Обложка: — Горельеф Ахромееву С.Ф. на Мосфильмовской улице, д 11 к 4, ск. Е. Дубровина, арх. Е. Кузнецова, открыта 12.3.2015.

В день развала Советского Союза, 24 августа 1991 года, не стало маршала Советского Союза Ахромеева Сергея Федоровича.

Очевидный виновник его гибели Горбачев еще жив. Они же и выдвинул версию, по которой советник Президента СССР маршал С.Ф. Ахромеев якобы покончил собой, повесившись.

Сергей Федорович Ахромеев был моим командармом, когда я служил в Белоруссии в городах Борисове и Лепеле в 1969–1974 годах в должностях командира армейского зенитного ракетного полка и зенитной ракетной бригады. Этот и другие эпизоды моей дальнейшей службы дают мне право поделиться впечатлениями о нем.

Обращаюсь к светлой памяти маршала С.Ф. Ахромеева, прежде всего потому, что глубоко восхищаюсь этим человеком. Это был человек, который всю свою жизнь посвятил беззаветному служению Отечеству и укреплению обороноспособности страны, за что снискал уважение и любовь всех, кто его знал. Глубокая преданность своему Отечеству и полное отсутствие всего личного, своекорыстного создали ему непререкаемый нравственный авторитет.

Его жизненная позиция была близка и понятна всем, кто не утратил совести, не продал достоинство и честь. У советских офицеров старшего поколения имя С.Ф. Ахромеева и сейчас является символом огромного воинского таланта, честности, принципиальности и борьбы за справедливость. Такой военачальник был опасен для тех «деятелей», кто в период перестройки замыслил разрушить не только советское общество, но и само Отечество. Он способен был помешать этому, так как своим высоким авторитетом мог объединить все здоровые силы страны и сохранить государство в целости. Может, именно поэтому и не оставили его в живых? До сих пор многих мучает эта страшная загадка истории — тайна смерти Маршала. И прошедшие годы не внесли какой-либо ясности в эту трагедию.

Что же все-таки произошло 24 августа 1991 года в Кремле — самоубийство или убийство? Если убийство, то чем оно вызвано и как совершено? Если самоубийство, то почему на него пошел Ахромеев — человек исключительного мужества, волевой и жизнелюбивый?

После его смерти по телевидению обнародовали две предсмертные записки. Одна адресована семье, вторая написана после неудавшейся первой попытки самоубийства. Лопнул синтетический шпагат, который был привязан к оконной ручке. Он написал, что неумело подготовил орудие смерти.

Почерк Ахромеева я прекрасно знаю и текст записок, показанный по телевизору, у меня тогда не вызвал сомнения в их подлинности.

Существуют разные версии его трагической и таинственной кончины. Многие полагают, что маршал не покончил с собой, а был убит.

Есть веские доказательства того, что самоповешение было имитировано. По словам командира спецкоманды «КАСКАД» И. Морозова, имитация самоубийства через повешение — самый надежный способ из арсенала спецподразделений, которые именно для этого и существуют. «Если нужно кого-то устранить, то всегда найдутся силы и средства — был бы отдан приказ». Акции такого рода проводятся на столь высоком профессиональном уровне, что никаких следов, тем более документов, никогда не остается, а рукописные тексты при современной технике можно изготовить любые и эксперты по криминалистике не отличат подложные записки от подлинных.

Сомневаются в добровольной смерти Ахромеева и близкие ему люди. Никогда не верила и до сих пор категорически не верит в самоубийство его жена Тамара Васильевна и дочери Наталья и Татьяна. Не верят в это генералы армии Вареников и Моисеев и те, кто долгие годы совместно работал с Ахромеевым. Главный аргумент против самоубийства — характер этого человека. Всем известны огромная сила воли маршала, непоколебимый его природный оптимизм. Это был человек, как будто специально созданный для тягот и лишений воинской службы.

После рокового августа возникла версия, что Ахромеева принудили к самоубийству, угрожая репрессиями против семьи. Наводят на такую мысль и последние строки прощального письма к семье: «Всегда для меня был главным долг воина и гражданина. Вы были на втором месте. Сегодня я впервые ставлю на первое место долг перед вами…»

Поэтому можно представить, что окончательную и вполне реальную угрозу расправы с семьей он услышал, приехав на работу в последний день. Получает и логическое объяснение его совершенно спокойное поведение утром, его уход из дома и намерение быть к обеду, когда прилетят из Сочи жена с внучкой.

С кем это он объясняется по поводу неудачной первой попытки убить себя? Кстати, они и могли предложить ему такой, используемый в криминальном мире, способ самоубийства.

Много невыясненного и тайного осталось в этой трагедии. Тем более странным кажется поспешное прекращение незавершенного следствия Генеральной прокуратурой: «…за отсутствием события преступления».

Так или иначе, но Сергея Федоровича действительно убили те, кто все годы «перестройки» и «реформ» убивал СССР, страну, без которой жизнь Ахромеева, как и жизнь миллионов людей, теряла смысл или становилась попросту невозможной. Если допустить, что Ахромеев мог наложить на себя руки, то только потому, что это был человек очень совестливый, честный, болеющий душой за свою Родину.

Сергей Федорович Ахромеев родился 5 мая 1923 года в мордовской деревне Виндрей в семье крестьянина. Рано остался без отца. В 1939 году по комсомольской путевке был зачислен в военно-морское училище имени Фрунзе в Ленинграде.

С началом войны в июле 1941 года участвовал в отражении морских и воздушных десантов в Прибалтике, где был ранен. Прошел всю войну в должностях командира взвода, адъютанта старшего батальона (начальника штаба), командира батальона, причем воевал на самых опасных фронтах — Сталинградском. Ленинградском, 4-м Украинском и Южном. Ахромеев прошел долгий путь, прежде чем достичь вершины воинской карьеры.

Вот короткий перечень этапов военной биографии С.Ф. Ахромеева в послевоенное время, который достаточно наглядно говорит, какая большая ответственность возлагалась на него в разные периоды службы: начальник штаба полка, командир танкового полка, заместитель командира дивизии, начальник штаба дивизии. В Белорусском военном округе командовал двумя дивизиями, сначала в Бобруйске — танковой, затем 45-й учебной танковой в Борисове. После окончания Военной академии Генерального штаба — начальник штаба армии в Прикарпатском военном округе, командующий 7-й танковой армии в Белорусском военном округе, начальник штаба Дальневосточного военного округа.

В 1974–1979 годах — начальник Главного оперативного управления Генерального штаба — заместитель начальника Генерального штаба. С 1979 года — первый заместитель начальника Генерального штаба. В 1981 году ему присуждена Ленинская премия за особые заслуги в деле совершенствования строительства Вооруженных сил. В 1982 году присвоено звание Героя Советского Союза, в 1983 году — маршала Советского Союза.

С 1984 года — начальник Генерального штаба Вооруженных Сил СССР (вместо маршала Н.В. Огаркова, ушедшего Главкомом на ставку Западного направления). На посту начальника Генерального штаба Ахромеев уделяет много внимания оперативной подготовке, качеству учений и маневров. В 1988 году после ухода в отставку с поста начальника Генерального штаба по просьбе Горбачева назначен советником Генерального секретаря ЦК КПСС, а затем Президента СССР М.С. Горбачева.

Хорошо помню, когда осенью 1968 года С.Ф. Ахромеев прибыл в город Борисов, куда был назначен командующим 7-й танковой армией вместо генерал-лейтенанта МП. Вощинского. Я тогда служил в штабе армии старшим офицером отдела ПВО. Для представления нового командующего в зале заседания Военного совета собрали всех офицеров полевого управления армии. Скажу сразу — у многих офицеров-фронтовиков первые впечатления были двоякие. Уж больно новый командарм был молод. Симпатичному стройному генералу было 45 лет. Правда, и у него за плечами был военный опыт и необходимое для этой должности образование — Военная академия бронетанковых войск, законченная в 1952 году с золотой медалью, и Военная академия Генерального штаба в 1967 году, тоже с золотой медалью.

Вскоре в работе отделов полевого управления все почувствовали явное оживление. Командарм не был кабинетным работником. Его часто можно было видеть в соединениях и частях армии. Молодой командующий привлекал к себе внимание умением выслушать офицера, помочь ему советом и делом. В нем чувствовалось огромное знание военного дела. Спокойный и сосредоточенный, он четко ставил задачи своим заместителям и начальникам родов войск. Первого заместителя командующего генерала Копылова стали часто видеть в войсках ПВО армии, особенно при ежемесячных проверках боевого дежурства сил ПВО. Руководителем тактических учений с зенитным ракетным полком неоднократно был начальник штаба армии генерал Сергеев. Таким образом, руководство армии глубже вникало в боевое использование родов войск.

Стиль работы командующего я неоднократно испытал на себе. В мае 1969 года приказом командующего 7 ТА я был допущен к временному исполнению должности командира 158-го зенитного ракетного полка «С-75». Поскольку у меня не было достаточного опыта для управления полком, укомплектованного по штатам военного времени, командующий решил сначала проверить меня в деле.

Контроль за деятельностью полка с этого времени усилился. Генерал-лейтенант С.Ф. Ахромеев по телефону часто спрашивал меня: «Чем Вы занимаетесь, товарищ Суровцев, какие задачи решает полк?» Однажды после еженедельного утреннего доклада он внезапно приехал для контроля занятия, которое я проводил с водителями полка. Командующий вместе с водителями, сидя в первом ряду, находился на занятии в течение двух часов. В конце занятия он подвел итоги и обратил внимание командования полка и солдат на соблюдение мер безопасности и безаварийную эксплуатацию техники. Такие проверки он проводил систематически. Постоянно приезжал на смотры полка перед тактическими учениями. После таких посещений он в спокойном тоне делал замечания и давал рекомендации на будущее. Это была подлинная школа, построенная на доверии и уважительном отношении старшего к младшему, без каких либо нравоучений и «надиров».

Только через полгода командующий принял решение о назначении меня на должность.

Как у командира, отвечающего за большой коллектив людей, и у меня были тяжелые ситуации, случались и ЧП. Естественно, всегда остро переживаешь случившееся, видя и свою вину. Помню, после 8 марта 1971 года на службу не явился офицер штаба полка — шифровальщик спецсвязи. Наши поиски результатов не дали, офицер пропал. Событие, связанное с особой государственной тайной. Командующий приехал в полк через два дня. Внимательно осмотрел казармы, столовую. Встретился и побеседовал с офицерами. После посещения полка сказал: «Занимайтесь согласно плану боевой подготовки и не отвлекайтесь на поиски».

В любых ситуациях С.Ф. Ахромеев не терял присутствия духа, оставался спокойным и хладнокровным. Это спокойствие передавалось всем, кто был рядом с ним. Особенно это проявлялось тогда, когда работа велась в сжатые сроки и требовалось максимальное напряжение. Благодаря этому офицеры чувствовали себя уверенными, никто не проявлял растерянности или суетливости. Будучи очень строгим и требовательным к себе и подчиненным, С.Ф. Ахромеев в самой напряженной обстановке не терял самообладания, проявлял выдержку и всегда был тактичен с подчиненными.

С началом учебного года, который в Вооруженных Силах начинался с первого декабря, в войсках проводились оперативные и учебно-методические сборы. На сборы привлекались командиры соединений и частей и их заместители. Во время таких сборов на базе 34-й тяжелой танковой дивизии в декабре 1969 года в городе Борисове командующий поздравил меня с назначением на полк и присвоением внеочередного воинского звания — подполковник. Но как он это сделал?

В присутствии всего командно-политического состава армии он пригласил меня в президиум Военного совета и посадил меня рядом с собой. Во время доклада начальника штаба армии он давал советы, на что обращать особое внимание во время недельных оперативных сборов, особенно по вопросам боевой готовности. Это был большой педагогический и психологический прием, который лично меня обязал отдавать службе все физические и духовные силы, а сам командующий стал одним из тех, за кого во время войны подчиненные с готовностью отдавали жизнь.

Не ошибусь, если скажу, что кто бы ни встречался с Сергеем Федоровичем Ахромеевым на его продолжительном армейском пути, все без исключения, младшие и старшие офицеры, вспоминают его как учителя, наставника, требовательного и справедливого командира.

Вот что рассказал о своих встречах с маршалом С.Ф. Ахромеевым мой давний сослуживец полковник Муренко Виктор Афанасьевич, профессор Национальной академии обороны ВС Украины.

«Судьба подарила мне несколько встреч с маршалом Ахромеевым С.Ф., но они на всю жизнь останутся образцом для подражания и никогда не изгладятся в моей памяти.

В начале 1970-х годов в зенитной ракетной бригаде, где я служил, шло сезонное обслуживание техники. Надо сказать, что организовано оно было не лучшим образом. Для контроля работ прибыл с группой офицеров генерал-лейтенант Ахромеев С.Ф., тогда еще командующий 7-й танковой армией. Его встречали командир бригады полковник Н.И. Шарандин, начальник политического отдела и я, как дежурный по бригаде. После доклада комбрига командующий потребовал для себя танковый комбинезон (командир бригады и начальник политотдела встречали его в повседневной форме одежды) и, надев его. пошел в сторону зенитной ракетной батареи, которой я командовал («закон бутерброда»). Работы по сезонному обслуживанию техники в подразделении в мое отсутствие возглавлял мой заместитель, старший лейтенант Вороной В.П. Командующий спросил у него: «Кто проводил дефектовку техники перед началом обслуживания, в частности ходовой части вот этой транспортно-заряжающей машины»? Вопрос застал моего заместителя врасплох. Ничего внятного он доложить не смог, как правильно делается дефектовка, он не знал. Командующий попросил у него молоток и начал показывать, как это делается. Он уверенно провел осмотр ходовой части машины. Он даже проверил простукиванием выхлопную трубу, для этого ему пришлось, как заправскому водителю, лечь под машину и осмотреть механизмы от двигателя до заднего моста. Все это он делал профессионально, требуя, чтобы мой заместитель все обнаруженные недостатки заносил в дефектную ведомость. Мне было стыдно, что я и мои подчиненные никогда не делали этого. В других батареях тоже выявились факты неконкретного, плохо продуманного руководства сезонным обслуживанием техники. В процессе личной проверки Ахромеев С.Ф. не повысил ни разу голоса, а только в конце заключил: «Сезонное обслуживание в бригаде спланировано поверхностно. Руководство осуществляется плохо. Работы на технике остановить и всех офицеров через час собрать в клубе». Там в спокойной обстановке он пожурил нас и сказал: «Я не ожидал, что в бригаде, где 70 % офицеров имеют высшее инженерное и среднетехническое образование, обслуживание вооружения и техники проводится с такой низкой технической культурой. Ваша сложная боевая техника требует к себе более серьезного отношения. Если по-настоящему не организовано обслуживание вооружения, то никакие боевые действия успешно вести невозможно. Опыт войны показал: если не будешь восстанавливать вооружение в ходе боевых действий, то всегда проиграешь операцию».

Каждому из нас было стыдно, но упреки командующего были справедливы. Он установил командиру бригады десятидневный срок, чтобы пересмотреть план и более детально подготовиться к проведению обслуживания техники, и сказал, что обязательно приедет для повторной проверки.

Ахромеев С.Ф. мог держать слово. Он лично прибыл для повторной проверки и на разборе, никого не упрекнув, подчеркнул, что мы можем грамотно проводить работу на вооружении и с задачей справились успешно. Для каждого из нас это послужило хорошим уроком.

Вторая встреча с Ахромеевым С. Ф. состоялась в сентябре 1970 года. Мой подчиненный без моего ведома был назначен старшим машины по вывозу железобетонных плит для строительства объекта. Будучи недисциплинированным, он в дороге употреблял спиртные напитки, а затем отстранил от управления автомобилем водителя и сам сел за руль. В пути следования, в нарушение всех правил, взял в кузов загруженной машины двух студентов и, не справившись с управлением, опрокинул машину. Один из студентов погиб. Это было тяжелое происшествие. Командующий решил лично разобраться с причинами автопроисшествия.

После прибытия Ахромеева С.Ф. в бригаду я был вызван к нему, как непосредственный начальник виновника происшествия. В голове стоял мучительный вопрос: «Как могло случиться, что мой офицер стал виновником гибели человека: теперь его ждет суд, приговор и заключение». У меня не было слов для оправдания. С такими мыслями я вошел в кабинет командира бригады, где в это время находился командующий, и представился ему. Он сурово посмотрел на меня и потребовал охарактеризовать офицера, который был виновником происшествия. Я дал краткую и объективную характеристику офицера и доложил о двух взысканиях, которые были на него наложены за отстранение водителя от управления автомобилем. Командарм спросил: «Так почему же Вы, зная об этом, назначили его старшим автомобиля?» Я ответил, что я его не назначал, это было сделано без моего ведома. «Товарищ капитан, Вы свободны», — сказал командующий. Я вышел и стал ждать решения. Через несколько дней вышел приказ по армии. Все непосредственные виновные были строго наказаны. Старший машины отдан под суд и получил заслуженное наказание. Моей фамилии в приказе не было. Это был как раз тот типичный случай, когда наказание проходило не по пресловутой «цепочке», а по степени вины каждого. Но чувство вины у меня все же осталось.

Этот урок для меня не прошел даром. Впоследствии, командуя полком, вопросам подбору старших машин, я уделял особое внимание. Бывало всякое, в том числе и автопроисшествия, но не по вине старших машин.

При следующей встрече с С.Ф. Ахромеевым я был только свидетелем событий. А дело было так. В ходе командно-штабного учения на местности с управлением 7 ТА и с привлечением войск, на одном из его этапов проводилась работа по организации взаимодействия войск на макете местности. Я был привлечен на это учение в качестве офицера отдела ПВО армии.

Заслушивание проводил главнокомандующий Сухопутными войсками генерал армии И.Г. Павловский. Здесь же присутствовал командующий войсками округа генерал-полковник И.М. Третьяк. Должностные лица управления армии не успели хорошо подготовиться к заслушиванию, чем вызвали недовольство Главкома. Был «разнос». Ахромеев С.Ф., как командующий армии, молча, спокойно выслушал все и попросил времени для того, чтобы подготовиться и повторно доложить. Главком назначил повторное заслушивание на следующее утро. Впереди была только ночь. После ужина Ахромеев приказал всем собраться у макета местности. Он вел себя так, как будто ничего не произошло. Проведя анализ докладов должностных лиц управления армии, указал на недостатки и дал рекомендации по подготовке новых докладов, а также распределил время для тренировки и отдыха офицеров.

Повторное заслушивание удалось. Казалось бы, на первый взгляд, ничего особенного. Но это далеко не так. Умение взять на себя вину за плохую подготовку подчиненных, не разносить их за неудачу, а наоборот, оказать им помощь — вот, на мой взгляд, то, что отличало маршала Ахромеева С.Ф. от многих других военачальников. Как командующий, С.Ф. Ахромеев создавал в коллективе такую атмосферу, в которой каждый стремился внести свой вклад в решение общей задачи».

Такие впечатления от встреч с С.Ф. Ахромеевым остались у командира подразделения и запомнились ему на всю жизнь. Думаю, что немало военных и гражданских лиц, кому довелось с ним встречаться, с большой теплотой и уважением вспоминают Сергея Федоровича Ахромеева.

В августе 1971 года по ходатайству С.Ф. Ахромеева меня назначили командиром 29-й зенитной ракетной бригады, которая имела на вооружении современнейший, на то время, войсковой ЗРК «Круг». Это была единственная подобная бригада в округе. Дислоцировалась она недалеко от Лепеля, в отдельном военном городке Межица. Церемония назначения была довольно сложной: предварительное собеседование и обстоятельное обсуждение на Военном совете округа в Минске, в Главкомате Сухопутных войск, в кадровых органах Министерства обороны и, наконец, в ЦК КПСС в Москве.

Почти сразу после назначения, бригаде предстояло выехать на учения с боевыми стрельбами на государственный полигон Эмба в Казахстане. Это была реальная проверка боевой готовности зенитных дивизионов и командного пункта бригады к боевым действиям. Выезжали на полигон обычно двумя-тремя эшелонами, в которых везли боевую технику, ракеты, личный состав. Прибывали на место через неделю. Сразу же в голой полупустыне, среди низкорослых солончаков и полыни развертывали палаточный городок. Готовились жить и работать в сложных климатических и погодных условиях. Летом от жары пересыхало все, даже река Эмба. В воздухе тучами носилась солончаковая пыль. Осенью и зимой стояли жестокие холода со снежной пургой. В марте мне однажды пришлось наблюдать селевые потоки и бурный весенний паводок, который снес на единственной дороге мосты. Машины в степи вязли в разжиженном грунте по самые оси. Тащили их гусеничной тягой. Для проведения учений с боевыми пусками ракет на Эмбе не было каких-либо ограничений. Размеры полигона — 150 км в ширину и 350 в глубину. Нет жилья почти до самого Кара-богаза.

Командующий армией С.Ф. Ахромеев решил учения с новой бригадой на этом полигоне провести лично. Он хотел всесторонне посмотреть на практике действия бригады по прикрытию войск армии в наступательной операции, в условиях, максимально приближенных к реальным. С этой целью для руководства учениями взял с собой из полевого управления 18 полковников — специалистов различных служб.

Учения проходили в сентябре. Днем температура воздуха поднималась до 30 градусов жары, а ночью — падала до нуля. На маршрутах, где проходили колонны, неподвижно стояли пылевые завесы. Солончаковая пыль проникала всюду, разъедая кожу, глаза. Казалось, такая погодная обстановка вполне удовлетворяла командующего. Лучших условий для испытаний людей и техники придумать невозможно.

Предстрельбовую подготовку офицеров, а также уровень выучки боевых расчетов оценивала контрольная группа Министерства обороны и полигона, и к этому надо было относиться со всей ответственностью. Если расчеты показывали слабую выучку в подготовке техники к боевым действиям и умении уничтожать скоростные низколетящие цели, то бригаду к стрельбе не допускали и ставили в «отстойник» на две недели для тренировки.

На первом этапе учения, при планировании операции и выдвижении бригады в позиционный район, для нас ничего необычного не было. Правда, в душе все время стоял тревожный вопрос — выдержит ли техника, не произошло бы сбоя в ее работе во время боевых пусков ракет? Вечером, в ходе подготовки к боевым действиям, С.Ф. Ахромеев поинтересовался: «Сколько времени потребуется на инженерное оборудование позиций бригады?» — и попросил дать ему расчеты.

Мы полагали, что, как всегда на полигоне, дело обойдется теорией и нам не придется надрывать дорогостоящую инженерную технику. Степной ссохшийся грунт был очень тяжелый. Когда мы доложили, что для оборудования укрытий и маскировки зенитных ракетных комплексов потребуется 8 часов, командующий спокойно сказал: «Действуйте, как в боевых условиях. Утром я проверю готовность бригады к прикрытию войск армии от воздушных ударов противника». Наши надежды на проверку и окончательную подготовку техники к выполнению учебных стрельб с применением авиации и боевых пусков ракет погасли. Всю ночь шла напряженная работа по оборудованию и маскировке окопов для пусковых установок и другой техники.

Рано утром командующий осмотрел позиционный район дивизионов, заслушал на местах доклады командиров о готовности подразделений к боевым действиям и прибыл на командный пункт. Тут же начался сосредоточенный авиационный удар «противника» под прикрытием всех видов радио- и радиоэлектронных помех. В зону поражения зенитных ракетных комплексов с небольшими интервалами вошло 23 скоростных истребителя, которые взлетали с Астраханского военного аэродрома. Применяя противоракетный маневр, они нанесли «удар» по войскам армии с повторным заходом на объект атаки на малой высоте. Командующий в это время находился в кабине боевого управления, рядом с командиром бригады, и наблюдал за его действиями и действиями боевого расчета КП.

После отражения первого налета он заслушал начальника разведки бригады о замысле и характере действий авиации противника, а командира бригады — о результатах боевых действий. Затем попросил кратко пояснить ему особенности отображения воздушной обстановки на радиолокационных индикаторах, порядок постановки задач командирам дивизионов, особенно в период, когда в одной зоне действует авиация противника и своя авиация. Его интересовало, как организовано взаимодействие с истребительной авиацией и безопасность ее полетов. Он дотошно вникал во все детали боевой работы. «Вы в этой «каше» и свои истребители посбиваете. Надо быть предельно собранным и не допустить ошибки», — сказал он в конце.

Второй налет был осуществлен через час-полтора. За это время дивизионы бригады заняли новые позиции. С.Ф. Ахромеева интересовали маршевые возможности ракетного комплекса и его время на подготовку к бою. Он наблюдал, как стремительно выдвинулись и с ходу развернулись батареи дивизиона майора Э.А. Калиниченко. Для Ахромеева это было неожиданно. Он похвалил командира дивизиона и сказал: «С такой подготовкой механиков-водителей вы не отстанете от танков». Майор Э.А. Калиниченко, участник больших маневров «Днепр», за умелые действия на которых был награжден орденом Красной Звезды, ответил: «Товарищ Командующий! Танки как утюги, мешают нам на марше, а в бою мы от них не отстанем».

На следующий день бригаде предстояло вести боевые действия по уничтожению крылатых ракет. На командном пункте полигона руководство запуском мишеней и разрешение на открытие огня осуществлял начальник полигона генерал-лейтенант Кириченко Василий Дмитриевич. С.Ф. Ахромеев находился рядом с ним и внимательно следил, как дивизионы последовательно уничтожали цели. Он выразил генералу В.Д. Кириченко свое восхищение возможностями полигона по созданию сложной, приближенной к боевой, обстановки.

После боевых стрельб, как обычно на полигоне, учения фактически свертывались и бригада отходила в исходный район. Образно говоря, наступал период расслабления. А тут через 10 минут последовала вводная: «Противник применил ядерное оружие». После оценки ядерной обстановки руководство бригадой по выводу дивизионов из зоны заражения поручили начальнику штаба. С.Ф. Ахромеев выехал в новый позиционный район посмотреть, как бригада, используя аппаратуру топопривязки, выйдет в назначенное место в полной темноте без дорог, да к тому же еще в степи, где нет ориентиров. Меня посадил к себе в машину. Дорогой расспрашивал, как бригада укомплектована специалистами, каков уровень образования рядового и сержантского состава. Я доложил ему, что в бригаде служат солдаты только со средним и среднетехническим образованием и мобилизационный отдел армии уделяет этому большое внимание.

Затем он перешел к разговору о боевых возможностях бригады, хорошо отозвался о новом комплексе и сказал: «Надежность прикрытия армии, как я убедился на сегодняшних стрельбах, значительно повысилась. И главное, ее непрерывность в ходе наступления. Готовность комплекса к стрельбе через пять минут — это очень хорошо. Бригада значительно сильнее полка «С-75». И тут же посетовал, что мы не можем уничтожать низколетящие цели и оперативно-тактические ракеты. «У нас в армии нет средств для борьбы с ракетами противника «Лансами» и «Сержантами», а сейчас появились «Першинги». Это очень серьезно», — сказал он. На командном пункте генерал-лейтенант В.Д. Кириченко рассказал ему, что в войска начали поступать модернизированные комплексы «Круг-М» и «Круг-Ml», в которых минимальная высота зоны поражения снижена до 150 метров, и были проведены успешные опытные стрельбы по ракетам типа «Сержант».

В пути однообразие степной поездки нарушило стадо сайгаков, которые, услышав урчание автомобиля, прервали свой чуткий сон и стремительно ринулись в свете фар через дорогу, поднимая тучи липкой солончаковой пыли. С.Ф. Ахромеев попросил водителя остановить машину и выключить свет фар. «Пусть успокоятся», — заметил он. Я ни от кого не слышал и не знаю, бывал ли когда-либо С.Ф. Ахромеев на охоте или рыбалке. Думаю, что нет. У него не было на это времени.

Приехав в назначенное место, С.Ф. Ахромеев молча вышел из машины, отошел в сторону и оглядел ночное звездное небо, затем повернулся в ту сторону, откуда мы приехали. Вдали мигали огоньки бригадных колонн, расходящиеся в степи по разным направлениям. О чем думал командующий в эти минуты? Я не знаю. Я не мешал ему. Может, вспоминал войну и теперь думал, как удержать это драгоценное мирное время. А может, просто любовался красотой ночной степи и ночного необъятного по глубине и безграничности неба, когда ярко светит луна и от запаха низкорослой полыни и солончака приятно кружится голова.

После завершения учения, уставшие, мы уже и забыли о своей главной задаче, ради которой прибыли на полигон, — боевых стрельбах. Такое напряжение личный состав никогда не испытывал. Действительно, как будто побывали на войне. Помню, командир дивизиона майор Абляев задал командующему вопрос: «А когда же при таком напряжении на учениях поспать?» С.Ф. Ахромеев шутливо, но весьма серьезно ответил: «Командир на войне спать не должен. Хорошо, если выпадет случай немного подремать».

Но и нам отдыхать еще было рано. Предстоял детальный разбор действий подразделений и должностных лиц. За время своей службы мне не раз приходилось участвовать в крупных учениях и маневрах, присутствовать на их разборах, но разбор, который был сделан С.Ф. Ахромеевым. мне запомнился на всю жизнь. Сергей Федорович действия бригады рассматривал на фоне современных представлений о характере и масштабах будущей войны, рекомендаций военной науки и требований боевых уставов и наставлений. В его докладе для наглядности и убедительности тех или иных положений были использованы поучительные примеры из опыта Великой Отечественной войны, Вьетнама и Ближнего Востока в борьбе с авиацией. Это был разбор высокопрофессионального эрудированного генерала. В ходе разбора учений и анализа результатов стрельб перед офицерами более четко предстали задачи дальнейшей упорной работы по повышению уровня своих знаний, боевой выучки и освоению сложной техники. Все понимали, что они не зря приехали сюда за несколько тысяч километров от своего гарнизона. Огромные государственные затраты на такое мероприятие окупались бесценным критерием — надежной защитой воздушных рубежей нашей Родины.

В заключение разбора Ахромеев отметил, что бригада с задачей справилась, и дал оценки должностным лицам. Затем, исходя из результатов учения, поставил новые задачи по дальнейшему совершенствованию боевой подготовки личного состава и в конце сказал: «Теперь я знаю, что представляет собой зенитная ракетная бригада «Круг», и всю сложность борьбы с современными средствами воздушного нападения. Никому из нас нельзя недооценивать вероятного противника. Будущая война — это война интеллекта и высоких технологий».

Возвращались с полигона с чувством большого удовлетворения за проделанную работу. Это были уже совсем другие подразделения, прошедшие серьезную военную подготовку. А дома нас встречали всем гарнизоном с цветами. Надо было видеть этих сильных загорелых молодых парней и счастливые лица их детей и любимых.

Позже, часто бывая с войсками на полигоне Эмба уже в роли руководителя учений, я вспоминал про это первое бригадное учение, особенно глядя на отрытые окопы. После нас никто не решился использовать опыт по инженерному оборудованию позиций.

В Министерстве обороны не остался незамеченным факт проведения учения на государственном полигоне лично командующим армии. Это послужило началом тому, что учения на Эмбе с зенитными ракетными полками стали проводить, как правило, командиры дивизий, а с бригадами-командующие армии или их заместители. Это значительно повысило уровень боевой выучки войск ПВО Сухопутных войск.

Сейчас, когда вспоминаю выезды на полигон, кажется совершенно невероятным случай поражения зенитной ракетой комплекса «С-200» пассажирского самолета «Ту-154» украинскими средствами ПВО в октябре 2001 года. Этот прискорбный факт говорит, прежде всего, о слабой выучке командиров частей и подразделений, которые не сумели правильно оценить элементарную воздушную обстановку, когда на экране радиолокационной станции в секторе стрельбы наблюдалось всего две отметки: от мишени — на дальности 40 км и более яркой от ТУ-154 — на 240 км. При этом не выполнили свою задачу и инструктора полигона, которые находились на страховке боевых расчетов и отчетливо видели воздушную обстановку.

Видимо, на полигоне не было организовано оповещение о расписании полетов пассажирских самолетов по воздушным коридорам, а сами коридоры не нанесены на экраны радиолокаторов.

Ну и совсем непонятно, чем руководствовалось Министерство обороны Украины, выбирая для пусков ракет комплексов дальнего действия побережье курортного Крыма. Если бы это было экономически целесообразно и обеспечивало необходимые меры безопасности, то, вероятно, было бы сделано еще в советские времена. Однако всем войскам ПВО приходилось ездить в Ашулук в астраханские степи и на Эмбу в Казахстан, а то на более дальний полигон Сары-Шаган в Среднюю Азию. Тогда места для полигонов выбирали такие, чтобы вблизи границ стрельб не проходили трассы самолетов гражданской авиации и не было жилых поселков, то есть обеспечивалась полная безопасность на случай потери управления боевой ракеты.

Вспоминая о стиле работы генерал-лейтенанта С.Ф. Ахромеева, следует сказать, что в своей повседневной работе он обычно придерживался плановости и приучал к этому подчиненных, жестко осуществляя контроль за выполнением поставленных задач и отданных распоряжений. В работе с коллективом Сергей Федорович не жалел сил и времени на сплочение полевого управления армии.

На совещаниях и в личных беседах с офицерами он постоянно напоминал о том большом доверии, которое оказано командиру в управлении воинским коллективом, подчеркивая его роль и высокое положение, большие права и ответственность в решении важных вопросов военного дела. Он говорил: «Человек, занимающийся военной деятельностью, должен обладать многими качествами, но основными из них являются порядочность, честность и профессионализм, но самое главное — быть ответственным за принятое решение. Офицеру нужны, прежде всего, выдержка, настойчивость, такт, терпение и твердость в работе с подчиненными».

Мне кажется, что я и сейчас отчетливо слышу его голос и слова: «Командир является единоначальником и несет личную ответственность перед партией и советским правительством за постоянную боевую и мобилизационную готовность вверенной ему части».

Ахромеев воспитывал у командиров уверенность в себе, в своих правах, в своем авторитете. «Без этого командование немыслимо. В отношениях людей нет ничего дороже сознания, что тебе доверяют, на тебя надеются», — говорил он.

После принятия должности командующего 7 ТА, С.Ф. Ахромеев лично возглавил многочисленные командирские занятия и штабные тренировки, чувствуя в этом большую необходимость и пользу для офицеров. Начальники всех родов войск и офицеры штаба знали, что без глубокой подготовки на эти занятия явиться было нельзя.

Особую четкость и собранность в работе С.Ф. Ахромеева приходилось наблюдать на армейских и фронтовых учениях. Сосредоточенный и внимательный, он не просто выслушивал доклады. Он тщательно выверял по своей карте и карте подчиненного командира предполагаемые действия своих войск и противника и тут же задавал вопросы, требующие обоснования того или иного решения. Только основательные, подтвержденные расчетом доказательства могли убедить его. Он не любил верхоглядства, приблизительности в анализе, оценке обстановки, того или иного вопроса.

На заключительном этапе планирования операции, как правило, проводил занятие на макете местности, на которое вызывались все командиры дивизий, бригад и отдельных полков. Здесь с особой тщательностью командиры уясняли свои задачи, задачи соседей по рубежам и времени, а также вопросы взаимодействия между различными родами войск. Это было нелегкое, но очень важное мероприятие перед началом боевых действий.

Все занятия проводились в условиях, максимально приближенных к той местности и обстановке, в которой им предстояло действовать.

Сам предельно собранный, целеустремленный, он создавал на этих занятиях исключительно деловую атмосферу, мыслил широко и масштабно, заставляя каждого из присутствующих испытать состояние внутренней собранности и ответственности. Эта напряженная работа порой продолжалась несколько часов подряд, без перерыва. Потом все с удовлетворением ощущали в себе уверенность за успех действий штабов и войск в предстоящем учении и всю полноту личной ответственности. В подготовке войск С.Ф. Ахромеев ничего не делал «на авось». Командиры обязаны были продумать все детали предстоящего боя.

В динамике учений, когда на полях Минской и Витебской областей действовали все соединения и части армии, а также большое количество боевой техники, ощущение напряжения и высокой ответственности испытывали все. В этот период С.Ф. Ахромеев, как всегда, был спокоен, деловит и уверен в своих действиях. Мне не раз приходилось видеть, как к нему прибывали командиры в напряженные минуты учений и С.Ф. Ахромеев исключительно обстоятельно и спокойно выслушивал их, не показывая ни торопливости, ни нетерпения, словно он сам не испытывал этого напряжения, когда решался успех дела.

Помню, снежной зимой 1972 года бригада участвовала в армейском учении. Зенитным ракетным дивизионам и командному пункту бригады предстояло первыми занять позиции в исходном районе перед наступлением, то есть до развертывания в атаку танковых и мотострелковых полков. Колонные пути на маршрутах выдвижения войск были проложены в глубоком снегу и не позволяли объезда техники в случае ее остановки. И если бы случилась такая непредвиденная остановка дивизионов на марше, то танковые полки не смогли бы в назначенное время выйти на рубеж атаки.

С.Ф. Ахромеев взял мою рабочую карту и каллиграфическим четким почерком написал приказ на выдвижение бригад со сроками занятия позиций и освобождения маршрутов для войск и устно разъяснил значимость этого приказа. Таким образом, обострялась моя ответственность за выполнение поставленной задачи и, главное, ответственность за начало и исход всего армейского учения.

Строгая внешность командующего, его подтянутость, серьезное, живое, слегка улыбчивое лицо с ясным и острым взглядом создавали впечатление особой интеллигентности этого человека. В общении с людьми он был немногословен, никогда не прерывал подчиненных без нужды и внимательно их выслушивал. В докладах не терпел многословия и пустых расплывчатых фраз. Обычно тактично останавливал офицера и никогда не делал разносов, не говоря уже о грубых выражениях. Слышал однажды, как после сумбурного и путаного доклада он бросил фразу: «Это бред сивой кобылы». При обращении к офицеру обычно называл его по фамилии и обязательно впереди приветливое слово «товарищ». Это приближало командующего к подчиненным в его общении с людьми. Но если он называл кого-нибудь только по званию, то это означало, что здесь уже официальное выяснение обстоятельств дела и жди серьезных замечаний по службе.

Наблюдая С.Ф. Ахромеева в армейских буднях и особенно в полевых условиях на учениях, все видели, что он никогда не создавал себе комфорта и каких-либо послаблений, был очень сдержан в быту. Я ни разу не видел его на «командирских обедах», он предпочитал военторговскую столовую со всеми офицерами. Этот человек лично во всем был безупречен.

Он не искал в работе легких путей, не обходил препятствий, не прятался от опасности. Он выполнял самую ответственную и тяжелую работу, которую ему поручали, и не жалел себя, отдавал все умственные и физические силы, не думая ни об отдыхе, ни о славе. В любой обстановке можно видеть его поистине железное упорство и твердый характер, но в то же время он был всегда справедлив. Этот характер был выкован войной. В своих воспоминаниях Г.К. Жуков написал: «Высшее достоинство человека состоит не в том, чтобы взлететь на большую должность и мучить этим и себя и других, а в том, чтобы на любом посту хорошо и исправно делать порученное дело» — думаю, что этого принципа придерживался и Ахромеев.

Более обстоятельного в делах, работоспособного, трудолюбивого по большому счету военоначальника трудно вспомнить. Он ценил жизнь солдата и постоянно держал на контроле соблюдение воинского порядка в частях, особенно в ночное время. Часто звонил в конце своего рабочего дня командирам частей на квартиру. Уже перед сном, бывало, спросит: «Все ли у вас, товарищ Суровцев, продумано на завтрашний день? Как организован контроль службы, будет ли порядок ночью?» После такого разговора с командующим порой начинаешь дорабатывать еще два-три часа и тогда ночью действительно не спишь, а дремлешь.

Это был человек исключительной пунктуальности, не помню случая, чтобы он куда-либо опоздал, и не терпел этого в общении с подчиненными. От Борисова до Межицы, где дислоцировалась бригада, около 150 километров белорусских дорог. И если он назначил время приезда в бригаду в 8.00 утра, то можно не сомневаться, что на контрольно-пропускной пункт приедет точно в назначенное время. Порой создавалось впечатление, что он приезжает раньше, а потом где-то вблизи выжидает время.

В автомобиле всегда сидел рядом с водителем, не имел привычки сидеть за его спиной, как ездили тогда большие начальники, берегли себя.

Никогда не приезжал в полк или бригаду, не оповестив заранее о времени и цели своего приезда. В его практике не было внезапных наездов, чтобы не срывать плановую работу командира. Такое случалось у командующего Белорусским военным округом. Героя Советского Союза генерал-полковника Третьяка Ивана Моисеевича, но то была особая армейская методика проверки некоторых командиров дивизий и полков, если можно сказать, своеобразная «школа» по привитию чувства ответственности за порученное дело. Особенно часто это проявлялось в ходе строительства каких-либо объектов в гарнизонах. И.М. Третьяк в этом случае нажимал и на командующих армиями. Одно посещение С.Ф. Ахромеевым бригады было связано со строительством двухэтажного здания штаба. Мы отстали от графика, а когда вернулись с госполигона, уже наступала зима. В здании штаба не было окон, не отштукатурены стены. Короче говоря, была «коробка». С.Ф. Ахромеев для осмотра стройки пригласил и начальника тыла бригады. Молча обошел все помещения и довольно мрачным тоном сказал: «До Нового года осталось 45 дней. Командиру и штабу бригады занять рабочие места в новом помещении до 20 декабря. О выполнении приказа доложить шифровкой к 18.00 двадцатого».

Начальник тыла бригады подполковник Г.М. Маневич заявил, что это нереально, и попросил закончить работу весной следующего года. Командующий посмотрел на него довольно сурово и ответил: «Вы не уложились со сроками стройки, и если не будет выполнен мой приказ, то последствия будут соответствующие». Через месяц начальник тыла написал рапорт с просьбой уволить его в запас, а мы вселились в недостроенный холодный штаб.

В повседневной жизни Ахромеев целиком и полностью отдавал себя службе. Его рабочий день был, как говорят, от темна до темна. Когда я служил в Борисове из окон моей квартиры, которая была рядом со штабом армии на проспекте Революции, были хорошо видны окна его кабинета.

Утром встаешь и первым делом смотришь в сторону штаба — свет в окнах кабинета командующего уже горит. После продолжительного рабочего дня поздно вечером, когда ложишься спать, снова посмотришь — командующий еще работает. Потом мы узнали: рабочий день С.Ф. Ахромеева начинался в 6.00 и заканчивался около 23.00. Работал он и все выходные дни. Однажды мы спросили, бывает ли у него когда-нибудь отдых. Он ответил: «В день Конституции я работаю до обеда, потом отдыхаю». Только своим упорным трудом и, безусловно, талантом Ахромеев достиг вершины военной карьеры. Одного великого спросили перед смертью, как он мог на протяжении одной жизни столько сделать. Он ответил: «Если бы любой другой человек столько работал, как я, он достиг бы значительно большего».

За 51 год службы Ахромеев не имел ни одного выходного дня, ни одного полностью использованного отпуска. Когда он работал в Генеральном штабе, подъем был каждое утро в 5.20, полтора часа зарядка во дворе в любую погоду. В 7.30 уезжал на работу, а возвращался в 23.00. Поддерживать такой режим можно было при соответствующей физической форме. В Борисове, где была его квартира, во дворе стоял турник, в 5.00 он выходил на зарядку. После тяжелого ранения в госпитале в осадном Ленинграде врач сказал ему: «Хочешь жить — бросай курить». И он больше не выкурил ни одной папиросы. Это к вопросу о его характере.

Надо сказать, что сам. работая по 14–16 часов в сутки, С.Ф. Ахромеев очень редко привлекал к работе офицеров вне установленного распорядком дня времени, а в выходные — никогда. Без необходимости никогда не задерживал офицера на службе. Помню, когда я пришел в отдел ПВО после учебы, то почувствовал, что мне не хватает времени для освоения своей должности в работе с секретными материалами. Написал рапорт на имя начальника штаба армии генерала Н.П. Баталова с просьбой сдавать документы не в 17.00, а на полтора часа позже. Н.П. Баталов наложил резолюцию: «Если мало времени для работы в штабе, надо переходить на службу в войска». Эта традиция там поддерживалась долгое время.

Нельзя не вспомнить, как С.Ф. Ахромеев проводил ежемесячные заседания Военного совета армии, куда, как правило, привлекались командиры дивизий, бригад и армейских полков. По обсуждаемым вопросам штаб и политотдел армии готовили командующему подробные данные о состоянии дел в частях. Перед командующим на столе всегда лежали необходимые приказы Министра обороны, командующего войсками округа и армии. Все приглашенные находились в готовности отчитаться за свою работу. И С.Ф. Ахромеев жестко спрашивал, зачитывая нужный пункт приказа, почему он у некоторых командиров не выполнен. И это неоднократное «почему, почему?», как дамоклов меч, не давало ни малейшего шанса на оправдание сбоя в работе. С трибуны командиры часто сходили в промокшем кителе и больше не испытывали желания давать себе послабления в работе. Ахромеев постоянно напоминал командирам: «Когда дело не налажено, служебные обязанности не в полной мере выполнены, ни о каком отдыхе или расслаблении не может быть и речи».

Будучи требовательным человеком, он не делал никаких поблажек для себя. Это давало ему моральное право предъявлять требования к другим.

На заседаниях Военного совета порой он останавливал подчиненного, когда тот начинал говорить размытыми фразами, и заставлял его переходить к существу дела. Сам всегда выступал кратко. Ясно излагал свои мысли, не сказав при этом ни одного лишнего слова. Этой краткости и в то же время содержательности в докладах он требовал от других.

Он не терпел людей, пытавшихся уйти от ответственности, укрыться за уклончивыми рассуждениями. Попытки уйти от ответа на поставленный вопрос были бесполезны.

Ахромеев для многих, и для меня в том числе, был не только строгим учителем, но и доброжелательным наставником. Мы старались буквально во всем брать с него пример, особенно в стиле и методе его работы, обращении с офицерами и многом другом. И всю службу я старался использовать этот опыт, который получил, будучи в непосредственном его подчинении.

В конце 1972 года телефонистка штаба армии Маша Калиберда, прошедшая всю войну на узле связи 65-й армии генерала П.И. Батова. сообщила, что соединяет меня с командующим. С.Ф. Ахромеев, как всегда, приветливо поздоровавшись первым, сообщил, что получил назначение — начальником штаба Дальневосточного военного округа и срочно отбывает к новому месту службы. Сожалеет, что не сможет приехать в бригаду и попрощаться с личным составом. Просил меня построить личный состав бригады и поблагодарить всех за совместную службу.

После этого я не видел своего командующего полтора десятка лет. За это время произошло много изменений в развитии и структуре Вооруженных сил.

В 1984 году на стратегических военных направлениях — западном, юго-западном, южном и восточном — были созданы Ставки Главного командования Вооруженных сил.

Исполняя обязанности начальника штаба ПВО войск Западного направления, с самых первых дней я должен был постоянно ездить в Генеральный штаб для согласования разрабатываемых оперативных планов. С.Ф. Ахромеев тогда был уже начальником Генерального штаба.

Перед Ставкой была поставлена задача в короткие сроки создать единую систему ПВО на Западном стратегическом направлении, включающую группировки ПВО Группы советских войск в Германии, Северной и Центральной групп войск, дислоцированных в Польше и Чехословакии, сил ПВО национальных вооруженных сил ГДР, Польши, Чехословакии, а также ПВО Балтийского флота. Белорусского и Прикарпатского военных округов, в составе которых тогда были 2-я отдельная армия ПВО и львовский корпус ПВО. Общая группировка по тем временам огромная, сопоставимая по численности и боевой мощи с группировкой войск НАТО в Европе. Объединение войск Западного направления с единым централизованным управлением потребовало колоссальных усилий. Работали без выходных, а иногда и круглосуточно. Пришлось часто ездить в Польшу, Чехословакию, ГДР для согласования вопросов единого управления с командных пунктов, созданных недалеко от городов Легница в Польше и Франкфурт-на-Одере в ГДР.

После завершения первого этапа оборудования КП ПВО Ставки Западного направления и установления связей со всеми группировками ПВО было проведено несколько совместных тренировок и учений с привлечением авиации и войск ПВО Западного направления, в которых участвовали и офицеры национальных вооруженных сил. На этих учениях, как правило, присутствовало высшее руководство вооруженных сил ГДР, Польши, Чехословакии, а также представители Генерального штаба СССР.

В ходе планирования и согласования задач войскам на Западном стратегическом направлении приходилось часто бывать в Генеральном штабе и видеть своими глазами эту рабочую «кухню». О сложности и многоплановости вопросов, которые ежедневно приходится решать руководителям Генерального штаба, Ахромеев пишет: «Руководитель Генерального штаба в течение рабочего дня должен, как правило, принимать участие в решении двух-трех крупных проблем, принять 20–25 человек по неотложным и текущим вопросам и решить их, ответить на 100–120 звонков по телефону и отработать (прочесть, подписать, отредактировать) буквально груду документов. Словом, для этой работы необходимы крепкое здоровье и выдержка».

Генеральный штаб постоянно направлял и держал под контролем работу по развертыванию и совершенствованию систем управления войсками. Планировалось автоматизировать сбор данных о воздушной обстановке и оповещение войск на всем Западном театре военных действий. Решение этого вопроса всем представлялось исключительно важным и неотложным.

В Генеральный штаб для рассмотрения предложений Ставки 8 мая 1987 года вызвали группу генералов, которая занималась этой проблемой. Сначала провели предварительные согласования в управлениях Генерального штаба, а потом состоялся детальный доклад маршалу С.Ф. Ахромееву.

Маршал прибыл несколько позже назначенного времени. В приемной нас было человек двенадцать, в том числе руководство войсками ПВО Министерства обороны и некоторые начальники управлений Генерального штаба. Когда С.Ф. Ахромеев зашел в приемную, то еще в дверях извинился за опоздание в связи с проведением мероприятий по случаю Дня Победы и завтрашним военным парадом, а потом персонально с каждым поздоровался. Он спросил меня, сколько лет мы не виделись, и не успел я сообразить, как он сразу ответил — пятнадцать и добавил, что следил за эти годы за моим продвижением по службе. Тут к разговору присоединился генерал-полковник артиллерии Ю.Т. Чесноков, командующий ПВО сухопутных войск, и мы еще беседовали минуты две-три.

Затем в его кабинете детально обсуждали предстоящую работу по организации единой системы ПВО на Западном направлении, необходимые на это средства и привлечение ведущих конструкторов по автоматизированным системам управления. Маршал детально вникал во все предложения, и мы чувствовали, что он хорошо знает состояние дел противовоздушной обороны Западного направления. С.Ф. Ахромеев обратил особое внимание на постоянную боевую готовность войск в условиях сложной международной обстановки. Он указал на то. что противовоздушная оборона должна быть надежным щитом и быстро реагировать на любые действия со стороны вероятного противника.

«История учит бдительности, — сказал он. — в Америке принята новая концепция «воздушно-наземной операции», которая предполагает внезапное развязывание боевых действий с широким использованием новейших высокоточных средств воздушного нападения и разведывательно-ударных комплексов в целях нанесения максимальных потерь на большую глубину с последующим захватом территории. Сейчас разрабатывается стратегия «звездных войн» в космосе. Америка стремится к мировому господству и наша задача в этой обстановке — обеспечить надежную безопасность нашей Родины».

Несомненно, маршал обладал даром стратегического предвидения, и последующие события подтвердили это. После работы, которая закончилась близко к полуночи. С.Ф.Ахромеев тепло попрощался со всеми нами.

Я думал, что это была последняя встреча, так как в скором времени мне предстояло назначение на должность первого заместителя начальника Военной академии ПВО Сухопутных войск имени Василевского в Киев.

К сожалению, работа Генерального штаба и Главкоматов по обеспечению безопасности государства на стратегических направлениях была полностью разрушена усилиями Горбачева и Шеварднадзе. Для этого не потребовалась война, все было сделано подлым предательством.

Сейчас Польша, Чехия, Словакия, Венгрия, Болгария, Германия, Албания и Румыния вошли в состав НАТО и их войска стоят по другую сторону от передового рубежа. Там же и бывшие советские прибалтийские республики. Памятники советским воинам-освободителям, которые мне пришлось видеть в этих странах, уже разрушены.

Скоро мы станем свидетелями того, что граница НАТО пройдет рядом с Санкт-Петербургом и Псковом. Будут разработаны оперативные планы в штабах Брюсселя, Риги, Вильнюса и созданы военные группировки для войны с Россией. Пойдут активные переговоры по втягиванию в НАТО Украины, Грузии и других стран. США «обложат» Россию военными базами и будут диктовать ей свои условия. Такова цена перестроечного времени, бесконечных уступок по разоружению и ликвидации военно-промышленного потенциала страны. Все это лучше других видел и понимал Сергей Федорович Ахромеев.

После распада Варшавского договора Ахромеев разработал новую военную доктрину, соответствующую той политической обстановке. Доктрина была принята на государственном уровне. Раньше в случае войны оборонительным действиям отводился только их первый непродолжительный период, два-три дня, а затем планировалась наступательная операция. По новой доктрине оборонительной операции отводилось три-четыре недели. В 1988 году были проведены крупные учения под непосредственным руководством Министра обороны и начальника Генерального штаба по освоению новой военной доктрины. Тот год для Вооруженных сил стал переломным.

В этот период начинаются интенсивные переговоры с США по сокращению стратегического ядерного оружия, в этих переговорах маршал Ахромеев принимает активное участие. В течение 1988–1990 годов он провел шесть встреч с начальником генеральных штабов адмиралом У. Крау. На встречах с одной стороны — бе спорный защитник США и убежденный сторонник американского образа жизни адмирал У. Крау. С другой не менее убежденный сторонник социализма и защитник интересов Советского Союза С.Ф. Ахромеев. Оба несли немалую ответственность за формирование военной политики, а главное — за поддержание боевой гововности вооруженных сил своих стран. С.Ф. Ахромеев вспоминает: «Беседы наши проходили очень откровенно, порой остро и бескомпромиссно, но при этом неизменно корректно. Думаю, мы за эти годы хорошо познакомились со взглядами друг друга на мир и международную обстановку. Не боюсь преувеличения, это способствовало в определенной мере улучшению советско-американских отношений в целом».

В соответствии с договоренностями о военно-политическом сотрудничестве между СССР и США в 1990 году Академию ПВО в Киеве посетил начальник генеральных штабов США адмирал У. Крау. Его сопровождал советник президента маршал Ахромеев. После знакомства с руководящим составом, непродолжительной беседы в зале Ученого совета делегация осмотрела учебную базу. Затем в актовом зале была устроена встреча со слушателями и профессорско-преподавательским составом. Адмирал У. Крау прочитал лекцию о задачах военного блока НАТО на европейском континенте, в которой особое место отвел «миролюбивому» характеру этой военной организации. Маршал Ахромеев временами прерывал Крау и не соглашался с его доводами. Порой возникала острая полемика. Он не мог допустить, чтобы у слушателей создалось впечатление его согласия с мнением Крау. Офицерами академии были заданы Крау острые вопросы, на которые он не захотел отвечать. Отделываясь шуткой, сказал: «Это выше моего должностного оклада».

Перед отъездом из академии я попросил маршала сфотографироваться со мной на память. Эта фотография постоянно напоминает мне об этом удивительном человеке, который вложил часть духовных и физических сил и в мое становление, оставил неизгладимую борозду на всем моем жизненном пути. Меньше чем через год после посещения академии маршал погиб.

Сергей Федорович Ахромеев был выдающейся личностью. Но есть важная черта, которая отличает маршала С.Ф. Ахромеева от многих военных деятелей. Он был человеком и военачальником высокой чести и достоинства, до конца верным присяге и своему долгу.

Он — государственный человек. Не в смысле его последних должностей, а по своему существу, по собственному пониманию нужд своего Отечества, своего народа. Как личность, в высшей степени незаурядная, он обладал всеми необходимыми качествами военного деятеля, человека, гражданина. Это пытливый, творческий ум, необыкновенное трудолюбие, железная воля, высокое понятие чести, благородства. «Как кадровый офицер, я горд тем, что принес и приношу пользу нашей армии, нашей Родине во время войны и в мирные дни», — говорил Ахромеев в начале 80-х.

В своей служебной деятельности Ахромееву приходилось нередко решать важнейшие государственные вопросы в критических экстремальных условиях. У деятеля такого масштаба не все шло тихо и гладко. Мало кому известно, что он был против ввода войск в Афганистан, куда был потом направлен для оперативного руководства в должности первого заместителя начальника Генерального штаба. В Афганистане, который граничил с СССР, в 1970-х годах был совершен правительственный переворот офицерами, ранее учившимися в советских военных училищах. Они стали учить афганцев социализму, который народ Афганистана не принял. Наши партийные идеологи (Суслов, Пономарев) в Афганистане видели еще одну будущую социалистическую страну, «перепрыгивающую» из феодализма в социализм. Положение в Кабуле было крайне неустойчивым, и новое правительство (Тараки. Амин) обратилось к Косыгина, а затем к Брежневу о присылке советских войск в Афганистан. Просьба была отклонена.

Позже по каким-то обстоятельствам Громыко, Устинов и Андропов заколебались в Афганском вопросе. И кто именно, Андропов или Устинов, изменил свою точку зрения и сказал «да» в пользу ввода войск, можно сегодня только догадываться. Ясно, что они уже вдвоем «дожали» Громыко. Чего они боялись? Или присутствия впоследствии США в Афганистане у границ СССР или опасности «потерять» перспективную социалистическую страну? Может, того и другого. Решение было окончательно принято вечером 12 декабря 1979 года узкой группой высших руководителей (5–6 членов Политбюро), решение по существу антиконституционное, которое затем без всякого обсуждения принято на Пленуме ЦК КПСС в июне 1980 года. Об этом пленуме члены ЦК не любили вспоминать.

Вот оценка Ахромеевым тех событий: «Война в Афганистане нанесла ущерб авторитету советских Вооруженных сил. Им была поставлена неправомерная и нереальная задача — военным путем заставить народ, численностью 17 миллионов человек, подчиниться непопулярному правительству, опирающемуся во многом на советские штыки. Задача эта оказалась невыполнимой в принципе. Она была непосильна и армии численностью 75 тыс. человек, увеличенной затем до 108 тыс. Советским войскам пришлось втянуться в дсвятилетнюю кровавую авантюру. Авантюра срывалась и выплывала наружу, правда за авантюру следовало отвечать, требовалось найти виновника. В лице армии искали «козла отпущения».

В должности начальника Генерального штаба маршал Ахромеев координировал усилия всех округов по ликвидации последствий чернобыльской катастрофы и был ведущим организатором этих невиданных по своему масштабу и сложности работ в условиях радиации.

Какого напряжения, каких организаторских усилий требовало от него все то, что предстояло сделать в сжатые сроки в Чернобыле! Сосредоточить из военных округов необходимую группировку войск, оснастить ее техникой, создать нормальные бытовые условия для личного состава. О чернобыльской трагедии Ахромеев напишет: «Ее первый день отпечатался в моей памяти, как начало войны с фашистской Германией — 22 июня 1941 года. За мою жизнь были две всенародные трагедии, в которых мне пришлось активно участвовать, — Великая Отечественная война и чернобыльская катастрофа. Та и другая затронули целиком весь народ. Обе они произвели переворот в умах и душах советских людей. Мне пришлось на первые две недели переселиться в здание Министерства обороны, здесь не только работать, но и жить». После оценки обстоятельств этой тяжелой аварии Генеральным штабом был разработан широкомасштабный план действий по ликвидации ее последствий и оказанию помощи населению. Предстояло крупное мобилизационное развертывание войск с их перевозкой по воздуху и железной дороге в район бедствия практически со всей европейской части страны. Тогда из запасов Вооруженных сил и государственных резервов изымались любые средства и ресурсы для обеспечения работ и размещения ликвидаторов аварии. Уже к середине мая группировка военных насчитывала свыше 30 тысяч человек и свыше 5 тысяч единиц специальной техники. В короткие сроки было эвакуированы 50-тысячное население города Припять и жители населенных пунктов, попавших в зону заражения, всего свыше 120 тысяч человек». Ахромеев вместе с академиками Александровым и Велиховым на месте решали сложнейшие вопросы выхода из ситуации. В реакторе оставалось более 180 тонн урана, и последствия могли быть ужасными.

Мне позже пришлось в течение трех месяцев возглавлять в Украинской зоне 35-тысячную группировку войск из девяти военных округов, которые занимались дезактивационной работой на разрушенном энергоблоке и в населенных пунктах. Для ликвидации последствий аварии ежедневно привлекалось около пяти тысяч машин и различных механизмов. Все бригады и полки были хорошо обустроены, ни в чем не испытывали нужды. И немалая заслуга в этом С.Ф. Ахромеева. Сейчас такое при необходимости осуществить не представляется возможным даже в самом приближенном виде.

Он один из немногих был против выбора места для нового города энергетиков Славутича (вместо Припяти), где он сейчас построен. Тогда без тщательной разведки по решению центра начали ударное строительство кварталов города всеми союзными республиками. Мне неоднократно пришлось бывать в Славутиче, и я видел, как проводили дезактивацию в кварталах нового строящегося города, как солдаты очищали стволы сосен от зараженной цезием коры и вывозили от детских садов радиоактивный грунт.

Известно, что С.Ф. Ахромеев, будучи начальником Генерального штаба, а затем советником Президента СССР, принимал активное участие в подготовке и ведении совете ко-американских переговоров, связанных с сокращением вооружений, положивших «конец» холодной войне. Росли его разногласия с Горбачевым. Он высказывал свое несогласие с военной реформой по развалу армии и ослаблением военной мощи государства, в связи с чем «ушел» в отставку.

Ахромеев пишет: «Те проблемы, связанные с армией, которые влияли прямо на обстановку в обществе, расстановку политических сил в стране, он со мной не обсуждал. Думаю, это не случайно. Ему было известно мое определенно критическое отношение к тому, что он не всегда использовал полномочия Президента, которые ему конституцией СССР были представлены, для поддержания законности и порядка в стране. Сдержанно он относился и к моим многочисленным просьбам, чтобы он выступил лично как Президент и осудил антиармейскую кампанию, проводимую в стране «новыми демократами». Нередко он говорил военным так: «Защищайтесь. Выступайте в печати».

В конце декабря 1988 года Ахромеев сдал дела и должность в Генеральном штабе и приступил к работе как советник Горбачева, тогда Председателя Президиума Верховного Совета и Верховного Главнокомандующего Вооруженными силами страны. Ахромеев неоднократно выступал на заседаниях Съезда народных депутатов и в Верховном Совете, а также в печати со статьями, где говорил об опасности быстрого завоевания СССР странами НАТО.

В этот период наиболее ярко раскрылся характер С.Ф. Ахромеева, как государственного деятеля и дипломата. Обладающий высоким интеллектом, прекрасной памятью и обширными знаниями в военной области, он умело и гибко ведет переговоры с американцами, отстаивая интересы обороноспособности государства.

В июле 1988 года состоялся визит делегации Вооруженных сил в США, которая посетила военные базы, присутствовала на учениях сухопутных войск, вела переговоры по сокращению вооружений.

В заключение визита Ахромеев был принят президентом Р. Рейганом. Он так описывает эту встречу: «До этого мне довелось с ним встречаться и кратко беседовать в Рейкьявике, Вашингтоне и Москве. Не мне судить о компетентности Рейгана в проблемах внутренней политики США, о его способностях их решать, но есть основания полагать, что он был в этом отношении подготовленным и опытным государственным руководителем. О внешнеполитических же проблемах (в этом я имел возможность убедиться лично) он имел только общие представления. Вести переговоры и беседы даже на встречах с М.С. Горбачевым он, как правило, поручал госсекретарю Дж. Шульцу. Но меня поражала естественность и непринужденность поведения этого человека в процессе переговоров даже тогда, когда он не знал в деталях рассматриваемый вопрос. Он, видимо, считал как бы совершенно нормальным, что президенту США нужно знать только существо проблемы. Остальное сделают его помощники. Рейган был неизменно корректен, доброжелателен и подтянут.

Официальные беседы, подобные той, которую он провел со мной, продолжались (меня предупредили об этом) обычно 30 минут и очень часто завершались рассказом Р. Рейгана о каком-то подходящем к встрече случае. Так оно было и на этот раз. После моего 10-минутного рассказа о поездке по стране и пребывании в войсках он в течение 10–12 минут задавал мне вопросы, делился со мною воспоминаниями о недавно состоявшемся майском его визите в Москву, а в заключение рассказал… анекдот. Р. Рейган спросил, знаю ли я, что с фортом Худом, в котором я был на войсковом учении, тесно связана была деятельность генерала Паттона при подготовке войск в состав экспедиционных сил в Европу. (Паттон — известный американский генерал Второй мировой войны, большой мастер маневренных операций танковых войск.) Я ответил, что о воинском мастерстве генерала Паттона в ходе войны в Европе знаю хорошо, но как он готовил войска на территории США. не знаю.

Тогда послушайте, сказал Рейган. В 1943 году генерал Паттон закончил формирование и подготовку армейского корпуса, которым он командовал, к переброске в Европу. Осталось провести только итоговое корпусное учение. Он начал его проводить. Но на учении, как это у вас, военных, нередко бывает, события развивались совсем не по плану. Вскрылось много недостатков. Войска проявляли медлительность в выполнении задач, действовали недостаточно организованно, плохо взаимодействовали с авиацией, командиры опаздывали с донесениями и даже неправдиво докладывали о складывающейся обстановке. Генерал Паттон нервничал, делал внушения подчиненным, но недостатки исправить не удавалось. В конце суток, ночью, он собрал командный состав в штабной палатке, провел разбор, некоторых командиров наказал и разгневанный вышел из палатки. За ним вышли подчиненные командиры. При выходе он увидел, что часовой, который охранял палатку, где подводились итоги учения за сутки, спит. Часовой заснул на посту — этого только не хватало! Генерал Паттон тронул часового стэком, разбудил его и. сдерживая гнев, спросил: «Что ты здесь делаешь, сынок?» Часовой настолько растерялся, что даже не встал и, лежа на земле, ответил: «Я сплю, сэр». Тогда генерал Паттон, повернувшись к командирам, сказал: «Спасибо хоть этому солдату. Во всем бедламе, который происходил на этом поле сегодня, только он один сказал мне правду».

На этом мы распрощались с президентом Р. Рейганом. И хотя беседа с президентом закончилась этим шутливым офицерским анекдотом, в целом визит имел большое значение как для нас, так и для американского военного руководства. Мы поняли, что непроходимой пропасти между нами нет. Сложилось убеждение, что при желании могут добиться договоренностей не только политические руководители, но и военные. Между военными СССР и Соединенных Штатов возникло и стало укрепляться взаимопонимание и определенное доверие».

В переговорах с США С.Ф. Ахромеев упорно отстаивал интересы государства, грамотно обосновывал свои методы. Даже американцы, имевшие с ним дело, стали уважать его за высочайший профессионализм.

Тогда наиболее серьезные и напряженные переговоры шли по поводу советской ракеты «Ока», именовавшейся на западе «СС-23». Это была новейшая ракета конструктора С.П. Непобедимого.

Американцы настаивали на включении в договор ракеты «Ока», хотя она под условия договора не подпадала.

Ликвидации подлежали ракеты средней (от 1000 до 5500 км) и меньшей (от 500 до 1000 км) дальности. Максимальная испытанная дальность «Оки» была 400 километров. И все же она попала под уничтожение.

Ахромеев предложил: «Давайте по-честному — запретим все ракеты не с пятисот, а с четырехсот до тысячи километров». Тогда бы была поставлена преграда для создания модернизированной американской ракеты «Ланс-2» с дальностью 450–470 км. Паритет был бы сохранен.

Госсекретарь Шульц, в 1987 году приехав в Москву, ставит перед Шеварднадзе вопрос о подведении «СС-23» под понятие «ракеты меньшей дальности» (500-1000 км) И получает ответ: «Для нас это не будет проблемой. Давайте попросим экспертов заняться этим вопросом. Повторяю, за нами дело не станет». На встречу экспертов, состоявшуюся в тот же вечер в МИДе, представителей Генштаба даже не пригласили.

На следующий день Горбачев и Шульц в беседе говорили об «СС-23» уже как о «ракете меньшей дальности». Американцы были приятно удивлены. Вопрос решили без всяких оговорок, «почти походя». Вот как вспоминает об этом факте в своей книге «Сугубо доверительно» бывший посол России в США А.Ф. Добрынин: «В апреле 1987 года в Москву приехал госсекретарь США Шульц для переговоров по евроракетам. Горбачев попросил маршала Ахромеева и меня подготовить для него памятную записку с изложенными рекомендациями. Мы это сделали. Ахромеев специально подчеркнул, что Шульц, видимо, будет опять настаивать на сокращении ракет «СС-23» и что на это нельзя соглашаться. Ахромеев не случайно настаивал на этом — наши военные знали, что Шеварднадзе был склонен уступить американцам в вопросе о ракетах «СС-23» ради достижения быстрейшего компромисса, хотя прямо на Политбюро он так вопрос не ставил, но за кулисами обрабатывал Горбачева.

После длительного разговора Шульц сказал Горбачеву, что он может, наконец, твердо заявить, что оставшиеся спорные вопросы могут быстро решены в духе компромисса и что он, Горбачев, может смело в ближайшее время приехать в Вашингтон (как это давно планировалось) для подписания важного соглашения о ликвидации ракет средней дальности, если он согласится включить в соглашение и ракеты «СС-23». После некоторых колебаний Горбачев, к большому нашему изумлению — Ахромеева и моему, заявил: «Договорились»… Что делать? Решили, что Ахромеев сразу же пойдет к Горбачеву. Через полчаса он вернулся явно обескураженный. Когда Ахромеев спросил Горбачева, почему он так неожиданно согласился на уничтожение целого класса наших новых ракет и ничего не получил существенного взамен, Горбачев вначале сказал, что он… «видимо, совершил тут ошибку». Ахромеев тут же предложил сообщить Шульцу, благо он еще не вылетел из Москвы, что произошло недоразумение, вновь подтвердить нашу старую позицию по этим ракетам. «Ты что, предлагаешь сказать госсекретарю, что я, Генеральный секретарь, некомпетентен в военных вопросах, а после корректировки со стороны советских генералов я теперь меняю свою позицию и отзываю данное уже мною слово?» Попытки военных вернуться к вопросу об «Оке» до подписания договора всячески пресекались, вплоть до угрозы привлечения к партийной ответственности военнослужащих — участников переговоров, которые критиковали этот промах; военным пришлось просто отступить. Когда Шеварднадзе спросили, почему «Ока» попала под уничтожение, то он не захотел дать прямой ответ, сославшись на то, что это вопрос «сложный и деликатный».

Конечно, со стороны Михаила Горбачева это никакой ошибкой не являлось, а было преднамеренным актом предательства. Вопреки советам и рекомендациям Генерального штаба он. в угоду США, принял решение о ликвидации важнейшей составляющей обороноспособности страны — ликвидации современнейшей ракеты «Ока».

Вот что напишет об этом сам маршал Ахромеев: «На состоявшейся двадцать третьего апреля беседе М.С. Горбачева с Дж. Шульцем мое участие не планировалось, и первая половина ее прошла без моего участия. Однако в середине их беседы я совсем неожиданно был вызван Генеральным секретарем для выяснения некоторых обстоятельств переговоров в Рейкьявике в составе рабочей группы Нитцке — Ахромеев. Я дал необходимые разъяснения и был оставлен на беседе, где пошел разговор о конкретных вопросах будущего договора по сокращению СНВ. Об окончательном решении по ликвидации ракет «Ока» я узнал на следующий день из газет, прочитав сообщение о встрече М.С. Горбачева с Дж. Шульцем, да еще с указанием, что на беседе присутствовал начальник Генерального штаба. Военное руководство было возмущено случившимся». Вот так по существу обманули его и всех.

Ракетный комплекс «Ока» появился в конце 80-годов. Это могучее детище конструктора С.П. Непобедимого совершенствовалось четырнадцать лет. Над воплощением идеи трудились тысячи человек, десятки предприятий, пока в 1989 году этот оперативнотактический комплекс не приобрел недосягаемые для вооружений других стран характеристики. Оружие такого уровня неизбежно влечет за собой политические последствия, меняет расстановку сил на мировой арене.

Последняя усовершенствованная разработка «Ока-У» заставила НАТО задуматься над созданием системы противоракетной обороны для Западной Европы, на что требовалось около 100 миллиардов долларов.

С подачи Шеварднадзе и с согласия Горбачева «Оку» пустили «под нож». Это предательство государству обошлось в 7 миллиардов долларов. Было уничтожено 360 ракет и 160 пусковых установок. Маршал Ахромеев и генеральный конструктор С.П. Непобедимый резко выступили против этого, но Горбачев слушал иных советников, и первое слово здесь принадлежало Шеварднадзе. Многолетний интеллектуальный труд Непобедимого был отнят и разрушен. Это принесло ему и всему коллективу, работавшему над «Окой», моральные страдания, свело к нулю усилия 120 фирм, 500 институтов, работавших по этой тематике.

С 28 мая по 2 июня 1988 года был официальный визит Р. Рейгана в Москву, где состоялся обмен ратификационными грамотами по Договору между СССР и США о ликвидации ракет средней и меньшей дальности. Договор вступил в силу официально, и с 1 августа 1988 года ликвидация этих ракет странами началась.

Сергею Павловичу Непобедимому 13 сентября 2001 года исполнилось 80 лет. Это им разработаны противотанковые и зенитные комплексы, а также ракетные установки, известные всему миру, — «Малютка», «Шмель», «Стрела», «Точка», «Хризантема» и «Ока».

В оценке пережитого в связи с уничтожением «Оки» в день своего юбилея Сергей Павлович сказал просто: «А я живу ради своей страны. Мы трудимся, не жалея сил, поэтому у России должно быть будущее». В этом он и Ахромеев похожи друг на друга.

Для Ахромеева было очевидным, что Горбачеву его советы были явно не нужны, и он в сентябре 1989 года написал рапорт об освобождении его с поста начальника Генерального штаба. Горбачев просьбу его удовлетворил и совершенно неожиданно предложил Ахромееву стать его военным советником. Кто знает, как бы развивались события и дальнейшая история, если столь честный, решительный и ответственный человек, единственный из советников Горбачева, поддержавший создание ГКЧП в августе 1991 года, имел возможность реального руководства армией?

После прихода к власти Горбачева в стране начались политические и экономические преобразования, которые потом приняли стихийный и разрушительный характер. Государство и общество двигались к опасному кризису. Началось непродуманное одновременное проведение реформ политической власти и ломка системы управления экономикой. Вместо здравомыслия Горбачевым был взят на вооружение лозунг Наполеона: «Ввяжемся в драку, а там видно будет». В результате система государственного управления рассыпалась. Наступил паралич власти. Ахромеев пишет: «Как это ни тяжело признавать, но на протяжении шести с половиной лет перестройки в действиях тех, кто ее направлял и осуществлял, было гораздо больше разрушительного, ниспровергающего, чем созидающего. В перестройке было не обновление социализма, а его демонтаж». Тогда из состава СССР вышли прибалтийские республики, распался Варшавский договор. Перемены нарастали лавинообразно и в самой армии и на флоте: сокращение численности Вооруженных сил на 500 тыс. человек, вывод советских войск из Восточной Европы, их развертывание заново на своей территории, построение по-новому обороны страны на случай возможной агрессии. Преобразования происходили такие крутые и настолько стремительно, что высшее военное руководство часто само не успевало их осмыслить, наметить и осуществить необходимые меры».

В 1985 году Ахромеев поддержал изменения в обществе. Сейчас можно задать вопрос: если бы он тогда знал, в какой ситуации окажется страна к 1991 году, поддержал бы он перестройку в ее начальный период?

Он ответил: «Это самый трудный вопрос. Но человеку не дана от природы возможность в деталях предвидеть будущее и в зависимости от этого определять свою политическую позицию. Но вопрос допустимо поставить и по-другому. Сегодня, в 1991 году, уже зная, в каком положении находится наша страна, поддержал бы я перестройку, начавшуюся в 1985 году? Ответ будет таков. Со взглядами на развитие нашего общества и государства, которых я придерживался в 1985 году, нет, не поддержал бы. Более того, наверное, выступил бы против такой перестройки. В 1991 году — я остаюсь и останусь впредь коммунистом и выступаю за социалистический выбор. Но мои взгляды на развитие общества и государства за последние шесть лет изменились. Теперь обратного пути нет. Нужно идти вперед и бороться за интересы людей труда, за социализм».

Будучи военным советником Горбачева, Ахромеев чувствовал себя довольно неуютно в компании Генсека. Тогда уже началось наступление «демократов» на подрыв устоев страны изнутри. Оно не было военным. Ему дали название «Перестройка». И никто не говорил, что цель начатого — уничтожение Отчизны. Ахромеев всячески пытался воспрепятствовать этому курсу и не оставлял надежды вывести Генсека из прозападного влияния. Только через десять лет Горбачев признается, что уничтожение социализма было целью его жизни. А тогда звучали хорошие лозунги: «Ускорение и эффективность», «Больше демократии — больше социализма», «Возвращение к Ленину». Затем постепенно стало проясняться, что социализма не должно быть совсем. Более того, не должно быть и Советского Союза.

Мы сейчас хорошо помним, как начались массированные атаки на главные духовные и государственные опоры — на нашу историю, на армию. Все это было хорошо спланировано и щедро финансировалось из-за рубежа. Но тогда не все понимали цель этих наглых психических атак, и немногие встали против них. Очернялось все прошлое и настоящее. Чернились и шельмовались целые поколения советского народа. Наиболее оголтелым нападкам подвергалось поколение, вынесшее на своих плечах Гражданскую войну, индустриализацию, коллективизацию, чьим трудом, потом и кровью Советский Союз был превращен в великую индустриальную державу. Злобной клевете подверглись поколения, победившие в Великой Отечественной войне и отдавшие за победу десятки миллионов жизней. Отечество срамилось и позорилось, предатели и изменники возводились на пьедестал. Средства массовой информации действовали в разрушительном направлении под руководством членов Политбюро, секретарей ЦК КПСС Яковлева и Медведева.

В октябре-декабре 1989 года начались необратимые события в Чехословакии, Венгрии, Болгарии и Румынии, которые привели к смене режимов в этих странах. Горбачев тогда постоянно совершал визиты в Европу (апрель, июнь, июль, октябрь), и в декабре встретился с Бушем на Мальте. Он ни с кем не советовался, боялся, что военные поставят вопрос, а какова же будет судьба наших групп войск в союзных странах. Поэтому военных держали подальше от возможных событий в Европе. Потом военных поставили перед фактом немедленного вывода 500-тысячной группировки и их размещения на своей территории. На Мальте в декабре 1989 года Горбачев фактически сдал последние позиции. Этому в большой степени способствовал Шеварднадзе. В ГДР 18 марта 1990 года состоялись выборы, к власти пришло новое правительство, а через полгода, 3 октября, прошло объединение двух Германий.

Маршал Советского Союза С.Ф. Ахромеев одним из первых почувствовал, что над Родиной нависла угроза. Но вряд ли и он тогда полагал, как велики масштабы этой угрозы.

Особенно коробили его публикации, связанные с фальсификацией Великой Отечественной войны, молча терпеть их он не мог. Появились его статьи в газетах «Правда» и «Красная звезда», где Ахромеев давал отповедь обнаглевшей «демократической прессе». Это тогда он напишет: «Они осуществляют вполне определенную политическую линию. Все наше прошлое перекраивается. А ведь без достойного прошлого страны не может быть и нормального настоящего, не может быть будущего. Дорого обойдется Отечеству разрушительная работа новоявленных демократов».

Сегодня это пророческие слова. Теперь многим очевидно, что мы действительно лишились нормального настоящего и не видим перспективы будущего. Против маршала ополчились газеты «Известия», «Аргументы и факты», журнал «Огонек» и другие издания.

Ахромеев пишет: «По отношению ко мне органы печати, начиная с газеты «Известия» до «Литературной газеты», развернули настоящее преследование, изо дня в день пишется заведомая неправда. Совершенно бесполезно говорить о какой-то справедливости. Шабаш преследования можно сравнить с кампаниями. Цель одна — заставить меня замолчать. Не удастся — скомпрометировать». Как он тогда мешал и был неугоден!

В кампании травли и клеветы «демократическая пресса» называла Ахромеева «военным преступником» и что его должна постигнуть «судьба Шпеера и Гесса». Это, конечно, за Афганистан, где около двух лет он был начальником штаба оперативной группы Министерства обороны, выполняя решение высшего руководства страны. «Скрывал данные о состоянии вооруженных сил в своей стране и раскрывал их в США». «Воришка, залезающий в карман государству».

Кристально честного человека «борцы с привилегиями» травили, как могли. Принципиальность маршала давно уже стала опасностью для него самого и благополучия его семьи. После опубликования в «Советской России» его статьи «Кому мешают генералы» ему звонили на работу и недвусмысленно угрожали расправой.

Для отвлечения народа от важных политических проблем демократы тогда использовали борьбу со льготами номенклатуры.

Из номенклатуры создали образ врага, особенно отдельных личностей. которые ездили на «Волгах».

Надо было видеть, с какой страстью телевидение освещало работу комиссии по привилегиям и проходящей распродаже со скидкой имущества на государственных дачах, которые арендовали высший командный состав Вооруженных сил. Газета «Известия» опубликовала сообщение, что 1981 году на каждой арендуемой даче имелось старой мебели на семь тысяч рублей. И теперь, через десять лет, эта устаревшая мебель продавалась с уценкой 70–80 %.

Насколько смехотворна была «роскошь» — обстановка в этих казенных дачах высшей военной номенклатуры (маршалов), — можно себе представить.

В 1976 году проездом через Москву я совершенно случайно побывал на квартире бывшего военного наркома обороны маршала С.К. Тимошенко на улице Грановского 3, где тогда жил его сын. Друг его курсантской юности Е. Москалев, с которым мы ехали на госполигон Эмба, пригласил меня навестить своего товарища. Я был удивлен убожеством той казенной мебели, которая стояла в довольно большой квартире: тяжелые угловатые диваны, на которых были приколочены квадратные металлические бирки с инвентарными учетными номерами; сверху диваны были накрыты серыми покрывалами, сшитыми из сурового полотна. Подобной была и остальная мебель. Все это напоминало быт мрачного военного учреждения.

И такие привилегии были предметом слушаний Верховного Совета СССР! Надо было это подать зрителям в виде некоего спектакля. Многие помнят, как тогда депутаты, а потом и журналисты травили по телевидению и в газетах престарелого маршала, которому удалось купить старый списанный холодильник «ЗИЛ» выпуска 1977 года за 28 рублей (цена нового — 300 руб.).

Разоблачение купившего холодильник шло параллельно с выступлением члена Политбюро А.Н. Яковлева, который был противником «системы уравниловки, порожденной нашей системой низких цен». Казалось бы, на фоне этой кампании против уравниловки всех должен возмутить как раз тот факт, что общество не нашло способа устроить старость десятка заслуженных маршалов так, чтобы им и голову не пришло выгадывать на покупке старого холодильника.

Извращенное сознание людей не позволяло сделать разумный вывод. Сразу же после репортажа об алчных маршалах на телеэкране появляется молоденький миллионер (некто Стерлигов), который излагает свои заповеди. Студент-недоучка, сколотивший за год махинациями свои миллионы, представлен тем телевидением как образ, достойный подражания, как духовный лидер, чьим советам мы должны внимать. Люди смотрят на экран, в подсознании происходит разрушительное столкновение двух образов. Потом по телевидению, извиняясь перед Ахромеевым. показали эту неуютную казенную дачу, полупустые комнаты, старомодный холодильник «ЗИЛ» и униженных клеветой членов семьи. Но грязное дело было сделано.

Многих возмущали привилегии высшей военной номенклатуры в то время, как обычный гражданин их не имел. Все стали мечтать о справедливости и равенстве, что будут лечиться в палатах кремлевской больницы вместе с Ельциным. Даже в среде научных работников бытовало мнение о несправедливом начислении жалования академикам — 800 руб., при зарплате старшего научного сотрудника 400 руб. Но те же интеллигенты с полным равнодушием восприняли сообщение, что оклад диктора телевидения и среднего госчиновника (директора РАО ЕС) составляет 22 тысячи долларов в месяц. Это примерно в 400 раз больше, чем у старшего научного сотрудника. И ездят они не на «Волге», а на «Мерседесах» с охраной. Эти новые привилегии почему-то оставили людей равнодушными.

Нельзя не сказать, что не привилегий, а настоящих заслуженных льгот теперь лишили и тех, у кого взамен этих льгот было отнято гражданское право не идти под пулю в Афганистан и Чечню, право отказаться от переезда в места с тяжелыми климатическими условиями и вместе с тем лишить жен с таким трудом приобретенной работы, а детей — теплых садиков и школ. Право не пойти в морские глубины Северного Ледовитого океана на трехмесячное боевое дежурство в подводной лодке. Защитник Отечества стал не нужен государству. Теперь он только безликий его символ, живущий в страхе за свою семью. И статистика самоубийств офицеров — яркий тому пример.

Мы потеряли ощущение реальности, не знаем, где правда, где ложь. Нам никто не объясняет, почему затонула атомная подводная лодка «Курск» и унесла с собой жизни более ста военных моряков, почему ракеты сбили гражданский самолет с пассажирами на борту. Мы можем только смотреть в телевизор и гадать.

Видя сегодня на телеэкране симпатичных ведущих, получающих в месяц за свое «вещание» по 15–20 тыс. долларов и лепечущих о социальной защите сирых и бедных, не имеющих в день и 50 центов, думаешь: неужели не видится по ночам тень маршала тем, кто виновен в его смерти? Человека, который, даже прощаясь с жизнью, не забыл, что он должен в столовую несколько рублей, и в одной из последних записок попросил вернуть долг, приложив деньги. Который, перейдя на должность советника президента, отказался от повышенного в полтора раза оклада. Того, который за величайшую скромность и аскетическую неприхотливость был в военной среде прозван спартанцем.

Теперь мы все отчетливо знаем, с кем так яростно боролся в последние годы жизни Ахромеев. Он пишет: «Мне понятно, что соответствующая пресса свое дело будет делать и дальше. Всегда найдутся бойкие перья, которые за хорошие деньги напишут любую гнусность, тем более что отвечать за это никто не будет. Есть политические силы, которые им эту гнусность закажут».

Резко критикуя перевертышей типа генерал-полковника Волкогонова, бывшего заместителя начальника Главного политического управления Вооруженных сил, он откровенно обвиняет его в предательстве: «Теперь генерал-полковник Волкогонов — антикоммунист. Сегодня он изменил делу КПСС и встал под знамена одного из бывших руководителей КПСС, а теперь воинствующего антикоммуниста Б.Н. Ельцина».

Никогда не менявший своих убеждений, Ахромеев в этот сложный исторический момент волею судьбы оказался в ближайшем окружении Горбачева. В книге «Глазами маршала и дипломата», которая написана в соавторстве с бывшим заместителем министра иностранных дел Г. Корниенко, он напишет о непростых отношениях с теми, в чью «команду» он входил. Нередкие столкновения были с министром иностранных дел Шеварднадзе по его самочинным действиям на переговорах по сокращению ядерного и обычного вооружения, по Афганистану, наносившим ущерб интересам страны. Нельзя назвать безоблачными и отношения по этим вопросам и с Горбачевым. Ахромеев пишет - «В связи с этим у меня с Генеральным секретарем ЦК КПСС состоялись две-три довольно острые беседы, которые не обошлись без внушений в мой адрес и соответствующих ответов и разъяснений с моей стороны. Эти пояснения руководству не всегда нравились. Я не стеснялся иногда свои нелестные суждения о работе Министерства иностранных дел высказывать вслух, в присутствии представителей нескольких ведомств. Словом, ситуация вокруг меня была не то чтобы накаленная, но и комфортной ее не назовешь».

Можно понять драматизм положения, в которое он был поставлен. Это драма честного человека, живущего по совести и не представляющего, что совесть может быть подобна дышлу, что можно думать одно, говорить другое, а делать третье. Поводов для мучений у Ахромеева возникало все больше. Ему уже было ясно, что дело не только в «новых демократах». Он видит своих противников уже в руководстве страны и называет их поименно: Яковлев, Шеварднадзе, Медведев. Тогда еще не говорит прямо: «Виноват Горбачев», правда, для Горбачева и близких к нему людей Ахромеев становится неприемлемым. Его статьи в «Правде» печатать отказываются. Оставалась только трибуна Верховного Совета да газеты «Советская Россия» и «Красная звезда».

«Как начальник Генерального штаба, я сразу это почувствовал, будучи вовлеченным в решение многих проблем по долгу службы. И через довольно короткое время мне показалось, что некоторые решения новым руководством недостаточно глубоко продумываются, слишком легко принимаются, проявляется при этом немалая самоуверенность. К советам осторожных и опытных людей новое руководство недостаточно прислушивается. А в целом программа действий его не сформирована и не сформулирована. Действует оно, исходя из отдельных, хотя и крупных, решений. Но это были первые впечатления, и я к ним старался относиться самокритично. Мало того, я подавлял их в себе».

«Как это ни тяжело признавать, что на протяжении всех шести с половиной лет перестройки в действиях тех, кто ее направлял и осуществлял, было гораздо больше, хотели они этого или нет. разрушительного, ниспровергающего, чем созидающего. В действительности получилось так, что мы, коммунисты, с ожесточением и настойчивостью, достойными лучшего применения, с подсказки деятелей, как теперь оказалось, далеких от социалистических идеалов, сами разрушали здание социализма, построенное ценой величайших жертв нами же, пусть с большими деформациями, изъянами и перекосами. При этом мы не знали и даже по-настоящему не понимали, что и как мы должны перестроить, каким это здание должно быть в будущем. Критикуя прошлое, нам явно недоставало и недостает сегодня смелости говорить правду народу и о настоящем, о себе, о своих ошибках».

«Оценивая ход перестройки, необходимо понимать и учитывать одну очень важную особенность. Структура и система власти в Советском Союзе, существовавшие до 1989 года, были совершенно уникальными. Такой власти не было больше никогда и нигде. Все в ней сверху донизу было пронизано влиянием Коммунистической партии. Фактическим высшим органом власти в Советском Союзе в течение 70 лет было Политбюро ЦК КПСС. Советское правительство являлось исполнительным органом, осуществляющим решения Политбюро. Верховный Совет СССР, официальный высший орган государственной власти, только оформлял постановления того же Политбюро, придавая им силу закона. Примерно таким же образом партийные комитеты республик, краев, областей, городов и районов направляли и контролировали работу соответствующих Советов, хозяйственных организаций, влияли на деятельность директоров заводов, совхозов и председателей колхозов. Ничего серьезного ни один Совет и ни один хозяйственник без согласия соответствующего партийного комитета сделать не могли».

«Большую часть своей жизни я был глубоко убежден, что советская система правильная. Когда она устарела — вопрос особый. Она была создана в течение многих десятилетий железной волей Сталина и его последователей, отработана и отлажена, имела многолетний опыт функционирования и подготовленные для управленческой деятельности кадры, обладающие огромным опытом работы. Сомнения у меня появились только в конце 70-х годов, после того, как поработал некоторое время в центральном аппарате и когда познал ее бюрократизм и неповоротливость на собственном опыте. К середине 80-х годов мы убедились, что эта система власти устарела. Она сдерживала развитие общества. Ее необходимо было менять. Но тот, кто решил эту систему радикально реформировать и на ее месте создать новую, должен был предельно ясно понимать последствия такой ломки, понимать, что от его решений и действий зависит благополучие сегодня, даже больше — будущее нашего народа. Понимать, что она, эта ломка, потрясет страну до основания. Более того, эта ломка решающим образом скажется на состоянии науки, культуры, образования и здравоохранения. Они в нашей стране существуют и развиваются только на государственные средства. А главное — нужно было учитывать, что невозможно в течение двух-трех лет создать хотя бы минимально приемлемую структуру власти и систему управления экономикой, которые могли бы заменить существующие. Ведь для этого нужно было подготовить новые кадры, их не было. Или хотя бы переучить кадры имеющиеся».

«Понимало ли все это Политбюро во главе с М. С. Горбачевым? Должно было понимать. Ведь члены Политбюро были сами порождением этой системы, людьми, руководившими в течение десятилетий крупными структурами партийной власти и хозяйственного управления. Ведь экономика страны обрекалась на разрушение. Вот к чему приводил лозунг: «Ввяжемся в драку, а там посмотрим».

«Об опасности такого поворота событий Политбюро предупреждали. В 1989 году в ходе рассмотрения вопроса об управлении экономикой развернулась, без преувеличения, ожесточенная борьба. Многие партийные работники и хозяйственники — выступали с предостережением. Их не послушали. В начале 1990 года оправдались самые худшие опасения. Система государственного управления рассыпалась. Республики перестали выполнять решения союзных органов власти. В течение недель была разорвана система управления народным хозяйством, основанная ранее на централизации управления и снабжения. Наступил одновременно паралич власти и системы управления экономикой».

«В некоторых республиках, в которых к руководству пришли антисоветские силы, создалась самая благоприятная почва для роста сепаратизма и крайнего национализма. В них получила простор дискриминация граждан по национальному признаку, началось планомерное разрушение советского общества. Такой плачевный итог — не результат, порожденный прошлым. Главная причина происшедшего — ошибки руководства уже в период с 1985 года».

«Был ли возможен другой путь реформ? Теперь на этот вопрос ответа получить невозможно. Но в 1989 году на него немало профессионалов-политиков и хозяйственников, как в высшем эшелоне, так и в низовых звеньях давали положительный ответ, утверждая, что нужно начинать с введения рыночной экономики, не меняя пока радикально систему политической власти. Конечно, в жизни все было бы непросто, введение рыночных отношений — поворот огромный. Очевидно, он встретил бы большое сопротивление значительной части партийного аппарата и многих хозяйственников, темп преобразований замедлился бы. но реформы не захлебнулись бы вопреки тому, что утверждали противники последовательного двухступенчатого проведения реформ. Есть опыт других стран, подтверждающий это. Политбюро, а позднее и Президент (одновременно Генеральный секретарь ЦК КПСС) обладали огромной властью. Они имели возможность постепенно преобразовывать экономику. И только с внедрением рыночных отношений можно было начинать реформировать систему государственной власти. Такая последовательность в коренных преобразованиях заняла бы больше времени. Но она предохранила бы государственность страны от разрушения, а десятки миллионов людей — от крайней нужды, лишений и страданий. Почему руководство пошло по столь рискованному пути одновременных преобразований? Что толкало его на такой путь? Понимало ли оно всю ответственность, которую берет на себя? Ответ на это должен быть получен от тех людей, которые принимали и осуществляли это решение».

«Теперь очевидно, что одновременность преобразований системы политической власти, управления экономикой и преобразования экономических отношений была самой большой ошибкой в деятельности руководства Советского Союза во главе с М.С. Горбачевым в 1985–1990 годах. За эту ошибку страна и народ сегодня расплачиваются».

«Не утихают, а, наоборот, продолжают кипеть страсти вокруг нашей внешней политики периода перестройки. Общество в ее оценке раскололось. Некоторые оценивают ее как одно из самых весомых достижений перестроечных лет. Другие относятся к ней резко отрицательно, считают, что ничего, кроме потери авторитета, уменьшения роли и места Советского Союза в мире, утраты всего достигнутого огромной ценой в прошлом, эта внешняя политика не дала. Продолжать политику военного противостояния с США и НАТО после 1985 года Советский Союз не мог. Экономические возможности для такой политики были практически исчерпаны. При продолжении гонки вооружений и противоборства с Западом он неизбежно столкнулся бы через три — пять лет после 1985 года с не менее острым кризисом в экономике, чем сегодня, но в неизмеримо худшей для него международной обстановке».

«Внешняя политика Советского Союза, осуществляемая с 1986 года, могла быть понята и принята на Западе только при том условии, что мы откажемся от вмешательства во внутренние дела наших союзников — государств Варшавского договора. Многие этого стержневого положения не учитывают. Отказываясь впредь от такого вмешательства, советское руководство действовало в согласии с руководителями партий и государств этих стран. Решение это было нелегкое, в нем было уже заложено многое, что потом произошло в этих странах. Но у советского руководства возможности для маневра были ограничены, другого выхода не было».

«Перемены нарастали лавинообразно в армии и на флоте: сокращение численности на 500 тыс. человек, вывод наших войск из стран Восточной Европы, их развертывание заново на своей территории, построение по-новому обороны страны на случай возможной агрессии. Но ведь армия и флот состоят из живых людей. Преобразования происходили такие крутые и настолько стремительно, что высшее военное руководство часто само не всегда успевало их осмыслить, наметить и осуществить необходимые меры. А ведь нужно было действовать, реагировать на изменения позиций страны в мире, разъяснять генералам, адмиралам и офицерам, затем солдатам и сержантам суть происходящего, роль и место армии и флота в новых условиях».

«Не менее стремительно менялась обстановка и внутри страны. Общество стало многопартийным, преимущественное положение КПСС в армии быстро утрачивалось. Оппозиция развернула борьбу за власть, нередко применяя при этом неконституционные формы ее, с чем офицерский состав тоже сталкивался впервые. Мало того, «новые демократы» активно вовлекали в эту борьбу Вооруженные Силы. Однако армия и флот оставались верны конституционному долгу. Офицеры понимали, что Вооруженные Силы не являются политической силой и не должны участвовать в политической борьбе. Их дело — пунктуально выполнять решения высших органов власти государства и Президента СССР. Но такая позиция армии и флота никак не отвечала интересам оппозиционных сил. Поэтому против Вооруженных Сил ведется уже несколько лет антиармейская кампания по подрыву авторитета, сначала армейских руководителей, а затем и армии в целом».

«Но антиармейская истерия, развернутая в годы перестройки «демократической оппозицией», являясь по своей сути подрывом обороноспособности страны, ляжет позорным пятном на ее политическую репутацию. Выступление против защитников Отечества никогда и никого не красило».

«Межнациональные распри и вооруженные столкновения в Закавказье, а временами и в Средней Азии принимали такие масштабы, что Президент СССР для их пресечения был вынужден принимать решения о применении войсковых частей. Неисполнение рядом республик Закона СССР о всеобщей воинской обязанности и их прямые призывы к молодежи отказываться от службы в армии, издание в республиках законов, которые устанавливали различного рода дискриминацию по отношению к военнослужащим и их семьям, привели к обострению отношений между властями республик Прибалтики, Армении. Грузии и военным командованием».

«Таким образом, всесторонний кризис, охвативший наше общество, потребовал от офицеров армии и флота поиска ответов на вопросы, которые перед ними никогда раньше не стояли, и выполнения задач, которые они никогда раньше не решали. Но офицеры не растерялись».

«Шесть лет перестройки для Вооруженных Сил были нелегкими и даже драматическими. Автор, как военный, еще в 1986 году, зная о круто меняющемся курсе нашей внешней политики и реформах в экономике, предполагал, что армии и флоту предстоят нелегкие дни и большие испытания. В годы переустройства общества социальная напряженность неизбежно возрастает. А значит, усложняются условия для поддержания нормального порядка и обеспечения безопасности граждан. Однако большинство из нас, военных руководителей, никак не предполагали, что перестройка примет такой стихийный разрушительный характер. Откровенно говоря, военное руководство не было должным образом подготовлено к тем испытаниям на прочность, которые приходится выдерживать Вооруженным Силам в связи с внутренним кризисом в стране. (Думаю, что руководители других ведомств растерялись даже больше.) Уверен, что полностью подготовиться было и невозможно. Кто мог предвидеть развитие событий, как оно происходило? Мы никогда не жили и не работали в таком политизированном обществе, в котором нам приходится действовать сейчас. Кроме того, жизнь потребовала участия армии и флота в решении совершенно новых задач, действий в совершенно необычных условиях. Новая внешняя политика и оборонительная военная доктрина, осуществляемые Советским Союзом с 1986 года, радикально изменили наши отношения с Западом. Снизилась напряженность в мире, уменьшилась военная угроза. Но крутой поворот в этих отношениях был небезболезненным. В короткие сроки, в течение трех-четырех лет, произошли огромные сдвиги не в пользу Советского Союза в соотношении политических и военных сил.

Сменились режимы в странах Восточной Европы, объединилась Германия, ликвидирована военная Организация Варшавского Договора, коренным образом изменилось стратегическое положение Советского Союза».

«В заключение со всей откровенностью хотел бы ответить на вопросы.

Почему я выступил тогда (в 1985 году) за те изменения в обществе, которые вскоре стали именоваться перестройкой?

Начало переустройства нашего общества в 1985 я поддержал активно и совершенно сознательно. Именно поэтому пошел за М.С. Горбачевым и вместе с ним. Жить по-старому было нельзя. Государство и общество двигались к опасному кризису.

Поддержал ли бы я перестройку, зная, в какой ситуации окажется наша страна сегодня?

Это самый трудный вопрос. Но человеку не дана от природы возможность в деталях предвидеть, знать будущее и в зависимости от этого определять свою политическую позицию. Он может только по мере развития общества участвовать в его жизни и меняться, если способен, сам. Но вопрос допустимо поставить и по-другому. Сегодня, в 1991 году, уже зная, в каком положении находится наша страна, поддержал ли бы я перестройку, начавшуюся в 1985 году?

Ответ будет таков:

Со взглядами на развитие нашего общества и государства, которых я придерживался в 1985 году: нет, не поддержал. Более того, наверное, выступил бы против такой перестройки.

В 1991 году я остаюсь и останусь впредь коммунистом и выступаю за социалистический выбор. Но мои взгляды на развитие общества и государства за последние шесть лет изменились. Теперь обратного пути нет. Нужно идти вперед и бороться за интересы людей труда, за социализм».

После посещения в Киеве Военной академии ПВО Сухопутных войск Ахромеев уехал в Молдавию, откуда был избран народным депутатом СССР. В его рабочих заметках появилась запись: «Люди потеряли веру в Президента и КПСС. Сломать все сломали — ничего не сделали. Нет сырья, нет комплектующих. Производство расстроено. Все продано в Румынию». Ему было совершенно очевидно, что власть бессовестно обворовывает свою страну и граждан. Выжимает последние соки, вплоть до гибели. Даже армии! Если в 1985 году в начале перестройки внешний долг практически отсутствовал, а золотой запас составлял 2 тысячи тонн, то в 1991 году долг составлял уже 120 млрд, долларов, а золотой запас упал до 200 тонн. За это время вооруженные силы не получили ни одного самолета и корабля.

Задолго до августа 1991 года еще весной, работая над выступлением в Верховном Совете, он записывает: «О М.С. Горбачеве. После шести лет пребывания М.С. Горбачева главой государства стало:

— как получилось, что страна оказалась на краю гибели, чему виной является политика и практическая деятельность Горбачева;

— кто и почему организовал антиармейскую кампанию в стране:

В 1985–1986 годах М.С. Горбачев, да и другие члены Политбюро вели себя как легкомысленные школьники. Словом, делалось все, чтобы кризис доверия в стране наступил. Ответ четкий: Путь Горбачева — не состоялся. Страна ввергнута в хаос».

За два месяца до трагической гибели Ахромеев подал Президенту заявление о своем уходе с поста советника, откровенно заявив, что в сложившихся условиях шельмования военных, поспешного и одностороннего разоружения он не имеет права занимать пост рядом с Президентом, отказывается участвовать в разрушении армии и Отечества. Горбачев на заявлении наложил резолюцию: «Подождем».

О событиях в Москве 19 августа 1991 года Ахромеев узнал из сообщений телевизионных каналов в Сочи, где отдыхал с женой, и в тот же день вылетел самолетом в столицу. В Кремле его встретили сотрудницы Т. Шереметьева, Т. Рыжова и А. Гречанная, которые позже рассказали, в каком отличном настроении приехал Сергей Федорович, был весел, бодр. Уже 20 августа Ахромеев работал в Кремле и здании Министерства обороны, диктовал Рыжовой план мероприятий, которые необходимо было провести в связи с введением чрезвычайного положения в стране. В ночь с 20 на 21 августа ночевал в Кремле. Из кабинета звонил дочерям и в Сочи жене. 22 августа направил на имя Горбачева личное письмо, в котором написал о намерениях ГКЧП и своей причастности к его руководству: «Почему я приехал в Москву по своей инициативе и начал работать в «Комитете». Никто меня из Сочи не вызывал. Был уверен, что эта авантюра потерпит поражение, а, приехав в Москву, еще раз убедился в этом. Дело в том, что начиная с 1990 года, я был убежден, как убежден и сегодня, что наша страна идет к гибели. Вскоре вся она окажется расчлененной. Я искал способ громко заявить об этом. Посчитал, что мое участие в обеспечении работы «Комитета» и последующее, связанное с этим разбирательство даст мне возможность прямо сказать об этом. Звучит, наверное, не убедительно и наивно, но это так. Никаких корыстных мотивов в этом моем решении не было». 23 августа Ахромеев присутствовал на заседании Комитета Верховного Совета СССР по делам Обороны и госбезопасности.

«…24 августа 1991 года в 21 час 50 минут в служебном кабинете № 19 “а” в корпусе № 1 Московского Кремля дежурным офицером охраны Коротковым был обнаружен труп Маршала Советского Союза Ахромеева Сергея Федоровича (1923 года рождения), работающего советником Президента СССР.

Труп находился в сидячем положении под подоконником окна кабинета. Спиной труп опирался на деревянную решетку, закрывающую батарею парового отопления. На трупе была надета форменная одежда Маршала Советского Союза. Повреждений на одежде не было. На шее трупа находилась скользящая, изготовленная из синтетического шпагата, сложенного вдвое, петля, охватывающая шею по всей окружности. Верхний конец шпагата был закреплен на ручке оконной рамы клеящей лентой типа "скотч". Каких-либо телесных повреждений на трупе, помимо связанных с повешением, не обнаружено…»

В заключении судебно-медицинской экспертизы записано: «Не обнаружено признаков, которые могли бы свидетельствовать об убийстве». Никто из опрошенных свидетелей имя убийцы не назвал.

Старший следователь по особо важным делам прокураторы РСФСР Леонид Прошкин, который вел дело, сделал вывод:

«За отсутствием события преступления»… «Лиц, виновных в наступлении смерти Ахромеева или каким-либо образом причастным к ней, не имеется».

Генеральная прокуратура спешит дело о смерти Ахромеева прекратить, хотя мотивов для самоубийства у маршала не было.

Политический обозреватель Виктор Кожемяко, изучив в военной Коллегии Верховного суда России два толстых тома по факту смерти Ахромеева, был крайне удивлен, что в деле оставалось столько темного, противоречащего, буквально кричащих фактов, которые требовали объяснений.

В итоговом постановлении Генеральной прокуратуры многие факты опущены, как «невыгодные», ибо не сходились концы с концами. Не сходятся они и в части «прекращения уголовного дела в отношении Ахромеева С.Ф. по его участию в деятельности ГКЧП». Поэтому версия следствия многих не убедила.

На рабочем столе Ахромеева после его смерти обнаружены шесть записок. Первые две написаны 23 августа, то есть накануне смерти. Одна, прощальная, семье, вторая — на имя маршала Соколова и генерала армии Лобова с просьбой помочь в похоронах и не оставить членов семьи в одиночестве в тяжкие для них дни.

В записке родным он писал: «Всегда для меня был долг воина и гражданина. Вы были на втором месте. Сегодня я ставлю на первое место долг перед вами. Прошу вас мужественно пережить эти дни. Поддерживайте друг друга. Не давайте повода для злорадства недругам». В прощальной записке написано: «Не могу жить, когда гибнет мое Отечество и уничтожается все, что считал смыслом моей жизни. Возраст и прошедшая моя жизнь дают мне право уйти из жизни. Я боролся до конца».

В этот предпоследний день жизни маршал присутствовал на заседании комитета Верховного Совета СССР по делам обороны и безопасности. Если раньше он всегда выступал и был очень активен, то на этот раз, по словам очевидцев, все заседание просидел в одной позе, даже не повернув головы и не проронив ни единого слова.

Есть и другие, аналогичные, показания видевших его на работе. Темное лицо, состояние заметно подавленное. Что-то писал в кабинете, стараясь, чтобы входившие не видели, что он пишет. Можно предположить, предсмертные записки. И, кажется, сомнений в его самоубийстве нет.

Но есть немало серьезных оснований и для сомнения. Возникает ряд вопросов. Почему маршал выбрал такой необычный для военного человека способ самоубийства? Повеситься, да еще вот так в сидячем положении, на куске синтетического шпагата, привязанного к оконной раме. Это не по-военному. Следствие акцентирует внимание на том, что у маршала не было оружия. Свой пистолет он сдал, уходя с поста начальника Генерального штаба. Сдавал оружие, и то которое ему дарилось высокими иностранными гостями.

Но, как заметила в показаниях следствию его дочь, у него был другой, более легкий путь для самоубийства. Были у него снотворные и транквилизаторы, которые позволяли уйти из жизни менее мучительно. Почему-то местом смерти избрал кремлевский кабинет, а не квартиру, которая пустовала.

Кому адресована, судя по всему, самая последняя записка: «Я плохой мастер готовить орудие самоубийства. Первая попытка (в 9.40) не удалась — порвался тросик. Очнулся в 10.00. Собираюсь с силами все повторить вновь»? Перед кем это он отчитывался? Почерк последней записки такой же каллиграфический, как и остальных, написан твердой рукой, возможно ли такое при подготовке второй попытки самоубийства?

Обе дочери Сергея Федоровича, с которыми он провел на даче последний вечер и утро последнего дня. не заметили в нем ни малейших признаков беды. Как обычно, он ранним утром очень долго, полтора часа, делал зарядку на улице. Во время завтрака обсуждал с ними, как лучше встретить жену и внучку, которых ждали в тот день из Сочи: «Когда мама уточнит номер рейса, обязательно позвоните мне на работу». Уезжая, обещал младшей внучке после обеда повести ее на качели, то есть к обеду собирался быть дома. Не стыкуются и показания водителя автобазы Генерального штаба И.В. Платонова, который работал с маршалом.

Не укладывается в голове и дальнейшее. После звонка матери дочь Татьяна сообщила отцу, что едут в аэропорт их встречать. Это было в 9.35 — выходит, как раз в это время, когда он готовился надеть на себя петлю. Между тем они хорошо поговорили, и голос у него был бодрый, даже веселый. Впрочем, этот факт можно мотивировать исключительно силой воли и самообладанием маршала.

Те. кто близко знал Архомеева. вспоминают. Маршал Язов — «Я хорошо знал Сергея Федоровича. Он не смог смириться с тем, что произошло в его стране». Генерал армии Валентин Вареников — «В те дни покончили жизнь самоубийством советник президента по военным вопросам Маршал Советского Союза Ахромеев и министр внутренних дел Пуго. В этом самоубийстве я лично сомневаюсь, хотя и читал последние записки Сергея Федоровича».

«Приехали в Кремль. Ахромеев сказал: «Езжайте на базу, я Вас вызову». И не вызвал. В 10 часов 50 минут я позвонил ему в Кремль и отпросился на обед. Он меня отпустил и сказал мне. чтобы я в 13.00 был на базе. Более я с ним не разговаривал и не видел его».

Но ведь в 10.00 он как бы очнулся и снова предпринимает попытку самоубийства. Тут не до разговора с водителем.

Время смерти маршала судебно-медецинская экспертиза определила весьма расплывчато и приблизительно. Кроме того, были сделаны оговорки о значительных трудностях экспертизы, так как перед этим на месте не были проведены специальные исследования. А почему же они не были проведены?

И вот еще показания Вадима Валентиновича Загладина, тоже советника Президента СССР. Его кабинет под номером 19 «в» находился в общем коридоре с кабинетом Ахромеева 19 «а».

«Загладин свидетельствует следующее: «Был на работе с 10 до 15 часов. Может, чуть дольше. Ахромеева не видел. Его кабинет был открыт, я это определил по тому, что в кабинет входили и выходили, но кто — я не знаю, я считал, что это входит и выходит Ахромеев, т. к. секретари в субботу не работали… Когда я уходил, то в двери Ахромеева ключ не торчал. Я выключил свет в коридоре между нашими кабинетами (там маленький коридор) и ушел. В кабинете Ахромеева было тихо. Я ушел из кабинета в 15.00–15.20 примерно. Я точно помню, что ключа в двери Ахромеева не было, иначе бы я не выключил свет в коридоре».

Потом Загладин поясняет следователю: «Обычно когда С.Ф. Ахромеев был в кабинете, то ключ торчал в двери с наружной стороны».

Гречаная Алла Владимировна, референт Ахромеева, свидетельствует: «От кого-то из охраны, его зовут Саша, я слышала, что он видел Сергея Федоровича около 2 часов дня в субботу».

Таким образом, в 15.00 или 15.20 ключа в двери не было, а в 21.50, когда дежурный офицер проходил мимо кабинета, то его внимание привлек именно ключ! Когда же он появился в двери? Кто входил и выходил из кабинета после 10 часов утра? Сам Ахромеев? Кто после 15.00 вставил ключ в дверь, когда Ахромеев был уже мертв?

Этих фактов вполне достаточно, чтобы следствие было продолжено и попыталось ответить на возникшие вопросы. А Сашу даже не допросили, дело поспешили закрыть.

И чем-то зловещим веет из показаний офицера охраны В.Н. Коротеева, который обнаружил Ахромеева С.Ф. «без признаков жизни».

«Об обнаружении я доложил коменданту Резиденции Президента Барсукову М.И.».

Да, это тот Барсуков Михаил Иванович, наиболее приближенный к Ельцину в течение нескольких последних лет, выходец из КГБ и находящийся в неразрывной связке «Коржаков — Барсуков». Он и возглавит потом новую ельцинскую спецслужбу.

Случайно ли именно он появился на мести смерти Ахромеева и когда он появился?

Согласно показаниям Барсукова, ему доложил Коротеев около 24 часов. Коротеев же называет время — 21 час 50 минут. Причем прямо говорит, что труп обнаружил он. В показаниях Барсукова совсем другое.

«Коротеев В.Н. доложил мне, что в 19 «а» — кабинете советника президента СССР Ахромеева С.Ф. ключи в замочной скважине, а света в кабинете нет, и что он просил меня прибыть… Я поднялся на второй этаж в 19 «а», заглянул в кабинет. У окна в неестественной позе я увидел советника на полу…»

Выходит, что Коротеев в кабинет даже не заглядывал, а труп обнаружил Барсуков! Кем же тогда был Барсуков?

Официально, по должности, комендант комендатуры корпуса № 1 Кремля, а Коротеев называет его комендантом Резиденции Президента СССР.

Возможно, он уже тогда работал на Ельцина — Президента России. Другой из этой одиозной пары, Коржаков, неотлучно следует в те августовские дни за своим «хозяином» по коридорам и подвалам «Белого дома» и даже запечатлен рядом с ним на «историческом» танке. Барсуков в это время в кремлевских коридорах готовит место для Ельцина, который скоро придет туда победителем. Много тайн скрывают коридоры власти.

Вскоре после смерти Ахромеева, как он и предвидел. Родина окажется расчлененной. «Поле боя после битвы принадлежит мародерам». В этом смысле надругательство над могилой после похорон Ахромеева, когда на волне антимилитаризма мародеры выкопали ночью гроб покойного, сорвали с тела маршальский мундир, стало зловеще символическим и ознаменовало вступление в новую эру, в которой мы теперь и живем. Первыми узнали об этом диком надругательстве не работники кладбища, а американские журналисты, которые приехали на второй день после похорон сфотографировать могилу Ахромеева по просьбе адмирала У. Крау. Оплакивая жертвы августа 1991 года, средства массовой информации называют троих молодых людей, погибших в неясной обстановке на Садовом кольце. Тогда они в антикоммунистическом угаре подожгли в туннеле боевую машину пехоты (БМП) Советской армии и погибли сами. Им присвоили звания Героев Советского Союза и наградили орденом Ленина в придачу. За что?..

Но при этом желтая пресса совсем не вспоминает, что были еще трое погибших. Их не относят ни к жертвам, ни к героям. Это управляющий делами ЦК КПСС Щербина, министр внутренних дел Пуго и советник Горбачева по военным вопросам Ахромеев, поддержавший ГКЧП. Самоубийства произошли сразу после поражения «путча», и многие считали, что это организованные убийства с целью устранить неугодных и особо опасных свидетелей. Арестовывать Пуго поручили Явлинскому. Когда тот приехал на квартиру министра, у Пуго в голове было уже три пули, жена лежала убитая посреди комнаты, а пистолет аккуратно лежал на тумбочке. Управляющего делами ЦК КПСС Щербину нашли выброшенным из окна квартиры.

И сколько бы времени ни прошло и какие бы дополнительные аргументы ни публиковались в пользу этих самоубийств, все равно сомнения остаются, ибо доказать или опровергнуть многие факты не удается, тем более в поиске подлинных причин смерти Горбачев не был заинтересован.

Трагедия Ахромеева, человека яркого и уникального по своим достоинствам, дает возможность понять пережитое нами время так называемой «перестройки». Это самая горькая жертва смутного времени, отмеченного продажностью и предательством.

Маршалу Ахромееву не пришлось видеть, как разрушали символику государства и Вооруженных сил. Очернение и осмеяние зашло так далеко, что только через десять лет вернулись к музыке Гимна Советского Союза, а в воинских частях на поле боя и на парадах символом осталось Боевое Красное Знамя.

Вот уже сколько лет средства массовой информации пытаются вытравить у народа советские праздники. День 1 мая, Праздник солидарности трудящихся, стали называть «Днем весны и труда». Дошли до пошлости — 7 ноября, годовщину Великой Октябрьской революции, Ельцин постановил «отныне называть Днем Согласия». Кого? С кем? Олигархов с нищими? Хватило ума, не сильно исказили День Советской Армии и ВМФ, назвали «Днем Защитника Отечества» и сделали общенародным праздником. На Украине это сделано только при явном требовании ветеранов войны.

Невозможно и мысленно себе представить деятельность маршала Архомеева при «новом режиме», в советском маршальском мундире, с эмблемой двуглавого орла на фуражке и с нашивками на рукаве триколора.

А как же отреагировал на смерть своего советника Горбачев? Он ни единым словом не выразил соболезнование семье. В ведущих западных, но не советских газетах были опубликованы некрологи по случаю смерти Ахромеева. Пришли телеграммы соболезнования от многих высших политических деятелей, в том числе от президента США и бывшего начальника генеральных штабов адмирала У. Крау. Горбачев так обставил ритуальную часть кончины маршала, что в парламенте, где Ахромееву симпатизировало большинство депутатов, никто не встал почтить память Ахромеева как депутата. Все побоялись встать. Никто из высоко-поставленных военных чиновников не был на похоронах.

Наибольшее внимание к судьбе покойного маршала проявил Председатель Комитета штабов армии США адмирал Уильям Крау, который во времена Рейгана занимал этот высший пост для профессиональных военных. У. Крау провел много времени с Ахромеевым на переговорах по военным вопросам и проникся к нему глубоким уважением. Адмирал несколько раз пытался дозвониться до родных Ахромеева, но неудачно. В конце концов он попросил знакомых ему американских журналистов в Москве разыскать в советской столице жену и дочерей покойного маршала и выразить им соболезнование. Он попросил также возложить венок на могилу маршала.

Именно адмирал У. Крау первый написал большой некролог, посвященный памяти маршала С.Ф. Архомеева и опубликованный в сентябре 1991 г. в американском журнале «Тайм». «Маршал Сергей Ахромеев, — писал адмирал из США, — был моим другом. Его самоубийство — это трагедия, отражающая конвульсии, которые сотрясают Советский Союз. Он был коммунистом, патриотом, солдатом. И я полагаю, что именно так он сказал бы о себе сам. При всем своем великом патриотизме и преданности партии Ахромеев был современным человеком, который понимал, что многое в его стране было ошибкой и многое должно быть изменено, если Советский Союз намерен и впредь оставаться великой державой. Он прилагал большие усилия, чтобы снизить напряженность между вооруженными силами наших стран. В 1987 г. маршал Ахромеев впервые посетил Вашингтон. Он приехал вместе с Горбачевым на подписание Договора об уничтожении ракет средней и меньшей дальности. Я пригласил его в Пентагон. Когда спустя два дня он приехал на завтрак, он был один. Начальник советского Генерального штаба вступил в лагерь противника без охраны и свиты помощников. Это была впечатляющая демонстрация уверенности в себе.

В 1989 г. он сказал мне, что недооценил глубину неудовлетворенности в его стране. Несмотря на его желание перемен, он не предвидел, куда приведут реформы в будущем. Год назад мы опять встретились в Москве. «Не вы разрушили Коммунистическую партию, — сказал он мне, — это мы сделали сами. И пока это происходило, мое сердце разрывалось тысячу раз в день. Испытываешь гнетущее чувство, когда тебе говорят, что все, ради чего ты работаешь и боролся 50 лет, неверно», — продолжал он.

Он был предан идеалам коммунизма и очень гордился тем, что все, что у него было, ненамного превосходило то, что он носил на себе. Его узкие представления о капитализме были причиной нашего самого жаркого спора. В конце концов он не смог примирить свои противоречивые убеждения с тем, что захлестывало его. Это не умаляет его вклада в контроль за вооружениями, в создание более конструктивных советско-американских отношений и в уменьшение напряженности, сковывавшей наши страны 45 лет. Это был человек чести».

Статья в «Тайм» сопровождалась фотографией — маршал Ахромеев и адмирал Крау стоят рядом на военных учениях, наблюдая за воздушным десантом. Это были самые масштабные учения в 1980-е годы, которые проводились в США с 6 по 10 июля 1988 г. и охватывали территорию нескольких штатов. Были показаны действия крупных подразделений сухопутных войск, ВВС и ВМС и их взаимодействие. Как профессиональный военный Ахромеев был восхищен, но как патриот — удручен.

Хоронили Ахромеева на Троекуровском кладбище, чуть ли не тайком, без полагавшихся по ритуалу для маршалов воинских почестей. Не нашлось для него места на Новодевичьем или Ваганьковском кладбище. Он единственный из маршалов похоронен на этом кладбище. Трагическая его гибель стала тогда знаком для всех — начинаются страшные времена разрухи и бесчестия.

После четырехмесячных настойчивых звонков Виктора Кожемяко Горбачев принял его и сказал, что тяжело пережил смерть Ахромеева и прилет его в Москву в августе воспринял «как удар». Дважды повторил: «Я верил ему». Назвал его человеком морали и совести: «Покраснеет, но прямо скажет все, что думает».

Горбачев больше говорил о себе, и когда Кожемяко, прервав, спросил его: «Скажите, а нет ли у вас хоть какого-то чувства вины перед маршалом? Ведь смерть его стала, так или иначе, следствием трагического положения, в которое была ввергнута страна». Он написал же вам: «Вскоре она окажется расчлененной».

«У меня чувства вины не было и нет», — таков был ответ.

В конце беседы Горбачев походя, небрежно сказал: «Ахромеев был переживальщик большой».

Вот как! Переживальщик за Отечество.

Кажется, в день смерти Ахромеева Горбачев сделал заявление о снятии с себя полномочий Генсека — отрекся от партии, объявив по существу о роспуске ее. Услышал ли об этом Сергей Федорович?

Он ушел из жизни, когда по Москве и России гудели победные толпы тех, кто именовал себя «новыми демократами», когда эти «демократы» сносили памятники, закрывали газеты, и этот угар свободы совсем скоро обернулся ужасом распада страны, войнами и трагедиями, о которых он предупреждал, против чего боролся и отдал свою жизнь.

«Не могу жить, когда гибнет мое Отечество и уничтожается все, что считал смыслом моей жизни. Возраст и прошедшая моя жизнь дают мне право уйти из жизни. Я боролся до конца», — так он написал в своей предсмертной записке.

Принимал ли он смерть добровольно или насильно, в последних словах главное — Отечество гибнет. Ахромеев погиб, прежде всего, потому, что был самым совестливым, частным и справедливым среди окружавших его людей. Этот выдающийся деятель, умевший хранить государственную тайну, унес с собой и тайну своей собственной трагедии. Сергей Федорович Ахромеев был и навсегда останется Маршалом Великой Державы — Союза Советских Социалистических Республик не предавшим свои идеалы.

Образ этого человека по многим своим достоинствам настолько ярок и уникален, а его трагедия так характерна для пережитого нами времени, что понять эту трагедию — значит понять время. Смерть маршала и его похороны — это еще одно позорное пятно в истории великой державы. Этого человека в России будут вспоминать и чтить его память долгие годы.

Для многих людей Сергей Федорович Ахромеев был и остается одним из самых благородных героев на все времена. На могильном камне маршала — три слова, выражающие суть этого человека: «Коммунист, Патриот, Солдат».

Почти 30 лет прошло после гибели Маршала. Казалось, время ослабит боль. Но нет. Она усиливается, превращается в острую невосполнимую потерю. Когда уходят такие люди, становится страшно, особенно старшему поколению, тем, кто вместе с ним в окопах войны защитил народы от фашистской чумы, восстановил страну от разрухи, а сейчас не уверен за будущее свое и своего поколения, за будущее Отечества. Многим до сих пор не дает покоя его загадочная смерть.

Сейчас ясно одно: безвременье, беспамятство, бесстыдство и ложь не смогут бесконечно творить свой шабаш. Все честное и порядочное, что имеется в стране, никогда с этим не смирится. Люди, подобные Сергею Федоровичу Ахромееву, обязательно появятся. Ими спасется Отечество.

Свои заметки об С.Ф. Ахромееве я предварил эпиграфом из Н.А. Некрасова, закончить их тоже хочу его словами: