сделаете с этими людьми?

— Я не решаю такие вещи…

— Да? Ну, ладно…

Посольство России в Аргентине располагалось совсем недалеко от американского, на улице Родригеса Пеньи, это совсем рядом с главным вокзалом столицы — Ретиро. Вокзал — отличное место для неофициальных встреч: много народа, постоянное движение, повышенное внимание полиции, что не помогает, а затрудняет слежку. Именно поэтому Слон назначил встречу резиденту ГРУ в Буэнос-Айресе именно на вокзале. Точнее, не на вокзале, а в одной из электричек, идущих в пригород.

Покупая билет, Слон поразился его дешевизне — дешевле, чем в Москве, а увидев электричку, поразился, что кто-то вообще выпустил в рейс это чудо. Электричка была старой, грязной, часть дверей вообще не закрывалось, причем сделано это было нарочно — чтобы в пути вагон продувало. Пара вагонов была без сидений — специальные для велосипедистов, они так на велосипедах и ехали…

Резидент появился вовремя, Слон сразу понял — толку от него будет мало, но, похоже, малый старательный. Он нервно осмотрелся и зашел в вагон. Слон зашел следом. Электричка, точнее дизель-поезд — тронулся…

Соблюдать меры предосторожности было бессмысленно, Слон это понял сразу. Вагон был набит людьми, как сельдями в бочке, кто-то открывал дверь и высовывался, гарцуя перед своими друзьями и рискуя свернуть себе шею, шум стоял такой, что надо было кричать, чтобы услышать собеседника. Потому Слон протиснулся поближе к молодому парню, который пришел навстречу, прокричал ему в ухо:

— Виктор?

Парень обернулся.

— Да. А вы…

— Выбери место, где можно выйти. Я выйду за тобой…

…

Виктор вышел почти сразу — еще в черте аргентинской столицы. Кругом была застройка, напоминавшая Москву времен Лужкова, было грязно и шумно, толпился народ. Прямо по рельсам — бегали крысы, подбирая выброшенные прямо на рельсы пищевые отходы. Такое ощущение, что люди здесь не знали смысла слова «субботник», и грязь тут копилась несколько лет…

За ними вышло много народа, но все разошлись. Слон соскочил с поезда в последний момент, подошел к парню — который, кстати, неплохо со своей майкой вписывался в окружающий пейзаж.

— Нас тут на нож не поставят?

— Да нет…

— Ладно, пойдем, прогуляемся…

Они сошли с платформы, и пошли по улице. Слон недоуменно смотрел по сторонам и думал — будний день, а сколько народа на улице. Они что — все не работают?

— Почему столько людей на улице? — спросил он.

— А… тут обеденный перерыв два часа.

Здорово…

— Ну, давай знакомиться. Меня Алексей зовут.

— А по отчеству как?

— Просто Алексей. А ты — Виктор, так? Что закачивал?

— Военный университет.

— Романские языки?

— Нет, английский.

— А сюда как попал?

— Я испанский в школе учил. На английский мест не было.

Здорово…

— Хабла испаньол?

— Си, синьор.

— А я вот ни хрена не хаваю этот испанский, так что придется тебе мне помогать. Тут где-нибудь место есть посидеть — поговорить?

…

Место поговорить они нашли во дворе, на детской площадке. Детей на площадке не было, а сама площадка напоминала парк культуры и отдыха города Припять…

Но, по крайней мере, было где сесть.

— Рассказывай. Как вы умудрились так вляпаться? В Москве только вас на все лады и склоняют.

— Провокация это.

Выпалил, не подумав. Но молодец, по крайней мере, не стал валить на других.

— А с чего провоцировать именно вас? И с чего — именно здесь? Почему Аргентина?

— Не знаю. Может, мстить хотят?

— За что?

— Мы серьезно продвинулись за последний год в переговорах по перевооружению. Аргентинская армия дышит на ладан, ей нужно всё — от новой винтовки и до нового самолета. Американцы могли и устроить провокацию, особенно после прихода Макри. Из мести, можно сказать.

Слон покачал головой.

— Это не «Санта-Барбара».

— Что? Какая Санта-Барбара?

Слон вдруг понял, что этот парень действительно не знает, что такое «Санта-Барбара»[7]. Он — человек совсем другого поколения.

А это значит, что он, Слон, постарел. И пора на покой.

— Проехали. Про американскую провокацию расскажи моей бабушке. Наркотики нашли на самом деле. Изъяли на самом деле. Что говорят в посольстве? Рассказывай. Ты присягу давал — в отличие от некоторых

Слон знал, что посольская среда — тесный и замкнутый мирок, в котором мало что можно утаить друг от друга. И в этой среде — дыма без огня не бывает, общественное мнение редко ошибается.

— Говорят, это Кузнецов.

— Советник по безопасности?

— Да, он. Его уже нет здесь.

— Понятное дело. Еще кто?

— Суворкин.

— А это еще кто?

— Завхоз… ну по хозяйственной части.

Если первая фамилия для Слона новостью не была, то про Суворкина он слышал впервые.

— Давно, как думаешь, таскали?

— Не знаю… я не обращал внимания.

— А слухи ходят?

— Говорят, давно. Не первый раз.

Здорово — Слон хлопнул в ладоши — все знают и молчат. Потому что проблем не хотят огрести. Пусть страна проблемы огребает.

— Я спрашивал.

— Кого?

— Посла.

— А он что?

— Всех собак на меня спустил.

— В Москву докладывал?

А в ответ тишина, взятая за основу…

Слон не первый день «был замужем», застал еще те времена. В чем была разница? Ну, совести и тогда не было, загранка приманивала бессовестных людей, как мух — дерьмо. Но кое-что все же было. Тогда резидент не стал бы покрывать посольских работников, замеченных или даже просто подозреваемых в таких вот гнилых, неблаговидных делах. Торговля наркотиками! Прямо на территории посольства склад! Да тут никто не стал бы покрывать такое.

Вскроется — в Москве спросят не с них, в Москве спросят со всех — куда смотрели? Не иголку проносили! И спрос со всех.

Но даже без спроса, люди… как то по-другому относились друг к другу. Требовательнее, что ли. Было понимание, что мы все — жители одной страны, откровенных подонков просто не терпели рядом с собой.

А сейчас всем на всё плевать. И на всех. И как то быстро уяснили стиль поведения адвоката — ко мне какие претензии? Конкретно — ко мне? Я конкретно, что сделал? Ничего? Ну а что вы мне тогда предъявляете?

— Отзовут меня? — спросил резидент.

Как же… отзовут. Держи карман шире, в наше время все дошло до того, что людей не хватает — не засвеченных и ни откуда не высланных.

— Отзовут… — решил усугубить Слон, — да тебя не отзывать, тебя расстрелять надо. Ты здесь для чего сидишь?

— А у меня этого в инструкции нет. Есть советник по безопасности.

Слон хотел сказать… он много чего хотел сказать, но осекся. И правда — нет. Раньше говорили: «А ты, как коммунист, куда смотрел?» Теперь только нет коммунистов

— Значит, так, — сказал Слон и тон был его нехорошим. — Положи все на бумагу — все что знаешь. И мне лично в руки. Срок — до завтра. Второе — чтобы до конца недели мне назвал, кто еще знал и кто был в схеме. Иначе разбираться с тобой будут в Москве. И совсем другие люди. Понял?

В обратный путь я полетел через Франкфурт, взяв билеты по интернету. Отследить могли запросто, но сейчас время важнее скрытности.

Нормально поспать в самолете так и не удалось…

Во Франкфурте у меня была стыковка на семь часов — я ее специально взял именно так. Как и положено в цивилизованной стране, меня выпустили в город и даже предложили экскурсию, от которой я благополучно отказался.

Тип из Uber, который приехал по вызову — не владел немецким совсем. Но владел английским. Мы с ним разговорились, и он с горечью поведал мне о своей трудной судьбине. Как он заплатил пятнадцать тысяч, которые собирали всей нигерийской деревней за переезд — а в итоге попал в рабство к албанским дилерам. Те — это группировка «Албанские соколы», — тут же отняли у него паспорт, повесили какой-то левый долг за переезд и заставляют ишачить в такси за еду. Он раньше водил в Африке маршрутку, а теперь тут возит клиентов. Обещают через два года отпустить за отработкой долга, но верится с трудом. То есть, албанцы держат нигерийских рабов, которые работают в американском такси Uber. И все это происходит во Франкфурте. В благополучном германском городе. Спрашивается, стоило ли ехать? И вспоминается школьное: Мы не рабы, рабы не мы.

Пошатавшись по центру и пофотографировав достопримечательности, я зашел в немецкую пивную. Спросил сосисок и краута. Повар, кажется, был поляк, а среди посетителей — каждый второй турист. За-ши-бись.

— Здесь свободно?

— Не занимал никто.

Человек в черной кожаной куртке — сел рядом, поставил пиво и жареные сосиски. Взялся за кетчуп с горчицей…

— Ну, здорово, что ли… — негромко сказал он по-русски.

Штирлицы ХХI века. Только вместо кафе «Элефант» — пивная с сосисками. От которых идет одуряющий запах…

— Здорово.

— Как жизнь?

— Только держись.

— А я слышал, ты не у дел после Киева.

— Сейчас все у дел.

— Ну, да, ну, да…

Человека, который сидел рядом, я знал как Дениса Воронина. Он в свое время сильно покуролесил в Штатах.

— Поменьше юмора. Я, в отличие от некоторых, квитанции из московского такси не коллекционирую.

С Ворониным у меня отношения были не очень. Причину я, извините, оставлю при себе…

— Куда нам…

— Ты мне передать что-то должен?

— Должен.

На столе осталась лежать карта памяти, мизерная, почти невидимая.

— На словах что?

— Привет Слону.

— Передам.

— Чтобы ты знал, он за тебя рвал не по-детски. Грозился рапорт положить на стол.

— Зачтется на будущее… еще что?

— По твоим фигурантам. Первый, как ни странно, журналист.

— Журналист чего?

— Раньше работал на печатные издания. Солидные, у него в активе даже «Таймс» есть.

— А сейчас?

— Частник. Но интересный частник. Ты слышал про «Бердвью»?

— Слышал. Второй «Беллингкэт».

— Не совсем так. «Беллингкэт» — сливной бачок. Через него легализуют информацию. А вот «Бердвью» реально информацию добывают, мы проверили. У них штат инвестигейторов на полном окладе. Отставники…

— За чей счет банкет?

— Во главе этой конторы — некий Берт Чикоф. Его попросили из ЦРУ в шестнадцатом.

— Воровал?

— Нет. Есть инфа — неофициальная — что он входил в группу, которая пыталась любой ценой дискредитировать Трампа. Но Трамп победил, и им пришлось уходить. Но ушли они недалеко. Они создают параллельные силовые структуры при Демпартии США.

А-хре-неть. Политическая партия с вооруженным крылом получается. Демократическая партия США.

— Этот Чикоф создает параллельное ЦРУ. Главная цель — мы. По нашим данным, он стоит за всеми последними скандалами. С ВАДА, с убийством того чеха здесь. Схема проще простого — добывается информация, потом через прессу поднимается хай, а Конгресс, который контролируют демократы, встает на дыбы.

— Там сейчас под сотню президентов и у каждого своя внешняя политика.

— То-то и оно. Но ты схему понял, да? ЦРУ работает преимущественно в режиме накопления информации. Чикофф первый понял, что этого мало. Он специализируется на медийных скандалах и их провокации. В его конторе все дерьмо, которое к ним приплыло, не убирается в папочку, а тут же бросается на вентилятор. И чем больше брызг, тем лучше.

А что — неплохо. Даже очень неплохо. Умно. Научились от журналистов — факт хорош, тогда когда он жареный. Ведь в чем слабость разведки? В свое время КГБ было первым в мире по накоплению информации. Ее добывали просто — море. И что? А ничего. Складывали в папочки и на них сидели…

Революции в США не случилась, в Германии — тоже, СССР развалился — при мощнейших спецслужбах. В Народных фронтах каждый второй стучал на каждого первого — но это ничего не изменило. Страну они развалили.

Чикофф, видимо, один из первых понял запрос нового времени — тайн в нашем новом мире, когда у каждого телефон с фотоаппаратом — осталось мало. Вопрос в том, как ты подашь информацию? Поверят ли тебе? И выйдут ли потом на улицу?

— Первый. Ты мне имя не назвал.

— Алек Адамидис. Тоже ЦРУшник бывший, работает на Чикоффа. Представляется как журналист-инвестигейтор. Если ты его приземлишь, окажешь большую услугу и мне, и еще многим. Они реально нам дышать не дают.

— Учту.

— Так… Теперь по третьему. Тип, известный на все Балканы, — Милан Субботич. На него полный набор, с восьмого года в международном розыске.

— Статья?

— Руководство ОПГ, организация заказных убийств.

— Круто.

— Еще бы. Субботич возглавлял самую крупную контрабандную сеть на Балканах, по масштабам, не уступающую сицилийской мафии, был, скажем так, хорватским крестным отцом. Занимались в основном контрабандой — сигареты, спиртное, оружие, наркота. Считается, что его крышей был Маркич, председатель правительства Хорватии. Он входил в число «чикагской мафии экономистов», ученик Фридмана. Хорватский Гайдар, организатор приватизации. Еще Субботич в хороших отношениях с Марко Туджманом. А он, как ты знаешь, возглавлял хорватскую безпеку при отце.

Марко Туджман. Сын первого хорватского президента. Охренеть…

Я присвистнул.

— Как же он влип?

— Под него начали копать журналисты — те самые приватизационные сделки. Он, не долго думая, решил взорвать редакцию. Начинили взрывчаткой машину, припарковали у нужного здания, та взорвалась. Погибли люди. Только вот незадача — Хорватия вступила в ЕС год назад, и в Брюсселе начали поговаривать, что с членством Хорватии поспешили. В Загребе было принято политическое решение — показательно судить Субботича, но без политики, за чистый бандитизм. Тот узнал об этом и скрылся. Так и скрывается — больше десяти лет уже.

— А Маркич?

— Депутат Европарламента. Читает лекции

Ворон ворону глаз не выклюет…

— Что с Субботичем сейчас?

— На него несколько уголовных дел. Но шевеления по ним особого нет. Мне кажется, его держат на крючке. Понимаешь?

— Сделаешь то, что сказано или сядешь?

— Именно.

Весь мир театр, блин… И люди в нем актеры

Получается, эти трое на ровном месте организовали скандал. Тупо развели не слишком умных, но не уважающих закон наших, а потом сдали аргентинцам. Так?

Нет, что-то не клеится. Почему этот медийный повод тогда не стали докручивать до конца. Ведь сам этот повод — ох, сладкий! Обвинить Россию в торговле наркотиками на государственном уровне. Почему не только Россия, но и США попытались сделать вид, что ничего не было, и все хорошо, прекрасная маркиза?

Рабочий вариант — потому что Трамп. Если демократы пытались раскрутить скандал — то Трампу выгодно было обломать демократов. И в руках у него административный ресурс, и настоящее, а не сляпанное на коленке любительское ЦРУ. С Госдепом в придачу. Тупо не стали подхватывать тему, она и заглохла. Журналисты освоили выделенные на медийное сопровождение средства, убрали деньги в карман и заткнулись. Инициаторы скандала посмотрели, тему не подхватывают — делать нечего, до следующего раза.

Разумно. Но тоже не факт.

— Сам то как?

— Местами. Был рад повидаться.

— Взаимно.

Ну, вот. Как то так.

Из Франкфурта я возвращался в таком настроении, что лучше… Короче, плохое у меня было настроение.

Слона я нашел в нашем… теперь уже моем офисе. Он был сыт и весьма доволен собой и тем, что его окружало. Но это нормальное состояние для Аргентины и это, кстати, одно из отличий этой страны от России. Здесь не найдешь недовольного человека. В России — чем-то недовольны все, от бомжа до миллиардера. А здесь, наоборот — редко встретишь человека, который чем-то недоволен.

— О! — он встал с дивана. — А я тебя заждался. Ты где пропадал?

— Где-где, в Караганде. Пока ты тут мамон свой набивал, я дело раскрыл.

— А подробнее?

— Поподробнее… Короче, инфа такая. Провокация с кокаином — дело рук американцев. Но не государства, а отморозков, которые устроили и Рашагейт, которые пытаются скинуть Трампа. При Демпартии создана сеть вооруженных структур и частных спецслужб. Возглавляет ее некто Чикофф, он из ЦРУ, его ушли после победы Трампа — не просто так, думаю. Информационное крыло у них возглавляет Алек Адамидис — якобы независимый журналист со связями, на самом деле он на деньги спонсоров Демпартии набрал штат инвестигейторов. Его задача — работать появляющиеся информационные поводы, а если не получается — создавать их самому на пустом месте. И криминальное крыло: некто Субботич, хорват, один из лидеров хорватской мафии. Поднялся во время приватизации, связан с семьей первого президента. Его держат на крючке уголовных дел, заставляя делать всё, что скажут. Как и всю страну. Наркота явно не с рынка — она либо из изъятого, либо дала хорватская мафия. Послу героя дайте — если бы он не вызвал полицию, решил бы по привычке замести мусор под ковер, сейчас было бы второе дело Норьеги. Но пока, думаю, они отстанут. Провокация провалилась на начальной стадии.

Слон помолчал, потом сказал:

— А это так на словах и останется, или доказуха есть?

— Нет доказухи. И не будет. Тебе слов мало?

— Это в каком смысле?

— В таком. Я был в Испании. Там девчонка одна, журналист-инвестигейтор, двадцать пять лет. Начала задавать вопросы — ее в тот же день вывезли за город, пытали, потом изнасиловали и убили. Просто за то, что начала задавать вопросы.

Слон прошелся по офису.

— Что-то я не пойму, к чему ты клонишь? Ты зассал, что ли?

— Понимай, как хочешь. Но я дальше эту тему крутить не хочу.

— Что-то я перестал тебя понимать…

Я подошел к бару, плеснул себе виски, на три пальца. Без льда.

— С меня хватит, Слон. Достаточно. Баста.

— Погоди, погоди…

— Нечего годить. Тебе нужны были ответы — вот они. Дальше — без меня…

— Что значит, «без тебя»? Это слова.

— Это факты. Которые никому не нужны. Никакой доказухи не надо, и не будет. Ты еще не понял? Так я повторяю — посол спас всех нас. Так и надо довести до всех всеобщим циркуляром: нашли наркоту — вызывай полицию. После пары раз перестанут.

— А завтра бомбу подбросят. Их наказать надо!

— Кого — американцев? Ты серьезно? Мы перед ними — как детсадовец перед взрослым мужиком. Не пыли, Слон, мы теперь в разных весовых категориях. Нас наказывают. За Крым. За Донбасс. За всё. Наказывают потому, что могут и имеют право. Мир им дал право такое. Весь цивилизованный мир. А остальных не спросили.

Слон прошелся по офису. Задумчиво сказал:

— Не узнаю я тебя. В чем дело, брат?

— Может, в паре лет в камере, а?

— Так ты из-за этого? Если бы ты не грохнул…

— О, перестань. Вот этого не надо, а. Я сделал то, что должен был сделать ты. Любой из нас. Пивовар десять раз заслужил смерть.

Слон остановился перед баром.

— Я налью?

— Да ради Бога… не жалко.

Слон плеснул себе — точнее, плеснул, это мягко сказано. Налил до краев.

— Хорошо здесь, — задумчиво сказал он.

— Заметил?

— Да. И рад бы в рай…

— А почему?

— Что — почему?

— Почему нет-то? Посмотри на меня. Вот он — я. Я в этом раю жил. И буду жить, если опять вы меня в какое-нибудь дерьмо не втравите. А ты что — рыжий?

— Я — служивый.

Я засмеялся.

— Что я смешного сказал?

— Не смеши, служивый. Ты просто живешь в своем мире, как в каком-то… пузыре. Как будто вокруг нет ничего… Нет никакого другого мира. Но так происходит потому, что ты просто не хочешь посмотреть по сторонам. И увидеть то, что ты не хочешь видеть.

…

— Твоя слепота — выдумана, Слон.

— А знаешь… Я вырос в военном гарнизоне. Большом. У нас был свой сад, своя школа. Это и был наш мир. А вокруг него знаешь, что было? Забор.

— Как ты в разведку-то попал? — спросил я.

Слон вздохнул.

— Не догадываешься? Отца в Афгане убили. Привезли в запаянном гробу. Я хотел… посмотреть на тех кто это сделал. Понимаешь, просто посмотреть. Я ведь казак. У нас вся семья… Богу весть в каком поколении — служивая. Так что … — Слон поставил недопитый бокал. — Извини. За помощь спасибо.

Мне вдруг стало не по себе. Я понял, что если Слон сейчас выйдет за эту дверь — то я потеряю единственного друга, который у меня остался.

— Погоди, Слон, ты куда? Да куда ты?! Темно уже.

— В посольстве переночую…

И Слон прикрыл дверь…

Вот чего мы не знали — так это того, что у американцев тоже проблемы, и едва ли не серьезнее наших.

Алек Адамидис прилетел в Буэнос-Айрес рейсом из Лимы, где он был проездом. В Лиме у них был развернут временный центр, там они опрашивали беженцев из Венесуэлы, пытались получить разведывательную информацию и подобрать ключи к возможной смене пророссийского и прокубинского режима Мадуро. Официально он был никем, частным лицом, в качестве основания — указал «наблюдение за птицами». Впрочем, он был уверен, что всем здесь плевать на него и на его документы. Тут не США и никто не парится. Террористов тут не видели с девяносто третьего — в тот год взорвали израильское посольство. А так… чего тут взрывать?

Алек Адамидис был американцем в четвертом поколении. Его прадед — эмигрировал в США после того, как узнал, что болгары приговорили его к смерти. До того — он в числе нескольких сотен критских греков был переброшен на континент, и находился в первых рядах греческих националистов, устраивавших кровавые расправы с болгарами на спорных территориях бывшей Османской империи севернее Салоник.

А отец — кадровый сотрудник ЦРУ — издевался уже над собственным народом, работая в резидентуре ЦРУ в Афинах уже во время диктатуры «черных полковников».

Сам Алек Адамидис прошел обычную для его круга жизни и общения дорогу — отдых в Кейп-Код, престижный Колумбийский университет, потом работа в Госдепартаменте. Оттуда он довольно быстро ушел — не выносил обстановку, которая сложилась при Буше. Вернулся уже при Обаме, когда госсекретарем была Хиллари Клинтон.

Адамидис был либералом — в том смысле, который заставляет консерваторов сжимать кулаки. Он был против оружия в частном владении, за аборты (прочойс — это так называлось), за медицинскую марихуану и вместе с семьей обязательно посещал все гей-парады даже при том, что гомосексуалистом никогда не был. Он ненавидел собственного отца, хотя его методы были ничуть не лучше. Он верил в глобальное потепление, заговор элит и люто ненавидел Путина и Россию. Он кстати действительно был бердвочером — увлекался наблюдением за птицами. И он действовал в соответствии со своими убеждениями.

Из аэропорта он взял такси — здесь они стоили совсем недорого, для того, кто платит долларами, и по пути думал о том, как ловчее устроить майдан в Венесуэле. С наскока не получилось, система, как оказалось, имеет своих сторонников и они готовы были действовать. Но получится. Обязательно получится. Историю не остановить.

…

Таксисту он назвал адрес на Авеню Коламбия — там, в шикарном дворце находилось американское посольство в Аргентине. Аргентина была страной низкого риска, посещать посольство было не обязательно — но он дисциплинированно отметился, сообщил адрес, где будет жить, и задал несколько вопросов о том, можно ли тут пить воду из-под крана и какие прививки нужны. Его зарегистрировали и ответили на все вопросы.

Из посольства он отправился в хостел Арт-фактори и снял там комнату. По его опыту — лучше всего было снимать комнаты в хостелах — там полно молодежи, и если кто-то придет и начнет задавать вопросы или попытается переворошить вещи — это не скрыть в отличие от отеля. Ну и… можно завести необременительные отношения с какой-нибудь ищущей приключений студенткой…

Оставив вещи, он пошел по улице. Место, которое он хорошо знал и в котором назначал встречи — было вегетарианским рестораном. В мировой столице мяса надо было сильно постараться, чтобы найти вегетарианский ресторан, но он это сделал.

В ресторане играла этническая индейская музыка, он заказал матэ и бургер с соевым мясом, уточнив, из какой страны соя. Ему сказали, что японская и его это устроило. Заняв отдельный кабинет, он закрыл глаза и посидел так минут пять — а потом принялся за матэ и бургер с мясом. А потом — появилась она…

— Какого хрена происходит? — сказала она, усаживаясь напротив.

— И тебе доброго дня… — ответил он.

Карла Монтеро — была депьюти[8] у шефа миссии. В отличие от шефа миссии, бывшего федерального судьи — она была профессиональным дипломатом, знала испанский и не только. Хорошо она знала и Хилари…

Еще у нее было двое детей без мужа — она родила их «для себя». И благородством манер, она не отличалась.

— Послушай, Алек, — сказала она, — мы так не договаривались. Ты говорил, что все будет нормально. А сейчас — ни хрена нормального я не вижу. У меня проблемы. А значит, они и у тебя тоже.

— О чем это ты?

— Твой человек приходил в посольство и спрашивал меня. Я не решилась это писать по электронке.

Адамидис удивился. Он такого не ожидал.

— Ты с ним встретилась?

— А ты как думаешь? Или ты хотел, чтобы он вывалил все в сеть?

— Что он хотел?

— Он спрашивал, почему мы молчим, почему не раскручиваем скандал.

— И что ты ответила?

— Что мы выжидаем нужного момента.

— Правильно.

— Ни хрена не правильно! — взвилась вице-шеф миссии — он вообще не должен был приближаться к посольству. За ним могли следить! И он не должен был знать мое имя!

— Успокойся.

— Ты говоришь мне, успокойся?!

— Да, я говорю тебе, успокойся. Что он хотел? Конкретно?

— То, что я тебе сказала. Я поговорила с ним по-украински. Мне кажется, он этого не ожидал.

— Отлично.

До Аргентины Карла Монтеро работала на Украине.

Карла пригладила волосы, заговорила спокойнее.

— Мне он не понравился, Алек. Он нестабилен. Не слушает то, что ему говорят. Мне кажется, с ним могут быть проблемы. Я бы с ним не рискнула работать.

— Мы не выбираем с кем работать.

— Да, но он проявляет инициативу. Он же пришел в посольство, назвал мое имя. Мне кажется, могут быть неприятности.

— Я встречусь с ним.

— Хорошо. Но будь осторожен. Может, дать тебе пару морпехов из посольства?

— Ты с ума сошла?

— Да… это было бы лишне. Но все равно — будь осторожен.

— Я его контролирую.

— Не уверена.

— Что-то еще?

— Да. Мой источник в полиции сообщил — русские начали искать.

— Мы этого ждали.

— Да, но они начали наводить справки через мафию, Алек. Они ищут поставщика.

— Они ничего не найдут и ты это знаешь.

— Да, но… мой источник в посольстве сообщил о появлении каких-то людей. Они говорили с послом, со вторым секретарем, с безопасниками… а потом пропали.

Алек положил на стол деньги.

— Я с этим разберусь. Отслеживай ситуацию.

Одной из особенностей Буэнос-Айреса, как города латинского мира, являются его кладбища. Они здесь не просто место последнего приюта, это важные туристические достопримечательности. Аргентинцы не хоронят своих мертвецов в земле, видимо, это связано с тем, что местность вообще-то сырая, рядом с рекой — они возводят склепы. А так как кладбище Ла-Чакарита считается национальным, тут похоронено несколько президентов страны — то и склепы здесь впечатляющие…

Адамидис добрался до кладбища на такси — таксист не выказал никакого удивления тем, что турист хочет посетить кладбище — туристов на нем полно. Расплатился наличными, пошел на кладбище — типичный турист с фотоаппаратом, немолодой.

Он шел к могиле Карлоса Гарделя. Этот король танго, креольский дрозд как его называли — был похоронен именно здесь. Он погиб в Медельине в расцвете своих сил — его самолет столкнулся с другим на летном поле. Погибли все…

…

…

Около могилы Гарделя всегда были люди, он стоял там и думал. Горела сигарета, которую кто-то вставил в пальцы памятника — зажженная. Пока его не толкнули, довольно грубо.

— Вибачьте, — раздалось над ухом.

— Немае за шо, — ответил он.

Надо идти…

…

Украинцы в Аргентине впервые появились еще в позапрошлом веке, это были выходцы из нищей Галичины, искавшие лучшей доли, эмигрировали они чаще всего через австрийский Триест. В те годы эмиграция в Аргентину считалась не менее престижной, чем эмиграция в США, страна была очень богатой и прогрессивной. Так на аргентинской земле появились первые украинцы.

Вторая волна эмиграции — это революция 1917 года, а вот третья — это Вторая мировая война, бандеровцы и эсэсовцы из дивизии «Галичина» уходили вслед за своими хозяевами. Вот почему, кстати, не все украинцы хотят регистрироваться в посольстве. Четвертая волна — это исход с девяносто первого года и по сей день.

Причина, почему в Аргентину едут сейчас, проста: те, кто поумнее, понимают, что паспорт — отличный. Два года — и ты гражданин, больше такого нет нигде. А аргентинский паспорт по соотношению цена/качество — лучший в мире. Сто семьдесят стран по безвизу, в ЕС можно находиться каждые 90 дней из 180. Медицина любой сложности, образование — все бесплатно, причем, и для неграждан тоже. Диплом признается везде, в том числе в США. Единственная проблема — лететь далеко и дорого. Но это европейская страна, пусть и на краю земли.

Сейчас в Аргентине может находиться от четверти — до полумиллиона украинцев. Это одна из крупнейших диаспор в мире и одно из крупнейших национальных меньшинств в Аргентине. В Буэнос-Айресе стоит памятник Шевченко, и действуют многочисленные украинские организации. В том числе и фашистские…

В одной из них состоял Роберт Костенко.

Он работал в «полиции безопасности аэропортов» — структуре, созданной вместо Национального директората криминальной разведки, распущенного в девяносто втором из-за тотальной коррупции. Распустили эту организацию в девяносто втором, так что она успела коррумпироваться заново. Сейчас это была главная по факту спецслужба страны — СИДЕ. Орган разведки и контрразведки распустили в 2015 году из-за коррупции и причастности к политическим убийствам — а новая служба не успела набраться опыта ни работы, ни коррупции. Так что ПБА сейчас была главной спецслужбой страны, а если учесть, что она действительно обеспечивала безопасность всех аэропортов страны…

И если вы хотите ввезти или вывезти из Аргентины полтонны кокаина — без человека в ПБА — никак.

ЦРУ — Костенко был известен достаточно давно. Адамидис работал с ним, еще когда был сотрудником ЦРУ и сейчас, уйдя на частные хлеба — контакты с ним не прекратил. Скорее даже развил.

— Привет, Роб, — сказал он, когда они остановились у какого-то потемневшего от времени и сырости склепа. — Зачем ты в посольство ходил?

— Зачем?! Ты мне обещал.

— Да, и выполню обещание. Но — в свое время…

— В свое время, в свое время… ты понимаешь?

— Что я понимаю?

— Война идет уже несколько лет. Каждый день на линии фронта гибнут люди. У меня там племянник погиб!

Так вот почему ты сорвался…

— Племянник? Ты об этом не рассказывал.

Костенко был высоким, под два метра, крепким. И сейчас — страшно было видеть, как этот крепкий мужик, под два метра ростом — вдруг сдулся как проткнутый шарик и без сил сел на ограду.

— Он недавно погиб.

— Как это произошло?

— Как-как. Его кацапы убили. Снайпер. Ты мне обещал, что вы разберетесь с Путиным. Надо только дать достаточный повод. Неужели полтонны кокаина в посольстве — недостаточный повод?

— Не все так просто. Посол вызвал полицию.

— Кто им поверит. Они лжецы, кацапня… они лгут, им никто не поверит.

— Дай нам время, Роб. Мы что-то придумаем еще.

— А пока вы будете думать, хлопцы будут гибнуть, так?

— Роб, демократия всегда требует жертв. Мы с тобой говорили об этом. Древо свободы время от времени надо окроплять…

— Нашей кровью. Да?!

Адамидис понял, что его источник и в самом деле нестабилен.

— Вам плевать на Украину и украинцев. Мы для вас расходный материал.

— Это не так.

— Так. Я должен…

— Мы все сделаем сами.

— Что ты собираешься сделать?

— Мы все сделаем…

— Роб, посмотри на меня. Не надо ничего делать. Мы обязательно все сделаем вместе…

— Нет.

Костенко, вставая, вдруг выбросил руку вперед — и Алек Адамидис почувствовал, как у него подкашиваются ноги.

— Я все сделаю один. Это была большая ошибка — слушать тебя. Очень большая…

Я не шутил, когда говорил Слону что надо сворачивать активность и валить. Потому что ни хрена хорошего не выйдет…

Утром я уже был на причале. Ждал паром «Букебус» на ту сторону. Там, в Монтевидео у меня квартира… Надо отдохнуть пару дней, прийти в себя. Понять, как жить дальше.

Что я думал? Да ничего я не думал. В душе была какая-то отвратительная пустота… Так бывает, когда ты закончил дело всей своей жизни и теперь не знаешь, зачем ты. Или просрал дело всей жизни…

А какая разница?

Подошел паром — знакомый, скоростной. Народа было мало — когда президентом была Киршнер, на нем яблоку было негде упасть, потому что все ездили на ту сторону менять песо на доллары и закупаться… а сейчас у власти правые, и доллар теперь меняют свободно… но думаю, это ненадолго. На промежуточных выборах опять победили левые… Аргентина так и мечется между правыми и левыми. В политике здесь — то открывают крышку гроба, то вбивают в нее последний гвоздь.

Знакомый вой турбин помогал успокоиться и ни о чем не думать…

Домчали быстро. Когда причалили в порту Монтевидео — женщина которая ехала рядом, оставила на соседнем сидении газету «Кларин» — самая популярная газета Аргентины. Да, тут еще читают газеты на бумаге…

Я машинально забрал ее, почитаю по дороге домой. Уже на причале, продвигаясь к выходу… мельком глянул на нее… глаз зацепился за знакомое сочетание букв…

Загадочное убийство на кладбище Ла Чакарита

Американский турист…

Алек Адамидис

Твою мать…

Я какое-то время просто стоял… потом меня так толкнули, что я пришел в себя. Отошел в сторону, чтобы не мешать, начал читать…

Алек Адамидис…

Американский турист убит на кладбище ударом ножа…

Алек Адамидис..

Именно это имя мне называли. Основатель структуры, которая занимается расследованиями и грязным пиаром для Демпартии США.

Убит здесь, в Буэнос-Айресе.

Случайность?

Или продолжение игры

Твою же мать…

Я какое-то время просто стоял и смотрел на грязную, заплеванную воду у причала, которой и чайки брезговали. Потом прошел на выход — но свернул не к стоянке такси, а к кассам

— Один до Буэнос-Айреса. На ближайший…

…

В Буэнос-Айрес я возвращался с пониманием того, что ничем хорошим это, скорее всего, не закончится. Но и по-другому я тоже не мог.

Где искать Слона я не знал, телефона его я тоже не знал — потому на удачу пошел в посольство. Оказалось, он там. Мне пришлось подождать с полчаса — шло какое-то совещание. Потом Слон освободился.

— Тебе чего? — спросил он.

Вместо ответа я кинул на стол газету. Мы сидели в помещении, которое используется для встреч, у него и окон не было. Неприятный, искусственный свет действовал на нервы.

Слон пробежал глазами статью.

— Адамидис. Он самый?

— Ага.

— И что?

— Людей такого уровня просто так не убивают, это не расходный материал. Если это произошло — значит, у американцев что-то не вытанцовывается. Можно попробовать их на кукан насадить…

— На кукан?.. Ты же спрыгнул.

Я покачал головой.

— А вчера…

— Забудь.

— Это почему?

— Потому что.

Слон бросил газету на стол.

— Нет, уж ты скажи. Я должен понимать, какие у тебя тараканы в голове…

Я аккуратно свернул газету.

— Сто грамм и право победить, помнишь?

— Ну?

— У меня свои счеты с американцами. Если есть возможность их достать — я ее не упущу.

— Личные счеты — мотивация хреновая, вообще-то.

— Личные?! Это не мои личные счеты. Это счеты всего нашего народа, не находишь?

— Поясни?

— Поясню. Мы в сорок пятом — входили в Берлин, мать твою. И на сорок с лишним лет там остались. А пару лет назад — мы вели бои в Киеве. Как такое вообще могло произойти?

— Хочешь сказать, американцы виноваты?

— Мне пофиг, кто виноват. Вопрос стоит так — нам жить или им. После девяносто первого — они слишком много на себя взяли. Нам дышать не дают. Братьев наших, с которыми мы три сотни лет в мире жили — настроили против нас. Знаешь, что в Библии сказано? «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». Американцы многих соблазнили. И еще многих соблазнят, если их не остановить. Либо мы их порвем. Либо они — нас.

Слон покачал головой.

— Библия-то тут при чем?

— При том. Мы правы — или и затевать это все не стоит. Кто-то этого американца убил. Надо понять, кто.

…

Не успели местные штирлицы провести свое совещание — как пришлось все переигрывать и составлять еще один оперативный план. Впрочем, насчет способностей местных я не обольщался — если у них под носом на территорию посольства внесли полтонны кокаина, а они и не чухнули…

— Две линии. Легальная — и нелегальная. Легальная — надо активизировать сотрудничество с полицией и выяснить, кто же все-таки пронес наркотик. Если этого не сделать, завтра пронесут еще. Или — бомбу.

— И как это сделать?

— Это-то как раз проще простого будет. У нас есть новая информация — связь с хорватской мафией. Хорватов тут хватает. Надо опираться на эти данные. Надо также проверить, кто из сотрудников посольства ранее работал на Балканах. Не только Хорватия, но и соседние страны. Ради такого дела — не обращаются к первому встречному, скорее всего он уже когда работал там, во что-то влип. А сейчас к нему пришли и напомнили про грешки. И проверять надо всех, не только технический персонал. Особенно, тех кто имеет доступ к транспорту. Несколько чемоданом с героином на своих двоих не попрешь, даже если по одному заносить. Тот, кто это сделал — имел доступ к транспорту…

Резидент допил свой кофе, потер виски.

— Понять не могу одного. Как они собирались отправлять эти полтонны кокаина? Это же не понюшка, ее не скроешь в вещах или вализе.

— Значит, они и не собирались ее отправлять. Ее пронесли сюда именно с целью обнаружить…

— Полтонны, — резидент скептически глянул на меня. — Вы хоть представляете, сколько это стоит? Хватило бы десятка-другого килограммов.

— И не представляю, а знаю, сколько это стоит. Но если это в руках полиции и вот-вот сожгут — то это ничего не стоит. Не исключено что это кокаин с полицейских складов, его выдали специально для провокации. Не забывайте — сейчас здесь у власти правые, и им сильно не нравится Россия и ее отношения с местными левыми.

— Но полтонны…

— Вы кстати, пробу взяли? На анализ?

— Нет, не решились вскрывать.

— Жаль. Можно было бы хотя бы примерно установить, из какой страны этот кокаин. Было бы проще искать. Есть кстати еще одно возможное объяснение. Если наркотик не собирались отправлять из страны — а посольство наркомафия использовала как безопасный склад, куда не сунется полиция.

— Еще не легче.

— В первую очередь надо прошерстить весь персонал посольства с учетом тех данных, что у нас есть. Если мы не найдем крысу в посольстве и быстро — в любой момент может произойти еще что-нибудь…

…

Начальником службы безопасности посольства был Евгений Дмитриевич Горин, человек осторожный и опытный. Вместе с ним мы просмотрели всю картотеку — сначала дипломатический, потом технический персонал. Ни один сотрудник российского посольства в Аргентине — никогда до этого не работал ни в Хорватии, ни в ближайших к ней странах. Ни из дипломатического, ни из технического персонала…

…

— Смысла опрос проводить нет, — второй секретарь посольства покачал головой. Он смотрел на нас со снисходительностью умудренного жизнью человека.

— Почему?

— Видите ли, специализация выбирается еще в дипломатической академии, ее частью является язык. В Латинской Америке нужны специалисты со знанием испанского, балканист сюда никак не попадет. К тому же страноведение… сейчас же не война. На испанском направлении людей хватает, третье по популярности после английского и китайского.

— А есть те, кто два языка изучают?

— Есть, но специализация-то все равно — одна. Языки ты можешь сколько угодно учить, это хорошо, но специализацию все равно одну должен выбрать. «Фигаро здесь, фигаро там» — так не пойдет. На то, чтобы нормально работать в другой стране — несколько лет уходит только, чтобы вжиться по минимуму, понять что происходит. Нет… балканистов здесь нет. А если бы кто-то был, я бы точно знал.

— А американцы? — поинтересовался я. — Они же вроде ротацию персонала делают.

— Так то американцы. Потому они и вляпываются на каждом шагу[9]. Ищут море в Белоруссии…

Таким образом, моя теория о том, что надо искать бывшего сотрудника какого-то из наших посольств на Балканах — не выдержала проверки реальностью. Таких в посольстве не было, и кто пронес кокаин — мы по-прежнему не знали.

…

Попытка «с наскока» найти крысу провалилась — и надо было думать дальше. А пока — я решил, что лучше будет активировать мои давние контакты в полиции…

Если вы не забыли, я ведь тут жил какое-то время, торговал незаконно валютой — это сейчас законно, тогда было незаконно. Понятно, что приходилось отстегивать в комиссариате, чтобы торговать, и отстегивать немало. Так я приобрел хороших друзей среди полицейских. Очень хороших друзей. Которые лично во мне заинтересованы.

Местная полиция делится на федеральную и провинциальную, я, понятно, платил провинциальной — но у меня были знакомые высокого ранга. Я позвонил комиссару-инспектору Хюьго Чокарии, который хоть и работал в провинциальной полиции, но должность у него была такая, что он контролировал весь розыск в центре города за исключением особо тяжких преступлений, какими занимались федералы.

Комиссар меня помнил, услышав — обрадовался. Он был мне благодарен. Я в свое время подарил ему часы Ролекс. Первые дорогие часы, которые у него были. И научил, что деньги от взяток лучше всего вкладывать именно в дорогие часы. Часы можно надеть на руку, переходя границу, а на той стороне продать их за 200–300 штук зелени. Часы можно коллекционировать, и они не сгорят и не промокнут как картины.

В общем, комиссар полиции был благодарен мне за воровскую науку…

Договорились пересечься в центре, я пришел на место первым, в ожидании комиссара заказал… конечно же мясо, в виде острых колбасок. С одной стороны — мяса здесь столько, что глаза на лоб лезут, а с другой стороны — уезжаешь в Европу, где все помешаны на вегетарианстве, или в Россию, где тебе в колбасе хорошо, если куриное мясо подсунут, а то и собачье ведь могут или кенгуриное — и думаешь: а как люди без мяса живут?

Комиссар появился вовремя. Невысокий, плотный, усатый, нарочито дружелюбный и шумный — но обманываться не стоило. Он начинал на улицах, и не в центре, а в Лугано — и свои погоны не просто так получил. С ним надо было быть осторожнее…

— Друг мой, Бьянко! — жизнерадостно заявил он, садясь за стол. — Куда ты пропал так надолго?!

Тут надо сказать, что из Италии в Аргентину перекочевала привычка всем присваивать клички. Клички заменяют имена и часто люди годами и даже десятилетиями знали друг друга по кличкам. Комиссар звал меня Бьянко, хотя я был не менее белым, чем он сам. И не более.

— В Европе был. По делам.

— О, Европа это хорошо.

— А у вас я слышало, плохо…

— Ну…

Комиссар разложил салфетку, вилку и нож — здесь все-таки все стараются есть прилично. Показывать, что они не деревня.

— Доллары сейчас менять смысла нет, их официально меняют…

— Это пока.

— Ну да. Пока.

Я решил взять быка за рога.

— А наркотики? Наркотики тоже можно?

Комиссар аж вздрогнул.

— Ты чего, Бьянко?

— А я слышал, что можно.

Комиссар воровато огляделся по сторонам.

— Там совсем другие правила. Это не валюта. Тебя порвут.

— Мои проблемы.

— Твои-то твои, Бьянко. А у меня семья. Мне такая игра — не в тему.

— Я слышал, что Субботич торгует.

Комиссар испугался еще сильнее.

— Какой Субботич?

— Марко Субботич.

Про себя я отметил — что-то идет не так. Дело в том, что времени прошло немного — а в прошлом я был не последним человеком на этих улицах. И работая на улице — ты примерно знаешь, кто есть кто, прикидываешь вес.

Так вот — про Марко Субботича я не слышал. Не слышал, чтобы он держал какие-то крупные территории, контролировал трущобы или еще как то выделялся. Иначе я бы знал.

Тогда почему коп так испугался?

— Эй, комиссар. Ты дыши… Рассказываю, как есть. Марко Субботич сильно на моего друга наехал. Получить с него надо. Можно конечно получить деньги, да. Но деньги ты получаешь один раз. И деньги всего лишь деньги. А вот доли в делах — намного интереснее. Но перед этим — я должен примерно представлять, кто он такой, как деньги у людей выдуривает, и все прочее, понимаешь?

— Он про тебя знает? Ты ему звонил уже?

— Пока только тебе позвонил.

Комиссар немного успокоился.

— Знаешь… говорят, что надо уметь выбирать себе друзей.

— Ну?

— Так вот, врагов тоже надо уметь себе выбирать. А Марко Субботич — враг, который тебе не по зубам.

Я покачал головой.

— Мне? А России? Я не шпана с трущоб. А он реальных людей тормознул. Со связями наверху.

— И в России тоже. А связи у Субботича круче твоих будут.

— Ты расскажи, а я уж решать буду.

— За Россию? — поинтересовался комиссар.

— За Россию Путин решает. Я жду.

— Хорошо, как знаешь. Марко Субботич торгует оружием.

— Это я и так знаю.

— Нет, ты не понял. Он торгует по-крупному.

— То есть, танк можно купить?

— Можно.

— А атомную бомбу?

— Наверное, и ее.

Я присвистнул.

— Серьезно.

Комиссар Чокария наклонился вперед.

— Бьянко, я не просто так это говорю. Я тебя люблю, ты хороший человек. А про Субботича даже спрашивать опасно.

— А он вообще тут кто получается? Дон Корлеоне?

Комиссар помолчал.

— У него есть сын, зовут Дмитрий. Получил гражданство, занимается здесь бизнесом. Но это для вида. За ним община.

— Диаспора.

— Что?

— Диаспора. Это так называется.

— Не знаю, как называется. Но у хорватов здесь община. Первые хорваты появились в сорок пятом. Вместе с немцами. С подводных лодок. Очень плохие люди.

— Понятно дело.

— Они с нами негласное соглашение имеют. Они ничего тут не творят. А мы их в упор не видим. Они в Европу летают. Часто.

— Хьюго… Эти подонки убили двадцать шесть миллионов русских.

— Хорваты?! — ужаснулся комиссар

— Нет. Немцы, те, что с подводных лодок. А хорваты убивали сербов. Под миллион человек вырезали. Так что не испытывай мое терпение и не ходи вокруг и около. Что еще ты мне скажешь про младшего Субботича?

— Он в американское посольство ходит. В немецкое тоже.

— Так. К кому?

— Не знаю. К шпионам, наверное.

— А вы чего?

— Это же не наше дело.

— Понятно. Это не фашистов хлебом-солью встречать.

Надо сказать, что про Вторую мировую Чокария знал не больше, чем про расположение звезд в созвездии Тау-Кита. Аргентинцы в большинстве своем даже не знают, что такая война вообще была.

— Он торгует наркотой?

— Нет… наверное?

— Нет или наверное?

— Субботич вряд ли будет торговать, по крайней мере, тут. Ему смысла нет, у него и так денег хватает.

— Откуда, не знаешь?

— Это у него надо спросить. Но за такие вопросы язык отрежут. Эта диаспора в последнее время все активнее и активнее. Переезжают люди. Скупают землю. Слышал про Новую Иберию?

— Это застройка новая?

— Она. Так вот, главная доля там — его.

— То-то и оно. Как только левые проиграли выборы и к власти пришли эти прислужники американцев, прокляни их Бог — он пинком двери открывает. Все лакомые куски под застройку — его.

— Хорватия нищая страна. Откуда деньги?

Комиссар посмурнел, сложил салфетку

— А это уже ты сам выясняй. А я мимо. Ты хороший человек, Бьянко. Но плетью обуха не перешибешь. Такие деньги могут быть только у американцев. Не лезь к нему. Не лезь…

…

После общения с комиссаром Чокария — настроение мое окончательно испортилось. Примерно час я гулял по шумным вечерним улицам, остановился в одном месте посмотреть уличное танго (здесь кстати его не так много, а для того чтобы насладиться настоящим танго, не для туристов, надо быть своим в милонгах, клубах для тех кто танцует танго). Потом — зашел в интернет-клуб, купил час времени. Среди малолеток, рубящихся в сетевые игры и смотрящих порно, я задал несколько поисковых запросов, пересмотрел появившуюся информацию…

Интересные дела…

Примерно до позапрошлого года — Субботич хоть и присутствовал на рынке, но крупным игроком его никак нельзя было назвать. Пара ресторанов, какие-то девелоперские проекты — но ничего крупного. И вдруг его попёрло как на дрожжах. Он начал скупать землю, покупать готовые проекты застройки — и это при не самом лучшем рынке.

Такое ощущение, что у человека вдруг появились большие деньги, причем — на голову свалились, и ему надо было вложить. Вот он и покупал все подряд.

Наркота?

Да нет, наркоторговцы так себя не ведут. Не высовываются и… на них деньги тоже не сваливаются с неба.

Тогда что?

Надо расслабиться. В голову ничего не приходит, может потому что я на взводе. А как не быть?!

…

Милонга…

Милонга — это стиль музыки, связанный с танго, но с более прерывистым основным ритмом и, как правило (хотя и не всегда) более быстрым темпом. Считается, что танец «милонга» является прародительницей танго. Почти все, кто танцуют танго, танцуют и милонгу, хотя обычно с несколько другими вариантами шагов. Вариациями милонги являются милонга лиса[10] более вальяжна. Милонга траспье[11] усыпана мелким бисером прерванных шагов.

Милонга это еще и клуб, где танцуют танго, чаще всего он открыт — но без вывески, и приходить туда без приглашения кого-то из завсегдатаев — не принято. Но если придешь, тебя никто не прогонит, если ты, конечно, умеешь танцевать или готов учиться.

Сами аргентинцы кстати — не слишком уважают тех, кто профессионально занимается танго. Их называют «ночные люди», и никто ничего серьезного им не доверит…

Но если ты хочешь, хоть ненамного выключить голову — это для тебя.

Я пошел в довольно известную милонгу на Катедраль. Нет, не для того чтобы танцевать — кто я такой чтобы там танцевать, там есть люди, которые помнят еще звезд семидесятых и восьмидесятых, а мне и медведь на ухо наступил и вообще. Но хозяин этой милонги хитрый — он построил милонгу рядом с кафе. И тот, кто идет в кафе — тот потом может зайти и в милонгу, посмотреть на танцующие пары. Просто посмотреть. Там дешевле, чем в других местах такого же качества и удобно, потому ходят туда многие…

Народ быстро собирался перед очередной бессонной ночью… танго это вообще стиль жизни, есть люди которые переехали сюда, бросив работу и стали танго-бомжами, как один довольно известный израильский профессор. Рубашки, сделанные по ноге, ручной работы танцевальные туфли — здесь многие работают тренерами, имеют свои школы. Сюда они приходят, чтобы посмотреть друг на друга, а так же посмотреть на старую гвардию, на их приемы, кое-что перенять и осовременить. Танго — это живое существо, оно растет и развивается, его уже танцуют везде — на понтоне в Босфоре, в прокуренных кабаках Белграда, в бывших школьных спортзалах Москвы. Танго — это послание Аргентины всему миру…

Когда большинство завсегдатаев уже появилось, появилась и она. Привычно осмотрелась, увидела меня… я заметил, что она обрадовалась и это радовало уже меня. В танго — существует ритуал приглашения на танец, в нем большую роль играет взгляд, он называется кабесеи. Она так и посмотрела на меня, хотя по правилам — женщина не должна приглашать, приглашает только мужчина. Но я отрицательно провел пальцами и улыбнулся. Нет, я по-прежнему не танцую…

…

Пять часов утра. Буэнос-Айрес нехотя просыпается, хотя на ногах только самые ранние пташки, в основном из обслуги. Метро еще не работает, они спешат на рабочие свои места, сталкиваясь с завсегдатаями милонг, которых выползают с танцпола, отдышавшись и отправляются спать до обеда, приходить в себя после бессонной ночи.

Она переобулась, держась за меня и прыгая на одной ноге, после чего мы отправились в кафе, которое работало с трех часов ночи — там питались в основном таксисты. Там вкусно, недорого, а что касается опасности — пистолет был со мной. Она кстати наткнулась на кобуру, когда переобувалась — но сделала вид, что ничего не заметила.

Ее звали Александра, хотя я использовал ее американизированное имя — Алекса. Одна из лучших милонгер Буэнос-Айреса, у нее была своя школа танцев, и она владела английским языком — многие из тех, кто занимается танго — не владеют. Потому — у нее всегда хватало богатых учеников из США и Канады, а ее видеокурсы с уроками танго — отлично расходились через интернет — магазин. Кстати, распространять видеокурсы и завести интернет — магазин на английском языке — это была моя идея.

С Алексой я познакомился, когда она меняла доллары. Красивая девушка, но грустная. Как и все латиноамериканки — она оказалась довольно общительной, мне удалось ее разговорить и пригласить посидеть в ближайшем баре. Как она мне потом сказала, ее удивило, что я, явный европеец — на первом же свидании не полез к ней под юбку. Что со мной оказалось возможным просто дружить. Хотя дружба тут включает и секс время от времени, это считается нормальным…

История ее была простая и грустная. Всего не знал даже я, хотя — догадывался. Родилась в трущобе Лугано — тут это «бища», бища Лугано. Нормальное образование получить так и не смогла, зарабатывала… как красивые девушки могут заработать в большом городе, понятно? Или объяснить?

И еще у нее была страсть — танго. Она даже когда не было денег на еду — всегда находила деньги на поход в какую-нибудь милонгу.

А денег не было часто. Потому что у нее был парень. Который у нее их отнимал. И избивал ее — просто чтобы продемонстрировать, что она его собственность. Я такую мразь знаю — из тех, кто нажирается смесью молока и дешевой водки, а потом идет громить и крушить после футбольного матча. Фанаты Бока Хуниорс, е… их мать. Они, почему то все болеют за Бока — народная команда.

Я ей сказал, что разберусь с этим уродом и больше он к ней приставать не будет. Она спросила — почему я это делаю для нее. Я сказал, что мне не нравятся типы, живущие за счет женщин. И еще меньше мне нравятся типы, которые избивают женщин для самоутверждения.

В один прекрасный день этот тип вышел из дома, сел в машину и поехал. Проехал недолго — потому что из-под сидения вывалилась под ноги граната. Граната была в стакане, который разбился после начала движения — кто-то вскрыл машину и подложил стакан с гранатой под сидение. Там была так же записка, в которой было сказано, что следующий раз граната будет уже без чеки.

Этот урод родился в трущобах, а там у людей выживание построено на инстинктах. Которые не обманывают. Он сразу вкурил, что человек, который может вскрыть машину на сигналке и подложить гранату (а гранаты в магазине не продаются в отличие от пистолетов), — настроен шутить меньше всего и следующий раз граната действительно будет без чеки. Потому он резко оставил Алексу в покое и больше не приходил ни за деньгами, ни за чем иным. А Алекса — когда у нее перестали вымогать деньги — смогла развить свой бизнес, встать на ноги и даже выкупить тот небольшой зал, в котором вела уроки. Далеко не у всех школ танго есть собственное помещение.

— Я думала, что уже не увижу тебя, — призналась она

— Почему?

— Твой компаньон пропал. Его девушка тоже.

Да. Юрец пропал. Его убили, как и Оксану. И я имею к этому самое прямое отношение. Потому что перед этим Юрец предал меня и попытался организовать мое убийство. Мою смерть. Просто удивительно, насколько легко предают люди. Как-то раньше… наверное не было что ли такого? Или было?

Да нет, не было. Как то и стеснялись… и просто хоть какая-то совесть у людей оставалась. А сейчас? Вот оглянитесь вокруг и скажите — много ли вокруг вас людей, у которых есть совесть? Честно?

То-то.

— Как ты?

Она пожала плечами.

— Работаю…

— Эти… не пристают?

— Нет, ты же всех напугал.

Это верно…

Вокруг — таксисты шумно обсуждали итоги выборов.

— Послушай… помоги решить задачку… — сказал я.

— Какую? — заинтересовалась она.

— Для ума. Представь себе, вот у тебя нет денег, точнее есть, но не больше чем у других. Ну, скажем на пару кафе, и может, небольшую торговлю. И вдруг ты начинаешь скупать земельные участки, строить небоскребы. Как будто у тебя столько денег, что некуда девать. И вся эта метаморфоза, происходит всего за несколько месяцев… Так вот, откуда у тебя может быть столько денег?

— Наркотики, — сразу ответила она.

— Да неужели? Но ты же знаешь, как сейчас круто с наркотиками. Американцы оформят ордер на экстрадицию, недвижимость конфискуют. Стоит ли вкладывать деньги в недвижимость и так подставляться? И потом — он не занимается наркотиками, я выяснял.

— Из бюджета ворует.

— Он не местный. Связей с политиканами никаких. Если и есть, то не такие чтобы отмывать деньги. Он здесь чужой.

— Значит, ему кто-то дал денег.

— Дал?

— Ну да.

— Это сотни миллионов долларов.

— Мало ли на свете людей с сотнями миллионов долларов?

И вдруг у меня что-то в голове щелкнуло… и начала складываться картинка. Я понял, что мне не давало покоя, из-за чего я отправился бродить по ночному Буэнос-Айресу. К слову, местные этот город так не называют, они говорят «капиталь федераль», федеральная столица.

Марко Субботич стал крупным инвестором в недвижимость ровно в тот год, когда началось на Украине… Вот что не давало мне покоя. Совпадение дат.

— Умница, — с чувством сказал я. — Спасибо.

— Я рада. Проводишь меня?

— Алекса…

Она послала мне примерно такой взгляд, которым приглашают на танго. Который называется кабесеи. И кстати, приличная девушка не должна так смотреть на мужчин, потому что приглашает всегда мужчина.

— А если я очень попрошу?

Ну, если так…

Палермо — это столица гордой Сицилии, колыбели мафии — но не только. Палермо есть и в Буэнос-Айресе, только если в Италии Палермо — столица самой отсталой итальянской провинции, то здесь Палермо — это один из самых богатых и стильных районов никогда не спящего города. Что-то вроде нашего Арбата.

И конечно не сравнить с одесским Палермо — меккой наркоманов, с убийства в которой у меня и начались настоящие неприятности…

Здесь Палермо — это старая городская архитектура, тенистые аллеи и парки.

Один из таких городских особняков, в котором есть дворик с садом — куплен какой-то компанией в Панаме. В нем есть жизнь — но все двери и окна постоянно закрыты и никто не знает его владельца. Но он есть. Просто не ищет известности.

…

Марко Субботич, 62 лет от роду, но все еще сильный, как бык, сидел за своим столом и просматривал документы. Он, как и многие другие бизнесмены Хорватии, происходил не из «материковой» Хорватии, а из герцеговинской Хорватии. Необходимость постоянно бороться за выживание сообщала им такие качества как жестокость, агрессивность, пренебрежение к закону, умение держаться вместе. Многие выходцы из этих мест составляли костяк мафиозных и националистических банд, многие совершили тяжкие и особо тяжкие военные и уголовные преступления, но не понесли никакой ответственности в отличие от сербов. В вопросе привлечения к ответственности хорватов большую роль сыграла смерть первого президента Хорватии Франьо Туджмана. Он умер очень вовремя, в девяносто девятом — и по словам некоторых чиновников из Госдепа, если бы не умер, уже в следующем году он оказался бы на скамье подсудимых в Гааге. Ибо обвинения его были похуже, чем у Милошевича. Но Франьо Туджман умер, американцы поняли, что большого политического процесса сделать не удастся и переключились на сербов.

Марко Субботич, который в девяностые сначала убивал сербов, а потом вместе с демобилизованными соратниками составил крупную банду рэкетиров, сейчас находился в розыске. Но розыск был странный. Его объявили в розыск по линии футбола — якобы он совершал мошенничества, хищения и вообще — оказывал незаконное криминальное влияние на загребское «Динамо». По этим статьям ему грозило лет пять, и больше его почему-то ни в чем не обвиняли. И он до сих пор оставался почетным консулом Хорватии. Забыли, наверное…

Да и искали его… не так чтобы усердно…

Итак, Марко Субботич сидел, просматривал документы, и молчал. Потом он отложил в сторону документы, взял сложенную газету и бросил ею в человека, сидевшего напротив.

— Как такое могло произойти? — спросил он. — Кто это сделал?

— Пока не выяснили, пан Марко.

— А ты выясни, — повысил голос Субботич, — и приведи этого гада ко мне. Он дорого заплатит за то, что сделал!

Человека, сидевшего напротив, звали Марко Антонович, он был бойцом антитеррористической группы Лучко. Как и немало других бойцов, после отставки он пошел в частные охранные компании, которые в Хорватии означали криминал.

— Есть подозрения, — решился озвучить Антонович, — что это сделали украинцы.

— Украинцы?!

Субботич осекся.

— С чего ты это взял?

— Слухи ходят… разрешите откровенно, пан Марко?

— Ну?

— Они ненормальные.

— Это в каком смысле?

— Ну, понимаете…

Антонович подбирая слова, перекрестился и поцеловал пальцы, которыми это сделал.

— Мы веруем, и они говорят, что тоже католики. Но они не католики. Они… какие-то испорченные внутри. Все. Они Бога не боятся.

— Ты думай что говоришь.

— Они не одни из нас, пан Марко, не европейцы. Не знаю, что они о себе возомнили, но они не одни из нас. Они все… какие-то гнилые внутри. Они говорят, что сражаются за страну и народ, но… я слышал, что они говорят между собой. Они говорят по-русски. Они убивают русских за то, что те говорят по-русски, но сами при этом говорят по-русски. Как это понимать?

Субботич бросил на стол карандаш, который вертел в пальцах.

— Больше чтобы я этого не слышал.

— Слушаюсь.

— Выясни, кто убил американца. Только очень осторожно.

— Слушаюсь.

— И ничего пока не предпринимай, когда выяснишь, просто скажи мне. Иди.

— Слушаюсь.

Антонович поднялся, отдал честь и вышел

…

Когда подчиненный ушел, Субботич снова взял карандаш. То, что он сказал Антоновичу — еще не значило, что он не был с ним согласен. Просто говорить об этом было нельзя.

Еще в девяностые Субботич стал американским агентом. Но сейчас он был больше чем агентом ЦРУ — он был на связи в Госдепартаменте США, был агентом влияния. Он не раз встречался с чиновниками уровня Госсекретаря США.

Вопрос взаимоотношений его и США, его и Украины — был вопросом… скажем так — институционализации. Через него Госдеп и спецслужбы США изучали возможности опосредованного влияния на политическую ситуацию в славянских государствах.

Зачем он купил загребское «Динамо»? Не в последнюю очередь чтобы получить доступ к многочисленным фанатским группировкам этого клуба и исследовать возможность влияния на политическую ситуацию через успехи и неудачи любимого клуба.

Опыт, кстати, оказался неудачным — подвела банальная жадность. Трансфертный рынок оказался слишком соблазнительным — он заработал на нем миллионов тридцать, но заслужил лютую ненависть фанатов. Помимо прочего выяснилось, что его и таких, как он, — жители Загреба воспринимают, как «не совсем хорватов». Он родился, кстати, в Томиславе — городе, где вся промышленность разорилась, остались только бары и сидящие в них бандиты. Загребские остряки называли эти места «наш Донецк»…

Украинская ветка была куда более соблазнительная. Что такое Хорватия? Четыре миллиона населения, ездящего на заработки. Туризм — главная отрасль. Успокаивает то, что у соседей еще хуже, но до Германии — как до Китая раком.

И Украина — сорок миллионов.

Украина была соблазнительна тем, что во многом повторяла путь Хорватии. Только, если Хорватия воевала с сербским великодержавным шовинизмом, то Украина воевала с русским великодержавным шовинизмом.

Хорватия могла научить Украину многому. Как приобрести и удерживать поддержку Запада. Как силой решить национальный вопрос и избежать наказания за это. Как сделать добровольцев важной и постоянной частью политической и национальной машины; в Хорватии добровольцы имеют скидки по налогам и могут беспошлинно ввозить товары.

Ну и… сотрудничая с Украиной, Хорватия спасала себя. Потому что в Сербию снова шли по Дунаю караваны с русским оружием — как летом четырнадцатого. И снова — на границах все чаще замечали офицеров в незнакомой военной форме[12]…

Хорватские националисты отправлялись сражаться на Донбасс, там их была целая рота. А хорватские бизнесмены брали под опеку украинских.

Вот только их американские хозяева не понимали, что в Восточной Европе, все — себе на уме. И по-настоящему преданным — там не будет никто и никогда.

Потому что это Восточная Европа…

Субботич был с американцами только до тех пор, пока его устраивало то, что делали американцы. И украинцы были с американцами — только пока их устраивало то, что делали американцы. Время деколонизации еще будет. Как только придет час — они первыми бросятся рвать последнюю сверхдержаву.

Но в том то и дело, что время пока не пришло…

…

В свою очередь Антонович думал, правильно ли он поступил, что сказал.

Понятно, что в этих словах был и его интерес — он боялся остаться не у дел. Украинцы шокировали всю Европу сочетанием жестокости и низких цен, которые они брали за службу. Заказное убийство они порой брали за пятьсот евро. Это только в кино с киллерами расплачиваются чемоданом денег, действительность намного прозаичнее. А эти… у них на самом деле тормозов нет.

Но он и в самом деле, считал, что с украинцами работать нельзя не только из-за денег. Он все же был католиком, и лицемерие сильно не уважал. А от украинцев просто несло — лицемерием…

— Поехали — зло сказал он, садясь в Мерседес

— Куда, шеф?

— Давай на Санта-Фе

Водитель тронул машину. Он понял, что шеф не в духе, и на штраф нарваться не хотел

За спиной — сидели двое, оба из хорватского спецназа. Его люди, лично его. Он повернулся к ним

— Кто что слышал нового про украинцев?

Боевики переглянулись. Потом один сказал:

— Кажется, они баб новых завезли.

— Идиоты! А поумнее что?! Держите ушки на макушке. И слушайте, что говорят. Не только про баб!

— Да, шеф…

— И будьте готовы…

…

Санта-Фе — место глухое, там почему то поляков много. К ним притулились украинцы — открыли там «Центр Тараса Шевченко». Там местный шашлык готовили — местные шашлык не знают, но знают бразильскую «асада» — мясо на палочках. Там же тусовались в основном молодые мигранты «четвертой волны» — те что с девяносто первого приезжали и по сей день.

Место это скверное, разбитая дорога, обшарпанные здания. На стене мурал — Тарас Шевченко в строительной каске и с коктейлем Молотова. Из припаркованных машин звучит национальная музыка…

…

…

Местные песню не понимали, но местных тут и не было. Район считался по-настоящему плохим — примерно, как Бронкс, в стародавние времена…

Появление дорогого джипа вызвало у аборигенов нездоровое оживление, но после того, как из него выгрузились явные бандиты, один из них — с открыто носимым автоматом, оживление пошло на спад. Местные поняли, что поживиться тут нечем…

Антонович выбрался из машины, неторопливо сбросил пиджак, оставшись в одной водолазке. Так он сделал нарочно — несмотря на возраст, поддерживал форму, качался. В Лугано — многие качались и занимались рукопашкой. Ему хоть уже пятьдесят — но в любом кабаке от молодых телок отбоя не будет. Не то, что нынешние «веганы» в очочках…

— Один у машины, — скомандовал он, и неторопливо пошел к украинскому заведению.

На входе в него стоял бодигард, выглядевший, как идиот. Зачем-то он нацепил строительную каску. Ну, точно идиот.

— Вы к кому?

Антонович сдвинул очки наверх.

— Отскочи, пока не упал

Бодигард решил судьбу не испытывать. Отошел.

Антонович пошел наверх…

…

Наверху — Содом и Гоморра, на бильярде играют, какие-то бабы. При появлении Антоновича — все разговоры как то стихли, воцарилось нездоровое напряженное молчание.

Антонович молча прошел к двери кабинета, открыл ее без спроса.

— Физкульт-привет…

Тут какие-то личности терлись, но как только вошел явно не простой громила, они сразу свернулись, просочились в дверь и скрылись.

Антонович осмотрел хорошо знакомый кабинет, как будто видел впервые. В углу рушничок, на нем книжка — Кобзарь. Черно-красный флаг.

— Здорово, брат, — сказал хозяин кабинета, — чего заехал по делу или так… поздороваться?

— Я без дела не езжу, — Антонович без спроса сел на стул. — Газеты читаешь?

— Не. Я так-то телек смотрю.

— Плохо. Плохо, что не читаешь.

— А что произошло?

— На кладбище, недалеко от могилы Гарделя — американца насмерть затоптали. Не твоих, случаем, работа?

— Не…

— Уверен? А то пан Марко сильно злится на это. Понимаешь? Если твоя, лучше бы вам выдать тех кто это сделал.

— Да как ты такое подумать мог?!

— Как раз и мог. Тем более, твоих там не раз видели. Короче, тех, кто это сделал, надо сдать. Обязательно живыми — американцы другого не поймут. Американец важной был птицей. Те, кто это сделал должны ответить по суду. Пусть скажут, ограбить пытались.

— Да не мои это! Клянусь Мати Богородицей

— Я сказал, ты услышал. Кто будет что скрывать — или кого — пан Марко такого будет считать личным врагом.

…

— Марко, друг. Скажи, а за что ты нас так не любишь?

Антонович, уже собиравшийся уходить, остановился:

— Чего?

— Почему ты думаешь, что мы виноваты? Ты ведь к нам первым заехал, да?

Антонович сделал неопределенный жест.

— А за что вас любить? Я же вас знаю…

— Мы — воины, как и вы.

— Чего?! Воины? У нас, когда сербские свиньи взбунтовались, так десять процентов населения страны под ружьем было, все взрослые мужики, считай, пошли. Ну, не все — но большая часть. А у тебя — что? Сколько — под ружье встало? Вы только на словах воины. На самом деле, врете, как дышите. Ты-то сам — чего не на фронте, а? А эти твои… они, что не на фронте? От мобилизации сбежали, да? Не упоминай мне про фронт даже, понял?

Украинец посмотрел зло и с вызовом. Но ничего не сказал.

— Да, кстати… Вроде как мы тебе передавали пятьсот кило дури, чтобы ты русским в посольство подкинул, а в газетах пишут про четыреста. Как так, брателла? А?

Слона я нашел по звонку — он завалился спать в какой-то хостел. Молодец, кстати, хоть и давно оперативной работой не занимается, а хватку не потерял. В хостеле сейчас самое безопасное — их и найти сложно, и не регистрируют там, и люди везде, и полиция, если придет, такой хай будет.

Когда Слон вышел из подъезда — хостел находился в доме начала ХХ века — я посигналил. Он всмотрелся, потом сел в машину, потянул носом:

— Шанель номер пять…

— Завидуй молча.

— Я и завидую.

— Новости есть?

— Пока нет.

— У меня есть. Я понял, откуда у Субботича бабки. Что вообще происходит.

— И?

— Он отмывает деньги украинцев. Это не просто так.

— С чего ты взял?

— Все просто. Посмотри в интернете. Субботич начал резко вкладывать деньги ровно в тот год, когда на Украине началось. Что из этого следует?

— Например, то, что это домыслы.

— Мы не в суде, так?

— Ну, допустим, как гипотеза сойдет. Только… хреново это.

— Что?

— Если это и в самом деле хохлы… это не укладывается в генеральную линию.

— Чего? — не понял я.

— Работа по хохлам приостановлена.

Я не поверил своим ушам.

— То есть как?

— А вот так. Принято решение, по крайней мере, попытаться найти общий язык.

Я молчал, переживая сказанное.

— Мне это нравится не больше чем тебе.

— Слушай, Слон. А то, сколько наших они положили, это как — несчетово?

— Они никуда не денутся. Мы — тоже. Надо общий язык искать

— Как Сталин с Гитлером?

— Хватит уже!

— А что не так? Очередной пакт Молотова-Риббентропа.

— Они славяне. Мы — тоже. Надо как то…

— Ой, б… Я тебе одну историю расскажу. Иду я как-то, смотрю наши. Ну мордолитет наш точно. Не знаю, что меня дернуло за ними в лавку зайти. Они зашли, начали хамить продавцу, перевернули стенд с товаром. И говорят: мы — русские. А я уже по акценту вижу — хрен, а не русские. Говорю по-русски: «Ну-ка идите сюда, сейчас проверим, кто вы такие на самом деле». Они убегать. Не поленился, догнал, за шиворот притащил. Думал, хохол, оказалось — поляк. Ты понимаешь? Обычный поляк. Они времени не пожалели, чтобы русским хоть как-то, но поднасрать[13]. И ты мне говоришь про славянское братство? Да хрен на рыло!

Слон уперся в приборку, пытаясь понять, как жить и быть дальше. Потом неуверенно сказал.

— Ну, хрен с ним, ладно. Допустим. Почему они наркоту к нам подбросили?

— Насрать нам.

— Полтонны? Ты в своем уме?

— И что — полтонны. Если наркота изъятая — какая разница, килограмм или тонна. Американцы подкинули из изъятого, делов-то.

— И ты веришь, что хохлы не толкнули большую часть им подкинутого налево? Ой…

Я замолчал. Действительно, почти наверняка бы толкнули. Жадность не позволила, бы действовать иначе.

— Не знаю. Но я бы на твоем месте поискал кого-то из посольства, кто связан с Украиной теснее, чем надо. Кто деньги отправлял, или родом оттуда, или к националистам на собрания ходит. Что-то типа этого.

— Это непросто будет.

— Все просто. Или нам нужна, правда, или мы колеблемся с генеральной линией партии. Доколеблемся до нового девяносто первого года. Ну?

— До посольства подвези, — сказал Слон.

— Не вопрос.

— Сам что будешь делать?

— Старые связи подниму. Запоминай, где меня найти и как связаться.

Бандеровца, который обеспечивал техническую часть передачи кокаина в русское посольство — звали Руслан Кит. В смысле, кит который кот, а не кит. Украинский такой кит.

Руслан Кит был потомственным львовянином, в его роду были как крестьяне с Карпат, так и откровенные бандиты — батяры, которые наводили шороху еще во времена Австро-Венгерской Империи. Он был матерым украинским националистом — но в типично львовском смысле. В каком? Об этом хорошо пишет Остап Дроздов, ознакомьтесь. Например, в таком — я готов сражаться за святую украинскую державу, но не готов честно платить этой украинской державе налоги. Или как в советские времена было — сначала ты шел праздновать католическое рождество в храм, будучи членом КПСС, а потом, вернувшись домой, садился писать донос на соседа, которого ты видел в храме. Мало кто помнит, что Львовская область при СССР была в лидерах по доле членов КПСС среди населения. Что не помешало ей еще в девяностом водрузить над ратушей украинский флаг.

Отец Руслана Кита был политруком, служил в ГВСГ, прилично там приворовался. А вернувшись на новоиспеченную родину, вильну Украину, решил, что лучше всего родину любить на расстоянии — и эмигрировал в Аргентину.

Сам Руслан Кит с детства верховодил в диаспоре, впитал в себя понятия украинского фашизма, столь популярные тут, но не чуждался и понятий блатных. На Украину он отправлял кокаин, а принимали его «волонтеры», за которыми стоял небезызвестный Вова Морда. Это которого хотели из ДШК расстрелять, да не вышло.

Вор в законе, короче.

Но тут Руслан Кит испугался. Сильно.

Он знал приходившего к нему Антоновича и понимал, что хорватская группировка — сильнее и сплоченнее. И что, если дойдет дело до прямого столкновения, им не выдержать, сожгут на хрен.

И он подозревал, что если Антонович пришел к нему, то это не просто так. Реально, кто-то мог без спроса накосячить. А отвечать — ему.

Потому-то он ощутил настоятельную потребность посоветоваться с человеком, местным, который в последнее время играл все большую и большую роль в делах украинской диаспоры в федеральной столице…

Человека этого звали Роберт Костенко…

…

С Костенко Кит встретился в одном тихом районе по соседству — они всегда там встречались, Костенко почему-то нравился этот район. Там были китайцы, можно было вкусно поесть, постирать свою одежду и купить всякого дешевого китайского барахла. Так как Аргентина все-таки небогатая страна — то, несмотря на показной гламур, китайские вещи идут на ура.

Они сидели в кафе, в котором подавалась, как жареная утка по-пекински, так и местные блюда. Туда-сюда сновали люди, и до них никому не было дела…

— Ко мне Хорват приходил.

Полицейский пил матэ, не смотря в сторону собеседника.

— И?

— Интересовался, кто американца вбил.

— Какого американца.

— На кладбище говорит. У могилы Гарделя. Говорит, того кто это сделал, надо сдать.

— А ты?

— Сказал, что не мы.

— А он?

— Оскорбил. Сказал, что мы не воины.

Полицейский отставил матэ, взглянул впервые — прямо в лицо собеседнику:

— А он что, не прав?

— Ты чего, Роба? — не понял бандит.

— Он ведь прав, да? Вот ты — что ты тут делаешь?

— Ну… приехал жить.

— А как же Ридна Ненька?

Бандит неверяще покачал головой.

— А ты?

— Я другое дело.

— Это почему?

— Мои предки приехали, когда мою страну оккупировали войска Сталина. Противостоять им не было возможности, надо было бежать, чтобы сохранить хотя бы мечту о национальной независимости. А ты приехал из вильной, незалежной Украины… Не так? Так. Это твой выбор. Ты сознательно выбрал жить здесь, хотя мог бы жить на Украине. Ну и какой ты герой?

— В Украине, — зло поправил Кит. — А ты знаешь, какие беспределы там были, когда я уезжал? И как там люди жили? Во Львове все закрылось — автобусный завод закрылся, радиозавод закрылся, завод сельхозтехники закрылся, работы не было совсем. Вы тут говорите, что плохо живете — а у нас тогда сто долларов в месяц большими деньгами считалось. Туристы не ехали, во Львове свет по вечерам выключали. Стреляли на улицах. Разборки были бандитские — наши с закарпатскими. Много тогда вбили, если бы я не уехал — наверное, и я в могиле бы лежал… Ты не суди, если не видел.

— Ну, хорошо — сказал Костенко — а сейчас? Вот, москали напали на Украину, оккупировали Крым, Донбасс. И что? Ты поехал туда? Ты защитил свою страну?

— Да ты! — Кит даже привстал. — Ты знаешь, сколько мы денег туда отправили, сколько отправили бронежилетов, лекарств?..

— Кокаина, — добавил Костенко, — крайний раз, сколько ушло на Львов? Килограммов сто? Ты же вместе с гуманитаркой кокаин переправляешь под видом лекарств. А те волонтеры, которые у тебя его там принимают — наркотиками во Львове торгуют!

— Да пошел ты! С…а!

— Сядь.

На них начали оглядываться.

— Я сказал, сядь.

— Зачем ты это сказал? — зло спросил Кит. — Ты поссориться хочешь?

— Я хочу, чтобы ты вспомнил, что ты украинец.

— Я и так помню. О чем ты говоришь?

— Нет, ты не помнишь. Ты только говоришь, что ты украинец.

— Опять?!

— Замолчи и послушай. Когда москали зачем-то пришли в Афганистан — афганцы взялись за оружие. Они потеряли миллион человек убитыми — каждого пятнадцатого. Но через девять лет москали убрались. Несолоно хлебавши.

— Ага — зло сказал Кит — только американцы им Стингеры поставляли… А нас в НАТО не хотят принимать.

— Да хватит уже! Тебе какая разница, поставляли там что-то американцы или не поставляли. Ты украинец или нет? Ты должен сражаться за свою землю сам, не дожидаясь, пока тебя примут в НАТО или сделают что-то еще. Ты сам должен отстоять свою Родину от напада москалей.

— Поехать туда? — сказал Кит — Мне уже сорок с лишком.

Костенко фыркнул:

— Все оправданий ищешь.

— Да какие оправдания? Просто… ты все правильно говоришь, но ты пойми… я не последний человек в общине. Прикупил тут кое-что, земля у меня теперь есть. И что мне — брать автомат и вставать в строй? Ну сам-то подумай.

— Да кто про это говорит… Ты помнишь, был такой проект — украинская ИРА.

— Ему же не дали ход.

Костенко с усмешкой покачал головой.

— И ничего то ты не понял, Кит.

— А чего?

— Мы не должны спрашивать разрешения, когда сражаемся за свое. Это они должны думать, как быть с нами. Ирландцы — почти тридцать лет сражались за своё, пролили море крови — но победили. Так же должны поступить и мы. Надо переносить войну на улицы. Надо взорвать в Москве автобус или метро, как это чеченцы делали. Чеченцы делали, и теперь им русаки дань платят.

— Так в Киеве же тогда нас не поддержали, сказали — сами разберемся.

— «В Киеве», — передразнил Костенко — да там первые зрадники и сидят. Ты можешь назвать хоть одного нормального украинского политика последнего времени?

— Ну… я за Пороха так то… — неуверенно сказал Кит — вроде, много сделал…

— Ага. Про Свинарчуков забыл? А ведь они не одни были… Ты пойми, все политики в Киеве — дерьмо. Даже те, что есть сейчас. Они все нацелены на то, чтобы встроиться в систему, припасть к кормушке. Просто ради этого одни говорят, что Рашка — стратегический партнер Украины, а другие говорят про армию, мову, виру. Но у всех в голове одно — добраться до кормушки, и жрать, жрать, жрать…

— А… АТОшники?

— АТОшники. Сколько торговали через линию фронта. Сколько продавали и продавались. На линии фронта водка, наркота. Комбаты строят коттеджи, чтобы, не выходя из дома командовать. Ты думаешь, им можно верить? Все сганьбились. Я долго думал. Надо создавать новую украинскую элиту. Иначе нас сожрут. И создавать ее надо здесь. Там — все или подментованные или подмоскаленные или прожидовленные. Нормальных нет. Каждый готов за деньги мать родную продать, а уж Украину — только в путь! И путь для создания такой элиты — только террор.

Кит достал платок, вытер вспотевший лоб.

— Провод не одобрит — сказал он.

— Там все тоже пригрелись. Ты пойми, надо ломать систему, а не создавать ее. Надо искать таких людей, которые будут готовы пожертвовать собой ради Украины. Пожертвовать жизнями, а не деньгами. Пожертвовать, даже зная, что они не увидят победы, и может быть увидят дети, а то и внуки… Я много в последнее время читал, пытаясь понять, как нам выйти из той ситуации, в которой мы оказались. В Рашке, в начале двадцатого века было тоже самое. Был царизм. Его все ненавидели, но никто не мог ничего сделать. И тут появились эсеры. Они начали террор против царя и его правительства. Как они говорили — мелкими группами, под перекрестным огнем — к счастью. Они терактами убили несколько тысяч чиновников — генералов, губернаторов, даже родственников царя. Они не добились своего. Правительство устояло. Но во время большой войны — может, именно этих убитых эсерами людей не хватило Царю, чтобы устоять, чтобы не допустить революции.

Кит поежился.

— Потом-то все равно коммунисты пришли.

— Да, но мы-то умнее будем. И весь мир будет умнее, второй раз коммунистов не будет, не допустят просто. А евреи? Они создали Хагану и силой отвоевали себе землю под государство. Они против британской администрации теракты делали, взорвали бомбу в отеле «Царь Давид»! Их генерал — командовал антиеврейским арабским ополчением! Но они все равно создали Израиль и создали его именно те, кто взорвал бомбу в «Царе Давиде»! А потом — Англия, Америка уже на их стороне были.

— Что-то я не пойму, к чему ты клонишь.

— Мы должны поступать так же. Террор — несмотря ни на что. Пусть те же киевские политики думают, как нас приструнить. И думают, как себя вести, чтобы и их не взорвали.

— Москву взорвать сложно будет, — сказал Кит.

— Я не говорю про Москву. Сколько москалей по свету шатается? Они что, думают, что не надо отвечать за Путина, за Рашку, за то что их зеленые человечки творят на Донбассе, за наше национальное унижение? Ан — нет. Надо отвечать. Среди рашкован невиновных нет — пусть отвечают. Убить, а еще лучше — похитить. Выдвинуть требования. Хотите, чтобы мы их отпустили — возвращайте Крым и Донбасс. Нет — мы их вам по почте в посылке вернем. По частям.

— Ага — мрачно сказал Кит — а Путину будет дело до этого? Они же все потомственные рабы, а Путин — их хозяин. Одним рабом больше, одним меньше…

— А вот и посмотрим. Надо будет еще взрывы делать. Сколько рашистам недвиги здесь принадлежит…

— В Перу, кажется, вертолетный центр есть.

— Вот его и взорвать или поджечь. А если и этого мало, надо будет посольство рашистское захватить, выдвинуть требования.

Костенко взял Кита за руку.

— Ты пойми, — сказал он, глядя ему в глаза, — важно не то, что мы сделаем, важно то какой мы пример подадим. На свете несколько миллионов молодых украинцев. Как в Украине, так и по всему свету. Они ведь все понимают. Как думаешь, их задолбало, что об Украину все кому не лень ноги вытирают? Еще как задолбало. Мы им подадим пример как действовать. Объединяться, покупать автоматы — и действовать. Это будет победа. Украинская победа. Первая за много-много лет. Украину никто не боится — а будут бояться. Будет украинский Талибан. И пускай Путин думает, что с ним делать…

…

Вернувшись домой, Кит взял в баре на первом этаже бутылку горилки — медовой с перцем. Поднявшись наверх, он запер дверь, налил стакан и выпил. Потом налил второй и тоже выпил. Потом — начал пить прямо из горла.

Ему было страшно. Очень страшно. И что делать — он не знал.

Снова паром, снова «Букебус», снова старые улицы Монтевидео. Город красивый, по сути, еще один район Буэнос-Айреса, но в другой стране. Дело к выходному, со всех сторон пахнет жареным мясом. Еще футбол — болели много, видимо выиграли что-то.

— Я пойду один, — я передал Слону пистолет — второй этаж, контора Сикейроса. Если что, кого за фаберже подвешивать, знаешь.

— Сикейрос — это кто?

— Адвокат и решала. Связан с колумбийцами и панамцами. Хотя… нет. Давай, вот как мы поступим.

…

Сикейрос — типичный южный прохвост с напомаженными усиками — уже собирался уходить. Мы с ним столкнулись в дверях. Тот стушевался, но на пару секунд, не более того…

— О, синьор…

— Привет, адвокат

Он знал меня как решалу и торговца валютой, связанного с доном Хосе.

— Торопишься куда-то?

— Да так…

— Ну, извини. Порешаем и пойдем.

Сикейросу пришлось зайти.

— У дона Хосе какие-то претензии?

— Да я бы не сказал…

— Тогда… в чем дело?

Я осмотрел офис. Старинное окно… старые обои на стенах — это винтаж, здесь ценится. Фото Эвиты Перон на стене…

— Эвиту уважаешь? Какая была женщина…

— Женщин и сейчас полно

— Что верно, то верно. А расскажи-ка мне, друг, кто в недвижку Столицы через хорватов заходит. А?

Глаза забегали. Знает?

— Мне-то откуда знать?

— Ну, может, слышно чего…

Я сделал шаг вперед, Сикейрос был вынужден отшагнуть назад.

— Да ничего не слышно.

— А я думаю, что ты врешь…

Как нельзя, кстати, появился Слон, встал у двери со стороны лестницы…

— Франко. Ты лучше скажи. Понимаешь, эти люди не своё вкладывают. А ворованное у нас, понимаешь?

— Я в политику не лезу! — выкрикнул вспотевший Сикейрос.

— Политика, она везде, Франко. Если ты не занимаешься политикой, она все равно занимается тобой. Ну?

Слон молчал и делал суровое выражение лица. Роль у него без слов.

— Или ты второй выход поищешь? Через окно, например? Через дверь как видишь, выйти не получится — занято.

— С Панамы деньги идут! — выкрикнул побледневший Сикейрос.

— С Панамы? А от кого конкретно?

— Не знаю!

— А если подумать хорошенько? Или ты летать научился?

— Там фонд есть!

— Как называется?

— Траст энд Гаранти.

— Доверие и гарантии? Ничего себе, название. Кто владелец?

— Не знаю.

— Врешь.

— Говорю же, не знаю!

Я посмотрел на стол адвоката.

— Ноут уже в сейф убрал? Доставай. Придется сверхурочно поработать немного.

…

У адвоката Сикейроса, как и у всякого решалы — в компьютере было много всего, и были подписки на все платные ресурсы для инвесторов — Блумберг там, и многое другое. За полчаса мы выяснили, кому принадлежит Траст энд Гаранти — это Садовник, шестой президент Украины. Но от него вела ниточка и в другую сторону — к фондам, которые контролировал Роберт Прудек. Главный кандидат на предстоящих выборах от демократической партии США.

…

— Это здесь ты и живешь? — спросил Слон, с интересом оглядывая мою квартиру в спальнике

— Ага. Добро пожаловать. Ночь тут переночуем, утром поедем обратно.

Слон скептически провел пальцем по столу. Понятно, что пыль — квартира года три как стояла…

— И стоило ли уезжать?

Понятное дело. Квартиры тут, в спальнике — можно закрыть глаза и представить что ты где-нибудь в Черемушках. И супермаркет у дома — такой же, как там «Пятерочка» или «Магнит».

— Стоило… Можешь пыль вытереть, пока я в магазин сбегаю.

…

Водки не было — здесь есть бразильская кашаса, тростниковая водка, но я решил не рисковать. Взял фраппы — итальянской виноградной водки. Нельзя, но как-то полное скотство — товарища принимать и не выпить…

..

— Ну, — сказал Слон, поднимая бокал, — чтоб Кремль стоял и деньги были!

— Не так, — покачал головой я — чтобы у нас все было и нам ничего за это не было.

— Можно и за это.

Выпили. Закусили. Слон крякнул.

— Садовник, а? Вот с..а. Мы же его… из Киева вытаскивали. Альфа жизнью рисковала. Если бы не мы, его бы на Крещатике вздернули. Вот с..а. Почему так, а? — Слон посмотрел на меня — Вот почему, мы человека обхаживаем, обхаживаем, а как дело до постели, так он — к американцам. Как так?

— Американцы решают, какие деньги законные, какие — нет, в этом мире. Разница весовых категорий. Но ты не переживай. Америка накроется скоро. Погуляем перед смертью.

— Накроется? Это с чего?

— А ты не видишь? Ничего не напоминает? Как Союз в восьмидесятые. Или, наверное, как Российская Империя перед девятьсот семнадцатым. Охреневшие журналисты. Расколотая власть. Общество, в котором свои хуже любого врага. Это конец, Слон. Может раньше, можно позже — но конец. А потом и нам — конец.

— А нам-то с чего — конец?

— А с того. Е…нется США — и здравствуй, новый мир. Нефть по пятьдесят раем покажется — а тридцать или того круче, по двадцать — не хочешь?

— Китай же…

— У Китая главный покупатель — те же США. Без США — и Китай никому нахрен не сдался. Но главное не это. Главное то, что мы разосрались со всеми в Восточной Европе. Буквально со всеми. Если так подумать, знаешь что? Если бы Украина вступила в НАТО, это было бы выгодно для нас. Потому что НАТО и ЕС — это те путы, которыми спутывают излишне ретивых. Если ты в НАТО и в ЕС — ты уже не можешь позволить себе майданить. Как ты думаешь, сильно Янукович отличался от того же… скажем Орбана?

…

— Ни хрена нет отличий. А почему тогда не майданят, почему Сорос не дает денег на венгерский майдан? А потому что это Европа. И там не принято майданить. Вот просто не принято и всё. Как не принято и долбать Градами по собственным городам. И базлать «Слава Украине!» и язык запрещать. Там просто садятся и договариваются.

— Ты, главное, это в посольстве не повторяй.

— Не повторю.

Налили еще по одной.

— А потом, когда не будет США, — продолжил мысль я, — те, кто вел себя прилично, перестанут так делать. Война, Слоняра, начинается чаще всего из-за страха, а не из-за ненависти. Восточная Европа ненавидит нас. Пока они ведут себя прилично, так как состоят в НАТО и рассчитывают на помощь США в случае чего. Но как только США не будет, они поймут, что в случае чего рассчитывать придется только на самих себя. На самих себя и на атомную бомбу. На Украине есть атомные реакторы, добыча урана и производство межконтинентальных баллистических ракет. Как думаешь, как быстро все это соединится воедино?

Налили еще по одной.

— И что делать? — спросил Слон.

— Валить.

— Сюда?

— Ага. Тут точно — войны не будет.

Слон еще долил себе, выпил. Потом покачал головой.

— Не-а.

— Не согласен?

— Нет.

— И с чем же ты не согласен? С тем, что войны тут не будет?

— С этим то согласен. А вот валить… Свинство это. Свинство.

— Согласен. Тогда пусть валят к нам.

— Это ты о чем?

— Да о том. Как валят сюда? Просто приезжают. Обучение тут бесплатное — два года пребывания на легальной основе — и готов паспорт. Просто государство Аргентина заинтересовано в приезжих. А мы — почему нет?

Слон завис.

— Как тут загранпаспорт делают? Сфоткался, загрузил в интернет, через полчаса получаешь загран. Можно прямо в аэропорту перед вылетом. Почему у нас не так? Почему у нас надо собрать х…ву кучу справок и обойти десяток чиновников?

— Ну ты не скажи. После Донбасса сильно упростили.

— Сильно. А надо вообще отменить.

— Чего?

— Да всё! Все эти курсы языка долбанные… ну скажи, нахрена они?!

— Ну, чтобы язык знали, — неуверенно сказал Слон

— Да ни хрена! Если человек куда-то переселяется, поверь, он первым делом в лепешку разобьется, но выучит язык. Чтобы работать, чтобы быть конкурентоспособным, чтобы общаться. И он сделает это не ради справки, а ради себя самого. Тут все, например испанский учат — не из-под палки, а потому что он нужен. На хрена все эти временные виды на жительство… дева Мария, зачем? Кто и что проверяет? А?

— Ты предлагаешь кого попало в страну напускать?

— Ага. Я жил в стране, в которой пускают, кого попало. Мы сейчас в такой стране. Поверь, никто не умер, и на улице не стреляют.

— Ага, и бардак тут знатный.

— Бардак тут — местная особенность, не более того. Особенность, местный колорит. Поверь, он не из-за приезжих. Наоборот, приезжие тут во благо. Кристина Киршнер, бывший президент Аргентины — происходит от поволжских немцев. Наверное, не просто так она стала президентом Аргентины… ладно. Тут полно людей, которые готовы были бы переселиться в такую страну как Россия и работать там. Почему мы не даем им этого сделать? Почему у нас процедуры иммиграции — одни из самых сложных в мире? Ты знаешь, чего мы добьемся? Если брать Балто-черноморскую ось с Польшей во главе, то там мы разосрались со всеми. Если они объединятся, то если не сто, то миллионов восемьдесят точно наберут и даже без Беларуси. Если же к ним присоединиться Турция, то это еще семьдесят, то есть они как минимум будут не уступать нам вы мобилизационном ресурсе. Атомную бомбу для них создать — вообще не проблема, как и средства доставки. И вот мы оказываемся перед как минимум равным по силе противником — если не сильнее. Выход один — принимать к себе людей. Нас должно быть двести миллионов. Двести пятьдесят. Вывези отсюда, из бедных стран типа Перу людей — им наша глубинка раем покажется.

Слон хмыкнул.

— Перегрелся? Нам своих нищебродов девать некуда.

— Да не нищеброды они! Посмотри, как живут здесь. На каждом шагу какой-то маленький бизнес. Кто сок тростниковый давит, кто мясо жарит. Почему у нас такого нет? Почему у нас нормально ни пожрать, ни постираться, такси дорого — да все дорого!

— Ну…

— Да потому что у нас мало кто бизнесом занимается. Это у нас считается, что конкуренции много — а на самом деле нет ее! У нас каждый прыщ как открывает торговую точку, так не успокоится, пока не насоберет на Гелик или на Крузак. И ведь насобирает!

— Чего то мы… от геополитики до Геликов…

— А все взаимосвязано, понимаешь. Советская власть убила в людях что-то очень важное, я не могу даже сказать, что именно. Но убила. И это не восстановить. Если мы не примем в свое общество людей, которые не жили в эти семьдесят лет в России, деды которых не участвовали в гражданской войне, и не раскулачивали друг друга, а отцы не жрали друг друга поедом за халявную жилплощадь — толку не будет. Вот поверь моим словам — толку ни хрена не будет…

Слон ничего не ответил, только налил еще и выпил.

— Пошли спать, — сказал он, — завтра надо быть в городе, самолет встретить.

— Какой самолет?

— Который в аэропорт прилетает.

— И зачем его встречать?

— Там будут твои старые друзья…

Аэропорт в Буэнос-Айресе был старым, примерно как в советских областных центрах, только больше в несколько раз. Его отремонтировали, но плохо. Вернувшись в федеральную столицу, мы поехали туда со Слоном встречать кое-кого. В сам аэропорт не пошли, потому что при нас оружие было. Просто сидели в машине и разговаривали.

— Кстати, как тебе вообще Буэнос-Айрес? — спросил я.

Слон пожал плечами.

— На Питер немного похоже. Бардак только.

— Это есть.

— В хостеле, кстати, телку встретил из Каракаса. Разговорились.

Это да. Беженцев из Венесуэлы можно теперь встретить по всему континенту.

— И чо?

— Ж… там. Жрать нечего. Допрыгались, голубчики. Я вот все думаю. Коммунизм — ну, вроде все правильно там, как и должно быть. В теории. Почему же на практике такая ж… всегда получается?

— Проблема в человеке. Вот, что в Венесуэле. Они попытались создать систему распределения для бедных по низким ценам. Моментально появились перекупы, их становилось все больше и больше. Все соседние страны, а особенно Колумбия — забиты наворованным и переправленным через границу добром. А в Венесуэле действительно жрать нечего. Все еще на складах разворовывается и уходит либо на черный рынок, либо к соседям.

— И что? — мрачно спросил Слон — ничего сделать нельзя?

— Можно. Обнести страну колючей проволокой и жить по заветам чучхе.

— Ж…а.

— Слон, ты пойми. Капитализм — не самое лучшее учение, но оно, по крайней мере, полностью учитывает человеческую натуру. А она не братская, а б…ская. Понял? Так было, так есть и так будет.

На стоянке появилось несколько мужиков с сумками.

— Вон они.

— Вижу. Следят, как думаешь?

— Кому мы тут нах… нужны?

Я посигналил, исполнив гимн «Спартак — чемпион» (2-3-4-2). Мужики направились к нашей машине.

— Заходи не бойся, выходи не плачь. Грузитесь, поедем… Как сами то?

Бойцы переглянулись. Ответил за всех Трактор:

— Живы и слава Богу.

…

Приехали снова в мой офис — там места много, можно человек двадцать разместить, не то что… Побросали вещи, холодильник был полон мясом, был уголь, растопили парилью — это гриль. Начали жарить мясо… я достал вино. После такого перелета надо в себя прийти.

Трактор продолжал рассказ.

— Мы после всего… г…а короче, решили уходить. Записались в Вагнер, нас сразу старшими групп поставили.

— Сирия?

— Ага, Саратов. И еще много чего.

— И как там?

— Да ж… Садыки мало того, что тормоза — воевать не хотят, при первом удобном случае сбегают. Они, мне кажется, с. а, верили, что эти бородатые реально от Аллаха, потому в них стрелять нельзя.

— Как в Афгане?

— Наверное, не знаю. Но они при первом удобном случае драпали. В наступление гнать — только пинками и угрозами расстрелять. Хорошо воевали только люди из одного племени с Асадом, алавиты.

— Это не племя, а религия.

— Один хрен. Они понимали, что если проиграют — им конец, вырежут вместе с семьями. Потому и в плен не сдавались. Еще Хезболла хорошо сражались, палестинцы из лагерей. Они нас своему языку учили.

— Арабский выучили?

— С пятого на десятое.

— Это хорошо.

— Хорошо-то хорошо.

— Теперь испанский придется учить, — сказал Слон.

Я усёк — хотя лишних вопросов пока не задавал. Всему свое время…

…

Оставив силовую группу отсыпаться, мы со Слоном отправились закупать оружие. А с оружием в Буэнос-Айресе было хорошо. Вот без оружия — плохо.

Если брать законно — то выбор в магазинах есть, хоть и не слишком широкий. В Аргентине можно пистолеты, дробовики всех видов, болты и полуавтоматы 22 калибра. Военные полуавтоматы нельзя. Выбор в магазинах есть, но он ограничивается платежеспособным спросом — а он не велик. Аргентинцы все же небогаты. Оружейная фабрика здесь осталась одна — это Берса, пистолеты она делает неплохие и недорогие. Торгует ими в Штаты.

Но есть и оружейные бароны и их немало — Буэнос-Айрес вообще перевалочный пункт для всех видов трафика континента. Местные черные дилеры работают в основном со Штатами — скупают там полуавтоматические винтовки, здесь переделывают в полностью автоматические и толкают в соседнюю Бразилию.

Я многих дилеров знал по давним временам, потому что торговцам оружием как и всем другим портеньос, время от времени надо было менять валюту.

Пока что мы остановились на самой границе Лугано — это что-то вроде местных Люберец в конце 80-ых. Тут была небольшая промзона.

— Может, тут местные менты принимают? — сказал Слон, смотря на тихую улицу.

— Не может. Нет тут ментов.

— Почему?

— У местных договоренности с ними. Они в основном толкают товар бразильским отморозкам, а полицаи закрывают глаза на этот бизнес за долю малую. Эти деятели еще и бордели тут содержат с бразильянками. Бразильские бандиты расплачиваются живым товаром за стволы. В фавелах баб много.

— П…ц.

— Еще какой. Пошли.

…

Дверь нам открыли. Хозяина не было, но так было даже лучше. Был Алехандро — какой-то родственник, который тогда как раз ходил ко мне доллары менять. Мало кто, кроме меня, брал тогда и бразильскую валюту.

— О, синьор, давно вас видно не было. А это кто с вами?

— Друг.

— Друзьям всегда рады

— Как синьор Семен?

— Болеет.

— Сколько ему уже?

— Семьдесят шесть.

Синьор Семен был русским. Сыном бежавшего из Европы карателя — власовца.

— Что-то серьезное?

— Думаю, что нет. Чая?

— Давай.

Алехандро ушел за чаем. Слон огляделся

— По-русски как шпарит.

— Он русский по отцу.

— А отец кто?

— Лучше тебе не знать. Тут таких вопросов не задают.

— Ну да…

Вернулся Алехандро.

— Синьоры, чай.

— Спасибо…

Чай был вкусным.

— За патронами пришли или что-то серьезное?

— Серьезное… Калашниковы есть?

Алехандро улыбнулся

— Извините, синьор. Калашниковых нет совсем. С прошлой партией все отправили, разбирают быстро.

Я расстроился.

— Совсем-совсем нет?

— Ничего не осталось, синьор. Совсем ничего.

Хреново. С незнакомым оружием работать нельзя.

— А Галили?

— И Галилей нет. Быстро берут, синьор. Слыхали, в соседней стране зачистки были, арестовали многих, изъяли много чего. Спрос большой сейчас.

Еще хуже.

— А что есть? Только то, что напоминает Калашников.

Алехандро задумался, потом пошел на склад и вынес два длинных мягких кейса

— Может, это уважаемых синьоров устроит?

Вжикнули молнии…

СИГ-556, первая винтовка, с которой эта фирма пошла на завоевание американского рынка — и атака оказалась успешной. Сейчас это уже классика. В Аргентине она известна — оружие полиции и спецслужб.

Открыл коробку — снаружи ничем не похожа, но внутри почти точная копия АК, только разбирается совсем не так — раскрывается как книжка. Все органы управления тоже как на М4. Крайне удачная, но тяжелая компиляция АК и М4.

Новая совсем. В смазке

Клейма незнакомые.

— Где взял? Это ведь не американская?

— Нет, из Чили привезли, синьор. Они ее для своей армии делают. Но качественная.

Понятно. Чилийцы все хорошо делают.

— И дешевле чем американская.

— Само собой.

Я посмотрел на Слона

— Что скажешь?

Он вскинулся пару раз.

— Совсем незнакомая. По органам управления.

Это да. Я тоже свою отложил.

— А еще что осталось?

— Осталось, да только дорого совсем.

— Неси.

Следующим — Алехандро принес ФН СКАР. Тут и говорить нечего…

Короче взяли четыре СКАРа. Банды такие не берут, дорого — двенадцать тысяч за каждый — но оно того стоило. Там госпоставка какая-то, к каждой магазины, военный лазер, дорогущий прицел Элкан 1–4. Не знаю, где стырили — но это комплект поставки спецназа США.

Пистолеты у нас уже были. Но взяли две Берсы из американской поставки с глушителями — размер Макарова, но там магазин на пятнадцать и подготовка под глушитель. Для тихой работы лучше не придумать.

Из снайперских винтовок — тут было полное раздолье, их покупали и ввозили почти законно, переделывать ничего не надо. Взяли Саваж-110, уже в заводском шасси. Полторы тысячи — но она «субМОА» из коробки, магазин у нее отъемный Пмаг, подготовка под глушитель. Глушитель тоже взяли, как и прицел — СИГ Танго. Винтовка в полном фарше обошлась всего в четыре сто.

Расплатился я за все наличными, погрузили в машину. Слон был почему то мрачен.

— Ну, что?

— Этот тип… я фотографию на стене заметил…

— Слушай, Слон. Здесь обратная сторона земли. И морали тоже. Понял?

Слон машинально сунул руку в карман — там должна была быть пачка. Но пачки там не было.

— Бросаю, — невпопад сказал он, — как думаешь, они сюда случайно попали?

— А что — нет?

Слон тяжело вздохнул.

— Накосячили они в Сирии. И сильно.

— А подробнее?

— Подробнее… Ты в России двадцать календарей с лихом не был, не знаешь, как все поменялось. Это раньше мы с чехами воевали, а теперь — друзья взасос. Многие из дудаевских структур перешли на нашу сторону. Участвуют в Игре. Существует параллельная служба.

— Бывшая дудаевская? — понял я

— Она самая.

В свое время — Дудаев действительно создавал разведку. Разведку Чеченской республики Ичкерия. Теперь получается, она работает на нас. Ну, правильно, мы — оказались поумнее немцев. Те Штази не только разогнали, но и рассекретили.

Хотя… наверное, было бы исключительно весело — демократическая страна Германия, член НАТО, и вот, на НАТО бывшие сотрудники Штази пашут, которые в свое время организовывали кровавые атаки на американские базы в Германии по совету старших товарищей из Москвы. Но у нас норм.

— Ну и?

— И. В Сирии — всякой твари по паре, кого только нет. Местные садыки — мало того что воевать не хотят, так еще и погрязли в грызне и интригах. Вот, как-то раз пришлось задействовать именно параллельные структуры. Прибыли спецы из Чечни. А там, на передовой базе — были как раз вагнеровцы. В том числе и твои. Слово за слово… ты понял.

— Сильно?

— Значит, не понял. На следующий день, когда пришла пора работать — чичи сильно подорвались. Очень сильно. И у них возникло подозрение, что сработали наши. Точнее, твои.

— Круто.

— Сам понимаешь, чичи есть чичи. У них кровная месть, а слов они не слушают. Как хотят так и сделают, и пофиг им на расследование, на доказы — на все им пофиг. Раз пошел слух — значит, надо смыть обиду кровью. Вот тут как раз и подвернулась тема — Латинская Америка. Чичей тут в помине нет и не будет. Так что — твоих сюда сослали надолго, если не навсегда. Устрой их, если сможешь. Мы поможем.

Охренеть…

Вспомнилось:

…

…

Вопрос, б… вечный русский вопрос. Нет, не кто виноват, и что делать. Вопрос — как с этим жить…

Я на самом деле прекрасно понимаю Службу, играешь — играй. Мы — слабые. После девяносто первого мы очень слабые по сравнению с тем, что было. Тогда у нас полмира было в союзниках, и хоть союзники так себе — но они были. Сейчас мы не в Берлине стоим, сейчас мы Украину потеряли.

Но слабость можно компенсировать. Исламские экстремисты — то же Исламское государство[14] — компенсируют слабость звериной жестокостью. Они не просто так взрывают, жгут, отрезают головы. Своей жестокостью они стремятся компенсировать свою слабость, так чтобы враги их реально боялись. И у них получается. На Мосул шло всего полторы тысячи боевиков, из вооружения у них были максимум легкие бронетранспортеры, а в основном пикапы. И от них — драпануло две армейские дивизии, с авиацией и артиллерией — собственно, большинство брони у ИГ и прочих подобных группировок — это как раз те трофеи. Как так произошло?

А так — до того ИГ обработало местное офицерье. В сети появилось несколько роликов — заходят в дом, режут жену, режут детей. Офицеры понимали, что если они драпанут — им максимум несколько лет дадут. А если не драпанут — могут всю семью вот так вот потерять. Чтобы этого не было — нужен был сталинский ГУЛАГ: трусов — к стенке, жену — в лагерь, детей — в детприемник с клеймом ЧСИР. Но постсаддамовский Ирак строили американцы как демократическое государство, они не могли такое делать. Вот кстати иранцы могли — как то было видео, когда они своего струсившего раздавили танком. Потому и не было у них трусов.

И мы не можем так. Ну не можем мы заживо жечь и класть под танк. Да, знаю я про то видео — и что из этого вышло? Это частная инициатива была и инициатива наказуемая. А так — не можем мы зверствовать — тупо потому что мы цивилизованное индустриальное государство, у нас айфоны, блоги и веганская еда. Это как то не сочетается с расстрелами.

Но мы можем компенсировать слабость подлостью. И компенсируем. Я со стороны смотрю — но, по-моему, политика нашего государства никогда не было столь продуманно подлой, как сейчас. Частью этой подлости — как раз и является переманивание структур Дудаева на свою сторону и использование их в ближневосточной Игре — против бывших хозяев. А то что ради этого могут принести — и наверное уже приносили в жертву своих служак — это лишь часть этой подлости.

Кстати, когда я говорю про подлость — вы не подумайте, что я осуждаю. Британия лет двести как минимум строит политику, основываясь на подлости. Подлостью — им удалось провести нас от Берлина сорок пятого до Берлина восемьдесят девятого. И видимо это и есть тот единственный урок, который мы усвоили из этой истории — хочешь выжить и побеждать в игре сверхдержав — будь не столько сильным, сколько подлым. Будь настолько подлым, насколько это возможно — и ты выиграешь, и в Британии будет Брекзит, а в Америке — Трамп. Ну и наркота у нас в посольстве — потому что другие тоже подлы до последнего предела…

Один из самых интересных «глубинных» вопросов сегодняшней международной политики — почему у Америки не получилось.

США — это первый после Священной Римской Империи случай глобальной гегемонии, и ведь если разобраться, у них неплохо получалось то, что они делали.

Великобритания построила систему имперского доминирования, основанную на превосходстве и унижении, на праве англичан унижать тех же индусов, просто потому, что те не англичане.

Франция — подарила миру великую революцию, последствия которой икаются и по сей день. Наполеон… его образ сейчас романтизирован, но он по сути ведь немногим отличался от Адольфа Гитлера. История Франции последних двухсот лет — это почти непрерывная история войн, революций и разного кровопролития. Французская революция по масштабу зверств больше походила на средневековую религиозную бойню.

Германия… подарила миру две мировые войны и теории массового уничтожения, проверенные на практике.

Испания… пять государственных переворотов в ХIХ веке и апофеоз — революция и гражданская война, которая по своей звериной жестокости затмила даже русскую революцию. Армия и аристократия фактически объявила войну на уничтожение собственному народу. А о том, как зверствовали посланники Короны в Латинской Америке — лучше и не вспоминать.

Россия… я ведь сам русский, мне сложно говорить и писать об этом. Но то что мы сделали с собой и с миром в ХХ веке — просто нет слов чтобы описать это. В России в семнадцатом году произошло тотальное восстание всех против всех — вероятно, в человеческой истории такого больше не было. Были нарушены все без исключения нормы человеческого общежития, которые позволяют человеку быть человеком среди людей, а не превращаться в зверя. Это и есть то, что мы дали миру. Мы — и жертвы и палачи, мы — палачи друг для друга. Я не хочу никого судить, но… ответьте, стоит ли брать с нас пример хоть в чем-то? Если учесть то, что мы сотворили и к чему пришли.

На этом фоне США — просто-таки образец добропорядочности какой-то. Две мировые войны на правильной стороне. Несколько полностью переделанных к лучшему стран — Германия, Южная Корея. Неоднозначный, но безусловно привлекательный опыт построения общества и политической системы, который пытаются перенять многие. Да, он не лучший — но назовите те, которые лучше и которые реально работают — на деле, а не в воспаленном мозгу теоретиков типа Ленина?

То-то.

Тем загадочнее то, с каким отторжением, явным и тайным столкнулись США после 1991 года, когда попытались реализовать на практике свою глобальную гегемонию.

Я не говорю про Россию. Возьмем Западную Европу. В Испании, Италии, во Франции, в Германии — в светских кругах, в университетских кругах — хорошим оном считается антиамериканизм. Нет, никто не призывает нацелить ракеты на Вашингтон или полностью отказаться от покупок американских товаров. Но если американец будет тонуть — руку подадут разве что из сострадания, а все сообщения о неудачах США воспринимаются со сдержанным, скрытым — но одобрением. Сами США кстати задавались этим вопросом до 2014 года — как получается так что главный союзник США в Европе это… Румыния?

На Ближнем Востоке США встретили ожесточенное сопротивление, превосходящее всякие разумные пределы. По сути — арабы и афганцы выразили готовность умереть, но не допустить американской гегемонии, причем американцы вовсе не собирались их уничтожать, и даже готовы были помогать. Оккупация США Ирака сильно отличалась от гитлеровской оккупации — и тем не менее, иракцы поднялись на врага с не меньшей ожесточенностью.

И, спустя два десятка лет после одиннадцатого сентября — США вынуждены были как то искать способ жить в новом, незнакомом и враждебном мире, который они пытались переделать под себя и у них мало что получалось.

По сути, громадная сверхдержава, все еще гегемон — в какой-то момент начала чувствовать себя слабой и уязвимой. И от того — ее агрессивная реакция, подчеркнутое отсутствие понимания и великодушия, мстительность. Которые только усугубляли происходящее — мир уже который год был беремен большой войной. Которая — как и первая мировая — должны были начаться не по какой-то конкретной причине, а просто от усталости от противостояния и желания покончить со всем разом.

Боб Крейдер — был свидетелем эпохи. В две тысячи четвертом — он вместе с украинцами скандировал «Ющенко! Ющенко!» не зная, что все порешали уже без них и даже без США. В две тысячи четырнадцатом он уже был начальником московской станции. Сейчас он работал в межведомственной оперативной группе, задачей которой было найти способ уничтожить или по крайней мере значительно ослабить Россию. И он верил в то, что делал.

Верил потому что понимал, к чему дело идет — к катастрофе. Ситуация один в один как перед Первой мировой. Неопределенность давит. Рано или поздно у кого-то сдадут нервы. Обязательно сдадут. Разрешить ситуацию без войны — можно, только если один из противников начнет внезапно разваливаться как в девяносто первом.

И он хорошо понимал — Россию можно взорвать только изнутри. Несмотря на тотальное военное превосходство над Россией — они никогда не победят ее в открытом бою. Они разгромили армию Ирака, но разгромить — это не победить. Победить — это обеспечить признание побежденным своего поражения и согласие играть по правилам, написанным победителем. В Ираке этого не было. Не будет и в России.

Удастся победить Россию не в результате военного поражения — если Россия потерпит военное поражение, то в ней придут к власти силы, по сравнению с которыми Путин голубем мира покажется. Россию можно победить в результате внутреннего взрыва и прихода к власти кого-то вроде Горбачева — но на этот раз на долгий срок.

И Крейдер понимал — подобная операция невозможна без участия Украины. Украинцы — троянский конь в самой России и только через Украину — такая операция может и получиться. Не через США — будучи начальником московской станции, Крейдер пришел к невеселому выводу: американофобия русских намного глубже, чем кажется. Это не аномалия, это норма, и Путин просто цинично пользуется этими настроения, возможно, он их усиливает — но создал их не он. Потому — никакие усилия американцев по установлению в России демократии не будут приняты просто потому что они исходят от американцев. Политик, учившийся в университете США или даже просто проходивший там какой-то курс — не сможет победить на выборах. Не поможет и диаспора — в диаспоре полно людей, которые годами, порой десятилетиями живут в США, но продолжают США ненавидеть.

Только вот сама Украина…

Крейдер с трудом понял русских — но вот украинцев он понять не мог. Какое-то время казалось что понял — там, на майдане — но потом понял что ничего не понял. Он не мог понять, как в одном народе может сочетаться столь яростная тяга к свободе, в сочетании с готовностью принять самую мрачную правую диктатуру. Как могли те же самые украинцы, которые сбросили режим Януковича — участвовать в правом государственном перевороте?!

Хотя отгадка была на поверхности — просто Крейдер не мог ее принять ввиду своих политических взглядов. Еще в университете он, как и многие его сверстники — оказался заражен троцкизмом. Ее передали ему преподаватели, многие из которых в 1968 году либо хипповали, либо протестовали против войны — и повзрослев, став уважаемыми профессорами не отказались от своих антигосударственных убеждений. Эти люди инфильтровались в Демократическую партию США и стали рваться к власти. Их основанная на левых взглядах агрессивность — была ничуть не менее опасна чем правая агрессия.

Одним из столпов их мировосприятия — была агрессивная антинациональность. Они в принципе не признавали право людей объединяться в нацию и быть суверенными, то есть независимыми в своих действиях от других наций. Они полагали, что нация как и государство — это отмирающие институции, как кстати и религии — а в будущем человечество перейдет к наднациональному общению. И поскольку это так — границы не признаются, а международное сообщество имеет практически неограниченное право вмешиваться в суверенные дела отдельных стран, если дела там идут «не так как надо», если эти страны движутся по неправильному историческому пути. Именно на этих постулатах основывались все новые и новые акты американской агрессии, которые эти люди предпринимали с пугающей легкостью.

Россию они ненавидели именно потому, что она придерживалась вопиюще других ценностей — суверенность, капитализм, семейные ценности. Они постоянно предпринимали все новые и новые атаки на Россию — как политические, так и медийные. Но они в принципе не могли понять проблематику стран Восточной Европы с их разрушенным обществом и отсутствием любых общих ценностей для объединения кроме самых примитивных национальных. В обществах, откуда происходили они сами — базовые проблемы были решены, базовые ценности определены и разделялись всеми — и потому можно было объединять общество, скажем по вопросу приемлемости абортов (женщина имеет право распоряжаться своим телом) или экологии. Истинные проблемы Украины им были просто непонятны, как непонятно современному человеку поведение средневекового рыцаря. Ты чего железками то размахался?

Потому — Крейдер и такие как Крейдер — последнее время пребывали в мучительном поиске ответа на вопрос, как быть если всецело поддерживаемые ими новые островки демократии в Восточной Европе — все сильнее отклоняются вправо? Могут ли они поддерживать тех кто кричит «Зиг Хайль!» и избивает людей за то что у них не та национальность или они сказали что-то не на том языке. Могут ли они, левые в принципе поддерживать украинский НАЦИОНАЛЬНЫЙ проект. Или литовский.

Пока что они отвечали — да, хотя делать это было все труднее и труднее. И они не осознавали, что становятся все более похожими на те европейские элиты периода интербеллума, которые считали, что можно умиротворить Гитлера.

Как и у всех опытных вашингтонских «деятелей» у Кредера была своя сеть. Это не были агенты — ЦРУ по-прежнему запрещалось вербовать людей в Штатах. Это была сложная сеть из взаимных интересов и обязательств как в законодательной, так и в исполнительной ветвях власти. У него была информация, надежная информация, информация которой больше не было ни у кого — и этим он мог быть полезен. У других была власть — и этим они могли быть полезны ему.

Источником Кредера был специалист из Госдепа США. Опытный и матерый, переживший уже четырех президентов, он был одним из немногих профессионалов, еще остававшихся в Госдепе и не замененных восторженными идиотами из какой-нибудь некоммерческой организации. Сейчас он курировал Восточную Европу и в частности — Украину…

А по Украине — именно сейчас надо было принимать решения. После открытого государственного переворота — последовал отказ объявить «выборы как можно скорее» — а это был единственный вариант, на который Запад мог согласиться и признать результат уже третьего майдана. Но украинские националисты, взявшие власть, проводить выборы категорически отказались. Группа украинофилов в Госдепе и ЦРУ пыталась если и не повлиять, то хотя бы объяснить позицию этих украинцев — на прошлых выборах победил совершенно неприемлемый для националистов кандидат, Украине не была оказана должная помощь, мы не были достаточно щедры по отношению к Украине чтобы сейчас ставить условия. Но на сей раз — их мало кто хотел слушать. Усталость и раздражение этой непонятной, упрямой, проблемной страной на самом востоке Европы — чувствовалась, что в Туманном дне, что в Лэнгли…

И сейчас — именно на Кредера возложили неприятную миссию сообщить украинцам, представителям диаспоры что все кончено.

— Слушали?

— Да, слушали.

— И?

Второй собеседник отпил кофе, перед тем как продолжить:

— Решение отрицательное.

Первый собеседник стукнул кулаком по столу.

— Твою мать!

— Не матерись. Ты не в Москве.

— Боб, как они не понимают. Ситуация один к одному. В Киеве идет ползучий реванш русофилов. Ситуация на грани. Украинский национализм ищет точки консолидации и идеи — и не находит их. Доверия к политикам нет ни на грамм — к любым политикам. Идеи осквернены и растоптаны. Но одновременно с этим — в стране появилась огромная база молодых хлопцев, имеющих боевой опыт. У них оружие, они озлоблены — но они не знают, кому и во что верить.

— И что?

— Как что?! Если мы сейчас создадим террористическую группировку наподобие украинской ИРА, если она совершит две — три резонансные акции — далее все пойдет само собой. Национально ориентированная молодежь Украины получит новый смысл — террор против России. Мы уже не будем иметь к этому отношения.

…

— Надо восстановить городской терроризм. Надо чтобы в Москве были взрывы в кафе, убийства политиков, просто безадресные убийства. Русские должны страдать, мать твою! Разве не для этого есть ЦРУ?

Второй собеседник снова отпил кофе

— Нет, не для этого — сказал он — это неприемлемо.

— Но почему?

— Решение принято на высшем политическом уровне. Наш главный противник отныне не Россия, а Китай. Стратегическое положение в мире изменилось. Мы не можем позволить себе вражду с Россией, мы не можем себе позволить и ее радикализацию. Любой левый проект в России — а он возможен — автоматически толкнет ее в объятья Китая. Мы не можем допустить этого. Поэтому принято решение сворачивать все существующие программы по борьбе с Россией и продумывать новые подходы.

— Какие подходы…

— Это не мое дело. Но это официальная политика, и я — обязан действовать в соответствии с ней. Если я буду проводить самостоятельную политику — это будет расценено как государственная измена.

— А мы? Как же мы? Вы нас бросаете. После того что мы для вас сделали.

— Не суетись. Мы поможем вам договориться на приемлемых условиях с русскими. Они пойдут на контакт.

— На приемлемых условиях… когда все только начиналось, вы нам говорили совсем о другом. Что мы маяк демократии. Что через нас вы надеетесь изменить и Россию…

— Хватит, Василий. Россия оказалась намного сильнее, чем мы думали. Упорства им не занимать. Но теперь они умеют играть в игры в экономике. Мы их недооценили. Я сам дал разведывательную оценку по России, за которую мне стыдно до сих пор.

…

— Мы столько для вас сделали…

— Правда? Например, продали в Северную Корею двигатели для их ракетной программы? Или завод по производству авиадвигателей большой мощности — в Китай?

…

— Заметь, Василий, вас не только никто не наказал за все за это. Скандалы замяли. Но это — пока вы с нами. Если нет — реакция будет совершенно другой, учти это. Ваш режим — совершил достаточно, чтобы большинство из вас село на скамью подсудимых в Гааге. Итак — вы с нами или нет…

— Не ожидал я…

Американец, опытный агентурист, понял что самое время сбавить обороты

— Я тоже не ожидал, Василь. Поверь, я все сделал, чтобы продвинуть твой проект. Даже с угрозой своему карьерному положению.

— Русских надо убивать сейчас. Сейчас!

— Если Россия развалится — большую часть того что образуется на ее основе захватит Китай. Мы проводили математическое моделирование — иных вариантов нет. Только прямая военная оккупация силами НАТО — и последующий Ирак в квадрате, если не в десятой степени. У них есть оружие массового поражения. Если оно начнет расползаться по миру — миру конец. Мы должны быть реалистами, Василий.

Украинец резко встал.

— Я не хочу быть реалистом. Я мечтатель.

— Василий…

— И не зови меня так больше. Меня зовут Василь.

…

Американец проводил пошедшего на выход американца. Потом — достал криптофон, включил защиту, набрал номер.

— Сэр, это Боб. Не отвлекаю?

— Нет, тут… щас, минутку…

В трубке послышались странные звуки.

— Теперь говори. Черт, эта с…а из второго калифорнийского. С. а недотраханная. Я думал, она на самом деле лесбиянка. Но чего не сделаешь ради бюджета на следующий год. Говори.

— Сэр, у меня проблемы с моим источником.

— Которым.

— Из Чикаго. Тем украинцем. Он стал неуправляем.

— Твою мать, Боб. Сейчас совсем не время.

— Знаю, сэр.

— Что предлагаешь?

— У него бизнес — кэбы[15] в Чикаго. Было бы неплохо проверить его водителей — все ли имеют право на работу в США.

— Хорошо. Но на это надо будет время.

— Я понимаю, сэр

— Думаешь, этого будет достаточно?

— Да, сэр. Надо напомнить им кто хозяин. Потом все будет нормально.

— Ценишь свои источники, а, Боб

— Они мне не без труда достались, сэр.

— Это хорошо. Это правильно.

В трубке снова раздались странные звуки

— Ладно, мне пора идти. Хорошо, что в комиссию по бюджету Конгресса не попали еще педики, а, Боб. А то что бы пришлось делать?

— И то правда, сэр.

— Держи меня в курсе.

В трубке раздались гудки.

Украинская диаспора в США насчитывает по разным оценкам от миллиона до трех с половиной миллионов украинцев. Если последняя цифра верна — это один процент населения.

Два главных города расселения украинцев — это Нью-Йорк и Чикаго, но если в Нью-Йорке живут украинцы в основном с центра и юга страны — Брайтон-Бич населен выходцами с Одессы — то в Чикаго находится мощная община западных украинцев. Она контактирует с расположенной по соседству украинской диаспорой в Канаде и в целом представляет собой мощную силу, с которой вынуждены считаться политики.

Нельзя сказать, что американские и канадские украинцы какие-то заговорщики, которые только и думают, как бы сделать чего-то дурное. Проблем две: первая это то, что Украина стала топливом в геополитической топке конфликта сверхдержав. И в той же Америке — ЦРУ попыталось найти в украинцах своих естественных союзников. Вторая — и сами украинцы политически «пробудились». Впервые поняли, что они нужны своей родине, что они могут ей чем-то помочь…

И начали помогать.

В чикагском университете — с недавнего времени были открыты темы по украинистике, оплачиваемые Госдепартаментом США. Американские учетные начали работать с «Просвитом», пытаясь понять, что такое Украина и почему она «не Россия» и как ее можно против России использовать. Открылись стипендии для украинских студентов — каких надо студентов.

Потому ничего удивительного в том, что сходка украинских националистов состоялась как раз на территории университета.

Правда, на биологическом факультете.

— Американцы нас зрадили. Как всегда!

— Тихо, Васыль, тихо.

— А что, не так?!

— Почему ты думаешь, что только вооруженным путем ты сможешь добиться лучшей доли для Украины.

— А как иначе?!

Встал один из членов Провода

— Панове — сказал он — мы должны решить для себя, кто мы и с кем мы. Если мы Запад и с Западом — надо сотрудничать с США.

— Рабские слова! Ты говоришь — сотрудничать, а думаешь — подчиняться.

— Нет, не рабские. Сотрудничать — не значит подчиняться, это совсем другое. Мы должны понимать, что двадцатый век расставил все по своим местам. Западная система — лучшая во всем, она доказала это делом. Мы связались с русистами и сначала два столетия сидели в рабстве у царя, а потом еще семьдесят лет в коммунистическом рабстве. И что теперь? Нам нечем гордиться. Вообще нечем. Украина обладает богатейшими землями мира, а живет как какая-то африканская страна. Половина стран Африки имеет ВВП на душу населения больше, чем в Украине. Куда такое годится, панове?

— А ты предлагаешь, теперь в рабстве у Запада посидеть?

— Хватит, Васыль. Речь не о рабстве. Мы можем вернуться в рабство к русским, это да. Если ничего не изменим. Здесь мы ученики. Мы пришли сюда учиться. Мы хотим построить в Украине западную политическую и экономическую модель. Значит надо учиться этому. Ученик, пришедший учиться, не перечит учителю. Если Запад говорит нам что-то делать — значит это и надо делать. В точности.

— На Украине своя специфика — пробурчал явно недовольный член Провода — не все что есть здесь, подойдет там.

— Ай, хватит. Хватит придумывать эти сказки про особый путь, это для русских. Никакого особого пути нет. Если мы хотим быть частью Запада, нам надо им стать. А не придумывать всякую отсебятину. Посмотрите на пример Эстонии — почему она стала самой успешной страной постсоветского пространства? В девяносто втором они приняли свой Гражданский кодекс. Как так быстро? Они просто взяли германский, перевели его на эстонский язык и стали по нему жить. Так же надо поступать и нам…

…

Через час — уже в другой аудитории — выступавший член Провода пересматривал запись заседания Украинского культурного совета.

Вместе со своим куратором.

— Ну, не все так плохо — сказал куратор — этого таксиста никто не поддержал.

— Плохо, сэр…

…

— То, что его не поддержали, ничего не значит. Украинцы, как и русские — умеют молчать и таить.

— Но они проголосовали!

— Это тоже ничего не значит. Завтра точно так же проголосуют за другое. Они — все себе на уме. Хуже чем русские.

Куратор откинулся на спинку стула

— На этого кэбмена уже готово уголовное дело. Налоговая им займется и местный атторней. Привлечение к работе лиц, не имеющих права на работу, неуплата налогов…

— Да дело не в этом, сэр…

…

— Понимаете… я долго работал в России, перед Россией — в Югославии. Славяне — совсем другие, не такие как мы. Они всегда себе на уме. Слышат и видят только то, что им нужно или выгодно. Вот я говорил им про Эстонию — кто-то что-то понял? Да ни черта!

— О чем это ты?

— О том что нам надо быть очень осторожными с нашим продвижением на Восток. Как бы не получилось, что мы примем врага в НАТО. Помнишь инцидент с болгарами — они отказались стрелять по мишеням, на которых были изображены русские солдаты? Если начнется война с Россией — они будут стрелять нам в спину. С Украиной может произойти то же самое. Только они больше Болгарии в десять раз.

Куратор рассмеялся

— Да перестань. Русский сплин, что ли подцепил?

…

— Никто не собирается принимать Украину в НАТО. Европейцы не дадут согласия, да и нам это ни к чему. Украина интересна для нас ровно в том виде, в каком она есть. Доставлять как можно больше неприятностей русским и требовать как можно меньше средств на свое содержание. В идеале — вообще быть самоокупаемой. Как они говорят? Ковтайте эту скалу?

— Лупайте цю скалу, — машинально поправил осведомитель

— Вот. Пусть и долбятся в скалу, пока не надоест. Не выдержит либо скала, либо лоб — нас устроит и то и другое. В спину нам они выстрелить не смогут — мы ведь не собираемся идти впереди них в наступление. А сдадут нервы у Путина — это их проблемы будут.

Куратор похлопал своего осведомителя по плечу, бросил на стол карточку

— Код на обратной стороне. Сразу все не снимай. А насчет кэбмена — скоро у него проблем по горло будет…

…

Еще двадцать лет назад — ЦРУ не имело права работать на территории США, за то что они делали сейчас — предусмотрена была уголовная ответственность. Но после событий 9/11 началась эрозия законодательства, в составе ЦРУ было создано контртеррористическое подразделение для действий внутри страны — и вот, они постепенно пришли к тому, что едва ли не треть операций ЦРУ теперь проводилась внутри самих США. Но это и было правильно.

США — это страна мигрантов, перекресток миров и в этом ее уникальное преимущество. Здесь можно встретить человека любой национальности, веры и убеждений. Встретить, перевербовать и отправить воевать с собственной страной, с собственным народом.

Куратора из ЦРУ звали Берт Квачковский, он был местным, из самой многочисленной в Чикаго общины — польской. Окончил университет, пошел работать на русское направление. Именно он был автором «резюме Квачковского» после которого политика ЦРУ в отношении работы с русскими претерпела определенные изменения.

Квачковский первым понял, что работать с русскими в Майами или Нью-Йорке бессмысленно. Они или не шли на вербовку, а если и шли — то норовили или кинуть или солгать, или что-нибудь еще. Он все-таки был дипломированным историком, имел работы, специализировался на одном из интереснейших периодов не только русской, но и мировой истории — событиям 1917 года. Квачковскому удалось доказать предположение, которое доселе почему то не принимали в расчет — что ключевым фактором дестабилизации Российской Империи в 1917 году явилось восстание не русских, а прежде всего иных национальностей. И далеко не только еврейской. Да, немаловажным фактором было восстание крестьян — но его никак нельзя назвать революцией. Русские крестьяне преследовали сугубо утилитарные цели — завладеть чужой землей и обеспечить свободную торговлю с городом продуктами по свободным военным ценам. У них не было требований кроме этих, и они готовы были идти за любой силой, которая им это пообещает. В то же время у других национальностей были свои требования и своя динамика восстания, сильно отличающаяся от русской.

Из этого — он сделал вывод, что надо в корне пересмотреть понимание движущих сил как революционных событий 1917 года, так и последовавшей за ним контрреволюции. Он проследил цепь исторических событий до 1952 года, до смерти Сталина и доказал, что возрастание русского влияния в СССР — почти стопроцентно коррелирует с нарастанием реакционного мракобесия, отходом от первичных революционных установок и нарастанием массовых преследований людей других национальностей. Сталин — победил своих гораздо более сильных политических противников только тем, что вовремя уловил потенциал недовольства и разочарования русских, оказавшихся людьми второго сорта в своем же государстве — и встал в его главе, возглавив атаку русских на результаты ленинской революции[16]. Тридцать седьмой год имеет свой национальный аспект — огромное количество евреев, латышей, украинцев и других национальностей, которые и делали революцию — были сняты с постов, найдены и уничтожены. Во время войны был разрушен Коминтерн, а после 1945 года — Сталин окончательно отказался от интернациональной риторики и веры в скорую мировую революцию — перейдя к мракобесному, охотнорядскому национализму. Именно этим, кстати, обеспечивается непонятная почти никому на Западе популярность Сталина среди русских на сегодняшний день. Сталина почитают не как коммуниста — а как русского националиста под маской коммуниста, который не продолжил революцию, а уничтожил ее. У русских сейчас нет другого успешного примера национализма, кроме национализма Сталина.

И с те пор русские ничуть не изменились. Если ЦРУ хочет чего-то добиться в России, оно должно вербовать не русских, а представителей других национальностей, живущих в России. Русские изначально — реакционеры и консервативные мракобесы, а не неисправимые революционеры, как думают многие на Западе…

С тех пор он возглавил значимую часть программы по борьбе с Россией, и она дала результаты…

…

Квачковский подъехал к точке безопасности — так назывались нелегальные явки ЦРУ — примерно через полчаса после того, как встретился с источником. Ему надо было почитать материалы перехватов, а это можно было сделать только здесь. ЦРУ занималось слежкой за украинской общиной, даже по меркам нынешнего кастрированного законодательства это было серьезным преступлением. Поэтому материалы нельзя было ни выносить, ни записывать за свои устройства.

ЦРУ — выкупило разорившуюся вследствие доминирования Амазона доставочную компанию и сделало что-то вроде офиса. Прикрытие в виде доставочной компании — позволяло объяснить постоянное движение самых разных людей через точку.

Встав под камеру, он объявил.

— Берт, Квачковский. Два — два — один.

Щелкнул электронный замок.

…

Внутри никого не было, кроме дежурного персонала — это были бывшие бойцы US Navy SEAL, рейнджеры и тому подобная публика, ушедшие в отставку. Они тут прохлаждались посменно, при необходимости выезжали в город, следили, чтобы никто не вломился, не спер аппаратуру. Тут было аппаратуры на несколько миллионов долларов, оставлять ее было нельзя. Точка предназначалась для поддержки работы нескольких офицеров, они приходили и уходили, когда было нужно.

— Сэр, за вами никто не шел? — спросил Васкез, один из дежурных, проводя вокруг тела Квчачковского прибором для определения жучков.

— Перестань, тут не Кабул. Никого сейчас?

— Никого, сэр.

— Я напишу отчет. И мне надо посмотреть данные по перехватам.

— Хорошо, сэр.

— Чай найдется?

— Придется сварить, сэр. Мы пьем кофе.

— Да уж.

Квачковский как и русские — пил чай, а не кофе.

Они прошли через помещение дежурной смены — мониторы, диван в углу, сканер настроен на полицейскую волну. Шкаф с оружием.

— Том, поднимай свою задницу. Завари чай.

— Да пошел ты.

— Вот видите, сэр. В армии одни кретины.

— Ладно вам. Я сам заварю. Все равно вы чай заваривать не умеете.

Квачковский — достал чайник, посмотрел…

— Черт, надо помыть. Тут от кофе, налет.

…

— Парни, рукомойник починили?

— Да, сэр. Какой-то тип приходил. Акцент у него странный. Чертовы мигранты.

— Полегче. Мы все когда-то ими были.

Квачковский не удосужился спросить, какой именно акцент, предположив, что он мексиканский. А зря. Потеря бдительности ничем хорошим не заканчивается.

— Возможно, сэр. Хотите анекдот про Путина?

— Ну, давай…

— Владимир Владимирович, а мне тоже в отставку?

— Нет, пока можешь остаться.

— Вот спасибо! От души!

— Да ладно, Дональд. Не за что.

— Эй, Васкез! Имей в виду, мне этот анекдот не понравился, — сказал Том, не вставая с дивана.

— Ну да, ты же республиканец.

— Не, я американец

— И я тоже.

— Тогда нехрен шутить про нашего президента, ясно? Это не тема для шуток.

— Здесь уже и пошутить нельзя?

— Послушай, Васкез. Ты можешь шутить сколько угодно, но, то что делает твоя партия — это не шутки, понял? Я могу многое понять. Но не ситуацию, когда сомалийская беженка становится Конгрессменом США и ходит на заседании в хиджабе.

— Она не ходит в хиджабе.

— Ты меня понял. А если кто-то захочет отнять у нас оружие, то люди поднимутся и вышибут все демократическое дерьмо…

Квачковский подумал, что на точке проблемы и надо писать мемку. Но написать ему уже не было суждено.

Внезапно раздался голос Тома из дежурки

— Левый экран. Что за хрень?

…

— Ракета!

И тут — окружающий мир ворвался в тихий мир ЦРУшной точки с грохотом, огнем и пылью.

Квачковский упал у рукомойника, ударился об стену, потом начал подниматься. Искрила проводка, звенело в ушах, было плохо видно из-за пыли.

Надо вставать. Хоть как…

Он утвердился на ногах. Появился Том, он уже был в бронежилете и нес второй бронежилет.

— Сэр! — крикнул он — вы в порядке?!

Квачковский плохо слышал.

— Надо уходить. Их тут несколько! Наденьте!

Квачковский плохо слышал, Том это понял и начал сам надевать бронежилет на офицера. И тем самым совершил ошибку, утратив контроль над обстановкой и заняв обе руки.

Из дыма и пыли прогремела короткая автоматная очередь, Том упал, на него упал бронежилет. Квачковский заторможено смотрел, как из пыли появляется фигура человека, в полицейском тяжелом бронежилете, шлеме и с автоматом М4 в руках.

И человек этот сказал — почему то Квачковский хорошо услышал это, несмотря на то, что был оглушен взрывом

— Слава Украине!

— Украина…

С резидентом СВР мы встретились на окраине Буэнос-Айреса, фактически уже в пригороде. Это было место рядом с рекой, тут было сыро, какие-то растения наподобие плакучей ивы — макали свои ветви в воде. Народу было много, в столице вообще любят выезжать на природу, тем более что проезд в электричке стоит недорого. Но они были ближе к дороге — а тут было слишком сыро для прогулок

— Точнее, ее бывший президент.

— Откуда информация?

— От осведомителя.

— То есть, провести ее официально — нельзя. И доказательств тоже — никаких. Только слова.

Слон многозначительно хмыкнул.

— Это повод предпринять какие-то действия. Украинцы не просто так скупают землю. Не просто так в этом во всем замешаны хорваты. Не просто так появился этот кокаин — полтонны на дороге не валяются.

— Украинцы не скупают землю. Скупает один — украинец. Кстати, умно поступает — читали свежее ревю «Уолл Стрит Джорнал»? Они предполагают, что Аргентина — один из новых мировых лидеров.

— Если это просто бизнес, почему убит американец? При чем здесь вообще это?

— Его мог убить кто угодно.

— Это не так.

Резидент покачал головой.

— Украина тема закрытая. Слишком опасно.

— А когда еще полтонны кокаина в посольство принесут — это не опасно?!

— Больше не принесут. Им это удалось только потому, что мы не были готовы к такому.

— А сейчас готовы?

— Готовы.

Я с трудом подавил гнев.

— Мне нужны данные на американских контрагентов. Кто из местных дипломатов не совсем дипломат.

— Зачем?

— Затем, что вам приказано оказывать содействие, — сказал Слон. — Напомнить?

— Мне не нужны проблемы еще и с американцами

— А если вы сейчас в воду упадете, это большая проблема будет?

Резидент ошалело посмотрел на меня и опасливо посторонился…

…

— Козел — сказал я, когда резидент пошел к туристической тропе.

— Его можно понять.

— Чего понять?! То, что он руки замарать боится?

— Наверху сейчас не те, кто многого добился, а те, кто меньше облажался

— Ага, годы побед дают много героев, а годы застоя дают много начальства — процитировал я — мы такими не были, по-моему.

— Вот и рысачим сейчас…

— Но мне данные по американцам на самом деле нужны.

Слон кивнул:

— Возьму.

— А если не дадут?

— Не «дадут», а «возьму», — повторил Слон.

Слон оставался Слоном. Как и я оставался сам собой.

— Добро. Я на всякий случай присмотрю пару чистых хат в разных частях города. Что-то мне все меньше и меньше нравится обстановка.

— Добро.

— На «коллективо» не садись. Вон там дорога, садись на электричку, она на площадь трех вокзалов идет, а там разберешься. На всякий случай — на площади трех вокзалов есть стоянка туристических автобусов. Там и встретимся, в случае чего. Скажем, каждое четное число в пять часов вечера. Идет?

— В пять часов вечера после войны…

— Чего?

— Да ничего. Так.

…

Хаты искать мне смысла не было — я знал, где можно быстро спрятаться в случае чего, и это были не два места, а намного больше. У нас с Юрцом в трущобах Лугано была квартира, купленная еще когда после кризиса недвижка совсем почти ничего не стоила, как в Москве в девяностых — и в других местах было. Я сам в случае чего собирался скрываться у Алексы, там и покормят в случае чего и приласкают. Я не сомневался в том, что серьезных чувств там нет… и у Алексы ко мне тоже… просто мы слишком одиноки. И двум людям иногда надо разделить свое одиночество на двоих. Алекса спасается от одиночества в милонгах, но танго это не близость. Это увы — почти всегда суррогат.

Я пошел на встречу с комиссаром Чокария — об этом моем контакте не знал даже Слон, не знали в посольстве и знать об этом им и не стоило — что-то слишком много предателей в последнее время развелось. С ним мы встретились почти на том же самом месте, кафе было напротив, через дорогу от того в котором мы встречались в первый раз. Комиссар был озабочен, даже усы его понуро обвисли.

— Зря ты в это дело лезешь, друг, — сказал он, — там большие люди ставки делают.

— Миллионеры?

— Миллиардеры, друг. Миллиардеры…

— А подробнее?

Чокария под столом передал мне небольшой кусочек пластика — флешку.

— Что там?

— Марко Субботич находится в оперативной разработке полиции.

— Окраска? — быстро спросил я

Чокария уставился на меня, потом я сообразил — он не знает нашей оперативной терминологии, а вот я дурак набитый.

— В смысле, друг? Какого цвета у него кожа? Он белый, не мулат.

— Нет, в чем его подозревают?

— Наркоторговля, естественно. Мы думаем, он отправляет товар в Европу вместе с замороженным мясом. А в Европе его принимают на Балканах. Поисковые собаки не могут работать от запаха мяса.

— То есть не через Испанию?

— Нет, друг, этот путь потерял свою значимость, как и сицилийский. Раньше — товар принимали в африканских странах, потом везли на Средиземноморье. Сейчас это стало небезопасно — в Средиземном море полно кораблей НАТО, лодок с беженцами. Начали досматривать, начали устанавливать радары на побережье… нет, сейчас большая часть переориентирована на Балканы. У албанцев есть сети по всей Европе, они и торгуют.

Албанские дилеры.

Если так подумать, то в этом есть смысл. И не только деловой. Хорватия и Албания — спешно выстраивают противовес против усиливающейся при помощи России Сербии. У них общие интересы, потом они конечно передерутся — но сейчас…

— За Субботичем следят?

— Конечно, только вот какая незадача…

— ???

— Есть люди, которые… скажем так, мешают этому.

— Не понял?

— Люди в разведке.

— Вашей разведке? — не понял я.

— Нашей.

Я хотел спросить: «А что, у Аргентины есть разведка?» Но не спросил.

— И почему они мешают?

— А вот в этом и вопрос, друг. Как сам думаешь?

Да чего тут думать…

— Можешь назвать имена?

— Могу. Есть такой офицер, Роберт Костенко, он занимается европейским направлением. Он очень против наблюдения за Субботичем.

Чокария понизил голос:

— Костенко учился в Америке. И до сих пор дружит с американцами. Вот почему я говорю, что тебе не стоит в это лезть. Эти люди могут доставить очень много неприятностей. Очень и очень много…

…

В машине я достал телефон (отключенный, естественно, от сети), поставил карту памяти и начал разбираться с тем, что дал мне Чокария. Что касается Костенко, тут сложно сказать. Местные и федералы тут на ножах, понятно что Чокарии выгодно чтобы Костенко так или иначе убрали. Не обязательно чтобы убили — посадили, уволили — тоже пойдет. Он и сам, наверное не прочь получать с Субботича.

Чокария молодец, скопировал все ДОР по Субботичу и хорватской организации в целом. Куча всего — наружное наблюдение, материалы прослушивания, отчеты, распечатки телефонных звонков, распечатки из банков. Материала много, а почему не реализуется? Одно из двух. Американцы не дают — но это вряд ли. Они здесь не так много власти имеют. Намного более вероятно — принято политическое решение не трогать Субботича. Потому что он вкладывает в экономику и немало вкладывает. А Аргентина не в том экономическом положении чтобы пристально интересоваться происхождением денег.

Может, цинично решили — строит и пусть строит. Потом всегда успеем изъять.

Проблема в том, что нам надо найти какой-то подход к Субботичу. Если это через него — достали кокаин, который провезли в посольство — нам надо знать, кто?

Начал просматривать материалы в ускоренном режиме — и вот тут мне невероятно повезло. Там была папка, в которой были установки на лиц, которые контактировали с Субботичем, они были распределены по времени, когда был контакт. И среди последних контактов Субботича — мелькнуло лицо, которое мне было знакомо.

О-па…

Отставной коммандер ВМФ США Даглас Сикерд. Один из самых ценных активов российской разведки в мире за последнее время…

…

Это надо было обдумать. Просто так ничего не происходит. Просто так вообще ничего и никогда не происходит, а уж в мире разведки — тем более. Сикерда завербовал я, поймал на его связях с наркомафией. Он кстати начинал здесь, в группе спецназа, расквартированной в Колумбии и формально оказывающей помощь в подготовке Колумбийских вооруженных сил. На самом же деле, они участвовали в грязной войне в приграничье с Венесуэлой (между Венесуэлой и Колумбией давняя вражда), пытались бороться с марксистскими партизанами и наркотраффикантами. Что после девяносто первого года— почти одно и то же, потому что партизаны на той земле которую контролируют, сдают участки наркомафии под посадки коки. Сикерд — был неплохим в общем то человеком, просто он попал в скверное место и в скверной компании. Пограничная зона между Колумбией и Венесуэлой — скверное место, в начале нулевых, когда он начинал, обстановка там напоминала Ирак, только об этом газеты не писали. Взрывы, подрывы машин, выстрелы из-за угла. Потрясение для молодого бойца спецназа США видимо не прошло даром — а потом он понял, как зарабатывают коллеги, и начал морально разлагаться сам. Колумбия — там наркотики на каждом шагу, их спецслужбы сами торгуют. Раньше там была ДАС — ее распустили как раз за то, что ее офицеры вместо разведки и контрразведки наркотиками торговали. Известно же — если мафию нельзя победить, ее надо возглавить. Вот Сикерд и оказался в Испании, с двойным заданием. Он там служил, получал жалование от дяди Сэма — а заодно и организовывал прием партий кокаина и получал жалование уже от мафии…

Кстати, если уж на то пошло, Сикерд может быть причастен и к попаданию партии кокаина в наше посольство — а почему бы нет то? Или он как раз ищет безопасного контакта, чтобы сообщить, кто и как подбросил кокаин. Тоже разумно.

В любом случае, надо встретиться…

…

Просто так с сотрудником американских спецслужб не встретиться, даже с бывшим. А если предположить, что это может быть провокация американской разведки — точнее ее продолжение. Или наркомафия узнала, что кто-то наводит справки и послала доверенного человека разобраться…

То все еще мрачнее…

Снова Букебус, снова Монтевидео — двойник Буэнос-Айреса на другой стороне Залива. Спальный район, моя квартира, в которой я так долго не был, свой черный Форд на стоянке…

Моя крайняя точка…

…

Из тайника я достал паспорт на имя Альфредо Гомеса, гражданина Уругвая. Он подлинный, внесен в базу. В парикмахерской в центре я попросил покрасить волосы и еще подстричь по-другому. Сделали. С крашеными волосами я стал похож на престарелого педика, но делать нечего…

Последний штрих — я прихватил с собой FN 5–7, мой пистолет, который я постоянно носил, когда возил через Залив доллары в рюкзаке, по несколько сотен тысяч за раз. Лучшее, что есть на рынке, если придется воевать.

А ведь придется…

…

По Сикерду надо было работать в одиночку. Мало того что посольство скомпрометировано и там есть человек, который пронес в него кокаин — еще надо было помнить то, что ЦРУ проводит здесь активные операции, все российские активы под пристальным наблюдением. Еще не хватало провалить источник.

Сикерд остановился в Хилтоне. Курсировал между американским посольством, отелем и еще какими-то местами — я не понял, какими именно, потому что не осмелился в одиночку следить. Я даже не знал, кого он тут представляет — армию, ЦРУ или колумбийские картели — а мы его и завербовать то смогли только потому, что поймали на сотрудничестве с мафией. Он в Испании — принимал оптом кокаин на американских военных объектах! Складировал и переправлял дальше. А вообще, если немного пофилософствовать — то сейчас наркоторговля и борьба с ней это практически одно и то же. Борцы с наркотиками, арестовывая одних, расчищают рынок для других, есть немало случаев, когда изъятый кокаин попадает не в топку, а на рынок. Все дело в том, что спрос на кокаин есть. Принимая кокаин, ты можешь сутками быть на ногах, работать не покладая рук. А сейчас такие времена… конкуренция. Когда были те времена, когда восемь часов рабочего времени в день считалось много? Сейчас появился новый тип потребителя кокаина — это либо молодой парень, который хочет пробиться в банке или юридической фирме и потому ему нужен кокаин, чтобы работать по четырнадцать часов в сутки. Или официант, которому надо оставаться на ногах с утра и до вечера — иначе его уволят и возьмут другого, а другой работы нет. Кокаин стали покупать люди не для удовольствия, а по необходимости, вот что страшно…

Я был прав — и там и там. Сикерд был в Буэнос-Айресе по делам ЦРУ, но одновременно с этим — и по делам наркомафии.

Это было сложно совмещать. Но ему удавалось.

После кое-каких событий в Европе — к нему начало приглядываться ЦРУ США. Времена были такие… Лихие были времена. Если после одиннадцатого, после выхода из Ирака и избрания Обамы все как то начало затухать, и все уже было приготовились к некоей новой вариации девяностых — то с две тысячи четырнадцатого — все закрутилось в каком-то дьявольском танго. Странный конфликт в Восточной Европе вокруг принадлежности Украины, потенциал которого не был правильно оценен даже весной две тысячи четырнадцатого — внезапно перерос в тяжелый континентальный кризис безопасности с возобновлением Холодной войны и глобального ядерного противостояния. Это все произошло буквально за несколько месяцев — никто в начале две тысячи четырнадцатого и предполагать подобное не мог. Ни один аналитик — не предсказывал возобновление Холодной войны в Европе, угрозу всему континенту. Но это произошло. И это стало еще одним напоминанием о том, как хрупок мир и из-за каких мелочей порой начинаются проблемы[17].

Потому то — был объявлен общий сбор и на документы особо не смотрели.

Сикерд уволился из спецназа и поступил в частную военную компанию — ту, которую сказали. В Global response staff его не взяли, что свидетельствовало о том, что о нем что-то знали плохое и ЦРУ не рискнуло брать его на ставку. Но так было даже лучше — в ЧВК были собраны оперативники, с большим опытом выживания, которые не стеснялись в методах при решении проблем. Где бы то ни было и как бы то ни было.

Сикерд прилетел в Буэнос-Айрес рейсом из Лимы — там он в составе группы безопасности допрашивал беженцев из Венесуэлы и оценивал возможность формирования антимадуровского вооруженного сопротивления наподобие движения моджахедов. Пока что-то было не очень — люди, которых он видел, мечтали о том, чтобы просто наесться досыта, а политикой они были сыты по горло. Но капля точит камень, верно?

В Буэнос-Айресе он был впервые… но так как он специализировался по Латинской Америке и знал в совершенстве испанский — ничего нового для него тут не было. Он арендовал машину в аэропорту, вбил в коммуникатор маршрут и поехал с город…

Машина была китайской — джип какой-то.

Китайской, твою ж мать! И таких машин в автомобильном потоке было все больше и больше — если раньше вся Латинская Америка донашивала то что сплавляли сюда из США, то потом она резко пересела на дешевые и экономические южнокорейские тачки, а потом и на китайские.

Китая здесь все больше и больше. Китай в одежде, Китай в вещах. Даже стволы теперь: пистолеты — Турция, а длинное — все больше из Китая. Вот в чем проблема, а не в Путине и в той глупой заварухе в Европе. Скоро американские товары и в самих США не будут нужны. О чем мы говорим, если люди начинают жить в одной квартире на несколько семей — кооператив это называется[18]…

Здесь, по крайней мере, недвижимости хватает…

…

Посольство США в Аргентине находилось в центре, в старинном особняке — но станция ЦРУ находилась не там, а в другом здании. Старое посольство использовалось лишь в представительских целях, оно было маленьким и не совсем удобным.

Сейчас обязанности резидента исполняла Кейша Гринвуд. В ЦРУ, кстати, было все больше женщин на руководящих должностях. Гринвуд в ЦРУ знали — она разносила по Москве послания и флешки под носом у русских, пряча их в пеленках своего новорожденного сына. Русские были сексисты и в чем-то очень старомодные люди, и потому ее пару раз проверяли, но лезть в пеленки к ребенку никто не стал.

— Вы прибыли сюда из-за убийства Адамидиса? — спросила она, щурясь от сигаретного дыма. В Буэнос-Айресе было солнечно, и солнечные лучи нахально лезли в кабинет несмотря на закрытые старомодные жалюзи

— Сикерд кивнул

— В Лэнгли знают, кто это сделал?

Он отрицательно покачал головой

— Что насчет вас? Если вы не знаете, откуда знать Лэнгли?

— Ну…

…

— С кем он ходил на встречу? Как он там вообще оказался?

— Алек? У него был источник.

— Кто?

Кейша помолчала.

— Кто?! Это уже не шутки.

— Роберт Костенко.

— Кто он?

— Оперативник местной контрразведки. Полиция по обеспечению безопасности аэропортов. Настоящая контрразведка распущена из-за коррупции.

— Чем он занимается?

— Европейское направление

— А на деле?

Кейша сильно затянулась, перед тем как ответить

— Как и все, на жизнь зарабатывает.

— Наркотики?

— И это тоже. Еще диаспоры. Костенко не последний человек здесь…

…

— Он обслуживает канал на Европу. На Балканы. Все кто сидит на нем — богатые люди.

— Русским в посольство он подбросил?

Кейша кивнула

— Идея Алека. Сделать из Путина второго Норьегу.

— Где взяли наркотик?

— У Костенко, конечно. Из изъятого.

— Тогда почему все провалилось?

Кейша снова затянулась

— Мы никак не думали, что посол просто вызовет полицию. Не просчитали реакцию. Мы думали, что русские попытаются это скрыть.

…

— После того, как все провалилось — Костенко был в ярости, он настаивал на том, что скандал все же стоит продолжить. Но было принято иное решение.

— То есть, Костенко был в ярости на нас. Он мог убить Адамидиса?

Кейша недоуменно посмотрела на Сикерда.

— Нет, конечно.

— Почему?

— Он офицер разведки, учился у нас. Это была обычная деловая встреча. Убить за такое… нет, это невозможно.

— Тогда что же там произошло?

— На кладбище?

Кейша докурила сигарету и смяла ее.

— Да что угодно. В городе стало небезопасно. Раньше бразильские приезжали сюда шакалить, а теперь еще и с Венесуэлы беженцы пошли. Его нашли невдалеке от могилы Карлоса Гарделя, там полно туристов иностранных с валютой. Скорее всего, потребовали кошелек и мобильный. Потом что-то пошло не так.

— Почему же Адамидис не отдал?

— Это вас и прислали выяснить?

Оно так.

— Мне нужны все записи Адамидиса. То, что он писал помимо отчетов. В отчетах ничего нет…

— Мы предоставим. Но Алек был осторожным человеком. Он и сотовый-то не носил.

…

Через какое-то время, Сикерд сидел в кафе недалеко от бизнес-центра, где сидела станция ЦРУ, пил кофе и думал.

Адамидис явно крышевал наркопотоки. Был как бы крышей над крышей. Получал долю. Он и сам бы так сделал.

Если ты не можешь победить наркоторговлю, надо ее возглавить.

За что тогда его убили? А? Он не первый год в Латинской Америке, чтобы понимать: убийство ножом — это что-то очень личное. Не все станут марать руки, для деловых разборок — просто подослали бы киллера. Скорее всего, Костенко его и убил. Вопрос — почему? Деньги не поделили? Крыша новая появилась?

Или как раз убили, потому что встречался с Костенко? Значит, давят на самого Костенко — показывают, что американская крыша не то, что ему нужно. Отследили встречу и убили. Адамидиса, не Костенко — потому что Костенко еще нужен. Адамидис — наглядная демонстрация, а Костенко убивать нельзя — он должен жить и платить.

Кто?

Он не поленился, посмотрел справочные материалы. На Балканах цены на кокаин упали вдвое. Белград стал одним из моднейших мест молодежных тусовок в Европе, кокаин там выжирается тоннами. Но цена все равно падает. Значит, трафик такой, что наркота туда идет мешками.

Может, сербы?

Сербов в Латинской Америке хватало — в основном работали телохранителями, но был и чистый криминал. Попытались перехватить канал?

Если хочешь узнать плохое о сербе — спроси хорвата…

…

Марко Субботича он нашел по телефонному звонку. Тот сразу согласился на встречу…

Субботич жил в старинном поместье в Палермо — настолько шикарном, что выглядело дико, что такое поместье находится прямо рядом с центром многомиллионного мегаполиса. Там помимо дома — еще и сад неплохой был. Но в Буэнос-Айресе недорого стоила земля и потому поместье еще не снесли…

Субботич принял американца в спортзале, оборудованном там, где раньше был зал для танцев. Сейчас тут стояли тренажеры.

— Годы… — пожаловался он, занимаясь на гребном тренажере, — пропускать нельзя, тут же разваливаться начнешь. Не желаете?

Сикерд оглянулся, взял гантель.

— Сразу после посольства я пришел к вам. Догадываетесь, почему?

Субботич помрачнел.

— Ваш человек…

— Мы не можем себе позволить терять людей. Это вызовет… неуважение.

Субботич глянул остро и с интересом.

— Вы что-то знаете об уважении?

— То же что знают о нем в Медельине…

Намек был более чем прозрачным. Хорват пожевал губами

— Вы пишете?

— Нет. Но я должен разобраться. Вы знаете, кто это сделал?

— Думаю, что хохлы.

— Хохлы?

— Украинцы. Я давно имею с ними дело… безумная нация.

— То есть, его убрал Костенко?

— Ну не сам конечно. Зачем ему? Но тут хватает отморозков в диаспоре.

— Почему?

Субботич оставил рукоятки весел. От него пахло — остро, по-звериному

— Видите ли, когда заканчивается война, надо что-то делать с победителями. Понимаете?

— Нет.

— Вижу, что не понимаете. Видите ли, когда начинается война, простые люди… фермеры… бухгалтеры… рабочие… откладывают в сторону орудия своего труда и берутся за оружие. Если они проиграют войну — их проблему решать не придется, большинство будут мертвы. Но вот если они выиграют…

…

— Они уже не захотят быть простыми людьми. Они захотят быть непростыми. Только эти места уже заняты. Такими, как вы и я. И таких мест не так много, намного меньше чем желающих. В разы меньше. Все еще не понимаете? Когда у нас была война, десять процентов населения стало под ружье. Когда она закончилась нашей победой — с ними пришлось что-то делать. Кому-то кинули небольшой кусок. Кого-то посадили. Кого-то убили. Но нам было проще. У нас была цель — Евросоюз, и мы знали, что придем к ней. Украинцам сложнее, они знают, что к ней не придут. А победители — вот они. Их много. И они хотят свой кусок. Точнее, наш кусок. Вы знаете, чьи деньги я тут кручу?

— Знаю…

— Этот человек… сам в шоке от того, что получилось. Его же люди приходят к нему и говорят — плати. Плати, потому что у нас есть оружие, а кто ты теперь такой? Он уже перевез из страны семью и переехал сам. Как и многие другие. Но те, кто остался… Им нужны новые победы. Неважно над кем. Над вами — так над вами.

Сикерд покивал — хотя он по-прежнему не понимал.

— Как-то раз при мне у Костенко развязался язык. Он сказал, что миру нужна война — как залог следующих восьмидесяти лет мира. И хотя он был пьян в тот момент — мне показалось, что он понимал что говорит.

— Хорошо.

— Вам нужна помощь?

— Я справлюсь.

— Не отказывайтесь. У меня есть люди…

— Я сказал, что справлюсь сам. Хотя… Машина и пара стволов была бы кстати.

Хорват кивнул.

— Этого добра, что грязи…

…

Ему дали Тойоту Ланд Крузер, почти новую и провели в подвал. Он выбрал пару пистолетов — оба от HS. Один для скрытого ношения и другой — боевой вариант, который в самом финале уступил на конкурсе нового пистолета для Франции. Такое ощущение, что тут в подвале был филиал агентства Алан[19].

Раздобыв машину и оружие, бывший спецназовец почувствовал себя увереннее — до этого он был, что голый в стае волков. И если задаешь много вопросов — будь готов к тому, что кому-то эти вопросы сильно не понравятся.

…

Офис полиции безопасности аэропортов — находился в старом здании местной разведки, в центре, на углу оживленной улицы. И, наверное, многое мог бы порассказать, если бы мог говорить. Когда Аргентина покончила с военной диктатурой, внутреннюю разведку, которая прославилась рейсами в один конец, когда людей отправляли полетать без парашюта — переименовали в полицию безопасности аэропортов, по факту дав самое коррупциогенное направление в Латинской Америке. И вряд ли в этом красивом здании найдется много честных людей…

Это всё неспроста. Он сам начинал в Колумбии, знал, как все там было. Если собака больше не нужна, точнее, пока не нужна, хороший хозяин отвяжет ее и отправит в лес поохотиться на кроликов. Так и тут — СССР больше не стало, и главным врагом самых мощных спецслужб мира неожиданно стали колумбийские наркомафиози. Он из того поколения, которое отправили поохотиться на кроликов.

Если мафию невозможно победить — ее надо возглавить…

В Колумбии произошло доселе невиданное — там удалось коррумпировать… коммунистических партизан. Еще в восьмидесятых они мимоходом жгли наркоплантации и получали помощь с Кубы. Но потом помощь с Кубы прекратилось, а до нового поколения дошло, как можно монетизировать победы отцов. Они просто начали сдавать те участки, которые контролировали — наркомафии под посадки наркотиков, и за деньги бороться с антинаркотическими отрядами правительства. С тех пор национальное примирение стало лишь вопросом времени. Подружки Че Гевар нового времени — полюбили вставлять имплантанты в грудь и в задницу, и машины марки «Феррари». Сами новые Гевары полюбили носить швейцарские часы за сотку тысяч баксов — ими можно было откупиться в случае ареста. А саму Колумбию теперь сотрясают протесты по типу Майдана — люди выходят на улицы, протестовать против эскадронов смерти, и против политики правительства, против бешеных цен на медицину и жилье. Правительство, после того, как партизаны не стали понуждать богатых делиться куском пирога с бедными, чтобы не потерять все — вконец оборзело[20]…

Он знал, что немалая часть эскадронов смерти — это как раз бывшие партизаны, которые прошли процесс адаптации в рамках национального примирения и нашли себе новую работу — похищать и убивать неугодных…

Веселая штука жизнь…

Погруженный в свои мысли, американец почти пропустил Костенко. Он вышел из углового подъезда и направился по улице, видимо к своей машине. Будь это Москва, они бы тут устроили стоянку, и на ней было бы не протолкнуться от машин Ауди, Мерседес и БМВ. Но это была не Москва…

Он ускорился… но Костенко как то понял… резко остановился и развернулся.

— Мистер Костенко?

— Вы кто?

— Я из американского посольства. Нам надо поговорить.

Костенко явно нервничал

— О чем?

— Есть о чем.

…

— Мистер Костенко, разговор важный.

— Хорошо, пойдемте.

— Где ваша машина?

— Дальше, по улице.

— Моя вон та. Я поеду за вами…

Они приехали в какое-то место… гибрид ресторана и танцевального зала, как часто тут бывает. Пока никого не было — час, когда все только начинают собираться. Самое веселье начинается часов с восьми вечера. Пока что завсегдатаи заканчивают дела на работе, надевают свежую рубашку и…

Костенко взял только кофе.

— Мистер Костенко, вы встречались с Алеком Адамидисом на кладбище. Сразу после вашей встречи — его убили. Зарезали.

— Да… да, трагедия, конечно.

— Как это могло произойти?

— Как… В городе полно шпаны. Беженцы стали прибывать.

Костенко усмехнулся.

— К нам — и беженцы.

— Вы работаете по ним?

— Нет.

— Почему?

— А что с них взять? Несчастные люди, жертвы коммунистического режима. Нам с наркотиками дел хватает.

— Да, я слышал… Один Субботич чего стоит.

Костенко глянул остро и нехорошо.

— Сеньор Субботич известный бизнесмен, инвестор. Бывает в Розовом доме[21]. Любые подозрения в отношении его… неуместны.

— Да, да. Я кстати был у него. Это он посоветовал встретиться с вами.

— Сеньор Субботич?

— Он

Костенко никак не отреагировал.

— Расследование смерти Адамидиса ведется?

— Да, конечно.

— Кем?

— Федеральная полиция.

— Вы можете узнать, что там происходит? Я имею в виду расследование?

— Да, конечно. Узнаю.

Пальцы Костенко теребили скатерть. Играла музыка.

— Что за музыка это играет? — спросил внезапно Сикерд.

Костенко неопределенно повел пальцами.

…

…

— Мистер Костенко. О чем вы говорили, когда встречались на кладбище?

Костенко тряхнул головой, как будто возвращаясь в реальный мир

— Мистер Костенко?

— У вас есть допуск? Тогда бы вы знали.

— У меня есть допуск.

— Ну?

— Проект по активным действиям в России.

— Знаете…

— И его отвергли

— Увы

И тут Сикерд решил сходить ва-банк

— Хотите знать мое мнение?

— ???

— Когда хотят поиметь историю, у истории разрешения не спрашивают…

Костенко думал несколько секунд, потом доверительным тоном спросил:

— Вы и правда так думаете?

— Я голосовал за Трампа, — уверил его Сикерд.

А пластинка уже сменилась:

…

На обратном пути — Сикерд заехал в магазин, где торговали съестным, взял первое что попалось — водка, кажется. Ему было сильно не по себе.

П…ц.

Вляпались.

Какого хрена он только в это полез, ну какого хрена?

Он сидел в машине. Смотрел на идущих по улице людей. И не мог понять.

Какого хрена?!

Костенко сказал слишком много. Е…ный пророк, мать его. Такого типа люди не могут держать все в себе, им противопоказана тайная деятельность, она им претит. Им надо выступать, надо нести в мир свои идеи, надо потрясать…

Его нетрудно было расколоть, потому что он нуждался в доказательстве того, что в США остались люди, которые его понимают и поддерживают. В нем, Сикерде — он нашел такого человека. Думал что нашел.

Адамидиса убили по его приказу, это точно.

Господи, он же псих. Крайне правый псих с властью, пусть небольшой, но властью. Пока, б…, небольшой.

Хотя… а каких еще людей выпускает Школа Америк?

Проблема в том, что надо что-то делать. На станции не поверят. Они уже не верят — а сейчас будут защищать свою позицию, потому что иначе — это их недосмотр, приведший к гибели офицера.

А Костенко если поймет, что перед ним не единомышленник, а предатель — попытается убрать. Он и Адамидиса убил, потому что подумал, что тот его предал. Предал, как он считал, их общее дело.

Мать твою…

Сикерд отхлебнул из бутылки.

С такими людьми работает только одно — говори им, что они правы. Они нарциссы, они нуждаются в постоянном подтверждении того что они правы.

А он наговорил более чем достаточно.

Что делать?

Бежать.

Точно, прямо сейчас — бежать. Обратно, сразу в аэропорт и в Перу или в Колумбию. Только там, в относительной безопасности что-то делать.

Интересно, это он один такой — или в посольстве есть еще?

Раньше было проще — все были на одной стороне. Когда дело касалось дела — все были заодно. Сейчас — свой стал хуже врага, когда дело касается политики. Люди готовы подставлять друг друга…

Бежать.

Забрать деньги, паспорт из отеля и ходу.

Нет, ни хрена!

Через аэропорт нельзя. Костенко контролирует аэропорты. Мало ли как он может контролировать вылеты. Поняв, что его собеседник улетает — он сразу все поймет.

Три бордер[24]!

Точно — три бордер. Три бордер, или трипл фронтера по местному — это пограничная зона между Бразилией, Аргентиной и Парагваем. Ее построили, рассчитывая на то, что на парагвайской стороне стоит огромная ГЭС, и под дешевую электроэнергию можно будет построить промышленный район. С промышленностью что-то не задалось, зато район стал настоящей меккой криминала. В Парагвае — полно бандитов, в Бразилии их еще больше. Контрабанда кругом. Наркотики. Как оказалось, проще возить товар из Китая и потом раскидывать его через зону совместного ведения, пользуясь тем, что у трех стран разные таможенные пошлины. У Аргентины до недавнего времени они были выше всех, она пыталась рынок защищать, развивать импортозамещение. Получилось не очень, но на контрабанде многие поднялись. Из того района — можно улететь как угодно и куда угодно. Со стволом, без документов, если ты в розыске — пофиг, только плати.

Вот он туда и рванет. Там полно перевозчиков, наймет самолет до Перу или до Колумбии. Там в обратный путь многие пустыми летают… возьмут пассажира. Тем более он знает что сказать. А …

Только вещи забрать из гостиницы — время пока есть. Потом на машине — туда.

В гостинице Сикерд не стал пользоваться лифтом, пошел на пожарную лестницу, взбежал наверх почти бегом. Осмотрелся… вроде никого. Открыл дверь… держа руку в кармане на всякий случай — и замер. В коридоре стоял человек, которого он никак не ожидал тут увидеть, и которого он вообще не ожидал увидеть.

И у него — был пистолет.

— Ты что здесь делаешь?

— А ты? — спросил я, не опуская ствол — ты, кстати, заходи, не стой в дверях. И руку из кармана вынь, а то скверно выглядит.

— Ты же мертв, — сказал Сикерд.

— В смысле — мертв?

— Ты же погиб на Украине.

— О как! Ну, в таком случае, ты говоришь с тенью отца Гамлета. Да ты заходи. Слышишь, идет кто-то.

Вот кого Сикерд хотел сейчас видеть в последнюю очередь — так это русского…

Русский поймал его на связях с наркомафией и заставил работать на российскую военную разведку — ГРУ. Русские не особо докучали последнее время, у них какая-то реорганизация была, связанная со Скрипалем и некоторыми другими провалами. И вдруг — русский здесь, в Аргентине…

Что ему тут надо?

Сикерд прикрыл дверь.

— Проходи в комнату. Давай, выпьем. Только глупостей не делай.

— Убери ствол, — прокашлялся американец.

— Уберу. Когда надо будет. Проходи, проходи…

Сикерд уже успокоился. То, что русский не будет его убивать — это сто процентов. Ну, почти сто. Какой смысл? Да и нелегко сейчас русским, им любое лыко в строку, зачем им убийство американца.

Сдать ему информацию, ровно столько, сколько нужно чтобы он отстал. После чего— валить, как и задумано.

Да. Все правильно.

Он достал руку из кармана.

…

Американцы…

Американцы не умеют таить, и в этом их проблема. Они слишком простые и прямые. Их так легко разгадать… не то, что мы, европейцы. Мы-то знаем, чтобы выжить, надо уметь таить…

— Давно в городе?

— Два дня.

— Я дольше… И мы оба понимаем, зачем я здесь, так?

Сикерд показал на бар.

— Что будешь?

— Ничего. Так как насчет покаяния?

— Ты о чем?

— О чем? Как насчет того, что мы, моральные уроды, подкинули кокаин в посольство России, чтобы потом рассказать всему миру, что Россия торгует наркотой.

Сикерд смешивал себе напиток.

— Что-то ты злым стал, Алекс. Или… Алехандро, как ты тут прозываешься?

— Злым? О, да, я злой. Похоже, ты нуждаешься в небольшой лекции о русских. Мы, русские — любим справедливость и не любим бездоказательных обвинений. А вы, американцы — почему то решили что вы — мировой полицейский, и для того чтобы убрать с улицы опасного негодяя, у вас есть право подкинуть ему наркотик при задержании. Я нигде не напутал, нет?

— Если негодяя надо убрать с улицы, где он силой что-то отбирает у других людей — почему бы и нет?

— Не съезжай. Или ты думаешь, что Ирак чем-то лучше.

— Тем, что мы его не аннексировали.

— Да, б…?! Да неужели. То есть вы пришли, поубивали людей, развалили систему власти, которая худо-бедно, но работала…

— Мы освободили людей Ирака.

— Хрен! Вы сначала причиняли им вред посредством санкций — им, не Саддаму, Саддам как покупал Роллс-Ройсы до войны, так продолжил и после. И не надо говорить мне иного — я работал в Ираке до войны, прекрасно знаю, на чем ездили сам Саддам, Удей, Кусей, как жила вся его семья и другие иракцы. Своими глазами видел. Вы, почему-то решили, что если причините народу Ирака достаточно боли своими санкциями, то он взбунтуется и скинет Саддама. Но прошло больше десяти лет, ничего этого не произошло и вы пошли на прямое военное вторжение. Решив что иракцы будут вам благодарны за то, что вы к ним вломились в дом. Потом вы всё там разрушили, вызвали гражданскую войну, а потом вы ушли и развели руками. Ну не получилось.

— Мы пытались дать народу Ирака лучшее будущее.

— Ага. Но он сам не захотел. А мы пришли, без войны, мы построили хренову кучу всего, обновили инфраструктуру, создали рабочие места — но мы, б… аннексировали полуостров, и потому мы враги номер один.

Сикерд поставил бокал.

— К чему этот разговор?

— К тому, что я пытаюсь понять. Какого хрена вы подкинули полтонны кокаина в наше посольство? И что надо сделать, чтобы такого не произошло снова. Может, нам надо передать ракетные комплексы Талибану, чтобы они начали сбивать американские вертолеты? Снова открыть в Крыму школу подготовки для партизан всего мира? Подложить бомбу на дискотеке где-нибудь в Вентспилсе, куда ходят американские солдаты? Что нам надо сделать, чтобы вы начали воспринимать нас всерьез?!

Сикерд покачал головой.

— С чего ты решил, что это мы сделали?

— А с того, что больше некому. И с того, что у вас давние и плотные связи с наркобарыгами, или я ошибаюсь? И с того, что полтонны стоят немалых бабок— но только если они не лежат в хранилище улик. Я угадал?

— Не-а. Не угадал.

Сикерд покачал головой.

— Ты зациклился. У тебя давно новый враг, как и у всей твоей страны, а ты этого не видишь… Это Роберт Костенко. Офицер местной полиции безопасности аэропортов. Этнический украинец. Это он взял кокаин из хранилища улик и подложил в ваше посольство. А сделал он это… как думаешь, почему? Я встречался с ним. Он — псих с далеко идущими планами. И он почти мне признался в том, что убил своего куратора. Я здесь поэтому. Он убил своего куратора из ЦРУ, убил американца. Если он пошел на это — как думаешь, насколько далеко он готов пойти?

Я покачал головой.

— Скажи, а почему я тебе не верю?

— Скажи, а почему мне плевать, веришь ты мне или нет?

…

Украина…

Мать твою, опять Украина…

Знаете… если ты делаешь ошибку и не исправляешь ее, она будет бить по тебе раз за разом. Напоминать о себе.

Наша ошибка — это славянское братство. Мы никак не можем себе уяснить, что никакого славянского братства нет. Что лучше дружить с немцами, французами, испанцами, итальянцами, бразильцами, аргентинцами — чем с поляками и украинцами.

Признаю, я тоже был неправ. Сильно. Я долго верил, что по ту сторону границы — наши братья. Оказалось — ни хрена. Нет там братьев. Есть — не пойми кто, то ли русские, то ли поляки, то ли какая-то жуткая помесь. По Латинской Америке знаю — метисы самые опасные.

Украинцы от русских взяли смелость, твердость, упорство. От поляков — агрессивный национализм и какое-то совершенно непонятное для нас упоение свободой. Точнее даже не свободой — волей, вот более правильный термин. Свобода все же предполагает какую-то ответственность и какие-то рамки. Воля — это анархия. Это беспредел. Украинцы настолько ненавидят любую иерархическую структуру, что ненавидят даже свое государство, не говоря о чужом. Они бросаются даже на своих.

А агрессивный национализм — это опять-таки совершенно непонятный для нас моральный фундамент, уверенность в заведомом превосходстве над другими только потому, что ты — украинец. Типично польская черта. Она дает возможность не согнуться даже под самым страшным давлением. Мало кто знает, что Польша — единственная страна, где Гитлер не смог сформировать даже роту СС из поляков. Во Франции, например, сформировали целую дивизию, да что там — предатели создали целое марионеточное государство. В Польше — желающих послужить Гитлеру не нашлось вовсе.

Но это же обрекает народ на нескончаемые конфликты с соседями и собственными меньшинствами, для которых сама суть украинского государства оскорбительна.

Появившись в 1991 году, Украина заведомо была обречена на конфликт с Россией. Если бы не Крым, если бы не газ, всё равно что-то да нашлось бы. Проблема в том, что этот конфликт дошёл до войны. Между нами кровь. И это уже не изменишь.

Что будет? А будет вторая Польша. Сама Польша постепенно станет другой, в том числе прикрытая и Украиной. Тут роль играют деньги, а Польша — явно будущий гегемон всей Восточной Европы. Сама роль обязывает. А Украина — она будет как чертик из коробочки выскакивать всякий раз, как только Россия будет выходить на договоренности с Европой или США. Они будут выскакивать и кричать: «А вот Крым! А вот Донбасс! А вот мы боимся!»

И рот им не заткнуть.

Или второй вариант. Это если ситуация там окончательно выйдет из-под контроля. И будет некий Евро-Афганистан, который отрежет Россию от Европы. Дикое поле ХХI века.

Твою мать…

— Значит, тюки с кокаином в посольство подбросили украинцы. Не хорваты. Так?

— Не знаю. Но, наверное, да.

— Зачем?

— Понятия не имею.

Думаю, правда. Исполнителям такие вопросы ни к чему.

— Какое у тебя задание?

— Найти, кто убрал нашего человека. И разобраться с ним.

— Самому?

— Нет, выйти на контакт с хорватами. Они это должны сделать, я только проконтролирую. И доложу.

— Какие хорваты?

— Субботич.

Знакомые все лица.

— Он ваш агент?

— Скорее всего, просто у нас на крючке. Такого агента иметь — себе дороже.

И это правда. ЦРУ уже извлекло уроки из утечек и разоблачений — таких как Субботич официально не оформляют.

— Что ты знаешь о Субботиче? Он связан с наркомафией?

— Связан? Он начинал работать еще с картелем Кали. Главный наркодилер на Балканах. Потом он переключился на поставки оружия и отмывание денег. Через него сотни миллионов наркодолларов были инвестированы на Балканах. В основном в туристическую отрасль.

Здорово. Такого человека и впрямь лучше не оформлять как агента. Не дело, когда ЦРУ США работает с наркоторговцами.

— На чем вы его держите?

— Я не знаю.

— Но, наверное, догадываешься?

— Я сказал, что не знаю!

Правда.

— Ладно, проехали. Почему Костенко сорвался с тормозов? Ты говоришь, он убрал вашего человека. За что?

— Не знаю.

— И тоже не догадываешься?

Сикерд помолчал.

— Наверное, в Лэнгли принято решение заморозить работу по Украине.

— Почему?

— А сам не догадываешься? Там черт-те что происходит. Попытка построить демократию оказалась полным дерьмом и теперь все, кто к этому причастен — тоже в дерьме. Украина очень токсична. Оттуда постоянно рождаются скандалы, она стала одной из причин глубокого межпартийного раскола уже в Вашингтоне. А ЦРУ нужно утверждать бюджет каждый год — и никому не хочется, чтобы его тыкали носом в Украину при этом. Вероятно, поэтому принято решение все заморозить. В том числе и вашу историю с кокаином в посольстве.

Ну, да. Отлично. Пришли, разворошили осиное гнездо и ушли.

А нам с этим жить.

Знаете, какая моя самая большая претензия к США? Они не имеют дела с последствиями своих провалов. Они просто уходят обратно за океан. А мы остаемся с тем, что натворили чьи-то шаловливые ручки…

Подонки…

— Еще один вопрос. Почему принято решение именно убрать?

— Не знаю.

— Твое любимое слово.

— Я больше не работаю напрямую на дядю Сэма, я — подрядчик. Думаю, одно из двух. Либо, они знают что-то такое, что может стать причиной больших проблем в Вашингтоне. Либо… Либо они стали нас шантажировать. История с импичментом Трампа уже показала нашу уязвимость. Если же есть еще что-то…

…

— Думаешь, врет?

— Нет. Думаю, он говорит правду. Вопрос в том, что с этой правдой теперь делать. Ты кстати, матэ неправильно пьешь. Надо сразу глотать. Матэ портит зубы.

…

Со Слоном мы встретились недалеко от посольства— сели в кафе, заказали перекусить. Слон с подозрением смотрел на грушевидный стаканчик.

— А желудок?

— Все пьют и никто не умер, индейцы до ста лет живут, это их напиток — так что пей. Ты понимаешь, что если американцы хотят убрать этого Костенко руками хорватов — значит, нам нужно его спасти.

А вы может, думали, что его надо убрать, наказать? Это бред, так только идиоты работают. Наказывать… наказывать вообще немного смысла — вред уже причинен, что будет, если ты накажешь за это? Ничего кроме морального удовлетворения. А вот если ты сможешь обратить нанятого против тебя человека против его же нанимателя — вот тут ты получишь не только моральное удовлетворение.

— Ну…

— Он что-то знает. Что-то очень опасное для Вашингтона. Вред с кокаином уже причинен — нам надо перехватить инициативу. А мы сможем это сделать, только если в руках у нас будут доказательства причастности американцев к этому дерьму. И, наверное, не только к этому. Он что-то знает.

— Понятно, что. Если они скажут, что это дядя Сэм приказал подбросить наркоту в чужое посольство, да еще и дал ее…

— И кто ему поверит?

…

— Украинцы изолгались, им никто больше не поверит. Они публично изолгались. Есть что-то еще, о чем никто не подозревает. Что-то очень опасное.

…

— Я думаю, что-то связанное с хорватами. Не просто так они засветились в этой истории.

— И что делать будем? — вернул меня на землю Слон.

— С Сикердом как-то решим вопрос — возьмем этого хохла, сфотографируем, якобы мертвыми. Сикерд отчитается, а мы их вывезем.

— Ты сам себя слышишь? На это никто санкцию не даст.

— Почему?

— Я же говорил — Украина тема закрытая.

— Черт, они хотят узнать, кто подбросил кокаин в посольство или нет?

— Это мы уже узнали.

— Но не наказали тех кто все это затеял…

…

— Если не наказать, это будет раз за разом повторяться, ты это понимаешь?

— Да все я понимаю.

— А если так, тогда что? Увольнения что ли боишься?

Слон сплюнул на пол

— Да пошел ты.

— Я уже — пришел. Пора и тебе.

…

— Эй. Жизнь — есть.

— Ладно…

Когда ты едешь по дороге, прямо в пампасах, и сама дорога — всего лишь след в твердой как камень земле, и вдруг видишь особняк — что ты подумаешь? Что, наверное, кто-то сбрендил, чтобы строить в таком месте.

Посредине нигде.

Но тут — никто не сбрендил.

— Готовность!

Несколько человек в полицейской форме — проверили автоматы. У них был нетипичный для этих мест Мерседес-Спринтер черного цвета и такой же пикап,

Машины полиции безопасности аэропортов.

— Готов… готов… готов…

Впереди, метрах в пятиста — здание. Посреди сельской местности это выглядит дико: здание в четыре этажа — прямо посреди голого поля. Но так — здание как здание, те кто его строил — вопросов не задавали. Надо человеку зачем-то строить — и строили.

В здании нет окон, а двери — просто коробки и фанера. Так надо…

— Пошел!

Мерседес — срывается с места, пылит по накатанной грунтовке. Земля здесь глиняная, когда нет дождей — тверда как камень…

— Три… два… один… оп!

Прокатывается на роликах дверь, один за другим — из машины выскакивают бойцы, бегут к зданию. У того что идет первым — Моссберг-590, у остальных автоматы АКС-74. Есть и пистолеты, есть бронежилеты.

Выстраиваются в штурмовую колонну у стены.

— Оп!

Идущий первым боец дважды стреляет в замок и отступает. Второй врывается, с ходу дает очередь в потолок.

— Лежать, с…и!

…

— Итак, ошибки. Первая и главная — стрельба на входе. Кто стрелял?

Поднимается здоровый детина.

— Я, пан инструктор.

— Зачем?

— Мы так на Донбассе делали.

— Большая ошибка. Рикошеты — могут попасть по вам же самим, могут привести к появлению раненых на самом первом этапе. Здание, которое предстоит захватить, имеет капитальную конструкцию, все стены и пол мало того, что каменные, еще и с облицовкой. Рикошеты очень вероятны. Поэтому…

— Может шумовыми дать?

— Как вариант. Но…

…

После отработки тактических действий и до вечерней зарядки — урок ненависти. Конечно его так не называют — это идейно-политическое воспитание…

— Почему мы должны убивать русских? Кто скажет?

Поднимаются руки.

— Ну?

— Потому что они наших убивают. Наши земли захватили.

— Ответ неверный. Кто скажет, почему он неверный?

Молчание.

— Никого и никогда не будет интересовать судьба Украины. Кроме самих украинцев. Нас в три раза меньше русских, без поддержки извне мы обречены на поражения раз за разом. Ни в коем случае нельзя недооценивать русских. Кто думает, что русские — это потомки финно-угорских племен? — Неуверенно поднимаются руки. — Еще одна ошибка. Русские — потомки украинских переселенцев. Когда была Киевская Русь, это государство вело политику активной территориальной экспансии. Кто скажет мне, какой была крайняя восточная поселенческая колония киевлян?

— Москва? — неуверенно говорит кто-то.

— Нет! Вятка, которую москали назвали в честь большевистского лидера Кирова. Это практически Урал.

Недоверчивые улыбки.

— Как же они туда дошли?

— Как-то дошли. Но потом — Киев был взят и уничтожен татарскими войсками, а поселенцы, оставшись одни, попали под вредное азиатское влияние и стали расово неполноценными. Они забыли о свободе и стали ездить в Орду получать ярлык на княжение. Они забыли о свободе. Кто не помнит о свободе — тот расово неполноценный, поняли? Потерявшие связь с корнями бывшие переселенцы — украинцы попали под вредное азиатское влияние, утратили связь с Европой и создали империю. Это чудовищное геополитическое образование, своего рода цивилизационная раковая опухоль, которая не имеет никаких смыслов кроме расширения за счет чужих народов.

…

— Русистам удалось очень многое, их пик геополитического влияния пришелся на середину ХХ века, когда под их пятой оказалась половина Европы. Кто скажет, почему русистов не удалось тогда остановить…

Молчание. Потом неуверенный голос:

— Свобода?

— Именно! Проблема в том, что русистам противостояли такие же империи, как и та, что была у них. Большинству народов — включая и наш — приходилось выбирать не между рабством и свободой, а между хозяевами. Какой хозяин лучше, тот или другой. Вы должны понимать — империя русистов до сих пор существует исключительно благодаря ее эффективности и выбранной ей модели порабощения народов. Кто скажет, в чем она заключается? Не знаете. А должны знать, это ваше оружие. Эффективность империи русистов заключается в том, что она держится на единстве элит самых разных народов!

…

— Когда британцы пришли в Индию, любой британец, любой этнический англичанин — считался выше индийского магараджи просто потому, что он британец. Русские не таковы. Они приходят и говорят элитам других народов — вот мы живем в Москве и у нас есть в рабстве огромный народ. Подчинитесь нам, платите нам — и мы сделаем вас равными себе, и вы будете держать в рабстве собственный народ, а мы подскажем вам как — только платите дань в Москву, и никто вас не тронет больше и вы растопчете свободу честь и достоинство и будете править над своим народом вечно! И многие подчиняются. Многие. У вас, в Украине — тоже самое. Посмотрите, у власти люди, которые смотрят в сторону Москвы. Два майдана, жестокая война — но ничего не изменилось! Вы видите это?

Молчание. Потом кто-то спрашивает:

— И что делать?

— Выход только один — вы не сможете быть свободными, даже если восстанет весь Киев. Система все равно найдет способ добраться до вас и уничтожить вас. Кого бы вы не привели до влады — он переметнется. Так будет, пока есть Москва! Ваше оружие — не только автомат, но и слово! Вы должны сказать всему миру правду о кровавой Московии, о ее тысячелетней войне со всем миром. Автомат — лишь для того чтобы все услышали ваше слово!

Поднимается рука:

— Можно?

— Да.

— А вы чеченец?

Выступающий усмехается.

— Нет, я не чеченец. Я черкес. Слышали что-нибудь о Черкессии?

— Нет.

— И немудрено. Русисты уничтожили любую память о нас, хотя еще двести лет назад наша страна доходила до Дона. Я — потомок древней и гордой семьи черкесов, мы были богаты, у нас было много…

Рабов?

… воинов, и много земли. Но потом пришли русисты… Мы отчаянно сражались почти тридцать лет, но силы народа не безграничны. Когда мы поняли что потерпели поражение, мы договорились с русистами о том, что уйдем в Турцию, они обещали отпустить нас. Но когда мы все вышли на побережье, налетели русисты и начали убивать. Тогда — большая часть нашего народа погибла…

— Москаль всегда обманет, — говорит кто-то.

— Да, это так. Вы должны знать, что русистам нельзя верить, никогда и ни в чем! Никогда и ни в чем. Вы должны так же знать, что если проиграете свою войну — вас ждет то же самое. Русисты не оставляют в живых тех кто восстал. Потому вы должны сражаться с русистами везде, где они есть. Увидел русиста — убей. Увидел что-то русское — сожги. Как вы говорите — слава нации

— Смерть ворогам!

— Слава нации!

— Смерть ворогам!

— Слава нации!

— Смерть ворогам!

…

В кармане у выступающего работает магнитофон, записывает каждое сказанное слово. Работает и видеокамера, незаметно для слушателей школы ненависти. Через несколько дней — все это окажется в Вашингтоне, где ляжет на полку вместе с другими такими же и отчетом о проведенном мероприятии.

Еще несколько десятков душ отравлено.

С неба на это смотрят деды и прадеды тех, кто это слушает…

Смотрит Маша Боровиченко, санинструктор, которая участвовала в боях за Сталинград вместе с пятой десантной генерала Родимцева. А в сорок третьем вступила в бой на Курской дуге. Защищая раненого, схватила его автомат, уничтожила четырех немцев. Метнула гранату, остановила вражеский танк, но отлетевший осколок попал ей в сердце. Двадцать два года спустя ей было присвоено звание Героя Советского Союза.

Смотрит и Людмила Павличенко, киевлянка, уничтожившая триста девять освободителей и получившая в Америке прозвище «леди смерть». Тоже Герой Советского союза.

Смотрит трижды Герой Советского Союза Иван Кожедуб, сбивший шестьдесят четыре самолета противника.

Смотрит Герой Советского Союза Филипп Кива, внук которого, Илья — стал фашистом и пошел на Донбасс убивать.

Смотрит дважды Герой Советского Союза Степан Артеменко прошедший всю войну, выживший под Курском и в Сталинграде, дошедший до Берлина.

Все они — смотрят на своих внуков и правнуков.

Это просто — на самом то деле. Проще чем кажется. Надо просто принять коренной постулат идеологии нацизма, гласящий — мой народ лучше соседнего просто потому что… дальше можно подставлять — у нас древнее история, мы европейцы, а они нет, они помесь татар и финно-угров, мы католики, а они православные. Дальше — до этого всего шаг — ты приходишь к выводу, что мы можем и должны силой отнять вот у них то-то и то-то. Или уничтожить их.

Вот и всё.

Особенно хорошо, особенно быстро и без сомнений ты проходишь этот путь, если реальность за окном сильно расходится с тем, что говорят в учебниках истории и по телевизору. Там говорят, что мы часть Европы, самая древняя нация в мире — а за окном разбитые дороги и нищенское житье. Сам по себе напрашивается вопрос — кто в этом виноват? И ответ — соседи виноваты. Не скажешь же, что это мы, лодыри и подонки в душе — обглодали страну как крысиная стая на выпасе, а теперь ищем, куда бы пристроиться — на чужое.

И еще одно. Менее известное.

В тот момент, когда ты говоришь себе, что имеешь право на что-то не благодаря упорному труду, знанию, талантам, а просто по факту рождения или происхождения, когда ты начинаешь думать, что твой народ имеет право на что-то, что не заработано — ты тоже делаешь шаг вниз. Первый — но не последний.

Но это так… это все просто. Сложнее другое.

Еще сложнее понять вот что — вся эта нищета, неприглядность и неприютность — она не просто так появилась. Это результат воровства. Как страна, которая при создании имела ВВП равный ВВП Германии — через тридцать лет стала иметь ВВП, средний по меркам африканских стран? Это не просто так произошло, деньги кто-то украл. Украл и вывез… куда?

Нет, не в Москву. Москва это так… для среднего класса, который переезжает. Порошенко отдыхает на Мальдивах. Коломойский почему то приобрел недвижимость не в родном Днепре — а в Кливленде, штат Огайо, и там же, в США — он скупил на подставных лиц несколько металлургических заводов. Фирташ сидит не где-нибудь, а в Вене и это не просто так. Все это происходит на деньги, украденные на Украине…и заработанные, но не вложенные на Украине и Запад почему то не против этого.

Почему?

А потому что в мире так, незаметно — началась вторая колонизация. Второй империализм. Только гораздо более циничный, чем первый. Никто не покушается на суверенитет колоний и право носить вышиванки и говорить по-украински. Но денежки отдайте нам. Когда Коломойский зарабатывает на нищих украинских стариках и старухах, а покупает недвижимость в Кливленде, штат Огайо, за американские доллары и по американским ценам — это и есть новый империализм и новый неравноценный обмен. А чтобы лохи ничего не заподозрили — можно рассказать сказку про злых москалей, столетиями угнетавших гордый и свободолюбий народ Украины. Столкнуть народы лбами — а пока они дерутся — пошарить по карманам украинцев.

А там чем черт не шутит! Дрогнут русские — можно будет и по их карманам пошарить. Там — ох, всего как много…

Это очень умно — по-мошеннически умно — показать пальцем на русских и начать шарить по украинским карманам, выуживая оттуда последнее.

Но ведь работает.

Неслышно микрофон ловит звуки и слова, перерабатывая их в байты и биты. Пишутся отчеты — столько то завербовано, столько то сбито с толку, столько то — назвали врагами братьев своих.

Как выйти из замкнутого круга? А просто.

Славянский мир могуч, и враг у нас один.

Как ваша слепота мне душу холодит!

Я в 43-м пал, но вас от рабства спас.

Солдатский мой совет послушайте сейчас:

— "Дед, трубку не клади. Я всё им передам.

Дед, ты еще звони. Ты очень нужен нам.

Твоя земля в огне. Тут четверть века бой

За души и умы, за память нашу. Стой!

Хочу спросить: когда закончится война?"–

— "Когда поймете — у вас одна страна[25]".

Городок Сьюдад де Эсте напомнил Сикерду Афганистан. Или те места, где он начинал на этом континенте — индейские земли, граница Венесуэлы и Колумбии…

Грязь, вонь, гарь, постоянные гудки машин, кое-как, наскоро построенные дома, скрывающие свою убогость за рекламными плакатами, которыми тут увешано все на свете. Даже не все главные улицы асфальтированы. Грязно, но пыли нет, потому что очень влажно, вода буквально висит в воздухе — рядом сливаются две крупные реки и есть огромный водопад. Разноликая толпа — тут кого угодно можно встретить. Индейцы — носильщики, китайцы, индийцы, мусульмане…

Здесь продают и покупают, город существует только для этого. Офицеры карательного режима Стресснера — стали коммерсантами и возят из Китая все, что только можно себе вообразить. Вон, например — меньше чем за сотку баксов можно купить айфон последней модели. За столько же — часы известной марки. Через неделю — местные чикиты уже будут красоваться ими друг перед другом на дискотеках Буэнос-Айреса и Сан-Паоло, потому что денег на настоящие — у них нет.

Мы, американцы, создали мир глобального потребления и сами пали его жертвой…

— Синьор, синьор…

Появился Пакито, местный маклер. Как и всем здесь, ему всё равно, что продавать, что партию палёных айфонов, что партию кокаина.

— Я все устроил. Вечером улетите в Боготу.

— Сколько?

— Пять. И мне как договорились.

— Что так дорого?

— Самолет новый, синьор, «Гранд Караван», и там сидения есть. Полетите с комфортом…

Сикерд достал из кармана наощупь тысячу.

— Это задаток. Остальное у самолета.

Пакито был недоволен, но этого не показал.

— Хорошо, синьор…

И исчез в толпе.

…

Ну, вот… до вечера еще есть время. Можно, скажем, пойти в бордель и расслабиться. Тут девочки из Бразилии работают, настоящие мастерицы.

Или сходить и посмотреть на водопад.

Или просто купить кашасы и выпить.

Или…

Что-то грызло его изнутри.

И он знал что…

Американец убит, а он уносит ноги, как трус. Потом, в Боготе он напишет отчет… Интересно, дадут ему ход или нет?

Если так вдуматься — ситуация совсем хреновая. Костенко знает слишком много, если он начнет говорить — многим конец. Его попытаются убрать, но не факт что получится. ЦРУ, если так вдуматься, не слишком то удачливо в таких вот острых акциях.

Или попробуют договориться…

Если так подумать, Костенко все еще вписывается, даже с трупом американца на руках. Сделают вид что ничего не было, лишь бы Костенко и дальше вредил русским. Эта его идея — создание международной террористической организации против русских — она много сторонников в Лэнгли найдет. Там полно людей которые мечтают наказать русских, но не знают, как.

Только вот бешеный пес всегда нападает на своих хозяев.

Единственный конфликт с участием террористической организации, который удалось удовлетворительно урегулировать — это как раз ИРА, конфликт в Северной Ирландии. Но там свою роль сыграло то, что с обоих сторон были люди западного происхождения, католики и протестанты. Но они были частью Запада и могли договориться.

А с этими не договориться.

Костенко уже показал, кто он такой, убив американца. Никаких барьеров для этого — у него не оказалось. Что помешает ему убивать американцев и дальше, убивать еще и еще?

Да ни хрена.

И вот мы опять окажемся с тем же самым дерьмом на руках. Осама бен Ладен — его готовили мы, чтобы воевать с Советами, но воевать он начал почему-то с нами.

Нет, не так что-то в этом мире. Не так.

Отставной коммандер еще постоял, смотря на бессмысленно суетящийся народ. Подумал — штука ушла, жаль. Потом он пошел к своей машине…

Схема примерно была ясна — для нас. Оставались детали, но в целом все было понятно.

Украинская ветка — это местная диаспора (точнее ее криминальная часть), главный в ней — львовянин Руслан Кит. Он исполнитель, кокаин в посольство прошел через него. Откуда он взялся — есть два варианта. Либо от американцев напрямую, либо через хорватов.

Тут мы серьезно ошибались, не понимая ситуацию до конца. Источником наркотика были не американцы — а Роберт Костенко. Он забрал его из изъятого и передал через хорватов. Американцы знали об этом, но операция не была санкционирована ими, она была только разработана, но утверждение не прошла — и Костенко пошел напролом. Мы так и не поняли правильно, почему был убит Адамидис.

Хорватская ветка — бандит и бизнесмен по имени Марко Субботич. В отличие от украинцев — уважаемый член местного бизнес-сообщества, принятый в Розовом доме — президентском дворце. Он так же был агентом ЦРУ и был связан с украинцами по другому каналу. Через него — вкладывал деньги Леонид Садовник, бывший президент Украины. Именно украинские деньги, которые Субботич отмывал и вкладывал по своим каналам — обеспечивали ему статус уважаемого инвестора, а не наркогангстера и героя сомнительной приватизации девяностых, каким он был на самом деле.

Есть Роберт Костенко, местный делец из полиции безопасности аэропортов, этнический украинец. Он судя по всему обеспечивает местным группировкам отправку кокаина в Европу и Африку и немало имеет на этом. Он какое-то отношение имеет к диаспоре, судя по всему крышует и помогает как то зарабатывать на жизнь своим. Но какое точно— мы так и не поняли. И он связан с ЦРУ.

Американская ветка — местное посольство, которое судя по всему пропустило половину из того что произошло, убитый американец-инвестигейтор Алек Адамидис и Даглас Сикерд, который работает то ли на ЦРУ, то ли на наркомафию, то ли на нас.

С американцами нам не тягаться. Хорватов нас не позволит тронуть аргентинское государство, потому что Субботич уже вложил несколько сотен миллионов долларов здесь, и на повестке дня были миллиардные инвестиции. Таких инвесторов не трогают, даже если они кого-то убили при всем народе.

Оставался только Кит и его группировка…

…

Чтобы посмотреть на место вблизи — мы купили небольшой китайский квадрокоптер и подняли его, чтобы облететь квартал. Результаты не порадовали…

Это не трущоба — здесь трущоба только то, что построено совсем без разрешений. Просто район, пришедший в упадок. Застройка тут старая, обшарпанная, ненадежная — пусть тут нет зимы, но сырость и ветры дают о себе знать. После того, как нормальный бизнес отсюда ушел — пришла всякая шпана. Часть зданий вообще заброшена, часть — самопально перестроена, сделаны надстройки по два, по три этажа. Весь район изуродован всяким сайдингом… впрочем, тут с недвижимостью вообще плохо. Пример — если вы купили квартиру, но в период пока оформляли сделку, ее взломали и поселились какие-нибудь бездомные — вы не имеете права их ни выселить ни выгнать силой — по закону права не имеете. Что делать? А вот что хотите то и делайте.

Потому, несмотря на шикарность города — недвижка тут дешевая, мало кто из инвесторов рискует вкладываться…

— Он что-то почувствовал. Или понял. Вот, смотрите.

Я наскоро снял контору на соседней улице — а тут много чего сдается, вывеска «аренда», самая популярная из всех. Пока мы переместились сюда.

На белой стене появилось изображение.

— Раз. Два. Три.

…

— Три телохранителя. Они с ним постоянно, перемещается он пешком или на машине. Теперь сюда…

…

— Бодигард на входе. Вооружен. Вот здесь наблюдатель.

— Сколько человек может быть в самом здании?

— Непонятно. Судя по количеству припаркованных машин — не менее десяти.

Худо.

— Машина у него все время одна и та же?

— Да. Крузер.

…

— Он резко сократил перемещения, сидит в здании. Судя по движению, ему приносят доклады и вероятно, долю от рэкета.

— Кого они рэкетируют?

— Своих, понятное дело. Собирают на АТО.

Мы со Слоном переглянулись.

— Адреса есть? Кого они рэкетируют?

…

Петр Могила с детства знал, что он — украинец.

Это было просто: вокруг все были украинцы, потому что это поселение основали украинцы. Переселенцы из Галичины. Здесь, за океаном — было не так, как там: там земли не было, а тут ее — просто никто не обрабатывал. На сколько глаз ляжет — она твоя.

С детства родители ему говорили: «ты — украинец». У них в доме были иконы, и в углу на рушнике — Кобзарь.

Каждый год они устраивали праздники, религиозные, отмечали и день рождения Шевченко. При этом все говорили по-испански.

Никто уже не помнил про Украину. Просто знали, что она где-то там, далеко, и что туда нельзя. Потому что там москали и коммунисты.

Он не пошел по стопам родителей — он уехал в город, поступил в университет. Но он оставался украинцем. Он участвовал в Просвите — украинском культурном и образовательном проекте. Его, понятно, никто не запрещал.

Когда он выпустился из университета — Украина стала независимой.

В девяносто шестом — он впервые скопил денег для полета за океан. На Украину.

И — не понял. Он просто не понял — неужели это и есть Украина, о которой все они так грезили, так мечтали?

Грязь, нищета, старые дома еще времен Австро-Венгрии не видели ремонта со дня их постройки… и в этих декорациях — живут какие-то угрюмые, разбитые жизнью, не умеющие радоваться люди. Это и есть Украина? Их святой Грааль?

Потом, конечно, выяснилось, что на Украине полно всякого добра под ногами — от старинных икон, до ржавеющих под открытым небом танков, стоящих безо всякого учета. А с Украины — во все концы земли начался великий исход украинцев… пятьдесят два миллиона человек показала перепись в середине девяностых, и больше перепись не проводили, потому что боялись правды. Двадцать миллионов украинцев отправились искать лучшей доли на чужбине, двадцать! Подобного исхода — без войны, в мирное время — история не знала. Украина втрое меньше России по населению, даже больше чем втрое — но украинцев за границей живет даже больше чем русских. Если не верите — зайдите в закарпатские церквушки к службе, послушайте, за кого они молятся. А ще мы молимось за Паоло, Даниэлу, Казимежа… эти дети уже родились там, они Украину знают хорошо, если по рассказам родителей. В Милане том же украинцы — крупнейшая диаспора из всех восточноевропейских и дети украинских родителей — уже говорят по-итальянски даже дома[26].

Адвокат Могила даже обрадовался — у переселенцев бывает много юридических проблем, и они идут не абы к какому адвокату — а к своему. Адвокат при диаспоре — это уважаемый человек со стабильным заработком. Потому он и пошел в диаспору, к уважаемым людям. Оставил свои контакты. Он даже денег на борьбу с агрессией Путина дал.

И лучше бы он этого не делал.

Потом к нему наведались молодчики и сказали, что он должен платить еще и еще. Потому что война не прекращается и нельзя бросать ридну неньку в беде.

Он отказался. Ночью у него кто-то проткнул все четыре колеса ножом, а потом он нашел пулю в почтовом ящике.

Потом к нему снова пришли. И он на этот раз заплатил…

…

А вот Калган — родился и вырос на Украине — хотя и здесь он чувствовал себя неплохо.

Он родился в маленьком селе недалеко от Львова и с молоком матери впитал правила крестьянского выживания. Дают — бери, бьют — беги. Когда ты воруешь — хорошо, у тебя украли — плохо.

И так далее.

Он был на обоих майданах, второй майдан плавно перетек в войну с Россией. Побывав в плену и освобожденный под честное слово — он раз и навсегда зарекся сражаться с Путиным иначе, как словом, и эмигрировал. Благо, сотник выехал раньше него в Аргентину и прислал приглашение…

В Аргентине — оказалось ничего себе. Не Польша, на выходные домой не съездишь, но паспорт получишь через два года и делай что хочешь. Сотник с майдана стал тут бригадиром, а они соответственно — бригадой. Собирали дань.

На АТО…

— Пожрать бы.

— Потом пожрешь. Два адреса осталось, у себя и пожрем потом.

— Да надоела мне эта жрачка. Хочу китайской кухни.

— Тебе что, борщ не нравится?

— Какой это борщ? Название одно…

Так, перебрасываясь словами, они поднялись в офис адвоката Могилы…

Дверь была открыта. Ничего не подозревая, они зашли, один за другим, и…

Дверь закрылась.

Калган первый заметил опасность.

— Э, а ты кто?

Вместо адвоката в кресле сидел какой-то мужик. Лет пятидесяти. Он улыбнулся.

— Руки в гору.

У него был пистолет.

— Э, мужик, ты чо? Ты от кого?

Вместо ответа, кто-то врезал по почкам, так что в глазах потемнело.

— Тебе сказали, руки поднял, козел!

Мелькнула заполошная мысль — москали!

По говору точно москали.

Кто-то оказался за спиной — и тут же удар обрушился на голову.

…

Калган очнулся в каком-то месте… нехорошем месте. Промзона — и река рядом…

Они лежали, а машина рядом — стояла и стояли люди, в масках и с автоматами. Один из них, постарше, бригадир видимо — постоял, смотря на них, потом сплюнул:

— По-русски говорите?

— Так… то есть, да, говорю, конечно…

В критический момент — русский язык украинцы вспоминали мгновенно.

Русский показал на него:

— Развяжите.

Боевики с автоматами — выполнили приказание. От страха и от тошноты — подкашивались ноги. Русский протянул телефон, какой-то странный. Калган не знал, что это гибрид рации и сотового с глобальной эмуляцией радиосвязи через Zello.

— Звони.

— Кому?

— Ты чо, совсем теплый? Сбрендил от страха?

Боевики нехорошо заржали.

— Старшему своему звони, я с тобой, что ли, буду разговаривать? Что, номер забыл?

— Нет, нет…

— Ну, говори…

Точно москали. И здесь — москали. И снова они — старшие. У… отродье москальское. Москалей — на ножи!

…

Примерно в это же самое время — Руслан Кит сидел и думал, как ему быть дальше. Как ему быть дальше после того что ему сказал Костенко.

Он, конечно, был за Украину, но не до такой степени, чтобы на такое идти.

Невеселые размышления прервал телефонный звонок.

— Да…

— Пане Руслан, это Калган. Калган это.

— Чего? Ты чего звонишь?

— Тут это… москали тут.

— Какие москали, ты что, бухой?

— Не. В натуре москали. Хотят стрелу забить, говорят, они тут главные по движению, а мы платить должны.

— Чего?

— Так и сказали, пане Руслан.

Скрытое раздражение — прорвалось наружу.

— Скажи, что я их…

Пан Руслан матерился долго и виртуозно, благо русский язык для этого богат средствами, после чего швырнул трубку и вышел из кабинета в приемную.

— Поднимай всех! Москали наехали!

…

Оружие хранилось в соседнем доме, он был заброшен и непонятно кому принадлежал. При налете полиции — можно было сказать, что это не их оружие. Но сейчас — все кто был под рукой — разобрали стволы, расселись по машинам, и только тронулись…

— Мусора! — истошно выкрикнул кто-то.

Первая полицейская машина, сверкая мигалкой и завывая сиреной — свернула на улицу, за ней следовал грузовик: на таких перевозили карабинеров для крупных акций…

…

Выскочить из каталажки удалось неожиданно легко — Кит сам удивился. Особенно, если учесть, как их приняли — с незаконными стволами. Несколько автоматов — это вам не шутка юмора, у местной блатоты в основном пистолеты. У кого-то и дурь нашли…

Как оказалось, это был рейд муниципальной полиции, допрашивал его комиссар Чокария из местного угрозыска. Не исключено, что это те же москали подстроили или… хорваты. А почему нет? Антонович на него давно волком смотрит…

Но допустили адвоката, и тот договорился, как обычно договариваются. У Кита оружия не нашли, потому и выпустили — и он под вечер вышел из комиссариата, злой, раздосадованный и не знающий, чего делать.

Мало нам того, что было — так теперь еще и это…

Это не Украина, вопрос просто так не разрулить. Кому-то придется брать на себя стволы и садиться. Стволы придется покупать новые — не то, чтобы это было проблемой, но… деньги. Платить адвокату — опять деньги. На ровном месте головняков поднял — вот как так?

А ведь еще москальский наезд этот стрёмный — его тоже разруливать надо. Конечно, то, что он не явился на стрелку, ему не предъявят, отмаза железная — мусора по ходу замели. Но само толковище это не отменяет.

Что же за жизнь-то такая?..

На противоположной стороне улицы была милонга, оттуда доносилась музыка, там веселились. Кит посмотрел на это с ненавистью, был бы автомат — полоснул бы. Гады, всё им по фигу… Твари…

Такси что ли поймать?

Проходящий мимо мужик — вдруг остановился.

— Шо, бандеровец? Ще не вмерла Украина?

— Что ты сказал?!

— Что слышал!

Кит ударил — но кулак ушел в пустоту, а у тротуара уже тормознула машина. Все как в семидесятые, когда пропадали люди и от зеленых армейских Фордов и Шевроле — в панике разбегались…

Мы крутые? Да, мы крутые.

Сработали просто отлично, даже сказать нечего. Ни единого выстрела не сделали, а результат? Бандгруппа разгромлена, многие сидят в околотке со статьями, им теперь не до того, чтобы какие-то подлянки нам подстраивать, им бы сейчас адвоката хорошего найти. Главного их, — у них это проводник называется, — взяли тихо, без стрельбы и без шума, когда он был один. Сотрудничающее лицо — комиссар Чокария — сможет записать на свой счет разгромленную этническую ОПГ и будет заинтересован в продолжении сотрудничества. Чокария еще с Могилой по нашей наводке поговорит — может, адвокат напишет заявление. Вымогалово — еще одна статья, более тяжкая, чем незаконное ношение оружия. Американцы разом лишились в городе тех, кому можно за недорого (а то и вовсе по идеологическим мотивам) поручить грязную работу.

А сейчас осталось только этого видного деятеля бандеровской спилки в экзиле расколоть и решить, что с ним делать. Убивать вовсе не обязательно — если он может скомпрометировать американцев, он живым нужен. А если нет…

— Ну, шо? Ты кстати, кот или кит? А? Определись.

Я на место так и не сел — стоял. Местный бандеровский проводник… какой-то мелкий, плюгавый. Отвратный.

Нет, вы не подумайте, что я там стремлюсь таким образом унизить врага, и потому придумываю ему всякие уничижительные признаки. Но он и в самом деле такой, и что я с этим могу поделать?

Я ведь его насквозь вижу. Он — потомственный селюк. То есть, крестьянин, переселившийся в город, но не ставший горожанином даже в следующем поколении. Многие непонятки в отношениях Украины и России как раз вызваны тем, что на Украине не произошло превращения селян в горожан даже во втором-третьем поколении, в отличие от нас они сохранили связь с землей. У нас этого нет, у нас те, кто с села, часто стыдятся того места, откуда они родом, стыдятся происхождения, акцента, привычек. Украинское село же никогда не было столь бедным и заброшенным как русское в центре России, вот почему украинцы даже живя в Киеве, стараются сохранить, а то и прикупить при первой возможности земельный участок. Потому что тот, у кого есть земля — это господарь. Это всё в генах сидит.

Селюки не понимают, как живут в городе и не хотят понимать. Они четко знают свое и гнут своё. Если надо — они нарушат любую договоренность, предадут, сдадут. Но только не своего — предать односельчанина — это сразу стать изгоем. Кумовщина и групповщина здесь в порядке закона — первый, кто перебрался в город, тащит и устраивает своих — иначе его не поймут. Никакой морали у него нет, кроме — всё в дом. Закон он тоже не уважает.

Срал он на закон. Но он уважает и понимает силу.

— Кот или кит?

— Кот, по-вашему.

— Отлично. Значит, кот. У тебя крыша есть, кот?

— Крыша?

— Да, крыша. Ты на воровское дело отстегиваешь? Нет? Плохо. А тебе кто тут работать разрешил, а? Работать — работай, но на общак отдавай долю малую, потому как это правильно. Ну и штраф придется заплатить…

Украинец явно завис — как атакованный сервер. Я похлопал его по плечу.

— Да не переживай ты так. Сейчас посиди, прикинь муде к бороде. А я пока покушаю, схожу. Потом вернусь. Ты не трясись, мы не звери какие-нить. Пацанов твоих приняли, сидят, договоримся — отпустят и их тоже, у меня подвязки взрослые в местной ментуре есть. Мы не беспредельщики какие нить. Все должны жить. И платить.

…

Вышел, заботливый Трактор протянул мне стаканчик с кофе. Кофе, понятно, не в джезве сваренный, а из пакетика, но все равно — приятно.

— Пошли, подышим воздухом. А этот пусть сидит, обтекает пока. Через часик навестим…

— Добро.

…

Спустились по грязной, засранной лестнице, выбрались наружу. Довольно тихо, невдалеке то и дело гудят рельсы — электрички идут одна за одной. Еще три года назад были раздолбанные в хлам, а теперь — новенькие, китайские.

Распахнутое настежь, бледно-голубое небо… Чужое.

— Ну, как, нравится? — спросил я.

— Это вы о чем?

— «Травка, небо голубое. Это все мое, родное…» Вам сказали, что придется здесь остаться надолго? Возможно, навсегда.

Трактор невесело усмехнулся.

— Сказали. При вас останемся?

— Можете и при мне, хотя вас не держу. Что делать будете?

— А что тут можно?

— Ну, на охранников здесь есть спрос. Хотя в соседней Бразилии намного больше… Да ты не переживай. Не Владимирская область, но жить можно. Жрачка хорошая. Климат примерно как у нас. Только времена года поменялись местами. Бабы добрые и красивые. Я бы вообще посоветовал вам Бразилию выбрать — веселее и возможностей больше.

Трактор тяжело вздохнул.

— Ну, раз так говорите.

— Да брось ты. Я когда уходил со службы, тоже тяжко было. Но потом…

— А вы разве не на службе.

— Кто — я? Да е…л я ту службу с прибором, чехам хвосты пусть сами подносят. Мы не для того Грозный брали.

Я ждал, что Трактор что-нибудь скажет. Но он ничего не сказал.

— Вон там, глянь, маркет. Иди, фруктов каких, что ли, купи.

— Да тут и не разберешь, я таких фруктов в жизни не видал. Я и слов-то таких не знаю.

Я усмехнулся.

— Что есть, то есть. Тогда стой здесь, смотри. Я пойду, схожу и хохлу нашему что-нибудь куплю…

Решил не рисковать с фруктами — пронесет еще кого с непривычки, и купил груш. Груши тут — какой-то сорт интересный, по вкусу они что-то среднее между грушей и яблоком. Взял большой пакет, от дарованного пучка петрушки отказался…

Трактор дисциплинированно стоял на посту.

— Налетай, — я опустил на скамейку пакет с грушами, — и если есть вопросы, то сейчас задавай. Пока время есть.

— Да чего, понятно все.

— Тогда как разберемся со всем с этим, начинаем вам оформлять паспорт.

— Да паспорта есть у нас.

— Какие?

— Сербские.

Я прикинул — тоже неплохо. Сербские паспорта интересные, скоро Сербия вступит в ЕС, и они станут не менее интересны, чем аргентинские. Например, сербы имеют подписанное соглашение о безвизе с Китаем. Ни у России, ни у США такого нет, а у Сербии есть.

— Раз здесь жить будете, надо паспорт местный иметь. Но он шикарный и за два года получите гражданство. Работу сразу здесь не найдешь, язык надо будет подучить — но потом пристрою. Есть у меня связи.

— А землю можно будет купить?

— Чего?

— Ну, землю.

— Под огород что ли?

— Не. Фермером если.

Я пожал плечами.

— Да не вопрос, но… ты серьезно?

— Ага. Надоело все. Я думал, домой вернуться, землю арендовать и дело свое начать, но раз уж не получается…

Да… здорово Сирия дала по башке.

— Гражданство получишь, потом поговорим. Пока давай, фрукты отнесем.

…

То что случилось неладное, я понял сразу, когда открыл дверь. Я еще с Грозного привык к одной вещи: заходишь в незнакомое помещение, оцени движение воздуха. Не пахнет ли чем, хотя и это тоже — а именно движение воздуха. Затхлый воздух или свежий. Сквозит или нет. Где сквозит — по лицу или ниже. Так многое можно понять…

Здесь сквозило.

Я рванул в комнату, Трактор — за мной.

Так и есть…

Ублюдки…

Местные… забыл я, что местный жилой фонд — в таком состоянии, что аж слов нет. Местные косорукие установщики — устанавливали кондей — а кондей огромный, старого образца — и ничего лучше не придумали, как пробить огромную дыру в стене. У нас бы за это хозяин квартиры дыру в голове того, кто это сделал, пробил бы — а тут все нормально, снега то тут не бывает. Потому можно и так.

И вот, Кит наш ненаглядный — просто ногами выдавил этот кондей и у него образовался огромный лаз в стене. Я выглянул — третий этаж, уйти совсем не проблема. Внизу земля, там он и спрыгнул.

А наручники… одноразовые, найдет как срезать…

Что-то липкое текло по пальцам, я посмотрел на них — груша. Я как раз держал ее в руках — и раздавил ее.

Дурак.

— Ладно, пошли.

…

Машину я остановил в двух кварталах, на стоянке. Надо было подумать.

Вот дурак — так дурак. Старею. Привык к тому, что у нас все стены крепкие, это тут любую пинком прошибешь.

Дурак…

Рядом недовольно сопел Трактор. Потом сказал

— Я скажу, что ушел с поста самовольно. Семь бед…

— Заткнись, дурак… Броник с собой?

— В багажнике оставил.

— Надевай. Сейчас навестим кое-кого.

Идти ему некуда. Домой он не рискнет. Если он думает, что на него наехали русские — он рванет к своим собирать джамаат. То есть, людей на разборку.

Надо понять, он вернулся в центр Шевченко или нет?

Там я совершил вторую ошибку. Решил сунуться в осиное гнездо вместо того, чтобы честно рассказать Слону что облажался. Но откуда мне было знать, что Костенко по своим каналам надавил и Чокария был вынужден быстро выпустить всех взятых с оружием украинских беспредельщиков — и они окажутся у себя на улице, не найдут своего старшего и будут как раз судить, куда он делся и ждать вот-вот наезда?

Но я тоже человек. И признаваться даже самому себе, что я облажался — я не хотел.

А то, что я второй раз налажал — это уже подступающая профнепригодность…

Должен был понять, какое впечатление произведет незнакомый джип на улице, где все на взводе, и так и ждут, пока враги как то проявят себя…

— Движение, — первым отреагировал Трактор

Через тонированное стекло, я увидел, как в нашу сторону бежит человек с дробовиком, и еще двое или трое — заводят машину.

А мы уже свернули, и обратно сдавать нельзя. Мы как минимум полминуты потеряем — а у нас и десяти секунд, наверное, нет.

— Шеф!

— Газу!

Трактор привык сначала выполнять приказы, а потом думать об их целесообразности — он придавил педаль, и восьмерка на двести пятьдесят лошадей — бросила Тойоту вперед. Человек с дробовиком понял, что мы останавливаться не собираемся…

— Пригнись!

Но Трактор успел — он еще добавил газу, и гениально, как гонщик — бросил машину ровно так, что она задела стрелка самым боком и не сбила — а отбросила его в сторону. Выстрел — ушел куда-то вверх…

В следующую секунду мы пронеслись мимо центра Шевченко, мимо разворачивающегося пикапа… а потом дробовой выстрел хлестанул и вышиб заднее стекло, оставив рваную дыру.

— Гони!

Я повернулся на сидении, достав пистолет, попытался найти хоть какую-то опору для руки в прыгающей, как горный козел, машине.

Придется так…

Попал с шестого или седьмого выстрела — машина явно сбавила ход, начала терять скорость. Из-под капота был виден дымок. Пять и семь — опасный патрон, по пробивной он ТТ даже превосходит…

Больше за нами никто не гнался — ушли, похоже.

— Цел?

— Так точно.

— Давай, махнемся…

Трактор сбавил скорость — и мы прямо на ходу поменялись местами. Он не знает город, а я знаю.

…

Машину я загнал на ремонт, в мастерскую, где не задают лишних вопросов и не интересуются происхождением ни машины, ни денег. Дал две цены, чтобы срочно сделали.

По краю прошлись…

Это ж каким надо быть кретином, чтобы лезть туда, зная что там разворошенное осиное гнездо. Но ведь полез!

Как говорится, «не за то отец сына бил, что играл — а за то, что отыгрывался…»

Делать нечего, достал телефон, не сотовый, а спутник, набрал номер Слона. Начал без предисловий

— У меня чрезвычайная ситуация. Хохла я упустил.

— Знаю. Он в посольство пришел.

Я не понял. Честно — просто не вкурил.

— В какое посольство? Кто пришел?

— Руслан Кот. Или Кит. Он пришел сдаваться в русское посольство. Обещает, если мы вывезем его из страны и дадим ему защиту, все рассказать.

Я потряс головой.

— Ты скажи…

…

В посольство подъехали на такси. Машина была в ремонте, оружие спрятали прямо в городе, взяли координаты по GPS. Где еще одну машину взять — я знаю, но это потом. За стволами тоже вернемся.

У посольства — были повышенные меры безопасности, я это сразу определил. На входе стоял человек в бронежилете и с автоматом, при том усиленного поста местной полиции на входе не было. Это значит, что получена какая-то информация об угрожающей посольству опасности.

Внутрь нас не пустили. Мы подождали на улице, потом к нам вышел Слон. Идея кстати плохая — американцы сто процентов следят за посольством. Пошли в ближайшее кафе.

— Ну? — спросил я. — Что за новости?

— Новости такие. Того кто пронес дурь в посольство — он сдал с ходу. Как мы и предполагали — водитель, с…а. В микроавтобусе прятал. Мотив, как оказалось, деньги, ни хрена не национальная принадлежность. Просто пятьдесят штук ему дали и еще пятьдесят пообещали. Возил наркоту, прикрываясь детьми.

Слон от чувств ударил кулаком по столику, так что люди начали оборачиваться.

— Гнида.

— Взяли?

— Нет, не успели. Первым рейсом улетел на родину. Там с ним разберутся. Получит лет пять, не больше. Раньше за такое всю семью бы расстреляли.

— Тогда не сейчас.

— А жалко…

— Еще что говорит? Кит, я имею в виду?

— Сдал своего куратора в аргентинских спецслужбах. Точнее, не совсем куратора. Роберт Костенко, этнический украинец. По словам Кита — он собирается совершить серию террористических атак на граждан России и объекты инфраструктуры в Латинской Америке…

…

— И еще. По словам Кита — Костенко ввез в страну как минимум три десятка бывших участников АТО и разместил их где-то. Где — Кит не знает. Но это лично его люди. Костенко выходил на Кита и предложил — очень настойчиво предложил — принять участие в террористических акциях, вот почему он так испуган. По его словам — Костенко принял решение захватить посольство России и выдвинуть политические требования. И это он намерен сделать в самое ближайшее время.

Особенность современного мира не в том, что в нем не хватает информации, а в том, что ничего нельзя сделать. В принципе — всё про всех известно: отдых политиков моментально снимается во всех ракурсах и становится достоянием общественности, разные навальные публикуют свои расследования о том, у кого какой дом и у кого теща заработала свой первый миллиард сразу после того, как имярек стал депутатом или министром или мэром … и?

И ни хрена.

Электорат исправно раз в несколько лет голосует. На манеже все те же.

Это не только проблема России, кстати. Тут это тоже есть. Все косят бабло как только могут. Где-то внаглую. Где-то более скрытно. Но — везде.

С тех пор, как в девяносто первом открылись границы — постсоветская (и югославская, например) элита активно включились в эту игру. Нет, они и раньше были подонками только теми — просто теперь появилась возможность построить норку, где ты прячешь бабло подальше от любопытных глаз, в другой юрисдикции.

Чтобы не говорить про Россию или Украину — расскажу про Хорватию.

Был один такой хорватский националист. Имени называть не буду, ни к чему это. Он восстановил Хорватскую партию права — старейшую националистическую силу в стране. И думал, что как только Хорватия станет независимой, тут то он и будет востребован.

Ан нет! Франьо Туджман, президент Хорватии. Он сначала был генералом Югославии, партизаном — а потом вдруг резко прозрел и заделался националистом. Когда Хорватия стала независимой, он поставил своего сына начальником спецслужб, а все госимущество прихватизировали его друзья. Когда же указанный националист попробовал возмутиться — его забрали за то, что показывал, как высоко будет расти в независимой Хорватии кукуруза и дали пару лет для острастки. Он от обиды, что все раздербанили без него, решил свидетельствовать против Туджмана на международном трибунале, чем окончательно сганьбил себя и свою партию — на предпоследних выборах она получила одно место в Саборе, а на последних — ни одного. Вот так то!

Если честно, мне жаль постсоветских националистов. Всех. Их поляну — прихватизировали бывшие «видные государственные и партийные деятели», которые уже не знают, как облагодетельствовать отданный им «на прокорм живота» народ. Надо иметь особую моральную силу и уверенность в своей правоте, чтобы отвергнуть протянутую руку вдохновенного лжеца, который еще несколько лет назад врал о будущем коммунизме — а теперь резко прозрел. Эти печальники о народной судьбе умеют врать… простите, колебаться с линией партии — как никто. Он ведь говорит то же, что ты столько лет твердил, и как говорит! Убежденно! И у него власть, возможности что-то, наконец, изменить. Но стоит только пожать протянутую руку — и все, ты пропал. Скурвился. Будешь в лучшем случае мальчиком на побегушках. Потому что у них свой круг, и простой человек туда не войдет.

Будешь с врагами «большого человека» разбираться, или по его указке наркоту в чужое посольство подкидывать. А если жареный петух в попу клюнет — то ты по всем делам крайним останешься.

…

В комнате безопасности не работал кондиционер. Было душно. На старом, еще с лучевой трубкой экране телевизора разворачивалась вечная драма… та самая, которая могла разворачиваться и в восьмидесятые, когда начальник внутренней контрразведки ЦРУ Олдридж Эймс сдал всю сеть, и в сороковые, когда НКВД добивало бандеровскую погань в западноукраинских городах. Но это происходило сейчас — некоторые драмы вечны.

Предатель каялся и обещал больше не предавать, если…

Хотя какой он предатель… если так вдуматься. Он просто мразь гнилая и … оппортунист, наверное. Не в ленинском смысле, а в изначальном, который дан в Британской энциклопедии. Оппортунизм — это следование своим интересам, в том числе обманным путём, включая сюда такие явные формы обмана, как ложь, воровство, мошенничество, но едва ли ограничиваясь ими. Намного чаще оппортунизм подразумевает более тонкие формы обмана, которые могут принимать активную и пассивную форму, проявляться ex ante и ex post.

Запись остановилась

— Вот такие вот дела…

Запись смотрели мы втроем. Я, Слон и резидент. Двое из нас запись уже видели.

Первым опомнился резидент.

— Надо выходить на контакт с правительством Аргентины. Запрашивать помощь, пусть и неофициально. Они же планируют создать террористическую группировку.

— Человек, с которым встречался Кит — сказал Слон, — это Роберт Костенко. Он высокопоставленный офицер аргентинской полиции безопасности. Кто может дать гарантию, что мы не нарвемся на такого же Костенко? Что наш запрос не станет ему сразу же известным? У меня нет ни малейшего доверия к местным спецслужбам, учитывая то, что мы о них знаем. Они как решето.

— Они планируют захватить посольство, вы это понимаете?

Вообще, ситуация довольно хреновая — и это еще мягко сказано. В Аргентине — террористов давно уже нет, потому про защищенность посольства мало кто думает. Наше — расположено в старом здании, встроенном в улицу — там вообще нечего защищать, выходишь прямо на тротуар, дверь вышиб и ты в посольстве. Безопасность не просто никакая — ее считай нет. Посольство не относится к ключевым, там немного сотрудников, и его местоположение всех до сих пор устраивало.

— Плевать на посольство, — вступил в разговор я, — хватит уже о своих драгоценных задницах беспокоиться.

— Да что вы себе позволяете?! — возмутился резидент

— Я? Говорить правду, пока это еще возможно. Я начинал на Ближнем Востоке. Видел палестинскую интифаду не по телевизору. Видел и много чего другого. Костенко прав в одном — есть несколько миллионов украинцев призывного возраста. Они унижены, озлоблены, сбиты с толку происходящим, они не знают, кому верить и во что верить. Им не нравится то, что всё, что им уготовано — роль гастарбайтеров в не самых богатых странах Европы. Горшки за поляками выносить. Они считают, что они достойны лучшей доли и судьбы. Костенко совершенно прав, когда говорит о влиянии террористических актов на формирование сознания именно этой группы людей. Если совершится теракт — они впервые за долгие годы, может, за всю свою жизнь увидят людей, которые не просто говорят об Украине. А делают что-то для нее. Жертвуют своими жизнями ради нее. Все что они видели до этого — профессиональных патриотов, которые говорят о любви к Украине, но хотят от нее депутатской неприкосновенности или доступа к разворовыванию бюджета. Еще им не нравится то, что Украина постоянно проигрывает. Они все прекрасно понимают, что Украина проигрывает. А тут она выиграет. Она не может не выиграть. Мы пойдем на уступки — они победили. Мы не пойдем на уступки — они казнят заложников и опять победили. Даже если мы возьмем штурмом здание — они все равно победят, потому что получат мучеников за Украину, пополнят свой пантеон героев. Но самое страшное — они преподнесут урок. Покажут пример, как действовать так чтобы с тобой считались. Страшно не то, что натворят эти — страшно то, что за ними пойдут другие.

— Вы на чьей стороне? — возмутился резидент.

— Я — на нашей. На стороне России. Я не хочу, чтобы мы получили проблему на десятилетия вперед. Я не хочу, чтобы мы получили интифаду на улицах наших городов. Мы очень близко к ней, поверьте.

— Что предлагаешь, — спросил Слон.

— Слить все это в Интернет.

— Эту запись?

— Да. Нам надо давить эту ситуацию в зародыше.

— Не поверят.

— Кто — не поверит? Это демонстрация для одного человека — для Роберта Костенко. Что кругом одни зрадники и одна зрада. Надо скомпрометировать это в самом начале. Пока что на нашей стороне есть верный союзник — огромный негативный опыт. Вспомните, эсеров удалось сломить, когда всплыло, что руководитель Боевой организации Азеф — провокатор полиции.

Все молчали.

— Или потом с этим будут иметь дело наши дети. Это не правительство Украины, с ним не договориться. И не выборы — на них не повлиять, и не купить. Это — п…ц. Люди которых не купить и с которыми не договориться. Они будут убивать, пока все это не потеряет даже тень смысла. В Северной Ирландии кровь тридцать лет лилась. Хотите, чтобы и у нас так же было? А хохлы тупые, им еще больше времени потребуется.

Первым опомнился резидент.

— Это неприемлемо. По многим причинам.

Я поднялся с места.

— Знаете, много лет назад один генерал, докладывая Наполеону Бонапарту о том, почему им была сдана крепость, сказал: «Мой Император, есть несколько десятков причин, по которым я сдал крепость. Первая из них — это нехватка боеприпасов». Наполеон ответил: «Спасибо, другие мне не интересны…»

Но проблемы были не только у нас, у Марко Субботича проблем было не меньше. Он чувствовал опасность буквально кожей, это позволяло ему выжить. Он выжил во время войны, он выжил во время приватизации, потому что чувствовал опасность.

И сейчас он тоже ее чувствовал.

— Значит, тот тип….

…

— Даглас Сикерд, сорок три года, американец. Коммандер военно-морского флота, служил в отряде особого назначения. Уволился с флота, сейчас работает на «Грей Гус корп.» — фирму в Вашингтоне, которая берет подряды по безопасности. Фирма связана с республиканцами. Помимо этого, он связан с картелем Кали. Участвовал в наркопоставках в Европу, связан с албанцами.

Субботич снял очки.

— Ты уверен? Может, он под прикрытием работал?

Антонович усмехнулся

— Какое прикрытие? Колумбийцы знают его, как облупленного. Он начинал на границе, это где-то третий… пятый годы, там тогда война настоящая была. С тех пор он и помогает картелям за бабки. Он красивую жизнь любит, на этом и скурвился.

— Ясно… Сейчас он тоже под колумбийцами?

— А под кем же? Сейчас он из города, похоже, уехал, найти его не можем.

— Плохо, что не можете.

Антонович сделал виноватый вид.

— И еще, шеф… Пробили ту Тойоту. Ну, которая у центра Шевченко шмаляла.

— Ну?

— Записана на некоего Беднова. По братве его пробили — валютчик, отмывал деньги картелей.

Пан Субботич снял очки. У него вообще-то было нормальное зрение, очки он заказал для солидности.

— Русский? И тоже картели?

— Тут не поймешь, шеф. Он то ли русский, то ли нет. У него был шведский паспорт, потом местный получил. Кажется, давно в России не живет.

— С колумбийцами связан? Через кого?

— Дон Хосе Агирре.

— Он же на покое.

— Да, но бабки моет. Он в Уругвае живет. Купил несколько ферм, отели. Вкладывается в стройки.

— А с русскими у него что?

Антонович пожал плечами.

— Откуда этот Беднов? Из какого города в России? Ты выяснил?

— Сейчас… во. Ленинград…

— Санкт-Петербург, значит.

Антонович с уважением посмотрел на шефа.

— Бывали там, пан Марко?

— Бывал. Санкт-Петербург раньше назывался Ленинград. В честь Ленина. Это столица русского бандитизма. Как у нас Загорье.

Пан Субботич снова надел очки.

— Еще что про него выяснил?

— Он мыл бабки, помногу. Говорят, через него по два-три лимона в неделю проходило. Если не больше. Колумбийцы ему сильно обязаны. Претензий у них к нему нет.

— Были бы. Сколько, интересно, он им отмыл.

— Наверное, немало. У него был компаньон, звали Юра.

— Юра?

— Да, Юра. Он украинец.

— И где он?

— Пропал вместе со своей женщиной.

— Давно?

— Года два как.

Пан Марко хлопнул в ладоши.

— Во как! Скорее всего, этот Юра как то связан с диаспорой. Потому у русского и тёрки с ними. Может, он деньги, в дело вложенные отдавать не хочет. А это значит… что?

— Крыса этот русский, — сказал Антонович.

Пан Марко вздохнул.

— Вот что вы без меня делать будете, а? Враг моего врага, мой друг. Раз у него терки с украинцами, значит, у него наверняка общие интересы с нами и он нам может быть полезен. Понял? Найди русского, пригласи его со мной пообедать. Передай приглашение.

— Понял, шеф.

— Только вежливо, понял? Вежливо. Этот русский нам может быть нужен.

— Понял. А с хохлами чего делать?

— Пока следить…

…

Антонович — не знал, как это — передавать приглашения вежливо, потому он решил передать, как получится. Если не бить в морду и не вышибать дверь — наверное, вежливо получится. С этой целью — он позвонил знакомому полицейскому и узнал адрес. Заодно спросил, под кем этот тип ходит. Получалось, что под колумбийцами. То есть и американец под колумбийцами, и русский.

Деньги меняют мир…

Колумбийцы здесь не плясали, это не их место было.

Приехали на место. Антонович осмотрелся… приличный район кстати, деловой. Тут сейчас понастроили… почти Сингапур. Интересно, этот тип живет, что ли тут? Здесь не живут, а работают. Хотя — его дело.

— Иди, глянь, какой номер…

Посланец вернулся быстро.

— Второй. Справа.

Антонович посмотрел… света нет. Ладно…

— Ждем… Сокол, сбегай-ка за кофе.

Порученец отправился за кофе. Соколом его прозвали, потому что он как то распял серба.

— Шеф, а этот русский… он, наверное, с сербами связан.

Антонович зевнул.

— И что?

— Надо бы разузнать, что к чему.

— Не суй свой нос, пока не спросят.

— Понял.

Вернулся Сокол с кофе.

— Шеф, тут магаз на углу. Я торгаша спросил, знает ли он русского.

— Хоть что-то умное сделали, — проворчал Антонович. — И что тот сказал?

— Сказал, что русский недавно появился. С какими-то друзьями. Много еды брали, на компанию

— Интересно…

Про себя Антонович отметил: надо бы потом заглянуть, порасспросить.

— Кофе дерьмо…

— Я сейчас хозяину…

— Сиди…

…

Хозяин заведения — Альберто — имел мой номер телефона, и конечно же позвонил мне. Он обзванивал всех клиентов, когда приходило что-то интересное в лавку, и если клиентом интересовались явные бандиты — он оказывал услугу…

…

Русский — подъехал примерно через час, у него был Крузер — в Латинской Америке довольно популярная машина для тех, у кого есть деньги. Остановил машину перед самой дверью, вышел, как-то быстро проскочил в подъезд. Антонович глянул на фото.

— Здесь ждите.

Для открытия дверей у него была карточка — «вездеход», купил на черном рынке, почти все двери вскрывала. Хорват провел карточкой, зажглась зеленая лампа, замок щелкнул. Он толкнул дверь — она открывалась внутрь, а не наружу. Шагнул внутрь, помня, как всё внутри — консьержа нет, справа лифты…

За спиной раздался тихий свист. Антонович повернулся — русский стоял у самой двери, так что дверное полотно, когда он заходил, прикрыло его. В руке у него был пистолет.

— Меня ищешь?

Антонович сглотнул, чувствуя, как рот становится сухим и в горле начинает жечь. Он был опытным стрелком, служил в спецназе и, разумеется, узнал пистолет в руках противника. ФН5-7, ствол не для каждого. Он даже на легальном рынке стоит втрое дороже Глока, и патроны к нему труднее достать. Его любят те, у кого много денег и кто любит в качестве развлечения убивать военных и полицейских — он бронежилеты пробивает. Наркомафия!

И что-то ему подсказывало, что авторитет пана Марко — тут немного значит.

Антонович медленно поднял руки.

— Ты кто?

— Я… с миром пришел

— С каким миром?

— С миром… Пан Марко… приглашает отобедать… или отужинать. За его счет.

Владелец пистолета усмехнулся.

— Я, по-твоему, ужин не могу оплатить?

Антоновичу стало еще страшнее. В Латинской Америке полно людей, для кого убить человека — что высморкаться.

И со временем их становится всё больше и больше. Для них убийство — это не необходимость, как для европейца, а просто способ сохранить самоуважение и уважение других. Больше половины людей, которых убил Пабло Эскобар и почти все, кого он убил лично, своими руками — были убиты по причинам, которые европейцу покажутся дикими и безумными. Но здесь это норма, и те, кто сюда приехал, должны считаться с этим, чтобы выжить. Особенно, если в тебя прямо сейчас целятся из пистолета.

Он заговорил, тщательно подбирая слова.

— Прошу прощения, синьор, я не хотел проявить неуважение. Я — человек синьора Субботича. Пан Марко Субботич хочет проявить гостеприимство и приглашает вас на обед или ужин, как вам будет угодно. Он особенно оговорил, что делает это со всем уважением к вам.

Вероятно, бандит Антонович уже много лет не говорил так вежливо, как он говорил сейчас. Но если в тебя целится ствол, который человека насквозь пробивает — тут и не таким вежливым станешь.

Русский медленно кивнул.

— Это всё?

— Да, сеньор.

— Хорошо. Я принимаю приглашение. Но место выберу сам…

…

Аргентина, несмотря на попытки походить на Европу и безусловную принадлежность к ее латинской части, до странного похожа в чем-то на Россию. Только на ту Россию, которая не пережила ни Первую, ни Вторую мировую, не была вынуждена индустриализироваться и модернизироваться, рядом с которой не было хищных соседей и которая просто жила…

Как и в России, и в отличие от США, в Аргентине не было равномерного развития страны. Не было самостоятельных штатов, несмотря на то что такие попытки были. Аргентина как и США собирались «снизу», а не сверху. Видимо, сыграло свою роль то, что практически сразу после обретения независимости, Аргентина была вынуждена отражать агрессию Бразилии[27], и это сыграло свою роль в централизме. Как и в России, Федеральная столица играет огромную роль, ее население вместе с пригородами — аж треть от всего населения страны. В отличие от России — у Аргентины нет своего Санкт-Петербурга (в какой-то мере эту роль играет чужой Монтевидео) и вся деловая, культурная и политическая жизнь — сосредоточена в одном месте, а в других люди просто живут. Нет, в Аргентине есть еще несколько приятных городов, Кордова — среди них. Но все понимают, если хочешь чего-то добиться в жизни, надо уезжать в столицу.

Большая часть территории страны — это и вовсе — пампа. Бескрайние земли, в северной части пасут скот, в южной — нет ничего, только ледяной антарктический ветер гуляет. Редкие фермы, до которых ехать и ехать, и которыми никто не интересуется — здесь не было социализма и планомерного освоения территории. Покупай ферму и делай что хочешь.

Роберт Костенко добрался до Кордовы на самолете, а там его встречали. Два парня на пикапе, по виду не совсем местные — но тут привыкли не обращать внимания. Терактов в стране не было с девяностых.

— Слава Украине!

— Героям Слава!

— Слава нации!

— Смерть ворогам!

И на это не обратили внимания. Здесь наверное не обратили бы внимания, если бы следом молодые люди сказали «Хайль Гитлер!». Другая сторона земли. Междумирье.

Костенко сел в машину. Отдал команду.

— Покрутитесь по городу, посмотрим, нет ли хвоста…

Водитель тронул пикап.

Это был личный проект. Лично его. Настолько личный, что он вкладывал в него личные средства, полученные от коррупции. Далеко не все хотят просто виллу за границей и до конца жизни работать на унитаз…

Он перевез сюда восемнадцать человек. Уже восемнадцать. Все — из банд Дмитрия Яроша, бывшего депутата Рады, который стал неугоден своим политическим покровителям тем, что намеревался сражаться за Украину всерьез, не на шутку. Сейчас он стал неугоден даже своим бывшим побратимам, которые решили, что после переворота настала их очередь «делать жизнь» и рассыпались по Украине — грабить.

Роберт Костенко — прошел курс подготовки во Флориде, именуемый «Школа Америк» — там американцы из ЦРУ и Пентагона готовили из латиноамериканских офицеров палачей и карателей для своих народов. Они не рассчитали только одного — Костенко был украинцем, и для него интересы Украины были намного важнее интересов США.

Как специалист по партизанской и антипартизанской войне — он долго приглядывался к противоборствующим силам на Украине, изучал видео, читал программы партий, не совсем партий и совсем не партий, а просто отморозков, которые решили что им есть что сказать миру. И, наконец — сделал ставку. Видимо, не ошибся.

Перевез сюда — человека за человеком. Дал работу — на земле пахать, тут и пара тракторов была, и скотина. Все остальное время — тренироваться.

Готовиться…

Водитель был из новеньких.

— Как тебе здесь? — спросил Костенко, смотря за дорогой.

— Зае…, ой, извините, пан проводник. Дуже гарно здесь.

— По-русски говори, — мрачно сказал Костенко, — если привык. Дело не в языке.

Одно из того, что приезжих от Яроша немного шокировало — вопрос о языке. Костенко сразу сказал — кто на каком хочет, тот на таком и разговаривает, а все языковые вопросы — запрещены по определению. Костенко кстати считал, что языковой вопрос на Украине искусственно разогревается украинскими спецслужбами и врагами Украины. У него, латиноамериканца, живущего на континенте, который говорит на испанском весь, за исключением Бразилии[28] — было свое видение этого вопроса.

Сила и слабость нации, ее единство — отнюдь не в языке, и даже не в культуре. Здесь, на испанском говорят такие разные страны, как Аргентина, как нищее Перу, как коммунистическая Венесуэла и капиталистическая Колумбия. И не только говорят — бывает, что и враждуют и воюют. Вопрос не в языке. А в пути. Каждому — свое. Кому-то — банки и недвижимость, кому-то повезло с нефтью, кому-то — с землей. А у кого-то — по центру разграбленной столицы индейцы ходят или жрать нечего, как сейчас в Венесуэле. В стране первые по величине нефтяные запасы мира и при этом нечего жрать. Это как?!

Язык — это не более, чем средство общения и нельзя допускать, чтобы он стал чем-то иным. Вопрос в другом. Объединение людей в нацию происходит не потому что они говорят на одном и том же языке или когда-то там в Крутах подростков перебили и они теперь это чтят… Это все вторично. Объединение людей в нацию происходит, когда они все заняты общим делом, и неважно — хорошим или плохим. И ли когда они вместе что-то получают.

Немцы объединились в нацию, чтобы навалять французам, но главное что их сплотило — планы порабощения России. Это был смысл и Первой мировой, и Второй мировой. Просто в Первой мировой — все еще было немного патриархально, люди не озверели. В начале четырнадцатого года закончился срок десятилетнего торгового договора, предоставлявшего немцам исключительно выгодные условия на российском рынке — и Николай II дал понять, что о продлении не может быть и речи. А чтобы все было окончательно понятно — отправил сербам сто двадцать тысяч винтовок и несколько сотен пулеметов. С этого момента война стала неизбежна, нужен был только повод. Главные призы — Украина, Прибалтика, Польша. И конечно — продление неравного торгового договора с тем, что останется от России.

А во Второй — Гитлер уже открыто говорил в чем его цель — поработить славян.

У сегодняшней Украины может быть только одна цель — развалить Россию.

Если это получится, Украина автоматически станет хозяином на всем постсоветском пространстве. Крупнейшая после России страна, налаженные связи с ЕС и США. Какие-то территории можно будет принять в состав Украины — Дон, Кубань, это же земли казаков. Какие-то — просто поддерживать, быть проводником между этими странами и Западом. И богатеть на этом. Стать своего рода Польшей постсоветского пространства.

Вот это — как раз и идея, объединяющая разных людей в нацию, дающий смысл оставаться на своей земле и работать, а не уезжать за поляками горшки выносить. Панувать! Быть хозяевами не только на своей земле — а во всем бывшем СССР. В славянском мире так точно. Быть проводником и переводчиком для США.

Но на этом пути — надо развалить Россию. Единственный способ сделать это — индивидуальный террор…

— Так точно.

— Патронов хватает?

— Хватает, пан проводник. Каждый день стреляем. Калаши не дуже хороши.

— Чем они не хороши?

— Болгария. Похоже, из гражданских переделаны, греются… Но мы над ними поработали уже.

— Это хорошо…

…

— Огонь!

Несколько автоматов — одиночными, один за одним выбирают все цели. Попперы — падают один за другим.

— Добре…

— Вторая боивка на огневую!

— Так е!

Чуть в стороне — бывший майор украинской армии, выживший в Донецком аэропорту, самый старший по званию здесь, — обстоятельно объясняет Костенко.

— Мы отработали схему, как должно быть. За основу взята старая схема УПА. Пять бойцов образуют боивку. Пять по пять — гурт. Каждая боивка может действовать самостоятельно, в ней есть снайпер и подрывник.

— Добре, це добре.

— Готовность! Огонь!

Снова треск одиночных

…

Приехав, Костенко собрал командиров на особо совещание. Сейчас он должен был сказать, что они планируют делать далее.

— Панове… — обратился он. Дело было прямо в киллхаусе, в отсутствующее окно подувал степной ветерок и можно было подумать, что там, где-то там, за горизонтом — Днепр.

Днипро…

Песня о нем играла в магнитофоне — ее поставили, чтобы никто не подслушал и не стал записывать.

— … прежде всего, я хочу послухать мнение командиров боивок о готовности.

Первым поднялся командир первой боивки — тоже участник обороны аэропорта, но луганского.

— А шо тут говорить — сказал он — если бы мы были так готовы там, если бы у нас такое оборудование было, мы бы уже и в Луганске и в Донецке были бы.

Следом выступили другие командиры боивок. Но Костенко был чем-то недоволен. Наконец, он заговорил.

— В который раз я слышу про Донецк и про Луганск. Вы что, думаете, что если Украина вернет Донецк, Луганск и Крым, то все кончится?

…

— Наша цель не вернуть территории. Тем более что большинство из тех, кто на них живет — не украинцы а лютые вороги Украины. Кто то не согласен?

Все молчали. Потом один из звеньевых сказал:

— Так и есть. Я в плену был. Там девяносто процентов ватников, никак не меньше. Даже дети ненавидят Украину и все украинское.

— Так и есть. Наша цель — уничтожить москальский империализм, разрушить империю как таковую. А не вернуть сколько-то там акров земли! Пока существует, есть империя, Украина жить не будет…

— Первой акцией будет захват русского посольства здесь, в Буэнос-Айресе. На дело пойдут первая и вторая пятерки. Вы захватите посольство и выдвинете политические требования, список которых я вам дам.

…

— А потом что?

— А потом вы сдадитесь. Вне зависимости от того выполнят русисты эти требования или нет…

Наступила гробовая тишина

— Сдаваться… — сказал командир первой боивки — как так то?

— А как сдался Степан Бандера[30]?

…

— Степан Бандера сдался для того чтобы его не могли не услышать. Процесс, который устроят над вами — будет процессом века, он привлечет внимание к проблемам украинцев и дома и в экзиле.

…

— А почему нельзя просто перестрелять этих москалей и смыться?

Костенко стукнул кулаком по столу.

— Не понимаете? Не понимаете, да?!

…

— Сколько латиноамериканских стран ввели санкции против России? А африканских? Я скажу вам. Ноль. Ноль!

— Им плевать на нас…

Костенко позволил себе улыбнуться — но улыбка получилась жутковатой.

— Да… политикам плевать на нас. Им всегда было плевать на нас, политики везде одинаковы. Но есть простые люди. Они ничего не знают про Украину. Надо рассказать им про нас. Про нашу боль. Пусть они знают…

…

— Политики… они уже не смогут делать вид, что нас нет.

Было видно, что некоторые пребывают в растерянности.

— Кто-то не согласен? — спросил Костенко — кто-то со мной не согласен?

Один из звеньевых осторожно сказал:

— Я думал, все проще будет.

— Просто будем убивать?

— Ну… как то так.

— Это будет. Но позже. Не здесь, в Москве. Вот там — надо убивать. А тут надо сделать политическое заявление. Показать, что мы здесь, что мы — есть.

…

— Потом будем и убивать.

После разговора по душам — Костенко подошел к проводнику.

— Мне нужно будет пару человек забрать с собой в столицу. Кого-то, кто лучше всех стреляет…

— Лукаш, — сразу ответил проводник, — венгр по отцу, а большего украинца я не видал. И стрелок хороший.

— Вот и отлично. Надо будет убрать кое-кого в столице.

Костенко достал телефон, нашел нужное фото, показал проводнику. Тот всмотрелся…

— Это чо… Садовник что ли?

— Он самый. Тот, что с ним — его и надо убрать. Он бизнер, помогает Садовнику пристраивать тут деньги, украденные у украинцев.

— С..а. Зря мы за него тогда проголосовали.

— Не зря. Надо уметь наказывать. Все остальное неважно.

— Да… Садовник тоже будет?

— Нет. Его мы потом накажем. Обязательно накажем.

Скажу сразу — Субботич мне понравился, даже до начала разговора. Я — умею оценивать людей еще до того, как сказано первое слово, и решать, что стоит говорить, а что нет. Если бы не умел — был бы в гробу.

Кто такой Субботич? Это неплохой менеджер и организатор (судя по тому что я о нем слышал), не верящий ни в Бога ни в черта и прекрасно знающий, что вовремя предать — означает предвидеть. Это человек, который вовремя понял, как эксплуатировать национальный идеализм новосозданной нации и как превратить эти идеалы в конкретные объекты госсобственности, которые раньше были общими, а теперь стали его личными. И он теперь помогает украинским мастерам дерибана размещать наворованное до Майдана или после под громкие лозунги о единстве нации и прочей всякой белиберде. Естественно, не бесплатно.

Короче говоря, это мародер, который тащит себе в карман, пока лохи сражаются в АТО или там — с сербами.

Но лохи сами виноваты. Они первыми начинают устраивать гнилой балаган с языком, культурой, историей, дикими танцами без трусов, но в вышиванке и всем прочим. Они первыми встают и говорят — вот это все вокруг наше, потому что наши предки тут испокон веков жили, а вы понаехали, и потому идите геть и не забудьте ключи от квартиры оставить, а то мне в город надо двоюродного брата из села переселить, а у него семья то большая…

И эти лохи начинают убивать — как убивали сербов в Краине и русских на Донбассе. Они убивают и подсознательно думают, что им что-то должно достаться просто по факту того что их предки тут жили, у них правильная форма носа и они говорят на правильном языке. Но потом они возвращаются с войны, и хорошо, если с двумя ногами и двумя руками — и обнаруживают, что им как раз ничего не причитается, потому что такие, как Субботич, прихватизировали всё. А им — в лучшем случае остается работа охранником, подай-принеси, а то и международный трибунал. И вот эти гегемоны, которые думали пановать в своей стране, а оказалось, что панов и без них хватает — суют в рот ствол или вешают петлю к потолку и встают на табуретку. И поделом — потому что у них получилась ненормальная страна, и они сами ее создали.

Какая страна нормальная? Такая, в которой ни форма носа и ушей, ни язык, ни происхождение — а только знания, умения, навыки — открывают дорогу наверх. Где дается — только тяжким трудом или удачей, но ни в коем случае не происхождением. Это и есть нормальная страна, и никаких других норм — нету.

А Марко Субботич и такие как они — это всего лишь форма обучения лохов жизни. Лохов — учат.

Сейчас Субботич сидел напротив меня … он представлял Хорватию, а я — Россию. И наверное— в тот день весь МИД не смог бы сделать для своей страны больше, чем мы — каждый для своей.

— Пан Беднов?

— Пан Субботич…

Да… хорош. Хорош.

— Мы с вами оба европейцы, потому если не возражаете, перейдем сразу к сути.

— Не возражаю.

— В таком случае, я бы хотел сказать, что ни я, ни кто либо из моих людей не имеет отношения к тому кокаину, который нашли в нашем посольстве.

Вот как?

— Со всем уважением, у меня другая информация.

Субботич скривился.

— Полагаю, вы хотели бы услышать правду из первых уст. А она такова, что я бизнесмен и не одобряю, когда в бизнес вмешивается политика. Да, у меня есть интересы… здесь… на Балканах. Но у меня чисто деловые интересы. Чисто деловые.

— Иногда за возможность заниматься бизнесом приходится платить.

— Понимаю, о чем вы. Нет, это не было дружеской услугой. Это было личной инициативой человека, который злоупотребил моим доверием.

…

— Пан Беднов?

Верить или нет?

Ответ не так уж прост. Понятно, что он лжет. Но я могу поверить в его ложь, а могу и — нет. И я поверю. Потому что не стоит множить число врагов, а вот число друзей — надо умножать при первой возможности.

— Полагаю, пан Субботич, встает вопрос о наказании человека, злоупотребившего вашим доверием.

— Полагаю, вы его уже наказали…

Я сделал недоуменное лицо.

— Я полагал, речь идет о пане Костенко.

Субботич явно такого не ожидал. Он взял паузу, чтобы закурить… закуривал медленно, со вкусом. Ему надо было подумать.

— Пан Костенко… относится к числу людей, которые наказывают — а не которых наказывают.

— Кто он? Не более, чем смотрящий на таможне.

Субботич улыбнулся.

— Вижу, вы не в курсе местных дел. Иначе бы так не говорили.

— Я в курсе дел.

— Отмывать деньги не быть в курсе дел, вы уж извините. Костенко… скажем так, общий ресурс. Он отвечает за прохождение поставок в Европу не только для меня. Если я решу его наказать — другие потеряют деньги. И мне предъявят. А если вы решите его наказать, то предъявят уже вам. Я в том числе.

…

— Потому удовольствуйтесь Китом и не лезьте выше. Это он договаривался о проносе… сумок в ваше посольство. Рекомендую ограничиться этим.

Я кивнул.

— Я приму к сведению.

Субботич рассматривал меня.

— Нравитесь вы мне. Хотите, дам работу?

— Не нуждаюсь.

— Ну… как знаете. Хотя… на вашем месте я бы подумал. Работа… она ведь ценна не только деньгами. А русский в сегодняшнем мире, вы уж извините — как козел отпущения. Во всем и всегда виноват…

Субботич встал, демонстративно положил на стол деньги. Кивнул.

— Будьте здоровы…

И пошел к выходу. За ним — телохранители.

Обдумать справедливость слов Субботича я не успел — Субботич с телохранителями вышел из ресторана — и тут же грохнули выстрелы…

Слышно было плохо — но я понял, что это выстрелы, а когда охрана втащила Субботича обратно в фойе, я понял, что проще всего в этом будет обвинить меня. Потом, когда Субботича тащили внутрь — я уже бросился к кухне.

— Стой!

Поздно — я уже в служебных помещениях. Схватил первого попавшегося официанта за грудки, крикнул.

— Где выход?!

Тот ошалело показал.

Ходу!

Слетел по небольшой лестнице, пробежал коридором… за мной точно бежали, я слышал. Дверь… если бы она была заперта, я бы выстрелил, но она была открыта. И я вывалился наружу, в стремительно сгущающуюся ночь, пахнущую пищевыми отходами с помойки…

И деваться мне было некуда — только на улицу, с перспективой быть запертым с двух сторон в этом грязном проулке…

На ходу достал рацию, включил режим Зелло — вот чем хороша эта связь, не надо номер набирать, как на телефоне.

— На Короне — двадцать секунд!

Выскочил — типичная аргентинская улочка, узкая, машины. Крики, столпотворение у отеля — можно понять, тут не каждый день перестрелки.

Бросился от отеля — не к отелю же бежать. Уже слышны сирены…

За спиной щелкнули выстрелы, один, другой. Я выбежал на проезжую часть, побежал, лавируя между остановившимися машинами. Сшиб с ног какого-то аргентинца, который выскочил из машины навстречу…

Улицы здесь короткие, на перекрестке — остановился Крузер, Трактор был за рулем. Кто-то из моих, высунувшись из окна чуть ли не наполовину, целился из СКАРа. Первый выстрел, второй… хорваты стрелять перестали, им явно было теперь не до преследования.

— Не стреляй, поехали!

Чтобы не терять время — открыл заднюю дверь и ввалился назад. Машина тут же рванула с места, из багажника мне было видно, как кто-то выскочил на дорогу с ружьем, но стрелять не осмелился — уже копы подъезжали.

— Направо давай!

Трактор выполнил приказ. Я полез вперед — надо сменить его за рулем, я город всяко лучше знаю.

— Целы?

— Как новенький, б…

— Что случилось-то?

— Похоже, главного у хорватов завалили.

Трактор присвистнул.

— И обвинят в этом нас…

…

Чокария вышел из комиссариата через час после того, как я позвонил ему и сказал, что жду его. Понятно, что машину я опять сменил, и пацанов отправил на очередную конспиративку — сидеть и носа наружу не показывать. Вид у него был не из лучших — глаза как у кролика, пахнет кофе и коньяком…

— Субботич жив? — спросил я

— Нет. Скончался на месте. Так это ты там был?

— Да.

— Ты его грохнул?

— Нет — сказал я — точно нет. Я с ним договариваться хотел, а не убивать. И договорился. Потому-то его и грохнули.

Чокария покачал головой:

— Плохо.

— Как его убили?

— Снайпер, с крыши. Сделал четыре выстрела.

Я заподозрил неладное.

— Из чего стреляли?

— Автомат, русский. С оптическим прицелом.

Так и есть.

— Подумают на тебя.

Русский автомат с оптическим прицелом. Ими вооружены украинцы — но сейчас про это никто не вспомнит. Мы все за границей — русские.

— Хочешь, чтобы я был твоим должником?

Чокария уставился на меня.

— Раскрой это убийство. Уверен, это украинцы сделали. Ищите среди украинцев. Исполнитель, скорее всего, въехал за последний год-полтора, он молодой, ранее служил в армии, бывший участник АТО…

Чокария невесело усмехнулся.

— Да кому это надо, дружище?

— Мне — надо! И тебе — надо. Потому что ты — комиссар уголовной полиции. И потому что здесь завтра бойня может быть, если не раскроете. Знаешь, чем русский язык от испанского отличается?

— Нет.

— Когда вы кого-то о чем-то просите, вы прибавляете «для меня» — para mi. У нас в русском такого нет, мы просто говорим — сделай то-то и то-то, обычно «для меня» не говорим — у нас не принято уточнять. Так вот, найди того кто стрелял. Para mi.

У посольства было уже откровенно небезопасно. И дело не в том, что за посольством могут следить, а натворили мы достаточно, чтобы даже терпеливые аргентинцы вышвырнули из страны половину русского дипперсонала за действия, несовместимые со статусом дипломата, а таких, как меня и Слон, показательно посадили, тем более, что есть за что. Дело в том, что там может оказаться второй такой же снайпер, что за посольством могут следить уже люди Костенко, и что в любой момент может бойня начаться.

Потому мы со Слоном встретились недалеко, на набережной. Здесь гуляли люди, здесь играла музыка, здесь можно было познакомиться с очаровательной бегуньей и пригласить ее посидеть где-нибудь после пробежки… или просто посмотреть на океан. Все эти люди — были не виноваты в наших славянских «спорах между собою», в том что мы все уже отморозились напрочь и делаем чужие города аренами для своих кровавых стычек. Они не знали, что со дня на день в Буэнос-Айресе может произойти такая бойня, что ее будут помнить их внуки…

— Значит, Субботич убит, — уточнил Слон, выслушав мой рассказ.

Я кивнул.

— Это сделал Костенко. Точно. У него какая-то своя группа, независимая. Он ввозил сюда бывших участников АТО, размещал их. Скорее всего, есть какая-то тренировочная база, там он их и держит…

— Он убил американского куратора, а теперь он убил лидера хорватской диаспоры. Так? То есть, теперь с него имеют не только американцы, но и хорваты. Так?

Я кивнул

— И что?

— В таком случае, его уберут либо те, либо другие.

Я покачал головой.

— Не успеют. Никто не успеет. Костенко слетел с катушек. Он псих. Он сжег свои корабли и его не остановить. Только если убить.

…

— Если убить, — повторил я. — Нападение на посольство может произойти в любой момент. Костенко спешит. Думаю, он готов даже умереть — но он хочет умереть ради чего-то, а не просто от рук мстителей. Он хочет, чтобы его смерть что-то означала.

С набережной — пошли вглубь застройки, благо посольство совсем недалеко от береговой линии. Еще раз посмотрели на улицу… настоящая ловушка. Глубины обороны нет никакой, можно ворваться в посольство прямо с тротуара.

Слон посмотрел наверх, на крыши.

— Автоматчика туда — и…

— И — мало нам одного скандала, будет еще один — со стреляющим посольством.

…

— Лучшая оборона — это нападение. Надо все сливать, надо поднимать шум.

Слон ничего не сказал, но это и был ответ.

— Слушай, кому это больше надо? Мне? Да в хрен мне не сдалось!

— Слушай, хватит, а? Ты привык решать проблемы бандитскими методами.

— Не-а. Я привык решать свои проблемы. Точка.

Слон думал, как поступить — он, в конце концов, не был дерьмом, как некоторые — но и решиться послать подальше Москву и делать то что нужно — он не мог. Я иногда думаю, а почему именно меня, а не Слона выбрали для внедрения на Запад? И прихожу к одному и тому же выводу — психологи были правы. Тот же Слон — он все-таки в душе служака. А я — нет. У меня склад ума подходящий для бизнеса — для меня авторитетов нет. Потому — выбрали меня.

Но у Слона все-же было и опыта достаточно и совести, чтобы ставить интересы дела выше выполнения продиктованных страхом «как бы чего не вышло» приказов. Да и понимал он, что если случится — крайним сделают, в том числе и его.

— Короче. У тебя двадцать четыре часа.

— Сорок восемь.

Слон посмотрел на часы.

— Тридцать шесть. За это время ты должен решить проблему Костенко. Как — я не знаю и знать не хочу. Попадешься полиции — я тебя не знаю.

Ну не самые худшие условия.

— Давай.

…

Тридцать шесть часов. Тридцать шесть.

Это не так уж и мало — но и не много. По сути, у меня был только один план, запасного не было. Выйти на хорватскую диаспору и договориться. Они не могут не знать, где Костенко держит своих людей… по крайней мере я так думал. Или — хотя бы они уберут Костенко или помогут его убрать. Минусом было то, что хорваты почти наверняка думают, что это я подставил под пулю Субботича. Зачем … а какая разница — зачем? В этой истории — такой вопрос будут задавать в самую последнюю очередь. Хорватам надо кого-то показательно замочить — они не следствие, не суд, разбираться не будут, тем более что это все проблемно — с Костенко разбираться. А вот меня замочить — самое оно…

В этом мире — правила свои, и одно из них — если задействовать определенную сумму денег, ненавидящие друг друга люди расцелуются как братья. Деньги может заменить и авторитет. С целью уцелеть и выйти на хорватов — я пошел на самую крайнюю меру: позвонил в Уругвай дону Хосе и попросил помощи. Без него я тут никто, просто — никто. За хорватами — целая диаспора, боевики, за украинцами — тоже, а у меня всего лишь пара человек и всё. Но если дон Хосе сделает пару звонков, то все заинтересованные лица будут знать, что проявить неуважение ко мне — значит, проявить неуважение к колумбийцам. А это — всегда худо кончается…

Дон Хосе обещал помочь, и я понимал, что эту помощь потом придется отрабатывать.

Через какое-то время — я напрямую позвонил хорватам и предложил встретиться. Те согласились на встречу, судя по тону — я понял, что информация до них дошла…

…

Стрелку — самая настоящая стрелка, иначе и не скажешь — забили за городом, я спешил, хорваты тоже. У меня было четыре человека, хорваты — привели с собой человек пятьдесят. Когда машины стали сворачивать на парковку рядом с недостроенным торговым центром, я машинально начал считать… одна… две. На восьмой сбился.

Я был один…

Машины встали полукругом. Я не двигался с места, хорваты выбрались из машин, затем трое двинулись ко мне. По центру шел молодой, в черном плаще — стиль мафии, как его показывают в фильмах. Чертами лица он походил на Марко Субботича, только нос был курносым. Я понял, что это его сын, Дмитрий.

Когда они подошли метров на десять, я сказал:

— Дальше не надо, спасибо…

Хорваты остановились. Дмитрий рассматривал меня ненавидящими глазами, потом сказал.

— А ты смелый, русский. Приехал один.

— Я не один.

— Ты знаешь, перед кем тебе придется отвечать в случае чего? Перед колумбийцами. А ты знаешь кто они такие. Даже смерть врага их не останавливает — за человека расплатится вся его семья…

Дмитрий рассмеялся:

— Только ты не знаешь одного. Я тоже смелый. Мне плевать на колумбийцев…

— Это очень опасные слова. Люди, которые их произносят — долго не живут.

— Я могу повторить их. Ты не учел одного, русский. Я такой же, как и ты. Я — русский. Моя мать познакомилась с моим отцом в Ленинграде, когда он был там по делам. Во мне течет такая же кровь, как в тебе. Ты не побоялся приехать один, я не побоюсь гнева колумбийских картелей.

— С чего ты решил, что я приехал один?

Хорваты ощутимо занервничали.

— Вы правильно поняли. Я упаду — и вам всем конец. Но, кроме того, я не убивал твоего отца, Дмитрий. Я договорился с ним, зачем мне было его убивать?

— Ты единственный знал, где он будет.

— Да, и его охрана. И ЦРУ. Он опасный свидетель. Свидетель того кто и как вкладывает тут бабло. Ты знаешь о том, чьи деньги вкладывал тут твой отец? А?

Дмитрий встал перед психологической дилеммой. Либо он говорит, да, и тогда верит мне — либо нет и теряет авторитет перед своими. Потому что, если он не знает дел своего отца, то и новым боссом он стать не может, верно?

Он решил пойти в контратаку.

— Мой отец перед смертью решил говорить именно с тобой. Почему?

— Потому что он знал, кого я тут представляю и ссориться не хотел. Мы договорились. — Теперь в контратаку перешел я. — Тот автомат, который нашли на крыше, из которого убили твоего отца. Он был русский, так? И потому ты подумал, что это сделали мы, русские. У тебя есть друзья в полиции? Позвони, спроси, какого года выпуска этот автомат.

— При чем тут это?

— Если он с восемьдесят пятого по девяносто первый, то я тебе кое-что объясню.

Дмитрию было явно некомфортно — он не знал, как делаются дела, он понимал, что не все согласны с его лидерством и некоторые только и ждут подходящего момента… и он понимал, что в него сейчас целится снайпер. И он, может, даже понимал, что кому-то из его пристяжи было бы очень удобно, если бы наследного принца грохнули русские на разборке. Конечно, при одном условии, что они сами не пострадают.

Но такой гарантии никто не давал.

Дмитрий достал телефон, позвонил по одному номеру, потом по другому. Ему все объяснили, он закрыл разговор.

— Восемьдесят восьмой год. И что это значит?

Есть!

— Когда наши, русские войска были в Европе — им поставлялось самое новое оружие. Потом, когда они ушли оттуда — большая часть этого оружия оказалась на Украине, и попала к торговцам оружием. В русской армии — и у русских вообще — нет оружия таких лет выпуска, у нас большинство оружия — новое. У украинцев нет денег на покупку нового, потому они пользуются старым оружием. Восемьдесят восьмой год — как раз такое оружие. Оно позволяет установить оптический прицел.

Может, я был прав, а может, и нет — скорее всего, всякое могло быть. Но я выложил карты на стол. От Дмитрия зависело — поверит он этому рассказу, или нет и подставит себя под пули. И решение надо было принимать при своих, на глазах у всех.

И он сказал:

— Я тебе не верю, русский.

Что ж.

— А я не верю тебе. Но другого объяснения у меня нет. Хочешь, принимай это, а нет — мы оба умрем. Ты так точно.

Я стоял и знал, как ему хочется выстрелить в меня. И как он борется со страхом — он закончил университет в Лондоне, и просто не готов к такому. Он хотел бы поставить себя перед остальными — но…

Я заметил, как рука одного хорвата — сдвигается к карману.

— Умереть хочешь? Ты, с бородой.

— Какого черта!

— Такого…

— Хватит!

Это сказал Дмитрий.

— Не могу сказать, что я поверил тебе, русский. Но ты и в самом деле можешь быть непричастен к смерти моего отца. Я проверю, то что ты сказал. И если ты солгал… мы еще увидимся.

Я победил.

— Хоть десять раз на дню.

…

Когда машины хорватов отъехали — ко мне подошел Трактор. Он целился с третьего этажа недостроенного торгового центра, и у него у единственного был выход на микрофон, который я прицепил на воротник. У нас был уговор, что слышит меня только он и по условному слову или по обстановке — он начинает стрелять, а за ним — все остальные. Договорились так потому, что иное было сильно рискованно. Один стрелок — все же не четыре, мало ли кто и как поймет.

— Сожрут его, — сказал он.

— Да, — согласился я, — сожрут.

— Дальше что?

— Подгоняйте машины, возвращаемся…

…

А у офиса — нас ждал новый сюрприз — Сикерд. В открытую.

Я, глядя на это, только выругался: он что — того? Даже при всем местном бардаке и при том, что Аргентина — явно не приоритетное направление для ЦРУ — с развитием технологий вообще нельзя ни в чем быть уверенным. Можно попасть на камеру наружного наблюдения — а через пять лет запись просмотрят.

Я подумал. Какого черта…

— Вышли все… поднимайтесь наверх и меня там ждите.

Трактор, а за ним и все остальные — покинули джип. Я мигнул фарами, Сикерд понял сигнал и подошел.

— Какого, б…, хрена?

— Времени нет. Совсем.

— Ну?

— Короче, проект, который развивал Костенко — это не наш проект. Это проект ДИА.

— Наркотики?

— Нет, разведывательное оборонное агентство. Была межведомственная рабочая группа. Военные имели связи с украинскими радикалами, они все прошли через Яворовский полигон. Чтобы ты понимал, ЦРУ и настояло на закрытии этого проекта. Это безумие — при поддержке американцев создавать террористическую организацию. В такое дерьмо мы еще не вляпывались.

— Ой-ли.

— Не вляпывались. Бывало что мы поддерживали уже имеющиеся радикальные группы, но чтобы самим создавать — это полный п…ц.

Да как сказать. В свое время — якобы как готовая партизанская сеть на случай оккупации Европы Советами — американскими военными и ЦРУшниками была создана сеть Гладио — сеть тайных ячеек из крайне правых. Если где то она так и осталась спящей — то в Италии например, она несет ответственность за взрыв вокзала в Болонье, за гибель сотен людей. В Турции сеть Гладио совершила государственный переворот в начале восьмидесятых…

— … Костенко ввез сюда двадцать шесть человек, все с боевым опытом, все — прошли Яворовский полигон и АТО. Все они — из крайне правых.

Сикерд порылся в кармане, достал флешку.

— Вот здесь всё. Данные на всех, кого отобрали для этого проекта, данные на самого Костенко, материалы перехвата по нему из Эшелона. Через сутки — информация автоматически сотрется.

Я взял флешку.

— Почему ты это делаешь?

— Проект закрыли. Когда его куратор сказал ему об этом, Костенко его убил. Еще одно нападение произошло в США — там погибло несколько человек, разгромлена и сожжена точка безопасности…

…

— Мы и вы — навсегда останемся врагами. Но когда третьи лица используют нашу вражду в своих интересах это не дело. Нельзя давать помыкать собой.

Я усмехнулся.

— Какие высокие слова. Скажи уж, что вы хотите нашими руками сделать грязную работу, а потом еще нас и обвинить.

Сикерд покачал головой.

— Знаешь, я хотел валить.

— В смысле?

— В прямом. После разговора с Костенко я решил валить. Я уже доехал до Игуасы и внес задаток за самолет, на который не продают билеты. Знаешь, почему я не улетел? Потому что этот Костенко, если его оставить в живых — он доведет-таки нас до ядерной войны. А не он так другой. Они сами просрали свою жизнь и свою страну. А теперь они хотят, чтобы мы просрали свои. Мне есть что терять. А тебе?

Я ничего не ответил…

…

Со Слоном я встретился в «коллективо» — все иные варианты становились откровенно опасными. В «коллективо» было тесно, как в киевской маршрутке, но все были свои. Я передал флешку.

— У тебя часа три, потом все сотрется. Делай скрины телефоном, я сделал.

Почему то американцы, британцы — вообще полюбили эти идиотские системы с файлами, которые через какое-то время автоматически стираются. Как то им не приходит в голову, что можно все это снять на телефон, который сейчас есть у каждого, страницу за страницей, потом тупо распознать обычной программой.

Видимо, у них авторское право уже в подкорке сидит — придурки.

— Что там?

— Данные по их операции здесь. По связям с хохлами.

Слон присвистнул.

— Особо не радуйся. Хода все равно не дадут. По известным причинам.

Коллективо затормозил у остановки.

— Пошли, выйдем…

Мы расплатились, вышли. Дорога на аэропорт, движение — дикое, но шум как раз кстати. Не прослушаешь.

Мы пошли в обратную сторону.

— Данные передал Асмодей, — сказал я, назвав оперативный псевдоним Сикерда.

Слон не удивился.

— Я знаю, что он здесь. Зачем ему?

— Не знаю.

Я коротко рассказал Слону то, что узнал.

— Веришь ему?

— Да, верю.

— Почему?

— По двум причинам. Первая — все-таки погибли их люди. В их действиях может быть и циничный расчет— разобраться с врагом руками другого врага. И вторая — менее вероятная. Это если американцы в принципе больше не хотят иметь дело с Украиной и сдают ее нам. Это было бы хуже…

— Почему хуже? — не понял Слон.

— Потому что мы, как тот медведь в сказке. Что бы мы не выбрали — вершки или корешки — нам всегда достается все самое плохое…

До Кордовы — было километров 700, ехать минимум 10 часов, даже если спешить. Ехать надо через Росарио, до него идет еще более — менее дорога, а дальше до самой Кордовы — откровенно плохая, примерно как у нас между райцентром и деревнями. По одной полосе в каждую сторону. Когда едешь по такой дороге, понимаешь, что Аргентина, в сущности, бедная страна. У нее десятилетиями не было возможностей вкладывать деньги в инфраструктуру. Даже по сравнению с нашими не лучшими дорогами, тут — уныние. А ведь в Кордове проживает полтора миллиона, это хороший региональный центр размером больше чем наш Нижний Новгород.

Но дороги нет.

Зато пейзажи… если бы не некоторые деревья и растения, которые у нас точно не произрастают (пальмы, к примеру, попадаются) — ну чисто Россия. Громадная, плохо обжитая страна.

Пока ехали, я думал — что с ними не так? По сути, у них не было ни первой мировой, ни второй, им не приходилось поднимать страну из руин, у них климат мягче, чем у нас. В начале прошлого века Аргентина была богаче Германии. Что с ними случилось?

Это, кстати, не только мои мысли. В учебниках по экономике Аргентина описывается как едва ли не самый серьезный экономический провал ХХ века.

Как так вышло? Мне кажется, сыграло свою роль то, что Аргентина заселялась в основном с Италии, самая большая этническая группа здесь итальянцы, не испанцы — а у них есть несколько очень скверных черт. Сельский менталитет, природная склонность к коммунизму, приемлемость диктатуры. Воинственность, при полном отсутствии необходимого для победы качества — упорства. Разгильдяйство, умение «жить ради самой жизни», отсутствие трудолюбия — у итальянцев врожденное чувство красоты, они могут делать потрясающе красивые вещи, но вот упорно трудиться — не могут.

Мы, русские, похожи на итальянцев больше чем кто-то хочет признавать — но есть одно «но». Мы — северные люди. У нас в генах сидит — если ты не построишь теплый дом, не заготовишь дров, не успеешь собрать урожай — ты умрешь. У итальянцев этого нет — у них нет холодных зим и какое-то пропитание в море или на земле можно получить в любое время года.

Но мы, как и итальянцы, — завзятые коллективисты…

У них был шанс — после сорок пятого из Европы много кто сюда драпанул. Они его бездарно просвистели, не смогли создать передовую промышленность, даже несмотря на таможенные пошлины и программу импортозамещения. Просто не смогли привлечь инвестиции — а собственные богачи предпочитали красиво жить, прогуливая доходы от огромных ранчо. И все это время страна потихоньку скатывалась к коммунистической революции — она тут была вполне возможна, мало кто помнит, что Че Гевара вообще-то аргентинец, а не кубинец. А потом началась военная диктатура и все инвесторы и подавно испарились.

Смотря на Аргентину — понимаешь, что мы, русские, не так уж бездарно прожили двадцатый век.

Сюда можно заселить еще 50–70 миллионов человек — легко. Земли хватит на всех. Вопрос в том, что дальше? Если они не смогли не то, что нормальную власть создать — они не смогли создать проект национальной мобилизации — зачем им это делать сейчас? Не проще ли жить как живется, танцевать танго и болеть за «Бока Хуниорс»?

Кстати, соседняя Бразилия, несмотря на еще большую легкомысленность — как-то мобилизуется, что-то делает. Аргентина — нет. Здесь вообще почему-то нет духа соревновательности — Бразилия делает самолеты, мы — нет, ну и пофиг. Уругвай не наш (по факту это мини-Аргентина) — тоже. Почему все эти страны, которые говорят на одном и том же испанском языке, не создадут подобие ЕС — мне неведомо.

На самом деле — русских бы сюда. Сто тысяч русских во власти и бизнесе — навсегда изменили бы эту страну… Не факт, что к лучшему — но изменили бы. Поменять бы местами Аргентину и Украину…

Но такого не будет. На соседей, готовых выколоть себе глаз, лишь бы у тещи был зять кривой — мы обречены…

…

Машины оставили просто в ложбинке, съехав подальше с дороги. Переоделись — тут неплохая охота на уток и куропаток, потому-то купить камуфлированный охотничий костюм — не проблема. Только вместо ружей — автоматы FN SCAR. Волчьей цепочкой пошли по полю, ориентируясь по GPS…

И я хорошо понимал, что Сикерду ничего не стоит позвонить Костенко и слить ему информацию о нас. Зачем? А чтобы уничтожить не только их, но и нас заодно, чтобы убрать меня — человека, который поймал его на наркоторговле и заставил стать предателем. Чтобы потом поднять шум о незаконных операциях русских, чтобы просто причинить нам вред.

И если он это сделал — нам всем конец…

…

Я достал телефон, набрал номер, мысленно молясь о том, чтобы комиссар уголовной полиции Хьюго Чокария — был на месте.

Трубку долго не брали. Но когда я уже хотел нажать отбой — прошел щелчок — трубку взяли.

— Алло…

Фоном была музыка.

— Алло. Хьюго. Хьюго!

— Какого черта. Кто это?

— Бьянко. Это Бьянко.

— А… чего ты хочешь? Время…

— Хьюго, послушай меня. Я нашел тех, кто совершил убийство. Понял?

— Кого?

— Хьюго, послушай меня. Если ты сейчас сообщишь федералам координаты, и скажешь, что тут лагерь по подготовке наркобойцов, получишь пятьдесят штук.

…

— Сто.

В трубке послышалось какое-то хмыканье.

— Ты серьезно?

— Вполне. Пятьдесят сразу, остальное — по выполнении. Хьюго.

— Там точно бандиты? Если это не так, меня из полиции вышвырнут.

— Точно, точно, клянусь. Сто штук.

— Ну, давай…

Я скинул координаты. Пацаны смотрели на меня.

— Тут что, полиция за деньги работает? — спросил Брат.

— Ага. Мальчики по вызову.

Я через интернет открыл ПейПал, перечислил на известный мне счет пятьдесят — «за покупку на Ebay». Пусть подавится жадюга, пусть они все — подавятся.

— Боевая задача, пацаны. Спецов придется ждать долго, тут все на от…сь. Задача — обеспечить наблюдение, себя не обнаруживая, не допустить, чтобы боевики скрылись. Ориентир — дорога. При начале движения по дороге — доклад и работа. Вопросы.

— А если местные гоблины вообще не приедут?

— Тогда работаем сами. Еще вопросы?

Одна снайперская винтовка, четыре автоматических, ни одного гранатомета и ни одной гранаты. По четыре магазина на брата. Но — выхода нет.

— Тогда работаем.

…

Спецназ в Аргентине был. Как и армия. Хотя и не такой серьезный, как, к примеру, в Колумбии — просто потому, что в Аргентине не было мест с массовыми посадками коки и не было партизан. С другой стороны — после демократических реформ — спецслужбы и армия были сильно ослаблены.

Федеральная полиция получила информацию о том, что в таком то месте находится скорее всего база контрабандистов, и возможно — наркоконтрабандистов. А возможно и нет — просто перевалочная база для контрабандистов нелегального товара с три-бордер.

Поскольку у федеральной полиции в том районе сил было недостаточно — решили, что подозрительное место может проверить армия. Штаб второй армейской дивизии — находился в Кордове, информация прошла по командной цепочке и дошла до капитана Мануэля Лосадо из пятого полка легкой кавалерии. Для выполнения задания ему выделили вертолет Белл, один из трех, который был приписан к их бригаде. А всего в аргентинской армии вертолетов Белл было примерно чуть менее пятидесяти — и других не было. Это потому что денег особо тоже не было…

Правда, поговаривали о том, что мадам Киршнер — так очаровала Путина, что готовится подписание контракта то ли на пятьдесят, то ли на сто русских вертолетов[31].

Об этом — они и говорили, пока летели. А Лосадо знал, что сказать — дело в том, что он совсем недавно вернулся из командировки. Шесть месяцев он отпахал в международном миротворческом контингенте для Венесуэлы — и там на Ми-17 полетать пришлось.

— Ерунда все это… — сказал он своему сержанту Густаво Лопесу — американский вертолет берет в полтора раза меньше солдат на борт, а стоит дороже раза в два.

— Полная чушь.

— Это не чушь. Даже у колумбийцев — русских вертолетов больше чем американских. Отличная машина.

— Вы кстати, стреляли из Калашникова? — обратился к капитану солдат.

— Стрелял, было дело.

— И как?

— Отличный автомат, легкий, короткий. Не отказывает, чистить его намного проще и быстрее.

Аргентинцы — были вооружены либо ФАЛами либо австрийскими АУГ либо местными переделками — ФАЛ, но под патроны 5,56.

— Но наши винтовки бьют дальше.

— У русских есть Калашниковы под винтовочный патрон. Можно купить и их.

— А американские карабины… — гнул свое Лопес

— Да ну их к черту, — сказал капитан, — у колумбийцев были, поставленные бесплатно, по программе военной помощи. Ничего хорошего в них нет. Некоторые колумбийцы отказывались от них ради полицейских Галил[32]. Там еще мексиканская морская пехота была, так вот у них были Калашниковы[33]. Им это американское дерьмо и даром не надо.

— Внимание, по правому борту… — вклинился в разговор пилот.

…

— Снижаемся…

Вертолет пошел на снижение, капитан оттолкнул широченный люк Белла, свежий ветер ворвался в кабину.

— Это что еще…

Было видно, как рядом с большим домом стоят машины, в том числе полицейский фургон. Людей не было.

— Они что, решили сами проверить? Нам ничего не сказали. Козлы…

— Капитан, справа! — сержант показал куда смотреть — что это за стройка такая…

Странно. Как будто жилой дом строили. Зачем он здесь?

Капитан как и многие аргентинские военные вырос в деревенской местности — и теперь подмечал неладное. Накат на дороге небольшой. Но где скотина? Почему не видно скотины? Они же тут скотину должны выращивать, так? Но нет не только скотины, незаметно, чтобы она тут вообще была. Почему нет ни одного трактора?

Подозрительно.

— Пройди еще раз, ниже…

Про себя он уже решил — надо сесть и проверить, с земли.

Очередь трассеров — вырвалась из основного здания, хлестнула по вертолету. Противно визгнул рикошет, опытный летчик тут же выполнил маневр уклонения. Они шли над самой землей…

— Минус, минус…

— Держу…

— Сажай птичку. Лопес, передай в штаб, нас обстреляли. Нужна подмога. Нам нужно подкрепление!

…

— Один на минус — доложил Студент

Я смотрел в бинокль… придурки отреагировали так как я и думал. У них были наблюдатели, с орудием. Мы свалили одного, выстрел был с глушителем. В ответ — они открыли огонь по вертолету, так как подумали, что их атакуют с вертолета.

— Понял. Всем номерам — плюс. Кто видит цели, работайте. Пять минут — и уходим.

Дальше будет работать аргентинская армия. А нам тут делать нечего. Сейчас вот сам поработаю — шины у машин прострелю. И — валим.

В Аргентине порядок должны наводить аргентинцы.

В столицу — мы вернулись на следующий день. По радио, по всем новостным каналам передавали информацию о бое спецчастей аргентинской армии с бандой наркоторговцев в окрестностях Кордовы. Но нас это не касалось. Мы успели выскочить из кольца, пока не начали перекрывать дороги.

Отправив пацанов на всякий случай отсиживаться, я спрятал оружие — и пошел к Алексе. Хреново это все… но больше мне идти было некуда. Решил ночь переночевать, там — думать буду. Она меня пустила…

Утром — побритый, накормленный, приведенный в порядок и испытывающий чувство вины — я пошел в посольство. И на входе — столкнулся с человеком, с которым я никак не ожидал тут столкнуться…

Ё-моё…

Я уже устал гадать — есть предел всей этой мерзости — или нет. А?

С..а.

Знаете, кого я увидел на выходе из нашего посольства? Это был полковник Салоид.

Да, тот самый. Который крышевал мафию в Одессе, будучи начальником одесской криминальной полиции. Потом занес и стал заместителем начальника главного следственного управления Службы безопасности Украины, который расследовал дело Пивовара и других, который наскоро ляпал дело о военном заговоре и обвинял воров и убийц в измене Родине. Как в тридцать седьмом. При этом, для него самого Родина — это то самое место, где можно урвать.

Ничего не заметили? Правильно, полиция, а потом СБУ. Он агент внедрения, в собственной стране. Внедрился в полицию, чтобы взять ее под контроль, потом занес и вернулся обратно, в СБУ.

С..а.

Я тогда ушел из Киева живым, потому что меня повезли на студию — надо было снять ролик с обвинением высших чинов армии в предательстве и коллаборационизме. Смысл этого всего был прост — СБУ несколько лет выжидало, пока армейские комбаты нажрутся в АТО, накопят деньжат — чтобы потом накрыть всех и отжать все… себе, понятное дело, не в бюджет. Но снять не успели, потому что начался Майдан. Я последний раз видел Салоида в здании СБУ на Владимирской, и почему то подумал, что он не выжил — тогда в Киеве здания СБУ взяли штурмом. Но он выжил. И судя по всему, неплохо чувствовал себя.

Сам полковник — судя по его виду себя неплохо чувствует, одет во все европейское, плюс — нет в глазах той настороженности, которая отличает наших за границей.

Салоид подошел ко мне, поздоровался

— Салют, амиго. Комо эста?

— Бьен, — сказал я, — русский еще не забыли, гражданин начальник…

— Как можно, — обиделся Салоид, — русский это наше всё.

И начал декламировать.

…

продолжил я — вы еще и Маяковского не забыли. Удивительно…

— А как его забыть — сказал Салоид — я же в школе олимпиадником был по литературе. Маяк был моим любимым поэтом…

Что ж так плохо то. Как сказал один лидер мафии в Спруте — за столько лет я даже не знал, что у меня есть сердце. А теперь оно стучит…

— Тут кафе недалеко есть.

— Пойдем, посидим.

Я показал Алексе, державшейся неподалеку — все нормально. Про нее никто не знал. У нее была своя машина и пистолет в сумочке, который я ей дал. Она все-таки боевая девчонка из трущоб. И знает, как обращаться с пистолетом.

…

— Как ты выбрался? — спросил я, когда нам принесли заказ.

— Как-как. У нас с подвала подземный ход был прорыт, этого никто не знал, даже на Банковой. Когда штурм начался — нас не было уже. А вы?

— Я с аэродрома уходил.

— Понятно, ты же с русскими…

Да. Я с русскими.

— А сейчас?

— А чего сейчас?

— На Украину вернулся?

Салоид засмеялся.

— Я что, больной? Живу в Испании, дом купил, вид на жительство получил, через четыре года на гражданство подам. Виллу в Марбелье купил, давно еще, первая линия, шикарно. Взял за шестьсот пятьдесят, сейчас уже за лям ойро продам. У нас там целый поселок, русские, украинцы, приезжай, как брата приму…

— Здесь то, что делаешь?

— А ты не в теме?

— В какой?

— Ну с бабками.

— Какими бабками?

— Ну, тут затык. Мне сказали в посольстве, что ты в теме, — Салоид насторожился

— Это с инвестициями в недвигу что ли?

— Ну?

— Так погоди… ты на Садовнего что ли работаешь?

— А на кого мне еще работать? Он — папа, как скажет, так и надо делать. У нас там многие свои есть, и Гончар, и… короче, правительство Украины в изгнании, все как положено. Мы даже в Брюсселе представлены, у нас там представительство. Все, как положено, работаем в комиссии по урегулированию. Политическое примирение, дипломатический иммунитет у нас есть, все дела. Половина мира признает именно нас законным правительством.

Ох… ох… ох, как круто.

— С вашими — уговор уже есть. Если эти путчисты идут лесом, и мы возвращаемся, то ваши интересы тоже будут учтены.

Салоид отхлебнул холодной Сангрии

— Ты пойми, тогда нельзя было иначе. Это у вас порядок в танковых войсках, у нас же… вот и приходилось на языковую педаль жать, националистов поддерживать. Но так… мы же все православные люди. Куда мы друг от друга денемся?

Широка же наша Родина-Мать,

Высоко же президент — наш отец,

Можно было б тыщу лет воровать,

Но когда-то наступает[35]…

П…ц.

Салоид позвал официанта и закал еще сангрии. Когда принесли — достал фляжку и плеснул водки. Горилки, твою ж мать.

— О… хорошо. Так, о чем это я. Ты не думай, я тебе не враг, ты, надеюсь, тоже. Я сюда прилетел по поручению Папы, разобраться, как так получилось, что нашего друга грохнули. Ну, наш друг из Хорватии, понял? Я как прилетел, сразу в посольство. Но там мне сказали, что тему эту с беспределом закрыли. А тебя увидел и понял, ты и закрыл. Правильно ты тогда грохнул этого Пивовара, он отморозок был, краев совсем не видел. Правильно сделал.

Он прилетел в Буэнос-Айрес, но сразу пошел не в свое посольство, а в наше…

Охренеть…

— Короче, как думаешь, сын его сможет рулить? А?

— Думаю, что может, — ответил я, видя, как силуэт сидящего напротив меня Салоида вдруг как будто начинает терять резкость, расплываться.

— Это хорошо, если может. Я тут останусь какое-то время, проконтролирую. Не знаешь, где квартиру можно снять, хорошую и недорого.

— Нет.

— Ладно, сам найду. А насчет этих отморозков… не берите в голову, да? Есть такие сорванные, с АТО многие, планка совсем упала. Но мы таких сразу… на дальних подступах. У нас к вам вражды никакой нет.

На дальних подступах…

У меня вдруг перед глазами — начали вставать картины…

Очередь из стариков и старух на украинском блокпосту, и пылящий мимо них автобус — там все проплачено на украинской стороне, потому вези хоть ракетную установку.

Десятки фур на самопальном блокпосту. Две тысячи пятнадцатый год, дорога в Крым. Кто-то на этом шлагбауме станет миллионером, а что станет с остальными… а не пофиг ли? Нет?

Год спустя. Полесье. Янтарная республика, пейзажи как после старого, случившегося много лет назад артиллерийского обстрела. Сотни людей, копающихся в грязи, поднятой мотопомпами. Дергающаяся камера, автомат, летящие камни, джип, снова бег, смазанные на ходу стволы… если у людей отнимать последнее — вот это вот и бывает.

Львовщина. Рава-Русская, одна из крупнейших таможен в этом регионе — люди становятся здесь миллионерами за месяц. Сотни микроавтобусов с той стороны — мешки с передачками из Италии родным, контрабандой. Пачки сигарет на приграничных базарах — там уже с фабрик в пачках нет фольги, чтобы при проходе границы не звенело.

Таможенник, сидящий спиной к камере, на вопрос, что надо сделать, чтобы прекратилась коррупция, спокойно отвечает — надо всех нас расстрелять. Пока мы живы — мы воровать не перестанем.

Приграничные коттеджные поселки. Коттеджи по три, по четыре этажа. Закадровый голос — здесь живет таможенник, здесь полицейский, здесь — судья. Главный лесник — в своем коттедже устроил небольшой зоопарк…

Опять Львов. Генеральное консульство Польши на Коцюбинского, визовый отдел, очередь к нему — километр. Стоят за визами, за картами поляка. Спрашивают — как там с работой, как дешевле переводить деньги. В последнее время все чаще — как семью перевезти.

Да сколько же можно в конце то концов.

Было ли такое в мирное время, хоть где? По независимым оценкам — Украина уже потеряла треть населения, за границей украинские диаспоры — равны, а где-то уже и больше — российских.

Великий исход…

Не надо искать ни вины, ни смысла в действиях саранчи

Она просто питается.

— Саша. Ты чего? Тебе плохо, что ли? Сердце?

Я вернулся в нормальный мир.

— Нет

— С кофе надо быть осторожнее, — сказал озабоченно Салоид, — не тридцать лет. Я вот стараюсь — поменьше. Значит, думаешь, Дмитрий справится? Он так то нормальный парень, в Лондонской школе экономики учился. Должен… Ну, ладно, — Салоид истолковал мое молчание по своему — бежать надо.

Он бросил на стол деньги, за нас обоих.

— Если что, я тебя через посольство найду…

Не знаю, сколько я сидел. Меня снова вернул в реальный мир осторожный вопрос официанта.

— Синьор, я кувшин заберу?

— Да… да, — я достал деньги, — вот…

— Синьор, тот синьор за вас тоже заплатил.

— Бери. Я не люблю, когда за меня платят.

Официант пожал плечами, но деньги взял. Не будешь же отказываться.

Я пошел к выходу. В машине, припаркованной у входа, ждала Алекса, это была ее машина. Когда я оперся о машину… она выскочила…

— С тобой все нормально?

— Да… всё…

И тут мир покатился колесом.

Правда, за которую смерть…

… "пока же важно понимать одно: украинская спецслужба, наследница советского КГБ, решила бороться с вновь образовавшейся монополией военных на контроль над нелегальными товарными потоками в зоне боевых действий, где цена за пропуск в «серую зону» одного дальномера, груженого товаром, часто достигала 5-10 тысяч долларов."

"Очевидцы вспоминали эпизод, когда один из солдат, пойманный своим командиром на такой сделке, стоял по стойке смирно, уверенно, дерзко, но с неописуемой грустью в глазах глядел в глаза своему командиру и на вопрос: «вот что мне с тобой за это сделать, что!?» спокойно отвечал: «расстреляйте меня, товарищ полковник. Разжалуйте. Делайте, что хотите. Я таких денег в глаза не видел и никогда не увижу».

Впрочем, только единицы из командиров не поддались на соблазн.

Одна фура с товаром делала солдата, стоявшего на блокпосту богачом. Две таких фуры могли бы позволить ему купить очень просторную квартиру в столице или полдюжины добротных домов где-нибудь в аграрных провинциях страны."

"Последний магазинчик перед мостом, ведущим на оккупированную территорию. Это место — что-то вроде неформального штаба. Место встречи людей из самых разных группировок. Магазин, как и дорога, идущая дальше, в сторону Луганска; как и ТЭС, питающая электроэнергией обе стороны реки — это неприкосновенные объекты, куда более безопасные, чем машины с красным крестом.

Эта война, унесшая уже несколько тысяч жизней и разрушившая десятки поселков, не тронула основные объекты энергетической и транспортной инфраструктуры."

"Я ходил по этому мосту несколько раз, уже впоследствии, пытаясь под любыми предлогами пробраться туда, чтобы проверить слухи о том, что именно эта дорога — прямая, самая удобная трасса до оккупированного российскими силами Луганска — была одним из основных каналов контрабанды."

"Тот, кто контролировал допуск в эту зону и был здесь таможней, налоговой службой, мафией и судебной системой в одном лице. В этом конкретном секторе такой силой была 92-я отдельная механизированная бригада вооруженных сил Украины, контролировавшая все входы и выходы из окрестностей городка Счастье, от которого было рукой подать до столицы самопровозглашенной республики ЛНР с которой его соединяла не обстреливаемая никем, идеально чистая, нетронутая, как столичная магистраль, прямая как стрела трасса, ведущая в самое сердце контролируемого Россией анклава."

… "Вчера я видел вражеский пулемет невооруженным взглядом — он стоял на другой стороне реки, в узком месте возле нелегальной, но удобной контрабандистам с обеих сторон переправы.

Снял броник, остался по гражданке, подошел ближе, чтобы это заснять.

Красный флаг.

И лодка с несчастными люмпенами, тягающими на "ту сторону" соль и куриные окорочка.

И пулемет.

Ребята прикрывали нас из зеленки, вдруг что, но все было тихо.

Здесь зарождается целый анклав, с новыми донами, новыми потоками товаров и денег."

"Труба, проходившая под асфальтом и выходившая с другой стороны в поселке Меловое, что на границе с Россией, была одной из излюбленных схем заработка украинских силовиков. Кто именно был задействован в этой схеме нам и предстояло узнать на следующей неделе, а пока же я отправился дальше по периметру «серой зоны», чтобы собрать как можно больше информации о подобных, казавшихся мне тогда диковинными, операциях силовиков."

"а следующий за этим день мы провели в длинном, изматывающем перегоне в сторону Мариуполя — торгового порта, бывшего, по версии моих российских коллег, транзитной базой для переброски героина, а по моей информации, — перевалочным пунктом для транспортировки сотен разнообразнейших товаров: от химического сырья для металлургии до контрафактных сигарет, от семечек подсолнечника до угля и руды."

"Сообщение, пришедшее в 7:54 утра 2 сентября звучало так: «у твоих друзей из мобильной группы беда».

Я позвонил Андрею, его телефон был вне зоны доступа.

Продолжал безуспешно набирать его номер, а параллельно начал дозваниваться его напарнику.

Примерно через полчаса трубку, наконец, взял один из бойцов мобильной группы.

«Андрей убит. Двое убитых… Андрей среди них»."

"Халупский показал, что сразу после взрывов мин группу Галущенко начали забрасывать ручными гранатами, затем началась перестрелка, после которой атакующие покинули место преступления.

Версия о бое с использованием ручных гранат не получила своего подтверждения, вместо этого источники в разных силовых ведомствах начали распространять самые невероятные версии произошедшего, включая выстрел в спину Галущенко с последующим заметанием следов."

"Андрей Галущенко, сидевший на месте водителя, перестал подавать признаки жизни уже через несколько секунд после атаки. По словам других выживших он еще несколько раз пытался завести мотор, механически поворачивая ключ зажигания. Потом затих.

Так погиб Эндрю — лидер мобильной группы по борьбе с контрабандой в луганском секторе и мой основной информатор на первом этапе расследования торговли в «серой зоне»."

"По самым приблизительным расчетам, проведенным нами вместе с экономистом Павлом Кухтой, объемы торговли с оккупированными провинциями только за период первых трех кварталов 2015 года (т. е. приблизительно за тот самый период времени, исследованием которого занимался погибший Галущенко и его группа) составляли, в среднем, от 35 до 50 млрд гривен или $1,4–2 млрд."

"Это, в частности, наркотические препараты и сырье для них, лом драгоценных и цветных металлов, черный металлолом, медикаменты, в том числе наркосодержащие, товары двойного назначения, оружие.

Среди массовых статей нелегального импорта/экспорта важное место в торговле с Л/ДНР занимают контрафактные алкоголь и сигареты, поставляемые с контролируемых сепаратистами земель."

"Наработки Галущенко, переданные им за несколько недель до смерти в военно-гражданскую администрацию Луганской области и включавшие в себя информацию о разнообразных нарушениях и криминальных преступлениях, бесследно исчезли. Георгий Тука, тогдашний губернатор Луганщины, сказал своим подчиненным, что не помнит, кому именно были переданы документы, а фельдъегерская служба губернатора не обнаружила документальных свидетельств об их дальнейшем передвижении по официальным каналам связи."

"Комбриг, со словам сотрудника мобильной группы, сказал буквально следующее: «Ты же понимаешь, что это было ДРГ (диверсионно-разведывательная группа — прим. авт.) Так будет лучше и для тебя, и для меня».

Версии о вражеской ДРГ комбриг Николюк продолжит придерживаться и в дальнейшем."

А где был в то время, когда убивали его людей, Роберт Костенко?

Роберт Костенко праздновал победу. Свою — победу.

Как то так получилось, кстати, что он был очень… советским человеком, хотя родился и вырос здесь, в Аргентине. Советский человек он ведь… лукавый человек, змий — но одновременно с этим он верит во что-то большое и готов на жертвы ради этого… часто даже жертвовать собой. И часто — бескорыстно. Вот этого, кстати не могут понять те, кто смотрит на таких людей со стороны — как в них уживается Бог и дьявол? Советский человек… один из тех фильмов, которые надо смотреть, чтобы понять его — Семнадцать мгновений весны. Мы все — немного Штирлицы. Свои среди чужих.

Костенко предал свою Родину (Аргентину), предал присягу, он торговал наркотиками, воровал, лгал, предавал, убивал — но многое из того что он делал, он делал не ради денег. Он был куда выше колумбийских или мексиканских тупарей, которые мечтают о автомашине Додж Рэм в самой дорогой комплектации, и чтобы салон был кожей крокодила обтянут. Или покрывают золотом свой Кольт или Калашников. Ему лично не так много было надо. У него была мечта. И мечта называлась — вильная, соборная Украина.

Он всего два раза был в Киеве. И то недолго. Но это не мешало ему верить в то, что однажды — Украина станет сильной и могучей и все сыны ее, разбросанные ныне по свету — соберутся в Киеве, на майдане, и будут…

Нет, не свергать власть. Праздновать они будут.

Он годами вел свой одинокий крестовый поход — против ворогов Украины, главными среди которых были москали. И вот, наконец то — его заметили, про него узнали, его оценили. Ради него — в Буэнос-Айрес прилетел аж полковник Службы безопасности Украины. И вот, они встретились в хорошем месте, с видом на залив Ла-Плата, выпивали, закусывали и беседовали…

— Вы должны понимать… — Салоид с аппетитом ел мясо — для США мы интересны только ввиду нашего конфликта с Россией. Европе же мы не интересны вообще — Россия рынок более богатый и в три раза больше по численности. Сама по себе Украина мало кого интересует. Только нас.

Костенко наклонился вперед.

— Это слова.

— Дальше будут и дела.

Салоид отложил вилку.

— Знаете… когда все идет… как обычно — не думаешь о плохом. Просто не хочется думать. Вот мы и не думали.

…

— Думаете, нам не сообщали о том, что москали в Крыму что-то готовят? Сообщали, и не раз, у нас были свои люди даже в ГРУ. Но — просто верить не хотели… как так. Столько лет вместе жили, и чтобы так внаглую — отнять? А потом…

…

— И потом мы не поумнели. Знаете, мы ведь реально верили одно время, что мы нужны Европе. Будапештский меморандум. Господи…

Костенко зло усмехнулся.

— Будете нужны…

…

— Вы изначально не понимаете одну вещь — Европе не нужны проблемы. Но если вы превратите проблему в решение… как думаете, сильно соответствовала критериям принятия в Европу Греция или Испания, когда ее туда принимали? Или…

…

— Украину примут в ЕС и НАТО — но для этого не надо просить. Надо чтобы они сами к этому пришли — и москали кстати тоже. А это произойдет только тогда, когда принятие вас в эти структуры станет меньшим злом по сравнению. Например, Испанию приняли чтобы она не вернулась к фашизму, Грецию — чтобы не перешла к коммунизму. Италия по сути тоже мало соответствовала, когда ее принимали.

— Интересная точка зрения.

— Вам надо вести более агрессивную политику. Действовать наступательно. Изучайте опыт Ирландской республиканской армии — там есть все. Сначала они взрывали. Потом поделились на агрессивных и умеренных. С умеренными стали договариваться — не потому что хотели, а потому что с кем-то надо было. В итоге — умеренные добились всего — политического представительства, прав… господи, да борьба Ирландии за гомруль — готовая схема действий для Украины. Они добились своего, не так ли…

Салоид кивнул

— Да, добились. Но нужно быть осторожными.

— Да к черту осторожность!

…

— Я недавно говорил с одним американцем. Он сказал мне одну вещь, которую я запомнил. Если хочешь задрать юбку истории — не спрашивай у нее разрешения. Москали и так отняли у Украины, по меньшей мере, триста лет жизни. По моему, мы имеем право действовать, чтобы не потерять еще триста лет.

— За это надо выпить!

— Хорошая идея…

Позвали официанта. Заказали дорогое вино… в Аргентине, кстати, нет дорогого вина, местное дорогое, в Европе это— средний сегмент, но — вкусное.

Принесли вино. Разлили.

— За Украину!

— Хай живе вильна Украина!

— Слава Украине!

— Героям Слава!

Выпили.

— Вы готовы сотрудничать?

— Готов?! Да я пять лет уже работаю — сам, не беря ни сентаво…

— Мы знаем. Но если мы сотрудничаем, отсебятины допускать нельзя. Как в случае с этим хорватом.

Костенко махнул рукой.

— Этот? Это просто мразь, которая сосала кровь из своей страны, и из Украины заодно. Его давно надо было наказать — почему не сейчас?

— Это верно — сказал Салоид — почему и не сейчас…

…

В машине — Роберт Костенко услышал по радио про каких-то наркоторговцев — но значения не придал. Его просто распирало. От гордости, что наконец то он оказался нужен родной стране. Нужен — Родине.

Его — заметили.

И теперь — он уже не один. Их много.

Все теперь будет хорошо. А то, что голова болит, и болит сильно… ничего. Скоро — пройдет…

Короче говоря, допрыгался я.

Отвезли в университетскую клинику, там провели обследование. Поставили диагноз: предынфарктное состояние и еще что-то, положили на две недели. Кстати, в Аргентине вся медицина бесплатная, причем совсем бесплатная — от районного врача, до самой высокотехнологичной помощи, и для всех, даже для иностранцев. Есть частные клиники, такие как немецкая, но в них смысла нет — государственные не хуже и места там есть.

Палата была на двоих, но я лежал один. Когда я в очередной раз вернулся с капельницы — то обнаружил в палате Слона. Тот был в костюме, с банальным пакетом фруктов.

— Ты как сюда попал?

— Оперативным путем. Ну и напугал ты нас. Ты знаешь, что мы уже этого хохла искать начали? Думали, он тебя отравил.

— Нет… сердце.

— Да… не молодеем.

— Так и есть.

Слон странно хмыкнул.

— Я твою барышню видел.

— В смысле?

— Она ведь тебя сюда привезла. Как врачи сказали, первую ночь тут ночевала, прогонять пришлось. Женись на ней. Поверь — не найдешь лучше.

— Ты что, это с первого взгляда определил?

— Не с первого. Но определил. Хватит уже … кузнечиком скакать. Не мальчик.

— Да и ты — тоже.

— И я — тоже, — согласился Слон, — но я разок побывал и с меня хватило. Знаешь… хорошее дело браком не назовут.

— А мне предлагаешь.

— Предлагаю — согласился Слон, устраиваясь поудобнее.

— У местных к нам претензии — есть?

— Официально — нет.

— А неофициально?

— А неофициально — сказали нам проваливать вместе с нашими разборками куда подальше. Мы для них — как чума. Мало им наркоты, так еще и это.

— Высылать будут?

— Нет, им скандалы не нужны. Просто неофициально сказали тут не отсвечивать.

— Ясно…

Слон помолчал

— Костенко убили — сказал он

— Кто?

— Руки с ногой не оставили. Может, хорваты, может, хохлы. Сам понимаешь, он многим дорогу тут перешел.

— Не лез бы, остался бы жив.

— Как его убили?

— Отравили. Внаглую.

Я вдруг очень четко понял — кто это сделал. СБУ. Точнее — бывшее СБУ. Больше некому. И я прекрасно понял, как и зачем они это сделали.

У Костенко было одно уязвимое место — он был патриотом Украины. Нет, не в том смысле, в каком патриотами Украины являются ее элиты — а настоящим патриотом. Все украинские элиты являются патриотами Украины только лишь потому, что нигде больше им так жрать не дадут. Посадят, а то и пристрелят. Там нет элиты в нормальном понимании этого слова. Там есть стая крыс на выпасе.

Настоящие патриоты — этой крысиной стае не нужны. Более того, они для нее просто опасны. Опасны потому, что любой нормальный патриот рано или поздно придет к мысли, что главный враг Украины — не москали, а те кто сидит на Банковой. Украинская власть, бывшая и действующая — и есть смертельный враг любого честного украинца. Власть хуже врага. А следующим шагом — будет война уже на улицах Киева, дикая охота на чиновную мразь. А потом — начнут находить и убивать уже за границей, в тех заботливо свитых гнездышках в Испании, в Лондоне — да по всему миру. Москва исключением не будет.

А с той стороны — сидят неглупые люди с отточенным десятилетиями интриг и выживания в крысиной стае инстинктами выживания. И любые подобные попытки — они будут отслеживать и давить еще на дальних подступах.

Вспомните оба майдана? Что от них осталось? Кого купили. Кого ссучили. А кого-то и убили.

Андрей Галущенко, ветеран Майдана — пошел в зону АТО бороться с контрабандой — и тут же был убит. Он такой не единственный.

Сейчас — Салоид для того и приехал — проконтролировать операцию. Они вышли на него. Сказали, что они типа тоже за Украину, что теперь он не один и все такое. Костенко потерял осторожность — и его отравили.

С. и…

Как там… «и были хуже времена — но не было подлей».

Я перекрестился

— Помяни Господи, душу усопшего раба твоего Роберта.

Слон недоуменно посмотрел на меня

— Ты чего?

— Честный враг такого заслуживает.

…

— Ладно, дело твое. Честный, не честный — главное, мертвый. Как по мне — земля стекловатой. Да и еще…

…

— Из Москвы прислали — Слон плюхнул мне на койку пакет из крафт-бумаги с красной полосой — водилу того, что кокаин в посольство провез — взяли. Смотреть будешь?

…

Постников, Николай Данилович, сорок семь лет, технический персонал МИД, водитель. Ранее не судим, прошел все проверки перед загранкомандировкой, в первой отработал в Нигерии, потом послали сюда. Это честно — после Африки дали страну полегче и поприятнее.

Отпираться он не стал, хотя денег дома у него не нашли. Куда дел, тоже сказал — помог погасить дочери ипотеку.

Подошли, поговорили по-русски. Предложили пятьдесят тысяч сразу, и потом — по мере сотрудничества. Пять тысяч в месяц и премии. Он подумал, что это постоянная тема с наркотранзитом и не знал что это на один раз — занести кокаин в посольство, а потом все должны были накрыть.

За эти деньги — он получил и провез на посольском микроавтобусе, на котором возили детей, больше четырехсот килограммов наркотика и спрятал его. Те, кто готовил провокацию — должны были его убрать, но просчитались в одном — посол Коронелли тупо вызвал полицию. И тем самым поломал схему провокаторов — такой реакции они не ожидали и плана действий на такой случай не было.

То, что Постникова должны были убрать — это не девяносто девять, это сто один процент — он видел в лицо авторов схемы. Понятно, что свалили бы потом на посольских или на ГРУ — русские заметают следы.

Когда начался скандал и прибыла полиция — он отмолчался, его опросили — но он ничего не сказал, потом при первой возможности уехал в Москву. Деньги отдал дочери.

То, что он не понимал, что его должны были убрать в этой схеме — почти наверняка. Он…

Я даже не знаю, кто он.

Почему то глаз цеплялся за это — помог погасить дочери ипотеку. Деньги отдал дочери. Он не раз повторил это следователям, как будто это смягчало его вину.

Я убрал все материалы обратно в пакет. Слон смотрел под ноги.

— С…а.

— Кто?

— Этот… Постников. За пятьдесят штук… мы бы сейчас головняка имели, который нам пятьдесят миллиардов стоил бы.

— Я так понимаю, ему ничего не будет.

Слон невесело посмотрел на меня

— Правильно понимаешь.

— Политическая целесообразность?

— Нет. Просто неохота лишний раз г…о ворошить. Перед всем миром.

Ну, да. Не всем же быть Коронелли.

— Из МИДа его пинком под зад. Больше он ни на какую госслужбу не устроится. Пойдет таксовать или сторожить.

…

— Не, ну с. а же. При Сталине таких расстреливали.

— При Сталине расстреляли бы нас.

Слон посмотрел на меня

— Это за что?

— За то. Сколько у тебя денег?

…

— Коттедж в Подмосковье, квартира, тачка. Детей устроил?

— Это ты к чему?

— К тому. Я примерно прикинул. У меня… ну миллионов семь есть. Это грина конечно. Тот офис у меня в собственности.

…

— А у него нет ничего. И возможности заработать у него — не было. У него была баранка посольского микроавтобуса. И у дочери — ипотека, которую ей самой не выплатить.

— Постой… ты его оправдываешь что ли?

— Не-а. Просто говорю, что не нам его судить. Не тебе и не мне. Права не имеем. Он как тот чеховский злоумышленник. С…дил болт на железной дороге. И только чудом поезд не грохнулся под откос. Его нельзя судить открытым судом. Знаешь, почему? Потому что семьдесят процентов населения России — живут так же как он. От одной возможности урвать — до другой. Пятьдесят штук на ипотеку. Все это — такая, б…, сермяга, что мне просто тошно. Если бы его судили судом присяжных, то скорее всего мы бы имели оправдательный приговор.

Слон покачал головой

— Крыша у тебя едет. Перетрудился.

— Не. У меня крыша не едет, просто я трезво смотрю на вещи. Здесь тоже неравенство. До хрена неравенства, всякого. Но здесь они считают это нормальным. Они не знают, что может быть и по-другому. А у нас — знают. Если кто-то надеется что забудут — не, не забудут. Здесь знают, что мир несправедлив. А в России знают, что можно попробовать эту справедливость установить. Силой. Хотя бы попробовать.

…

— И потому — я никогда не вернусь. И тебе не советую. С одной стороны — у нас американцы. С другой — наши бывшие братья. А вот такие как Постников — они на третьей стороне. Но не на нашей. И против всех трех — мы не справимся. Мы сейчас справились с первыми двумя, они отправились зализывать раны — но они не остановятся. А вот постниковы… они только и ждут момента. Как в девятьсот семнадцатом. Как он наступит — ох, припомнят они эти ипотеки…

…

— Иди, Слон. Не усугубляй.

— Ладно. Еще загляну

Слон вышел из палаты и аккуратно притворил дверь.

Конец.

Один малоизвестный факт. Автор как-то для одной работы сравнивал ротацию первой десятки списков Форбс (самые богатые люди страны) для России и Украины — сравнивал 2004 и 2014 года. Для России — в десятке самых богатых людей на 2014 год — восемь новых фамилий, тех, кто в этот список в 2004 году не входил. На Украине все наоборот — 8 из 10 старые, те, кто входил в список и в 2004 и в 2014 годах

На Владимирской 35 находится основное здание СБУ.

Банда Киселя — одна из самых опасных в Киеве в 90-х — начале нулевых.

Аргентинский паспорт очень удобен. Во-первых — ждать всего два года. Во вторых — безвиз почти с двумя сотнями стран, наследие бывшего богатства Аргентины

Полицейская структура, относящаяся к Минобороны страны, но в основном выполняющая те, же полицейские функции — это не внутренние войска как некоторые ошибочно считают. Различия в основном в историческом происхождении полиции и гвардии. В отличие от обычных полицейских сотрудники гражданской гвардии считают военнослужащими и проживают в казармах на военном положении. В последнее время говорят о слиянии Гвардии Сивиль с полицией.

Это считается модным — гонять по Испании на джипе с украинскими номерами.

Сериал, популярный в 90-е годы.

Помощник.

Это так. Дипломатическая работа США поставлена очень плохо, что признают и сами американцы. У них нет даже нормального образования для дипломатов, а послы – часто случайные и мало пригодные к такой работе люди.

исп. lisa – гладкая, прилизанная.

исп. traspié – спотыкание.

Хорват в данном случае никак нельзя назвать жертвами. Дело в том, что во время боснийского урегулирования – Сербия получила отдельный кусок территории в Боснии, а боснийские хорваты (для жителей Загреба они примерно то же самое, что для киевлян – донецкие) – не получили и были вынуждены объединиться с мусульманами. Такая схема планировалась как временная, но действует до сих пор – в Боснии и Герцеговине три президента и пятнадцать (!!!) парламентов. Хорватские националисты, подстегиваемые бизнес-сообществом из этих мест – хотят выделить хорватскую территорию из Боснии, а если получится – вырезать боснийских мусульман. На этом фоне происходит доселе немыслимое – хорватские и сербские националисты тайно ведут переговоры о совместном отпоре исламу на Балканах – десять лет назад это и представить было нельзя.

Это история из жизни, хотя произошла и не в Аргентине

Террористическая организация, запрещена в РФ.

Такси.

Автор полагает, что все началось еще при Ленине. НЭП Ленин позаимствовал целиком у меньшевиков, это была экономическая программа приват-доцента Н. Рожкова. Собственная экономическая программа большевиков обернулась крахом, забастовками на заводах и непрекращающимися восстаниями в деревне. Ленин понял, что если не пойти на уступки, не отойти от первоначальной программы – не прекращающиеся восстания уничтожат и ВКПб и СССР.

Сами американцы, кстати, сильно напуганы происходящим, хоть и не показывают этого. Но дела важнее любых слов. Отказ американцев поддержать саакашистские силы в Грузии, отказ от вмешательства во внутреннее противостояние – это как раз свидетельство того, что американцы переоценили свои подходы и поход «ненасильственных революций» признан отныне слишком опасным и недопустимым в свете тех угроз, какие он несет. Попросту говоря – доигрались со спичками.

Это правда. В США из-за дороговизны недвижимости в крупных городах появились семьи, которые покупают недвижимость вскладчину и живут в ней по несколько семей. Это самая настоящая коммуналка.

Хорватское государственное агентство по оружейному экспорту.

Все это правда. Как и то что если в Венесуэле режим многим надоел до чертиков, то в Колумбии многим до чертиков надоел уже капитализм, причем несмотря на то, что в соседней социалистической Венесуэле жрать нечего. Причем, в Колумбии немало сделано для бедных – например, для бедных бесплатна вся коммуналка. Но проблемы остаются – на мой взгляд, одна из основных сейчас: Колумбия стала привлекательна для туристов, и в нее переехали богатые люди с соседней Венесуэлы. Это сильно подогрело инвестиционный спрос на жилье и услуги, сделав их недоступными для местных. Вообще, ситуация напоминает Сирию до войны – там тоже массовое переселение из Ирака перегрело многие рынки.

Президентский дворец в Аргентине

Это Богдан Веселовский, «Прийде ще час». В Восточной Европе – немало талантливых исполнителей танго. Конкретно это – львовское танго. Чужая культура вообще интересна, пока в дело не влезают подонки типа СУГС.

Еще более легендарная вещь. Это повстанческое танго, слова и музыка Ольги Илькив и Марты Пашкивской, связных гауптмана вермахта и командира УПА Романа Шухевича. Марта Пашкивская погибла в 1949 году, Ольга Илькив была арестована НКВД, отбыла 14 лет в лагерях, жива и до сих пор. В год написания этой книги – ей исполняется сто лет. Кстати, псевдоним Илькив в УПА был «Звиробий», сейчас его носит широко известная в узких кругах Маруся Звиробий, организовавшая центр для подготовки банд убийц для Донбасса.

Тройная граница (на испанском языке: Triple Frontera, на португальском языке: Tríplice Fronteira) – это трехграничная зона на пересечении Парагвая, Аргентины и Бразилии, где сходятся реки Игуасу и Парана. Рядом с местом слияния находятся города Сьюдад-дель-Эсте (Парагвай); Пуэрто-Игуасу (Аргентина) и Фос-ду-Игуасу (Бразилия). Этот район находится недалеко от водопада Игуасу и гидроэлектростанции Итайпу. Район считается опасным – там действует наркомафия и радикальные исламисты. Там в свое время поселились беженцы из Ливана и теперь там есть мусульманская община.

Геннадий Жуков.

Один пример. В экранизации романа Гоморра снимался молодой актер Ар Тем – это Артем. Украинец из Неаполя.

1825–1827 годы, война за Уругвай. Аргентина выиграла войну «по очкам», Уругвай стал независимым, но сейчас – это фактически двойник огромного Буэнос-Айреса. Монтевидео стал для миллионов аргентинцев местом где они могут в нарушение политики правительства купить иностранные товары и поменять свою валюту на доллары – примерно как Финляндия в начале 20 века

в Бразилии говорят по-португальски.

Это «Океан Эльзы». Кстати, русского перевода песни не существует, но русские слушают ее на украинском.

Вероятно, Святослав Вакарчук сделал для украинского языка больше чем все авторы украинских языковых законов вместе взятые…

На самом деле Бандера не сдался, а был арестован. Но существует версия, по которой он сдался сам дабы можно было использовать трибуну уголовного процесса как политическую.

Переговоры действительно ведутся. Кстати, в Аргентине недавно произошло нерядовое с точки зрения публичной политики событие – бывший президент Кристина Киршнер вернулась в политику в качестве вице-президента страны. Проамериканский действующий президент Маурицио Макри проиграл выборы и к власти пришел хустиалист Альберто Фернандес. Сразу после этого Аргентина начала поворачивать к прежним отношениям – прохладным с США и радушным с Китаем и Россией.

В Колумбии есть собственное производство оружия, выпускаются в том числе автоматы Галил по лицензии (израильский Калаш). Но часть армии вооружена бесплатными М4А1.

Это правда, для них закупили ограниченную партию АК-101 5,56

В. Маяковский Нашему юношеству.

О. Газманов

Стихи А. Дмитрук