«Папа, я хочу научиться играть на барабанах».

Я знал, что этот день настанет.

Передо мной стояла моя восьмилетняя дочь Харпер. Она смотрела на меня большими карими глазами, как Синди Лу Кто из фильма «Гринч — похититель Рождества», и держала в маленьких ручках мои старые барабанные палочки. Мой средний ребенок, моя мини-версия, моя дочь, больше всех похожая на меня. Я всегда знал, что однажды она заинтересуется музыкой, но… барабаны? Далеко не самая престижная позиция в мире музыки.

«На барабанах?» — спросил я, удивленно подняв брови.

«Да!» — пискнула она, улыбаясь во весь рот. Я почувствовал, как комок сентиментальности подкатывает к горлу, и спросил: «Ладно… И ты хочешь, чтобы я тебя научил?» Нервно переминаясь с ноги на ногу в своих клетчатых кедах от Vans, она застенчиво кивнула: «Ага». Меня захлестнула отцовская гордость, и я широко улыбнулся. Мы обнялись и, взявшись за руки, поднялись по лестнице в мой кабинет, где стояла старая барабанная установка. Это был слезливый момент, как с поздравительной открытки, из разряда сентиментальной рекламы во время Суперкубка (той, от которой даже самые суровые мужики рыдают прямо в свое ведерко с острыми крылышками). Это то воспоминание, которое я буду хранить всю жизнь.

Мы зашли в мой кабинет, и я вспомнил, что за всю жизнь не посетил ни одного урока игры на барабанах и, соответственно, понятия не имел, как научить кого-то на них играть. Ближе всего к организованному обучению музыке были несколько часов с потрясающим джазовым барабанщиком Ленни Робинсоном, за выступлениями которого я наблюдал каждое воскресенье в Вашингтоне в джаз-баре One Step Down. Это был крошечный клуб на Пенсильвания-авеню рядом с Джорджтауном — культовое место для гастролирующих музыкантов. Каждые выходные в нем проходили мастер-классы, на которых местный коллектив (под руководством легендарного джаз-музыканта из Вашингтона Лоуренса Уитли) сначала играл несколько сетов в темном, битком набитом помещении, а затем приглашал на сцену начинающих музыкантов на джем-сессию.

В 80-е, когда я был подростком, эти мастер-классы стали для нас с мамой воскресной традицией. Мы сидели за маленьким столиком, заказывали напитки и закуски, часами слушая, как играют мастера музыки, окунаясь в атмосферу потрясающей импровизационной свободы классического джаза. Никогда нельзя было предугадать, чего можно ожидать за этими голыми кирпичными стенами в зале, окутанном клубами дыма, где не звучало ничего, кроме музыки с маленькой сцены (разговоры строго запрещались). Тогда мне было пятнадцать, я глубоко увлекался панк-роком и слушал самую быструю и громкую музыку, какую только мог найти. Но каким-то образом я прочувствовал джаз на эмоциональном уровне. В отличие от современной поп-музыки (от которой я в то время бежал в ужасе, как мальчик из фильма «Омен» от церкви) в композиции джаза присутствовал некий хаос, что придавало ему красоту и динамичность, — это меня очень привлекало. Иногда композиция была более структурированная, иногда структура практически отсутствовала. Но больше всего мне нравилось, как играл на ударных Ленни Робинсон. Было в этом что-то, чего я никогда не видел раньше на панк-рок концертах. Оглушающая экспрессия вместе с элегантной точностью. И у него это выглядело удивительно легко (теперь-то я знаю, насколько это трудно). Для меня это стало музыкальным откровением. Играть на барабанах я учился сам, на слух, отбивая ритм по разным подушкам в своей спальне. Никто никогда не учил меня, как играть «правильно», а как — «неправильно», поэтому моя игра на ударных была довольно «дикой» и нестабильной. Я БЫЛ КАК БЕШЕНЫЙ БАРАБАНЩИК ИЗ «МАППЕТ-ШОУ», РАЗВЕ ЧТО БЕЗ БАКЕНБАРД. У Ленни же, очевидно, было какое-то музыкальное образование, и я был в восторге от того, как он все держал под контролем. Моими «учителями» в те времена были кричащие, быстрые и диссонирующие виниловые панк-рок пластинки. Игру барабанщиков на этих пластинках мало кто назовет традиционной, но неотесанное великолепие их игры отрицать невозможно, и я всегда буду благодарен этим неизвестным героям андеграундной панк-рок сцены. Такие барабанщики, как Ивор Хансон, Эрл Хадсон, Джефф Нельсон, Билл Стивенсон, Рид Маллин, Д. X. Пелигро, Джон Райт… (Список можно продолжать бесконечно.) Отголоски их работы до сих пор слышны в моей игре. Их след можно найти в композициях «Song for the Dead» Queens of the Stone Age, «Monkey Wrench» Foo Fighters и даже «Smells Like Teen Spirit» Nirvana (и это лишь несколько примеров). Все эти музыканты, казалось бы, были несказанно далеки от круга Ленни, но одно у них было общим: ощущение прекрасного, структурированного хаоса, которое меня так восхищало по воскресеньям в One Step Down. И именно его я стремился достичь в своей игре.

Однажды теплым летним вечером мы с мамой решили отпраздновать ее день рождения на очередном мастер-классе в клубе. Это быстро стало нашей традицией, о которой я и сегодня вспоминаю с теплотой. Никто из моих друзей не любил проводить время с родителями, а уж особенно в каком-то, мать его, джазовом клубе в центре Вашингтона, поэтому я сразу решил, что у меня крутая мама, и это еще больше укрепило нашу связь. Во времена Поколения X[3], разводов и дисфункциональных семей мы были настоящими друзьями. И до сих пор ими остаемся. В тот день ее рождения после пары порций картошки фри и нескольких сыгранных сетов от квартета Лоуренса Уитли мама повернулась ко мне и спросила: «Дэвид, может, ты выйдешь на сцену и сыграешь в честь моего дня рождения?» Я не помню точно, что ответил, но уверен, что это было что-то в духе «ТЫ ЧТО, СПЯТИЛА?». В смысле я играл на ударных (подушках) всего пару лет, учился по старым поцарапанным пластинкам с панк-роком и даже БЛИЗКО не подошел к уровню, чтобы выйти и играть ДЖАЗ с этими монстрами. Просьба просто невообразимая. Это как если бы тебя бросили в клетку ко львам. Ни к чему хорошему это привести не могло. Но… это мама, и она была такой крутой, что вообще открыла мне это место, так что…

Неохотно, но я согласился и медленно встал из-за нашего маленького столика, протискиваясь сквозь толпу любителей джаза к заляпанному кофе листу для записи, который лежал рядом со сценой. В нем было две колонки: «Имя» и «Инструмент». Я просмотрел имена всех записавшихся — вероятно, уже состоявшихся музыкантов — и трясущейся рукой вписал: «Дэвид Грол — ударные». Казалось, что я подписываю себе смертный приговор. Как в тумане, я вернулся за столик (казалось, на меня смотрели все присутствующие), и тут же мои рваные джинсы и панк-роковая футболка начали пропитываться потом. Что я наделал? Ничем хорошим это не кончится! Минуты тянулись как часы, один за другим на сцену выходили прекрасные музыканты и играли в этих почти святых стенах. Каждый прекрасно вливался в джазовый коллектив. Мне же с каждой секундой становилось все страшнее. От ужаса живот скрутило узлом, руки вспотели, сердце выпрыгивало из груди, и я изо всех сил старался уследить за зубодробительными музыкальными размерами, не представляя, как смогу соответствовать такому уровню мастерства. Хоть бы я не был следующим, — думал я. — Господи, хоть бы не я…

Вскоре из громкоговорителя протяжно раздался глубокий баритон Лоуренса Уитли, и я услышал слова, которые до сих пор приводят меня в ужас: «Дамы и господа, поприветствуйте… На барабанах… Дэвид Грол».

Я нерешительно встал под вялые аплодисменты, которые, впрочем, утихли, как только публика увидела, что перед ними явно не маститый джазовый музыкант, а тощий подросток из захолустья со странной прической, в грязных «конверсах» и футболке с панк-группой Killing Joke. Пока я шел к сцене, в глазах музыкантов стоял такой ужас, что казалось, будто к ним приближается сама смерть с косой. Я поднялся на сцену, великий Ленни Робинсон протянул мне свои палочки, и я осторожно сел на его трон. Впервые я увидел клуб так, как видит его Ленни. Больше я не мог прятаться за нашим с мамой столиком с закусками — теперь я был в центре событий, оцепенев под светом софитов. Взгляды публики были устремлены на меня, будто говоря: «Ну давай, парень. Покажи нам, на что ты способен». После простого отсчета музыканты начали играть то, что я раньше никогда не играл (то есть в принципе любую джазовую композицию). Моей главной задачей было держать ритм и не свалиться в обморок прямо на сцене. Никакого соло, ничего такого. Просто держи ритм и не обделайся. Слава богу, все закончилось быстро (без обмороков) и даже без происшествий. В отличие от других музыкантов, выступавших в тот вечер, мне досталась на удивление короткая композиция (хотя это явно было не случайно). Облегчение, которое я испытал, можно сравнить с чувством после удачно завершившийся операции. С пересохшим горлом я поблагодарил музыкантов, нервно улыбнулся и неуклюже поклонился. Если бы они знали, почему я вышел на сцену, они бы поняли, почему я пошел на этот отчаянный шаг. Сами того не зная, они позволили мне сделать маме подарок на день рождения, который она никогда не забудет (правда, за счет примерно семидесяти пяти несчастных посетителей), и это значило для меня больше, чем самые бурные овации, о которых я только мог мечтать. Смущенный, я вернулся за наш столик, думая о том, что еще совсем нескоро смогу называть себя настоящим барабанщиком.

Этот вечер зажег во мне огонь. Вдохновленный провалом, я решил, что мне нужно научиться играть на ударных у того, кто на самом деле умеет это делать (а не упрямо пытаться самостоятельно разобраться, изучая записи на полу своей комнаты). На ум мне приходил только один человек — великий Ленни Робинсон.

Через несколько недель мы с мамой снова пошли в One Step Down. Я набрался смелости и поймал Ленни по пути в туалет. «Эээ… Извините, сэр. Вы даете уроки?» — пробормотал я. «Конечно. Тридцать долларов в час». Я подумал: «Тридцать баксов? Да это как шесть раз покосить газон по этой жаре. Это вся зарплата за выходные в пиццерии. Это как одна восьмая унции травы, которую мне придется на этой неделе не выкурить. ПО РУКАМ». Мы обменялись номерами телефонов и назначили время. Скоро я стану новым Джином Крупой[4]! Так я думал…

Наш спрингфилдский дом в 1300 квадратных футов был слишком мал для полноценной ударной установки (отсюда и самодельный драмкит из подушек в моей крошечной спальне), но ради такого случая я принес маленькую дешевую установку Tama из пяти барабанов с места репетиций моей группы Dain Bramage. Конечно, ей было далеко до того, на чем играл Ленни. Я поставил грязные барабаны в гостиной напротив музыкального центра, протер средством для мытья стекол, которое нашел на кухне под раковиной, и нервно ждал, когда придет Ленни, представляя, как совсем скоро соседи услышат, как он играет… и будут думать, что это играю я!

«Это он! Это он!» — закричал я, как будто к нам домой заскочил сам Санта-Клаус. Еле сдерживая эмоции, я поздоровался с ним в дверях и проводил в гостиную, где стояла ударная установка, на которой еще не успело высохнуть средство для мытья стекол. Он сел на табурет, осмотрел инструмент и начал выдавать те же невероятные импровизации, что и по воскресеньям в джаз-клубе. Руки и барабанные палочки мелькали в воздухе, выдавая идеально точный ритм. Я стоял, разинув рот, и не мог поверить, что все это происходит у меня в гостиной, на том же ковре, на котором я всю жизнь мечтал стать барабанщиком мирового уровня. Наконец-то это стало реальностью. Это судьба. Скоро я стану следующим Ленни Робинсоном, и его импровизации скоро станут моими.

«Ладно, — сказал он, когда закончил играть. — Давай посмотрим, что ты умеешь».

Я собрался с духом и выдал сборную солянку из всех риффов и трюков, которые слышал на панк-рок пластинках. Я колотил по барабанной установке как ненормальный, словно гиперактивный ребенок, впавший в настоящую истерику. Ленни внимательно смотрел на все это, быстро понимая, какой масштаб работы придется здесь провести. После нескольких минут чистой какофонии он остановил мое чудовищное соло и сказал: «Так… Ну, во-первых, ты держишь палочки вверх ногами». Урок первый. Смущенный, я быстро перевернул палочки и извинился. Я всегда держал их задом наперед, потому что думал, что более толстый конец при ударе дает более громкий звук. А учитывая, что мой стиль игры можно было бы описать как «колошмать со всей дури», это казалось мне полезным. Я не понимал, что это полная противоположность правильной джазовой игре на ударных. Ленни показал мне классическую постановку рук, пропустив палочку в левой руке по большому и среднему пальцу, как это делали все великие барабанщики до него и уж точно до меня. Это небольшое изменение полностью сломало все, что я вроде как знал об игре на ударных. Я остался за установкой полностью беспомощным и будто снова учился ходить после многолетней комы. Пока я пытался привыкнуть к этому новому, невозможному для меня захвату палочки, он начал показывать мне простые дроби на тренировочном пэде[5]. Правая-левая-правая-левая. Медленные удары по барабану, поиск баланса, снова и снова. Правая-левая-правая-левая. Внезапно урок закончился, и тут я понял, что за тридцать долларов в час дешевле было бы выучиться на гребаного нейрохирурга, чем научиться играть на барабанах, как Ленни Робинсон. Я отдал ему деньги и поблагодарил за урок. Вот и все. Это был мой единственный урок игры на барабанах.

«Так, смотри. Это бас-бочка[6]. Ставь ногу вот сюда». Харпер поставила свою крошечную ножку на педаль. «Это хай-хэт[7]. Ставь сюда вторую ногу». Она уселась поудобнее, готовая начать. Я пропустил всю ту ерунду («левая-правая-левая-правая»), что показывал мне Ленни Робинсон (при всем уважении, Ленни), и перешел прямо к тому, чтобы научить ее какому-нибудь ритму. «Так… Ладно… Вот тебе простой кик-снейр[8] рисунок…» После нескольких неудачных попыток я остановил ее. «Подожди, я сейчас вернусь», — сказал я и выбежал из комнаты. Я знал, что ей нужно: не я, а песня «Back in Black» AC/DC.

Я включил трек. «Слышишь? Это бас-бочка. Это хай-хэт. А это малый барабан». Харпер внимательно послушала и начала играть. Она удивительно четко держала ритм, а любой барабанщик знает, что это половина успеха. У Харпер был встроенный метроном, и, сумев скоординировать свои движения, она заиграла с поразительным чувством. Я прыгал от счастья, сердце наполнялось гордостью, я подпевал и кивал в такт игре Харпер. И вдруг я заметил кое-что удивительное: ее посадка! Широкая спина с небольшим наклоном вперед, согнутые руки и немного разведенные острые локти, поднятый подбородок, выглядывающий из-за малого барабана… ОНА БЫЛА ЗЕРКАЛЬНЫМ ОТРАЖЕНИЕМ ТОГО, КАК В ЕЕ ВОЗРАСТЕ ИГРАЛ НА БАРАБАНАХ Я. Будто я вернулся в прошлое, будто смотрел на себя со стороны. Передо мной была моя мини-версия, которая училась играть на ударных так же, как и я тридцать пять лет назад: слушая музыку вместе с родителями. Хотя я не удивился. Как я уже говорил, я всегда знал, что этот день настанет.

Как я писал в предисловии к книге моей матери «От колыбели до сцены», я верю, что музыкальные способности — не что-то загадочное, они предопределены, зашиты где-то глубоко в нашей ДНК и только ждут подходящего момента, чтобы раскрыться.

Я писал: «ДНК — удивительная штука. Мы несем в себе, где-то глубоко в нашей химии, черты людей, которых даже никогда не видели. Я не ученый, но верю, что музыкальные способности тому доказательство. Это никакое не божественное вмешательство. Только плоть и кровь. Это то, что исходит изнутри. В день, когда я взял гитару и сыграл со слуха “Smoke on the Water” Deep Purple, я знал: все, что мне нужно, — это ДНК и масса терпения (которого совершенно точно было достаточно у моей матери). Эти уши, это сердце, это сознание родились от кого-то. От того, кто разделял ту же любовь к музыке. Мне дана генетическая симфония, ждущая исполнения. И нужна была только искра, чтобы разгорелось пламя».

В случае с Харпер эта искра высеклась буквально накануне, когда она сидела в клубе Roxy и смотрела, как выступает на своем первом концерте ее старшая сестра Вайолет, в солидном возрасте одиннадцати лет.

Да, я знал, что и этот день настанет.

Вайолет была ужасно разговорчивым ребенком. К трем годам она уже говорила очень четко и обладала весьма обширным словарным запасом, удивляя ничего не подозревающих официантов, обращаясь к ним со своего детского стульчика: «Извините, сэр. Не могли бы вы принести еще немного масла для моего тоста?» (Я умирал со смеху, наблюдая, как они переспрашивают, думая, что мы разыгрываем номер с чревовещанием.) Однажды, когда у нее случилась истерика за обеденным столом, я попытался ее успокоить: «Слушай, все иногда злятся. Ничего страшного. Даже я иногда злюсь!», — на что она ответила: «Я не злюсь. Я ФРУСТРИРОВАНА» (я до сих пор не понимаю разницу, в отличие от Вайолет). Потом я заметил, что у нее отличная слуховая память и она прекрасно распознает звуковые образы. Вайолет могла легко подражать и повторять со слуха. Очень быстро она начала имитировать акценты по нашей просьбе, изображая ирландца, шотландца, англичанина, итальянца и прочих, не успев даже вырасти из детского автокресла. Вскоре любовь Вайолет к музыке позволила тонко слышать. Когда она пела на заднем сиденье в машине, я слышал, что она подстраивается под особенности голоса каждого из ее любимых певцов. Гармонии The Beatles, вибрато Фредди Меркьюри, соул Эми Уайнхаус (последнее запомнилось мне ярче всего: услышать, как твоя пятилетняя дочь слово в слово поет «Rehab» в пижаме с мультяшками, дорогого стоит). Было очевидно, что у нее талант. Теперь оставалось только дождаться искры.

Эта искра в итоге разгорелась пожаром, музыка стала ее путеводной звездой, и в итоге она сформировала рок-группу с одноклассниками. С каждым выступлением Вайолет становилась сильнее и увереннее. Она обожала музыку, подпевая всему, что слышала: от Ареты Франклин до The Ramones, расширяя кругозор и вступая на путь открытий и вдохновения. Ее генетическая симфония пришла в исполнение, и мы могли только сидеть и слушать. В конце концов, это то, что исходит изнутри.

В тот день, когда Вайолет пела в Roxy на Бульваре Сансет с первым «официальным» выступлением своей группы, мы всей семьей были в зале: моими фаворитами были «Don’t Stop Believin’» Journey, «Hit Me with Your Best Shot» группы Pat Benatar и «Sweet Child O’ Mine» Guns N’ Roses. Во время выступления я постарался зафиксировать этот момент. Слева от меня сидела Харпер, в ее глазах были мечты о музыке. Справа сидела моя мама, гордо наблюдающая за тем, как очередное поколение ее семьи обнажает душу перед толпой незнакомцев. Это глубокий опыт, который можно описать СМС-кой, отправленной мамой мне на следующий день: «Теперь ТЫ тоже знаешь, каково нервно сидеть в зале, когда ТВОЙ ребенок в джинсах, футболке и со странной стрижкой первый раз выходит на сцену, исполняя свою мечту». Она права. ЭТО НЕ БОЖЕСТВЕННОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО. ЭТО МОЯ ПЛОТЬ И КРОВЬ.

Ее звали Сэнди.

И она первая разбила мне сердце.

Шел 1982 год. Я был нескладным тринадцатилетним подростком, который переходил в седьмой класс, с нетерпением предвкушая знакомство с новыми друзьями в новой средней школе Холмс. До этого момента моя жизнь была заключена в границы маленького живописного городка Норт-Спрингфилд. Меня окружали те же дети, с которыми мы вместе росли с детского сада в лабиринтах холмов и тупиковых переулков. Норт-Спрингфилд находится всего в 12 милях от Вашингтона и до определенного момента был всего лишь разрозненным сельским поселением, пока его не упорядочили в конце 50-х — начале 60-х годов, разбив на извилистые улочки, усеянные однотипными кирпичными домиками. Американская мечта. Один за другим на малюсеньких участках стояли дома всего трех видов: одноэтажный эконом-вариант, разноэтажные дома типа особняка из старого ситкома «Семейка Брейди» и двухэтажные дома «вечеринка-стайл» (все меньше 1700 квадратных футов[9]). Угадайте, в каком жил я? Правильно, эконом по полной, детка. Три спальни и одна ванная — места только-только хватало, чтобы растить двоих детей на скромную зарплату школьной учительницы. Мы жили небогато, но и нужды не испытывали. В Норт-Спрингфилде жили в основном молодые семьи, на дорогах не было посторонних. Все знали, как тебя зовут, на какой улице ты живешь и в какую церковь ходишь после смачного развода. Соответственно, в каждом районе была своя банда хулиганов, терроризирующая в целом дружелюбные кварталы (мой не исключение), и я провел детство, лазая по деревьям, жуя табак, прогуливая школу, поджигая петарды, разыскивая раков в реке и рисуя на стенах.

Словно ожившая потускневшая пленка старых кинофильмов, это была настоящая Америка 70-х. Велосипеды с седлом-бананом и пневматические пистолеты. Что-то среднее между фильмами «Останься со мной» Роба Райнера и «На берегу реки» Тима Хантера.

Перспектива перехода в новую школу, где я никого не знал, воспринималась практически как переезд за границу, ведь до этого я всю жизнь ходил в одну и ту же школу за углом дома. Однако я тщательно подготовился к этому шагу. Мы купили пару новых футболок на распродаже, и, вооружившись бутылочкой нового «Олд Спайса», я был готов открыться новому и наконец-то найти свою нишу. И, может быть, даже встретить под люминесцентной лампой мою мещанскую родственную душу в одном из обставленных шкафчиками коридоров новой школы. Я еще ни в кого не влюблялся, но знал, что она ждет меня где-то.

Каждое утро, в грязных кроссовках Nike и вельветовых брюках, в заднем кармане которых лежала большая пластиковая расческа, я загружался в автобус в надежде, что мне не надерут задницу или не выгонят из школы и я доживу до последнего урока. Ученик из меня был просто ужасный. На тот момент я уже был на ранних этапах превращения в панк-рокера, открыв для себя The B-52s и Devo на Saturday Night Live, постепенно проникаясь провокативной радикальной эстетикой их музыки. КАК БЫ СИЛЬНО Я НИ ХОТЕЛ ВПИСАТЬСЯ В КОЛЛЕКТИВ, В ГЛУБИНЕ ДУШИ ЗНАЛ, ЧТО ОТЛИЧАЮСЬ ОТ НИХ. Пройдут годы, прежде чем мне хватит смелости принять свою индивидуальность, но тогда я закрылся в себе и скрывал любовь к альтернативной культуре из страха, что меня засмеют крутые ребята. Возможно, я и подыгрывал, но знал, что студенческий клуб и футбольная команда не для меня. Я был таким немного неприкаянным, мечтая, что кто-то сможет понять и принять меня.

И тут я увидел ее.

Сэнди была самой красивой девушкой из всех, что я видел. Небесно-голубые глаза, светлые волосы со стрижкой каскадом и ослепительная улыбка, которая могла бы зарядить каждую «Теслу» от Брентвуда до Пекина (если бы «Теслы» существовали в 1982-м). Фэрра Фосетт не годилась ей и в подметки. Шерил Тигс нервно курила в сторонке. Бо Дерек? Кристи Бринкли[10]? Куда им до нее. У меня подкашивались коленки, как только наши взгляды встречались в переполненном школьном фойе. То, что я испытывал, можно описать только как любовь с первого взгляда. Меня буквально сбила с ног ее красота. Когда она смотрела на меня, я замирал, как олень в свете автомобильных фар. Кто-то видит ангелов в сгоревших тортильях. Я нашел ангела в блеске для губ и джинсах Jordache.

Я ни разу не слыл Казановой. Мои гигантские лошадиные зубы и узловатые коленки совсем не помогали мне в поисках девушки. Я жутко стеснялся в присутствии дам, поэтому если девушки и испытывали ко мне какие-то чувства, то это было сочувствие или сострадание. Они явно не воспринимали меня как кандидата на лучший засос на школьной дискотеке. Конечно, я играл в бутылочку на вечеринках по всему Норт-Спрингфилду, но был совсем не Джордж Клуни. Скорее, Барни Файф[11] со скейтбордом.

И тем не менее я встретил свою вторую половину и не мог успокоиться, пока не завоюю ее. Каждый день я бежал из школы домой, запирался в комнате и писал Сэнди стихи и песни на гитаре Sears Silvertone, изливая душу в богомерзких мелодиях, предназначенных только для ее ушей. Она стала моей музой, моим маяком, и каждую секунду я мечтал о нашем прекрасном и неизбежном воссоединении. Я был безнадежно влюблен, и мое сердечко не пережило бы очередной день без хотя бы крупицы ответного чувства. Мысленно я каждый день репетировал свое предложение, снова и снова, и после, как казалось, нескончаемого периода ужасно неловких ухаживаний (записки на переменах, звонки после школы… Я был настойчив) каким-то образом мне удалось, использовав все свое обаяние (и «Олд Спайс»), уловить момент и попросить ее стать моей девушкой. К моему удивлению, она согласилась (в дело опять вступило сострадание), и вскоре на переменах мы ходили уже не рядом, а держась за руки (ее ладонь в моей потной ладони). Я был королем. Королем задротов. Я, ДЭВИД ЭРИК ГРОЛ, ОФИЦИАЛЬНО ВСТРЕЧАЛСЯ С САМОЙ КРАСИВОЙ ДЕВУШКОЙ В МИРЕ… ИЛИ, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, В НАШЕЙ ПАРАЛЛЕЛИ. Наконец-то я нашел родственную душу, любовь всей жизни, ту, с кем я состарюсь, окруженный любящими внуками. Я нашел свою вторую половину. А она — свою.

По крайней мере, я так думал.

Честно говоря, не уверен, что эти отношения продлились и неделю. Я не знаю точно, что случилось. С моей точки зрения все было идеально! Мы были молоды, счастливы и свободны! Как Бёрт Рейнольдс и Лони Андерсон, как Дэвид Копперфильд и Клаудия Шиффер, как Зигфрид и Рой[12] — как звездная пара небывалого масштаба и с бесконечными возможностями! Перед нами были открыты все двери (ага, разве что школьные…), и впереди нас ждала любовь длиной в жизнь. А затем ни с того ни с сего она выстрелила в упор в мою тощую задницу…

«Знаешь… Я здесь новенькая… и не хочу привязываться».

Меня поразило такое убийственное святотатство. Время остановилось. В голове зияла пустота. К горлу подкатил ком, я не мог дышать. Земля ушла из-под ног. Эти слова, как клинок, покрытый ядом, пронзили мое сердце. Я был сражен, от меня осталась только лужица агонии. Я согласился, с улыбкой пожав плечами, но внутри был фактически мертв. Аннигилирован.

Вернувшись домой в жалком состоянии, я собрал в кучу всю романтическую писанину и ритуально сжег на алтаре (который, понятное дело, соорудил для Сэнди в гараже). Ладно, возможно, я просто выбросил их в гребаную мусорку на улице, но избавился от всей этой щенячьей любовной лирики, пытаясь перерезать эту пуповину и продолжить жить своей скучной подростковой жизнью. Я должен был понимать — она никогда меня не полюбит. В конце концов, я всего лишь какой-то тощий чмошник, который слушает странную музыку и носит рваные джинсы и которого никто никогда не поймет.

В ту ночь мне приснился сон. Я стоял на огромной сцене, купаясь в разноцветных лучах, триумфально играя гитарное соло перед полным залом поклонников. Пальцы скользили по грифу со скоростью и точностью, не доступной ранее ни одному смертному. Восхищенный рев толпы практически заглушал умопомрачительные гитарные риффы, которые я обрушивал на этих засранцев. Я смотрел на беснующуюся толпу и вдруг увидел в первом ряду Сэнди. Ее руки тянулись ко мне, она рыдала, явно жалея о том, что сегодня днем бросила меня, величайшего супергероя рок-музыки (впрочем, в этом сне нам все еще было по тринадцать). Я резко проснулся. Ощущение тоски и безнадежности исчезло, сменившись вдохновением и чувством безграничных возможностей. Я лежал и смотрел в потолок, как вдруг мне пришло в голову: возможно, все же любовь всей моей жизни — это гитара. Возможно, мне не нужна Сэнди. Возможно, гитара Silvertone может исцелить мое раненое сердце. Возможно, я могу вытащить себя из этого дерьма музыкой. Как никогда ранее, я был полон решимости исполнить свою рок-мечту.

Это, пожалуй, движущая сила, стоящая за каждой написанной мной песней. Не месть Сэнди, конечно, — а защита наиболее уязвимых уголков моей души, подпитываемая душевной болью. Что может послужить большим вдохновением, чем обнаженные нервы разбитого сердца? В некотором смысле я ценю свои многочисленные сердечные раны даже больше, чем любовь, которая им предшествовала, потому что они всегда доказывали мне — я могу чувствовать. Поверьте мне, сладкий укол отвергнутой любви обладает достаточной мощностью, чтобы заставить тебя схватить ручку и бумагу и попытаться найти красоту в тех страданиях, которые принес отказ. И результат чаще всего оказывается хорош. Потому что эти эмоции — настоящие. И это, сука, очень больно.

С годами наши с Сэнди пути разошлись. Разные друзья, разные школы, разные жизненные дороги. Мы потеряли связь и остались друг для друга только детскими воспоминаниями. Однажды, когда нам было около двадцати, я встретил ее в переполненном баре, и мы посмеялись вместе, но не более того. Ушло волшебство. И снова наши пути разошлись. Мы вернулись к своей взрослой жизни и к тем, кем стали. Прошлое остается в прошлом, ну вы понимаете.

Пока однажды во время тура Foo Fighters Wasting Light в 2011 году мне не позвонил наш общий друг и не спросил, не могу ли я внести его в список гостей на наш концерт в Вашингтоне в Verizon Center. Это был наш первый «солд-аут»[13] в моем родном городе, и список гостей представлял собой, по сути, встречу выпускников: более сотни старых друзей, которые собирались прийти на концерт, чтобы хорошо провести время и на одну ночь снова пережить наше далекое прошлое. Как будто наконец-то я смогу испытать эмоции от того танца на балу выпускников, на который меня так и не пригласили. Мой друг вежливо спросил, может ли привести еще одного человека, добавив: «Знаешь, кто со мной пойдет? Сэнди!» Твою мать! Я не мог в это поверить. Прошло почти тридцать лет с тех пор, как я ее встретил и отдал ей свое сердце, чтобы она разбила его на тысячи гребаных кусочков прямо передо мной (пожалуйста, здесь посмейтесь), поэтому я был более чем доволен, что она придет пообщаться со мной и всеми нашими старыми друзьями с района. Вечер обещал стать запоминающимся.

Должен признаться, я переживал. Не за концерт, конечно (это-то ерунда). Я нервничал перед встречей с Сэнди. Мы не виделись так давно, что я не был уверен, что мы даже узнаем друг друга после стольких лет.

Как она выглядит? Какой у нее голос? Что она наденет? Что я надену? Я надеялся, что кто-то вежливо представит нас заново друг другу и мы всю ночь будем плыть по волнам невероятной ностальгии, пока в зале не зажгут верхний свет и нам не придется оставить шампанское и снова разойтись каждый своей дорогой, став опять теми, в кого мы со временем превратились. Задыхаясь от предвкушения, как ребенок, каждые несколько минут я искал ее глазами в закулисных коридорах, чтобы успеть увидеть ее раньше, чем она увидит меня. Но ее нигде не было. Спустя столько лет мои подростковые комплексы снова начали вылезать на поверхность. Что, если она отклонила приглашение? Что, если она не хочет меня видеть? Мое сердце не выдержало бы еще один удар от Сэнди. Знаете, даже самые старые раны могут открыться заново.

И тут я увидел ее.

Я поднял взгляд, когда она вошла в гримерку, и вскочил с кресла. Словно увидел привидение. Дыхание перехватило. Я не мог в это поверить — она, блин, выглядела точно так же (ну, разве что джинсы другого бренда, и без стрижки каскадом). Наши взоры встретились, и мы, оба широко улыбнувшись, бросились друг другу в объятья. Чувства, которые я испытывал, сильно отличались от того трепета, возникающего у шкафчиков в нашем залитом свете школьном холле. Это счастье, которое можно испытать, только когда воссоединяешься с кем-то из прошлого, как некое подтверждение того, что ты реально жил. Мы сели и немного пообщались, поговорив о супругах, детях и семье, смеясь над неприятностями, которые раньше сами себе устраивали, и обсудили, чем сейчас занимаются все наши старые друзья. Время шло незаметно, но вскоре мне уже пора было готовиться к выступлению, так что я попросил Сэнди остаться после концерта, чтобы пообщаться за кружечкой пива. Я выбежал из комнаты, чтобы написать сет-лист и ждать, когда погаснет свет.

Когда мы вышли на сцену тем вечером, зал ревел так, как ревут только на шоу в родном городе. Это было в сто раз громче, чем на любом другом выступлении в том туре, и меня переполняли эмоции. Я провел здесь детство, лазая по деревьям, жуя табак, прогуливая школу, поджигая петарды, обыскивая ручьи в поисках раков и рисуя на стенах, — так что знал эти улицы, этих людей, и они знали меня. В тот вечер я играл, вкладывая в каждый аккорд частичку себя, с благодарностью за воспоминания, возвращая в зал ту лавину любви, которая захлестывала меня с каждой песней, спетой вместе. В какой-то момент, когда я играл триумфальное гитарное соло, быстро скользя пальцами по грифу, стоя на краю сцены перед ревущей толпой, я посмотрел вниз и увидел Сэнди… в том же самом месте, где она стояла в моем сне, в ночь, когда она разбила мне сердце. Я остановился и понял, что тридцать лет назад, будучи тринадцатилетним подростком, я ясно представлял себе именно этот момент. Я будто это предвидел, а теперь это, черт возьми, стало реальностью!! КАКИМ БЫ БЕЗУМИЕМ ЭТО НИ КАЗАЛОСЬ, МОЯ ЮНОШЕСКАЯ МЕЧТА О РОК-Н-РОЛЛЕ СБЫЛАСЬ. С одной лишь разницей: Сэнди не рыдала, жалея, что бросила меня.

Нет.

Она очаровательно улыбалась, ее небесно-голубые глаза сияли. Она подняла в воздух средний палец, и по ее губам я прочитал эти бессмертные слова.

«Пошел ты на хер, говнюк!»

«У тебя что, голова не болит?»

Скрючившись я лежал на холодной земле, надо мной нависали охваченные ужасом лица друзей. Окровавленная клюшка для гольфа с глухим стуком упала на свежескошенный газон. «Ээээ… Болит, наверное…» — ответил я, потирая затылок и еще не понимая, что мои длинные волосы уже в крови от огромной раны, оставленной отцовской питчинг-ведж[14] в моем маленьком девятилетием черепе.

«Н-н-наверное, тебе надо домой…» — хором пробормотали они.

Слегка ошалевший, я собрал в кулак все свои силы, поднялся с земли и поплелся через дорогу домой, все еще не чувствуя боли. Был солнечный воскресный день, и, как и каждые выходные, нашу идиллическую захолустную тупиковую улицу наводнила молодежь. Здесь всегда кипела жизнь: гудели газонокосилки, слышался перезвон велосипедных звонков и азартные крики играющих в футбол ребят.

Настоящая жизнь американской глубинки, запечатленная в телевизионном шлаке вроде «Семейки Брейди» и «Счастливых дней». В конце концов, Норт-Спрингфилд основали в Вирджинии после Второй мировой именно в этой эстетике. Окруженные разбитыми тротуарами и высокими старыми дубами ряды одинаковых кирпичных домишек, с аккуратно подстриженными газонами, в которых еле-еле умещалась типичная семья поколения бэби-бумеров из четырех человек, выживающая на скромную зарплату чиновника. До столицы — всего несколько минут езды, и каждое утро на автобусной остановке собиралась очередь из лысеющих мужчин с дипломатами в бежевых пальто, читающих The Washington Post, которые уезжали в Пентагон или какое-то другое безликое госучреждение для очередного рабочего дня в офисе. Весь городок жил жизнью типичного офисного клерка. День сурка, вечная бешеная гонка, в которой призом было кое-что больше, чем золотые часы. Стабильность и комфорт — настоящий мещанский рай. Но гиперактивный хулиган вроде меня от скуки начинал искать приключений на свою задницу.

Воскресные утра обычно начинались с мультиков за тарелкой хлопьев, после чего я выглядывал из окна гостиной на улицу, чтобы узнать, что сегодня на повестке дня. Если происходило что-то интересное, я со скоростью пожарного на задании надевал Toughskins (дешевые джинсы из магазина Sears, от разнообразия цветов которых рябило в глазах) и с воплем: «Мам, пока! Скоро вернусь» — выбегал из дома. Затворником меня назвать было точно нельзя. Я предпочитал бесчисленные приключения, ждавшие на улице. Мы ползали по трубам, прыгали с крыш, из кустов кидались дикими яблоками в проезжающие машины (шутка, которую я никому не рекомендую. Обычно это заканчивалось яростной погоней, в которой я, со скоростью олимпийца перепрыгивая через заборы, пытался убежать от возмездия). С утра до вечера я искал острые ощущения, протирая дырки в кроссовках, левый из которых был перешит, чтобы компенсировать искривление позвоночника.

В то утро я увидел, что мои лучшие друзья, Джонни и Тэй, складывали клюшки для гольфа в багажник отцовской машины. «Гольф? — подумал я. — Мы никогда не играем в гребаный гольф. Это игра для богатых». У нас были палки! И камни! И ручьи с раками! На фига нам смешные шляпы и клетчатые штаны? Я быстро оделся и, подбежав к ним, узнал, что у них семейный выезд на местное поле для гольфа, так что мне придется провести день одному. Разочарованно я помахал им на прощанье, вернулся домой и стал с нетерпением ждать их возвращения, убивая время за ненавистными домашними обязанностями вроде уборки листьев в саду и наведения порядка в своей комнате (что было, в общем, довольно бессмысленно — организованность и любовь к чистоте и порядку тогда не входили в число моих сильных сторон. Сейчас в этом плане все немного лучше. Немного…).

Время тянулось бесконечно. Но вот наконец я увидел на дороге их голубой «Кадиллак». Сразу же бросил все дела и поспешил к ним. Джонни и Тэй были на заднем дворе и лупили клюшками по тренировочному мячу на веревке, закрепленному на земле, будто для мини-версии тетербола[15]. Крутяк! Они лупили со всей дури по мячу, как чокнутые лесорубы, земля летела во все стороны с каждым ударом. Я был в восторге. Никогда прежде я не играл в гольф, поэтому послушно ждал своей очереди. Наконец, мне выдали старую ржавую клюшку. «Тяжелая, зараза…» — подумал я и попытался ударить как можно сильнее. Вжух! Мимо. Вжух! Опять мимо.

Куски газона разлетались во все стороны. Наконец я понял, как это работает, и мяч со свистом описал идеальный круг. Я был собой очень доволен. «Моя очередь!» — сказал Тэй и забрал у меня клюшку, подготавливая мяч к очередному удару. «Ну я и жахнул, — думал я. — Надо проверить, устойчива ли стартовая площадка, вдруг я ее снес…» Я наклонился, чтобы поправить подставку, и…

БУМ.

Если вас когда-нибудь сильно били по голове, вы точно помните эхо от удара, которое проносится по вашему черепу. Это похоже на удар баскетбольного мяча или звук, который издает при стуке по кожуре недозрелая дыня (а моя дыня была как раз недозрелой…). Это ощущение забыть невозможно. А затем — оглушающая тишина, обычно сопровождающаяся маленькими звездочками и парочкой порхающих фей. Итак, мне только что прилетело от подростка питчинг-веджем — клюшкой, разработанной для высоких навесных ударов. Однако при ударе по черепу девятилетнего мальчишки результат несколько другой — полный пиздец.

Я и не подозревал, что в моем черепе зияла дыра. Он треснул, как перезрелая тыква на Хэллоуин. Я не чувствовал ни-че-го. Вообще. Совсем. Но, как мне и предложили Джонни и Тэй, я пошел домой, нервно посвистывая и думая: «Твою мать, кажется, у меня большие проблемы», — не отдавая себе отчета в том, насколько серьезна травма. В тот день на мне была моя любимая белая футболка с эмблемой Супермена на груди, и, переходя улицу, я опустил глаза на красно-желтый логотип. К моему удивлению, это больше не была моя любимая футболка с Суперменом. Это было нечто, покрытое свернувшейся кровью, кусками скальпа и волосами. Я в панике ускорил шаг. Я все еще не чувствовал боли, но знал, что за любую каплю крови на ковре гостиной получу по башке (не смог удержаться от каламбура). Мелкими шагами подбираясь к дому, я услышал, что мама пылесосит, поэтому вместо того, чтобы с криками ворваться в дом через входную дверь, я встал на крыльце и осторожно постучал, пытаясь сгладить неизбежную истерику. «Мам? Можешь подойти на секундочку?» — проворковал я самым спокойным голосом, выдававшим мальчишку, который сильно облажался. «Подожди минутку», — ответила она, заканчивая пылесосить и не представляя, что ее ждет. «Ээээ… Это вроде как срочно…» — продолжил ныть я.

Лицо матери, которая, выйдя из-за угла, увидела в дверях своего младшенького, покрытого с ног до головы кровью, навсегда врезалось мне в память. Хотя мне и не было больно, я чувствовал ее боль.

Но, по правде говоря, это не впервые.

Мы всегда смеялись над тем, что врачи в местной больнице знали меня по имени. Когда я входил в приемное отделение с очередной раной, которую нужно зашить, все хором кричали: «Дэвид!», — встречая меня, как Нормана в его любимом баре в ситкоме «Веселая компания». Со временем я привык и сохранял полное спокойствие, пока врач делал очередной укол новокаина и стягивал края раны, чтобы зашить ее тонкой нейлоновой нитью. Это стало ритуалом. Я никогда не брился налысо, но предполагаю, что кожа под моими темными волосами выглядит примерно как схема Лондонского метро: бесконечные пересечения линий, создающие паутину из шрамов. Руки, колени, пальцы, ноги, губы, подбородок — назовите любую часть тела, и, если она все еще при мне, ее точно зашивали, как старую тряпичную куклу. Но не думайте, как бы ужасно это все ни звучало, я всегда видел в этом только положительную сторону: возможность пропустить школу. А ради этого я был готов на все.

Вот вам один пример. Однажды я сломал лодыжку, играя в футбол в парке рядом с озером Аккотинк — живописной территорией примерно в миле от дома. В тот день на поле собрались все шестиклассники, и игра вскоре стала весьма ожесточенной, поскольку большинство из нас всю жизнь играли в футбол за местный спортклуб (забавный факт: в любой игре меня всегда назначали вратарем. Наверное, это связано с какими-то особенностями моего психологического портрета, но это уже совсем другая история). В какой-то момент мы с другим игроком одновременно ударили по мячу, и моя стопа совершенно неестественно вывернулась. Падая на землю, я знал, что это серьезная травма. Поэтому что я сделал? Правильно, прошел пешком всю милю до дома, размышляя о том, как бы повыгоднее «продать» это маме, чтобы пропустить школу. Я не понимал, что реально сломал ногу. На следующий день, к моему удивлению, я проснулся с огромной синей ногой. «УРА! — обрадовался я. — НИКАКОЙ ШКОЛЫ!!»

«Дэвид!» — воскликнули врачи, когда я вошел.

Список длинный. Замороженное пасхальное шоколадное яйцо, которое я решил разрезать самым острым ножом на кухне и чуть не отрезал себе палец. Угол комнаты моей сестры, в который я врезался даже не один, а два раза за детство и который оставил шрам на лбу. Падения с велосипеда. Автомобильные аварии. В четыре года меня переехал автомобиль (и что же я сказал? «Мамочка, но со мной все в порядке»). Детство состояло из поездок в травмпункт, которые обычно заканчивались новым шрамом, пропуском школы и прекрасной историей.

Оглядываясь назад, я заметил, что мои отношения с последствиями всегда были странными. Я не боялся физических последствий. Только эмоциональных. Я не чувствовал физическую боль ни от одной из травм. Нет. Я всегда возвращался домой. Я всегда держал лицо, чтобы не расстраивать маму больше, чем ее уже расстраивала жизнь. Я всегда старался убедить ее: любая зияющая рана — это «всего лишь царапина», и неважно, сколько швов потребовалось. Можете называть это защитным механизмом, защитным отключением нервной системы — чем угодно, но я думаю, что делал это, потому что понимал, на какие жертвы приходилось идти матери, чтобы вырастить двоих детей счастливыми, несмотря на любую боль. В КОНЦЕ КОНЦОВ, ШОУ ДОЛЖНО ПРОДОЛЖАТЬСЯ.

Есть такая пословица: «Ты счастлив настолько, насколько счастлив твой самый несчастный ребенок». Я никогда до конца не понимал ее значение, пока однажды мне не нужно было отвести свою дочь Вайолет на прививку. До этого момента ее плач был только сигналом того, что она проголодалась, или устала, или что ей нужно поменять подгузник. Полгода своей жизни она почти полностью провела у меня на коленях, улыбаясь и хихикая, когда я ее качал, относясь к ней как самому большому чуду на свете (каким она и являлась), а она смотрела на меня большими голубыми глазами, с каждым писком оставляя от меня лишь лужицу умиления. Но в тот день врач попросил взять ее на колени, пока готовится к уколу. Я посадил ее лицом к себе, как мы делали это каждый день в нашей гостиной, улыбаясь друг другу и общаясь лишь взглядами. Но на этот раз все было по-другому. Я знал, что ей будет больно. Я пытался, как мог, заставить ее смеяться, но, как только острая иголка вошла в ее крошечную ручку, выражение ее лица резко изменилось. Теперь оно выражало безграничную боль. Она смотрела на меня широко открытыми глазами, полными слез, как бы спрашивая: «Папочка, почему ты позволил им сделать мне больно?» Я был абсолютно раздавлен. Мое сердце разбилось на миллион осколков. В тот момент я чувствовал не только боль Вайолет, но и боль моей матери.

Когда мы вернулись домой (разумеется, ее слезы высохли еще до того, как мы вышли из кабинета врача), я позвонил маме, чтобы поделиться испытанным потрясением. Я рассказал, что никогда не видел свою дочь плачущей от настоящей боли и это совершенно разбило мне сердце. Она ответила мудро, но тогда это уже не было для меня неожиданностью:

«Вот если, не дай бог, она когда-нибудь появится на пороге твоего дома, залитая кровью, тогда ты меня по-настоящему поймешь…»

Хорошо, что моей мамы не было на концерте 12 июня 2015 на стадионе «Уллеви» в шведском Гетеборге.

Тот летний скандинавский вечер был прекрасен. Чистое небо, теплый ветерок и пятьдесят тысяч фанов Foo Fighters, бьющих копытом в предвкушении двух с половиной часового сета на 25 треков. На тот момент наша группа переросла клубы и стала собирать стадионы, работая как слаженный механизм, выдававший хиты один за другим. Моя жизнь была воплощением мечты о славе Фредди Меркьюри, и я, выступая на таком уровне, начал чувствовать себя более чем уверенно. Заряд, который ты ощущаешь, когда весь стадион в едином порыве поет твои песни, то единение, которое чувствуешь в тот момент, — что-то за гранью человеческого восприятия. На это подсаживаешься. Свежий воздух, раздувающий волосы в укладку, как у Бейонсе, смесь запахов пота и пива, временами доносящаяся из толпы, как из тумана. Рев фейерверков над головой, когда ты кланяешься и бежишь в гримерку к холодной пицце. Поверьте, это все того стоит. Я не осознавал значимость стадионных концертов, пока не испытал все это, стоя на авансцене. И до сегодняшнего дня я не принимаю это как должное. Это трансцендентный опыт, и его можно описать всего в двух словах: это охренительно.

Как-то перед шоу в гримерку заглянул местный промоутер, пожелал мне удачи и напомнил, что нам нужно быть на высоте, ведь до нас здесь выступал единственный и неповторимый Брюс Спрингстин. Публика была в таком восторге, что «порвала в клочья» стадион. Никакого прессинга! Никогда раньше я и не пытался подняться до уровня самого «Босса», но этот разговор, признаюсь, меня раззадорил. «Я им сегодня задам жару», — подумал я и продолжил предконцертный ритуал, состоящий обычно из трех ибупрофенов, трех бутылок пива и смеха до упада. Надо признаться, я всегда слишком стеснялся делать традиционные вокальные распевки, особенно учитывая, что большая часть моих выступлений — это дикие вопли, а никак не оперные арии. Всегда работала пара шуток и наша версия «групповой молитвы» (никакой религии: мы выпивали по шоту виски, глядя друг другу в глаза).

Солнце было еще высоко, когда мы вышли на сцену. И, как только зазвучали первые аккорды «Everlong» (без сомнения, нашей самой известной песни), толпа заревела. Обычно этой песней мы заканчиваем выступление, но для того концерта, ставшего для нас совершенно незабываемым, она подходила как нельзя лучше. Мы были в ударе. Без всякой паузы перешли к следующему треку — быстрой рок-композиции «Monkey Wrench». Я бегал туда-сюда по сцене, тряс головой и размахивал гитарой во все стороны, играя соло, словно ребенок, изображающий рокера с теннисной ракеткой перед зеркалом. На стадионе сцена не только очень широкая, но и невероятно высокая, чтобы публика могла разглядеть музыкантов с самых дальних рядов. Так что каждый мой забег по сцене был практически стометровкой, где я, не успевая отдышаться перед следующим куплетом, возвращался к микрофону.

В середине песни я в очередной раз рванул в сторону кулис, споткнулся о кабель, растянувшийся по полу, почти на краю сцены. Потеряв баланс, я полетел к краю сцены высотой в 12 футов[16]. «Пофиг, — подумал я. — Я просто спрыгну». И, как сотни раз до этого, прыгая с крыш в детстве, собрал силы в кулак и надеялся, что получится. Но это не крыша над аккуратным захолустным газоном. Нет. Это твердый, не прощающий ошибок бетон с твердым пластиковым настилом, призванным защитить футбольное поле под ним. Я ударился о землю со страшным грохотом, но тут же инстинктивно вступил в дело адреналин. «Какой позор», — подумал я и вскочил, пытаясь всем видом показать, что ничего не случилось, как делал это всегда в детстве. Но, сделав первый шаг, я тут же понял — все серьезно. Я не чувствовал правую ногу, а при попытках на нее наступить ощущал, будто в ботинке вместо ноги — картофельное пюре. Просто… как каша. Я снова упал на землю, схватившись за ногу, окруженный местными охранниками. Группа в счастливом неведении продолжала играть на сцене. Мне удалось привлечь внимание нашего охранника Рэя, стоящего в 30 ярдах от меня. По моим губам он смог прочитать: «Я, БЛЯДЬ, СЛОМАЛ НОГУ». Он тут же поспешил мне на помощь, нависая надо мной всей своей массой, пока звуки музыки постепенно затухали.

Я попросил микрофон и, лежа в узком коридоре, образованном охранниками, спокойно сказал: «Дамы и господа, кажется, я сломал ногу. Похоже, я реально ее сломал…» На стадионе воцарилось молчание. Вся группа смотрела на меня со сцены, с ужасом наблюдая, как меня окружают врачи и приносят носилки. Я судорожно думал, что можно сказать, чтобы снизить градус произошедшего. Мы не успели отыграть и двух песен, а меня уже собираются унести на носилках, как травмированного футболиста с поля, на глазах у пятидесяти тысяч зрителей. Эти люди приехали издалека, потратив с трудом заработанные деньги, чтобы хорошо провести вечер. И, черт возьми, это будет лучший концерт в их жизни, я это гарантирую. Я взял микрофон и сказал первое, что пришло мне в голову: «Я вам обещаю, что Foo Fighters… Мы вернемся и закончим этот концерт…» Я ПОДНЯЛ ГЛАЗА НА НАШЕГО БАРАБАНЩИКА, МОЕГО ЛУЧШЕГО ДРУГА ТЭЙЛОРА, И СКАЗАЛ: «ПРОДОЛЖАЙ ИГРАТЬ!!!»

Пока меня несли к краю сцены, над потрясенным стадионом звучали первые ноты «Cold Day in the Sun». Молодой шведский врач по имени Юхан Сампсон разрезал шнурки на моей кроссовке, и, как только ее снял, нога безжизненно повисла. Я вывихнул лодыжку, порвав связки, которые держали сустав, и сломав малоберцовую кость. Врач посмотрел на меня и сказал с сильным шведским акцентом: «У вас, скорее всего, сломана нога и вывихнута щиколотка, так что нам нужно как можно быстрее вправить ее». Джордин, моя жена, и Гас Брандт, наш менеджер, обеспокоенно подбежали ко мне, но все, что я мог делать, — это смеяться над абсурдностью ситуации. Я попросил Гаса налить мне большой стакан виски и наклонился к жене, закусив рукав ее кожаной куртки. «Начинай!» — сказал я врачу, чувствуя во рту соленый вкус черной кожи и ощущая странное давление на лодыжке, пока сустав вставляли на место, как старый ключ в ржавый замок.

«Stay with me, stay with me, tonight you better stay with me!..» — пел Тэйлор. Культовая песня группы Faces, которую мы играли годами, эхом разносилась по стадиону, пока другой врач пытался укутать меня в спасательное одеяло, подразумевая, что я нахожусь в состоянии шока. Не могу его в этом винить. Может, я и был в шоке. Я лежал на спине и хохотал, держа пластиковый стаканчик, до краев наполненный виски, не выказывая никаких признаков того, что только что раздробил ногу, упав с большой высоты. Я думал только о том, что должен довести до конца концерт ради тысячи поклонников, пришедших увидеть, как хорошо наш смазанный рок-механизм разносит в щепки стадион. Я представлял, как толпы людей разочарованно бредут к выходу, проклиная нас и обещая никогда больше не приходить на наши концерты. Я повернулся к Юхану, который держал мою ногу, и спросил: «Слушай… Если я буду сидеть на стуле, могу я закончить концерт?» «Тебе нужна шина», — ответил он. Я спросил, есть ли она у них под рукой, и он ответил, что нам придется поехать в больницу, чтобы наложить шину там, а потом можно вернуться. «Сколько ехать до больницы?» — быстро спросил я. «Полчаса». «В жопу!» — подумал я. Ни за что на свете я не покину этот стадион, пока зрители не получат то, за что заплатили деньги. «А давай так… — сказал я. — Ты поедешь в больницу и возьмешь шину. А я буду сидеть на стуле и играть. Наложим шину, когда ты вернешься». Он расстроенно посмотрел на меня и вежливо сказал: «Если я отпущу твою ногу, она снова вывихнется!» Без тени сомнения я громко воскликнул: «Что ж, тогда тебе придется пойти со мной на сцену».

«Pressure… pushing down on me…» — хрипло продолжал Тэйлор. Теперь над стадионом звучал хит Queen / Дэвида Боуи. Врач плотно заматывал мне щиколотку эластичным бинтом, ни на секунду не отпуская мою ногу, пока коллективными усилиями меня не подняли и не отнесли на сцену, где уже ждал стул на том месте, где я когда-то стоял.

Жизнь всегда подкидывает тебе удивительные, поэтические моменты. Но, как только моя задница коснулась стула и мне на колени положили гитару, я ворвался прямиком в бридж песни «Under Pressure», как делал всегда, выводя фальцетом: «Chippin’ around kick my brains around the floor! These are the days it never rains but it pours…», — и оглушающий рев толпы подтвердил, что эта музыка и этот текст, как ничто иное, подходят к этому незабываемому моменту. Такое нарочно не придумаешь. Это чистая радость. Это триумф. Это жизнь.

Мы продолжили песней «Learn to Fly», я опустил глаза на Юхана, который стоял передо мной на коленях, пытаясь изо всех сил удержать на месте мою ногу, пока я на адреналине размахивал гитарой во все стороны. Я заметил, что он уже не сидел неподвижно, а качал головой в такт музыке. «Круто, да?» — спросил я.

«ДЫАА!!!» — ответил он. Я и понятия не имел, что он еще и рок-музыкант, поэтому пребывание на сцене стадиона было для него чем-то особенным.

Через некоторое время скорая вернулась из больницы с шиной, оказавшейся гипсовым лангетом, который на меня натянули со скоростью экипажа механиков NASCAR на пит-стопе, и мы продолжили концерт. Мы играли песню за песней, и в какой-то момент я даже проковылял к центру стадиона, чтобы спеть «Му Hero» и «Times Like These». Любовь и поддержка публики, когда она яростно подпевала нашим песням, заставили меня прослезиться. К тому моменту, как прозвучали финальные ноты «Best of You», я знал, что мы только что пережили определяющий момент в карьере. Группа, которая родилась из разбитого сердца и трагедии нашего прошлого, стала воплощением любви и радости жизни и учила нас каждый день радоваться мелочам. А теперь она еще и стала воплощением исцеления и долголетия.

Сразу после концерта меня посадили в машину за сценой, и мы помчались в больницу в сопровождении полицейских машин с мигалками. Я заметил, что моя шестилетняя дочь Харпер, ставшая свидетельницей всех этих событий, тихонько заплакала. Сигнальные маячки освещали ее лицо, и я спросил: «Что не так, малышка?» Она молчала. «Тебе страшно?» — спросил я. Она медленно кивнула, и слеза скатилась по ее милому личику. Мое сердце обливалось кровью. Хотя мне и не было больно, я чувствовал ее боль. «Все в порядке! Мы едем в больницу, просто чтобы они сфотографировали мою ногу… Это даже круто!» — сказал я подчеркнуто радостным голосом. Харпер старалась храбриться и попыталась улыбнуться, но я видел, что ее маленькое невинное сердечко наполнено сочувствием и страхом, и старался делать все, что мог, чтобы ей стало легче. В конце концов, ты счастлив настолько, насколько счастлив твой самый несчастный ребенок. По приезде в больницу меня посадили в кресло-каталку, я взял Харпер на колени, и мы поехали на рентген. Я делал все, чтоб этот странный момент стал веселым.

Слава богу, она засмеялась.

Я неподвижно лежал на холодном столе для рентгена, пока врачи перемещали оборудование вокруг моей ноги, чтобы получить точный снимок. Все это было похоже на похищение инопланетянами: наполненная ярким светом комната, в которой я был один, и только окно отделяло меня от тур-менеджера и лаборанта. Тишина. Несколько раз что-то тихо прожужжало, и я увидел выражение лица Гаса за стеклом. Это не то, что я бы хотел увидеть. Он посмотрел мне в глаза и беззвучно произнес слово «операция». Блядь.

Боль наконец пришла, когда я вернулся в отель в Норвегии той ночью. И, лежа на диване с поднятой ногой в гипсе, я не мог не думать о тех летних днях моего озорного, гиперактивного и отчаянного детства, когда я бродил по улицам в поисках острых ощущений до протертых в кроссовках дыр, не обращая внимания на физическую боль. Только эмоциональная. И, читая сообщения, сыпавшиеся на мой телефон, я плакал от любви, которую дарили мне мои друзья, узнав, что случилось. Я знал, что должен делать.

ПОДНИМАЕШЬСЯ С ЗЕМЛИ. ИДЕШЬ ДОМОЙ. ШОУ ДОЛЖНО ПРОДОЛЖАТЬСЯ.

«Трейси, они приехали!»

Я стоял у подножия винтовой лестницы в шикарном холле усадьбы постройки рубежа веков, принадлежащей моей тете Шерри, и ждал свою суперклевую двоюродную сестру Трейси, чтобы наконец-то ее обнять. Хотя формально мы не родственники, я считал ее членом семьи.

Наши матери познакомились в старших классах в Бордмене, штат Огайо, и с тех пор были лучшими подругами. Они даже создали акапельную группу «Три красотки», с которой выступали в местных клубах вроде Kiwanis clubs или Women’s City Clubs и на школьных вечерах в начале 50-х (не говоря уже об утреннем кулинарном телешоу, в котором мама в качестве рекламы пила молоко, с трудом сдерживая рвотные позывы).

Вместе с их подружкой Джералин Майер трио, широко улыбаясь в одинаковых костюмчиках, слаженно пело песенки вроде «Tea for Two», «Bewitched» и «Alexander’s Ragtime Band». Они не хотели делать музыкальную карьеру и занимались этим лишь для души, весело проводя время с друзьями, разделявшими их любовь к музыке. После выпуска жизненные пути Шерри и моей мамы разошлись, но они поклялись встречаться каждое лето. И мы сдерживали это обещание, какое бы расстояние нас ни разделяло.

Преодолеть путь длиной 700 миль[17] из Спрингфилда, штат Вирджиния, в Эванстон — задача не из легких. Запихнув чемоданы, подушки, одеяло и холодильник со снэками в голубой «Форд Фиеста» 1981 года, мы с мамой и сестрой отправлялись в одиннадцатичасовую дорогу. Обычно по пути мы заезжали в Янгстаун, штат Огайо (неподалеку от городка Уоррен, где я родился), и останавливались там на пару дней у бабушки с дедушкой. Каждый год я с нетерпением ждал этой поездки: на север по шоссе Pennsylvania Turnpike, в живописные уголки Америки, проезжая по извилистой дороге через горы и длинные тоннели. Мы с мамой весело подпевали песням, звучащим по радио, останавливаясь на заправках, чтобы купить сувениры и съесть сэндвичи, взятые с собой. Это мое первое знакомство с эстетикой путешествий, и уже тогда меня восхищало то, как постепенно менялся пейзаж за окном по дороге к американскому Среднему Западу, пока мы теснились в крошечной машинке.

Я был в восторге: от нашего спокойного захолустья в Вирджинии — через горы Пенсильвании, мимо кукурузных полей Огайо — к огням мегаполиса Чикаго. Словно Изумрудный город из «Волшебника страны Оз», вид величественной башни Сирс-тауэр на горизонте восхищал меня, наполняя предвкушением приключений, которые приготовило для меня это лето. Я обожал Чикаго. Казалось, этот город, мультикультурный лабиринт вагонов метро и кирпичных зданий, открывает перед тобой все двери. Куда интереснее, чем спокойная жизнь моего родного захолустья в Вирджинии. У Трейси (самой рисковой из всех моих «кузенов» и «кузин») были еще три старших брата — Трип, Тодд, и Трой, и они всегда брали меня под свое крыло, открывая мне мир, который без них я никогда бы не узнал: от прогулок по городу до многочасовых игр на теплых пляжах озера Мичиган. Это был мой Диснейлэнд, моя Копакабана. А еще это стало моей первой пробой независимости. Со временем я стал сам ездить на метро, чтобы изучить самые отдаленные уголки города, и постепенно открывал в себе то, чего раньше никто и представить не мог. Эстетически и эмоционально я жил в классическом фильме 80-х о взрослении, снятом Джоном Хьюзом, совершенно не осознавая этого.

Я стоял и ждал, пока Трейси, как обычно в шортах и футболке-поло, спустится, как вдруг услышал странные звуки. Звон цепей, скрип кожи и стук ботинок, с каждым шагом грохочущих по полу, словно викинг, приближающийся к жертве. Может, это грабитель? Байкер? Дух Прошлого Рождества? Шаги приближались, и мое сердце выпрыгивало из груди. Они уже были на лестнице. Бум. Дзынь. Бум. Дзынь. Бум. Дзынь. И тут я увидел ее…

ТРЕЙСИ ТЕПЕРЬ БЫЛА ПАНК-РОКЕРОМ.

Блестящие «мартинсы», черные штаны с цепями, футболка Anti-Pasti и бритая голова — она была ужасающим, но в то же время восхитительным воплощением бунта. Прошлогодние шорты и поло были забыты. Трейси стала тем, что я раньше видел только в сериалах по телевизору. Но это был не мультяшный злодей с ирокезом, чинящий беспорядки с громкой музыкой на фоне, как в ситкомах. Нет. Это, блин, реально происходило. Охреневший, я смотрел на нее, будто она была с другой планеты, в радостном замешательстве изучая каждый шип, каждую булавку и каждый кожаный ремешок. Но шок и удивление прошли, как только она поприветствовала нас со своей обычной солнечной улыбкой. Это все еще была Трейси, просто выкрученная на максималку, словно постапокалиптический супергерой. Сказать, что я обрадовался, — самое большое преуменьшение в моей жизни. Я был просто вне себя. Во мне что-то проснулось — я просто пока не знал, что именно.

После традиционных приветственных разговоров мы с Трейси поднялись в ее спальню, где она показала мне огромную коллекцию пластинок, хранившуюся рядом с проигрывателем. Аккуратно сложенные ряды семидюймовых пластинок с синглами и LP групп, о которых я никогда не слышал: The Misfits, Dead Kennedys, Bad Brains, Germs, Naked Raygun, Black Flag, Wire, Minor Threat, GBH, Discharge, The Effigies… Всех не перечислить. Настоящая кладезь независимого андеграундного панк-рока, о существовании которого я до этого момента даже не подозревал. Мы сидели на полу, и Трейси ставила пластинку за пластинкой с энтузиазмом профессора, обучающего жаждущих знаний студентов. «Послушай вот эту!» — говорила она и осторожно опускала пластинку на проигрыватель. «А теперь эту!» — продолжала она, играя одну за другой и с каждым треком вынося мой мозг в иные миры. У меня появились вопросы. Много вопросов. Почему я не знал, что это существует? Мог ли я знать, что это существует? Об этом что, все знают? Это вообще законно? Я с глазами по пять копеек изучал конверты от пластинок, глазея на грубый дизайн, фотографии и выходные данные, а Трейси продолжала ставить музыку, наполненную взрывными темпами и криками, от которых кровь стыла в жилах. Шли часы, и все, что я знал до этого момента о музыке, улетало в трубу.

С ЭТОГО МОМЕНТА НАЧАЛАСЬ МОЯ НОВАЯ ЖИЗНЬ.

Присмотревшись, я заметил, что эти пластинки отличались от классических рок-альбомов у меня дома: ни одну из них не выпустил лейбл, о котором бы я что-то слышал раньше. Наоборот, они выглядели сделанными «на коленке»: ксерокопированные обложки с темными размытыми фотографиями, выходные данные и тексты песен, написанные от руки, трафаретные логотипы и графика — все кое-как запихано в пластиковые конверты, продающиеся по 3–4 доллара. Эта подпольная сеть каким-то образом умудрялась существовать, полностью игнорируя традиционную внешнюю корпоративную структуру, отрицая стандартные пути производства и распространения музыки. Трейси объяснила, что они все делали САМИ. Я был в восторге, вдохновленный и будто пробужденный. С этого момента музыка больше не казалась мне волшебством, доступная только тем, кого природа одарила божественными способностями, вроде Джимми Хендрикса или Пола Маккартни. Теперь я понял: все, что нужно, — лишь три аккорда, открытое сердце и микрофон. И страсть, которая заставит заниматься всем этим самостоятельно.

Тем вечером Трейси собиралась поехать на метро в центр Чикаго на выступление панк-группы Naked Raygun в кабаке Cubby Bear, что через дорогу от Wrigley Field.

Я как раз утром послушал их песню «Surf Combat» и ужасно хотел увидеть вблизи и во плоти этот радикальный стиль жизни, но и представить не мог, что Трейси позовет меня, тринадцатилетнего пацана, будто только что вывалившегося из задней двери школьного автобуса. Скорее Опи Тейлор[18], чем Сид Вишес, я мог только представить весь ужас Трейси, если бы ей пришлось войти вместе со мной в помещение, заполненное ирокезами и кожанками с шипами. Но после уговоров тети Шерри она любезно согласилась взять меня с собой. Это была неизведанная территория, совершенно незнакомая, и мои кишки завязывались узлом от нервного предвкушения.

Не говоря уже о том, что… я никогда раньше не был на живом концерте.

После стольких лет просмотра MTV и любования постерами Kiss и Led Zeppelin на стенах спальни я думал, что группы выступают только на огромных сценах, с дым-машинами, пиротехникой и лазерными шоу. Для меня это — рок-н-ролл. Я даже не подозревал, что все, что нужно, — это четыре стены и песня.

В метро по пути в город в голове электрическим штормом проносились дурные предчувствия. Я представлял тот хаос и безумие, ждущие меня в этом захудалом барчике в центре города. Всего пару часов назад мне открылась правда, и я с нетерпением ждал, когда смогу увидеть это вживую. Теперь я мог себя с чем-то идентифицировать — с чем-то, чего я не мог увидеть в родном городе. Выщербленные пластинки и записанные в гараже песни, которые вырывались из колонок Трейси, открыли окно в мое сердце, и наконец-то я смог ощутить себя частью чего-то. Наконец-то я чувствовал, что меня понимают. Я всегда думал, что отличаюсь от других, и мне не к кому было обратиться за поддержкой. Я был ребенком из неполной семьи, маменькиным сынком и в лучшем случае средним учеником. Я отчаянно хотел найти свою нишу, свое племя. Мне было необходимо экзистенциальное преображение. И я чувствовал, что оно грядет.

По приезде в Cubby Bear я увидел парочку панков у входа и удивился, насколько они молоды. Это были ребята вроде меня, а не те грозные лица с пластинок Трейси. Большинство — худенькие подростки в джинсах, футболках и «конверсах», лезущие на стену от неуемной энергии. Мне сразу полегчало. Мы зашли, и Трейси представила меня своим друзьям. Вскоре я понял, что здесь все всех знают. Этакая сплоченная группа друзей, объединенных любовью к бунтарской музыке и самовыражению. Конечно, кое-где виднелись и шипы, и кожа, и разноцветные волосы, и пирсинг, но меня они не пугали. Я чувствовал себя как дома.

Словно готовящаяся разорваться бомба, зал замер в напряженном ожидании, пока Naked Raygun выходили на сцену. Свет выключили, и меня поразила камерная атмосфера. Не похоже на то, что я видел на своих постерах. Я стоял плечом к плечу с другими зрителями, буквально в сантиметрах от небольшой сцены. Вокалист схватил микрофон, готовясь начать отсчет до первого номера. И, когда это произошло, зал взорвался остервенело летающими конечностями и оглушающей громкостью, словно пороховая бочка. Люди друг на друге. Слэм, прыжки со сцены, толпа, орущая слова каждой песни, вскидывающая в воздух кулаки, будто верные солдаты из «Соника». На меня наступали. Толкали и били. Кидали в толпе, как тряпичную куклу. И это было охрененно. Музыка и жесткие танцы выпустили энергию, которая копилась во мне годами. Это был словно обряд экзорцизма для всех моих детских травм. ЭТО БЫЛО ТО ЧУВСТВО СВОБОДЫ, КОТОРОГО Я ЖДАЛ ВСЮ ЖИЗНЬ, И ТЕПЕРЬ, КОГДА Я ПРОШЕЛ КРЕЩЕНИЕ СЛЮНОЙ, ПОТОМ И ОСКОЛКАМИ СТЕКЛА, ПУТИ НАЗАД УЖЕ НЕТ. Песня за громогласной песней, я стоял у сцены, купаясь в искореженном величии музыки. Некоторые считают Naked Raygun самой важной группой в истории чикагского панка. Их стиль напоминал хардкор-стиль серф-рока Dick Dale. Конечно, тогда я не понимал их значимость. Я просто знал, что их музыка наполняет меня тем, что мне нужно больше всего. Каждая песня длилась не больше 3,5 минут, но эти минуты зал неистовствовал. Паузы в ожидании возобновления хаоса казались вечностью. Все закончилось слишком быстро, и зажгли свет. Я подошел к столику с мерчем и купил свою первую панк-рок пластинку: семидюймовый сингл «Flammable Solid» от Naked Raygun. Одну из всего тысячи выпущенных.

После концерта мы сели на поезд и вернулись в Эванстон со звоном в ушах и обновленными сердцами. Так, всего за один летний день я изменился навсегда и теперь понимал — мне не нужна пиротехника, лазеры или виртуозная игра на инструменте, чтобы стать музыкантом. На концерте Naked Raygun мне открылся самый важный элемент рок-н-ролла: сырой и несовершенный звук, выражающий самое сокровенное. Теперь это было доступно и мне, и я не мог дождаться возвращения домой в Вирджинию, чтобы рассказать об этом друзьям в надежде, что они тоже увидят этот свет.

Выяснилось, что Трейси и сама пела в панк-группе под названием Verboten, и они уже успели записать несколько оригинальных песен и давали живые концерты в Чикаго. Их было четверо, а средний возраст участника группы — не больше тринадцати лет. Ребята все делали сами: писали музыку и репетировали у Трейси в подвале, организовывали концерты и делали футболки для продажи на выступлениях. Гитаристу Джейсону Нэрдуси на тот момент не могло быть больше одиннадцати лет. На своей Gibson SG, которая была больше него, он выбивал аккорды песен вроде «Му Opinion» и «He’s a Panther». То, что пацан младше меня берет и следует за своей мечтой, вдохновило меня еще больше. Я уже знал, что ждет мою гитару, когда вернусь домой. Черт возьми, если они смогли, значит, и я смогу.

Каникулы продолжались, и я погружался в музыкальную библиотеку Трейси, изучая каждый альбом. В ее коллекции я даже нашел несколько групп из моего родного города: Minor Threat, Faith, Void и Scream, которые понравились мне больше всего. На коробке был указан почтовый адрес — всего в паре миль от моего района! Вынос. На хрен. Мозга! Scream несколько отличались от остальных, менее «отполированных» групп. Обладая сильными мелодиями с периодическими намеками на классический рок, их песни, хотя быстрые и агрессивные, звучали более вычищенно по сравнению с тем, что я услышал за эту поездку. И выглядели они не как панки на обложках пластинок и страницах журналов Трейси. Джинсы, фланелевые рубашки и лохматые волосы — они выглядели так, будто были… из Вирджинии. Я снова и снова слушал их альбом с чувством гордости за родину, запоминая каждое слово. И каждый барабанный ритм.

Остаток каникул прошел в походах на концерты, покупках альбомов в Wax Trax! Records и тусовках с панками. Я постепенно постигал язык записей и пластинок, на котором они говорили. Это была андеграундная сеть юных любителей музыки вроде меня, в мыслях которых не было идеи «музыкальной карьеры». Как и «Трех красоток» много лет назад, нас привлекала не музыка как профессия, а желание делиться с друзьями любовью к музыке. Что мы получали взамен? Обычно ничего, кроме чувства удовлетворения от того, что делаешь то, что любишь, и ни от кого не зависишь. И это стоило каждой капли крови, пота и слез. Здесь не было рок-звезд. Только настоящие люди.

Долгая дорога обратно в Вирджинию была в некотором роде метафорическим путешествием из прошлого в будущее. В Чикаго остался маленький мальчик, который не мог представить, что его песни, слова, страсть когда-то могут сохраниться на грязном черном куске винила. Остался мальчик, боявшийся, что его высмеют крутые парни. Вооруженный пластинкой Germs, футболкой Killing Joke и синглом «Flammable Solid», купленным на концерте Naked Raygun, я был готов начать новую жизнь. Жизнь панка. Наконец-то я сбросил шкуру ранимого подростка и оброс новой, которая станет воплощением меня настоящего. И я был готов показать ее миру.

Алтарь сооружен. Свечи зажжены. Для ритуала все готово. Я спокойно сел на пол перед импровизированным святилищем, сооруженным из досок и остатков краски для моделек, очистил разум от мыслей и начал молиться. Не знаю точно, кому я молился, но точно знал, о чем.

Успех.

Я сидел в тишине и медитировал, стараясь открыться миру и получить божественное послание, представляя, что каждая клеточка моего тела трансформируется, наполняясь силой и давая мне сверхспособности, которыми должны обладать мои герои, чтобы преодолеть пространство и время с помощью музыки. Я думал, что в музыке есть что-то мистическое, неосязаемое. И отчаянно хотел познать это, проводя примитивные обряды с истовостью семнадцатилетнего, которому нечего терять.

Свечи, стоящие по углам доски, мерцая, проливали желтый свет на холодный бетонный пол гаража, освещая символы, которые я нарисовал, вызывая духов, чтобы те показали мне судьбу: логотип Джона Бонэма из трех кругов и число 606 — две эмблемы, которые много для меня значили. Следуя собственному представлению о телепатии, я перечислял свои самые потаенные желания в надежде, что кто-то, что-то, где-то услышит зов и ответит на мои молитвы. Я не был большим специалистом в материализации духов, но верил: если получится постичь — получится и достичь. Это было моей целью, и Вселенная должна была мне в этом помочь. Или, если ближе к сакральному:

Что ты думаешь, тем и становишься.

Что ты чувствуешь, то и притягиваешь.

Что ты представляешь, то и создаешь.

Некоторые называют это «законом притяжения»: идея, что Вселенная создает то, на чем сосредоточен твой разум.

В те годы я ничего не знал об этой концепции, но с ранних лет в глубине души верил, что все возможно, если полностью себя этому посвятить. На тот момент у меня было не много вариантов, как прожить свою жизнь. Без школьного аттестата и семейного капитала я был обречен жить от зарплаты до зарплаты, движимый вперед музыкой, которой, к счастью, хватало, чтобы не дать моей душе умереть. Мне оставалось только мечтать. И я мечтал. Но теперь не просто фантазировал о том, что когда-то стану музыкантом. Теперь я был готов обратиться к неизведанному за помощью в воплощении этой мечты.

Что же заставило меня пойти на эти крайние меры?

Существует теория, что большинство музыкантов выбирает творческий путь в возрасте от одиннадцати до тринадцати лет. Это золотое окно возможностей, в котором пересекаются независимость и самобытность, и самый опасный этап в жизни любого ребенка — он становится самим собой, а не приложением к родителям. Это время узнать, кто ТЫ такой, и, если вдруг у тебя есть склонность к музыке, скорее всего, ты определишься, кем хочешь быть до конца своих дней. Музыкантом. Я верю в эту теорию, потому что в моем случае все было именно так.

Когда-то музыка была для меня просто звуком. Простые детские стишки и джинглы на радио, влетающие в одно ухо и вылетающие из другого, которым я бездумно подпевал. Песни были просто мелодиями и ритмами, которые приходили и уходили, как ветер, никогда не захватывая мое сердце — просто перемещая воздух, которым я дышал, и заполняя время между наиболее важными моментами жизни. ПОКА ОДНАЖДЫ ОНИ НЕ СТАЛИ ВОЗДУХОМ, КОТОРЫМ Я ДЫШАЛ.

Трудно объяснить это чувство тому, кто не страдает тем же. Думаю, это похоже на одержимость, хотя пока не могу подтвердить это на личном опыте. Когда сердце, разум и душа не могут противостоять желанию создать звук, текст или ритм и ты беспомощен перед жгучим желанием выпустить этих внутренних демонов на свободу, ты посвящаешь жизнь погоне за следующей песней. Если бы этот недуг не был таким благородным, его вполне можно было бы считать проклятием.

Музыка окончательно посадила меня на крючок — теперь меня заботили только все тонкости ее построения, а другие детские интересы оказались на помойке. Ничто не увлекало и не стимулировало мой мозг так, как сочинение и аранжировка песни, и каждую минуту бодрствования я тратил на разгадку этой тайны. У меня не было настоящего музыкального образования, поэтому я не воспринимал звук как ноты на бумаге. Для меня звук стал формами, которые я видел в голове, пока внимательно слушал множество слоев инструментов. Подобно наложенным друг на друга красочным строительным блокам, музыка стала тем, что я мог видеть. Неврологи называют это состояние «синестезией», когда какое-то чувство (слух) активируется одновременно с другим, не связанным с ним (зрение). Моя неспособность читать ноты обострила музыкальную память, потому что единственным способом сохранить информацию стал ее мысленный снимок в голове, что оттачивало способность сосредоточиваться. Это был недостаток, связанный с отсутствием уроков (и даже настоящей барабанной установки, на которой я мог учиться), что бросало мне вызов и заставляло работать еще усерднее, чтобы стать лучше и добиться успеха. Сейчас я это знаю.

В раннем возрасте я начал «играть на барабанах» зубами, двигая челюстью вперед и назад и стуча верхними зубами о нижние, имитируя во рту звук барабанной установки. Я выводил барабанные дроби и мелизмы[20], как если бы использовал руки, но незаметно для всех. Каждое утро по дороге в школу я напевал мелодии и исполнял барабанные партии зубами, играя любимые песни и придумывая оригинальные композиции, пока не проходил через школьные ворота и не выгружал рюкзак в шкафчик. Я тщательно хранил этот секрет. Весь день я молча практиковал игру на барабанах в голове, тренируя новые трюки, которые мог попробовать за настоящей установкой. Во время одного из визитов к стоматологу доктор осмотрел мои жемчужно-белые зубы, выпрямился и спросил: «Ты любишь жевать лед?» Озадаченный, я ответил: «Мммм… Вроде нет?» Он сообщил, что мои зубы сильно изношены, будто что-то их стачивает. Я сразу же понял, в чем дело. «Я могу играть на барабанах зубами!» — гордо воскликнул я. Озадаченный, он уставился на меня, как на сумасшедшего, поэтому я попросил подойти поближе, и он наклонился, прильнув ухом в сантиметрах от моего рта. Я начал играть для него «Tom Sawyer» группы Rush, моя челюсть двигалась вперед и назад с молниеносной скоростью, стуча зубами, как чечеточник на хрупкой сцене. Его глаза расширились. Шокированный, он отступил, посоветовав мне пересмотреть эту странную и вредную для зубов привычку. Но пути назад не было. Я был обречен: ортодонтическая перкуссия навечно со мной.

За свою жизнь я встретил только одного человека с такой же странностью. Курта Кобейна. Больше всего это было заметно на нашем выступлении MTV Unplugged в Нью-Йорке в ноябре 1993-го. В определенные моменты можно увидеть, как Курт двигает челюстью, перебирая струны гитары. Это было для него чем-то вроде метронома. Для меня же в этом не было ничего странного. У каждого музыканта свое «чувство музыки». Каждый следует за своим внутренним ритмом, и двух одинаковых нет. Как я написал в предисловии к биографии Джона Бонэма за авторством Чада Кушинза «Зверь», это понятие сложно определить:

И именно «чувство музыки» Джона Бонэма привело меня к той судьбоносной ночи у импровизированного алтаря в гараже.

Я слушал Led Zeppelin с раннего детства. Их песни постоянно крутили на рок-н-ролльных радиостанциях моей юности, но только став барабанщиком, я оценил загадочное звучание Джона Бонэма и по уши влюбился в весь их репертуар. Когда он играл на барабанах, я буквально слышал голоса, говорящие со мной — иногда шепотом, иногда криком. Я не испытывал ничего подобного, слушая других барабанщиков, и временами это меня почти пугало. «Между нот» Бонэм выражал что-то такое, из-за чего в моем мозгу происходило короткое замыкание, а время замедлялось перед каждым ударом малого барабана, как если бы я снова и снова падал в сокрушительную черную дыру. Его «грув» был не столько физическим, сколько духовным, и, как ни старался подражать его игре, я вскоре понял, что это бесполезно — это больше, чем игра на барабанах, это его собственный язык, его неповторимая ДНК, обнаженная на виниле.

Хотя технически это крышесносно, меня не очень волновало, как он играет. Больше интересовало, почему он играет то, что играет. Что он хочет сказать? Почему его фирменный ритм казался намного более естественным, чем у любого другого барабанщика, словно океанская волна, то разбивающаяся о высокие скалы, то мягко омывающая берег? Что в его «чувстве музыки» говорило со мной? И было ли у меня собственное «чувство музыки»? В конце концов я пришел к выводу, что это работа Вселенной и мне нужно было разобраться в этом вопросе, жертвуя собой.

В тот период жизни я увлекался мистицизмом и представлениями о том, что человек может стать единым с богом или с Абсолютом, поэтому был открыт для изучения этих методов (в то время я также исследовал галлюциногены). Но в своих эгоистичных поисках я не следовал какому-то особому кредо. И, хотя понимая основную концепцию организованной религии, я не был воспитан в религиозной среде и ходил в церковь с отцом, приверженцем англиканской церкви, только один раз в год в канун Рождества, когда мы посещали мессу в исторической церкви Святого Иоанна в Вашингтоне. Конечно, я ощущал связь с духовным аспектом церемонии и находил ее красивой и воодушевляющей, но этот конкретный набор убеждений не укоренился во мне с раннего возраста, поэтому все это оставалось для меня загадкой. Только когда меня отправили в католическую среднюю школу (из-за реформы[21], а не религии), я изучил понятие веры и начал понимать, что это на самом деле означает.

Среди моих многочисленных уроков по католицизму, таких как «Ветхий Завет», «Новый Завет» и «Христианские Священные Писания», был один, который мне нравился больше всего: «Пойми свою веру». Это были не просто списки псалмов и стихов, которые нужно было выучить наизусть, а исследование понятия веры. Безусловной веры в то, что бросает вызов логике и ведет вас по жизни. Вот это мне было близко, хотя и в совершенно другом контексте. В МОЕЙ ЖИЗНИ БЫЛИ ОПРЕДЕЛЕННЫЕ ВЕЩИ, НА КОТОРЫЕ Я БЕЗОГОВОРОЧНО ПОЛАГАЛСЯ И В КОТОРЫЕ НЕПОКОЛЕБИМО ВЕРИЛ, — ЛЮБОВЬ МАТЕРИ, МОЯ ЛЮБОВЬ К НЕЙ И ЛЮБОВЬ, КОТОРАЯ НАПОЛНЯЛА МОЕ СЕРДЦЕ ПРИ ИГРЕ НА ИНСТРУМЕНТЕ. Поэтому, без общепринятых структур и правил, обычно сопровождающих подобные вещи, я счел музыку своей религией, музыкальный магазин — своей церковью, рок-звезд — своими святыми, а их песни — своими гимнами.

Это была безусловная вера, о которой я размышлял, сидя перед мерцающими свечами в своем панк-роковом храме.

Было ли это колдовство? Я сходил на викканскую церемонию и обнаружил, что она очень похожа на тот мой невинный подростковый эксперимент. Но могу назвать свою маленькую церемонию только тем, чем она была для меня в то время: призывом использовать силу Вселенной, чтобы исполнить мою самую большую мечту. Легко списать все это на совпадение, но, когда я пишу это сегодня, имея и татуировку в виде логотипа с тремя кругами и число «606» готическим шрифтом на запястье, приходится думать, что в ту ночь я определил свою судьбу, используя «закон притяжения», призывая Вселенную, задействуя высшую силу или что там еще. Я просто знаю, что сегодня успех, о котором я молился в ту ночь в гараже, нашел меня.

Или, может, я продал свою душу за рок-н-ролл?

В кресле напротив моей барабанной установки сидел не кто иной, как Франц Шталь — легендарный гитарист наикрутейшей вашингтонской хардкор-панк группы Scream. Будучи семнадцатилетним фанатом группы, я буквально трясся от волнения и сидел за ударными, сжимая в потных руках разбитые барабанные палочки в предвкушении джема со своим кумиром. Было совершенно ясно, что эти чувства не взаимны. Франц ожидал этого прослушивания примерно с тем же энтузиазмом, что и похода к стоматологу за лечением пульпита.

«Нет, чувак… Давай сыграем песни Scream!» — практически закричал я. Он оторвался от гитары на коленях, удивленно поднял большие голубые глаза и спросил: «Серьезно? Какие песни ты знаешь?»

Я только этого и ждал. Посмотрев Францу прямо в глаза, голосом Клинта Иствуда из фильмов я уверенно сказал: «Я знаю их все…»

Вскоре обшарпанный темный подвал этого хэдшопа[22] в Арлингтоне, штат Вирджиния, взорвался оглушающими криками гитары и безумными ритмами. Мы с Францем прошлись по всему их репертуару, альбом за альбомом, играя даже еще не выпущенные песни (да, возможно, у меня была парочка бутлегов…). С каждой песней я видел, как у Франца улучшается настроение: я мог сыграть каждый куплет, каждый припев, каждую концовку, учить меня было не нужно. Он не знал, что его песни намертво засели у меня в голове. В конце концов, если не считать того единственного урока игры на барабанах («Ты держишь палочки вверх ногами, Дэвид»), по сути, я научился играть на ударных по песням Scream.

Мое крещение панк-роком состоялось всего несколько лет назад, и я начал собирать пластинки с рвением изголодавшегося наркомана в ломке, тратя все заработанные деньги на любой альбом, который удавалось найти в секции «хардкора» в магазине Olsson’s Books and Records в Джорджтауне — одном из немногих, в котором реально продавалась андеграундная музыка. Все до последнего цента из заработанного в пиццерии и стрижкой газонов я тратил на расширение коллекции альбомов громкой, быстрой и прекрасной в своей примитивности музыки, которые радостно покупал, протягивая смятые купюры и тщательно посчитанные монетки. После я как можно быстрее бежал домой, ставил на проигрыватель, изучая в подробностях обложку (от дизайна до выходных данных), и раз за разом слушал пластинку, выставляя концертную громкость. Мама была очень толерантной женщиной, позволяя мне слушать все, что я захочу (иногда даже сатанинский дэт-метал).

Правда, Scream были не такими. Их музыкальность и динамика были глубже и шире, чем у большинства других хардкор-групп, и включала элементы классического рока, метала, ска или даже регги. Но самое главное, у их песен были пробуждающие во мне поклонника The Beatles запоминающиеся мелодии (то, что в других панк-группах заменяли атональным шумом из-за отсутствия песенного таланта). К тому же их барабанщик Кент Стакс — настоящая сокрушающая природная стихия. Очевидно, что, в отличие от большинства ударников-самоучек из других групп, он понимал ударные на более глубоком уровне. Его скорость и точность невероятны. По нему сразу было видно, что он не раз репетировал свои парадидлы[23] — просто Бадди Рич[24] в «Мартинсах» и кожаной куртке.

Я сидел и подыгрывал своим пластинкам Scream, выстукивая парой огромных барабанных палочек для маршевого оркестра по подушкам, пока пот буквально не начинал стекать с окон спальни, изо всех сил стараясь подражать молниеносной игре Кента на барабанах — задача не из легких.

В то время у меня не было своей группы, не говоря уже о барабанной установке, но это не имело значения. Я закрывал глаза, представлял себя барабанщиком Scream и выбивал ритмы любимых песен, как если бы они были моими собственными. Scream образовались в 1979 году, после того как увидели выступление легендарной группы Bad Brains в крошечном клубе в центре города под названием Madam’s Organ. Это были лучшие друзья, которые познакомились в старших классах, создали одну из самых влиятельных панк-групп Америки и были намного старше меня. Они стали местными героями, уважаемыми всеми музыкантами в этом кругу, и я ходил на их концерты при любой возможности. Главный вокалист Пит Шталь летал по сцене, словно одержимый духом Джима Моррисона, басист Скитер Томпсон с железобетонной точностью держал грув, а гитаристы Франц Шталь и Харли Дэвидсон (да-да, вы правильно прочитали) были ослепляющим дуэтом хрустящих ритмов и соло. Как бы ужасно это ни звучало, я часто мечтал, что однажды, когда я буду стоять в толпе на концерте Scream, по громкой связи раздастся объявление: «Мы приносим извинения за неудобства, но из-за чрезвычайной ситуации с барабанщиком группа Scream не сможет выступить сегодня вечером. Если только… Если только в зале нет кого-то, кто мог бы заменить его…» — и тут я бы выпрыгнул из зала прямиком к ударной установке и спас положение. Наивно, да, я знаю, но слушайте… можно же ребенку помечтать…

В конце концов мое мастерство подушечного перкуссиониста-любителя переросло пределы моей маленькой спальни, и я начал играть на настоящей ударной установке в настоящих группах с такими именами, как Freak Baby, Mission Impossible и Dain Bramage. Навыки росли в геометрической прогрессии, и я использовал все приемы, которым научился, подыгрывая любимым пластинкам, в конечном счете становясь чем-то вроде демоверсии любимых барабанщиков. Когда я сел за настоящую барабанную установку, оказалось, что из-за репетиций, представляющих собой битье подушек, я играл ужасно грубо и тяжеловесно (можно сравнить с бегуном, тренирующимся на песке). Я рвал барабанные обшивки и ломал тарелки с такой пугающей (и весьма дорогостоящей) частотой, что стал завсегдатаем местного музыкального магазина, постоянно заменяя сломанное оборудование, а измученные сотрудники радостно забирали мои деньги, неделя за неделей.

Однажды, проходя мимо доски объявлений с листовками и рекламными объявлениями на стене у входной двери музыкального магазина, я краем глаза заметил ксерокопированный лист бумаги, на котором было написано:

SCREAM ИЩЕТ БАРАБАНЩИКА. ЗВОНИТЬ ФРАНЦУ.

«Этого не может быть», — подумал я. Во-первых, с какой стати Scream, всемирно известной группе, давать объявление о прослушивании барабанщиков в музыкальном магазине в такой дыре, как Фолс-Черч в Вирджинии? И во-вторых, как они могли найти барабанщика, который мог приблизиться к игре Кента Стакса на их невероятных записях? Не веря своим глазам, я записал номер и решил, что позвоню, пусть даже только для того, чтобы сказать друзьям, что разговаривал с САМИМ Францем Шталем по телефону. Мне было семнадцать, я все еще учился в старшей школе и играл с двумя лучшими друзьями в группе под названием Dain Bramage, так что определенно не обладал достаточной квалификацией и не был готов вступить в такую серьезную группу, как Scream.

Но я не мог упустить возможность хотя бы раз поиграть с ними, чтобы было о чем рассказать друзьям. Моя нелепая юношеская фантазия о спасении их концерта, возможно, воплотилась этим неожиданным поворотом судьбы. В глубине души я чувствовал, что должен позволить Вселенной вести события своим чередом.

Я помчался домой и нервно набрал номер с телефона на рабочем столе матери, отодвигая в сторону тетради с домашними заданиями, которые ждали проверки. К моему удивлению, Франц ответил и, после того как, заикаясь, я зачитал ему воображаемое резюме (ложь), сказал, что группе негде сейчас репетировать, но он запишет мой номер и перезвонит, когда они смогут устроить джем. Я воспринял это как хороший знак и стал ждать. Конечно, во время первого звонка я не упомянул несколько важных деталей. Самое вопиющее упущение? Мой возраст. Я не представлял, что он позволит пройти прослушивание семнадцатилетнему подростку без машины, который все еще живет с мамой, поэтому сделал то, что сделал бы любой амбициозный молодой рокер: напиздел, что мне двадцать один.

Проходили недели, а от Франца не было вестей, поэтому я подумал, что попробую еще раз, и снова набрал его номер в надежде, что он потерял мой. Трубку взяла его девушка и после долгой беседы пообещала, что заставит его позвонить мне. (Теперь, в своем преклонном возрасте, я знаю: если тебе что-то нужно от музыканта, обратись к его девушке.) Это сработало, и через несколько часов он перезвонил. Мы договорились о времени и месте, выбрав грязный подвал в Арлингтоне.

Я уговорил сестру одолжить мне белый «Фольксваген Жук» 1971 года выпуска на вечер и чудом сумел запихнуть в него свою барабанную установку (тот еще тетрис!). Места едва хватало, чтобы дышать, не говоря уже о том, чтобы переключать передачи во время вождения, но ничто не могло удержать меня от прослушивания. Я сходил с ума от волнения, мчась по шоссе и представляя, что просто нахожусь В ОДНОЙ КОМНАТЕ с Питом, Скитером, Харли и Францем, взрывая им мозг охренительной игрой, воплощая в жизнь свои рок-н-ролльные фантазии.

Когда я приехал, меня встретил Франц, и только Франц. Я уверен: он сказал другим, что мое прослушивание, вероятно, пустая трата их времени, не ожидая ничего хорошего, после того как услышал мой чмошный, явно не двадцатиоднолетний голос по телефону, и избавил их от мучений. Мои мечты о встрече на одну ночь с великой группой Scream мгновенно рухнули, но это не помешало мне играть так, будто от этого зависела моя жизнь.

Потому что так и было.

Франц был на удивление впечатлен и спросил, не хочу ли я вернуться и еще раз поджемить. Я не мог поверить своим ушам. Я прошел, по крайней мере, первый этап. Радостный, будто только что выиграл в лотерею, я согласился, методично запихнул свою барабанную установку обратно в «Фольксваген» и, гордый, поехал домой.

Следующее прослушивание прошло уже в полном составе. Очевидно, Франц сказал группе, что меня стоит послушать, и остальным было любопытно посмотреть, как этот тощий непонятный паренек из Спрингфилда, знающий каждую их песню, дубасит по дешевой ударной установке Tama, будто играет на переполненном стадионе. Теперь все было по-взрослому. Меня окружали лица, которые до этого момента я видел только на обложках пластинок или на сцене из зрительного зала, где танцевал от души и подпевал во все горло. Подвал буквально ходил ходуном от потрясающего звука Scream, хотя профессиональную барабанную игру Кента теперь заменяли мои бешеные неандертальские удары, усиленные годами бега по песку.

После очередной триумфальной репетиции я начал понимать, что мое желание сыграть со Scream, чтобы хвастаться перед друзьями, превращалось в нечто более серьезное. Они единогласно решили, что я барабанщик, которого они искали, так что теперь передо мной маячила реальная возможность присоединиться к группе с именем и с убийственным репертуаром, у которой были преданные поклонники и которая гастролировала не только по стране, но и на международном уровне. Моя мечта сбывалась.

Я БЫЛ НА РАСПУТЬЕ. В школе особых перспектив у меня не было, и с каждым печальным табелем успеваемости все больше и больше было похоже на то, что меня ждет монотонная жизнь простого работяги в захолустье. Сердце было полностью посвящено музыке, моей единственной страсти, поэтому оценки (и посещаемость) к тому времени упали до точки невозврата. Нерадостные новости для матери: она была учительницей в местной средней школе, а я, ее единственный сын, мчался по тупиковой улице, в конце которой меня в лучшем случае ждал школьный психолог, а в худшем — отчисление. А еще был отец и его мечта о том, чтобы я стал порядочным бизнесменом-республиканцем, — самый невероятный из всех сценариев. Я уверен, на тот момент он уже потерял всякую надежду на мое будущее на Капитолийском холме, но, в конце концов, был моим отцом и с первого дня внушал мне страх разочаровать его. А еще были мои друзья в группе Dain Bramage. Я знал Дэйва Смита и Рубена Рэддинга много лет, и наша троица наводила приличный шум. Нам еще только предстояли настоящие гастроли, и у нас пока даже особо не было местных поклонников, но мы действительно были молодой группой, которая старалась изо всех сил. Мне нравится думать, что мы «опередили свое время» — наше звучание могло бы отлично вписаться в андеграундный взрыв начала 90-х, смешивая энергию панк-рока с мелодиями R.E.M., Mission of Burma и Hüsker Dü. Но в то время мы все еще как бы плыли по течению.

Для меня перевернуть свою жизнь и присоединиться к Scream означало бы бросить школу, к ужасу матери, учительницы средней школы; пожертвовать и без того натянутыми отношениями с отцом, не одобряющим все это; и оставить группу, которую я создал с двумя лучшими друзьями. Мягко говоря, это гигантский прыжок в неизвестность без страховки. Сжигание всех мостов. После долгих размышлений и душевных поисков у меня просто не хватило смелости. Возможно, потому, что я не верил в себя. Поэтому я вежливо отказался, поблагодарив их, и моя жизнь продолжалась, пока я все быстрее мчался по своей тупиковой дороге.

Несколько месяцев спустя я увидел Scream, дающих концерт в центре Вашингтона в клубе 9:30, знаковом для андеграундной музыки. Вместимостью всего 199 человек, это была темная грязная забегаловка, но для нас — церковь. За эти годы я посетил там десятки концертов и несколько даже отыграл сам. Я решил пойти на концерт, так как теперь считал парней друзьями, но в глубине души знал: будет очень тяжело смотреть на группу, в которой я мог бы играть, но не стал просто из страха. Страха перемен. Страха неизвестности. Страха взросления.

Свет погас, группа заняла свои места, и Кент Стакс заиграл звучное вступление малого барабана к «Walking by Myself» — новой песне, которая вобрала в себя огонь Stooges и МС5, их гитарное звучание и тяжелый грув. Клуб был набит битком, атмосфера в зале была словно туго намотанная катушка, готовая лопнуть, и, когда подключилась вся группа, комната просто взорвалась…

Я подпевал этим словам во всю глотку, и внезапно все обрело смысл. Я сразу же пожалел о решении не участвовать в чем-то столь катарсическом. Мое сердце подскочило к горлу, будто в него выстрелили из пушки, и я тут же решил — это моя судьба, моя группа, мое будущее и моя жизнь. Перекресток, с которым я столкнулся в своей тупиковой захолустной жизни, внезапно исчез, и я решил совершить этот прыжок в неизвестность, оставив все позади, ради того чувства, пронзившего меня, когда толпа из двухсот человек в зале взорвалась волной хаоса и счастья.

После концерта я сказал парням, что совершил глупую ошибку и хочу вернуться. После небольшого уговора и убеждения их, что на этот раз я уверен на сто процентов, они приняли меня с распростертыми объятиями. Кент недавно стал отцом и решил посвятить свою жизнь семье. Его решение пойти по новому пути открыло путь для меня.

Теперь все, что мне нужно было сделать, — перевернуть свою жизнь с ног на голову.

Больше всего меня, конечно, беспокоила мама. Женщина, которая стольким пожертвовала ради меня, которая каждую секунду жизни посвятила моему благополучию и от которой я с самого рождения получал лишь любовь. Я не хотел разочаровывать ее, потому что она не только моя мать, но и лучший друг. Я не мог ее подвести. Сейчас я люблю говорить, что она дисциплинировала меня, дав свободу, позволив мне блуждать, находить свой путь и, в конце концов, себя. Я не хотел предать ее доверие, уважал ее и всегда сохранял спокойствие. Я знал, что уход из школы в столь юном возрасте разобьет ей сердце, — но также знал, что продолжение обучения в школе разобьет мое.

Мы сели за ее стол, и, опустив голову от стыда, я объяснил, что хочу бросить школу и гастролировать по миру. Ее ответ?

«СМОТРИ НЕ ОБЛАЖАЙСЯ».

Я могу только думать, что после двадцати пяти лет обучения таких отстающих, как я, мама в глубине души знала: высшее образование не для меня. Но она в меня верила. Она увидела во мне свет и поняла, что мое сердце, душа, порывы — это не то, чему можно научиться на уроке в школе или прочитав учебник под гипнотическое гудение лампочек в классе. Она часто говорила: «Не всегда ребенок терпит неудачу в школе. Иногда школа подводит ребенка». Итак, как и всегда, она дала мне свободу блуждать, искать свой путь и находить себя.

С отцом — совсем другая история.

Я сидел в кабинете директора в окружении родителей. Отец и школьный психолог отчитывали меня, в красках описывая мое безнадежное будущее, полное бедности и отчаяния. В их глазах я был шпаной, никчемным панком, который в будущем сможет разве что заливать бензин в их бензобаки по выходным или чистить их мокасины в аэропорту, пока они ждут рейс. Я сидел и принимал все это как Рокки Бальбоа, думая: «Пошли вы на хер. Я докажу, что вы оба неправы». Моя любимая реплика? «Наверняка ты делаешь все, чего не должны делать дети твоего возраста, вроде сигарет и кофе». Кофе? С каких это пор кофе считается наркотиком класса А? Я гордо признал себя виновным по обоим пунктам.

Когда мы шли к своим машинам на стоянке, отец получил еще один удар, прежде чем официально отрекся от меня навсегда, закричав: «И ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ ОТ НАРКОТИКОВ!!!» Это самая трепетная демонстрация жесткой республиканской ярости в стиле Боба Доула[25], которую я когда-либо видел. Я мог только смеяться. Его деградация больше не могла причинить мне вреда. Я наконец соскочил с крючка, и он тоже (я, кажется, видел его за рулем нового зеленого «Плимут Волэри» вскоре после того, как я бросил школу, и могу только сделать вывод, что скромный фонд на мое высшее образование был немедленно отозван и спущен на эту мечту сутенера). Пуповина официально перерезана. Я свободен.

«СМОТРИ НЕ ОБЛАЖАЙСЯ», — ДУМАЛ Я.

Что касается моих друзей из Dain Bramage, ну… они были в ярости. Я оставил их в дерьмовый момент, и, возможно, еще долгие годы на стопке горящих пластинок Scream лежали истыканные иголками куклы вуду с моим лицом, но счастлив сказать, что по сей день мы дружим и стараемся видеться при возможности. Наш единственный LP, I Scream Not Coming Down, записан во время страшной грозы над Крофтоном, штат Мэриленд, в июле 1986 года и представляет собой буйство спазматического ритма и красивой мелодии. Я буду вечно гордиться этим альбомом не только потому, что он мой первый, но и из-за его удивительных уникальных качеств. Не было никого похожего на нас.

Моя жизнь полностью перевернулась: я устроился на местный мебельный склад, загружая грузовики с пошлыми тумбами под телевизор и откидными креслами, и начал регулярно репетировать с Scream. Мы потратили несколько месяцев, оттачивая звучание и работая над новым материалом, прежде чем наконец дебютировали в новом составе 25 июля 1987 года на благотворительном концерте для Amnesty International в университете Джона Хопкинса, за которым должен был последовать тихий марш при свечах у нескольких международных посольств, чтобы привлечь внимание к нарушениям прав человека во всем мире. Я нервничал как никогда, не только из-за размера аудитории (для меня все, что больше двенадцати человек, — стадионный рок), но и потому, что зал заполнили все мои местные кумиры. Участники Minor Threat, Fugazi и Rites of Spring оценивали, способен ли я занять место великого Кента Стакса, и я чувствовал, что моя личная ответственность — заставить группу гордиться. В конце концов, Scream тоже их кумиры.

Мы запланировали осеннее турне по Америке, стартующее в октябре. Scream уже несколько раз совершали этот круг в 6000 миль[26] по всей стране — для меня же эти гастроли должны были стать первыми, о которых я мечтал с тех пор, как взял в руки первый инструмент. Идея путешествовать из города в город без какой-либо другой цели, кроме как зажигать ночь за ночью, казалась слишком хорошей, чтобы быть правдой.

Предполагаемый маршрут был словно со старой концертной футболки Grand Funk Railroad, двадцать три быстрых выступления за месяц с небольшим: по Восточному побережью, через Средний Запад, через Скалистые горы к Западному побережью и обратно домой через Юг. На тот момент я не был нигде дальше Чикаго во время наших эпических семейных поездок, так что просто охренел, увидев в расписании такие города, как Канзас-Сити, Де-Мойн, Сан-Франциско, Остин, Такома и Лос-Анджелес. Я был не только на седьмом небе от счастья — я чувствовал себя так, будто еду туда на фургоне «Додж».

Кстати о фургоне.

Исторически сложилось так, что фургоны всегда были предпочтительным и наиболее экономичным способом передвижения для молодых независимых групп, которым необходимо добираться из пункта А в пункт Б практически без денег. Все группы, от The Beatles до Bad Brains, начинают так или, по крайней мере, должны так начинать. Фургон не только служит вашим грузовиком с оборудованием, тщательно упакованным, чтобы уместиться внутри (множество усилителей, гитар и барабанов), но и становится вашим домом вдали от дома. Место для сна, когда нет номера в отеле (а его никогда не бывает), место, где можно согреться, когда нет закулисья, и место, где в этих эпичных и тесных поездках по стране образуется связь на всю жизнь с товарищами по группе. Я могу вам сказать — это не для всех. Требуется определенный склад характера, чтобы прожить месяцы в месте, больще похожем на миниатюрную подводную лодку на колесах, но, если вы справитесь, это станет формирующим вас опытом, на который вы всегда будете полагаться.

Нас в группе было пятеро (плюс один роуди[27], не кто иной, как мой давний друг Джимми Суонсон), так что нам приходилось точно, до последнего квадратного дюйма, организовывать пространство в фургоне. Scream — ветераны науки «сделай сам», поэтому разработать планировку, способную вместить и всех людей, и все наше оборудование, не было невозможным. Для этого просто потребовались инженерная мысль (спасибо нашему солисту Питу Шталю) и несколько поездок в строительный магазин. Конструкция предполагала создание платформы из деревянного бруса и фанерных листов, которая служила бы местом для сна, в то время как все оборудование удобно помещалось под ней. Совсем не гламурно, но зато эффективно и функционально. Едва найдя идеальную конфигурацию для размещения оборудования под платформой, мы не могли отклониться от этого тщательно рассчитанного тетриса, иначе бы вся эта херня просто не влезла. И хотя этот тур был больше тридцати лет назад, я все еще хорошо помню, как загружать это старое ведро ржавчины со скоростью и эффективностью пожарной команды.

И вот этот день настал: мы готовы отправиться в путешествие через всю страну. Наш фургон стоял на подъездной дорожке к старому дому в Бейлис Кроссродс, где мы репетировали несколько месяцев. Один за другим появлялся каждый участник группы со своей спортивной сумкой и спальником, готовый отправиться в путь. Я был самым молодым участником группы, младше всех почти на десять лет, и это должен был быть мой первый тур, так что сказать, что я новичок, — в лучшем случае великодушно. «Привет! — рявкнул на меня Харли с переднего сиденья, когда мы забрались в фургон. — Не проси меня передавать вещи сзади каждые десять секунд, слышишь?» Автобус «Далше» Кена Кизи[28] быстро превращался в речной патрульный катер из «Апокалипсиса сегодня», а мы еще даже не выехали с гребаной подъездной дорожки. Твою мать.

За несколько месяцев до этого я наконец упомянул в одном интервью, что мне на самом деле не двадцать один, а всего восемнадцать, забыв, что наврал о своем возрасте во время первого разговора с Францем. Остальные смотрели на меня в шоке, но к тому моменту мы были такой хорошо смазанной рок-н-ролльной машиной после всех этих потных репетиций в крошечном подвале, что это не имело значения. Обратного пути не было. Единственная проблема, которую влекла за собой моя ложь, заключалась в том, что по закону мне нельзя было входить в некоторые из баров, в которых у нас проходили концерты, поэтому мы держали рот на замке. Потому что, если кто-нибудь когда-нибудь узнает, я буду сидеть в фургоне и терпеливо ждать, пока мне будет можно быстренько выпрыгнуть на сцену, зажигать там, а затем, весь в поту, спешить обратно в фургон сразу после выступления.

Мы лежали на скрипящей, дрожащей платформе в наших вонючих спальных мешках, как сардины в банке, читали, слушали музыку, смеялись, пердели и проводили время в долгих поездках, как только могли. Заключение в таком маленьком пространстве с таким большим количеством людей так надолго на самом деле идет на пользу тому небольшому времени, что есть у вас на сцене, потому что, когда вы наконец настраиваетесь и подключаетесь, вы просто хотите на хрен взорваться. В этот мимолетный час выступления любая тревога, разочарование, тоска по дому или депрессия выплескиваются на инструмент в первобытном приступе гнева, и если вы играете громкий рок-н-ролл, то лучше и не придумаешь.

Одной из первых остановок этого тура был клуб CBGB в Нью-Йорке. До этого в Нью-Йорке я был только один раз в семейной поездке, которую моя мать оплатила, взяв дополнительную работу тренером запасного состава футбольной команды девочек за 400 долларов (поездка представляла собой мастерство жонглирования купонами на скидку и закусочные по типу «съешь, сколько сможешь»). Я ужасно хотел вернуться, да еще и в легендарный CBGB! Это колыбель панк-рока, эпицентр саундтрека моей юности, и скоро я сам буду стоять на этой сцене, открывая сердце призракам великих, которые прокладывали путь таким молодым панкам, как я. The Ramones, The Cramps, Talking Heads, Television, Patti Smith, Bad Brains — это священная земля, и то, что я зашел так далеко, величайшее достижение моей жизни.

Когда мы приехали и я увидел культовый навес над входной дверью, у меня мурашки побежали по спине. Меня поразила его красота. Выветрившийся и истрепавшийся за годы соседства с грязной улицей Бауэри — точно такой, каким я видел его на множестве черно-белых фотографий. На улице уже собралась толпа панков, и мы нашли (не веря своему счастью) удобное место для парковки прямо перед клубом, вывалившись из фургона, как Джефф Спиколи[29] после нескольких часов в дыму и заключении. Нас поприветствовал знаменитый Харли Флэнаган, басист известнейшей группы Нью-Йорка Cro-Mags. Я поразился. Их альбом The Age of Quarrel входил в мой топ «10 лучших панк-альбомов всех времен», а теперь я стоял лицом к лицу с самым устрашающим панк-рокером, которого когда-либо видел. Достаточно было взглянуть на парня один раз, чтобы понять — с ним не стоит связываться. Никогда. Кроме того, у него на поводке был питбуль, который тоже не выглядел дружелюбным, поэтому, я решил держаться на расстоянии от этой парочки, пока он не заметил Скитера и Пита, и ситуация мгновенно обернулась встречей старых друзей: улыбки, рукопожатия и взаимное уважение. Меня представили, и, встретив того, кого считал «рок-звездой», скорее всего, я выглядел как школьница на концерте The Beatles. Мы пригласили Харли на концерт, но он отказался, потому что ему негде было оставить собаку. Мы любезно предложили оставить ее в нашем фургоне, припаркованном перед клубом, пока играли. Задача решена. Мы начали настраивать оборудование для дневного концерта.

Когда я нервно настраивал барабаны перед полным залом, ждавшим начала концерта, я не мог, хоть убей, найти свой ключ для барабана (очень важный инструмент для настройки, закручивания или регулировки любого элемента ударной установки) и понял, что оставил его в фургоне. Я крикнул Питу: «Чувак! Нужны ключи от фургона. Срочно!!» Он перебросил их мне через сцену и сказал, что мы начинаем через пять минут, поэтому я молниеносно протиснулся сквозь толпу к входной двери и побежал к припаркованному у входа фургону. Судорожно перебирая ключи, как будто я отключал бомбу замедленного действия, я наконец сунул нужный в замочную скважину, щелкнул замком, схватился за ручку, чтобы открыть дверь, и… «РАХАХАРАХАХАРАХАХА!!!!!!!» В проем ворвался демонически кровожадный питбуль в убийственном приступе ярости. Я чуть не обосрался. «Блядь!» — подумал я. Целый клуб ждал начала концерта, и единственное, что отделяло меня от этого гребаного ключа для барабана, — это ужасающие 50 фунтов мускулов и зубов. Мне нужно было найти Харли, и как можно скорее. Я побежал обратно в клуб, осматривая темное помещение в поисках его незабываемой ухмылки. Наконец я заметил его и стал умолять о помощи. Когда я открыл дверь фургона вместе с Харли, нас ждал уже не пес сатаны из ада, а очаровательный щенок, радостно виляющий хвостом при встрече со своим лучшим другом и облизывающий его лицо, пока я искал ключ для барабана. Снова закрыв фургон, я поднялся на сцену как раз вовремя, чтобы разорвать этот зал в CBGB. Если бы не Харли Фланаган, не было бы не только шоу, но и, наверное, ни носа, ни губ у меня.

Затем мы направились на Средний Запад — на концерты в Чикаго и Детройте. Я, конечно, бывал в Чикаго, но Детройт считал чем-то экзотическим, это была неизведанная территория. Конечно, все знают его богатую историю музыки, но многие не осознают, что это была американская столица убийств в течение двух лет до моего первого визита (соперничал с ним только Вашингтон), так что достопримечательности было особо не осмотреть, разве что из окна фургона. Мало того, что это один из самых суровых городов Америки, Детройт к тому же был родиной некоторых самых крутых американских групп — то, что и МС5, и Stooges оттуда родом, отнюдь не совпадение. В тот вечер мы выступали с кумирами местной публики Laughing Hyenas в баре Paycheck’s в Хамтрамке, преимущественно польском районе, примерно в 5 милях от центра Детройта. «Гиен» было сложно переплюнуть. Они были резкими и грубыми, как и их родной город, но при этом достаточно любезны, чтобы пригласить нас остаться у них после концерта. Они жили в коммуне в Анн-Арборе, в доме, который находился примерно в часе езды к западу от Детройта, и так как мы все равно двигались в этом направлении, то с радостью приняли их щедрое предложение.

Выезжая из города, мы остановились на заброшенной, изрешеченной пулями заправке, чтобы наполнить бак перед долгой дорогой. Я был на седьмом небе от счастья, потому что той ночью встретил еще одного кумира — солиста группы Laughing Hyenas Джона Брэннона, который когда-то был вокалистом моей любимой детройтской группы Negative Approach. Я воплощал в жизнь свою мечту о панк-роке, не только встречаясь с лицами с обложек пластинок из моей коллекции, но и ночуя на полу их дома.

Вечеринка началась, как только мы прибыли, и вскоре все яростно пили (и не только…) за просмотром фильмов Super 8 на маленьком экране в гостиной. Уставший после концерта, я решил закруглиться пораньше и поспать в тишине в припаркованном перед домом фургоне, вместо того чтобы всю ночь напролет ворочаться в этом доме ужасов. Имейте в виду, что спать в фургоне — обычное дело, даже если вам посчастливилось найти дом, куда можно вписаться, потому что всегда был шанс, что кто-то ворвется и украдет все ваше оборудование, оставив вас ни с чем вдали от дома. Так что я вызвался защищать наши средства к существованию своей жизнью, ушел в фургон и отключился, комфортно устроившись в спальном мешке Kmart.

Спустя несколько часов я проснулся от ощущения, что фургон несется по шоссе. Сбитый с толку, я сел в своем спальнике и огляделся, но никого не было, кроме Пита, который тихо вел машину. Его лицо выделялось в свете каждого проносящегося мимо уличного фонаря. «Чувак, а где все? Куда мы едем?» — прохрипел я, протирая глаза. Пит посмотрел на меня и со своим классическим южным протяжным акцентом спросил: «Ты веришь в чудеса?» За несколько часов до этого, когда мы заправлялись перед путешествием на запад, Пит оставил нашу «спасительную сумку» (небольшую сумку со всеми наличными, которые у нас были, — около 900 долларов) на бензоколонке на той заброшенной, изрешеченной пулями заправке в одном из худших районов города. Поняв, что ее нет, он прыгнул в фургон и на максимальной скорости поехал в сторону Детройта, чтобы найти ее, если она каким-то чудом все еще там лежала.

На удивление сумка была на месте, и мы продолжили наше турне. Я начал понимать, что в любую секунду все может развалиться. Ощущение безопасности, к которому я был приучен стремиться в своем захолустье, теперь уже отражалось в моем зеркале заднего вида, а острые ощущения и неизвестность этой новой свободы сидели на мне как влитые.

После нескольких выступлений нам удалось пересечь реку Миссисипи. Дальше от дома я еще не бывал и начал с комфортом осваиваться в этой новой жизни, состоящей из стоянок для грузовиков и пунктов взимания платы за проезд. Чтобы по-настоящему увидеть Америку, нужно проехать ее миля за милей: так вы не только сможете прочувствовать необъятность этой прекрасной страны, но и увидите, как с каждой новой границей штата меняются климат и ландшафт. ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ВЕЩИ, КОТОРЫЕ НЕЛЬЗЯ ВЫУЧИТЬ ПО СТАРОМУ УЧЕБНИКУ, СИДЯ НА ШКОЛЬНОЙ СКАМЬЕ ПОД ЛАМПАМИ ДНЕВНОГО СВЕТА; ИХ НУЖНО УВИДЕТЬ, УСЛЫШАТЬ И ПОЧУВСТВОВАТЬ САМОМУ, ЧТОБЫ ПО-НАСТОЯЩЕМУ ОЦЕНИТЬ. Образование, которое я получал здесь, в дороге, оказалось для меня гораздо более ценным, чем любой проваленный тест по алгебре или биологии, потому что я открывал для себя жизнь из первоисточника, изучая социальные навыки и навыки выживания, на которые полагаюсь и по сей день (вроде понимания, когда нужно говорить, а когда лучше заткнуться на хрен).

Хотя я наконец был волен следовать за мечтой всей своей жизни, я все же время от времени звонил матери, чтобы заверить ее — она приняла правильное решение, отпустив меня. Даже на расстоянии тысяч миль друг от друга я был ближе к ней, чем к кому бы то ни было, и хотел, чтобы она знала: риск, на который она мне позволила пойти с моей жизнью, окупается…

Канзас-Сити, Боулдер, Солт-Лейк-Сити — города пролетали мимо, пока мы продвигались к Западному побережью, оставляя за собой след из пивных банок и пламенеющих сцен. В течение нескольких недель мы мчались сквозь холодный моросящий дождь и вечнозеленые гиганты Тихоокеанского Северо-Запада, направляясь на наш концерт в Washington’s Community World Theater в Такоме, где мы должны были играть с молодой группой Diddly Squat. Прекрасное название и не менее прекрасный басист, с которым я встретился много лет спустя, чтобы сформировать нашу собственную группу. Да, басист Foo Fighters Нейт Мендель был подростком-панком, как и я, и наши пути несколько раз пересекались без официального знакомства, но именно так обычно и происходит; вам просто нужно позволить Вселенной взять управление на себя. Слава богу, она так и сделала.

Должен сказать, сначала мне не очень понравился Тихоокеанский Северо-Запад, и это еще мягко сказано. Гнетущее одеяло из низколежащих серых облаков, которые постоянно закрывали солнце в это время года, казалось, убивало не только мою энергию, но и настроение. Не говоря уже об «аромате Такомы» — запахе, исходящем от промышленных бумажных фабрик в городе, благоухающем тонкими нотками пердежа из вареной брокколи и собачьего дерьма, распространяющемся по городу в зависимости от меняющегося направления ветра. Просто великолепно. Как кто-то мог постоянно жить в таком удручающем месте, было за гранью моего понимания, но опять же это был уголок страны, о котором я абсолютно ничего не знал… пока. Одно можно сказать наверняка… травка становилась все лучше и лучше с каждой милей продвижения на запад.

Моя карьера курильщика травки была в разгаре; я курил, если было что, и искал что покурить, если ничего не было. Это, пожалуй, самая большая проблема в жизни на дороге. Мало того, что нужно было заложить это в свои суточные в размере 7,50 долларов в день (сигареты, Taco Bell, травка), нужно было иметь острое чутье вечериночного радара, чтобы все время понимать, у кого что есть. Мы с Джимми постоянно выглядывали какого-нибудь долговязого металлиста с нашивкой Slayer на спине кожаной куртки или хиппи-панка с дредами, заправленными в вязаную кепку, болтающегося рядом с местом концерта. Когда изредка мы находили то, что нужно, то бежали обратно в фургон и осматривали шишку, поражаясь, насколько она превосходила ту коричневую грязную траву, которую мы привыкли курить дома, а затем прямо перед шоу накуривались, летая где-то на высоте знаменитых сосен Джорджии.

Наконец-то пришло время отправиться в Калифорнию, увидеть которую я даже и не мечтал. Стоять перед вывеской «Голливуд» в 2670 милях[30] от моего маленького идиллического городка — для меня примерно то же самое, что водрузить гребаный флаг на Плутоне. Уму непостижимо. Все, что я знал о самом гламурном штате Америки, — это то, что видел в кино и по телевизору, поэтому представлял, что вся полиция будет выглядеть так, будто они из Village People, все дети — как будто они из The Bad News Bears, а все женщины будут похожи на «Ангелов Чарли». (Оказывается, я был прав.)

Оставалось пять дней до следующего концерта, и мы не торопясь направлялись к нашему следующему пункту назначения — Санта-Крус, еще одному городу, о котором я практически ничего не знал, кроме того, что там снимался вампирский шедевр с участием Кори Хэйма «Пропащие ребята». Scream уже много лет близко дружили с группой Bl’ast из Санта-Круса, и, поскольку почти все были в этой андеграундной сети, они любезно предложили нам остановиться у них до нашего следующего выступления в Сан-Франциско. Дорога в 800 миль была убийственной, но пейзаж компенсировал нашу клаустрофобию. Мы продвигались через горные перевалы доисторических хребтов Тихоокеанского побережья, пока наконец не добрались до шоссе Pacific Coast. За окном пролетали могучие секвойи, гигантские волны разбивались о скалистый берег. Я был в восторге. Наблюдая, как разворачивается пейзаж в течение долгих, напряженных недель и тысяч миль, эту красоту я счел вознаграждением. Я был таким счастливым, таким живым и таким свободным.

Подъезжая к городу, мы остановились у телефона-автомата. Пит заранее позвонил пригласившему нас Стиву Айлсу из Bl’ast и сообщил примерное время прибытия. Он вернулся в фургон с прекрасными новостями: мать Стива, Шерри, готовила для всех нас ужин с пастой, и следующие четыре дня мы будем жить в их красивом доме в форме буквы А недалеко от пляжа. Это уже не турне, а настоящий курорт. Мы купили Шерри букет цветов и бутылку вина в продуктовом магазине и помчались в наше новое место жительства, готовые вырваться из тесноты нашего фургона и пировать, как короли.

Нас встретили как своих, и вскоре мы уже поглощали горы пасты и передавали по кругу толстые косяки с самой невероятной марихуаной, которую я когда-либо пробовал. В воздухе витал густой сладкий дым, мы пили и рассказывали дорожные истории. К моему удивлению, курила даже Шерри! Вот ЭТО Калифорния. А я еще думал, что МОЯ мама крутая. Для Шерри принять эту бродячую группу растрепанных панк-рокеров, накормить, накурить нас и выделить нам какое-нибудь теплое место для сна — не что иное, как невероятная благотворительность. Это самый бескорыстный акт гостеприимства, который я когда-либо видел. Я вырубился в спальном мешке с туманной улыбкой и полным желудком.

На следующий день Шерри уезжала из города, но проинструктировала нас, что остатки еды в холодильнике, а травка в шкафу. Мы с Джимми посмотрели друг на друга и сразу же направились к шкафу, где нашли большую стеклянную банку, набитую травой, которую можно увидеть только на развороте High Times[31]. Мы схватили пушистую флуоресцентно-зеленую шишку и поехали на пляж на двух скутерах типа «Веспы», которые нашли в гараже, и вот он… Тихий океан. Я прошел по песку к воде и позволил ледяной воде омыть мои ноги, наблюдая, как солнце садится за горизонт. Я сделал это. Я ПЕРЕСЕК СТРАНУ ОТ ОДНОГО ОКЕАНА К ДРУГОМУ ТОЛЬКО ИЗ ЛЮБВИ К МУЗЫКЕ И ЖЕЛАНИЯ ВЫЖИТЬ.

Конечно, лучше этого ничего быть не может.

Торонто, Канада. 22 июня 1990 года. Солнечный полдень. Мы со Scream только что отправились в очередное турне по Северной Америке на своем надежном (но убогом) фургоне «Додж», начав с серии концертов за границей в двух моих любимых городах Канады — Монреале и Торонто. За эти годы Scream обзавелся небольшой, но преданной фан-базой на Великом Белом Севере[32], одновременно подружившись с удивительными людьми, которые любезно принимали нас на складских чердаках и общих квартирах каждый раз, когда мы приезжали (куда более удобное жилье, чем то, к которому мы привыкли). Начиная с моего первого турне в возрасте восемнадцати лет, я всегда любил Канаду: травка отличная, девушки симпатичные, концерты обычно удавались, собирая достаточно купивших билет зрителей, чтобы мы могли без особых проблем доехать до следующей остановки. Но действительно стоящими эти поездки делали безумные тусовки с нашими канадскими друзьями после концертов. Потому что, давайте посмотрим правде в глаза, канадцы просто охрененные. Спокойные, искренние и чертовски веселые. Никому не удастся пройти и одного городского квартала, тут же не найдя себе канадского друга. Там нас всегда с распростертыми объятиями встречала наша большая семья фриков и гиков, и всегда нас ждали развлечения, будь то пьяные прогулки по улицам Монреаля далеко за полночь в поисках сэндвичей с копченым мясом и путина[33] или ночной просмотр Night Ride в дыму марихуаны. (Night Ride — до сих пор одна из моих любимых передач, — по сути, представляла собой камеру, установленную на приборной панели автомобиля, в течение часа катающегося по городу под джазовый флюгельгорн. Жанр с ужасно смешным названием «медленное телевидение» в сочетании с небольшим количеством травки и выпивки превращался в сюрреалистичную, абсурдистскую медитацию. Очень популярная штука среди заключенных… по крайней мере, так говорят.)

Из всех площадок Торонто Rivoli на Куин-стрит-вест был, пожалуй, самым крутым клубом. Известный тем, что в нем играли самые модные коллективы андеграундной сцены, вместимостью около 250 человек, это был, конечно, не Royal Albert Hall, но для такой группы, как наша, вполне подходил, и мы определенно были готовы порвать его в клочья. Когда мы загружали и распаковывали наше снаряжение на крошечной сцене перед саундчеком, я заметил, что бармен развешивает рекламные плакаты нового альбома Игги Попа Brick by Brick на липких от никотина стенах. «Странно», — подумал я, но, поскольку это не имело никакого отношения к нашему выступлению, мы продолжили подготовку к своему высокооктановому панк-року, стараясь максимально точно выстроить уровни колонок и мониторов. В то время наша дорожная команда состояла из одного роуди, Барри Томаса (канадца до мозга костей), поэтому процессом сборки оборудования в основном занималась группа. Ни звукорежиссера, ни светотехника — только мы вчетвером и Барри. Обычно саундчеки в клубе устраивались во второй половине дня, незадолго до открытия дверей, так как выступления обычно приходились на поздний вечер.

Но по какой-то причине в тот день нас попросили прийти гораздо раньше, в полдень, при том, что наш выход был в девять вечера. Странновато. Тем не менее мы не стали спорить. Пока я настраивал барабаны и смотрел, как на стене появляется все больше и больше плакатов с Игги, у меня возникло смутное ощущение, что что-то не так, поэтому я остановился и спросил бармена: «Слушай, чувак, а в честь чего постеры?»

«До вашего концерта у Игги здесь будет презентация альбома, — пофигистично ответил он. — Они будут играть сет».

В моей голове будто прогремел взрыв. Это чудо музыкальной судьбы! Вот что значит оказаться в нужное время в нужном месте! Скоро я буду в одной комнате с крестным отцом панка, ИГГИ, МАТЬ ЕГО, ПОПОМ! Ранее известный как Джеймс Ньюэл Остерберг-младший, он был ОДНОВРЕМЕННО Адамом и Евой того, что мы теперь называем панк-роком, и скоро он превратит эту дыру в настоящий Эдемский сад от мира музыки! Термин «живая легенда» даже примерно не описывает всю его важность и значимость. Чувак, блин, изобрел стэйдж-дайвинг[34]. Что вы на это скажете!

«Но вам, парни, нужно будет уйти после саундчека. Это закрытое мероприятие для представителей звукозаписывающих компаний».

В один миг все мои мечты о встрече с этой легендой музыки рухнули. Я просил. Я умолял. Я пытался сдержать слезы тысяч фанатов Cure и яростно ломал голову над тем, что бы такое придумать, чтобы убедить его, что мы должны остаться. «Но… но… как же наше оборудование? Нам нужно быть здесь, чтобы убедиться, что ничего не украдут!» — выпалил я, надеясь, что он клюнет на удочку и разрешит нам остаться. «С оборудованием будет все в порядке, — сказал он. — Там будут только представители лейбла».

Разочарованные, мы закончили саундчек и вернулись к нашему старому ржавому ведру, припаркованному в переулке, зализывая раны, проклиная презентации пластинок крупных лейблов и желая им сгореть в аду. Лишенные возможности, выпадающей лишь раз в жизни, мы были сломлены. Мы чувствовали себя отвергнутыми, и с этим чувством соперничать могло только то, что я испытал, когда меня бросили прямо на выпускном вечере (выпускной был на корабле, а это означало, что я оказался в ловушке подросткового ада, ожидая несколько часов, пока мы не причалим). Если бы термин FoMO[35] в 1990 году существовал, он был бы здесь определенно к месту. Теперь нам оставалось только бродить по городу в поисках выпивки или сидеть в фургоне девять долбаных часов, есть пиццу и слушать радио. Небольшое похмелье после вчерашнего заставило меня выбрать второй вариант.

Вскоре, когда мы отдыхали в фургоне, появился черный лимузин. Словно из тайной операции рок-н-рольных спецслужб, он украдкой въехал в переулок, остановился и открыл багажник. Одновременно с этим распахнулась дверь клуба, где охранник ждал ценного пассажира, охраняемого, будто это действующий президент. Выглядывая из своего приюта для бездомных на колесах, мы нервно вытягивали шеи, пытаясь увидеть своего кумира во плоти. А потом, как ангел, явившийся пророку Даниилу… появился он. Буквально там же, где был припаркован наш фургон, он вышел из машины — пять футов и семь дюймов[36] легендарного рока, облаченные в старые джинсы и футболку. Он подошел к багажнику, схватил кофр для гитары и поспешил внутрь. НИКОГДА В ЖИЗНИ Я ЕЩЕ НЕ БЫЛ ТАК БЛИЗКО К НАСТОЯЩЕЙ РОК-ЗВЕЗДЕ. За годы изучения творчества Игги Попа у меня в голове сформировался его прекрасный, хоть и искаженный образ, но сейчас передо мной не обложка альбома и не плакат из спальни. Передо мной — живое воплощение крутизны. И вот за ним уже захлопнулась дверь служебного входа.

Я уже много раз говорил о прелести живого человеческого взаимодействия, особенно в отношении живой музыки, поскольку это переносит нас от одномерного виртуального к трехмерному осязаемому опыту, давая понять, что эта жизнь реальна и что мы не одиноки.

Даже случайная встреча с человеком, на песнях которого ты вырос, часами разглядывая обложки его альбомов, обучаясь игре на барабанах по его невообразимым ритмам, может тебя изменить. В тот вечер мне этого было достаточно. Моя вера в музыку окупилась, и для этого мне нужно было просто увидеть, как Игги проходит небольшое расстояние от машины до той же темной двери, из которой я только что вышел. Мой мир стал немного ярче. Вот и все.

Спустя некоторое время в окно фургона постучали: «Кто из вас барабанщик?»

Если я и научился чему-то за свои тридцать три года в качестве профессионального гастролирующего музыканта, так это тому, что этот вопрос никогда не сулит ничего хорошего. Чаще всего за этим следуют либо наручники, либо вызов в суд, либо быстрый удар по челюсти. Не то, что бы вы хотели услышать, припарковавшись в грязном переулке в 800 милях от дома, в другой стране. Я высунул голову из затхлого спального мешка в задней части фургона, в ужасе ожидая жестокого возмездия за какое-то (одному богу известно какое) ужасное, достойное Инквизиции преступление. Я судорожно начал анализировать все поступки, которые могли бы привести меня к такому развитию событий. Может, во время саундчека я оставил на стойке барабана зажженную сигарету, которая, разгоревшись, сожгла дотла весь зал вместе с Игги Попом? Может быть, сделал колкое замечание о какой-то местной группе в интервью для фэнзина[37], разозлив несчастного друга-музыканта? Может быть, мстительный бывший парень ждал этого момента с того дня, как его девушка бросила его ради меня? (Наименее вероятный сценарий. Я вас умоляю, я жил в долбаном фургоне.) Я робко поднял руку и дрожащим голосом выдавил из себя: «Мммм… это я?»

«ХОЧЕШЬ СЫГРАТЬ С ИГГИ ПОПОМ?»

Теперь «быть в нужное время в нужном месте» выходило совершенно на новый уровень.

Сбитый с толку таким невообразимым предложением, я на какое-то время завис. Как и большинство музыкантов, я мечтал, что когда-нибудь меня вызовет на сцену моя любимая группа, чтобы заменить их барабанщика, который по какой-то причине не мог выступать. Я представлял, что выйду так со Scream, еще до того, как к ним присоединился. А теперь это становилось реальностью. Я учился играть на барабанах, слушая записи любимых групп, так что мог с точностью до ноты сыграть любую запись из их альбомов, включая Игги и The Stooges. Это воплощение мечты. Сердце с облегчением вернулось на свое место, и я закричал: «О ДА, МАТЬ ТВОЮ!», — выпрыгивая из своей импровизированной кровати. Пытаясь собрать себя в кучу, я выскочил на улицу, оставив в фургоне моих охреневших товарищей по группе, и как подорванный помчался к служебному входу.

Оказавшись внутри, я услышал искаженный звук электрогитары, наполняющей помещение оглушительными частотами. Повернув за угол, я увидел Игги с гитарой в руках, лицом к лицу с полным усилительным стэком, возвышавшимся над ним, как монолит из «Космической одиссеи 2001 года». Он играл отрывистые, диссонирующие аккорды и крутил ручки, пытаясь найти правильный тон. Первое впечатление? На нем были очки. И попрошу заметить, не крутые очки рок-звезды. Нет, я почти уверен, что это очки для чтения. «Слава богу», — подумал я, поскольку это мгновенно сняло то ужасающее напряжение, которое охватило меня, пока я медленно приближался к сцене. Прежде чем я смог должным образом представиться, парень, вытащивший меня из комфорта спального мешка, выпалил: «Вот барабанщик из сегодняшней группы».

Игги повернулся, протянув мне руку, и сказал: «Привет, я Джим». Я нервно сжал его ладонь, ту самую, которой были написаны тексты таких классических произведений, как «Lust for Life», «No Fun», «Search and Destroy», «I Wanna Be Your Dog» и многих других.

«Привет, я Дэйв», — сказал я, словно мальчишка, знакомящийся со своей первой учительницей.

«Ты знаешь мою музыку?» — спросил он со своим знакомым протяжным среднезападным акцентом. С самого детства мне всегда говорили, что глупых вопросов не бывает, но никакая моя скромность не могла избавить Игги от того нелепого «Ага», которое я выдал в ответ на этот абсурдный вопрос. «Да. Я знаю твою музыку», — сказал я с улыбкой. «Поджемим?» — продолжил он. Удар номер два. «ДА», — естественно, ответил я. Я прополз к своей установке. Игги, мать его, Поп стоял всего в шести дюймах от желтой ударной установки Tama, которую я купил на деньги, полученные от покраски домов и стрижки газонов. Вскоре помещение заполнил раскатистый рифф «1969», и я присоединился, выбивая на барабанах том-том знаменитый ритм, нота за нотой, точно как на пластинке. Только гитара и барабаны, наша урезанная версия песни была даже ярче классической альбомной версии (выкусите, White Stripes). Затем дьявольская «I Wanna Be Your Dog», вероятно, моя любимая песня из дебютного альбома The Stooges 1969 года. Затем произошел поворотный момент: он начал показывать мне песню из нового альбома, которую я еще не слышал. Она называлась «I Won’t Crap Out». Отчаянно, будто он выступал на переполненном стадионе, Игги пел:

Я никогда не слышал эту песню, так что усердно старался подыгрывать, но не мог не удивляться, какого черта он так старается научить меня тому, чего никто никогда не услышит. Может, ему просто было одиноко и хотелось поиграть? Может быть, он по доброте душевной решил воплотить в жизнь мечту какого-то ребенка, приглашая меня сыграть с ним, зная, что эту историю я буду рассказывать до конца своих дней? Каким бы странным это ни казалось, я сосредоточился на бьющей по струнам руке и старался не выпасть из композиции, играя, будто мы РЕАЛЬНО на переполненном стадионе. Мы закончили в унисон триумфальным финалом.

«Отлично, — сказал Игги, когда мы закончили. — Наш выход в шесть».

Что? В смысле? Наш? Здесь? Сегодня? Это совсем не то, чего я ожидал. Я ни на секунду не предполагал, что он захочет исполнить эти песни со мной ПЕРЕД ДРУГИМИ ЛЮДЬМИ. Я думал, это просто импровизированный джем-сейшн, чтобы как-то скоротать время, как я делал тысячу раз до этого с друзьями в подвалах и пыльных гаражах, заполненных канистрами с бензином и садовыми инструментами. Я не понимал, что это, мать его, прослушивание! У меня отвисла челюсть, я с недоверием посмотрел на него и спросил: «Ты хочешь сыграть сегодня вечером?» Улыбаясь, Игги ответил: «Да, чувак!» «Ммммм… а разве нам не нужен бас-гитарист?» — спросил я. Удивившись, он спросил: «А у тебя есть басист?» Я на максимальной скорости побежал к фургону, чтобы вытащить нашего басиста Скитера. Мне не терпелось поделиться этим уникальным опытом с товарищем по группе, который, я был уверен, будет счастлив не меньше меня. Скитер был большим поклонником Игги и The Stooges (не говоря уже о том, что он феноменальный бас-гитарист с идеальным чувством ритма), так что мы быстренько порепетировали и вскоре уже были готовы выходить на сцену. Теперь официально: мы ритм-секция у Игги Попа. По крайней мере, на одну ночь в Торонто.

Пока зал заполняли представители звукозаписывающих компаний, мы зависали с Игги в крошечной гримерке за кулисами, курили сигареты и слушали истории из его легендарной карьеры. ЭТОТ СУМАСШЕДШИЙ, КОТОРОГО ОБОЖАЛИ ЗА ЖИВЫЕ ВЫСТУПЛЕНИЯ, НА КОТОРЫХ ОН НАМАЗЫВАЛ ВСЕ ТЕЛО АРАХИСОВЫМ МАСЛОМ, РЕЗАЛСЯ ОСКОЛКАМИ СТЕКЛА И ОБНАЖАЛСЯ ПЕРЕД ПУБЛИКОЙ, БЫЛ ДРУЖЕЛЮБНЫМ, МИЛЫМ И СКРОМНЫМ ДЖЕНТЛЬМЕНОМ. Как будто еще более странным это все быть уже не могло! Он заставил нас почувствовать себя желанными гостями, и вскоре наш страх превратился в возбужденное предвкушение. Время от времени в дверь стучали, и представитель лейбла спрашивал: «Вам что-нибудь нужно?» Мы со Скитером быстро поняли, что эти люди думали, будто мы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО группа Игги! Долго не раздумывая, мы стали проверять, что еще можем получить из этого и без того невообразимого опыта. «Пачка сигарет?» Выполнено. «Ящик пива?» Без проблем. «Блок сигарет?» Конечно! Затем до меня дошло: вот каков на вкус успех. Не спать вчетвером в холодном фургоне на фанерной платформе, прижимаясь друг к другу в спальных мешках, как сардины в банке, с суточными по 7,50 долларов в день, которых хватало на Taco Bell и дерьмовую травку. Не возвращаться домой после тура, умоляя начальника снова взять тебя на работу, терпеливо ожидая, пока представится возможность снова вырваться из этой реальности. Не ждать в грязных переулках своего воображаемого шанса прославиться. Я знал, что это чувство успеха мимолетно, поэтому вместо того, чтобы просто попробовать, откусил большой кусок.

Когда мы вышли на сцену, нас встретили аплодисментами, каких я никогда раньше не слышал, — аплодисментами уровня Игги Попа. «НААА ХУУУЙ!!!» — кричал он в микрофон. Мы начали отсчет для первой песни «1969», и толпа просто обезумела. Это больше не был тот милый и скромный джентльмен, с которым я только что подружился в гримерке. Он мгновенно превратился в Игги, которого знали и любили панки во всем мире. Выдавая песню за песней, я едва успевал задуматься о полном круге этого невероятного поворота судьбы, поэтому, опустив голову, растворился в моменте и выбил все дерьмо из этой большой желтой барабанной установки, будто это моя последняя ночь на земле. Время от времени я поднимал глаза и сквозь свисающие грязные волосы видел его угловатую фигуру, царящую на сцене, как на всех тех знаковых одномерных фотографиях и видео, которые я сотни раз видел раньше. За тем только исключением, что сейчас он трехмерный, убеждая меня, что жизнь реальна и что я не одинок. Все закончилось в считанные минуты, слишком быстро; и, с бесплатными сигаретами и пивом в руках, мы поблагодарили Игги и разошлись. Я НАКОНЕЦ «ДОСТИГ УСПЕХА», ХОТЯ БЫ НА ОДНУ НОЧЬ, И ИМЕННО ТАК, КАК Я ВСЕГДА МЕЧТАЛ. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Итак, без малейшего разочарования я наслаждался этим прекрасным опытом. Было бы глупо ожидать, что я когда-нибудь снова окажусь в нужном месте в нужное время. Каковы шансы?

Наше турне со Scream продолжилось, хотя и не без осложнений. Концерты, которые мы должны были играть по всему Среднему Западу, по дороге на Западное побережье, отменились, а это означало, что мы должны были проехать 4000 миль до Олимпии, штат Вашингтон, не имея ничего, кроме бесплатных сигарет и наличных в карманах. Терять нечего, так что мы решили пойти на это. В конце концов, мы зашли так далеко; а это всего лишь одно долгое путешествие по Америке.

Мы тогда не знали, что оно станет нашим последним.

«Кто-нибудь видел Скитера?»

Все еще не совсем придя в себя после дикой пьянки в Лорел Каньоне, мы вылезли из спальников, в которых дрыхли на полу гостиной полуразрушенного голливудского бунгало, где жили вместе с несколькими участницами женских боев в грязи из клуба Hollywood Tropicana, и устроили перекличку. Пит? Здесь. Франц? Здесь. Барри? Здесь. Скитера не было. «Время еще есть», — подумал я: саундчек перед вечерним концертом назначен лишь на поздний вечер, так что, заползая обратно в свой уютный маленький кокон, чтобы поспать еще пару часиков, я закрыл глаза и скрестил пальцы в надежде на то, что, прежде всего, со Скитером все в порядке, но и на то, что он не бросил нас в турне за тысячи миль от дома без денег и без пути назад. Беспокойство небеспочвенное, учитывая, что раньше он уже так исчезал.

К 90-м вместе со Scream я проехал от Луизианы до Любляны, от Мемфиса до Милана, от Сан-Франциско до Стокгольма и к этому моменту уже стал закаленным ветераном дорог, которого не пугали периодические конфликты или другие трудности, так что пропавший участник группы не воспринимался как что-то из ряда вон выходящее. То, что когда-то начиналось как экспресс-курс выживания в фургоне на менее чем 10 долларов в день, теперь стало рутиной, и я довольно легко вошел в роль бродяги-странника.

Европейские гастроли всегда стояли особняком. Мы посещали страны, которые я видел только в вечерних новостях или о которых мог только читать в учебниках (коими я, впрочем, не то чтобы часто пользовался). Но вместо обычных достопримечательностей, которые посещает, путешествуя за границу, большинство, я открывал для себя мир подполья андеграундной панк-рок сцены. До моего присоединения к группе Scream уже гастролировали по Европе, поэтому успели обрасти друзьями, которые приняли нас в свою семью, помогая нам с жильем, едой и оборудованием для концертов, так как у нас не было денег на отправку инструментов почтой из дома. Большинство из этих друзей тоже были музыкантами, многие из которых жили в сквотах — заброшенных зданиях, заполненных панками и анархистами, которые, чтобы выжить, частенько пользовались городской инфраструктурой нелегально. Мою юную впечатлительную натуру не только интриговали эти сообщества радикалов, но и в немалой степени вдохновляли: жизнь в этих импровизированных коммунах сводилась к самым базовым потребностям; стандартные атрибуты успешной жизни (материализм, корысть и социальный статус) уходили на второй план во имя протеста, свободы и понимания того, что мы нужны друг другу, чтобы выжить. Эта идея казалась мне прекрасной, разительно отличаясь от мещанских ценностей, которые ждали меня дома. Просто променяв теплую постель на музыку, я заложил основу благодарности за то, что я музыкант, которая и по сей день помогает мне найти смысл в моменты, когда я чувствую себя потерянным в урагане своей, теперь гораздо более сложной, жизни…

Амстердам стал нашей базой по множеству причин: некоторые вполне очевидные (травка), некоторые чисто логистические (близость к северной Европе). Обычно мы с трудом откладывали деньги, заработанные дома на низкоквалифицированной работе, и летали лоукостером за 99 долларов. По прилете в международный аэропорт Схипхол в первый вечер мы украли велосипед и следующие несколько недель тратили на подготовку к туру: делали звонки по телефону с пиратской телефонной картой, собирали оборудование и арендовали фургон, который должен был стать нашим домом на следующие несколько месяцев. Чтобы подзаработать, мы сдавали бутылки в ночной магазин, испытывали удачу в игровых автоматах в барах и даже брались за подработки, чтобы выжить. (Однажды я работал в небольшой музыкальной компании Konkurrent, занимающейся доставкой пластинок по почте, и подготавливал коробки с пластинками для отправки по всему миру, просто чтобы до начала тура хоть как-то заработать на травку.) Мы с трудом сводили концы с концами, но гостеприимство наших друзей и окружавший нас дух товарищества заставляли нас чувствовать себя королями, и в итоге я настолько полюбил этот город, что даже попытался выучить голландский — язык, на котором, как я убежден, невозможно говорить, если ты не родился в Голландии.

НО ГЛАВНОЕ, Я БЫЛ СВОБОДЕН, И ЗА КАЖДЫМ НОВЫМ ПОВОРОТОМ МЕНЯ ЖДАЛО ПРИКЛЮЧЕНИЕ.

Однажды вечером в Амстердаме, выпивая на тротуаре у нашего любимого панк-рок бара De Muur, мы заметили какую-то движуху через дорогу в одном из самых известных сквотов Голландии Vrankrijk. Толпа скинхедов и ультраправых фашистов, решивших напасть на здание, двигалась по небольшой улице, а сквоттеры готовились отражать атаку. На балконах зажигали ослепляющие прожекторы, из окон спускали проволочную сетку. Панки, используя самодельное оружие и щиты, защищали свой сквот. Конфликт набирал обороты, и вскоре к нему присоединились и мы, кидая бокалы с пивом и засыпая осколками стекла разъяренную толпу фашистов, словно катапульты, запускающие гранаты. Вскоре фашисты сдались и ретировались, а мы продолжили вечер, теперь уже отмечая победу, как викинги, вернувшиеся с войны. Это рок-н-ролл. Это чертово Средневековье.

И это всего лишь вечер вторника.

Путешествовать по потрясающей европейской глубинке мне нравилось куда больше, чем мчаться по длинным монотонным автострадам родной Америки, — но эти путешествия не были лишены сложностей. Каждую неделю мы сталкивались с новым языком, так что наше общение сводилось к примитивной версии языка жестов, граничащей с нелепой пантомимой. При этом я изучал языки и культуры, с которыми никогда бы не познакомился в школе, и то, что я физически находился в этих странах, углубило мое понимание мира как сообщества, которое намного меньше, чем все думают. А вот пересекать границы всегда было весьма интересно… Представьте восторг таможенника, когда он видел молодых панков, путешествующих на фургоне с голландскими номерами (большой красный флаг), забитым гитарами и усилителями (еще больший красный флаг), — это как ловить рыбу в бочке. Они выстраивали нас, как заключенных, на тротуаре и обыскивали каждый уголок фургона в поисках всякой контрабанды. (Должен признать, что за эти годы мне пришлось пережить не один инвазивный досмотр.) Правда, мы слишком много раз видели фильм 1978 года «Полуночный экспресс», чтобы не знать — нужно успеть скурить всю травку или гашиш до пересечения границы, если не хочешь сесть за решетку. Так что нам всегда приходилось искать «нужного парня». Мы выкручивались как могли, чтобы выжить: запихивали в корпус от динамиков футболки с мерчем Scream, которые продавали на концертах (наш основной источник заработка в дороге), скрываясь от налогов; прятали кусочки гашиша в дредах Скитера, чтобы было что курить во время долгих переездов между концертами (наблюдать, как наш басист играет с собакой-ищейкой на границе, прекрасно зная, что в его волосах немало отборного гашиша, — бесценно). Но несколько раз мы были буквально на грани.

Однажды, во время прогулки по переулку в Амстердаме со старым другом Марко Пиза, итальянским татуировщиком, с которым я познакомился в Болонье, когда красил стены в его тату-студии в обмен на красивую татуировку на левом плече, к нам подошли два нарика, пытаясь продать героин. Мы оба не были поклонниками героина (или нариками), поэтому Марко вежливо отказался, сказав твердое: «Отьебитесь!», — и мы продолжили путь. Они настойчиво шли за нами по пятам, хлопая нас по плечам, и в мгновение ока Марко со скоростью ниндзя вытащил нож и повторил: «ОТЪЕБИТЕСЬ!» Охренев, я развернулся, чтобы уйти, но краем глаза заметил, что один из наркоманов собирался со всей силы ударить меня по голове металлической трубой, подобранной им на стройплощадке, мимо которой мы шли. Мы с Марко рванули прочь, преследуемые группкой кричащих зомби, и с трудом унесли от них ноги, прежде чем сели пообедать в тайском ресторанчике у живописных каналов.

Многим бы этого было достаточно, чтобы собрать вещи и улететь домой к своей теплой кроватке, но меня манило именно это ощущение опасности. ТЫ НИКОГДА НЕ ЗНАЛ, ЧТО ПРИНЕСЕТ ТЕБЕ НОВЫЙ ДЕНЬ: ПУТЕШЕСТВИЕ В АПОКАЛИПТИЧЕСКУЮ СКАНДИНАВСКУЮ ПУРГУ НА АРЕНДОВАННОЙ РАЗВАЛЮХЕ, УКРАДЕННЫЕ, ПОКА ВЫ СПАЛИ, ПАСПОРТА ИЛИ ДРАКУ С ПЬЯНЫМ БЫДЛОМ, КОТОРОЕ ПЫТАЕТСЯ СТЫРИТЬ ИЗ ФУРГОНА НАШЕ ОБОРУДОВАНИЕ. КАЖДЫЙ ДЕНЬ — ЭТО ЧИСТЫЙ ЛИСТ.

Даже в худшие моменты голода и отчаяния мне и в голову не приходило сдаться. К чему мне возвращаться? К тому, чтобы умолять начальника снова взять меня на работу и покрывать диваны токсичными химикатами? К вечным пробкам, к торговым центрам и ресторанам быстрого питания на каждом углу? Уж лучше я буду лежать в бреду в крошечной испанской квартирке, истекая потом в попытках побороть ужасный грипп под эхом доносящихся звуков оживленного квартала Рамблас в Барселоне. Уж лучше я буду спать на холодной сцене в клубе, куда вызывали скорую помощь, чтобы спасти умирающего от передозировки. Уж лучше я буду играть в сквоте в Италии, где жители жгли простыни на улице после эпидемии чесотки, или пусть лучше меня будут предупреждать о том, что не стоит есть пасту, приготовленную местным промоутером, который пытался отравить нас в отместку за сломанный унитаз.

Как говорится, идти до конца, несмотря ни на что.

Но, возможно, именно эта нестабильность и заставила Скитера в первый раз нас бросить. Во время моего последнего европейского турне со Scream весной 1990 года он решил, что по какой-то причине просто больше не может, и улетел домой, оставив нас на другом континенте за тысячи миль от дома. К счастью, наш хороший друг Гай Пиньяс выручил нас, заменив Скитера на нескольких концертах, так что мы могли закончить тур, заработав достаточно денег, чтобы улететь обратно на рейсах авиакомпании El Аl, но я начинал думать, что, возможно, Скитер не так предан группе, как Пит, Франц и я. Мы бы сделали все что угодно, чтобы остаться на плаву.

Хотя незаменимых людей не бывает, между нами четырьмя бесспорно была химия, а у нас со Скитером — особая связь, которая образовалась еще много лет назад на одной из первых репетиций и которой очень не хватало, когда мы играли с другим басистом. Едва присоединившись к Scream, я был похож на дикого пони, играя максимально быстро и колошматя изо всех сил, добавляя бессмысленные барабанные брейки в конце каждой фразы, чтобы произвести впечатление на любого в пределах слышимости. Однажды Скитер усадил меня, скрутил огромный косяк из бумажной обертки тампона, найденной в ванной, и накурил меня так, что я едва мог видеть, что у меня перед глазами. «Так, мы будем играть один рифф, один и тот же рифф в течение тридцати минут, и ты при этом не сделаешь ни одной барабанной дроби», — сказал он. «Легко!» — подумал я. Я сел за свою установку, и он начал играть свою шелковистую басовую партию, частично регги, частично Motown, и я уверенно вступил. Не прошло и сорока пяти секунд, как я захотел сыграть барабанную дробь, но он покачал головой и дал мне понять, что этого делать не нужно, поэтому я просто продолжил. Минуту спустя я снова почувствовал непреодолимую потребность сыграть сумасшедшую барабанную дробь. Это можно сравнить с музыкальной формой синдрома Туретта или попыткой сдержать приступ чихания, но Скитер снова только покачал головой. По сути, Скитер ломал дикого пони, приучая меня уважать простоту и мощь грува, и учил воздерживаться от беспричинного бахвальства. Через тридцать минут я стал совершенно другим барабанщиком. Это, пожалуй, самый ценный музыкальный урок в моей жизни, и я всегда буду ему благодарен за это.

Те несколько басистов, которые заменяли его в следующих турах, были отличными музыкантами, но, когда Скитер предложил вернуться, было трудно сказать «нет», даже несмотря на то, что мы волновались — вдруг он снова решит в один момент исчезнуть. В то время положение группы казалось довольно стабильным. Было ощущение, что дела шли в гору: мы только что записали новые песни, которые привлекли внимание нашего знакомого панк-рокера, со временем перекочевавшего в музыкальный бизнес и предложившего помочь нам найти место в более крупном лейбле. Он был другом друзей, пользовался большим уважением на панк-рок сцене как человек порядочный и предложил нам подписать контракт, который позволил бы ему продавать наши записи и таким образом найти для нас хорошие предложения. Мы подумали, это наш шанс. Может быть, билет, позволявший оказаться подальше от переулков с наркоманами и чесоточных сквотов, к которым мы с годами привыкли. Но, как бы заманчиво ни было подписать его прямо здесь и сейчас, мы решили подумать, прежде чем доверять свою жизнь совершенно незнакомому человеку.

И только в душный жаркий день в Спокане, несколько месяцев спустя, застряв на стоянке у Denny’s после отмены нескольких концертов по всей стране, мы сели в фургон, вытащили контракт и решили прочитать его, думая, что нам уже нечего терять. Потому что на тот момент реально терять было нечего. Казалось, что тиски сжимаются, и как бы мы ни старались, этого никогда не было достаточно. У нас не было юриста, и мы подписали этот контракт из чистого отчаяния. Эдакая безрассудная наивность. За которую я расплатился, когда год спустя этот «прекрасный порядочный панк-рокер» подал в суд на меня, двадцатиоднолетнего парня, за то, что я присоединился к Nirvana, фактически утверждая, что я принадлежу ему. Это, дамы и господа, мое знакомство с музыкальной индустрией.

Но, по крайней мере, впереди нас ждал Лос-Анджелес.

Лос-Анджелес всегда был главным событием каждого тура, не только из-за очевидных плюшек, которые сопровождали те несколько дней в раю с ароматом лака для волос, но и потому, что у нас там была семья: сестра Пита и Франца Сабрина. Сабрина — самая веселая, задорная и красивая девушка, которую только можно представить, и она променяла сонный пригород Вирджинии на гламур Лос-Анджелеса где-то в конце 80-х. Приезжая, мы останавливались у нее, и она показывала нам все, от ярких огней Бульвара Сансет до места своей работы — клуба Hollywood Tropicana.

Сабрина участвовала в боях в грязи.

Для тех, кто не знаком с этим довольно маргинальным видом спорта, — это когда борются в яме из «грязи», которая, возможно, и не настоящая грязь, а что-то среднее между спрей-серпантином и растительным маслом (не спрашивайте, мне никогда так и не довелось узнать). Хоть и не признанный Олимпийским комитетом (пока), спорт обычно представлен одной девушкой в бикини против пьяного бизнесмена, который потратил большую часть бюджета на развлечения на корпоративной карточке, чтобы его задницу надрала супермодель ростом пять футов одиннадцать дюймов[38] в неоновом купальнике. А эти девушки реально уделывали этих парней, которых уносили сжимающими свои разорванные гениталии и кричащими от боли под звуки ревущей со свирепостью римлян в Колизее толпы. Как бы трудно ни было для Пита и Франца видеть, как их младшая сестра заходит в скользкую, полную грязи яму с совершенно незнакомым человеком, мы все шли туда за бесплатными напитками и падали от смеха, когда одну за другой уносили жертв. А после этой беспощадной бойни мы возвращались в бунгало Лорел Каньон, которое Сабрина делила с несколькими девушками-участницами боев в грязи, и веселились всю ночь. И «тусовка не нашего уровня» — совсем не те слова, которые могут прийти на ум.

Лос-Анджелес восхищал меня почти так же сильно, как многовековая история Европы, но совсем по-другому. Все казалось таким… невероятным. И уж насколько Вашингтон можно считать непостоянным городом, с его резко меняющейся с каждой новой администрацией социальной динамикой, Лос-Анджелес, казалось, менялся каждую минуту. Словно на самой большой в мире автобусной остановке, люди толпами шли через вращающиеся двери безграничных возможностей и последующего краха, оставляя место для следующей волны посетителей, надеющихся, что именно они достигнут успеха. В нем была грусть, которую, казалось, маскировали излишествами и баловством, из-за чего похмелье на следующее утро только усиливалось. И нет ничего более отрезвляющего, чем просыпаться в спальном мешке на полу в доме участницы боев в грязи, молясь, чтобы член вашей группы вас не бросил. Снова.

В шесть вечера Скитер так и не объявился, так что нам пришлось позвонить и отменить концерт, назначенный на тот день. Реальность потихоньку начала нас захлестывать. Нет Скитера — нет концерта. Нет концерта — нет денег. Нет денег — нет еды. А нет тура — значит, мы не можем поехать домой, что ставило меня перед ужасающим сценарием, в котором я до конца своих дней сижу в депрессии в самом гламурном городе Америки, пытаясь каким-то образом выплыть. За все годы мы неоднократно откапывались из различных ям, но эта, казалось, была особенно глубокой.

Шли дни, и благодаря щедрости наших соседок, которые приходили домой каждую ночь после боев, вываливая содержимое кошельков в огромные стопки на ковре в гостиной, нам как-то удавалось выжить. Еды было мало, и вскоре наступил голод. Нашему роуди, канадцу Барри, высылали чеки социального страхования, чтобы помочь нам не умереть с голоду, но это продолжалось недолго. И по сей день я никогда не использую выражение «не стоит и банки фасоли», потому что помню, как однажды нашел банку фасоли на той кухне, и это реально спасло мне жизнь. Времена, безусловно, тяжелые, но, будучи подготовленным к любым испытаниям за годы в дороге, я изо всех сил старался мыслить позитивно. Хотя это нелегко.

В итоге я устроился укладывать плитку в кофейне в Коста-Меса, чтобы подзаработать, но со временем становилось все более и более очевидным, что домой в ближайшее время мы не поедем. Барри в конце концов вернулся в Канаду, осознавая тупиковость ситуации, что вполне понятно. Я был в отчаянии, и мне требовалось хотя бы ненадолго сбежать с нашего медленно тонущего корабля. Наше оборудование пылилось в гараже в подвале дома Сабрины, но примерно через неделю я заметил, что в этом маленьком гараже пылится еще кое-что: черный мотоцикл «Хонда Ребел 250» 1985 года выпуска. Словно игрушечная версия «Харлей-Дэвидсон», это была великолепная машина, пусть всего на одну ступень выше мопеда, но идеально подходящая для изучения города. Я всегда мечтал о мотоцикле (реально, эта мечта периодически возвращалась ко мне на протяжении всей жизни), так что помчался наверх и спросил, кому принадлежит эта гламурная версия минибайка. Оказалось, он принадлежал одной из соседок Сабрины, которая сказала: «Конечно, бери! Просто заправь его и пользуйся!» Кажется, на тонущем корабле таки нашлась спасательная шлюпка.

У меня не было ни прав, ни шлема (в то время он не требовался), и я дождался захода солнца, залил в крохотный бак мотоцикла бензин и помчался по холмам, избегая крупных дорог, боясь, что меня остановят, и… потому что я не умел ездить на гребаном мотоцикле! Все свои проблемы я оставил на полу этой захламленной гостиной и бесцельно кружил по окрестностям дома Сабрины в Лорел Каньоне, часами катаясь по извилистому лабиринту зажиточных Голливудских холмов, глядя вниз на мерцающие огни города и на бесчисленные великолепные дома наверху среди деревьев, мечтая, что однажды и я смогу жить в такой роскоши. В каждом доме без сомнения жили рок-звезды, кинозвезды, продюсеры, режиссеры, которые последовали за своей мечтой и каким-то образом сорвали джекпот, и я задавался вопросом, каково это — достичь такого уровня успеха, каково это — жить в таких шикарных условиях и каково это — знать, что у тебя на обед, на много дней вперед. Пропасть между этой фантазией и реальностью, в которой я жил, настолько огромна, настолько невообразима, что не стоило даже и думать об этом. Поэтому я просто ехал. Это был мой побег от реальности. Мое временное спасение. Моя спасательная шлюпка с медленно тонущего вдали корабля. И, мчась в ночи, я думал о том, что привело меня сюда, вспоминая все свои шаги и планируя следующие. Ночь за ночью я следовал этому распорядку, каждое утро просыпаясь в своем спальном мешке на полу гостиной с опухшими от пыли и грязи дорог глазами, возвращаясь к реальности, где я был бездомным питомцем, которого приютила участница боев в грязи.

А ЗАТЕМ Я УСЛЫШАЛ ЧЕТЫРЕ СЛОВА, КОТОРЫЕ НАВСЕГДА ИЗМЕНИЛИ МОЮ ЖИЗНЬ: «ТЫ СЛЫШАЛ О NIRVANA?»

Во время телефонного разговора со старым другом, который вырос с парнями из NIRVANA в крошечном городке Абердин в Вашингтоне, я узнал, что в то время у них не было барабанщика и что пару недель назад они видели выступление Scream в нашем злополучном туре. Оказывается, их впечатлила моя игра, и мне дали их номера телефонов. Конечно, я слышал о NIRVANA. Их дебютный альбом Bleach, ставший знаковым на андеграундной сцене, представляя собой смесь метала, панка и мелодичности в стиле The Beatles, состоял из 11 музыкальных шедевров, изменивших альтернативную музыку (по удивительному совпадению запись альбома обошлась в 606 долларов). Альбом быстро стал одним из моих любимых, отличаясь от всех других шумных и тяжелых панк-пластинок в моей коллекции, потому что в нем были ПЕСНИ. И этот голос… ни у кого не было такого голоса.

После еще нескольких дней голода и разочарования я решил испытать судьбу и позвонить басисту NIRVANA Кристу, чтобы узнать, что у них там с барабанщиком. Мы не были знакомы, поэтому я представился и объяснил, что его номер мне дал наш общий друг, так что мы немного поболтали, пока Крист с сожалением не сообщил мне, что место барабанщика уже занял их хороший друг — Дэн Питерс из Mudhoney. Я подумал, что все равно попробовать стоило, и это не конец света. Я оставил свой номер в Лос-Анджелесе Кристу и сказал ему, чтобы он оставался на связи и позвонил мне, если они когда-нибудь приедут в Лос-Анджелес. Похоже, Город ангелов, к сожалению, теперь мое постоянное место жительства.

В ту же ночь зазвонил домашний телефон. Крист перезвонил. Кажется, он все хорошенько обдумал. «Может быть, тебе стоит поговорить с Куртом», — сказал он. Дэнни Питерс — потрясающий барабанщик, но его стиль сильно отличался от моего. Он играл в более классическом стиле 60-х, в отличие от моей упрощенной, динамичной и в чем-то неандертальской игры, которая казалась немного более подходящей для Nirvana. К тому же Крист и Курт чувствовали себя виноватыми, забирая Дэнни из Mudhoney, одной из их любимых групп. Потому я тут же позвонил Курту, и мы немного поговорили о музыке. От NWA до Нила Янга, от Black Flag до The Beatles, от Cramps до Creedence Clearwater Revival — мы обнаружили, что у нас много общего в музыкальном плане, и, возможно, мне стоит пройти прослушивание. «Что ж, если ты сможешь до нас доехать, просто дай нам знать», — небрежно сказал он с протяжным акцентом, который теперь знает весь мир. Мы попрощались, и мне предстояло принять одно из самых трудных решений в жизни.

С момента присоединения к Scream я чувствовал себя частью семьи. Хотя я был намного моложе Пита, Франца и Скитера, они всегда относились ко мне как к равному, и мы стали лучшими друзьями, проводя почти каждый день вместе, будь мы в туре или нет. Я провел с ними самые важные, формирующие годы жизни, открывая для себя музыку, мир и, в свою очередь, себя, поэтому мне было очень тяжело принять решение самому двигаться дальше, оставляя их на этом тонущем корабле. Это даже больнее, чем прощание с отцом, когда он отрекся от меня после того, как я бросил школу. Мы всегда были вместе, один за всех и все за одного, и вместе пережили столько дерьма. Но этому новому кризису, который заставил меня усомниться в своем будущем, должен прийти конец. Поэтому я сделал то, что делал всякий раз, когда сомневался в своем будущем, когда требовался голос разума или несколько слов мудрости: я позвонил тому, кто ни разу в моей жизни не дал мне неправильного совета…

Своей маме.

Я позвонил за счет вызываемого абонента со стоянки музыкального магазина в округе Ориндж и со слезами на глазах объяснил свою дилемму, и она все поняла, потому что в глубине души чувствовала то же самое к Питу и Францу. Мы ВСЕ стали семьей за эти годы, и для нее они тоже были намного большим, чем просто моими товарищами по группе; они были моими братьями. Я никогда не забуду тон ее голоса, направившего меня в нужном направлении.

«Дэвид… Я знаю, что ты любишь своих друзей, но иногда нужно ставить свои потребности выше потребностей других. Ты в первую очередь должен позаботиться о себе». Это говорила мне женщина, вся жизнь которой противоречила этим словам, и это меня совершенно шокировало, но, поскольку она была самым мудрым человеком, которого я знал, я повесил трубку и решил следовать ее советам, несмотря ни на что.

Я сложил сумку, спальник и барабанную установку в картонную коробку и отправился в Сиэтл — город, в котором я был только однажды и в котором практически никого не знал, — оставив одну жизнь позади, чтобы начать другую. В душе была дыра. Ничего подобного я раньше не испытывал. Я скучал по дому. Я скучал по друзьям. Я скучал по семье. Теперь я действительно сам по себе и начинал все с нуля. Но я все еще был голоден. И, поскольку не привык сидеть сложа руки, я должен был двигаться дальше. В конце концов, я все еще свободен, и за каждым новым поворотом меня ждали приключения.

Я до сих пор проезжаю мимо этого старого дома, того тонущего корабля в Лорел Каньоне, почти каждый день, и с годами он медленно уходит под воду под собственным весом, со временем исчезая с поверхности. Но воспоминания и уроки, которые я извлек за тот период, еще не поблекли, и теперь я сам беру спасательную шлюпку всякий раз, когда мне нужно подвести итоги, вспоминая все свои шаги и планируя следующие.

ПОТОМУ ЧТО КАЖДЫЙ ДЕНЬ — ЭТО ВСЕ ЕЩЕ ЧИСТЫЙ ЛИСТ.

«Ты не будешь против, если мы прервемся? Я никогда раньше не делал тату в стиле трайбл[39]».

Поверьте, это не то, что хочешь услышать от человека, в руках которого игла, загоняющая черную краску под твою кожу со скоростью 1000 ударов в секунду, пока ты отчаянно пытаешься не орать от боли. Но капли пота на его лице и выпученные глаза явно не были хорошим знаком, поэтому после быстрого и болезненного промакивания бумажным полотенцем я встал из кресла и пошел перекурить на улицу. Замысловатый дизайн, который я придумал сам на основе классического логотипа Джона Бонэма из трех кругов, должен быть максимально графичным, с острыми прямыми линиями и ровными кругами, затейливо переплетающимися, образуя нечто вроде зловещего кельтского браслета на запястье. Задача непростая даже для опытного профессионала, а его усталость и фрустрация не внушали оптимизма. Но пути назад нет, надо довести дело до конца.

В КОНЦЕ КОНЦОВ, ЭТО НА ВСЮ ЖИЗНЬ.

Была осень 1990 года. Олимпия, штат Вашингтон. Я только что получил свою первую зарплату как участник группы Nirvana. 400 баксов — огромная сумма, таких денег я до этого никогда не видел. Этот столь необходимый в тот момент аванс исходил от нашей новой продюсерской компании Gold Mountain. Тогда за Nirvana охотились все известные звукозаписывающие компании, но мы с Куртом в прямом смысле голодали и жили в нищете. Наша квартира на 114 NE Пир-стрит по сути была задней частью полуразрушенного старого дома, построенного примерно в 1914 году, с одной спальней, одной ванной комнатой, небольшой гостиной и кухней размером с чулан для веников (по иронии судьбы она расположена прямо через дорогу от здания главного офиса государственной лотереи штата Вашингтон). В общем, это далеко не Версаль. Слово «грязно» даже примерно не отражает ту кровавую бойню, что творилась внутри. По сравнению с этим отель Chelsea можно считать Four Seasons. Это была ванная Уитни Хьюстон, перевернутая вверх тормашками. По квартире словно промчался ураган, оставив гору пепельниц и журналов. Большинство никогда не осмелилось бы и ступить ногой в этот ужас, но это наша скромная обитель, и мы называли ее домом. Курт занимал спальню, а я спал в спальном мешке на старом прожженном коричневом диване, явно коротковатом для моих шести футов роста[40]. Сбоку от дивана стоял старый стол, на котором Курт держал в вонючем террариуме домашнюю черепаху. Он был большим любителем животных и, что особенно интересно (возможно, Курт видел в этом метафору), испытывал особенно нежные чувства к черепахам, поскольку их панцири, защищающие их больше всего, на самом деле довольно чувствительны. «Как будто твой позвоночник находится вне твоего тела», — сказал он однажды. Но каким бы красивым и анатомически поэтичным ни было это чувство, мне на это было наплевать, поскольку эта чертова рептилия каждую ночь не давала мне спать, часами стуча головой по стеклу в попытке сбежать из нашего общего свинарника. Я не мог ее в этом винить. Я и сам часто чувствовал себя так же.

В то время я придумал схему выживать на корн-догах по акции «три за 99 центов» на заправке Ampm через дорогу. Хитрость заключалась в том, чтобы съесть один на завтрак (в полдень), а два оставить на поздний ужин после репетиции, на чем я держался до новых приступов голода, после чего был вынужден позорно тащиться обратно к огням круглосуточного магазина с очередным скомканным долларом в руке. (Я до сих пор содрогаюсь при виде сосиски в кляре, нанизанной на острую деревянную палочку.) Этого хватало, чтобы как-то набить желудок, но, к сожалению, никаких реальных питательных веществ мой двадцатиоднолетний организм не получал. Эта скудная диета вкупе с привычкой играть на барабанах пять вечеров в неделю, выжимая все из щуплого тельца, практически ничего от меня не оставила. Старая грязная одежда, которую я хранил в спортивной сумке на полу в углу гостиной, висела на мне мешком. Другим бы этого было достаточно, чтобы, поджав хвост, вернуться домой к вкусной маминой стряпне, но я был в 2786 милях от Спрингфилда. И я был свободен.

«Я хотел бы знать то, что знаю сейчас, когда был моложе», — пел Ронни Вуд в хите 1973 года «Ooh La La». О, Ронни… если бы ты только знал. Золотые слова… Этот аванс в 400 долларов — определенно самая большая сумма, которую я когда-либо видел в своей жизни! В моем представлении я был теперь гребаным Уорреном Баффеттом[41]! Я был сыном учительницы государственной школы округа Фэйрфакс, поэтому мое детство было далеко не беззаботным, и я научился жить по средствам, работая, чтобы сводить концы с концами, как мог, и умея радоваться мелочам. Музыка, друзья и семья. Никогда еще я не зарабатывал так много стрижкой газонов, покраской домов, подготовкой мебели для доставки или работой на кассе в Tower Records в центре Вашингтона. Это успех. Я наконец сорвал джекпот, но вместо того, чтобы сэкономить и отложить эту грандиозную сумму, чтобы как-то обеспечить себе пропитание (только представьте горы корн-догов!), я сделал то, что делает большинство молодых музыкантов с первым гонораром, — спустил все на всякую херню.

Оглядываясь назад, я теперь понимаю, почему пошел прямиком в универмаг Fred Meyer, чтобы купить пневматический пистолет и консоль Nintendo. Ясно, что это те детские мечты, которые так и не сбылись. Нельзя сказать, что я был несчастным или обездоленным ребенком, но все лишние деньги в доме копили на более практичные вещи, такие как новая обувь или зимние куртки (возможно, однажды там и был минибайк за 50 долларов, но это уже другая история). Моя неутомимая мать вкалывала на нескольких работах, чтобы свести концы с концами: учительница днем, клерк универмага ночью. Она составляла сметы для салона чистки ковров и работала в клининге Servpro по выходным. Как мать-одиночка, которой нужно кормить двоих детей, она делала все возможное, чтобы мы были здоровы и счастливы. И мы были. Мама — настоящий альтруист во всех смыслах этого слова, и она воспитывала меня так, чтобы я нуждался в очень малом, а отдавал очень многое. Ее трудовая этика глубоко укоренилась во мне, и я, несомненно, должен благодарить ее за все, чего сегодня добился. Тягостное ощущение, что я должен быть более продуктивным, которое не дает мне спать по ночам и будит по утрам, можно напрямую проследить до тех долгих ночей, которые она проводила, проверяя домашние задания за письменным столом в гостиной под старой лампой, только чтобы проснуться до рассвета и убедиться, что мы с сестрой ушли в школу чистыми, одетыми и сытыми. Конечно, моя работа ничто по сравнению с ее карьерой педагога, но теперь благодаря ей я понимаю важность труда. Итак, 400 долларов за громкий, диссонирующий рок? Легкие деньги!

Вскоре наши дни в Олимпии мы проводили, кидая коробки с яйцами на заднем дворе нашего старого дома и до рассвета играя в Super Mario World (возможно, еще мы пару раз во имя революции расстреляли лотерейное здание через дорогу…). Наша берлога теперь превратилась подростковый центр отдыха из ада. Для меня это реально был Версаль. Однако поскольку я не умел тратить деньги, они быстро кончились, и теперь мне хватало ровно на одну последнюю нелепую прихоть: татуировку. Не первую, попрошу заметить. Нет, моей первой татуировкой был самопальный шедевр, сделанный с помощью швейной иглы, нитки и банки черных чернил в возрасте четырнадцати лет. Увидев сцену нанесения татуировки в домашних условиях в кинематографическом шедевре Ули Эделя «Я Кристина», я решил увековечить на левом предплечье логотип своей любимой группы в то время — Black Flag. Собрав все необходимые элементы из захламленных ящиков по всему дому, я дождался, пока все уснут, устроил импровизированную тату-студию в своей спальне и начал операцию. Как и показывали в фильме, я простерилизовал швейную иглу огнем свечи, осторожно обернул тонкую нить вокруг кончика и окунул ее в банку с чернилами, наблюдая, как волокна впитывают густую черную жидкость. Затем я твердой рукой начал наносить рисунок. Укол. Еще один. От иглы, прокалывающей эпидермис, по спине бежали мурашки, и я то и дело останавливался, чтобы стереть излишки расплывчатого пигмента и оценить ущерб. Мне было далеко до Kat Von D[42], но я упорно вонзал иглу себе в кожу настолько глубоко, насколько позволял болевой порог, чтобы убедиться — этот значимый рисунок никогда не исчезнет. Если вы знакомы со знаменитым логотипом Black Flag, то знаете, что он представляет собой четыре толстых черных вертикальных полосы, расположенных в шахматном порядке. Непростая задача для подростка со швейным набором его матери. Мне каким-то образом удалось закончить три из четырех полос, прежде чем я сказал: «На хер все это!» — и бросил. Не то, конечно, на что я надеялся, но теперь мое сердце наполнило чувство завершенности, каким-то образом вдохновившее меня. И это на всю жизнь.

Шли годы, и на моем теле образовалась целая коллекция этих маленьких расплывчатых воспоминаний. Маленькая отметка здесь, маленькая отметка там. И вот я наконец получил возможность сделать настоящую татуировку у итальянского художника по имени Андреа Ганора, который жил в легендарном сквоте Van Hall в Амстердаме. Это было двухэтажное здание бывшего завода, которое в конце 1987 года заняла небольшая группа панк-рокеров со всей Европы. Голландцы, немцы, итальянцы — это было сплоченное сообщество друзей, сделавшее это холодное, похожее на пещеру помещение своим домом, с концертным залом внизу (где, кстати, в 1988 году был записан мой первый концертный альбом SCREAM Live! at Van Hall). Когда мне было восемнадцать, этот сквот стал для Scream практически домом. Татуировщик Андреа жил там, и большинство обитателей Van Hall с гордостью носили на себе его работы. Он был настоящим художником, но, в отличие от стерильных лабораторных условий большинства настоящих тату-салонов, его студия располагалась в его спальне, а машинка для татуировок была сделана из старого дверного звонка. Мы курили косяк за косяком и слушали панк- и метал-пластинки; комнату наполняли наш смех и гудение инструмента. По сей день я все еще живо помню трепет от той первой, «настоящей» татуировки и каждый раз, когда смотрю в зеркало на татуировку, сделанную мне им той ночью, сразу вспоминаю его сильный итальянский акцент и сладкий запах гашиша. Тридцать три года спустя ее цвет все еще не поблек.

Вскоре период шикарной жизни закончился, и я вернулся к экономному распределению корн-догов и бесконечным проклятиям в сторону черепахи в террариуме в попытках спрятаться от этого стука, засунув голову под грязные подушки со старого дивана. Урок усвоен. Постепенно я начал скучать по дому. Я бросил друзей, семью, свою милую Вирджинию ради… этого. Суровая зима Тихоокеанского Северо-Запада и отсутствие солнечного света только усиливали депрессию, тенью нависающую надо мной, но, к счастью, у меня все еще было то, что удерживало меня от возвращения домой, — музыка. Какой бы дисфункциональной ни была временами Nirvana, беря в руки инструменты, мы сосредоточивались только на одном. МЫ ХОТЕЛИ БЫТЬ ЛУЧШИМИ. Или, как однажды сказал Курт музыкальному продюсеру и титану Донни Йеннеру в его офисе в Нью-Йоркском небоскребе: «Мы хотим быть самой известной группой в мире». (Я думал, что он шутит.) Наше репетиционное пространство представляло собой амбар, преобразованный в студию, в получасе езды в северном направлении от Олимпии в пригороде Такомы. Лишь немногим лучше старого сырого подвала, в нем было отопление и небольшая звуковая система (о довольно сомнительном старом ковролине не буду и говорить), поэтому он в целом удовлетворял наши простые потребности. Мы с Куртом радостно ездили туда пять дней в неделю на «Датсун В210» (подарок Курту от одной пожилой женщины), который с трудом доезжал до пятой автомагистрали, не растеряв всех колес (что, впрочем, однажды произошло — разбросанные по всей дороге гайки нам пришлось собирать в темноте). Наша музыка была единственной вещью, которая отвлекла меня от трудностей этой моей новой жизни, единственной вещью, которая оправдывала все эти лишения. Каждая репетиция начиналась с «нойз-джема», ставшим своего рода импровизационным упражнением. Это улучшило нашу сыгранность, и теперь структуру песни не обязательно нужно было проговаривать — все получалось само. Словно стая дроздов, гипнотической волной изящно проплывающая над полем зимой. Этот метод сыграл важную роль в динамике тихого / громкого звука, которой мы стали известны, хотя его изобрели не мы. Эта заслуга принадлежит нашим кумирам, The Pixies, оказавшим на нас огромное влияние. Мы заимствовали их фирменный стиль во многих новых песнях: простые тихие куплеты, переходящие в кричащие припевы. Этот звуковой контраст в первую очередь заметен в песне «Smells Like Teen Spirit».

Долгая зима сменялась весной, и мы проводили бесчисленные часы в этой импровизированной студии, готовя песни для будущего альбома, который теперь известен как Nevermind. В отличие от групп, в которых я играл раньше, Nirvana нечасто давала концерты из страха надоесть местной публике, поэтому большая часть нашей энергии была направлена на то, чтобы быть готовыми к записи, как только мы окончательно определимся с лейблом и продюсером. Курт был удивительно продуктивным; казалось, что идеи для новых песен появлялись почти каждую неделю, поэтому никогда не было ощущения творческого застоя — казалось, что мы всегда двигались вперед. Ночью, после того как он закрывал дверь своей спальни, я слышал тихое бренчание гитары из комнаты и, не вставая с грязного старого дивана, ждал, пока он погасит свет. Каждый день, когда мы приезжали на репетицию и подключались, мне не терпелось узнать, появилось ли у него что-то новое. Писал ли он музыку или тексты в своих теперь уже известных дневниках, его потребность в творчестве была поразительной, хотя он никогда об этом не говорил. Его песни буквально подкрадывались к тебе, заставая врасплох. И никогда перед этим ты не слышал: «Слушай, я тут написал кое-что крутое!» Они просто… появлялись.

Когда я присоединился к Nirvana в сентябре 1990 года, группа уже записала с предыдущим барабанщиком Чадом Ченнингом новую партию песен, которые должны были войти в следующий релиз с лейблом Sub Pop. Такие песни, как «In Bloom», «Imodium» (которая впоследствии стала «Breed»), «Lithium» и «Polly», были записаны ранее в том же году с молодым многообещающим продюсером из Мэдисона, штат Висконсин, по имени Бутч Виг. Эти песни переросли предыдущий материал и были весьма многообещающими. Обладая новыми, зрелыми мелодиями и текстами, они демонстрировали постоянно развивающиеся песенные таланты Курта. Проще говоря, Nirvana становилась Nirvana. В сочетании с мегароковым звучанием Бутча именно эта запись вызвала большую часть шума в индустрии вокруг группы. Этих песен было бы уже более чем достаточно для большинства групп, но Курт продолжал сочинять, и появлялись новые тексты. «Come as You Are», «Drain You», «On a Plain», «Territorial Pissings» и, конечно же, «Smells Like Teen Spirit». Обычно Курт начинал с риффа, а мы с Кристом Новоселичем следовали за ним, работая для него чем-то вроде машинного отделения. Черт, моя работа реально была легкой! Я всегда мог определить, когда будет припев, просто наблюдая за тем, как грязный «конверс» Курта приближается все ближе и ближе к педали дисторшна, и прямо перед тем, как он нажимал на нее, я изо всех сил начинал выбивать дробь на малом барабане, сигнализируя о грядущем изменении, словно горящий фитиль, быстро подбирающийся к самому сердцу бомбы. От следующего за этим взрыва у меня часто появлялись мурашки, как будто неоспоримая сила нашего коллективного звука становилась слишком большой для этого крошечного пространства. ЭТИ ПЕСНИ НЕДОЛГО БУДУТ НАШИМ СЕКРЕТОМ. Вскоре они подберутся к каждому и застанут мир врасплох.

Решение подписать контракт с компанией Дэвида Геффена было очевидным. Следуя по стопам легендарной нью-йоркской группы Sonic Youth, мы наняли их менеджера Джона Сильву, решив, что крупная звукозаписывающая компания, обладающая достаточной смелостью для поддержки экспериментального стиля Sonic Youth, определенно не навредит такой группе, как мы. Оставалось только найти продюсера, который бы по заслугам оценил наши новые песни. Кто-то, кто мог бы вывести их на новый уровень, сохранив при этом ту же мощь, которая ночь за ночью наполняла наше репетиционное пространство. Среди кандидатов был Дэвид Бриггс, известный работой с Нилом Янгом, давними поклонниками которого мы являлись. Способность Дэвида улавливать неотшлифованную и несовершенную человеческую сущность во многом соответствовала нашему рваному звуку. Также рассматривался Дон Диксон, записавший несколько наших любимых альбомов с R.E.M. и Smithereens. Его пластинки, в основе которых лежали именно песни, подчеркивали внимание к мастерству создания мелодии и аранжировке. Это идеально подходило для постоянно развивающегося чувства мелодии и поэтики Курта. Но в конечном счете мы выбрали Бутча Вига. Во-первых, общаться с ним было проще простого. Слово «спокойный» даже приблизительно не описывает тот среднезападный дзен, который он излучал. Он был просто. Супер. Крут. Я никогда не понимал, как ему удается десятикратно усилить каждый музыкальный элемент, не создавая при этом ощущения тяжелой работы, но если показателем можно считать то волшебство, которое творилось в Smart Studios во время его первой сессии с Nirvana, то мы явно на правильном пути к созданию того, что превзойдет любые ожидания, включая наши.

Итак, вместе с Джоном Сильвой и замечательными ребятами из DGC мы начали процесс бронирования сессии звукозаписи. В то время Бутч работал над альбомом с молодой группой из Чикаго под названием Smashing Pumpkins, поэтому в ожидании, когда он освободится, мы снова день за днем приходили в свой амбар, репетируя новый материал, чтобы быть в полной боевой готовности, когда придет час. У нас не было лишнего времени (и денег), чтобы валять дурака в студии, — может быть, в сумме максимум дней двенадцать, поэтому было важно записать песни как можно быстрее. Давайте посмотрим правде в глаза, мы не альбом Genesis записывали. И, чтобы запечатлеть энергию группы одним дублем, нам нужно было выдать максимум. Что мы и сделали. Как бы ни было обидно ждать — еще один корн-дог, еще одна ночь на диване с этой долбаной черепахой, — теперь в конце туннеля появился свет.

В конце концов обсуждение перешло к выбору студии — если не самому важному элементу, то определенно определяющему фактору успеха любого альбома. Студии звукозаписи похожи на любовниц. Нет двух одинаковых, и ни одна из них не идеальна. Кого-то вы любите ненавидеть, а кого-то ненавидите любить. Сложность в том, чтобы найти ту, которая раскроет вас в полной мере. Конечно, и в Сиэтле были замечательные студии, но ходили разговоры о студии в Ван-Найсе, Калифорния, где потрясающая комната для записи ударных, классический микшерный пульт и (что самое главное) где было чертовски дешево: Sound City. Десятилетиями в ней записывались легендарные альбомы, и ее строгая аналоговая эстетика, казалось, подходила нам идеально. Не говоря уже о том, что она находилась недалеко от штаб-квартиры Hollywood Geffen, и я почти уверен, что они хотели приглядывать за нами, чтобы мы не учудили что-то вроде «Большого рок-н-ролльного надувательства» Sex Pistols[43] (а в какой-то момент мы реально рассматривали такую возможность). Я не могу их в этом винить. С нами риск, возможно, был слегка выше, чем с нашими коллегами по лейблу Эди Брикелл и New Bohemians, но на самом деле настроены мы были более чем серьезно.

Как только даты окончательно определились (2—19 мая), мы начали последние приготовления к нашему путешествию в Лос-Анджелес. Еще несколько репетиций, еще несколько записей новых идей для песен на магнитофон — и все готово. Ну, почти готово. Нам нужны были деньги на бензин. Мы быстренько организовали концерт в маленьком клубе в центре Сиэтла под названием OK Hotel, надеясь, что он соберет достаточно денег, чтобы позволить нам залить в баки бензин и добраться до Города Звука, не сломавшись на полпути. Это было 17 апреля 1991 года, и, к счастью, небольшой зал был под завязку набит вспотевшими подростками, ожидающими услышать любимые песни Nirvana. «School», «Negative Creep», «About a Girl», «Floyd the Barber» — все они знакомы преданным фанатам, которые обожали первый альбом Bleach, поэтому мы отыграли их с нашей обычной маниакальной энергичностью, выбивая из инструментов всю душу, пока толпа подпевала каждому слову. Как и на любом другом концерте Nirvana, на котором я играл, это был практически трансцендентный опыт. Но, вместо того чтобы просто придерживаться привычного репертуара, в тот вечер мы решили проверить новую песню, которую никто в зале никогда раньше не слышал. Песню, которую мы написали зимой в том холодном сарайчике в Такоме. Курт подошел к микрофону и объявил: «Эта песня называется “Smells Like Teen Spirit”». Мертвая тишина. Он начал играть гитарное вступление, и, когда вступили мы с Кристом, комната буквально взорвалась. Люди прыгали, налетая друг на друга, перед нами расстилалось море джинсовой ткани и мокрой фланели. Обнадеживающе, мягко говоря; и определенно не та реакция, которую мы ожидали (хотя, безусловно, и надеялись). ЭТО НЕ ПРОСТО НОВАЯ ПЕСНЯ. Это что-то другое. И, может быть (может быть!), все эти месяцы голода, холода, тоски по друзьям и семье в Вирджинии, месяцы страданий в суровой серой зиме Тихоокеанского Северо-Запада в грязной маленькой квартирке, когда музыка была моим единственным утешением и наградой, были испытанием моей силы духа и стойкости. Может, этого достаточно. Может, это море джинсовой ткани и мокрой фланели у края сцены — единственное, что мне было нужно, чтобы выжить. И если бы все на этом закончилось, возможно, я бы с радостью вернулся в Вирджинию другим человеком.

Когда мы с Куртом набивали вещами старый «Датсун» для поездки в Лос-Анджелес, в глубине души я знал, что больше не вернусь. Закинув спортивную сумку на плечо, я в последний раз взглянул на крошечную комнатку, которую называл домом последние семь месяцев, пытаясь запечатлеть каждую деталь в памяти, чтобы никогда не забыть это место и его значение в моей жизни. Чтобы запомнить, что фундамент для всего, что последует дальше, заложен здесь. И когда, уходя, я закрыл дверь, в моем сердце снова было чувство завершенности. Словно вонзающаяся в твою кожу игла, оставляющая размытые воспоминания о моментах, которые никогда не поблекнут. Маленькая отметка здесь, маленькая отметка там. Постоянные напоминания о прошедших моментах.

В КОНЦЕ КОНЦОВ, ЭТО НА ВСЮ ЖИЗНЬ.

МЫ БЫЛИ ОКРУЖЕНЫ, И ВЫХОДА НЕ БЫЛО.

Наш тур-менеджер / звукорежиссер Монти Ли Уилкс в панике просунул вспотевшую голову в дверь гримерки и нервно воскликнул: «Снаружи толпа чуваков, которые хотят вас на хрен убить. Так что просто заприте дверь и ждите здесь, пока я не вернусь, хорошо? Когда услышите мой стук, открывайте, и я быстро проведу вас к такси, которое ждет в переулке».

Добро пожаловать в осень 1991-го.

Ночной клуб Trees в районе Дип-Эллум в центре Далласа, штат Техас, был просто еще одной остановкой на североамериканском этапе нашего тура в поддержку альбома Nevermind, состоящего из 13 изнурительных шоу за короткие сорок дней. Обладая максимальной вместимостью около 600 человек, этот относительно новый клуб был похож на большинство других заведений, в которых мы должны были выступать в этом турне: теснота, низкая сцена, ограниченные возможности звука и освещения и небольшая гримерка за сценой для подготовки перед (и для отдыха после) очередным катарсическим концертом. Каким бы камерным в ретроспективе ни казался Trees, на самом деле это одна из самых больших площадок в том туре, поскольку мы больше привыкли играть в гораздо меньших клубах, вроде Moon в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, где втиснули в малюсенькое помещение с низким потолком 100 человек всего за несколько недель до этого, или JC Dobbs в Филадельфии через несколько дней после, в котором был аншлаг — 125 посетителей, купивших билет; или даже клуб 9:30 в Вашингтоне, где мы, несомненно, превысили их официальную вместимость 199 человек. Эти клубы, размером с банку сардин, были обычным делом для Nirvana, поэтому, совершив внезапный скачок к гораздо более крупным площадкам вместимостью от 600 до 1000 человек, таким как Masquerade в Атланте, St. Andrews Hall в Детройте и теперь Trees в Далласе, мы чувствовали себя так, будто надели трусы Андре Гиганта: слишком много воздуха вокруг самых нежных мест.

Теперь мы путешествовали в новом арендованном микроавтобусе с прицепленным трейлером со снаряжением, и большую часть времени группа и трое членов дорожной команды проводили за рулем, читая, слушая музыку или пытаясь немного вздремнуть, вусмерть измученные концертом накануне вечером.

К счастью, на этот раз по пути нас ждали номера в отелях. Слава богу. Роскошный апгрейд по сравнению с временами, когда я путешествовал со Scream, где мы либо спали в фургоне, либо вписывались к случайному знакомому, которого встретили на концерте, либо иногда раскладывали спальные мешки прямо на пропитанной пивом сцене, на которой буквально только что зажигали (да, я неоднократно прижимался во сне к барабанной установке). Также значительно повысилась заработная плата. На самом деле в два раза! Скачок от моих суточных в Scream в размере 7,50 долларов в день до 15 долларов в Nirvana казался мне роскошью и богатством, о котором я и мечтать не мог. Не то чтобы я был готов внести залог за дом в Хэмптоне, но я наконец перешел от непонятных сигарет к настоящим Marlboro, и это заставило меня почувствовать себя гребаным королем. В двадцать два года я наконец достиг долгожданной вехи в жизни, комфортно путешествуя по миру с группой, которая продавала билеты на концерт за концертом, получала восторженные отзывы и быстро завоевывала популярность. Возможно, даже слишком быстро.

Альбом Nevermind вышел 24 сентября 1991 года, всего через несколько дней после первого выступления в туре, и уже через неделю я заметил изменения. Не только в количестве проданных билетов, но и в том, КТО приходил на наши концерты. Теперь публика больше не состояла исключительно из фанатов Sub Pop и немногочисленных поклонников группы, пришедших послушать любимые песни с первого альбома Bleach; внезапно на концертах стали появляться люди, для описания которых подошло бы слово «мейнстрим». Теперь рядом с фланелевыми рубашками и «мартинсами» виднелись брендовые джинсы и спортивные футболки вроде тех, что носили в Спрингфилде, где я вырос. Сингл «Smells Like Teen Spirit», выпущенный за две недели до альбома, быстро вышел за пределы нашего уютного сообщества и нашел путь к гораздо более широкой аудитории, и все больше и больше людей приходили на концерты, чтобы своими глазами увидеть, о чем говорят все вокруг. И эта аудитория росла очень быстро. Во время концертов людей снаружи часто было больше, чем внутри. ТАЙНОЕ СТАЛО ЯВНЫМ.

Выступая в 2013-м на музыкальной конференции South by Southwest в Мичигане, я говорил об этом этическом распутье:

Внутри меня шла война. Мальчишкой я открыл для себя рок-н-ролл, слушая с мамой радио в машине и подпевая занимавшим первые строчки хит-парадов песням 70-х. Но теперь меня пугала мысль о том, что скоро в этих хит-парадах могу оказаться я сам. Все эти годы, будучи «панк-рокером», я отрицал мейнстрим и называл «продажной» любую группу, которая делала хотя бы небольшой шаг в эту сторону; мое любящее музыку сердце превратилось в мозолистую глыбу в циничной груди. Измученный, осуждающий все вокруг, я часто не понимал, что по правилам крутого панк-сообщества принято любить, а что нет (да, там были правила, как бы нелепо это ни звучало в культуре, отстаивающей право на свободу выражения). Тем не менее в то же время я радовался, что все больше и больше людей приходили на концерты, разделяя любовь к той музыке, которую я так любил и которой так гордился. Это этическая дилемма, которая оказалась одновременно вдохновляющей и разрушительной для группы.

На Курта вся эта ситуация оказывала еще большее давление. Тот же человек, кто говорил: «Мы хотим быть самой известной группой в мире» руководителю звукозаписывающей компании в Нью-Йорке, теперь столкнулся с ужасающей перспективой того, что это становится реальностью. Конечно, мы никогда не ожидали, что мир изменится под нас (потому что мы, конечно же, не собирались меняться под него), но с каждым днем все больше и больше казалось, что так и происходит. И это давило на нас с невероятной силой. Мало кто может справиться с таким давлением.

Одна из проблем — то, что теперь мы привлекали тех же людей, которые в старших классах надирали нам задницы за то, что мы от них отличались, которые называли нас «педиками» и «придурками» за одежду, которую мы носили, и музыку, которую мы слушали. Наша фанатская база менялась, и в нее вошли гомофобы и тупоголовые спортсмены, которые до этого интересовались только пивом и футболом. Мы всегда были изгоями. Мы всегда были чудаками. Мы не были одними из них. Так как они могли стать одними из нас?

И тут вышел клип.

29 сентября, всего через несколько дней после выхода нашего альбома, клип на песню «Smells Like Teen Spirit» показали на MTV в передаче 120 Minutes. Эта программа была посвящена альтернативной музыке, шла поздно вечером и послужила трамплином для многих андеграундных групп, включая наших кумиров The Pixies, Sonic Youth, Dinosaur Jr. и Hüsker Dü. Для группы вроде нашей попасть туда — огромное достижение. Это поворотный момент, не только с личной, но и с профессиональной точки зрения, и было бы глупо отрицать, что мы этому рады. В выходной день между концертами в Нью-Йорке и Питтсбурге мы все сидели в гостиничных номерах, ожидая, когда впервые покажут наш клип. В том туре мы с Куртом жили вместе, и я помню, как мы лежали друг напротив друга в своих кроватях и смотрели по телевизору клипы The Morrissey, The Wonder Stuff и Transvision Vamp, которые, казалось, длились вечность; с каждой секундой ожидание становилось все более мучительным. The Damned, Red Hot Chili Peppers, Nine Inch Nails, клип за клипом, и… вот и мы! Сначала короткое промо, снятое за кулисами фестиваля в Рединге в Англии за месяц до этого, где мы неловко говорили: «Вы смотрите 120 Minutes!», стоя в буфете за сценой (на руке Курта все еще повязка после того, как в тот день он решил прыгнуть в мою барабанную установку). Я заорал со своей жесткой гостиничной кровати. Меня переполняли эмоции: то ли счастье, то ли ощущение, как будто я был под кислотой (впрочем, одно другое не исключает). «Твою мать! — думал я. — Это так мы выглядим?» А затем знакомые аккорды, которые когда-то эхом разносились по нашему грязному репетиционному залу в Такоме, зазвенели уже в крошечных динамиках Magnavox на комоде. Это реально происходило. Я смотрел СЕБЯ по MTV. Не Майкла Джексона, не The Cars, не Мадонну, не Брюса Спрингстина. Нет. Это были Крист, Курт и я, и мы играли песню, написанную в гребаном сарае. Это был такой сюр, что даже расплавленные часы Дали могли бы позавидовать.

Мы радостно схватили телефонную трубку и начали обзванивать комнату за комнатой, заставляя несчастного оператора раз за разом соединять нас, с криками: «Идет! Прямо сейчас показывают!», как дети на пижамной вечеринке. Этот момент я не забуду никогда: мы не верили, мы праздновали, мы были в шоке. И сегодня, если закрою глаза, я все еще могу живо вспомнить каждую деталь, от грязного темно-бордового ковра до обшарпанной деревянной мебели, потому что это событие изменило не только мою жизнь, но и мир музыки.

Я думаю, что в той волне популярности, которая вскоре захлестнет мир, большую роль сыграл именно клип. Вдохновленный фильмом 1979 года Джонатана Каплана «Через край» с Мэттом Дилланом, клип «Smells Like Teen Spirit» представлял собой темный портрет юношеского бунта. В съемках принимали участие настоящие фанаты, которые за день до того были на нашем концерте в клубе Roxy в Голливуде. Вместе с режиссером Сэмюэлем Байером Курт изобразил, как школьное собрание превращается в бунт, в котором толпа разочарованных подростков, татуированных чирлидерш и молодых панков разносит спортзал, оставляя тоску и разочарование в дымящейся кучке щебня и пепла. ЭТО ЧУВСТВО, КОТОРОЕ ОПРЕДЕЛЕННО ЗНАКОМО НАМ, НО МЫ И ПРЕДСТАВИТЬ НЕ МОГЛИ, ЧТО ТО ЖЕ САМОЕ БУДЕТ ЧУВСТВОВАТЬ ЦЕЛОЕ ПОКОЛЕНИЕ. Сначала клип транслировался только ночью, так как MTV посчитал его слишком спорным для показа в прайм-тайм, — но вскоре он вошел в обычную ротацию. И после этого он стал распространяться, как лесной пожар, сжигая весь наш мир дотла.

Теперь Nirvana была на пути к славе. Всего за несколько недель ажиотаж вокруг группы превратился в чистое безумие, внимание всего мира было сосредоточено на трех странных растрепанных двадцатилетних парнях с песнями, которым могли подпевать ваши крутые тетя и дядя. Удивительно, но мир в пределах нашего вонючего арендованного фургончика на самом деле изменился очень мало: спортивные сумки и кассеты, коробки от фастфуда и пустые пачки сигарет. Типично для группы вроде нашей. А вот за пределами нашего уютного мирка все быстро менялось: автографы и интервью на радио, переполненные залы и беспорядки на концертах. За несколько дней до нашего выступления в Trees нам пришлось уйти со сцены клуба Mississippi Nights в Сент-Луисе после того, как толпа бросилась на сцену, спровоцированная разочарованием Курта из-за того, что местная охрана слишком грубо обращается с фанатами (обычное дело для площадок, не знакомых с понятиями слэма и стейдж-дайвинга). Это был полный хаос. В то время я играл на ударной установке, которую позаимствовал у нашей разогревающей группы, Urge Overkill, потому что нашу мы с Куртом вдребезги разбили в Чикаго. И когда толпы детей перелезали через барьер на крошечную сцену, хватали наше оборудование и кричали в микрофоны, я сбежал в гримерку Urge Overkill, где радостно объявил: «Там гребаный бунт!» На что барабанщик Блэки ответил: «Черт! Мои барабаны!»

К моменту, как мы добрались до Далласа, мы уже не знали, чего ожидать. Но в ту ночь воздух в зале был как будто особенно наэлектризован, что усиливалось необычайно высокой влажностью, которая увеличивала напряженность, словно короткий фитиль в самодельной бомбе. Когда мы вышли на сцену, толпа уже перебиралась через напольные мониторы прямиком на гитарные педали Курта и Криста, при этом мы даже не успели сыграть ни единой ноты. Представьте, что вас подпирает к стене толпа из 600 проспиртованных адреналиновых наркоманов, готовых разорвать вас и все вокруг в клочья, умножьте это на десять, и вы примерно поймете, каково было в ту ночь Nirvana. Вдобавок мы сразу же столкнулись с техническими трудностями. Итак, в ожидании, пока наше оборудование заработает, мы стояли и наигрывали ужасную версию «L’amour est un oiseau rebelle», пока наш гитарный техник Ник Клоуз отчаянно бегал туда-сюда по сцене, пытаясь исправить эту потенциально безнадежную ситуацию. Наконец, осознав, что нам ничего не остается, Курт сказал несколько слов, и мы начали играть первую песню — «Jesus Don’t Want Me for a Sunbeam», кавер одной из наших любимых групп, Vaselines, из Шотландии.

Толпа сходила с ума, с каждой минутой степень безумия экспоненциально возрастала. К моменту, как мы добрались до песни «School» (шестая песня в сете), волны людей, хлынувшие на сцену, стали настолько опасными, что Курт больше не мог петь в микрофон, не получив удар в челюсть. Я чувствовал его раздражение и слишком хорошо знал, что бывает, когда Курт злится. Что-то разрушалось. Я знал, что это будет либо его гитара, либо его усилитель, либо мои барабаны. Обратный отсчет пошел…

Четыре песни спустя, после шумной, технически трудной версии нашей в целом спокойной акустической песни «Polly», Курт взорвался. Повернувшись налево, он снял гитару и начал крушить звукорежиссерский пульт. На пульт раз за разом обрушивалась гитара. Кнопки, ручки и куски металла летали по всей сцене. Курт больше не мог. Это касалось не только этого концерта, но и всего, что к нему привело. Неделя за неделей хаос только увеличивался, и теперь чаша терпения Курта переполнилась. В неистовой ярости он выплескивал накопившееся разочарование. Толпа ликовала, решив, что это часть шоу. Если бы они только знали. Это не был спектакль. Это была жизнь.

Наблюдая за этой разворачивающейся передо мной вакханалией из-за ударной установки, я мог думать только о том, где, блядь, запасной выход? Это не то, о чем обычно думают музыканты на сцене, но где мы и где «обычно». Методички, как действовать в такой ситуации, просто не существовало. Это Дикий Запад, и единственный способ выжить — следовать за светом в конце каждого длинного темного туннеля. Какими бы хаотичными ни были мои дни в Scream — ночевка в сквотах, преследования скинхедов и наркоманов в темных переулках, даже периоды голода, — это не могло даже сравниться с тем, что происходило сейчас. Это было реально опасно.

Тем не менее мы продолжали играть. Звукоинженер поставил деревянный поддон над своим микшерным столом (это очень смешно!), опасаясь повторных погромов. Теперь уже ничто не могло ничего спасти. Этот мчащийся поезд уже сошел со своих гребаных рельсов, сбивая всех и вся на своем пути. Мы начали играть еще один кавер, «Love Buzz» Shocking Blue (первый сингл Nirvana), и хаос продолжился. Тела продолжали валиться на сцену, в зале становилось все горячее с каждым аккордом, каждый дюйм кожи пропитался потом 600 незнакомых людей. После второго припева Курт нырнул в зал с гитарой в руке и играл соло, качаясь по сальным волосам и татуированным конечностям. Упав обратно на сцену в экзальтированном судорожном танце, он приземлился на гигантского охранника, которого поставили туда, чтобы сдерживать публику. Изо всех сил стараясь оттолкнуть Курта от себя, он применил грубую силу к тщедушному телу Курта, и тот, рефлекторно обороняясь, приложил охранника корпусом гитары по голове. Из рваной раны тут же начала лить кровь, стекая прямо по его пугающему ирокезу. Застигнутый врасплох, охранник понял, что его ранили, и, когда Курт встал, ему прямо в челюсть прилетел мощный удар, повалив его на пол. Мы с Кристом не раздумывая бросили инструменты и поспешили на помощь другу. Музыка резко оборвалась. Крист попытался урезонить охранника и даже снял свою футболку, чтобы остановить кровотечение, под раздающиеся в зале крики «ЧТО ЗА ХЕРНЯ!!». Курт в оцепенении отошел на другую сторону сцены, а я пошел к выходу, думая, что все закончилось.

Но ничего не закончилось.

После настойчивых просьб сотрудника клуба, опасавшегося неизбежного бунта, мы решили закончить выступление и вернулись на все еще мокрую от крови сцену. Гитара Курта была ужасно расстроена из-за удара, который он нанес охраннику, но, черт возьми, это нас никогда не останавливало. Диссонирующий, расстроенный звук только подчеркнул тревожную атмосферу в зале. Завершая сет нашей самой быстрой, наиболее панковой песней «Territorial Pissings», мы наконец положили инструменты и направились в гримерку, несколько травмированные этим странным поворотом событий. Мы привыкли к хаосу и беспорядку, но это совсем другое. Это не весело. Это опасно. Но, по крайней мере, все кончено.

Мы не знали, что тот самый окровавленный охранник и его банда ждали нас снаружи, чтобы убить. Эдакое быстрое возмездие за кровавую бойню, которую мы неосознанно устроили в городе. Они жаждали крови. Кто-то подслушал их план, когда сотни посетителей выходили из зала, и передал его нашей команде, которая затем быстро передала его нам, пока мы сидели наверху, отдыхая в лужах собственного пота. Монти понял, что мы в ловушке, и теперь его задача — придумать план побега.

К черному ходу вызвали такси, и мы побежали из раздевалки к двери, выходящей в переулок, как крысы с кухни, — Курт впереди, за ним Крист, а потом я. Мы ждали сигнала, и, когда дверь распахнулась, я увидел, как Курт нырнул на заднее сиденье такси, затем Крист. Вдруг я услышал, как кто-то крикнул: «Это они!! Держи этих ублюдков!!» Конечно же, это охранник и его друзья мчались по переулку к такси с огнем в глазах и убийством в мыслях. Кто-то захлопнул дверь машины, прежде чем я успел в нее сесть, и машина умчалась, преследуемая в ночи толпой кровожадных головорезов, которые вскоре догнали их в субботней пробке на Элм-стрит и одним быстрым ударом разбили пассажирское стекло. Я ничего этого не знал, потому что теперь остался один в клубе, и мне уже не на чем было добраться обратно в отель (возможно, меня вызвалась подвезти милая девушка, и по дороге мы попали в автомобильную аварию…).

Нам всем каким-то образом удалось пережить этот день, и наш бродячий цирк отправился в следующий город. В туре осталось всего двенадцать дней, колеса все еще могли отвалиться, но, по крайней мере, мы двигались в правильном направлении: домой.

К тому времени, когда мы вернулись в Сиэтл для финального концерта в родном городе на Хэллоуин, мы были полностью истощены как морально, так и физически. Мы оставили свой след и вернулись со шрамами. Всего за сорок дней мы прошли путь от трех растрепанных молодых людей, которым нечего терять, до трех растрепанных молодых людей с золотой пластинкой. Наш мир теперь изменился навсегда. Но изменился и ваш. И это только начало.

МЫ БЫЛИ ОКРУЖЕНЫ, И ВЫХОДА НЕ БЫЛО.

«Угадай, где мы сегодня будем плавать?» — с восторгом спросил мой хороший друг Брайан Браун.

«Понятия не имею… Где?» — ответил я, изнемогая от жары в Долине Сан-Фернандо в тесном доме Питера Шталя без кондиционера.

«В доме, где “семья” Мэнсона убила Шэрон Тейт».

Какое-то время я молча держал телефон, пытаясь осознать это ужасающее приглашение, а затем ответил: «На Сьело-драйв? Ты, блин, серьезно?» Я точно знал, о чем он говорит, поскольку был довольно хорошо осведомлен о самом печально известном и жестоком убийстве в Америке с тех пор, как был подростком, погруженным в мир ужасов. Я легко мог представить длинную дорогу, вьющуюся вверх по холму каньона прямиком к воротам дома с видом на Лос-Анджелес, дорожку к входной двери, на которой когда-то было кровью написано «СВИНЬЯ», гостиную, где три невинных человека встретили свою ужасную судьбу у камина под небольшим чердаком и у бассейна в форме почки, отделявшего главный дом от гостевого, где жила Эбигейл Фолджер, прежде чем ее безжалостно убили на лужайке. Я мог практически нарисовать план этого места преступления в голове, после того как прочитал книгу «Helter Skelter. Правда о Чарли Мэнсоне» и посмотрел нечеткие документальные фильмы о бездомной хиппи-«семье» Чарльза Мэнсона на ранчо Спэн. Это было слишком мрачное предложение, чтобы его принять.

«Погнали!»

1992 год начался со страшного похмелья. Я проснулся в потрепанном гостиничном номере после празднования Нового года с Red Hot Chili Peppers, Nirvana, Pearl Jam и еще 16 000 людей в Cow Palace в Сан-Франциско. Nirvana завершила наш бурный и знаменательный год коротким туром по площадкам Западного побережья, забитым до отказа тысячами молодых панков, собравшимися, чтобы своими глазами увидеть, как эти три многообещающие группы совершают революцию в музыке.

Аудитория росла в геометрической прогрессии, и, каждую ночь стоя на сцене, по энергии и эстетике фанатов, во всю глотку подпевающих каждому слову, я понимал, что радикальный культурный сдвиг неизбежен. Это уже не просто андеграунд; это гребаный таран, бьющий в ворота поп-культуры, и наши три группы там главные зачинщики.

Помимо меняющихся течений музыкального ландшафта, жизнь в моей крошечной спальне в Западном Сиэтле тоже была в движении, и каждый день приносил что-то новое в маленький хаотичный мирок Nirvana. Я держался изо всех сил, но шаткий карнавальный аттракцион, который когда-то был нашей маленькой группой, начал раскручиваться все быстрее и быстрее, и наша незапланированная ставка на изменение мира все увеличивалась. На тот момент все уже зашло так далеко, что, даже если бы мы захотели, остановить это было уже невозможно. Альбом, который мы записали всего за двенадцать дней в старой студии в Лос-Анджелесе под названием Sound City, теперь продавался по 300 000 копий в неделю. Новость о том, что мы выбили Майкла Джексона с первого места в чартах Billboard, пришла в день, когда мы в первый раз должны были играть в Saturday Night Live, 11 января 1992 года.

Возможно, именно в тот момент я понял, что жизнь никогда не будет прежней. С детства Saturday Night Live было моим любимым шоу, и каждые выходные я не ложился спать и сидел в пижаме перед телевизором, ожидая появления на экране кумиров. Но я не просто хотел увидеть выступления гениев комедии вроде Дэна Эйкройда, Гилды Рэднер, Джона Белуши, Ларейн Ньюман, Билла Мюррея, Стива Мартина и Энди Кауфмана. Я с особым нетерпением ждал музыкальных гостей, которых они звали каждые выходные. Это было моим музыкальным образованием — вроде мастер-класса по живому исполнению от лучших из лучших. Но было одно выступление, которое выделялось среди остальных, изменив мой жизненный путь, — В-52, исполняющие свой хит «Rock Lobster» в 1980 году.

ДЛЯ МЕНЯ ЭТИ ТРИ МИНУТЫ БЫЛИ БОЛЬШИМ, ЧЕМ ПРОСТО ГРУППОЙ, ИГРАЮЩЕЙ СРОЮ ПЕСНЮ. ЭТО БЫЛО ВОЗЗВАНИЕ КО ВСЕМ, КТО ЗАДЫХАЛСЯ В КОНСЕРВАТИЗМЕ, БОЯСЬ ПОКАЗАТЬ СВОЮ ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ, ОТКРЫТЬСЯ МИРУ СО ВСЕМИ ЕГО СТРАННОСТЯМИ. В десять лет в моей голове пока не было таких сложных конструктов. Теперь я уже это знаю. Но даже тогда меня воодушевило то, с какой гордостью они принимали то, что не похожи на остальных. Наблюдая за их причудливым танцем, я знал, что тоже хочу вырваться наружу. Я больше не хотел следовать норме. Я хотел оторваться от стаи, как В-52. В жизни любого ребенка наступает тот золотой момент, когда независимость и идентичность пересекаются, в конечном счете определяя ваш жизненный путь, и это — мой момент. Я решил, что буду странным парнем с гитарой, который любил музыку и комедию. Кто бы мог подумать.

Но у Nirvana возможность играть в SNL появилась в непростое время. Мы не виделись с тех пор, как закончили тур по Западному побережью вместе с Red Hot Chili Peppers и Pearl Jam, и за это время все пошли своим путем, полностью вымотанные за те семьдесят пять концертов, которые отыграли в том туре. Я уехал домой в Вирджинию, Крист вернулся в Сиэтл, а Курт уехал в свой новый дом в Лос-Анджелесе. Когда мы встретились в Нью-Йорке на шоу, чувствовалась определенная усталость. Особенно заметно это было у Курта. И вместо желаемого триумфального воссоединения группы в телешоу, которое изменило мою жизнь, получилось что-то… не то. В нашем и без того шатком фундаменте начали образовываться трещины, а шаткий фундамент — это не то, что нужно, когда выступаешь в прямом эфире на телевидении перед миллионами людей, которые впервые увидят группу, появившуюся из ниоткуда, чтобы свергнуть «короля поп-музыки» со своего трона.

«Дамы и господа… Nirvana!»

Курт начал играть вступление к «Smells Like Teen Spirit», и, несмотря на то, что к тому времени я играл ее каждый день в переполненных залах по всему миру, жизнь промелькнула перед глазами. Здесь стояли В-52. Здесь стояли Devo. Здесь стоял Дэвид Боуи. Именно здесь легенды, от Боба Дилана до Мика Джаггера, исполняли песни для миллионов молодых музыкантов, таких как я, в пижамах сидящих перед телевизором в ожидании выхода кумиров, играющих песни, которые сформируют их жизнь. Я хотел упасть в обморок. Я хотел блевать. Я хотел спрятаться. Но я отчаянно ворвался в это барабанное вступление и… сломал палочку.

Черт.

Теперь я вел песню с одной спущенной шиной. Я перевел глаза на своего давнего друга Джимми, который был моим техником на шоу. Мы в ужасе смотрели друг на друга. Одно дело, когда это происходит на концерте Scream перед 75 людьми; совсем другое — когда смотрит весь мир. «Просто играй дальше», — сказал я себе, продолжая бить по барабанам, как будто на кону стояла жизнь. Во время короткого перерыва между ударными партиями я молниеносно схватил другую палочку и закончил песню (адреналина во мне хватило бы, чтобы убить лошадь), исполненный гордости, представляя, что, может быть, наше выступление — воззвание к целому новому поколению детей, задыхающихся в консерватизме, боящихся показать свою индивидуальность, открыться миру со всеми его странностями.

Ах да, еще в нашу гримерку в тот вечер позвонил Странный Эл[44] и лично попросил разрешения сделать кавер на «Smells Like Teen Spirit». Мы официально пришли к успеху.

После Saturday Night Live мы снова разошлись, встретившись через две недели в Лос-Анджелесе, чтобы снять клип на «Come As You Are», прежде чем отправиться в Австралию и Японию в тур продолжительностью три с половиной недели — еще один невообразимый опыт, который я мог добавить к списку вещей, о которых даже не мечтал. Приехав в Лос-Анджелес, в первый день съемок я понял, что с Куртом что-то не так. Он казался слабым и подавленным, и по его глазам было ясно: пока мы не виделись, без наркотиков дело не обходилось.

Впервые я узнал, что Курт употребляет героин, в январе 1991 года, когда был в Лос-Анджелесе у друга. До этого я не был знаком ни с кем, кто бы употреблял героин, и знал об этом очень мало, поэтому был просто шокирован. Я присоединился к группе всего за три месяца до этого, и жил с Куртом в крошечной квартирке, и, возможно наивно, не считал его человеком, который на это способен. Для меня героин — грязный уличный наркотик, который употребляли только проститутки и нарики в темных переулках в центре города, а не нежные, добрые, любимые всеми музыканты, у ног которых лежал весь мир. Я, конечно, читал сказки о легендарных рок-звездах в бесчисленных биографиях, где подобное поведение описывалось как своего рода знак почета, но никогда не думал, что реально с этим столкнусь. Вашингтон не был особенно «героиновым» городом. Сиэтл же — столицей героина.

Курт заверил меня, что систематически героин не употреблял, а лишь однажды пробовал. «Я ненавижу иглы», — говорил он, пытаясь убедить меня, что я не напрасно бросил все и переехал через всю страну, чтобы жить с совершенно незнакомым человеком, оказавшимся наркоманом. И поскольку я ничего не знал об этом наркотике, я ему поверил. В любом случае он не мог бы скрыть от меня такой секрет. По крайней мере, я так думал.

Однажды ночью в Олимпии, когда мы выпивали с друзьями, кто-то достал таблетки. Какое-то обезболивающее, отпускаемое по рецепту. «Выпей одну с пивом, и будет суперкруто!» — сказали мне. Меня напрягло даже это, поэтому я продолжил пить только коктейли, но видел, как Курт принял парочку. Это меня напугало. Я всегда с осторожностью подходил к тому, чтобы что-то употреблять, опасаясь последствий, из-за страха перебрать, но у меня были друзья в Вирджинии, которые были не прочь немного раздвинуть границы, чтобы посмотреть, как далеко могут зайти. Я стал понимать, что и Курту это свойственно.

ПОСТЕПЕННО Я НАЧАЛ ЧУВСТВОВАТЬ, ЧТО МЫ НАЧАЛИ ОТДАЛЯТЬСЯ. Были те, кто употреблял, и те, кто нет. И по мере того, как наш мир расширялся, увеличивался и этот разрыв. Nirvana представляла собой три отдельных человека, каждый со своими странностями. Мы вместе брали в руки инструменты и играли, но, помимо музыки, каждый жил своей совершенно отдельной жизнью.

Когда мы снимали клип, хрупкость Курта шокировала меня. Я беспокоился не только о его здоровье, но и об ожидающем нас туре, который перенесет нас на противоположную сторону планеты, где не будет тех, кого мы любим и в ком больше всего нуждаемся. Я не представлял, как мы переживем очередное головокружительное расписание: концерт за концертом, аэропорт за аэропортом, отель за отелем, особенно с учетом его состояния, — но мы продолжали. И сегодня мне все еще трудно смотреть клип «Come As You Are», зная, в каком состоянии был Курт в то время. И хотя наши изображения размыты из-за эффектов камеры и старой пленки Super 8, я очень четко вижу трех человек, вступающих в период турбулентности, который мы будем ощущать годами.

Теплое солнце австралийского лета и еще более теплая встреча наших австралийских товарищей были долгожданным и столь необходимым перерывом от темной зимы — во всех смыслах, — которую мы оставили дома. Мы были в абсолютно нужном месте в нужное время, и на мгновение все, казалось, вернулось в нужное русло. Я изъездил всю Северную Америку и Европу, но абсолютно не знал, чего ожидать от этого края мира, и воспринял это как отпуск. Мы делали все: занимались серфингом на пляже Бонди, обнимались с коалами, жили с кенгуру, катались на водных лыжах, прыгали с тарзанки и даже делили сцену с Violent Femmes, что, возможно, было самым ярким моментом всей поездки. Курт все еще был немного нестабильным, но, казалось, начал возвращаться к жизни. Мы отыграли восемь отличных концертов на площадках, которые были слишком малы для стремительно растущей популярности группы, к чему мы, впрочем, быстро привыкали. Появилась надежда, что у нас все получится. Что Курт справится. К тому моменту, как мы поехали в Японию, я подумал, что, возможно, самое страшное уже позади.

Если Австралия — другое полушарие, то Япония — просто другая планета. Практически все в ней было огромным культурным шоком. Там я действительно ощущал, что нахожусь за миллион миль от дома. И это круто. Ничего похожего на Японию мы раньше не видели, а японцы никогда не видели ничего подобного нам. На нашем первом шоу в Осаке мы выступали в помещении, которое больше походило на Центр Кеннеди, чем на типичные залитые пивом и вымытые отбеливателем забегаловки, в которых мы начинали. Над рядами красивых бархатных сидений висели люстры, а сцена была чиста, как слеза ребенка, ни единого пятнышка, что я нашел очень странным. Публике разрешили встать на своих местах, но не отходить от них, а в проходах стояло что-то вроде военной полиции в белых перчатках, готовой отреагировать, если кто-нибудь сделает хотя бы шаг в сторону от выделенного ему места. Это заставило нас играть еще активнее в тот вечер. Пытаясь спровоцировать буйную реакцию, мы зажигали, как никогда раньше, и, выглянув из-за ударной установки, я увидел, что публика готова кричать, готова взорваться, выпустив внутренних демонов. Каждые несколько песен какой-нибудь фанат наконец не выдерживал и начинал бежать к сцене, но его перехватывала пара белых перчаток и выгоняла из зала. «Кто кого?» — подумал я. И стал играть еще активнее.

К концу мы точно знали, что нужно делать… разбить все на хрен (уже наш коронный номер). На глазах у публики Курт, Крист и я полностью уничтожили оборудование, словно трое детей, бьющихся в истерике после того, как мама и папа сказали: «Никакого десерта!» Вместо этого мы дали десерт публике. Мы покинули сцену, оставив кучу барабанов, опрокинутых усилителей и кричащую толпу. После ко мне подошел молодой японец, дрожащий как осиновый лист и готовый расплакаться. «Вам не нравились барабаны?» — спросил он дрожащим голосом. «Нет-нет-нет… они были прекрасны!» — сказал я, немного сбитый с толку. Практически везде в мире это выступление было бы признано триумфальным! Но мы были в Японии, стране, которая держится на культуре уважения и вежливости, и наши действия для этой страны — вопиющая крамола. Кроме того, этот чувак был представителем барабанов Tama и был в ужасе от того, что мне не понравилась установка, которую они для меня приготовили, поэтому я усадил его и объяснил, что наши действия не имеют никакого отношения к качеству прекрасной барабанной установки, на которой мне выпала большая честь играть; и это все было от восторга.

Перед тем как отправиться домой, мы сделали последнюю остановку на Гавайях для выступления в небольшом клубе в Гонолулу под названием Pink’s Garage — еще одном месте, которое было слишком маленьким для группы, находящейся на пике славы. Зная, что этот концерт станет последним в нашем туре перед долгим перерывом, после этого я планировал остаться еще на неделю и арендовать нелепый кабриолет «Мазда Миата» небесно-голубого цвета, чтобы кататься с пляжа на пляж, как типичный турист (кем я и был), пожиная плоды самого безумного года в моей жизни. Понимать, что эта глава группы подошла к концу, было и горько, и сладко одновременно, потому что я почти влюбился в тот хаос, который ежедневно нас окружал, куда бы мы ни пошли. К тому же было приятно уйти на такой высокой ноте. Мы видели, что начали образовываться трещины, но залатали их, просто играя от всего сердца, как всегда это делали. Конечно, я тоже устал, поэтому пришло время вернуться, перезагрузиться и напомнить себе о вещах, которые являются самыми важными для выживания: семья, друзья, дом. Мне нужно было перевести дух и понять, что со мной произошло.

«Мистер Грол, для вас пришла почта».

Как только мы заселились в наш отель в Гонолулу, очаровательная женщина за стойкой регистрации в ярком тропическом платье вручила мне конверт FedEx, и я с любопытством открыл его, недоумевая, кто мог что-то мне отправить во время гастролей, да еще и точно знать, где я нахожусь, пока мы зигзагами бесконечно кружили по планете. Письмо от мамы? Поздравление от менеджера? Вызов в суд за мелкие преступления, совершенные в пути? Нет. Даже лучше.

Моя первая кредитная карта.

За двадцать три года у меня никогда не было кредитной карты, даже банковского счета, на котором бы лежало более 100 долларов (спасибо, бабушка), так что это был переломный момент. Последние четыре года я выживал на скромные суточные, которые заканчивались к концу каждого дня, потраченные на сигареты, фастфуд и пиво. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой! Хотя группа уже продала более миллиона пластинок, я еще не потратил ни цента из заработанных денег, даже не зная, сколько именно мы получили. Но скоро это изменится.

Я посмотрел налево от стойки регистрации и увидел сувенирный магазин. Желая проверить этот свежий кусочек пластика, я побежал через вестибюль, размахивая гавайским ожерельем, и направился прямиком к стойке с солнцезащитными очками, где радостно выбрал пару с зеркальными голубыми стеклами (в цвет машины, конечно). Я нервно протянул их к кассиру. Казалось, что время остановилось, пока кассир проводила карту и ждала одобрения транзакции, но, когда она вытащила чек из кассового аппарата и протянула мне для подписи, я понял, что все изменилось. Больше никаких банок с холодной фасолью. Больше никаких корн-догов по три штуки за доллар. Больше никаких армейских ужинов. (Консервированный тунец, перец, мука и тост. Фирменное блюдо Курта.) Я посмотрел на ресторан Benihana через новые очки, гордо сидящие на моем носу, который, впрочем, вскоре обгорит под палящим солнцем.

«К черту, — подумал я. — Сегодня у нас будет пир…»

Ну, а все остальное, как говорится, уже история.

Загорелый, сытый и счастливый, я полетел обратно в Вирджинию после недели с мистером Рорком и Тату на Острове Фантазий[45], моего первого отпуска с детства, но с этой новообретенной финансовой свободой пришли и новые обязанности. Наконец-то случилось невообразимое. У меня были деньги. После того как я всю жизнь наблюдал, как мама, вкалывая на нескольких работах, считает каждый цент, наконец-то можно расслабиться. Все еще не осознавая масштабов, я продолжал экономить, поскольку мой отец (уже не отрекающийся от меня) вскоре предупредил меня: «Ты же понимаешь, что это ненадолго? Ты должен относиться к каждому чеку как к последнему». Это, пожалуй, лучший совет, который он или кто-то другой когда-либо давал мне. Хотя это и не помешало мне пойти прямиком в мотосалон и купить нам с Джимми одинаковые «Ямаха Ви-макс», это с самого начала вселило в меня страх банкротства, так что по большому счету моя жизнь оставалась примерно такой же.

По своему обыкновению мы разбежались в разные стороны. Крист вернулся в Сиэтл и купил теплый, удобный дом в районе Грин-Лейк к северу от города. Курт поехал в Лос-Анджелес и снял симпатичную квартирку в старом здании в Голливуде. Еще не готовый жить в Сиэтле на постоянной основе, я купил дом в нескольких кварталах от пляжа в Королле, Северная Каролина. Всего в нескольких часах езды от Северной Вирджинии, Внешние отмели были идеальным местом для инвестиции в недвижимость не только из-за их первозданной красоты, с высокими дюнами и дикими лошадьми, бегающими вдоль широких пляжей, но и из-за близости к дому, что означало — я могу разделить успех с мамой и сестрой.

НО, КАК ГОВОРИТСЯ, «БЕЗДЕЛЬЕ — МАТЬ ПОРОКОВ».

Каждый из нас жил своей новой отдельной жизнью, и мы снова отдалились друг от друга. Мы больше не теснились в фургонах или общих гостиничных номерах месяцами напролет — теперь мы могли спокойно жить так, как всегда мечтали, хорошо ли это было или плохо. Мы наблюдали, как мир вокруг меняется, преследуя нас на каждом углу вспышками фотокамер и беспорядками, но этот ураган безумия закончился, и теперь мы должны были создавать свою реальность. Поскольку я был безликим барабанщиком, мне посчастливилось ходить в толпе практически неузнанным. Меня редко останавливали на улице, и то обычно только для того, чтобы спросить: «Вы Дэйв Наварро?» Я как будто бы со стороны наблюдал за тем, как все это происходит с кем-то другим, наслаждаясь преимуществами успеха и ничем за него не расплачиваясь. Этого, конечно, нельзя сказать о Курте, чье лицо теперь было на каждой обложке журнала и в каждом выпуске новостей MTV. Его голос эхом разносился от каждой FM-радиостанции от побережья к побережью — это пожизненное заключение, к которому большинство совершенно не готово. Мы разошлись по своим углам, зализывая раны, и перевернули страницу того года, когда панк совершил прорыв.

До следующего тура оставалась уйма свободного времени, и я занимался серфингом в теплых водах Северной Каролины, навещал друзей в Вашингтоне, записывал примитивные песни в подвале с Барреттом Джонсом в Сиэтле, летал в Лос-Анджелес, чтобы встретиться со старыми друзьями Питом и Францем из Scream, которые остались там с того дня, как я присоединился к Nirvana. После распада Scream они начали новую жизнь (и новую группу Wool). То, что изначально задумывалось как неделя жизни на полу в маленьком домике в Долине, превратилось по крайней мере в месяц ежеутренних пробуждений от палящего летнего зноя. К полудню дом без кондиционера превращался в раскаленную печь для пиццы, поэтому единственное, что можно было сделать, чтобы спастись от жары, — это найти бассейн и провести день, купаясь в чужом оазисе, а это как раз по специальности моего приятеля Брайана Брауна.

Я с трепетом смотрел, как мы подъезжаем к дому на Сьело-драйв, понимая, что болезненное очарование, которое я когда-то испытывал к этому дому, теперь вот-вот встретится с жуткой реальностью пребывания в его проклятых стенах. Мы позвонили в звонок на воротах, заехали на подъездную дорожку, вышли из машины и увидели его — в точности как на всех фотографиях с места преступления, которые я рассматривал с юношеским любопытством. По спине пробежали мурашки. Мы подошли к входной двери — ТОЙ САМОЙ входной двери — и постучали. Нас провели внутрь, но мне не нужно было ничего показывать; я знал планировку, как если бы уже бывал там раньше. Я повернул за угол в гостиную, и меня охватила волна ужаса. Каменный камин, деревянные балки, маленький чердак… все точно так же, как в ту ужасную ночь 9 августа 1969 года. За исключением одного: в центре комнаты был большой пульт для звукозаписи.

Здесь записывались Nine Inch Nails.

Я не знал лично Nine Inch Nails, но видел их живые выступления. Я был поклонником индустриальной музыки: подростком слушал Throbbing Gristle, Psychic TV, Einstürzende Neubauten и Current 93. И первый альбом Nine Inch Nails, Pretty Hate Machine, пришелся мне весьма по душе. Неудивительно, что они выбрали дом Мэнсона для записи следующего альбома, учитывая их агрессивное электронно-напряженное звучание и мрачные тексты. Как бы чертовски странно это ни было, это место им идеально подходило, и некоторые из их самых мощных песен были записаны там — «March of the Pigs», «Hurt» и «Closer». Я всегда был твердо убежден в том, что среда, в которой вы записываетесь, определяет результат, и каждый раз, когда я слышу одну из этих песен, я убеждаюсь, что это правда. В этих треках были боль и отчаяние, безусловно наполненные неким потусторонним осмосом. Или болью и отчаянием Трента Резнора. Я плохо его знал, но он блестящий артист и прекрасный человек. Как и другой мой знакомый, блестящий артист и прекрасный человек, который использовал музыку, чтобы бороться с демонами в своей душе.

Через какое-то время пронзительная атмосфера определенно начала накладывать отпечаток на энергетику дома, и я стал чувствовать себя не очень комфортно. Мне было слишком знакомо ощущение темноты, хрупкости и боли, поэтому я поспешил в бассейн, не только чтобы спастись от жары, но и чтобы смыть то чувство, которое испытал, стоя в гостиной.

Темная сторона музыки всегда привлекала меня в плане звука, но я начал понимать — это не то, что характеризовало меня как личность. Музыка всегда была для меня светом и жизнью. Даже счастьем. Я хотел радоваться тому, что мы нашли выход из туннеля. Я хотел гордиться своей индивидуальностью. Я не хотел прятаться. Я мог понять, почему другие могут свернуть в противоположном направлении, возможно, возвращаясь к неразрешенным травмам, но в конце концов почувствовал, что освободился от своих, и это было прекрасно. Будь то песчаные дюны Северной Каролины или спокойствие сонного захолустья Вирджинии, мне нужно было обрести покой, и с этой новообретенной свободой, которую мне дал успех, я собирался потратить все свое время на его поиски.

Оставшееся время в Лос-Анджелесе я провел, катаясь по городу в арендованном белом «Фольксваген Кабриолет» (да, в то время я питал особую страсть к кабриолетам), плавая в чужих бассейнах, гуляя с друзьями и каждые несколько дней связываясь с авиакомпанией, чтобы поменять обратный билет в Сиэтл, продлевая пребывание на раскаленном полу в доме Пита, захватывая еще немножко лета, прежде чем отправиться обратно к серому северному небу. Думаю, в глубине души я знал, что меня там ждет.

В конце концов, в самую последнюю минуту я решил, что пора ехать, бросил все свои веши в кабриолет и помчался в аэропорт Лос-Анджелеса в надежде, что успею на рейс. Я практически ничего не знал о запутанной паутине оживленных автомагистралей, пересекающих огромный город, поэтому вслепую мчался по Долине на опасной скорости, надеясь, что двигаюсь хотя бы приблизительно в направлении нужного съезда. Завернув за угол, я внезапно увидел съезд буквально в нескольких метрах от меня, поэтому резко повернул руль вправо, и… БАМ!

Я врезался в высокий бордюр со скоростью 45 миль в час[46], что не только выбило передние колеса из-под машины, но и заставило сработать подушку безопасности (о существовании которой я даже не знал), взорвавшуюся в десяти дюймах от моего лица, как динамитная шашка. Побитый, я вывалился из машины, кашляя от пыли, вылетевшей, когда подушка ударила меня по лицу, словно бита, и вызвал эвакуатор. (Не дайте себя обмануть рекламе, дамы и господа. Подушка безопасности, хотя и реально спасет вас, совсем не мягкая и шелковистая. Она врежет вам, как правый апперкот от Майка Тайсона.) Когда приехал эвакуатор и сотрудник страховой оценил повреждения (мой левый глаз тем временем начал раздуваться, как гигантский воздушный шар), он объявил, что машина восстановлению не подлежит.

Полностью уничтожив прекрасный кабриолет, который стоил всего 12 долларов в день, я вызвал такси и, поджав хвост, потащился обратно к дому Пита, щеголяя фингалом под глазом, чтобы пожить у него еще неделю. Дополнительная неделя в Лос-Анджелесе дала мне время избавиться от синяка под глазом, а также время подумать о том, что ждет меня впереди. О той пропасти между нами тремя и о том, сможем ли мы перешагнуть ее на этот раз. Мир услышал Nirvana. Мы были чудаками, за которыми сейчас наблюдал мир. Сможем ли мы выжить?

Пришли новости, что Курт находится в реабилитационном центре в Лос-Анджелесе. Хотя и волновался за него, я не был удивлен. Я воспринял это как хороший знак. Я был на другом конце города со своими старыми друзьями, и, возможно, он тоже нашел немного света и покоя. Так как я не знал никого, кто бы проходил реабилитацию, я наивно думал, что это быстрое решение проблемы, вроде удаления аппендикса или миндалин. Кроме проблем отца с алкоголем, я не сталкивался с истинной зависимостью и не понимал ее природы. И, конечно, я не знал, насколько сильна зависимость Курта. Мне еще только предстояло понять, что на исцеление, необходимое для того, чтобы освободиться от тисков этой болезни, требуется целая жизнь — если вы сможете держаться подальше от тьмы.

НО, КАЗАЛОСЬ, ВПЕРЕДИ НАС ЖДАЛО ЕЩЕ ТАК МНОГО, ВЕДЬ МЫ ТОЛЬКО НАЧАЛИ.

«Его больше нет, Дэйв».

У меня подкосились колени. Выронив телефон, я упал на пол своей спальни, закрыл лицо руками и заплакал. Его больше нет. Больше нет того скромного молодого человека, который предложил мне яблоко, когда мы познакомились в аэропорту Сиэтла. Больше нет моего спокойного соседа-интроверта, с которым мы делили крошечную квартирку в Олимпии. Больше нет любящего отца, каждый вечер играющего перед концертом со своей прекрасной дочкой.

Я и не думал, что мне может быть настолько плохо. Я не мог говорить. Я не мог думать. Я не мог стоять. Я не мог дышать. Все, что я мог, — это видеть перед собой его лицо, зная, что никогда больше его не увижу. Я больше никогда не увижу его странные плоские пальцы, или его острые локти, или пронзительный взгляд его голубых глаз. Потому что он покинул нас. Навсегда.

Через некоторое время телефон снова зазвонил. Я все еще лежал на полу и едва ли мог говорить из-за слез и сбившегося дыхания.

«Подожди… Он не умер. Он еще жив…»

Я вскочил с мягкого ковра, мое сердце бешено колотилось. «Стой… Ты уверен??» — лихорадочно спросил я.

«Да… Он в больнице, но он справится, Дэйв! Он выкарабкается».

За пять минут я прошел путь от самого мрачного дня в моей жизни к рождению заново. Я повесил трубку. Я был в шоке. Я онемел. Мне хотелось смеяться, плакать, биться в истерике. Я находился в неопределенности эмоционального чистилища. Я не знал, что чувствовать.

Первая встреча со смертью совершенно сбила меня с толку. Теперь я знал сокрушительную боль утраты, но лишь на короткое время, после чего она была отброшена в сторону, как ужасная шутка. Скорбь для меня изменилась навсегда. С того дня потеря близкого мне человека превратилась в ожидание того звонка, который сообщит, что это всего лишь ошибка, что все в порядке; а затем в попытки вытащить спрятанную боль наружу, когда телефон так и не звонил.

Нельзя предсказать внезапную смерть, но в жизни есть определенные люди, к смерти которых вы пытаетесь каким-то образом подготовиться. Вы по глупости пытаетесь защитить себя, возводя стену вокруг своего сердца, как своего рода упреждающий защитный механизм, чтобы быть готовым, когда зазвонит телефон. Это что-то вроде эмоциональной вакцинации: вы вырабатываете иммунитет к неизбежной смерти.

Но это никогда не работает.

Было 3 марта 1994 года. Я проснулся тем утром в Сиэтле и узнал, что у Курта передозировка в отеле в Риме. Я сразу же включил новости и, увидев, как его, привязанного к каталке, срочно везут в больницу на машине скорой помощи, судорожно начал звонить всей нашей команде, чтобы узнать, что происходит, молясь, чтобы это была просто еще одна случайная передозировка, что уже случалось раньше. Все говорили разное: некоторые сообщения ужасали, некоторые обнадеживали, но, как бы я ни хотел быть там, я был за 5000 миль, чувствуя себя совершенно беспомощным. В конце концов, буквально два дня назад мы виделись с Куртом в Мюнхене на концерте, который трагически стал последним для Nirvana.

С этого дня я возводил свои стены выше.

И через тридцать шесть дней они сомкнулись.

Известие о смерти Курта пришло рано утром 8 апреля. Но на этот раз это было правдой. Его больше не было. И не было второго телефонного звонка, чтобы исправить ошибку. Чтобы отменить эту трагедию. Это было окончательно. Я повесил трубку и ждал, когда та же сокрушительная боль снова поставит меня на колени… но этого не произошло. Она застряла где-то глубоко внутри меня, заблокированная травмой, вызванной эмоциональным конфликтом месяц назад. Я почти ничего не помню из того дня, кроме того, как включал новости и слышал его имя снова и снова. Курт Кобейн. Курт Кобейн. Курт Кобейн. Каждый раз, когда произносили его имя, оно понемногу пробивало доспехи, которые я построил вокруг своего сердца. Курт Кобейн. Курт Кобейн. Курт Кобейн. Я ждал, пока стены падут, еще раз отправив меня на пол, но этого не случилось. Я сопротивлялся, слишком боялся снова почувствовать ту боль. Курт был для меня больше, чем просто именем; он был другом, он был отцом, он был сыном, он был артистом, он был человеком, и со временем он стал центром нашей вселенной, точкой, вокруг которой вращался весь наш мир, но он все еще был просто молодым человеком, которого так много ждало впереди. НАС так много ждало впереди.

Тем вечером мы все собрались вместе в его доме, чтобы как-то утешить друг друга, но утешение было трудно найти, потому что, сколько бы раз он ни был на волосок от смерти, никто не предполагал, что это произойдет вот так. По крайней мере, не я. Был шок, затем отчаяние, затем воспоминания, и снова шок. Я оглядел гостиную, полную людей, полную всех тех жизней, которые он затронул, каждую по-своему. Члены семьи, лучшие друзья и новые знакомые — все скорбят по-своему. Жизнь никогда не будет прежней для любого из нас, и теперь мы все навсегда связаны этим разрушительным событием, этой раной, которая наверняка оставит шрам. В течение многих лет я не мог ездить в радиусе ближе мили от этого дома на озере Вашингтон, не испытывая приступы ужасающей тревоги, вспоминая звуки этих рыданий.

На следующий день я проснулся, прошел на кухню, начал варить кофе — и тут на меня накатило. «Он не вернется. Его больше нет. Но… Я все еще здесь. И я могу проснуться и прожить очередной день, несмотря ни на что». Я не мог это осознать. Как это кто-то может просто… исчезнуть? Это казалось нереальным. И нечестным.

Вскоре жизнь превратилась в длинную череду первых раз. Моя первая чашка кофе с тех пор, как его не стало. Мой первый прием пищи с тех пор, как его не стало. Мой первый телефонный звонок. Моя первая поездка и так далее и тому подобное. Казалось, что каждый шаг, который я делал, был шагом от того времени, когда он был жив, чередой моментов, в которых мне приходилось учиться всему заново. МНЕ ПРИШЛОСЬ ЗАНОВО УЧИТЬСЯ ЖИТЬ.

«Сочувствие!» — писал Курт в предсмертной записке, и были моменты, когда я умолял свое сердце почувствовать боль, которую испытывал он. Я просил его разбиться. Я пытался выжать слезы из глаз, проклиная эти гребаные стены, которые построил такими высокими, потому что они удерживали меня от тех чувств, которые мне отчаянно нужно было испытать. Я проклял тот голос по телефону, который преждевременно сказал мне, что он умер, оставив меня в этом состоянии эмоционального конфликта без возможности достучаться до того резервуара печали, который мне нужно было опорожнить. Я знал, что горе пожирает меня заживо, даже если оно и похоронено глубже, чем я мог дотянуться. Я был под наркозом, и все, чего я хотел, — это почувствовать боль во время операции, столь необходимой для излечения.

Временами мне было стыдно за то, что я не мог чувствовать, но в конце концов я принял тот факт, что нет правильного или неправильного способа горевать. Нет методички, нет руководства, к которому можно обратиться, когда нужна помощь с эмоциями. Это процесс, который невозможно контролировать, и вы полностью зависите от его власти, поэтому нужно подчиниться ему, как бы страшно ни было. С годами я смирился с этим. По сей день меня часто одолевает та глубочайшая печаль, повалившая меня на пол, когда мне впервые сказали, что Курт умер.

Неужели время определяет глубину горя, когда теряешь кого-то? Разве эмоциональная значимость определяется просто количеством дней, которые вы провели вместе? Те три с половиной года, что я знал Курта, — относительно небольшой промежуток времени в хронологии моей жизни, но они сформировали и в некотором роде до сих пор определяют то, кем я являюсь сегодня. Я всегда буду «тем парнем из Nirvana», и я этим горжусь.

Но без моего лучшего друга детства Джимми Суонсона я бы никогда даже не добрался до Сиэтла, и его смерть оставила пустоту в моей жизни, которая была совершенно иной.

Я узнал о смерти Джимми по телефону, стоящему на тумбочке гостиничного номера, в Оклахома-Сити, утром 18 июля 2008 года. Он скончался во сне, в том же доме в Северном Спрингфилде, где мы вместе в детстве открывали для себя мир музыки. На том самом диване, где мы часами смотрели MTV, мечтая когда-нибудь прикоснуться к жизни известных музыкантов, которыми восхищались.

Я повесил трубку, открыл шторы, посмотрел в небо и заговорил с ним. Если раньше мы передавали друг другу записки в коридорах средней школы на переменах, то теперь нам оставалось общаться через дух и молитву.

Вместе с Джимми умерла часть меня. Он был для меня больше, чем другом, он был моим домом, и хотя я никогда не мог отпустить его, когда он умер, я должен был отпустить то, кем был с ним я. Так началась еще одна череда «первых раз», но теперь это было труднее, потому что мы с Джимми вместе испытали их так много. Словно сиамские близнецы, разделенные после долгих лет одного тела на двоих, — теперь я был один, задаваясь вопросом, кто я сейчас, предоставленный сам себе. Я смотрел на него снизу вверх, следовал за ним и завидовал его способности жить ровно так, как он хотел. Джимми любили все, потому что он был на свете такой один. Мы вместе открывали свою индивидуальность, но восприняли ее каждый по-своему. Как бы мы ни любили музыку — а Джимми тоже пробовал играть, — он никогда не был вдохновлен настолько, чтобы довести дело до конца, как я, предпочитая оставаться в тени, подбадривая меня со стороны.

Я ощущал отсутствие Джимми всем сердцем. На момент смерти Курта мне было всего двадцать пять лет, и я еще не был готов справиться с тем, что последует дальше. Но Джимми умер, когда мне было тридцать девять, и к тому времени у меня было гораздо более широкое понимание жизни, что, в свою очередь, дало мне лучшее понимание смерти. На тот момент я уже был мужем, отцом и лидером новой группы, взяв на себя все бесчисленные обязанности, связанные с этими ролями. Я больше не был худым мальчишкой, прячущимся за гривой волос и гигантской барабанной установкой. Мои эмоции стали более зрелыми, более концентрированными, более интенсивными. Я больше не мог просто заталкивать чувства поглубже. Я знал, что не будет волшебных телефонных звонков. Я знал, что смерть окончательна. Я знал, что горе — это долгий и непредсказуемый путь. В НЕКОТОРОМ СМЫСЛЕ ПОТЕРЯ КУРТА ПОДГОТОВИЛА МЕНЯ К ПОТЕРЕ ДЖИММИ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ. И хотя это два совершенно разных типа взаимоотношений, оба почти в равной мере сформировали меня и сделали меня тем человеком, которым я являюсь сегодня.

Хотя Курт и Джимми не были «семьей», я пригласил их войти в нее, и это приглашение иногда может быть даже более близким, чем связь с любым кровным родственником. Здесь не было никаких биологических обязательств; мы были связаны по другим причинам: наши души, наша любовь к музыке и наша взаимная признательность. Семью не выбирают, и, когда теряешь члена семьи, в дело вступает биологический императив, который подразумевает встроенный тип скорби. Но с друзьями строишь свои собственные отношения, которые, в свою очередь, определяют твое горе, и эти отношения можно почувствовать еще глубже, когда они уходят в прошлое. ИНОГДА ЭТИ КОРНИ ВЫКОРЧЕВАТЬ ГОРАЗДО СЛОЖНЕЕ.

Эти смерти до сих пор длинным эхом отдаются в моей жизни, и не проходит и дня, чтобы я не думал о Курте и Джимми. Есть простые напоминания: песня по радио, которую Джимми играл на воображаемых барабанах за рулем старой потрепанной «Рено». Розовое клубничное молоко, которое Курт иногда покупал себе на заправке. Запах дешевого одеколона Brut, которым Джимми обливался каждое утро, обожая его, что бы ни думали по этому поводу окружающие. Шапка-ушанка, которую Курт часто носил, чтобы скрыть лицо от публики, и солнцезащитные очки в белой оправе в стиле Жаклин Кеннеди, которые стали его фирменным стилем. Кажется, что, куда бы я ни повернулся, можно найти напоминание, но теперь они больше не разбивают мне сердце; они заставляют меня улыбаться.

Но больше всего я ощущаю присутствие Курта, когда сажусь за ударную установку. Я нечасто играю песни, которые мы играли вместе, но, когда сижу на том табурете, все еще могу представить, как он стоит передо мной, размахивая гитарой и надрывая легкие в микрофон. Если долго смотреть на солнце, можно прожечь пятно на сетчатке. Точно так же и его образ навсегда высечен в моем сердце, когда я смотрю из-за барабанов на публику передо мной. Он всегда будет рядом.

И каждый раз, возвращаясь в Вирджинию, я чувствую Джимми. Он в деревьях, по которым мы лазали в детстве, в трещинах тротуаров, по которым мы шли в начальную школу каждое утро, и в каждом заборе, через который мы перепрыгивали, чтобы срезать путь. Иногда я говорю и слышу его слова, хотя и сказанные моим голосом. И, когда я вижу его во сне, он ни капельки не изменился. Он по-прежнему мой лучший друг.

И хотя их больше нет с нами, они всегда со мной, куда бы ни завел меня жизненный путь.

И стены наконец-то пали.

«Дэйв, тебе звонят».

Студийный инженер передал мне трубку на конце длинного витого шнура, и, к моему удивлению, на том конце провода был не кто иной, как Рон Стоун, помощник моего менеджера, «старая школа», как мы называли его. Он работал с легендарными артистами, такими как Бонни Райт и Нил Янг. Формально мы никогда не работали вместе, поэтому странно, что он звонил мне напрямую, но еще более странно то, зачем он звонил.

«Том Петти интересуется, не хочешь ли ты сыграть с ним на барабанах в Saturday Night Live…»

Сбитый с толку, я ответил: «Подожди, что? Почему я? Человек, который может выбрать любого барабанщика на свете, звонит мне!» Мы говорим о Томе Петти, знаменитейшем жителе Флориды, олицетворении массовой культуры и рабочего класса, чей голос десятилетиями звучит в таких классических рок-хитах, как «Breakdown», «American Girl», «Refugee» и «Free Fallin’».

Его музыка — саундтрек к тысячам засосов, его песни наполнены чувством и грувом, и он звонил парню, который знал, как играть на барабанах, только одним из двух способов: со всей дури или никак. Это очень странно.

В то время Том готовился выпустить альбом, который позднее станет одной из известнейших сольных пластинок, — Wildflowers, и они недавно расстались с бессменным барабанщиком группы Heartbreakers Стэном Линчем, так что ему был нужен кто-то, кто сел бы за барабаны для промо-выступления в Saturday Night Live. Любое приглашение посетить легендарные телевизионные студии SNL, моего любимого шоу, — для меня честь (забавный факт: на момент написания этой книги я был в эфире четырнадцать раз, больше, чем любой другой музыкант), но я все равно не мог понять… Петти — один из моих любимых артистов, музыкальный кумир миллионов подростков из захолустья вроде меня, так что даже сам факт, что он знал мое имя, уже поражал воображение. Не говоря уже о том, что в последнее время я едва прикасался к барабанной установке, а еще реже играл вживую, так как Nirvana больше не существовала. Я что-то промычал в ответ, опешив от столь лестной просьбы, и вежливо попросил день или два на размышления. Мои мысли были в то время, мягко говоря, совсем в другом месте. МНЕ НУЖНО БЫЛО ВСЕ ОБДУМАТЬ.

Я всегда знал, что наступит день, когда мне нужно будет перейти этот мост и продолжить жизнь после года скорби, но не был готов к тому, что катализатором станет что-то подобное. Я повесил трубку в студии, где стоял с гитарой на шее, и вернулся к тому, чем был занят, когда зазвонил телефон: записи того, что вскоре станет первой пластинкой Foo Fighters.

После смерти Курта я был потерян. Как и мы все. Когда наш мир вырвали у нас из-под ног таким внезапным и травмирующим образом, было трудно найти какой-то маяк, который помог бы пройти через туман утраты и всеобъемлющей печали. И из-за того, что нас с Куртом и Кристом связывала музыка, любая музыка казалась сладко-горькой. То, что когда-то было самой большой радостью в жизни, теперь стало величайшим в жизни горем, и я не только отложил инструменты куда подальше — я выключил радио, опасаясь, что любая, даже малейшая мелодия станет триггером для парализующего горя. Я впервые в жизни отказался от музыки. Я просто не мог позволить ей снова разбить мне сердце.

В те первые месяцы после его смерти я чувствовал себя рыбой в крошечной миске, отчаянно плавающей туда-сюда весь день, но так никуда и не доплывающей. Мне было всего двадцать пять лет, и впереди у меня была целая жизнь, но во многих отношениях я чувствовал, что моя жизнь тоже закончилась. Мысль о том, чтобы поставить ударную установку на сцену за кем-то другим, была не просто непривлекательной — она по-настоящему удручала. Я был слишком молод, чтобы исчезнуть, но слишком стар, чтобы начать все заново. Конечно, я мог бы просто присоединиться к другой группе, но навсегда остался бы известен как «тот парень из Nirvana», и в глубине души я знал, что ничто не может сравниться с тем, что Nirvana подарила миру. Такое случается только раз в жизни.

После долгих месяцев удушающей рефлексии я наконец решил, что мне нужно уехать из Сиэтла и привести мысли в порядок, поэтому отправился в уголок земли, который всегда обожал, место безмятежности и естественной красоты, в котором я надеялся найти какое-то исцеление от своей сломанной жизни дома: Кольцо Керри, великолепный отдаленный район на юго-западе Ирландии. Кольцо Керри — это возвращение к тому, чем Земля должна была быть тысячи лет назад, до того, как человек разрезал ее на бетонные участки и многолюдные улицы. Там, над прибрежными пейзажами и приморскими деревнями, на много миль простираются зеленые поля, там царят спокойствие и умиротворение, столь нужные мне, чтобы переоценить свою жизнь и начать все сначала. Однажды я уже там бывал и провел неделю за рулем с мамой и сестрой, путешествуя из Дублина в Дингл перед выступлением Nirvana на фестивале в Ридинге в 1992 году (наше последнее выступление в Великобритании), и этот ландшафт оставил неизгладимый след в моей душе. Может быть, во мне говорило ирландское происхождение матери, а может быть, это ритм жизни, похожий на ритм жизни в сельских районах Вирджинии, где я ходил на охоту в детстве, — но, что бы это ни было, в той тишине и изоляции я чувствовал себя как дома. И сейчас мне было это очень нужно.

Однажды, путешествуя на взятом напрокат автомобиле по ухабам и глубоким колеям далекой проселочной дороги, я заметил вдалеке молодого автостопщика. По его длинным, грязным волосам и огромной куртке я мог сказать, что он рокер и, находясь за много миль от ближайшего города, отчаянно нуждался в том, чтобы его подбросили до места назначения. Я решил, что любезно подвезу его, но затем увидел то, что мгновенно заставило меня передумать.

На нем была футболка с Куртом Кобейном.

Волна тревоги окатила меня, словно удар от электрического стула, и я промчался мимо, опустив голову, молясь, чтобы он меня не узнал. Руки тряслись, и я чувствовал, как физически подкатывает тошнота, меня захлестывала ужасающая паническая атака. Я отчаянно пытался исчезнуть в самом отдаленном районе, который только мог найти, и разобраться в жизни, перевернувшейся с ног на голову всего несколько месяцев назад, — а в ответ на меня смотрело лицо Курта, почти как напоминание о том, что, как бы далеко я ни сбежал, от прошлого не уйти.

Этот момент все изменил.

Я прилетел обратно в Штаты и решил, что пора вернуться к работе. Без группы или какого-либо реального генерального плана, я ушел в то, где чувствовал себя наиболее комфортно: записывал песни в одиночестве. Я научился этому в двенадцать лет, с помощью двух кассетных магнитофонов, старой гитары и нескольких кастрюль и сковородок. Метод прост: записать гитарную партию на одной кассете, извлечь эту кассету и вставить ее в кассетный проигрыватель номер два, нажать «Воспроизвести», записать, как я играю на «барабанах» вместе с гитарной партией на другой кассете, и так далее, и так далее… По сути, я занимался мультитрекингом, даже не осознавая этого. Я писал нелепые песни о своей собаке, школе и Рональде Рейгане, но меня увлекал сам процесс, поэтому делал я это довольно часто. А знаете, что было лучше всего? Никто об этом не знал, потому что я страшно боялся, что кто-то услышит вопли моего допубертатного голоса.

К тому времени, когда я начал тусоваться и записываться с моим другом Барреттом Джонсом на восьмидорожечном устройстве в его подвальной студии в Вирджинии, я был знаком с концепцией самостоятельной записи всех инструментов, систематического наложения гитар, барабанов и вокала, как делал это в детстве, хотя теперь вместо кассетных плееров Radio Shack было профессиональное катушечное оборудование Barrett. Я никогда не хотел навязываться (и у меня никогда не было денег, чтобы заплатить ему за работу), поэтому ждал до конца чьей-то сессии и робко спрашивал: «А нет ли случайно лишней ленты в конце катушки? Я хочу кое-что попробовать…» Я знал, что многого прошу (к тому же уже выкурив большую часть его травы), поэтому бегал от одного инструмента к другому так быстро, как только мог, делая только по одному дублю на барабанах, гитаре и басу, чтобы не злоупотреблять щедростью Барретта. Затем я шел домой и снова и снова слушал свой маленький эксперимент, представляя, что мог бы сделать, если бы у меня было больше пятнадцати минут на запись песни.

Как только Барретт переехал в Сиэтл, мы вместе нашли дом, и теперь его студия находилась в МОЕМ подвале, поэтому я воспользовался ее близостью и начал писать песни, которые, хотя все еще были примитивными и не готовыми к тому, чтобы их услышал весь мир, уже немного эволюционировали. «Alone and Easy Target», «Floaty», «Weenie Beenie», «Exhausted» и «I’m Stick Around» — вот лишь несколько из десятков песен, которые мы записали в дождливые дни в нашем маленьком подвале, и я медленно собирал то, что в конечном счете стало репертуаром Foo Fighters. В то время Nirvana активно набирала обороты, и уж в чем-чем, а в написании песен там помощь точно была не нужна, поэтому я оставил свои песни при себе, вспомнив старую шутку барабанщиков: «Что было последним, что сказал барабанщик перед тем, как его выгнали из группы? “Привет, ребята, я написал песню и думаю, что мы должны ее сыграть”!!»

Мне было нечего терять, некуда бежать, я вернулся из Ирландии и решил забронировать шесть дней в студии с 24 дорожками, находящейся на той же улице, что и мой дом в Ричмонд-Бич, — Robert Lang Studios. Это был ультрасовременный объект, построенный на склоне огромного холма с видом на залив Пьюджет. Я уже записывался там раньше, включая последнюю сессию с Nirvana в том же году, когда мы записали нашу последнюю песню «You Know You’re Right». Эклектичный и эксцентричный владелец студии Роберт Лэнг в начале 70-х решил построить звукозаписывающую студию под своим домом и потратил пятнадцать лет, раскапывая холм все глубже и глубже, вывозя тысячи грузовиков с землей и создавая то, что можно описать только как гигантский бетонный бункер с большой коллекцией винтажных микрофонов. Но самым большим отличием от других студий были материалы, которые он выбрал для помещений звукозаписи: мрамор и камень. Вместо теплого поглощающего звук натурального дерева и акустических перегородок в его студиях был не прощающий ошибок твердый камень, отражающий звук, оттого он получался гораздо более «живым». На самом деле именно темно-зеленый китайский мрамор заставил Nirvana записываться там, так как во время нашего первого тура по студии Боб показал нам небольшую плиту, на которой, как он был убежден, было откровение в виде святой фигуры, нимба, голубя и воскрешения. Этого было достаточно для того, чтобы мы с Кристом Новоселичем сказали: «О да, мы ОПРЕДЕЛЕННО записываемся здесь… Этот парень просто БЕШЕНЫЙ». Не говоря уже о том, что это так близко от моего дома, что я мог проехать туда на своей газонокосилке.

Я забронировал студию на 17–22 октября 1994 года и начал готовиться. Выбрав из бесчисленных записей, сделанных нами с Барреттом за эти годы, 15 песен, которые считал лучшими, я собрал оборудование и составил план: четыре песни в день в течение четырех дней и последние два дня для вокала и сведения. Если я буду записывать в том же темпе, как обычно, бегая от инструмента к инструменту, делая всего один или два дубля, прежде чем перейти к следующему, это могло действительно получиться. Я составил расписание, решая, какие песни записывать в какие дни, и репетировал как сумасшедший, зная, что у меня мало свободного времени. Шесть дней в студии казались вечностью, но мне нужно было доказать себе — я могу справиться с поставленной задачей, ведь это то, ради чего весь этот новый проект и затевался.

В понедельник утром мы с Барреттом загрузили оборудование, приготовили кофе, взяли кассеты и к полудню были готовы начать запись. Первой была новая песня под названием «This Is a Call», и я записал одним дублем ударные, сразу же схватил гитару и, быстро покончив и с этим, перешел к басу, тоже одним дублем. За сорок пять минут инструментальная часть была готова. Следующей была «I’ll Stick Around». Тот же порядок: ударные, гитара, бас — готово за сорок пять минут. Затем «Big Ме», затем «Alone and Easy Target»… К концу первого дня мы выполнили наш план в четыре песни с запасом времени, и задача больше не казалась такой сложной. Я действительно чувствовал себя хорошо.

Для меня это было больше, чем просто сеанс записи, — это глубоко терапевтический опыт. Продолжение жизни. Это то, что мне было нужно, чтобы снова запустить свое сердце и вернуть его к нормальному ритму, тот электрический импульс, необходимый, чтобы восстановить любовь к музыке и веру в нее. Помимо того, что просто взял в руки инструмент и почувствовал себя продуктивным, я снова мог смотреть сквозь лобовое стекло, а не в зеркало заднего вида.

К концу недели я не только достиг цели закончить 15 песен (фактически записав их в последовательности будущего альбома), но и согласился сыграть с Томом Петти на шоу Saturday Night Live, что было возвращением к прежней жизни и чего я больше не боялся делать. Теперь в конце туннеля горел свет. Ни то, ни другое не рассматривалось как какое-то постоянное жизненное направление — это были лишь маленькие шаги вперед. Но четкого видения того, что будет дальше, не было. Пока еще не было.

Я отнес мастер-пленку черновых миксов в компанию, занимающуюся тиражированием кассет, в центре Сиэтла, решив сделать сотню кассетных копий своего нового проекта, представляя, как раздам их друзьям, семье и всем, кто хоть сколько-нибудь интересуется, чем занят «тот парень из Nirvana» с момента распада группы. Я держал песни в секрете большую часть жизни, но теперь был готов поделиться ими со всем миром, потому что гордился ими больше, чем тем, что когда-либо записывал раньше. И дело не только в потрясающих звукоинженерских талантах Барретта; это было больше эмоциональное удовлетворение. Наконец-то я выплыл на поверхность, судорожно хватая воздух.

Несмотря на то, что я играл на всех инструментах на этой кассете (за исключением одного гитарного трека, сыгранного моим другом Грегом Дулли из Afghan Whigs, которому я передал гитару, когда он однажды был в студии), я был в ужасе от мысли о том, что это мой «сольный» проект. Я не мог представить, что «опыт Дэйва Грола» — это то, что заставит людей бежать в музыкальные магазины, и, честно говоря, знал, что связь с Nirvana наверняка перевесит объективность любого слушателя. Итак, я решил пойти более анонимным путем, вдохновившись Стюартом Коуплендом, барабанщиком Police, и его «сольным» проектом 1980 года — Кларком Кентом. В то время Police были еще молодой группой, и, чтобы не мешать карьере группы, Стюарт решил записываться под псевдонимом Кларк Кент, играя на всех инструментах сам, как и я. Мне нравилась эта таинственность. Будучи фанатиком НЛО всю жизнь, я взял простую фразу из книги, которую читал в то время: «Больше, чем “Совершенно секретно”», которая представляла собой сборник наблюдений НЛО и отчетов военных с начала 40-х годов. В главе о неопознанных объектах над Европой и Тихим океаном во время Второй мировой войны я нашел термин, который военные использовали в качестве прозвища для этих необъяснимых светящихся шаров света, и подумал, что это звучит достаточно таинственно для меня. Это звучало как группа людей, почти как банда: Foo Fighters[47].

Я разработал простую обложку для кассеты, выбрав шрифт и цвет бумаги, написав выходные данные и названия песен, которую должны были приложить к каждой кассете, и вышел из офиса компании, занимающейся тиражированием, чувствуя себя на все сто, зная, что к концу недели результат моих трудов будет готов. Я буквально летал. Награда проста: я сделал все это сам.

В ожидании я готовился лететь в Лос-Анджелес на репетицию с Томом Петти. Мне прислали две песни, заявленные на шоу: «You Don’t Know How It Feels» и «Honey Bee», — и я слушал их раз за разом, пытаясь запомнить все безупречные барабанные партии Стива Ферроне и проникнуться его стилем. Я был довольно далек от его расслабленного грува, поэтому сосредоточился на поиске чего-то вроде дзена, чтобы немного успокоить свою привычную анархичную игру. Но я нервничал не только из-за музыки. Я собирался встретиться с единственным и неповторимым Томом Петти.

Когда я прибыл на большую репетиционную площадку в долине Сан-Фернандо недалеко от Голливуда — довольно вычурное местечко с тотемным столбом в конце комнаты, — группа и все члены ее команды встретили меня с распростертыми объятиями. Heartbreakers — воплощение крутизны с их расслабленными манерами и легким южным акцентом; они заставляли меня чувствовать себя как дома, давая мне ощущение, что меня ценят, делая все возможное, чтобы минимизировать мое волнение, которое они, несомненно, чувствовали. В конце концов, они настоящие рок-звезды и, я уверен, действовали так почти на всех, но они хотели, чтобы я чувствовал себя комфортно, поэтому окружали меня добротой и эмпатией. Пока мы болтали, я установил барабанную установку на возвышении и сильно ударил по бас-барабану, который издал оглушающий «БАМЦ», отчего все в комнате подпрыгнули, повернулись друг к другу и засмеялись, как бы говоря: «Черт возьми, во что мы ввязались?»

А потом пришел Том. Он был именно таким, каким я его представлял, — совершенно расслабленным и непринужденно крутым, и когда он поздоровался, голос, звучавший на тысячах дискотек в школе, растекся по комнате густой патокой. В течение нескольких минут вся тревожность от этого рок-н-ролльного лагеря мечты улетучилась, и мы начали играть. Я с трудом сдерживал волнение, поэтому, вероятно, прикладывал немного больше усилий, чем обычно, и группа буквально вздрагивала от пушечной громкости моих барабанов. День мы провели, играя и болтая в перерывах между дублями, и постепенно они заставили меня почувствовать себя почетным членом Heartbreakers. Я как будто снова был частью группы. И этого чувства я не испытывал очень-очень давно.

Мы встретились через неделю в студии Saturday Night Live на саундчеке, который обычно приходится на четверг. В этот день команда SNL выстраивает звук и разводит камеры. Сначала вы проверяете звук и репетируете, проигрывая каждую песню два или три раза, чтобы настроить сценические мониторы и добиться хорошего звука, затем вы перерываетесь на обед и возвращаетесь через час для разведения камер, когда режиссер репетирует с камерами, заранее определяя ракурсы и схемы движения для последующего живого выступления. Обычно это простое дело, всего несколько дублей — и готово, ведь у них за плечами десятилетия опыта.

Но после первого дубля на репетиции с камерами режиссер подошел к моей огромной ударной установке и сказал: «Мммм, Дэйв… нельзя ли подвинуть эту стойку на несколько дюймов влево? Нам не видно твое лицо». Испуганный и смущенный перед этими людьми, я не знал, что ответить. Я не хотел раскачивать лодку, ведь был всего лишь скромным гостем, так какого хрена они вообще хотели видеть меня? Это шоу Тома Петти! Я посмотрел на Тома в поисках совета, и выражение его лица говорило: «Не позволяй им говорить тебе, что делать, малыш. Стой на своем», — поэтому нервно ответил: «Мммм… нет, я бы не хотел ничего двигать». Через несколько секунд появился рабочий сцены с микрофоном меньшего размера для барабанов, надеясь, что это позволит камерам лучше меня видеть. Мы еще раз прогнали песню, и снова появился режиссер, но на этот раз он подошел к Тому: «Простите меня, мистер Петти, не могли бы вы переместиться всего на несколько футов вправо?» Какая дерзость! У чувака точно были яйца. В тот момент можно было бы услышать, как на эту легендарную сцену падает булавка. На сцену, с которой Том был, безусловно, знаком, выступая здесь четыре раза до этого. «Нет, чувак, мы работали весь день, чтобы все звучало хорошо, и наконец-то все звучит хорошо. Если ты что-нибудь сдвинешь, это все испортит». Режиссер умолял и умолял, пока Том наконец не поднял руки и не смягчился, сказав: «Хорошо. Но я говорю тебе, это все испортит…»

Они переместили мониторы и микрофон Тома на несколько футов вправо, и мы начали следующий дубль. Когда Том подошел к микрофону, чтобы спеть первую строчку, раздался пронзительный визг, настолько громкий, что все мы сразу же перестали играть и заткнули уши. «Черт… — подумал я. — Сейчас начнется».

Том был зол, но так, как мог быть зол только Том Петти. Он ни на минуту не потерял хладнокровия, он просто посмотрел на режиссера и сказал: «Ты. Подойди сюда». Бедный парень пошел на сцену, зная, что, возможно, совершил ошибку, стоящую ему карьеры. Со своим характерным южным акцентом Том сказал: «Что я тебе говорил?» Режиссер извинился и сказал, что немедленно вернет оборудование в исходное положение, но Том продолжил: «Нет, я хочу, чтобы ты повторил мне то, что я тебе только что сказал». Режиссер повторил предупреждение Тома слово в слово, на что Том сказал: «Верно, теперь верни все на место». Для меня это не звучало как выговор или унижение — это был человек, который всю свою жизнь боролся за то, во что верил, сталкиваясь с бесчисленными проблемами и всей этой деморализующей херней музыкальной индустрии, и который теперь давал миру понять, что с ним шутки плохи. Я был горд быть его барабанщиком в тот момент — не парнем из Nirvana, а барабанщиком Тома Петти. И теперь я еще больше зауважал этого парня.

Шоу прошло отлично. Мы отыграли обе песни с нужным грувом и интенсивностью, и за те короткие полторы недели нашего знакомства я начал чувствовать себя на удивление комфортно в непринужденной атмосфере группы, чего даже близко не ощущал за три с половиной года в Nirvana. Дисфункциональность группы определенно поспособствовала тому шуму, что возник вокруг нее, но чувство семьи и общности в лагере Heartbreakers показалось намного более здоровым и менее хаотичным. Это именно то, что мне нужно, чтобы залечить прошлые травмы, и это послужило отличным напоминанием о том, что музыка — действительно праздник и радость жизни. Я подумал, что этот разовый опыт будет для меня очень полезным, чтобы снова встать на ноги.

А потом Том спросил, не хочу ли я сделать это снова.

Это все меняло. Неожиданный поворот судьбы, одновременно и обрадовавший, и запутавший меня. Как я мог отказаться от такой возможности? Никогда в самых смелых мечтах я не думал, что достоин такого предложения, но чертовски приятно его получить. Когда мы стояли в узком коридоре у крошечной гримерки после выступления, Том попросил меня подумать об этом, и я от всей души поблагодарил его, все еще пораженный самим фактом того, что разговариваю с человеком, написавшим классическую «Runnin’ Down a Dream» — песню о том, как идти по извилистому жизненному пути со всеми его перипетиями и поворотами, никогда не зная, куда он может вас привести.

Я вернулся домой и забрал сотню кассет, аккуратно уложенных в картонную коробку, которую загрузил в багажник, как если бы впервые привозил домой новорожденного из больницы. Неужели мое сердце осталось в Нью-Йорке, с Томом Петти? Или оно где-то в этой картонной коробке, полной новеньких кассет?

Я БЫЛ НА РАСПУТЬЕ.

Чувство, испытанное с Heartbreakers, было таким приятным, таким утешительным, таким необходимым в тот момент, но в глубине души я знал, что никогда не стану полноправным членом Heartbreakers. Их связывала десятилетняя история, и, какими бы милыми и гостеприимными они ни были, я навсегда останусь «тем парнем из Nirvana», чем определенно гордился, но вместе с этим званием шел очень тяжелый багаж.

Я любил музыку Тома и с удовольствием играл бы его песни каждый вечер, но… они не были моими. Мы еще раз поговорили по телефону, и Том рассказал, что их гастроли проходят с большим комфортом. У меня был бы собственный автобус, а расписание было бы очень расслабленным — не те изнурительные поездки в фургонах, к которым я привык. Все это звучало идеально. Слишком идеально. Мне было двадцать пять лет, и я все еще был голоден и не был готов расслабиться до такой степени, приняв эту гарантированную стабильность. У меня все еще была та подростковая энергия, тянущая к неизведанному, даже если временами это и пугало.

Поэтому я вежливо отказался и решил, что картонная коробка в кузове моего грузовика — мой ключ к новой жизни. Это определенно не давало никаких гарантий, но их никогда нет.

«Мне нужно уединение, так что… не меньше 400 акров», — уверенно сказал я.

«Ого! — потрясенно ответила мой агент по недвижимости Конни. — Хорошо! Что ж, я посмотрю, что могу сделать, и вернусь со списком как можно скорее!» Честно говоря, меня немного застало врасплох удивление в ее голосе. Мне это не казалось такой уж необоснованной просьбой, учитывая, что я искал дом для проживания, гостевой дом для группы и сарай, который можно превратить в студию звукозаписи, чтобы я мог уехать в закат, воплощая в жизнь мечту быть полностью самодостаточным в сонном городке Вирджинии.

Но я понятия не имел, какого размера акр.

После семи лет в Сиэтле моя жизнь наконец-то шла своим чередом. Я приехал туда совершенным чужаком, жил в нищете и эмоциональной изоляции, нашел себя в новой группе, которая стала самой известной в мире, после чего у меня вырвали землю из-под ног, и я начал все сначала. Это уже как целая жизнь. Но, как бы я ни любил Сиэтл и друзей, которых приобрел в нем за эти годы, мое сердце осталось в Вирджинии, которая навсегда будет моим домом. Мое детство прошло среди холмов и высоких дубов ее пригородов, и я никогда не верил, что буду жить в каком-то другом месте, как бы сильно ни хотел в детстве вырваться из ее скучного однообразия и предсказуемости. Я всегда думал, что закончу именно там, где начал.

Когда мы начали записывать второй альбом Foo Fighters The Colour and the Shape (и по сей день наш самый популярный альбом) осенью 1996 года в студии под названием Bear Creek рядом с Сиэтлом, я почувствовал, что мое время на Тихоокеанском Северо-Западе подходит к концу. Мало того, что там я всегда чувствовал себя гостем, просто еще одним посторонним в городе, яростно защищающим свои корни, так еще и мой первый брак в муках издавал предсмертный хрип, что не могло не отражаться на наших сеансах звукозаписи в глухом лесу. К тому же впереди ждали только самые темные зимние месяцы (это все темы, которые очевидно просматриваются в текстах песен с этого альбома). Огонь, который Сиэтл разжег в моем сердце, угасал, и, как бы ни раздувал тлеющие угли, я никогда не смог бы снова разжечь былые чувства. «Пора двигаться дальше, — подумал я. — Мне здесь больше не место».

Или как однажды сказал Пэт Смир: «Слишком много призраков».

Но, прежде чем отправиться обратно на восток, туда, где чувствовал себя как дома, я решил сделать двенадцатимесячный пит-стоп в Лос-Анджелесе (что-то вроде моей версии «Потерянного уик-энда»), чтобы прочувствовать новообретенную эмансипацию всего в нескольких кварталах от того тонущего корабля с боями в грязи, откуда мне когда-то с трудом удалось сбежать. Я больше не пересчитывал однодолларовые купюры и консервные банки с фасолью — теперь я мог позволить себе роскошь отдельного жилья (и нормальной еды). Я снял комфортабельный домик с двумя спальнями чуть ниже по улице от Сансет-Стрип и начал пользоваться им с безрассудным рвением, не будучи больше привязанным ни к чему и ни к кому. Foo Fighters к тому моменту стали уже больше, чем просто моим сторонним проектом, — мы стали группой; правда, после записи второго альбома мы оказались в довольно шатком положении (барабанщик, с которым мы начинали, Уильям Голдсмит, ушел, после того как я перезаписал его барабанные партии, но, к счастью, его заменил чрезмерно квалифицированный для нас Тейлор Хокинс; а вскоре после этого временно ушел Пэт Смир). После всего этого мне нужно было где-то выпустить пар.

Я чувствовал себя свободным, и мне захотелось позволить себе все то, от чего я отказывался все эти годы. И сдерживаться я не стал. После долгих лет и многих литров крепкого хефевайцена и крафтовых пивоварен Тихоокеанского Северо-Запада мой товарищ Тейлор Хокинс познакомил меня с гораздо менее претенциозной и гораздо более смертоносной комбинацией из пива Coors Light и текилы. После парочки бутылок текилы Patron и пережеванных долек лайма всякая робость исчезала. Бывший вокалист Scream Пит Шталь на тот момент работал в Viper Room, гедонистическом логове порока, которое очень удачно располагалось недалеко от моего дома. Это стало моим ночным пристанищем, и обычно все заканчивалось тем, что после закрытия мы пили до рассвета в чьем-то доме. Тот год был, мягко говоря, весьма неплох. Но после двенадцати месяцев разгула я понял, что это не тот закат, в который мне суждено уехать. Я нацелился на другой, более благоприятный горизонт: рай сельской Вирджинии.

Я полетел обратно на восток, чтобы встретиться с Конни, и мы начали поиски дома в живописном городке Лисбург, построенном в 1740 году, всего в часе езды от шумного Вашингтона, с красивыми историческими зданиями на каждом углу. Это возвращение к моей юности: я много лет мальчишкой гулял по этим полям, искал пули времен Гражданской войны, летом охотился на голубей в изнуряющей жаре, а зимой до рассвета ставил чучела гусей на застывшую землю, пытаясь привлечь стадо в надежде принести домой обед. Пока мы ехали на просмотр первого объекта, меня захлестывали эти воспоминания, но, когда мы приехали, Конни сказала: «Этот участок немного меньше, чем вы хотели, но сам дом просто великолепный, и здесь есть гостевой дом и сарай, которые вам нужны». Немного разочарованный, я спросил: «Насколько меньше?» «Около ста акров», — ответила она. «Сто акров? Да это же буквально ничего!» — подумал я. Разве я смогу играть ночами со своей группой всего на сотне акров? «Что ж… — сказал я. — Раз мы уже здесь, давайте посмотрим…»

Когда я стоял на крыльце этого удивительного двухсотлетнего особняка, который когда-то был охотничьим замком для охоты на лис, с уходящими в небо огромными колоннами, глядя на бескрайние зеленые поля, я понял, почему мой агент по недвижимости была в шоке от моего первого звонка. Сотня акров — это гребаная ферма. А 400 акров? Это уже целый административный округ. Да уж, геодезия точно не моя сильная сторона.

Я был расстроен своим сельскохозяйственным невежеством, но в то же время грандиозная красота участка, раскинувшегося передо мной, приводила меня в полный восторг. По периметру росли деревья, создавая естественную границу участка, вдалеке виднелась небольшая речка. «Черт возьми! — подумал я. — Во что я ввязался?»

Осмотрев главную резиденцию (слишком похожую на Белый дом, в котором я совершенно точно никогда не буду жить), мы направились в гостевой дом, где меня внезапно осенило, что все это неправильно. Мне всего тридцать лет, а я собирался буквально купить ферму[48], как будто закончил свою жизнь, полную музыки и приключений, и был готов уехать в закат, чтобы меня больше никогда не видели и не слышали. Не говоря уже о том, что этот гребаный гостевой дом вдвое больше того крошечного дома всего в часе езды, где я вырос, в котором мне, маме и сестре было более чем комфортно. А вот сарай выглядел довольно заманчиво. С его высокими потолками и огромной площадью, которой вполне хватило бы для размещения целого оркестра, я мог легко представить его в роли звукозаписывающей студии мирового уровня. Но я еще не был готов остепениться. ПРЕДСТОЯЛО ЕЩЕ МНОГО РАБОТЫ.

Конни показала мне еще несколько объектов, все в диапазоне от 250 до 400 акров («Хочешь пройтись по границе участка?» — спрашивала она. «Хм, спасибо, нет»), но это было бесполезно; для себя я уже все решил. Этой несбыточной мечте придется подождать. Может быть, когда-нибудь, когда жизнь замедлится и у меня будет прекрасная семья, с которой можно все это разделить, я приму эту сельскую американскую жизнь. Но пока еще не время.

В конце концов я остановился на более скромном доме на 1,5 акрах земли рядом с историческим Старым городом Александрии, всего в нескольких милях от квартала, где жил раньше, и начал строить в подвале то, что впоследствии станет студией звукозаписи, где Foo Fighters будут работать еще долгие годы. На тот момент наш контракт с Capitol Records был расторгнут по «положению о ключевом сотруднике», в котором говорилось, что если уйдет президент Capitol Records Гэри Герш (старый друг, который также был тем, кто подписал Nirvana на лейбл Geffen за несколько лет до этого), то у нас тоже есть такая возможность. Этот пункт добавили из-за нашей долгой совместной истории. Его уход — беспрецедентная удача, и мы решили последовать за ним, став теперь полностью независимыми. Большинство групп никогда не могли себе позволить такой роскоши, будучи связанными контрактами на несколько альбомов.

Самое прекрасное в том, что мы больше не были обязаны быть группой. Нам не нужно было этого делать, но мы хотели этого, что доказывало искренность намерения. С момента выхода нашего первого альбома прошло несколько тяжелых лет, суровых гастролей, попыток найти себя, преодоления кризиса второго альбома и потерь нескольких участников, но мы всегда сохраняли искреннюю любовь к совместной игре. Единственный раз, когда я всерьез подумывал о том, чтобы сдаться, был весной 1998 года, когда Нейт на двадцать четыре часа ушел из группы. Я был дома у мамы в Вирджинии, и Нейт позвонил мне, сообщая, что больше не хочет продолжать и что со своей старой группой Sunny Day Real Estate, планирующей воссоединение, он чувствовал себя комфортнее. Это меня сильно задело. Уильям никогда особо не соответствовал динамике группы, Пэту просто «надоело», и он ушел, Франц был моим старым другом, однако с ним что-то просто не «щелкало», но Нейт? Парень, с которым мы вместе все это затеяли? Я решил, что с меня хватит, и сердито ответил: «Ладно, но меня уже достало учить людей этим гребаным песням, поэтому, когда я найду тебе замену, его будешь обучать ТЫ». Мы попрощались, но в глубине души я знал, что без Нейта Foo Fighters закончится. Я не мог выдержать еще один уход из группы, и это начало подозрительно походить на сольный проект, чего я никогда не хотел.

Той ночью я пошел в любимый дешевый барбекю-бар Ribsters со своим лучшим другом Джимми, где пил до потери сознания, рыдая в виски с колой, сломленный еще одним ударом по самой большой страсти в жизни. Вернувшись домой, я отключился в своей детской спальне с бешеными «вертолетами», а на следующее утро меня разбудил голос матери, мягко шепчущей за дверью: «Дэвид? Нейт звонит…» В смешанных чувствах я схватил гигантский беспроводной телефон, вытянул длинную антенну и зарычал: «Привет!..» Нейт извинился и объяснил, что это было минутное помешательство и что он все-таки не хочет уходить из группы. Сказать, что я почувствовал облегчение, — значит, ничего не сказать. Я практически заново родился. Мы заплакали, сказали друг другу: «Я люблю тебя, чувак» — и повесили трубку, а затем я залез обратно в кровать, понимая, что накануне вечером в ней обоссался.

Пока готовился мой новый дом, мы с Тейлором планировали поездку через всю страну из Лос-Анджелеса в Вирджинию — только двое молодых людей, мчащихся в черном «Шевроле Тахо» по шоссе в путешествии от побережья к побережью, и классический рок на опасной громкости. Мы с Тейлором практически неразлучны с тех пор, как он присоединился к группе годом ранее, — с первого дня стали хорошими друзьями. Когда он был барабанщиком Аланис Мориссетт, задолго до того, как стал участником Foo Fighters, мы периодически виделись за сценой на фестивалях по всему миру, и химия между нами была настолько очевидна, что даже сама Аланис однажды спросила его: «Что ты собираешься делать, когда Дэйв пригласит тебя стать его барабанщиком?» Словно Бивис и Баттхед или герои фильма «Тупой и еще тупее», вместе мы становились гиперактивным пятном из сигарет Parliament Lights и игры на воображаемых барабанах, где бы мы ни были. Так что не было никого, кроме Тейлора, с кем я хотел бы разделить это психопатическое сафари. Мы запланировали поездку так, чтобы сделать несколько остановок по пути, навестить бабушку Тейлора и стриптиз-клуб Pantera (последний, конечно, был в приоритете), — но по большей части это был прямой путь длиной в 2600 миль обратно в мой родной город. (По прибытии Тейлор выдал пародию на Брюса Спрингстина, исполнив мне в качестве серенады классический гимн Босса с одноименным названием. Смешнее было, только когда он играл тему из «Веселой компании» на пианино посреди Costco.) Я устроил прощальную вечеринку в своем домике в Каньоне, собрал свои немногочисленные пожитки в коробки, закинул все в грузовик и в очередной раз попрощался с излишествами и атмосферой отчаяния самого гламурного города Америки. Когда мы с Тейлором начали свое путешествие, я был более чем счастлив видеть, как Лос-Анджелес исчезает в моем зеркале заднего вида, оставляя позади еще одну главу, которая все еще остается немного более размытой, чем остальные.

Мы встретили всемогущих Pantera (бесспорных королей метала) ранее в том же году на концерте Ozzfest в Великобритании, где нас попросили в срочном порядке заменить Korn, и это была очень пугающая просьба. Не поймите меня неправильно, я всю жизнь был страстным поклонником метала. В душе я был металлистом, ныряющим в толпу со сцены, с соответствующими нашивками, коллекцией кассет и фанатскими журналами. Но Ozzfest? И Foo Fighters? Мы были рок-н-ролльным эквивалентом «Мести полудурков» по сравнению с тяжелым металом всех остальных групп. У некоторых из нас в то время даже были волосы КОРОЧЕ плеч, так что всё это для меня было странно. Возможно, это была величайшая ошибка всех времен. План, обреченный на провал…

Что еще хуже, мы должны были выходить после Pantera. Самой тяжелой, активной, громкой и крутой метал-группы всех времен. Королей кроманьонской бойни. Чертовых КОВБОЕВ ИЗ АДА. «Поверь, после того, как они сыграют свой финальный аккорд, уже ничего не останется», — сказал я своему менеджеру. Ни сцены. Ни внесенных крыш и динамиков. Ничего, кроме грязного поля порванных барабанных перепонок и расплавленных мозгов. Но мы никогда не говорили «нет» плохим идеям, так что согласились и стали готовиться к Милтон-Кинсу.

Площадке National Bowl в Милтон-Кинсе к рок-н-роллу было не привыкать. На протяжении десятилетий здесь, в его естественной среде (раньше это был глиняный карьер, использовавшийся для изготовления кирпича), проводились масштабные концерты: от Майкла Джексона до Metallica, от Queen до Green Day, от Status Quo до Prodigy. Площадка вмещала 65 000 зрителей и находилась всего в 50 милях к северо-западу от Лондона. Это было идеальное место для солнечной рок-н-ролльной субботы. Лайн-ап потрясал воображение: Black Sabbath, Slayer, Soulfly и… кхм… мы. Этот день должен был стать грандиозным металлическим противостоянием невероятных масштабов.

Когда мы подъезжали, я выглянул из окна нашего автобуса в попытках хотя бы мельком увидеть некоторых кумиров. Том Арая! Скотт Иэн! Тони Айомми! Макс Кавалера! Все они были там, бродя за сценой, как мы, простые смертные. Да еще и при свете дня! Я всегда представлял (и надеялся), что эти темные фигуры появляются только ночью, после того как повисят вверх ногами, как летучие мыши, в своих мавзолеях. Ночные существа, не видящие солнца, только и ждущие, как бы оглушить нас своими дьявольскими гимнами под полной луной. К своему ужасу, я, кажется, видел некоторых из них в шортах и с газировкой в руках, но пофиг. Метал жив!

Я спрятался в нашей гримерке, опасаясь, что меня сожрут заживо. К тому же я не мог вынести того, что придется выйти на сцену и испуганно взглянуть в глаза судьбе, ожидающей нас в этой колышущейся у сцены толпе из черной кожи и шипов. Я судорожно пытался придумать сет-лист, который бы больше походил на Motorhead, чем на 10сс, выискивая в нашем репертуаре что-нибудь без слова «любовь» или соло на слайд-гитаре в стиле Джорджа Харрисона. Даже больше, чем произвести впечатление на публику, я хотел произвести впечатление на своих кумиров из мира хард-рока, надеясь, что они признают во мне металлиста.

Наконец, набравшись смелости, чтобы выбраться из своего потного вагончика, я сделал шаг в сторону сцены и стал свидетелем того, что можно назвать самым потрясающим, самым брутальным, самым грубым проявлением силы, известным человечеству, — Pantera. Как я и предполагал, они разносили в щепки сцену. Винни Пол, мастер, легенда, выбивал все дерьмо из барабанов. Фил Ансельмо истошно кричал, словно одержимый всеми демонами мира. Рекс Браун держал свой бас, словно огромный огнемет, нацеленный на толпу. И Даймбэг Даррелл… Гитарный виртуоз, он буквально затмевал всех, играя с такой легкостью, с такой развязностью и с такой крутизной, что у всех отвисли челюсти. Это была Вальгалла звука. В какой-то момент я заглянул за барабаны и увидел невменяемого фаната без рубашки, который в одиночестве там бесновался и бил бутылки, во всю глотку подпевая каждому слову. Вот ЭТО настоящий фанат Pantera. Не подумайте, остальные 64 999 в толпе тоже ими были, но этот чувак буквально в нескольких футах от ударной установки просто сходил с ума. А потом он наклонился к барабанам, чтобы поправить стойку для тарелок, которая сместилась после безжалостных ударов Винни Пола. «Как странно», — подумал я. Оказалось, что этот невменяемый беснующийся фанат с голым торсом — Кат, барабанный техник Винни. Никогда за годы гастролей я не видел ничего более крутого. Это была не дорожная команда. Это была банда. И это была не группа. Это была долбаная сила природы.

На мгновение я забыл, что мы тоже должны выступать. Я так погрузился в музыку, что забыл, что вскоре мне придется выходить после этого исторического выступления со своей версией постгранжевого альтернативного рока (уже вижу, как заталкивают два пальца в рот). Кто-то медитирует, кто-то ходит в церковь, кто-то лижет лягушек в пустыне, чтобы это почувствовать. Все, что мне было нужно в тот день, — это Pantera. К сожалению, чувство эйфории исчезло сразу же, как они закончили, и толпа свирепо взревела. Нам конец.

Я мало что помню о нашем сете (иногда травмирующие воспоминания оказываются запрятаны в глубинах психики и могут быть разблокированы только годами тяжелой психотерапии), но помню, что несколько парней из других групп смотрели, как мы играли. По крайней мере, это заставило меня чуть меньше чувствовать себя рыбой, которую вытащили из воды. Осознание, что эти звезды хэви-метала подпевают каждому слову наших песен, придавало уверенности. К счастью, нам удалось закончить концерт без летящих в лицо бутылок с мочой, так что я счел это невероятным успехом. Эта ревущая, разъяренная толпа уже ревела не так громко, как раньше, но мы смогли вернуться в гримерку, не потеряв ни одной конечности. Уфф!

После этого мы имели честь встретиться и пообщаться с Pantera, а любой, кому когда-либо довелось пообщаться с Pantera, знает — это не для слабонервных. Во-первых, нет группы более гостеприимной, дружелюбной и приземленной, чем Pantera. Не имело значения, кем вы были, что вы делали, откуда вы, они приветствовали вас, вручали вам бутылку пива и наливали вам рюмку, заставляли вас смеяться сильнее, чем когда-либо. Мы сразу же нашли общий язык, и, когда, пьяные, мы прощались, Винни дал мне свою визитку. «Чувак, в следующий раз, когда ты будешь в Далласе, тебе нужно зайти в Clubhouse». Я посмотрел на визитку, и, к моему восхищению (но не удивлению), у них был ИХ СОБСТВЕННЫЙ СТРИП-КЛУБ. У некоторых рок-звезд есть дорогие машины. У некоторых — замки. У некоторых — даже экзотические животные. Но гребаный стриптиз-клуб? Это уже перебор. Это как если бы у меня был Starbucks. Довольно опасно.

Спустя несколько месяцев, когда мы с Тейлором изучали наш старый потрепанный атлас дорог, готовясь к поездке обратно в Вирджинию, мы поняли, что это наш шанс увидеть дикий мир Pantera своими глазами, поэтому всю поездку мы построили, отталкиваясь от посещения Clubhouse. Время пришло. В первый день в дороге мы остановились на заправке в Барстоу, чтобы опорожнить мочевой пузырь и наполнить бензобак. Стекла опущены, из динамиков звучит классический рок на скорости 90 миль в час: просто два лучших друга / барабанщика мчатся по шоссе, не обращая внимания ни на что. Солнцезащитные очки, длинные волосы, сигареты в зубах и широкие улыбки, опасная для жизни игра на воображаемых барабанах на бешеной скорости и пролетающие мимо фуры. Я позвонил нашим техасским друзьям со своего огромного мобильника и оставил взволнованные голосовые сообщения: «Готовьтесь, мы едем».

Подходя к стойке придорожного мотеля в Финиксе, я хлопнул себя по заднему карману, как всегда делал, прежде чем вытащить свой любимый зеленый виниловый бумажник на липучке (как мы его в шутку называли, «Форт-Нокс»). Но на этот раз знакомого глухого звука не последовало. Карман был пуст. Мой кошелек пропал. Наверное, он был в грузовике. Я проверил подстаканники. Центральную консоль. Посмотрел под сиденьями. Заглянул в бардачок. Ничего. Пусто. Он исчез. Единственным местом, где мы останавливались в тот день, была заправка в Барстоу… БЛЯДЬ. Где еще я мог его оставить? А это 372,9 мили[49] в обратном направлении! В том старом кошельке была вся моя жизнь. Права, кредитные карты, деньги на сигареты, медиатор Даймбэга Даррелла… Мне конец.

К счастью, Тейлор спас положение и заплатил за наш номер, пока я звонил своему бухгалтеру в Сиэтле и пытался организовать отправку новых карточек в наш следующий мотель. Но мы были упорны. Ничто, буквально НИЧТО не могло помешать нам добраться до Clubhouse.

Любой, кто знаком с географией Америки, знает, что Даллас находится не то чтобы «на пути» в Вирджинию из Лос-Анджелеса. Нет. Это крюк в добрых 200 миль, если вы планируете ехать по I-40. Но сердцу не прикажешь — что такое лишняя пара сотен миль по сравнению с историями, которые мы будем рассказывать старым друзьям в Спрингфилде? Истории, от которых даже у Дэвида Ли Рота встали бы волосы дыбом… рассказы о таком, что даже Кита Ричардса заставило бы заткнуть уши от отвращения… да даже Лемми, возможно, выдавит улыбку…

После обеда с родственниками Тейлора в настоящем техасском придорожном стейк-хаусе мы были готовы. Мы запрыгнули в «Тахо» и немного проехали за город до Clubhouse. Вообще, возможно, мы доплыли туда на радужной волне блестящих единорогов, но, может быть, это всего лишь мой романтический ревизионизм (он иногда просыпается). Тем не менее это действительно происходило. Долгие месяцы мы просыпались каждое утро, считая минуты до момента, когда мы зайдем в неоново-черный свет дворца Pantera, пахнущий пивом и персиковым гелем для душа, а диджей будет ставить олдскульных Scorpions, и мы найдем столик, за которым будут сидеть Pantera, только и ждущие возможности дать нам пять в стиле Pearl Jam. У меня в голове это была знаменитая сцена в ресторане из «Славных парней», только под кислотой. И это должно было вот-вот произойти.

«Ваше удостоверение личности, пожалуйста».

Охранник стоял со светящимся в темноте штампом в руках, ожидая, что я, как и все до меня, ударю привычным жестом по заднему карману и вытащу свой верный Форт-Нокс. Я посмотрел на Тейлора широко раскрытыми от ужаса глазами. Он в панике смотрел на меня. Кровь схлынула с моего лица, на глаза навернулись слезы, и я задрожал от страха. Я пробормотал единственное, что мог выговорить: «Б-б-б-б-б-б-барстоу… Я потерял бумажник в Барстоу, сэр». Тишина. Охранник усмехнулся, и я услышал слова, которых боялся больше, чем саму смерть с косой: «Прости, приятель. Не могу пустить тебя без удостоверения личности». Тейлор прыгал и умолял: «Но, но, но… мы дружим с Pantera!» Охранник поднял свои холодные мертвые глаза и прорычал: «ВСЕ дружат с Pantera. Прости».

Вот и все. Три дня, почти 1500 миль и мечты растоптаны, как бычок от Parliament Light, на парковке в пригороде Далласа. Не буду преуменьшать — это реально разбило мне сердце. Еще парочка не отвеченных звонков с огромного мобильника, еще парочка сигарет на парковке, и мы медленно забрались обратно в «Тахо», опустив головы, с разбитыми сердцами, полностью раздавленные. Не будет тусовки с нашими дружками из Pantera. Я знал, что Тейлор никогда мне этого не простит.

И ВСКОРЕ Я ОТПРАВИЛСЯ В СТОРОНУ ДОМА.

Десять лет спустя в Окснарде, штат Калифорния, я покупал солнцезащитные очки со своей дочкой Вайолет в местном магазине для серфинга, и, когда мы подошли к кассе, милая девушка за стойкой поприветствовала меня и начала пробивать покупки. Она подняла глаза, на мгновение остановилась, прищурилась и спросила: «Вы Дэйв Грол?» «Да», — сказал я с улыбкой. Все еще щурясь, она спросила: «Вы теряли кошелек в Барстоу в 1998 году?»

Быть. Того. На хрен. Не может.

«ДА!!!!!!!!!!» — ошарашенно ответил я. Она засмеялась и сказала: «Это была заправка моих родителей. У них до сих пор лежит ваш бумажник».

Я давно перестал пытаться понять, что такое судьба, но, похоже, тупая удача — моя специальность. Удивительно, но вскоре после этого мой кошелек вернули мне в целости и сохранности, и, словно капсула времени, похороненная на долгие годы, он все еще был наполнен памятными вещами того славного периода моей жизни, когда я был молод, свободен и готов начать все заново.

И, да, внутри были даже мои старые водительские права.

Когда через неделю мы приехали в Вирджинию, немытые и со звоном в ушах от бесконечного классического рока, я вошел в свой новый дом и сразу почувствовал себя дома, всего в нескольких кварталах от старой квартиры отца, куда я ходил пешком каждый вторник и четверг после католической школы, и недалеко от дома матери. Это было возвращение в то место, которое сделало меня тем, кто я есть, и, в отличие от Сиэтла или Лос-Анджелеса, я чувствовал себя своим. Я больше не был ни бродягой, спящим на диване в доме незнакомца, ни гостем. Я вернулся домой. Как будто никогда не уезжал, тем более что теперь я жил в одном доме со своим старым другом Джимми Суонсоном.

Мы с Джимми были неразлучны с шестого класса. Словно сиамские близнецы, мы шли по жизни рядом, и каждый формирующий нас жизненный опыт одного обязательно отражался в другом. Как братья, мы все открывали вместе, и не проходило и дня, чтобы мы не виделись. Джимми был на год меня старше, высокий, нордического типа, с голубыми глазами, скрытыми за идеально профилированными грязными светлыми волосами, которые он всегда расчесывал пластиковой расческой, постоянно лежавшей в заднем кармане. Рокер на все сто. Всю жизнь бунтарь. С вайбом «Хэви-метал парковки», только без налета иронии. Он был реально крутым. Куда бы Джимми ни шел, я шел за ним, потому что в глубине души хотел быть таким же, как он. Мы с ним были не из тех парней, которых выбирают королями на выпускном, поэтому мы создали свой собственный мирок и ютились перед бумбоксом в его спальне, вместе открывая для себя метал, панк-рок и травку, сближаясь до такой степени, что для общения нам не нужны были слова — мы могли просто положиться на свое шестое чувство. Это было очень важно, потому что Джимми сильно заикался, что влияло на него в социальном плане на протяжении всей жизни, поэтому он предпочитал оставаться в очень узком кругу друзей. Всегда очень добрый, всегда очень вежливый, он был рыцарем в поношенной джинсе и давал мне такое же чувство «дома», как и дом, в котором я вырос. Итак, поскольку мы были вместе всю жизнь, логично, что я решил разделить с ним этот новый дом. Хотя мы никогда не теряли связи (Джимми на протяжении многих лет гастролировал с Nirvana и Foo Fighters), прошло много времени с тех пор, как мы могли сказать: «Эй, чувак, я буду через пять минут…» — и провести день вместе в нашем маленьком мирке, поэтому возвращение к этому было похоже на возвращение к себе, столь необходимое воссоединение.

Не имея абсолютно никакого опыта в строительстве звукозаписывающей студии, я начал изучать оборудование, дизайн и материалы и обратился к нескольким талантливым друзьям-инженерам и продюсерам за советом о том, как превратить мой захудалый подвал в следующую Эбби-Роуд[50]. Одним из них был Адам Каспер, отличный продюсер и друг из Сиэтла, с которым я работал раньше, в частности, на последней сессии Nirvana в январе 1994 года. Вкупе с потрясающим чувством юмора у Адама был очень спокойный аналоговый стиль записи, так что, казалось, он идеально подходил не только для того, чтобы помочь собрать простенькую студию в подвале, но и чтобы продюсировать нашу следующую пластинку. Запись The Colour and the Shape, продюсером которого выступил Гил Нортон — человек, ответственный за классические хиты Pixies, — была долгим, мучительным процессом не без технических сложностей, что сказалось на группе в те трудные месяцы, проведенные в лесах за Сиэтлом. Гил был знаменит своей дотошностью, и его скрупулезное внимание к деталям в конечном счете окупилось, но не раньше, чем он сломал нас, заставляя делать по 30–40 дублей каждой песни. Мы поклялись, что никогда больше не пройдем через этот болезненный процесс, поэтому идея вернуться в Вирджинию и построить в доме небольшую студию с Адамом Каспером казалась гораздо более привлекательной. Одна машина с 24 дорожками, одна винтажная микшерная консоль, парочка микрофонов, парочка компрессоров — вот и все, что нам было нужно, так что мы начали искать оборудование, превращая мой подвал в звукоизолированный зал славы рока.

Мама часто приходила навестить нас и проверить, как продвигается работа, и я водил ее из помещения в помещение, изо всех сил стараясь объяснить физику, стоящую за точным акустическим расчетом, необходимым для создания студии (о чем сам не имел ни малейшего представления, но, поскольку я профессиональное трепло, она поверила, попавшись на крючок). Скорее всего, после долгих лет моего отсутствия мама была просто счастлива, что могла в любое время зайти и увидеть меня.

Во время одной из ее еженедельных проверок мы услышали, как где-то под грудой строительного мусора, разбросанного по комнате, тихо мяукает крошечный котенок. Пораженные, мы начали лихорадочно обыскивать каждый уголок студии, пытаясь его отыскать, но он, похоже, двигался. «Он здесь!» — говорил я, и мама бежала в мою сторону. Тишина. «Нет, здесь!» — говорила мама, и я бежал в ее сторону. Снова тишина. Шли минуты, и мы бегали туда-сюда, недоумевая, как котенок может издавать звуки сразу со всех сторон. Мы стояли совершенно неподвижно, изо всех сил стараясь не спугнуть его. Я тихо прошептал маме: «Может, он внутри стены», — встал на колени и медленно пополз по грязному полу, приложив ухо к свежеокрашенному гипсокартону, надеясь найти это беспомощное создание. Мама медленно подошла ко мне, и я услышал слабое мяуканье. «Тссс!» — сказал я. Она подошла на шаг ближе. Мяу. «Уже ближе», — подумал я. Стоя прямо рядом со мной, мама наклонилась, чтобы прислушаться, и… мяу. Я перевел взгляд на сандалии моей матери и сказал: «Мам… Можешь на секундочку перенести вес на правую ногу?»

Мяу.

Котенок, за которым мы гонялись по всей студии последние сорок пять минут, оказался правой сандалией моей матери, «мяукающей» каждый раз, когда она делала шаг. Мы оба упали на пол в приступах смеха, едва дыша, благодарные за то, что нас никто не видел в этот ужасно нелепый момент, над которым мы будем смеяться по сей день.

С завершением строительства студии пришла весна — мое любимое время года в Вирджинии. После месяцев холодных, мертвых листьев и голых деревьев пришло солнце, и вскоре природа полностью расцвела: возрождение, которое несколько поэтически совпало с нашей новообретенной независимостью как группы, — и мы открыли все окна, чтобы поприветствовать новую главу. То, что когда-то я представлял как ультрасовременную звукозаписывающую студию, оказалось очень простым помещением без излишеств, с пенопластом, подушками и спальными мешками, прибитыми к стенам для лучшей акустики. Для меня это было воплощением идеи «сделай сам», чему я научился и всегда старался следовать еще с тех пор, как жил в Вашингтоне, где на местной панк-рок сцене было принято делать самим все, что только можно: от бронирования концертов до открытия собственных звукозаписывающих лейблов и выпуска наших простых записей на виниле. Я обнаружил, что результат всегда радует больше, когда делаешь что-то самостоятельно. И вот, годы спустя, мы снова учились в процессе, шаг за шагом, самым бесхитростным и наивным способом, но, что самое главное, мы были спрятаны от любых ожиданий индустрии, предоставлены сами себе, узнавая, кем мы были на самом деле как группа.

Наш распорядок дня был простым. Поскольку группа переехала в дом вместе со мной и Джимми, мой день всегда начинался с небольшой работы по дому: опустошить переполненные пепельницы; выкинуть теплые полупустые банки с пивом; вымыть деревянный пол, словно изможденная горничная из ада в грязных спортивных штанах. Один за другим появлялись остальные и тупо смотрели на кофейник, ожидая, пока медленно варится кофе. Тейлор жаловался на «уток» за окном (вороны), и мы медленно просыпались, планируя день, сидя за кухонным столом. Может быть, перед обедом поиграем в баскетбол на подъездной дорожке, а затем спустимся в подвал, чтобы оценить, что записали вчера. Мы работали весь день, заканчивали парой банок пива и барбекю на улице, пока светлячки танцевали вокруг гриля, и вырубались в гостиной, смотря телевизор с Джимми, пока он затягивался из бонга, сидя в своем любимом кресле. Это был наш распорядок дня за днем, и именно эта расслабленная атмосфера придала альбому самое естественное звучание из всего нашего репертуара. В сочетании с ограничениями, налагаемыми на нас минимальными техническими возможностями студии, это делало запись простой, честной и непосредственной. Не говоря уже о том, что в то время я был одержим музыкой AM Gold (серия с хитами софт-рока 70-х), возможно, возвращаясь к той волшебной эпохе, потому что она напоминала мне, как я рос, слушая радио, когда ехал по тем же улицам, на которые вернулся. Эндрю Голд, Джерри Рафферти, Питер Фрэмптон, Хелен Редди, Фиби Сноу — эти насыщенные, меланхоличные мелодии нашли место в наших новых песнях. Популярная рок-музыка в то время сосредоточила внимание на новом жанре, ню-метале, который я ценил, но хотел быть его противоположностью, поэтому намеренно двинулся в противоположном направлении. В большинстве песен ню-метала отсутствовала мелодия, и именно моя любовь к мелодии (вдохновленная с раннего возраста The Beatles) заставила меня писать менее тяжелую музыку. Это, в сочетании с чувством возрождения, открытым весной в Вирджинии, дало дорогу таким песням, как «Ain’t It the Life», «Learn to Fly», «Aurora» и «Generator» — все это прекрасные примеры того, как человек наконец почувствовал себя комфортно в своем окружении и нашел место, где чувствовал себя дома. К концу наших сессий в июне мы записали альбом, который я и по сей день считаю нашим лучшим, с удачным названием There Is Nothing Left to Lose.

И наша новая студия, которая будет служить нам долгие годы, получила название Studio 606.

Полтора года спустя стоя на сцене «Грэмми» и принимая награду за лучший рок-альбом, я смотрел на аудиторию, состоящую из музыкантов и крупных игроков индустрии, увешанных бриллиантами и одетых по последней моде, и чувствовал огромную гордость за то, что мы сделали все это самостоятельно, вдали от блеска и огней Голливуда, что делает нашу самую первую «Грэмми» еще более ценной. Если когда-нибудь я чувствовал, что мы действительно заслужили награду, так это в тот момент. Из нашей маленькой ветхой подвальной студии, расположенной среди деревьев, по которым я лазал детстве, мы не только уловили звук возрождения и обновления, принесенный нам волшебной весной в Вирджинии, но и смогли вернуться к тому, кем мы когда-то были. После стольких лет преодоления, смерти, развода и текучки в группе я не сдался и смог выйти из этого сильнее, еще не готовый заканчивать свою историю. Все еще предстояло много работы. И с этой новой наградой, олицетворяющей наше возрождение, стало ясно одно:

МЫ БОЛЬШЕ НЕ ОБЯЗАНЫ ЭТОГО ДЕЛАТЬ, НО МЫ ХОТЕЛИ ДЕЛАТЬ ЭТО ВСЮ ЖИЗНЬ.

«Мама… У нас будет дочка».

Мамин голос сорвался, и она начала плакать. «О, Дэвид… — прошептала она. — О, боже мой…» После долгой паузы, когда она, положив трубку, вытирала слезы гордости, а я стоял на своем заднем дворе, переваривая только что прозвучавшие слова, я наконец-то осознал. У меня будет дочь. Мама вне себя от радости. Я — в шоке.

Я всегда знал, что когда-нибудь стану отцом, но думал, что это произойдет, только когда жизнь, полная гастролей и путешествий, будет далеко позади. Как сказал мой отец много лет назад: «Ты же знаешь, что это не продлится долго, верно?» Я представлял, что музыка каким-то образом просто прекратится и я начну новую анонимную домашнюю жизнь. Я видел, как другие пытались создать семью в дороге (привет, Стив Перри!), но из-за моего традиционного воспитания я находил эту идею слишком шаткой и неустойчивой. Вид детской кроватки рядом с бутылками пива и Jägermeister всегда вызывал у меня ужас.

Только в 2000 году, когда Foo Fighters пригласили на благотворительный концерт Нила Янга, я понял, что эти два мира могут сосуществовать. Bridge School Benefit — это ежегодный концерт, длившийся все выходные, организованный Нилом и Пеги Янгами для сбора денег в пользу Bridge School — некоммерческой организации, основанной Пеги для своего сына Бена, страдающего церебральным параличом, и других детей с тяжелыми речевыми и физическими нарушениями, чтобы помочь им с языковыми и коммуникативными потребностями. Каждый год концерт проводился в амфитеатре Shoreline Amphitheatre недалеко от Сан-Франциско, с невероятным лайн-апом, включающим Спрингстина, Дилана, Маккартни, Петти, Beach Boys, Pearl Jam и Metallica (и это далеко не все). Артисты играли акустические сеты, а ученики сидели позади них на сцене. На этих концертах собирали миллионы долларов, и на них царила ни с чем несравнимая атмосфера любви и радости. Каждый был там ради детей, и я убежден, что одна только общая энергия такого количества позитива в одном месте уже обладает исцеляющей силой.

Выходные всегда начинались с барбекю в доме Нила на ранчо Брокен-Эрроу — деревенском раю, раскинувшемся на площади в 140 акров в Редвуд-Сити, — которое он купил в 1970 году и куда приглашал всех исполнителей на ужин накануне концерта.

Когда мы ехали к его дому по извилистым горным дорогам, окруженным секвойями, я представлял официальное мероприятие, столы, за которыми легенды рок-н-ролла с льняными салфетками на коленях гремят сверкающими столовыми приборами, рассказывая истории из прошлого. Ох, как я был неправ. Подъезжая к воротам, на ветхом заборе мы увидели нарисованную от руки табличку с надписью «НЕ ПУГАЙТЕ ЛОШАДЕЙ», а когда мы въехали на территорию, пришлось еще десять минут ехать по извилистым холмам, прежде чем мы увидели домик, сияющий вдали, словно рождественская елка. Словно вышедший из вселенной не то «Гарри Поттера», не то «Швейцарского Робинзона», он выглядел как дело рук безумного выживальщика, питавшего слабость к домам на деревьях, только еще и с башней и высоким вигвамом во дворе. Не было ни парковщика у входа, ни стойки регистрации — вы просто сразу попадали внутрь.

Когда, смущаясь, я вошел на кухню, меня тепло обняла Пеги, которая резала овощи у раковины. Она предложила мне пальто из прихожей на случай, если на улице станет холодно, но предупредила «проверить карманы на наличие мышей». Дэвид Кросби сидел у камина. Брайан Уилсон потерянно бродил в поисках жены. Группа Тома Петти была на крыльце, а дети Нила тусовались со всеми нами. Это вовсе не было официальным рок-н-ролльным мероприятием. Это был дом. Это была семья.

ЭТО ТО, ЧЕГО Я ХОТЕЛ, И ТЕПЕРЬ Я ЗНАЛ, ЧТО ЭТО ВОЗМОЖНО.

Когда мама немного успокоилась после новостей о том, что она скоро станет бабушкой, я объяснил ей, что, хотя я всегда знал, что когда-нибудь стану отцом, я ни на секунду не мог представить, что у меня будет девочка. Хоть я и не был «настоящим мужиком», вроде тех жующих сигары за просмотрами автогонок по воскресеньям диванных экспертов, — но разве я мог что-то предложить дочери? Чему я ее научу? Тому, как настроить бас-бочку и каталогизировать ее коллекцию бутлегов Slayer? Я был в растерянности.

А затем, как всегда, мама поделилась мудростью, которая с тех пор стала одной из самых неоспоримых истин в моей жизни: «Отношения между отцом и дочерью могут быть одними из самых важных в жизни любой девушки». Она знала это благодаря своим отношениям с отцом, обаятельным и остроумным военным, которого все просто обожали и который скончался, когда маме было около двадцати. Я никогда его не видел, но, судя по всему, что слышал, он был хорошим человеком и действительно имел особую связь с моей матерью. И хотя я все еще был в ужасе, мне стало немного легче. Может быть, каталогизировать вместе бутлеги Slayer будет даже весело.

Шли месяцы, и мы с Джордин начали готовиться к рождению ребенка, обустраивали детскую, покупали все необходимое и, наконец, выбрали имя: Вайолет (в честь моей бабушки по маминой линии — Вайолет Хэнлон). Мне дали стопку книг для изучения по самым разным предметам: от приучения ко сну (полный фарс, потому что в конечном счете они приучают ко сну вас, делая невозможным сон после шести утра) до пеленания (я не могу даже нормально косяк закрутить — как я смогу запеленать ребенка?) и того, как сменить подгузник (сейчас я уже настоящий рекордсмен в этом виде спорта). Я проходил ускоренный курс по отцовству или, по крайней мере, его материально-технической стороне.

Однажды, ближе к концу беременности Джордин, мне позвонил менеджер и спросил: «Не хочешь записать песню с Джоном Фогерти?» Как и любой другой любитель рок-н-ролла, выросший в 70-е, я не раздумывая ответил: «А то!» Мне сказали приехать через несколько дней к Джону в его дом в горах. Когда он открыл дверь в свою домашнюю студию, я оказался лицом к лицу с самой легендой, именно таким, каким вы его представляете: фланелевая рубашка, джинсы и рабочие ботинки. Мы немного поговорили, обмениваясь шутками и рассказывая ужасные истории о нашем рок-н-ролльном прошлом, а когда наконец появились гитары, он начал с ходу придумывать тексты, основываясь на разговоре, который мы только что вели. Его фирменный голос, такой душевный и настоящий, звучал прямо рядом со мной, но был настолько мощный, что казалось, будто он исходит прямиком из громкоговорителей на стадионе. Это был прекрасный момент, который заставил меня понять, почему его считают американским достоянием: он настоящий.

Немного поджемив, мы спустились к нему на кухню за парой тарелок минестроне и чипсами SunChips (если бы рядом со мной там не было Джона Фогерти, я бы мог поклясться, что это мой обычный день дома на больничном), но я внимательно смотрел на часы, зная, что уже в половину пятого должен уйти. После обеда он спросил: «Что ж… Поджемим еще?» Но я с сожалением сказал ему, что не могу остаться, потому что нам с моей беременной женой нужно на одно мероприятие. «Куда вы идете?» — спросил он. «Урок грудного вскармливания», — сказал я с оттенком смущения в голосе, на что он улыбнулся и сказал: «Можно мне с вами?»

Каждый вечер я разговаривал с Вайолет в утробе матери (как бы странно это ни казалось некоторым людям), с нетерпением ожидая того дня, когда буду держать ее на руках, а не просто говорить с пижамой жены, как дебил. Когда этот день наконец настал, я нервно погрузил вещи в машину, чтобы поехать в больницу, и вдруг над головой заметил огромную радугу, что в Лос-Анджелесе случается, может быть, раз в тысячу лет. Я сразу успокоился. Да, это звучит до тошноты романтично, но, да, это правда, и я воспринял это как знак.

После долгих и тяжелых родов под звуки The Beatles родилась Вайолет. Издаваемый ею крик был такой вокальной силы, что Foo Fighters на ее фоне звучали как Carpenters. Как только ее вымыли и положили под лампу, я наклонился к ней, посмотрел в ее огромные голубые глаза и сказал: «Привет, Вайолет, это папа». Она тут же перестала плакать и посмотрела мне в глаза. Она узнала мой голос. Мы молча смотрели друг на друга. Это было наше первое знакомство, и я улыбался и разговаривал с ней так, как будто знал ее всю свою жизнь. Я счастлив сказать, что и по сей день, когда мы смотрим друг другу в глаза, я испытываю те же чувства.

Это любовь, которую я никогда раньше не знал. Неизбежное чувство незащищенности, которое приходит вместе с известностью, заставляет сомневаться в любви. Любят ли меня? Или они любят «нечто»? На поверхности то, что тебя регулярно купают в любви и обожании, давая чувство чего-то вроде легкого опьянения, но как только порыв утихает, сердце разбивается на кусочки. Возможно ли, чтобы кто-то увидел личность музыканта, не обращая внимания на его инструмент? Или это как раз та часть личности, которую и любят? Как бы то ни было, сомневаться в любви — опасный и скользкий путь, но одно можно сказать наверняка: нет ничего чище безусловной любви между родителем и ребенком.

Когда роды закончились и нас отвели в больничную палату, Джордин захотела есть, поэтому я спустился в столовую, чтобы найти ей что-нибудь. Я искал что-то, что она действительно могла бы переварить, но вернулся в палату с пустыми руками, решив заказать что-то в магазинчике «У Джерри» через дорогу. Я прошел через холл к сестринской стойке, где дежурила одна медсестра, крупная женщина с телосложением Халка Хогана, которая рявкнула на меня с сильным восточноевропейским акцентом: «Я МОГУ ЧЕМ-ТО ПОМОЧЬ?» «Да… эм, не могли бы вы сказать мне, доставляет ли сюда “У Джерри”?» Она уставилась на меня своими ледяными глазами и прорычала: «Я НЕ ВПРАВЕ РАСКРЫВАТЬ ЛЮБУЮ ИНФОРМАЦИЮ О ТОМ, КОГО СЮДА ДОСТАВЛЯЮТ». Я улыбнулся, поняв, что она неправильно поняла мой вопрос, и сказал: «Хахаха… нет… Магазинчик “У Джерри” доставляет сюда?» Выглядя так, словно собиралась перепрыгнуть через стол и задушить меня своими гигантскими руками, она увеличила громкость и повторила: «Я ЖЕ СКАЗАЛА! Я НЕ ВПРАВЕ РАЗГЛАШАТЬ ЛЮБУЮ ИНФОРМАЦИЮ О ТОМ, КОГО СЮДА ДОСТАВЛЯЮТ!!!» Я в страхе убежал, перешел улицу и купил Джордан бутерброд, стоя в очереди рядом с Дженнифер Лопес.

Обычный вечер в Лос-Анджелесе.

Мама права, быть отцом дочери и правда самое удивительное, что случалось со мной в жизни. Вскоре я уже в совершенстве овладел навыками педикюра, делал идеальный хвостик и мог узнать каждую диснеевскую принцессу только по цвету платья. Ничего сложного, подумал я.

А ЗАТЕМ НАСТУПИЛА ТРУДНАЯ ЧАСТЬ: НУЖНО БЫЛО СОВМЕСТИТЬ НОВУЮ ЖИЗНЬ СО СТАРОЙ.

Я помню, как впервые мне пришлось оставить Вайолет и уехать на гастроли. Я стоял над ее кроваткой, пока она спала, и плакал. Как я мог бросить это маленькое чудо? Я буквально разрывался на части, и так началась жизнь, когда я оставлял половину своего сердца дома. В этот момент все участники группы размножались, как кролики, и маршруты наших поездок теперь диктовались людьми, которые еще не могли даже жевать твердую пищу, так что вместо шести недель в туре мы проводили, самое большее, две. Несмотря на то, что гастроли в рок-группе, безусловно, лучшая работа на земле, она может быть весьма утомительной, но в тот момент, когда возвращаешься домой после нескольких недель отсутствия, тебе вручают кричащего ребенка, и ты моментально снова превращаешься из музыканта в папу. Конечно, отчасти ты делаешь это для того, чтобы освободить жену от материнских обязанностей, которыми она была обременена от рассвета до заката, пока ты пил пиво с лучшими друзьями (здесь легкое негодование), но в большей степени потому, что ты чувствуешь необходимость компенсировать отсутствие. Тебя всегда преследует страх, что время, проведенное вдали от ребенка, нанесет ему пожизненную психологическую травму, поэтому, когда ты дома, ты ДОМА. Тур, дом, тур, дом, тур, дом… Через несколько лет начинаешь находить баланс и понимать, что два мира МОГУТ сосуществовать. Так почему бы не сделать это снова?

«На этот раз это будет мальчик», — думал я.

Уже освоив роль папы, который знает каждое слово каждой песни Русалочки, я теперь был готов попробовать силы в воспитании сына. И я уже даже выбрал имя: Харпер Боунбрейк Грол, в честь дяди моего отца, Харпера Боунбрейка (мы звали его дядей Баззом).

Генеалогическое древо Боунбрейков можно проследить вплоть до Иоганна Кристиана Байнбреха, которого крестили в Швейцарии 9 февраля 1642 года и который эмигрировал в Германию и стал отцом одиннадцати детей. Его внук Даниэль Байнбрех отважно отправился в Америку на корабле и в сентябре 1762 года поселился в дикой местности под названием Пиджен-Хиллз недалеко от Йорка, штат Пенсильвания.

За ним последовали многочисленные потомки и различные варианты написания (Пайнбрек, Бонбрайт), пока самое крутое прозвище — Боунбрейк[51] — не было присвоено сыну Даниэля Питеру, солдату американской революции, у которого было девять детей. К 1768 году имя закрепилось и сохранилось вплоть до рождения моего дяди Базза и моей бабушки Рут Виолы Боунбрейк в 1909 году у ее родителей Харпера и Эммы. В свою очередь, моего отца звали Джеймс Харпер Грол, поэтому по традиции я решил назвать и своего сына Харпером. (Также в нашем генеалогическом древе есть гордый обладатель Почетной медали Конгресса за Гражданскую войну Генри Дж. Боунбрейк и барабанщик лос-анджелесских легенд панка X, Ди Джей Боунбрейк.)

«Мама… у нас снова будет девочка».

Чтобы было ясно, у меня действительно никогда не было гендерных предпочтений, но я очень хотел назвать ребенка Харпер Боунбрейк Грол. Так что мы назвали ее Харпер (Боунбрейку так и не удалось обойти вратаря), и она родилась всего через два дня после третьего дня рождения Вайолет. Чувство всепоглощающей отцовской любви снова было со мной, и теперь у меня было две дочери, которых я обожал: Вайолет ходила и разговаривала на уровне, далеко опережающем ее возраст, а Харпер (моя чистая копия), всегда улыбаясь, ворковала у меня на коленях. Это дом. Это семья. Это то, чего я хотел.

Когда я наблюдал за каждым шагом их развития, мне было трудно не думать о том, что мои родители делали то же самое. У меня очень мало воспоминаний об этих годах жизни — большинство из них связаны с мамой, которая осыпала меня безусловной любовью, и не так много с отцом. Родители развелись, когда мне было всего шесть лет, я остался с матерью, и теперь мне как отцу было трудно осознать эту разлуку. Как он мог не хотеть проводить каждую минуту, держа меня у себя на коленях, качая на качелях или читая мне сказки каждый вечер перед сном? Неужели не хотел? Или не умел? Возможно, в этом заключалась суть моего страха быть постоянно отсутствующим родителем, той моей гиперкомпенсации каждый раз, когда я возвращался домой после долгого отсутствия. Как бы мне ни повезло, что меня воспитывала моя удивительная мать, я видел, как разорванные отношения с отцом и его отсутствие в моем детстве имели определенные пожизненные психологические последствия, и отчаянно пытался не создавать их для своих детей.

Мы начали путешествовать по миру с дочерями, и я больше не чувствовал себя некомфортно, когда за сценой бегала толпа детей (хотя они были в своей гримерке, чтобы не играть рядом с пивом и Jägermeister), потому что, в какой бы точке планеты мы ни были, если мы вместе, то это дом.

Жизнь, о которой мой отец говорил — что она никогда не может продлиться долго, — превратилась в то, что я увидел той ночью в доме Нила Янга: переплетение музыки и семьи. И это возможно.

Так почему бы не сделать это еще раз?

На этот раз я даже не сомневался, что это будет девочка. К тому времени, когда пришло известие, что у нас будет еще один ребенок, я уже мог спеть каждую строчку в «Холодном сердце» и взял на себя роль консьержа, телохранителя, терапевта, личного повара и личного стилиста. Что я вообще буду делать с мальчиком? Я бы даже не знал, с чего начать. Хотя третий раз был другим. Теперь мы с Джордин официально в меньшинстве. Все это становилось слишком реальным.

Офелия родилась недалеко от того холла, где я когда-то спасался бегством от этого словацкого Халка Хогана в кроссовках и светло-голубой форме, и через несколько дней после того, как мы привезли ее домой, мы пригласили Пола Маккартни и его жену Нэнси познакомиться с ребенком. Это было знаменательное событие по более чем миллиону причин, но я заметил одну вещь, которая останется со мной навсегда. Вайолет и Харпер, очевидно, знали, что Пол был музыкантом в группе The Beatles, но в своем нежном возрасте понятия не имели, что это значит в пантеоне истории музыки. Для них Пол — просто наш друг-музыкант Пол, и я увидел, что, когда убираешь эти мифические предубеждения, появляется чистота духа, безусловная любовь. Я, конечно, за час до его приезда прятал горы битломанских вещей в доме (никогда не знаешь, сколько у тебя битловских реликвий, пока The Beatles не придут в гости), но у детей не было никакого завышенного представления о том, кто он такой.

Когда они собрались уходить и мы прощались, Пол заметил в коридоре пианино и не смог устоять. Он сел и начал играть «Lady Madonna», а я стоял в шоке, слушая, как голос, который обожает весь мир, эхом разносится по моему дому, в котором теперь живет моя семья. Харпер на мгновение исчезла и вернулась с кофейной чашкой, которую наполнила мелочью и поставила на пианино в качестве баночки для чаевых для сэра Пола. Мы умирали со смеху, а он пригласил ее сесть на скамейку рядом с ним на ее первый урок игры на фортепиано. Он показал ей клавиши, рассказал, где какая нота, и они начали вместе играть, а Пол пел: «Мы поем песенку… Песенку мы поем…»

На следующее утро, готовя завтрак на кухне, я снова услышал пианино, ту самую мелодию, которую Пол и Харпер играли прошлой ночью. Я выглянул из-за угла и увидел Харпер, сидящую в одиночестве на скамейке, — ее крошечные руки играли те же самые аккорды в идеальном ритме, и я точно знал, что она чувствовала: вдохновение от Пола. Потому что я когда-то чувствовал то же самое. Хотя разница была в том, что тогда он пел из крошечного проигрывателя на полу моей спальни, а не сидел прямо рядом со мной у пианино, на котором мы вместе с ним играли.

ЖИЗНЬ СДЕЛАЛА ПОЛНЫЙ КРУГ.

Это дом. Это семья. Это то, чего я хотел.

Через несколько дней умер мой отец. Мы потеряли связь в последний год его жизни, но, узнав о его болезни за месяц до рождения Офелии, я полетел навестить его, зная, что это наша последняя встреча. В той же больнице Уоррена, штат Огайо, где я родился, мы сидели и болтали, обмениваясь новостями о жизни, а я нахваливал его длинные седые волосы и бороду, которые почти переросли мои. Я сказал ему, что скоро снова стану отцом, и он поздравил меня, пожелав удачи. Когда мне пора было уходить, я поцеловал его руку и сказал: «Хорошо, папа. Увидимся. Я тебя люблю».

Он улыбнулся и сказал: «Я тоже тебя люблю, Дэвид».

«Давай, чувак, еще увидимся!»

Парализованный, я оперся о стену длинного коридора в Белом доме, не веря своим ушам.

Президент Соединенных Штатов Америки, Джордж Буш, только что назвал меня «чуваком».

Застывший от шока, я вежливо помахал президенту, которого уводили сотрудники Секретной службы, и продолжил искать гардероб, чтобы взять там зимнюю куртку своей глубоко беременной жены и вместе пойти на премию центра Кеннеди. Там я должен был исполнить классическую композицию «Who Are You» на трибьют-концерте, посвященном The Who, за которым с балкона будет наблюдать сам президент Буш.

КАК Я ВООБЩЕ ЗДЕСЬ ОКАЗАЛСЯ?

С 1978 года премия центра Кеннеди считается самой престижной церемонией вручения наград в области исполнительского искусства в Америке, отмечая вклад в американскую культуру в области музыки, танца, театра, оперы, кино и телевидения. Участвовать в этой церемонии в любом качестве — это уже честь, если не сказать больше. Мероприятие, собирающее сливки высшего общества Вашингтона, на самом деле представляет собой уик-энд с многочисленными встречами, от ужина в Государственном департаменте накануне вечером до вручения наград в Восточном зале Белого дома во второй половине дня в день концерта. Но празднества всегда начинались со званого обеда в отеле. Несильно по сути отличаясь от бранча на свадьбе вашего кузена, это относительно неформальное мероприятие, за тем исключением, что вместо того, чтобы делиться щипцами для салата с сумасшедшим дядей, вы передаете их, как эстафетную палочку, бывшему госсекретарю Мадлен Олбрайт. Абсурдность этого максимально сюрреалистического опыта трудно игнорировать, и я поймал себя на том, что пытаюсь сохранять невозмутимое выражение лица в окружении людей, которые принимали самые важные решения на планете, а сейчас возились с копченым лососем, соскальзывающим с бейгла. На большинстве церемоний награждения, которые посещал раньше, я обычно был на грани провала, всего в одном глотке от того, как меня выпроводит на улицу охрана. Но я никогда не боялся заводить разговоры с самыми неожиданными людьми, независимо от того, насколько я был белой вороной.

Из соображений безопасности всех исполнителей привозили в Кеннеди-центр и увозили обратно на одном из тех больших автобусов, на которых обычно туристов возят по достопримечательностям Вашингтона, за тем исключением, что вместо группы пожилых людей со Среднего Запада с фиолетовыми волосами автобус был набит самыми знаменитыми артистами Америки, превращаясь в шумную версию «99 бутылок пива»[52] (поверьте мне, песня действительно обретает совершенно новую жизнь, когда ее поют Стивен Тайлер, Херби Хэнкок и Jonas Brothers). Поездка на концерт никогда не бывает слишком долгой, но этого достаточно, чтобы познакомиться с этими уже знакомыми тебе лицами и подружиться, делясь друг с другом байками о своей карьере и получая советы по слуховым аппаратам от лучших из лучших (спасибо, Херби).

Репетиции проходят в одной из многочисленных комнат в стороне от главной сцены, которые, несомненно, видели за эти годы многое. Мое детство прошло буквально через мост, в Вирджинии, так что я, конечно, был знаком с Кеннеди-центром, видел там не одно представление и совершил немало школьных экскурсий к этому великолепному образцу современной архитектуры с видом на реку Потомак, — но закулисье было для меня в новинку. И проходя по коридорам за сценой, я пытался представить все голоса, наполнявшие эти священные залы с момента их открытия в 1971 году, спрашивая себя снова и снова: «Как я вообще здесь оказался?» Это здание предназначалось для лучших исполнителей Америки, а не для бывших вашингтонских панков.

Несмотря на то, что это событие считается аполитичным, давая редкий шанс людям по разные стороны баррикад забыть разногласия и поднять бокал во имя культуры и искусства, в воздухе чувствовалось определенное напряжение, как если сказать маленьким детям тихо себя вести на детской площадке. Я, конечно, не был согласен со всеми политиками и принципами, о которых некоторые из этих людей спорили целыми днями, поэтому последовал совету матери и избегал трех тем, которые нам всегда запрещали поднимать за обеденным столом: деньги, политика и религия. Это выходные, когда каждый мог увидеть друг в друге больше, чем просто демократа или республиканца. В первую очередь мы все — люди, а ничто не может больше сблизить людей, чем музыка и искусство.

По какой-то странной причине меня попросили произнести тост в честь награды The Who на суперофициальном ужине в Госдепартаменте накануне концерта. А это уже не та невнятная болтовня, которую произносишь за барной стойкой местной забегаловки, — это официальная речь, в которой превозносят заслуги обладателя этой высшей награды. Да еще и в зале, битком набитом превосходными ораторами. К такому нельзя отнестись легкомысленно. Мне был назначен спичрайтер, которая любезно встретила меня за кулисами на репетиции и взяла у меня небольшое интервью, чтобы подготовить материал для речи. После короткого разговора она поблагодарила меня и сказала, что текст будет готов к ужину. Я бы предпочел написать собственный, но, не желая раскачивать лодку, доверил это дело профессионалам.

Позже, пытаясь в отеле втиснуться в свой пингвиний костюм, я получил свою речь. К моему ужасу, она была написана примитивно-тупым языком, изобилуя словами вроде «чувак», видимо, чтобы создалось впечатление, что я писал ее сам. «Боже мой, — подумал я. — Я не могу это читать!» Я не мог запятнать имя отца, бывшего спичрайтера Конгресса США и выдающегося журналиста, человека умного, интеллигентного и обладавшего определенным вашингтонским очарованием. Но в то же время я чувствовал, что должен не отходить от программы и прочитать предоставленную мне речь, повеселив окружающих. «ЧЕРТ! — ПОДУМАЛ Я. — МАДЛЕН ОЛБРАЙТ РЕШИТ, ЧТО Я ПОЛНЫЙ ПРИДУРОК».

Заходя внутрь через коридор официальных лиц, я с ужасом думал о предстоящем, пожимая руку госсекретарю Кондолизе Райс (еще одна вещь из списка того, что я не мог представить даже в самых смелых мечтах). Оглядывая зал, битком набитый учеными и умнейшими людьми страны, я чувствовал, как во мне просыпается детский страх того, что все сочтут меня глупым, и начал в себе сомневаться. На всю эту помпезность и пышность банкетного зала было, безусловно, интересно смотреть, и я никогда не отказывался от возможности выставить себя посмешищем, но сейчас чувствовал себя брошенным на растерзание гребаным львам. Коктейль, пожалуйста.

Сидя за одним столом с сенаторами и членами правительства, я, как четки, мял в руках эту ужасающую речь, считая минуты до публичной казни. Я сидел и смотрел, как каждый выступающий один за другим произносил длинные, красноречивые речи, достойные инаугурации или доклада президента… зная, что скоро буду единственным придурком, который произнесет из-за трибуны слово «чувак».

Пока Боб Шиффер, один из самых уважаемых американских тележурналистов и модераторов дебатов, произносил тост в честь легендарного кантри-исполнителя Джорджа Джонса, я сидел перед нетронутым ужином, ошеломленный его способностью быть удивительно смешным, глубоко эмоциональным, совершенно информативным и блестяще поэтичным одновременно, расслабленно и уверенно держа внимание зала, и все это без заранее написанного текста. «Так. На хер!» Ни за какие коврижки я не буду читать эту написанную для меня речь. Только не после Боба Шиффера!

Пришло время что-то придумать, и думать нужно быстро.

За считанные минуты я придумал концепцию: уникальная смена музыкальных ролей в The Who отличала их от других групп. Лирическая игра Кита Муна на барабанах делала его более похожим на вокалиста; четкая ритм-гитара Пита Таунсенда делала его более похожим на барабанщика; нетрадиционные басовые соло-партии Джона Энтвистла делали его более похожим на ведущего гитариста; а мускулистый вокал Роджера Долтри объединял все это, как дирижер — оркестр. «Это может сработать!» — подумал я. В любом случае мне нечего терять, так как это уже было раз в пятьсот лучше скомканной речи, зажатой в моей потной руке. Я построил всю свою карьеру на соблюдении одного очень простого правила: играй роль, пока роль не станет тобой. Прозвучало мое имя, и я встал. Оставив смятую речь рядом с нетронутой холодной курицей в винном соусе, я направился к сцене.

Должен сказать, в тот вечер я, конечно, не был Бобом Шиффером, но мне удалось закончить речь без летящих в лицо помидоров, ни разу не сказав слова «чувак». Возможно, Мадлен Олбрайт мне даже улыбнулась.

На следующий день на приеме в Белом доме мы все сидели в Восточном зале, пока президент Буш вручал лауреатам их красочные медали. Конечно, раньше я был в Белом доме только как турист, так что это еще один важный для меня момент. Но знаете что: учитывая сотни лет истории, формирующие в этих стенах наш мир… зал мог бы быть и побольше. Набитые, как в метро в час пик, мы все тихо сидели на маленьких складных стульях, пока президент надевал медали с радужными лентами на шеи лауреатов этого года: Моргана Фримена, Джорджа Джонса, Барбры Стрейзанд, Твайлы Тарп и The Who. Я ЧУВСТВОВАЛ, ЧТО ПЕРЕДО МНОЙ ТВОРИТСЯ ИСТОРИЯ, И ЭТО ЗАСТАВИЛО МЕНЯ СНОВА ЗАДАВАТЬ СЕБЕ ВОПРОС: «КАК Я ВООБЩЕ ЗДЕСЬ ОКАЗАЛСЯ?»

На тот момент единственное, что оставалось сделать, прежде чем наконец отправиться на концерт, — это сфотографироваться с президентом и первой леди перед рождественской елкой Белого дома. Это решение, на обдумывание которого ушло какое-то время. Моя личная точка зрения, мягко говоря, не совпадала с политикой тогдашней администрации, поэтому я немного сомневался насчет фотографии с президентом. Несмотря на то, что эти выходные предполагались свободными от каких-либо политических разногласий, эдаким шансом собраться вместе ради искусства, было трудно выкинуть политику из головы, даже если только ради снимка перед сверкающей рождественской елкой. И снова я задавал себе вопрос: «Что я здесь делаю?»

Я подумал об отце. Что бы он сделал? Убежденный республиканец, он десятилетиями налаживал прочные отношения с людьми по обе стороны баррикад и мог выпить рюмку практически с кем угодно. Когда мы вместе проводили время на выходных, он иногда водил меня в салун на углу в Джорджтауне под названием «У Нэйтана», ежедневно принимающий десятки парней в льняных костюмах в полоску. Они выпивали, смеялись и спорили — но, что самое главное, сосуществовали. Я сидел за барной стойкой, потягивая имбирный эль, и слушал их громогласные голоса. Они обсуждали последние новости, оставаясь каждый при своем мнении и откладывая настоящие дебаты до утра понедельника, когда будет заседать Палата представителей. Это тот Вашингтон, который я знал, — место, где люди с противоположными взглядами могли вести цивилизованную беседу, не превращая ее в драку. Место, которого уже, к сожалению, больше нет.

Мы с Джордин решили встать в очередь из морских пехотинцев в парадной форме за фотографией. В конце концов нас позвали в комнату, где президент и первая леди стояли, как картонные фигурки, перед рождественской елкой, и мы приветствовали их улыбками и крепкими рукопожатиями. Первые впечатления? Президент оказался выше, чем я ожидал, а у первой леди были очень красивые голубые глаза. «Откуда ты???» — прокричал мне в лицо президент с жаром инструктора по военной подготовке. Ошеломленный, я ответил: «Ну… эээ… да тут прямо за мостом!», — указывая на Южную лужайку. Я сказал ему, что меня пригласили исполнить песню The Who в Кеннеди-центре, он улыбнулся, нас сфотографировали и выпроводили за дверь быстрее, чем вы успеете сказать: «Больше нас так не проведут».

Я думаю, что он узнал меня в коридоре внизу тем же вечером только потому, что я был единственным человеком с длинными волосами, но, когда он с гордостью назвал меня тем единственным словом, которого я так отчаянно старался избегать накануне вечером, я рассмеялся. «Если бы бар “У Нэйтана” в Джорджтауне еще работал, — подумал я, — уверен, мы бы с ним провели отличное воскресенье».

В 2010 году президент Обама вручал Полу Маккартни Гершвиновскую премию Библиотеки Конгресса, которая присуждается только одному лауреату в год за вклад в популярную музыку. По сути, это американский эквивалент посвящения в рыцари и, возможно, высшая награда для музыкантов. Планировалось выступление в Восточном зале Белого дома (видимо, я становился завсегдатаем), и, поскольку мы с Полом друзья, меня пригласили исполнить с ним «Band on the Run» на крошечной сцене в этом маленьком заполненном людьми зале. Конечно, я хватался за любую возможность сыграть с Полом не только потому, что он навсегда останется причиной, по которой я стал музыкантом, но и потому, что с ним чертовски весело играть.

Когда я приехал на репетицию в Lisner Auditorium (через дорогу от Tower Records, где я когда-то подрабатывал), меня встретила на сцене его прекрасная команда, а после небольшого разговора подошел, чтобы представиться, музыкальный руководитель. Я думал, что достаточно подготовлен, но в целом предполагал, что Пол и его группа, скорее всего, все равно возьмут всю основную работу на себя, поэтому, если я вдруг забуду слова или какой-то аккорд, меня, вероятно, даже не будет слышно. «Хорошо, Дэйв, вот твой микрофон», — сказал он, указывая на микрофонную стойку в центре сцены. «Это странно», — подумал я. «Мммм, а где будет стоять Пол?» — спросил я.

Он рассмеялся и ответил: «Пол будет сидеть прямо перед тобой рядом с президентом. Ты будешь петь всю песню сам!» Меня охватила паника, которую я пытался замаскировать вымученным энтузиазмом.

ОПЯТЬ ЖЕ, ИГРАЙ РОЛЬ, ПОКА РОЛЬ НЕ СТАНЕТ ТОБОЙ.

Мы пробежались по нескольким версиям, решили, что «сойдет для гранжа» (поговорка, которая много лет крутилась вокруг Foo Fighters), и я вернулся в гостиничный номер, чтобы репетировать песню, пока не стану чувствовать себя комфортно, играя ее перед двумя самыми важными людьми на планете, которые будут сидеть плечом к плечу в шести футах от меня. Это серьезно, да и лайн-ап тоже неслабый. Стиви Уандер, Элвис Костелло, Джек Уайт, Эммилу Харрис и Фейт Хилл — все они исполняли классические произведения Пола, так что по сравнению с уровнем других исполнителей я чувствовал себя ничтожеством. Я еще никогда не нервничал так сильно, и на то были веские причины.

Во время саундчека во второй половине дня все исполнители ходили туда-сюда по Белому дому, поддерживая друг друга и поражаясь размеру крохотной сцены, которая была около двух футов высотой и едва вмещала группу Пола. Когда саундчек закончился, я наконец мог побродить по Белому дому, любуясь историческими портретами и рассматривая книги в небольшой библиотеке внизу. Моя любимая находка? Полная антология текстов Боба Дилана. Я не уверен, сколько времени она пролежала на полке, но сам факт, что она там есть, давал мне небольшую надежду на будущее. В какой-то момент я спросил у какого-то официально выглядящего сотрудника Белого дома, нет ли где-то буфета для исполнителей, так как чертовски хотел есть. Он предложил пойти проверить и спросил, есть ли у меня какие-то предпочтения, но, так как я самый всеядный человек на земле (спросите любого!), я просто сказал: «Что угодно!» Через несколько минут он вернулся с чипсами SunChips и сэндвичем на тарелке, приготовленным на кухне внизу, и я горячо поблагодарил его. «Отличный мужик!» — подумал я.

Позже я узнал, что это адмирал береговой охраны.

В вечер представления все исполнители стояли в помещении рядом со сценой, ожидая выхода, словно парашютисты перед прыжком из самолета в небо. Одного за другим их представляли, и они шли сквозь плотно набитую толпу к крошечной сцене, где приветствовали Пола и президента, а затем исполняли свою песню. «Не могу же я быть здесь единственным, кто нервничает», — подумал я. Без звуковой стены Foo Fighters позади меня я чувствовал себя практически голым. Обнаженным перед Полом Маккартни и президентом Обамой. Мой пульс подскочил, желудок начало сводить, и я стал представлять наихудший из возможных сценариев: парализующий приступ тревоги, который потребует не только медицинской помощи, но и целой жизни в попытках это забыть.

А потом на меня вдруг будто что-то снизошло…

Я РЕШИЛ НЕ ПОРТИТЬ ЭТОТ МОМЕНТ. Я решил перестать спрашивать: «Как я сюда попал?» Я был там. Я сказал себе, что не собираюсь тратить ни секунды на страх или желание быть в каком-то другом месте. Я совершил долгий путь от детства в Спрингфилде к музыкальной сцене Вашингтона, а затем к выступлению в Белом доме для The Beatles и президента — жизнь сделала полный оборот, но вместо того, чтобы погрузиться в сложный самоанализ, я просто улыбнулся.

На меня снизошло спокойствие, и именно тогда вызвали меня. Я вышел на сцену с высоко поднятой головой и с гордостью встал перед Полом и президентом, чувствуя себя самым счастливым человеком на земле. Я дошел до этого момента в жизни, и теперь прошлое и настоящее, правое и левое соединились в музыке.

«Asseyez-vous, s’il vous plait…»

Я в замешательстве повернулся к своей девушке, знающей французский и выступающей в качестве переводчика, за столь необходимой помощью, и она перевела мне: «Она хочет, чтобы ты сел». Я кивнул и, нервно улыбаясь, опустился в кресло напротив пожилой женщины, пока она внимательно наблюдала за каждым моим движением. У меня были веские причины испытывать двойственные чувства по поводу этой неожиданной встречи. Я никогда раньше не был у экстрасенса.

Шел январь 2000 года, и Foo Fighters были в ежегодном грандиозном туре по Австралии на фестивале Big Day Out, который начинался в 1992 году с единственного концерта в Сиднее. Nirvana играла вместе с Violent Femmes, но в конечном счете фестиваль разросся до трехнедельной феерии в шести городах, ежегодно собирая до сотни групп. Фестиваль проходил в палящей жаре великолепного австралийского лета и был кульминацией маршрута любой гастролирующей группы, а расслабленный график из шести концертов за три недели делал его больше похожим на летний отпуск, чем на ту гонку, к которой мы все привыкли. Мы называли его The Big Day Off — «Большой выходной», и наслаждались каждым моментом, проведенным вне сцены.

Моя девушка прилетела в гости из Штатов, планируя посетить нашумевшую французскую ясновидящую, которая жила в жилом комплексе за пределами Сиднея. Судя по всему, она уже бывала у нее раньше, во время поездки в Австралию со своей собственной группой много лет назад, и, по словам людей, знакомых с этим явлением, эта дама реально крута. Наш старый друг / промоутер Стив Павлович на протяжении многих лет приводил к ней и других музыкантов, увлеченных мистицизмом, и все они возвращались домой с восторженными отзывами о ее способностях.

Я же ни разу не видел настоящего экстрасенса по той лишь единственной причине, что мне это было совершенно неинтересно. Если не считать одного глупого гадания в сувенирном магазине Нового Орлеана на пике успеха Nirvana, когда женщина с костью в носу сказала мне: «Не сдавайся, когда-нибудь у тебя все получится!», — мне удалось избежать всего этого парапсихологического анализа. Не то чтобы я не верил в то, что некоторые люди способны читать мысли и видеть будущее, — мне просто было плевать, что они там видят. В каком-то смысле я предпочитал сохранить будущее втайне, опасаясь, что изменю его, следуя чьим-то ошибочным предсказаниям. Я думал, что жизнь должна идти своим чередом и что в это путешествие лучше отправляться без карты, в которую можно было бы подсмотреть, когда заблудишься.

Метод работы этой ясновидящей прост: вас просили принести любую свою фотографию, и она спокойно рассматривала ее, проводя по ней пальцами и получая через прикосновение какую-то потустороннюю информацию, после чего озвучивала то, что ей удалось прочитать. Вы должны понимать, что этот прием я назначил не для себя, а, скорее, для девушки, и она подготовилась к этой встрече, взяв целое портфолио, в котором в том числе была и моя фотография. Мы со Стивом играли роль сопровождающих / шоферов, провожающих ее в квартиру этой женщины для сеанса, поэтому, пока они контактировали с потусторонним миром, мы побежали за кофе.

Когда мы вернулись, девушка выглядела немного измученной, и экстрасенс быстро переключила внимание на меня, так как, к сожалению, я, кажется, и стал их темой для обсуждения, пока нас не было. То, что она очень плохо говорила по-английски и я ее не понимал, создавало довольно неловкую ситуацию между мной и девушкой, поскольку я полагался на нее (уроженку Монреаля) в переводе откровений экстрасенса, какими бы неудобными они для нее ни были.

Она несколько минут рассматривала мою фотографию, после чего взяла мою руку и стала внимательно изучать линии и мозоли на моей ладони.

«Tu as beaucoup d’energie…» — сказала она.

Я повернулся к девушке за переводом, и она ответила: «Она говорит, что в тебе много энергии».

«Ага! Неплохое начало!» — подумал я. «Да, меня можно назвать гиперактивным», — ответил я по-английски, надеясь, что она поймет (что она и сделала с небольшой помощью девушки).

«Non, tu as beaucoup d’energie psychique…»

Здесь мне уже не понадобился переводчик. Она говорила, что во мне много физической энергии. Я был приятно удивлен.

«Tes mains brillent… ils ont une aura… c’est bleu… tres puissant…»

Если верить моей новой ясновидящей подруге, мои руки сияли мощной голубой аурой. Верил я в это или нет, но был рад и даже, можно сказать, польщен этим фактом. «И почему я этого не знал? — подумал я. — Все это время я бы мог пользоваться своей мощной голубой аурой!» А затем она подняла на меня глаза и спросила, не видел ли я призраков.

Это трудный вопрос. Видел ли я когда-нибудь стереотипное парящее привидение, посетившее наш мир, чтобы заявить права на свою прежнюю территорию? Нет. Пережил ли я серию необъяснимых событий, когда чувствовал присутствие чего-то, что не было ни живым, ни мертвым? Да.

На пике успеха Nirvana я все еще жил в крохотной комнатке, где из мебели были только комод, ночной столик и матрас на полу, поскольку успех пришел так быстро, что у меня не было времени ассимилироваться в этой новой жизни рок-звезды. На самом деле, у меня не было никакого желания пользоваться растущим банковским счетом, потому что я и так чувствовал себя совершенно комфортно. У меня никогда особо ничего не было, поэтому я никогда особо ни в чем и не нуждался, и такой образ жизни казался мне совершенно естественным. Но главное, это было весело. Сидеть и смотреть MTV, поедая пиццу Totino’s Party Pizzas вместе с друзьями дождливым днем, — это то, как я видел «успех». Так зачем что-то менять?

В конце концов, отец (мой главный финансовый консультант) сказал мне, что пришло время инвестировать в собственный дом в Сиэтле, чтобы сохранить капитал (и чтобы я не спустил все деньги на чипсы и сигареты), так что он прилетел, и мы вместе начали искать дом. Местный агент по недвижимости собрал несколько предложений, и мы ходили по домам в поисках идеального варианта. Большинство были либо слишком старыми, либо слишком странными, либо слишком далеко расположенными, но был один, который выделялся среди остальных, — недавно построенный дом в северном пригороде Сиэтла под названием Ричмонд-Бич. Всего в нескольких кварталах от прекрасного Пьюджет-Саунд, довольно скромный и на первый взгляд неприметный, дом ютился среди высоких сосен в конце тупиковой улицы. Но внутри вас ждал архитектурный шедевр. Несколько уровней лестничных площадок и комнат, обрамленных великолепным деревом, залитых естественным светом из световых люков, встроенных в высокие потолки, и огромных окон, выходивших на густой лес. Поскольку дом стоял на вершине холма, казалось, что в нем всего один этаж, но с обратной стороны была тщательно пристроена задняя часть дома, с террасами и лестницами, обращенными к гигантским вечнозеленым деревьям. Трудно представить жизнь в одиночестве в таком пространстве, но меня привлек его теплый дизайн, и я быстро перевез туда комод, матрас и ночной столик.

В первую ночь в доме я смотрел новый телевизор (настоящая роскошь!), сидя на старом матрасе спиной к стене спальни. Дождь лил стеной, и я чувствовал себя немного странно из-за того, что остался один в этом огромном доме. Вдруг дом содрогнулся от громкого удара. Это была не молния или гром и не взрыв где-то снаружи. Это звучало так, как будто огромная фура врезалась в стену, к которой я прислонился, толкая мое тело вперед. Я немедленно нажал кнопку отключения звука на пульте и замер в абсолютном ужасе. В конце концов я набрался смелости выйти из спальни и посмотреть вниз с небольшой лестничной площадки в пустую гостиную, вглядываясь в темное пространство в поисках движущихся теней или признаков незваного гостя. По спине бежали мурашки, и я на цыпочках, осторожно ходил из одной комнаты в другую в поисках признаков взлома, но не нашел абсолютно ничего. Вернувшись в постель, я выключил звук телевизора и остаток ночи проспал с одним открытым глазом.

Через несколько месяцев в доме я понял, что именно на первом этаже чувствовал что-то странное. Прогуливаясь по извилистым коридорам, петляющим по нижним уровням, я всегда чувствовал, будто за мной кто-то идет, пристально за мной наблюдая. На шее и спине я ощущал тепло от близости этой невидимой силы, отчего крошечные волоски на спине поднимались, и я мчался к месту назначения так быстро, как только мог, прежде чем бежать обратно наверх, в безопасную кухню. Я никогда раньше такого не испытывал и убеждал себя, что это все мое буйное воображение. До тех пор, пока не обнаружил, что я не единственный, кто это чувствовал.

В конце концов я обустроился и начал заполнять дом мебелью, скромной, но достаточной, чтобы пригласить друзей на ужин в честь Хэллоуина за новым обеденным столом. После ужина мы решили рассказывать истории о привидениях за коктейлями, некоторые из первых рук, некоторые нет, но я держал при себе подозрения по поводу нового дома. Но внезапно один из друзей сказал: «Знаешь… так странно… каждый раз, когда я на первом этаже, у меня ощущение, что кто-то за мной следит. Доходит до того, что я громко сообщаю этому не знаю чему, что иду вниз…» Я чуть не подавился. С одной стороны, конечно, обрадовался, что не единственный это чувствую, так что, возможно, я все-таки не сумасшедший. Но с другой, это подтверждение того, что в качестве первого дома я купил чертов дом с привидениями. В ближайшее время я переезжать не собирался и хотя был не против делить дом со своим старым другом Барреттом, делить дом с призраком мне не очень хотелось.

Со временем это чувство становилось все сильнее и сильнее, настолько, что я стал избегать первого этажа. Но вскоре это чувство переползло вверх по лестнице. Ночью я лежал с краю кровати (я всегда так делаю, так как ненавижу клаустрофобное ощущение собственного дыхания на лице, если сплю лицом к стене) и чувствовал, как всего в нескольких дюймах кто-то смотрит на меня сверкающими глазами, пока я крепко зажмуривался, боясь того, что могу увидеть, если открою глаза. Это происходило ночь за ночью. Спать было невозможно — я лежал парализованный от страха.

И тут начались сны.

Мне снилась всегда одна и та же женщина в старом рваном сером свитере и темно-синей шерстяной юбке. Потрепанная, покрытая пятнами от земли, с каштановыми жесткими спутанными волосами, она в глубокой печали стояла босиком, не говоря ни слова и глядя на меня пронзительными глазами. В первом сне я вышел из спальни на площадку над лестницей и посмотрел вниз, в гостиную, где она стояла неподвижно, глядя на меня издалека. Я проснулся в холодном поту. Следующие сны были такими же ужасающими, но события разворачивались в других частях дома, что сигнализировало мне — возможно, этот дом все-таки не мой. Может быть, это ее дом.

Доска для спиритических сеансов появилась несколько недель спустя, в День благодарения, когда я впервые встретился с Натаном Грегори Менделем, будущим басистом Foo Fighters, который пришел на ужин с нашим общим другом. Скажем так, верите вы в это дерьмо или нет, но я пришел к выводу, что дом моей мечты теперь больше похож на «Ужас Амитивилля». Тем не менее я продолжил там жить и за годы постепенно привык к звуку шагов по паркетному полу кухни, к беспричинно срабатывающим датчикам движения и самопроизвольно открывающимся дверям. Друзья присылали мне шалфей, чтобы очистить дом от непрошеных духов, но я его не трогал, так как настолько далеко заходить не хотел, да и, честно говоря, пах он кошачьей мочой.

Для простоты я сказал экстрасенсу, что не «вижу» призраков в полном смысле этого слова.

Затем она спросила, видел ли я НЛО. А вот это меня уже реально интересовало. В конце концов, я назвал группу Foo Fighters, в честь жаргонного термина времен Второй мировой войны, обозначающего неопознанные летающие объекты; наш лейбл называется Roswell Records — в честь крушения НЛО в 1947 году в Розуэлле, штат Нью-Мексико; а название моей издательской компании — MJ Twelve Music, отсылка к предполагаемому секретному комитету ученых, военачальников и правительственных чиновников, собранному Гарри С. Трумэном для обнаружения и исследования инопланетных космических кораблей. Так что я хорошо разбирался в конспирологических теориях об НЛО, хотя, к сожалению, сам никогда не с ними не встречался.

«Нет, — сказал я. — Но они мне часто снятся».

Она посмотрела мне прямо в глаза и с мягкой улыбкой произнесла: «Се ne sont pas des reves».

Я ПОВЕРНУЛСЯ К ДЕВУШКЕ ЗА ПЕРЕВОДОМ, И ОНА СООБЩИЛА МНЕ: «ЭТО НЕ СНЫ».

Я тут же вспомнил бесчисленные яркие сны об инопланетянах, которые мне снились с детства и которые я ясно помню до сих пор. Мне снилось, что я лечу по своему району, глядя вниз на ряды крошечных домиков из окна незаметного для глаз человека небольшого корабля, бесшумно и с легкостью парящего по воздуху с невообразимой скоростью. В одном из них я лежал в мокрой траве на газоне перед домом, глядя в ночное небо, усыпанное звездами, и отчаянно пытался вызвать НЛО, чтобы он унес меня в другой мир. Внезапно я осознал, что на самом деле смотрю на свое отражение в гладком металлическом днище корабля в форме тарелки, парящего всего в нескольких метрах над головой. А потом я проснулся.

Но есть один сон, который я никогда не забуду, — настолько сильный и глубокий, что до сих пор не могу отделаться от него.

Был прекрасный ранний вечер в прибрежном городке на юге Европы, и небо было идеального оттенка лазурно-голубого в сумеречный час между закатом и полночью. Я небрежно шел по крутому травяному холму, вдыхая теплый летний воздух и глядя вниз на гавань с кафешками, заполненную людьми в белых нарядах, прогуливающимися, держась за руки, по набережной. Звезды были едва видны, становясь ярче с каждой секундой, когда солнце опускалось за океан. Вдруг небо взорвалось ослепительной вспышкой, повалив меня на землю. Я взглянул вверх и увидел, что звезды теперь сменились тысячами НЛО, мчащимися по небу, разных размеров, разных форм, разных цветов, и я сидел в шоке, пытаясь осознать это невероятное событие и разглядывая удивленные лица тысяч других людей, делающих то же самое. Время остановилось.

В голове прогремел громкий голос, как какая-то форма телепатии. «ЭВОЛЮЦИЯ ЧЕЛОВЕКА», — услышал я. В это время на небе проецировались анимированные диаграммы, объясняющие, как нашему виду помогали существа из отдаленных уголков Вселенной. Слева на небо проецировался рисунок Леонардо да Винчи «Витрувианский человек», а справа — карта мира со всеми нашими границами и территориями. Голос объявил это событие: «РАСЦВЕТ НОВОЙ ЭПОХИ».

Я проснулся, зная, что это что-то большее, чем просто сон, но продолжил свою жизнь, не позволив себе погрузиться в кроличью нору, из которой некоторые любители конспирологических теорий об НЛО никогда не возвращаются, проводя остаток дней в ожидании «раскрытия тайны». Меня определенно зацепила эта тема, но на мою жизнь это повлияло разве что тем, что этот сон вдохновил меня на создание клипа Foo Fighters на песню «The Sky Is a Neighborhood», в котором снимались мои дочери Вайолет и Харпер. «Чудесный сон», — думал я, — но это всего лишь сон». До этого момента. По словам экстрасенса, это уже не мое воображение, а реальность.

После еще нескольких откровений, в том числе о конкретном измерении, из которого я родом, она продолжила рассказывать мне вещи, о которых абсолютно никто на земле не мог знать. И она не попадала пальцем в небо; она рассказала мне вещи о моей жизни, такие подробные, такие интимные и такие точные, что я сдался. Теперь я в это верил. Обладала ли она «посткогницией» (способностью сверхъестественным образом воспринимать прошлые события) или продвинутой формой интуиции, я был полностью убежден, что эта женщина — настоящая профи.

Мы закончили сеанс, попрощались, покинули ее крошечную квартирку и отправились в долгий путь обратно в Сидней. Эти откровения придали мне смелости. Я задавался вопросом, была ли эта сила чем-то врожденным, и думал обо всех моментах, когда мог призвать на помощь свои экстрасенсорные способности.

Например, за неделю до этого, в Голд-Косте.

Голд-Кост, прибрежный город в Квинсленде, всего в сорока пяти минутах к югу от Брисбена, — австралийский эквивалент Форт-Лодердейла во Флориде. Пляжные бары, переполненные пылающими напитками неонового цвета, светловолосые серферы в наполовину снятых гидрокостюмах на каждом шагу и, да, парк развлечений Sea World для отдыхающих семьей. Любое посещение этого курортного рая всегда было приключением, поэтому мы до последней капли выжимали все из каждой секунды в этой загорелой стране чудес, и, поскольку мы собирались играть в туре Big Day Off, у нас было много времени на эти ребяческие забавы. По прибытии мы с Тейлором решили арендовать скутеры, чтобы кататься по городу от пляжа к пляжу в течение трех дней перед нашим масштабным шоу на Gold Coast Parklands, стадионе для собачьих бегов всего в нескольких милях от города. Наш отель, Sheraton Grand Mirage, стал одним из наших фаворитов за эти годы, с его кипенно-белыми стенами родом из 80-х и щедрыми шведскими столами, выходящими на бассейны с лебедями. Если бы Тони Монтана из «Лица со шрамом» когда-нибудь собирался в отпуск, он, несомненно, выбрал бы именно этот резорт. Там было ощущение, словно гуляешь по картине Нагеля в шлепанцах.

К счастью, отель находился всего в нескольких милях от места проведения концерта, прямо по автостраде Смит-стрит, поэтому вместо того, чтобы ехать на переполненном шаттле с другими группами, мы с Тейлором подумали, что поедем сами на своих нелепых маленьких скутерах, пытаясь вместить в оставшееся время как можно больше вайба фильма «Беспечный ездок». Без шлемов (и без прав) мы отправились в наше небольшое путешествие, смеясь над абсурдностью ситуации: два знаменитых музыканта, собирающихся сыграть для 50 000 человек, несутся по дороге на потрепанных минибайках. Как и большинство происходившего в то время, это чистая комедия.

Мы подошли к входу, и местные охранники подозрительно посмотрели на нас, как на двух загорелых американских туристов, которые каким-то образом добыли пропуска за кулисы у настоящих Foo Fighters. После долгих уговоров и неразборчивых переговоров по рации нас наконец спас наш тур-менеджер Гас, и мы промчались по закулисью, огибая столы для пикника с музыкантами, которые показывали на нас пальцем и смеялись, пока мы пролетали мимо. Если не считать Blink-182, мы, без сомнения, были самой странной, самой чудаковатой и самой раздражающей группой в списке. Я имею в виду, что там были настоящие тяжеловесы, среди которых Red Hot Chili Peppers, Nine Inch Nails, Primal Scream, и я могу с уверенностью сказать, что никого из этих парней нельзя было увидеть уносящимся в закат на придурочном скутере.

При подготовке к шоу мне пришла в голову еще одна странная идея: я хотел выехать на скутере на сцену во время выступления и газануть, как всегда делал Роб Хэлфорд из Judas Priest, правда, на мотоцикле «Харли-Дэвидсон». Этим я хотел отдать дань уважения самому богу хэви-метала. Я сел и, написав за парой кружек пива сет-лист, нашел в выступлении идеальное место, чтобы выскочить на сцену, как Ивел Книвел[53], завести хилый 50-кубовый двигатель в клубах дыма и продолжить играть, пока публика умирает со смеху. «Ради смеха — все что угодно», — подумал я, и план был приведен в исполнение. Все прошло как по маслу.

После выступления я вернулся в гримерку и посмотрел на расписание выступлений, приклеенное к стене. Я заметил, что одна из моих любимых групп, Hellacopters из Швеции, играла на боковой сцене, так что прихватил несколько бутылок пива, закинул Бобби Гиллеспи из Primal Scream на заднее сиденье своего уже знаменитого скутера, и в темноте мы поехали на них смотреть. Hellacopters, хард-роковый шквал классических риффов и классических причесок, всегда устраивали великолепные шоу, и мне посчастливилось побывать на многих из них, поскольку на протяжении многих лет мы гастролировали вместе.

Сидя на краю сцены, тряся головой и потягивая пивко, я заметил, что пошел дождь. Не проливной тропический ливень, конечно, но довольно сильный, чтобы я подумал, что пора возвращаться в отель. Эти скутеры не то чтобы прекрасно вели себя на дороге, а даже мелкий дождь мог сделать дорожное покрытие опасно скользким, но ехать было всего пару миль, так что я не особо об этом переживал. Я схватил Тейлора, надел толстовку, и мы отправились в путь в наш замок на песке в стиле ДеЛориан.

Примерно через милю движение на оживленном двухполосном шоссе полностью остановилось. Было уже поздно, и, по сути, это единственный путь в город для всех остальных 49 999 человек на концерте, так что наша быстрая поездка домой превратилась в хэви-метал парковку. «Наверное, там авария», — подумал я, пока мы, казалось, вечность двигались с черепашьей скоростью. А затем я увидел, что на самом деле тормозило движение.

Пост проверки на трезвость.

Здесь я должен остановиться, чтобы попытаться объяснить, почему я просто не спрыгнул с этого гребаного скутера, не припарковал его на обочине и не позвонил Гасу, чтобы тот приехал забрать меня под дождем. Во-первых… это был чертов скутер. Эта штука была не больший «автомобиль», чем газонокосилка. Я не мог представить, что полицейский даже задумается, прежде чем махнуть мне рукой: «Проезжай!», — вероятно, посмеиваясь над тем, как глупо я выгляжу в толпе машин в промокшей от дождя толстовке и камуфляжных шортах. Во-вторых, я действительно не чувствовал ни малейшего эффекта от того, что пил в течение последних пяти часов. Не то чтобы я хвастался, но мне нужно больше, чем пара банок солодовых напитков и пара шотов виски. Честно говоря, я не чувствовал себя ни капельки пьяным. Так что все будет тип-топ, правильно?

Неправильно.

«Подуйте в эту трубочку», — сказал полицейский, когда я подъехал к контрольно-пропускному пункту. Потрясенный, я повиновался и увидел, как Тейлор пронесся мимо, свободный как птица (очевидно, в ту ночь он воздерживался от алкоголя, предпочитая вместо этого баловаться чем-то другим), изо всех сил дуя в крошечную соломинку на конце маленького устройства. Полицейский взглянул на экран, посмотрел на меня и с густым, самым австралийским акцентом Крокодила Данди сказал: «Слезайте с мотоцикла, у вас превышен лимит…» Я не мог в это поверить. Все эти годы я какой только херни не творил, и мне все сходило с рук, а тут арестовывают в Австралии за вождение в нетрезвом виде на чертовом мопеде. «Поставьте мотоцикл на обочину и снимите с передачи», — сказал он. Я расхохотался. С передачи? У этой штуки нет передач. Да чтобы заставить эту херню двигаться, приходилось практически перебирать ногами, как Фред Флинтстоун[54]. Я поставил его на подставку, и офицер попросил у меня удостоверение личности. Это проблема. Я никогда не ношу с собой паспорт во время турне, потому что могу потерять его в любую секунду. (Да, я тот парень, который теряет все содержимое карманов по крайней мере один раз за день.) Паспорт всегда был у Гаса, который давал мне его в руки только при пересечении границы или регистрации на рейс, а затем немедленно требовал обратно. Все, что у меня было, — это ламинированный бейджик тура Big Day Out, который был накинут на шею и на котором, к счастью, было мое имя, фотография и принадлежность к группе, поэтому я сказал: «О, чувак, паспорт у моего тур-менеджера, но возьми вот это» — и протянул его в надежде, что по какому-то призрачному стечению обстоятельств он окажется большим поклонником и отпустит меня.

МОЖЕТ БЫТЬ, НА ЭТОТ РАЗ ЭТО ИМЯ РОК-ЗВЕЗДЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СРАБОТАЕТ? НЕ-А.

«Значит, музыкант?» — сказал он с некоторым появившимся апломбом. Я объяснил, что мы в туре Big Day Out и что мы пробыли здесь несколько дней, наслаждаясь этим чудесным городом, отсюда и нелепый скутер. «Ага… — сказал он. — Когда следующий концерт?» «Завтра в Сиднее», — ответил я с проблеском надежды. «Извини, приятель, ты его пропустишь. Я должен тебя задержать». Я почувствовал подкатывающую панику. Я объяснил, что практически вижу отель с того места, где мы стоим, и что вполне мог бы просто припарковать этот кусок дерьма и пройти остаток пути пешком. «Извини, приятель», — все, что я получил в ответ. Мне был и правда пиздец.

Как раз в этот момент Тейлор, который успешно прошел через контрольно-пропускной пункт и вернулся, чтобы убедиться, что со мной все в порядке, подъехал к нам и сказал: «Чувак, что происходит???» Я объяснил, что меня задерживают и что он должен бежать обратно в отель и попросить Гаса подготовить мой залог. Тейлор умчался, а я остался стоять там один, пока ряд за рядом проезжали машины, а люди с концерта высовывали головы из окна и кричали: «Йоу, Дэйв! Будь здоров, приятель! Клевое шоу!» Я мог только улыбаться и махать. Придурок.

Вскоре на меня надели наручники, посадили в полицейскую машину и отвезли в передвижной полицейский участок через дорогу, где меня допрашивали детективы, как будто я Тед Банди[55]. «Ваш домашний адрес? Домашний адрес вашей матери? Рабочий адрес вашей матери?» Это продолжалось целую вечность, и если у меня действительно было какое-то опьянение, то оно быстро прошло из-за утомительных и совершенно неуместных вопросов, которые мне задавали. «Просто уже посадите меня за эту чертову решетку», — подумал я спустя несколько часов. Именно это они и сделали.

За решеткой меня снова приветствовали все остальные преступники с моего концерта. Меня официально зарегистрировали на стойке регистрации и поместили в камеру с вырубившимся чуваком в футболке Primus, который храпел так громко, что, я подумал, мне, возможно, придется повеситься на шнурках. Я лег на свою бетонную кровать и попытался укрыться жестким холщовым одеялом, которое мне выдали, дрожа от холода в мокрой от дождя одежде. Поскольку дверь камеры из плексигласа, после ее закрытия в комнате наступала полная тишина, как в студии звукозаписи, так что я просто лежал и слушал, как в ушах звенит после триумфального шоу, на котором я играл всего несколько часов назад, задаваясь вопросом, как мои выходные в раю превратились в это.

Через несколько часов прибыл мой герой и спаситель Гас, и, глядя на мониторы службы безопасности с заключенными, он указал на мою дрожащую фигуру на экране и объявил офицерам: «Это мой». Дорога обратно в отель сопровождалась смехом и моими трезвыми рассказами обо всех ребячествах, которые привели меня к этому невероятному абсурду. Мы поспали несколько часов и на следующее утро полетели в Сидней на концерт.

Но моя преступная жизнь не осталась позади. По закону я должен был вернуться в Голд-Кост на заседание суда через неделю. Если меня признают виновным, придется не только заплатить штраф, но и вполне возможно, что мне грозит реальный тюремный срок. Не говоря уже о том, что мои шансы когда-либо снова получить разрешение на въезд в их прекрасную страну будут просраны, что весьма душераздирающая перспектива, поскольку за годы Австралия стала моей любимой страной в туре. Если бы я потерял эту возможность из-за нескольких бутылок пива и дешевого скутера, я бы никогда не смог себе этого простить, да и моя группа тоже. Я отнесся ко всему этому очень серьезно, настолько серьезно, что мы с Гасом пошли в универмаг и выложили 700 долларов за костюм, чтобы я не выглядел полным придурком перед лицом закона. Нет ничего более жалкого, чем двое взрослых мужчин, прогуливающихся среди стеллажей с одеждой в универмаге, принимающих модные решения на основе объективности чопорного судьи и говорящих что-то вроде «Слишком консервативно?» и «Слишком диско?». Мы выбрали что-то элегантное, но не слишком лихое и приготовились к поездке на север. На следующий день, когда мы покидали отель в Мельбурне, чтобы лететь обратно в Квинсленд, я столкнулся в холле с гитаристом Primal Scream, который пошутил: «Что вы скажете члену Foo Fighters в костюме? ВИНОВЕН!!!» Это вообще не помогало.

Мы встретились с моим адвокатом, или «барристером», как они их там называют, в Burger King рядом со зданием суда и обсудили мою защиту за жирными чизбургерами и несвежей картошкой фри. На самом деле говорить было особо нечего. Я превысил допустимый предел за рулем. Дело закрыто. Нет никаких подводных камней, на которые я мог бы опереться, чтобы аннулировать обвинение, поэтому в основном судья должен определить суровость моего наказания (и разумность выбора костюма). Я поправил свой дешевый галстук, и мы отправились на виселицу в судный день. Это дерьмо становилось все более реальным.

Еще до того, как мы вошли в здание, меня окружили местные журналисты, пихая мне в лицо микрофон. Я пробирался внутрь, только и успевая повторять «Без комментариев», прячась за новыми солнцезащитными очками. Должен сказать, если и есть что-то хорошее во всем этом опыте, так это то, что теперь я знаю, каково быть Джонни Кокраном[56]. Слава богу, это случилось только один раз (и, слава богу, я не Джонни Кокран). «По крайней мере, костюм мне идет», — подумал я. Мы вошли внутрь и скрестили пальцы в ожидании маловероятного вердикта «невиновен».

Судья решил наказать меня по всей строгости. К счастью, мне удалось избежать тюремного заключения или общественных работ, но технически это была судимость, поэтому я заплатил штраф (меньше, чем стоил костюм!) и теперь пожизненно считаюсь преступником в их стране, так что по сей день должен ставить галочку в маленьком квадратике рядом с надписью: «БЫЛИ ЛИ ВЫ КОГДА-НИБУДЬ ОСУЖДЕНЫ ЗА ПРЕСТУПЛЕНИЕ В АВСТРАЛИИ?» И каждый раз, когда я передаю сотруднику иммиграционной службы свою форму, они щелкают маленьким переключателем под столом, который загорается красным светом, сигнализируя их начальнику прийти им на помощь. И каждый раз, когда я объясняю свое преступление этому начальнику, они смеются и говорят: «А, точно! Я это помню!»

Я ЛЕГКО ОТДЕЛАЛСЯ, НАВЕРНОЕ. МОЕ НАСТОЯЩЕЕ НАКАЗАНИЕ? ПОЗОР НА ВСЮ ЖИЗНЬ.

Если бы только я использовал свои экстрасенсорные способности той ночью на шоссе, дрожа в толстовке под дождем, медленно приближаясь к пункту проверки на трезвость, мне не пришлось бы отвечать за это постыдное преступление долгие годы. Я заплатил за это недорого… Но после той встречи с экстрасенсом в Сиднее иногда смотрю вниз, чтобы увидеть ту мощную голубую ауру, которая вроде как исходит от моих мозолистых рук, и задумываюсь, поможет ли она мне когда-нибудь. Хотя, даже со всеми своими предполагаемыми суперспособностями, я все равно всегда выберу, чтобы жизнь шла своим чередом. Ведь жизнь — это путешествие, куда лучше отправляться без карты, в которую можно подсмотреть, когда заблудишься.

«Сколько вам лет?» — слегка озадаченно спросил меня врач.

«Мне сорок», — нервно ответил я.

«И на что вы жалуетесь?» — поинтересовался он.

«У меня боль в груди, и мне кажется, что я умираю, черт возьми!» — выпалил я в панике.

Мы сидели перед мониторами с результатами компьютерной томографии в Седарс-Синайском медицинском центре в Лос-Анджелесе, где я только что полчаса лежал совершенно неподвижно в вызывающей приступ клаустрофобии трубе. Врач рассматривал размытые цифровые изображения на экране, пытаясь найти какие-то тромбы или отложения в артериях и камерах моего напряженного сердца. Я сидел рядом с ним, нервно потирая вспотевшие руки, с тревогой ожидая смертельного диагноза, пока он минуту или две внимательно изучал, казалось бы, совершенно нечитаемые черно-белые картинки, а затем откинулся на спинку стула.

«Хммм… Не вижу ничего примечательного… Вы нервничали в последнее время?»

«Если бы он только знал!» — подумал я. Я чуть не упал со стула от смеха после его вопроса, но взял себя в руки:

«Эээ, да… Немного», — вежливо ответил я и усмехнулся.

«Вы достаточно спите?»

«Ну, может, часа три-четыре за ночь», — осторожно ответил я, хотя, по правде говоря, даже это преувеличение.

Он задал еще один вопрос: «Вы пьете много кофе?» Бинго!

«А что вы имеете в виду под много кофе?..» — спросил я, зная, что количество потребляемого мной кофеина, вероятно, заставит Хуана Вальдеса[57] схватить своего осла и бежать в горы Колумбии. Стыдно признаться, сколько кофе я пью за день. Я опасался, что врач поместит меня прямиком в психушку и отправит в смирительной рубашке на ближайшее собрание Анонимных Кофеманов. Недавно я осознал эту зависимость, поняв, что, возможно, пять кувшинов кофе в день — немного перебор, но до сих пор я не осознавал последствий. К сожалению, я такой человек. Я никогда не могу остановиться. Не просто так я до сих пор никогда не употреблял кокаин: в глубине души я знаю, что, если бы я употреблял кокаин так же, как пью кофе, я бы уже каждое утро сосал члены на автобусной остановке за пару граммов.

Кофе. Даже когда я просто пишу это слово, я уже хочу его выпить. Горячий, холодный, спешалти, кофе с заправки, свежесваренный, гуща на донышке, растворимый, из френч-пресса… скажем так, я не гурман, мне просто нужен эффект. Я максимально далек от того, чтобы быть кофейным снобом (этот претенциозный культ внушает мне отвращение), поэтому я выпью все, что окажется в пределах досягаемости. От Dunkin’ Donuts до самых дорогих в мире бобов, которые собирают из навоза диких циветт в Юго-Восточной Азии, — я пил все виды, и пью я его по одной и только одной причине: чтобы получить кайф.

Но в тот день в больницу меня отправил не только кофе. Жизнь набирала обороты.

2009 год был знаменательным. Все началось с вечеринки по случаю моего сорокалетия, проходившей в тематическом средневековом ресторане Medieval Times в Анахайме, штат Калифорния, гигантском манеже для лошадей, где вы смотрите, как фальшивые рыцари с фальшивым английским акцентом соревнуются, пока вы голыми руками едите жирные индюшачьи ножки и пьете пиво из сверкающих кубков. Навсегда увековеченное в величайшем фильме Джима Керри «Кабельщик», это место отлично подходит для самого абсурдного, уморительно веселого и совершенно неловкого обеда, но, очевидно, не для того, чтобы взрослый мужчина праздновал там очередной день рождения, чего я не осознавал, пока голос фальшивого короля не прогремел на весь зал с несколькими объявлениями: «Дамы и господа, сегодня у нас несколько дней рождения! Эдди исполняется семь лет! Томми исполняется десять! И Дэйву исполняется… сорок???»

Как и всегда, я упиваюсь абсурдностью всего этого и наслаждаюсь каждым странным моментом, так что может быть лучше, чем собрать 150 моих самых близких друзей в секции «Синий рыцарь», пьяно подбадривающих благородного рыцаря, моля о кровожадном убийстве. И разве может быть лучший момент для создания группы, ведь именно в этот вечер я представил басиста Led Zeppelin, Джона Пола Джонса, своему старому другу Джошу Хомму, чтобы начать наш новый, совершенно секретный проект Them Crooked Vultures.

Я познакомился с Джошем в начале 90-х, когда он играл на гитаре в одной из моих любимых групп всех времен, Kyuss. Впоследствии мы много лет вместе гастролировали по миру с его группой Queens of the Stone Age, к которой я даже на какое-то время присоединился, участвуя в записи их альбома Songs for the Deaf и сыграв с ними одни из самых ярких концертов за всю мою жизнь. У Джоша есть какая-то удивительная магическая способность, действительно одна на миллион, и всякий раз, когда мы играли вместе, результат всегда был гипнотический, музыка без усилий перетекала, никогда не теряя своего плотного узора. На сцене мы импровизировали, как старые друзья, которые заканчивают друг за друга фразы, часто истерически смеясь за спиной публики над нашими музыкальными внутренними шутками. По сути, это был союз, заключенный на небесах, и мы использовали любую возможность играть вместе.

Время от времени мы говорили о стороннем проекте, обычно когда были измотаны ответственностью и обязательствами на нашей основной работе или когда наши группы пересекались в туре. Мы сидели и фантазировали за кулисами о чем-то странном, свободном и веселом за сигаретами и литрами коктейлей. Джош тоже барабанщик, так что мы с ним могли легко переключаться между собой, меняясь инструментами и стараясь уйти как можно дальше от звучания Queens of the Stone Age и Foo Fighters. Мы знали, что это успех, и после полутора лет гастролей и игры «Learn to Fly» каждый гребаный день мечты о чем-то веселом были очень необходимы, чтобы удержать меня от того, чтобы бросить музыку и стать наконец посредственным кровельщиком, которым мне суждено было стать.

Примерно в то же время меня попросили вручить награду GQ за выдающиеся достижения членам группы Led Zeppelin (постарайтесь осознать иронию этого колоссального преуменьшения), так что я позвонил Джошу и спросил, следует ли мне упомянуть об этой идее нашего секретного проекта Джону Полу Джонсу, величайшему басисту в истории рок-н-ролла. «Ты что, знаком с Джоном Полом Джонсом?» — спросил он. Как ни странно, я был с ним знаком. Мы познакомились, когда однажды записывались с ним для альбома Foo Fighters In Your Honor в 2004 году. Он также дирижировал оркестром на выступлении Foo Fighters на «Грэмми». Он был не только приятным и скромным человеком, но и ослепительным музыкальным гением. Кроме того, он был продюсером таких потрясающих экспериментальных музыкантов, как Butthole Surfers и Diamanda Galas. Он не боялся показаться странным, и это еще мягко говоря, так что была надежда, что он согласится на нашу причудливую схему. Если магию, которая была у нас с Джошем, соединить с всемогущим Джоном Полом Джонсом, у нас наверняка получится «супергруппа» (нелепый термин, которого мы избегали). Мы с Джошем подумали: «Черт возьми, а это стоит попробовать!», — и вскоре я уже стоял лицом к лицу с Джоном на церемонии награждения, робко донося до него эту идею. Он не сказал «да», но не сказал и «нет», поэтому мы решили поддерживать связь по электронной почте и посмотреть, сможем ли что-нибудь придумать. Домой я буквально летел: голова кружилась от перспективы играть на барабанах с человеком, который когда-то играл вместе с барабанщиком, вдохновившим меня больше всего. Я мог только надеяться, что он примет наше предложение, но особенно не рассчитывал, потому что это, блин, Джон Пол Джонс.

И вот Джон решил отправиться в Лос-Анджелес, чтобы прощупать почву и увидеть, действительно ли у нас есть химия, которую я представлял, и так уж вышло, что его прибытие совпало с моим инфантильным днем рождения, поэтому я пригласил его на этот средневековый фестиваль фастфуда. Бедный, сам того не зная, он был брошен в тошнотворную, американизированную версию Средневековья, в то время как юбиляр и его будущий товарищ по группе напивался и, как школьник, курил косяки в мужском туалете между рыцарскими турнирами. Если он сможет пережить эту ночь низкопробного театра и подростковых шуток, не сбежав прямиком в аэропорт Лос-Анджелеса, тогда, возможно, у нас есть шанс. Он, слава богу, любезно и с ледяным терпением перенес мой инфантилизм, и через несколько дней мы встретились в студии Джоша, Pink Duck, для нашей первой репетиции.

Я сел за свою установку и настроил ее под себя. Джон разогревал пальцы на басу, с легкостью играя самые сложные фразы, а затем я присоединился к его ритму, войдя в него так идеально и плавно, что про себя подумал: «УХ ТЫ! Да у меня охрененно получается!!» Правда, я быстро понял, что в том, что барабаны хорошо звучали, не моя заслуга, а Джона. Его способность цепляться за барабаны и придерживаться каждого удара была потрясающей, делая грув намного более плавным и сильным, чего ни с одним другим басистом я не испытывал. Именно в этот момент я понял, что эксперимент выгорит. Как только к нам присоединился Джош, нам понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять — группе суждено быть. Пути назад нет.

Мы репетировали несколько дней, знакомясь друг с другом, заказывая еду из другого средневекового ресторана через дорогу, Kids Castle (или, как мы мило его называли, Kids Asshole[58]), и сочиняя риффы. В конце концов мы придумали генеральный план для создания этого нового музыкального союза: мы встретимся в Лос-Анджелесе на две недели, чтобы сочинить и записать альбом, рассредоточимся по своим углам на небольшой перерыв, а затем снова соберемся и продолжим наращивать арсенал нашего психо-рок-буги, чтобы когда-нибудь обрушить все это на мир. Это было официально.

ЖИЗНЬ НАБИРАЛА ОБОРОТЫ.

Между тем основную работу никто не отменял. После долгих и тяжелых полутора лет гастролей Foo Fighters выпускали сборник лучших хитов, и для его продвижения нас попросили написать и записать новую песню (также известную как «песня из сборника лучших хитов, которая не является ни лучшей, ни хитом»). Начались дискуссии о том, как, когда и с кем мы будем ее записывать, и теперь, когда технически я был в двух группах, этот график требовал сложной логистики. Я не был уверен, как и когда мы сможем это сделать, но я точно знал, с кем хочу это сделать: с моим старым другом Бутчем Вигом.

У нас с Бутчем была солидная совместная история, и мы всегда были близки, но не работали вместе с тех пор, как в 1991 году была записана песня Nirvana «Nevermind». В течение многих лет я не спешил снова работать с Бутчем, опасаясь, что длинная тень Nirvana, опустившаяся на меня после смерти Курта, сведет на нет ценность моей музыки. Все, что мы запишем вместе, будут сравнивать с тем, что мы делали в прошлом, и это крест, который мне приходится нести с того дня, как мы встретились. Как бы я ни любил Бутча, и несмотря на то, что он один из величайших продюсеров всех времен и барабанщик Garbage, настоящих героев альтернативного рока, я просто не хотел, чтобы все это повлияло на то, что должно было стать просто красивым воссоединением. Техника Бутча проста: берешь большой звук и большие риффы — получаешь большую песню. Вот и все. Иногда было трудно сказать, работает ли он вообще, потому что его непринужденный и спокойный вид заставлял забывать, что ты на работе. Из-за его сильного висконсинского акцента и мягкого поведения в студии легко забыть, что это он записал одни из самых популярных рок-альбомов всех времен с такими группами, как Nirvana, Smashing Pumpkins и Green Day. Но после некоторого самоанализа я решил забыть о том, что скажут критики, и позвонил Бутчу. Жизнь чертовски коротка, чтобы позволять чужому мнению ей рулить, подумал я.

Началась гастрольная жизнь, и, как бы мы ни старались найти свободное время, сессии Foo Fighters, к сожалению, пересекались с ранее запланированными сессиями Them Crooked Vultures. Мы решили, что, если я запишусь с Foo Fighters с одиннадцати утра до шести вечера, а затем побегу в студию Vultures с семи вечера до полуночи, у меня может получиться. «Подумаешь! — решил я. — Высплюсь на том свете!» В конце концов, это не то, чего не могли бы решить несколько дополнительных литров кофе в день! Так что ради этой великой цели я увеличил потребление этой черной жидкости до еще более опасных масштабов.

Ах да, и у меня родился еще один ребенок.

Харпер Уиллоу Грол появилась на свет 17 апреля 2009 года. С первого дня она была кричащим комочком радости, такой совершенной, такой очаровательной. С ее появлением мое представление о любви расширилось раз в десять, и я снова стал гордым отцом. Я всегда очень ценил жизнь, но еще один ребенок заставил меня полюбить все это еще больше и каждое утро взволнованно просыпаться, чтобы увидеть ее прекрасное лицо, независимо от того, как сильно я недосыпал. Как может подтвердить любой родитель, чудо появления новорожденного перевешивает в вашей жизни все остальное, и вы забываете о собственном выживании, потому что полностью сосредоточены на ребенке: идеал, который, безусловно, демонстрировала моя мать, когда я был маленьким. Я был вне себя от радости, что теперь у меня есть две прекрасные дочери, и пользовался любой возможностью быть с ними, днем или ночью, независимо от того, насколько был измотан безумным графиком и перебежками из одной студии в другую с литрами кофе, как будто бы это олимпийские соревнования.

ЖИЗНЬ НАБИРАЛА ОБОРОТЫ.

И как будто этого недостаточно для того, чтобы отправить меня в могилу («ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ ДЭЙВ ЭРИК ГРОЛ, ЕМУ СТОИЛО БЫ ПЕРЕЙТИ НА ЧАЙ»), Foo Fighters попросили выступить в Белом доме 4 июля на барбекю в честь Дня независимости, которое новоизбранный президент Обама устраивал для семей военных. Мероприятие проходило на ухоженной Южной лужайке с видом на памятники Национальной аллеи, это отличная возможность, перед которой я не мог устоять по множеству личных причин. В конце концов, это мой родной город, и я провел бесчисленное количество Дней независимости по другую сторону забора Белого дома, наблюдая за великолепным фейерверком из-под одеяла в траве, пока Beach Boys играли вдалеке на фестивальной сцене, или посещая панк-рок концерты у Мемориала Линкольна в бунтарской юности, реализуя свое право на протест в тот день, когда, возможно, это было важнее всего. Но теперь все по-другому. Это личное приглашение присоединиться к нашему первому афроамериканскому президенту на его заднем дворе, чтобы отметить заслуги мужчин и женщин, которые защищают наше право на свободу праздновать, протестовать или избирать своих лидеров демократическим путем. Это не просто барбекю. Это для меня честь.

Ах да, еще я затеял ремонт в доме.

Семья постоянно росла, и мой когда-то просторный дом стал казаться уже не таким просторным. Мы хотели сделать из свободных комнат что-то более подходящее для детей (и… кхм… студию для меня, где мы однажды запишем наш альбом Wasting Light). На тот момент Вайолет было три года, а Харпер — всего три месяца, поэтому для их размещения требовалась некоторая реконфигурация, что требовало серьезного строительства. Громкого строительства. С подъездной дорожкой, которая выглядела как съезд грузовиков «Додж», и десятками рабочих, вооруженных электроинструментами, которые подняли уровень децибелов до показателей, достойных Motorhead. Есть только один способ описать это: долбаный хаос.

ЖИЗНЬ НАБИРАЛА ОБОРОТЫ.

Неделями мой новый распорядок выглядел примерно так: проснуться на рассвете от того, что младенец и трехлетка требуют моего безраздельного внимания, в то время как вдалеке гремят циркулярные пилы и отбойные молотки. Заварить кофе. Выпить этот кофе и бежать в студию Foo Fighters. Сделать еще одну бадью кофе. Начать работать. Выпить эту бадью кофе, но вместе с ним пить крепкий чай со льдом в надежде, что это поможет восполнить водный баланс. Сварить еще кофе, чтобы выпить его по дороге в следующую студию. Приехать в студию Vultures, налить еще одну бадью кофе и пить ее в течение следующих четырех часов, выбивая все дерьмо из барабанов, отчаянно пытаясь произвести впечатление на Джона Пола Джонса.

Ехать домой, трясясь как лист на ветру от примерно 4000 миллиграммов кофеина, поступивших в организм за восемнадцать часов, и безуспешно пытаться поспать хотя бы четыре часа, прежде чем проснуться и повторить все снова. И так далее, и так далее, до тошноты, на повторе.

ЖИЗНЬ НАБИРАЛА ОБОРОТЫ.

Этот сложный период постепенно нарастающего кризиса лучше всего можно понять, посмотрев уже известный клип на YouTube под названием «Fresh Pots» («Свежий кофе») — двухминутный короткометражный фильм, который снял наш старый друг и товарищ Лайам Линч, присутствовавший во время записи Vultures, чтобы запечатлеть творческий процесс нашего секретного проекта. Но он стал свидетелем моего срыва и собрал мои самые психотические моменты в веселое (и неловкое) видео с намерением показать его только группе. Когда в конце концов был выпущен первый сингл Vultures, у группы не было видеоклипа для продвижения песни, поэтому мой менеджер спросил, можем ли мы вместо этого выпустить клип «Fresh Pots». Я подумал, что, хотя это и было унизительно, ради команды я готов на это пойти и позволю миру увидеть человека в муках кофеинового запоя, ведущего себя как полный придурок. «Никто никогда не увидит его», — думал я. Я ошибался. На следующий день после его выхода я стоял в очереди на кассе в продуктовом магазине, и парень, упаковывавший мои продукты, посмотрел на меня и сказал: «Эй, чувак… не хочешь кофе?» Черт. На момент написания этой книги у него более семи миллионов просмотров.

Я помню первую боль. Это было за день до того, как мы должны были ехать в Белый дом. Я был дома в коридоре, в постоянном стрессе от оглушительного ремонта, который сотрясал дом, словно падающие бомбы, как вдруг меня будто ударило ножом по ребрам. Боль была острой, и я остановился и поднес руку к груди, в ужасе от мысли, что у меня сердечный приступ, но молясь, чтобы это была просто растянутая мышца после игры на барабанах с Vultures. Но что-то мне подсказывало, что это не растянутая мышца. Все возможные мышцы в жизни я уже тянул. Эта боль исходила откуда-то из глубины. Я сделал несколько глубоких вдохов, чтобы посмотреть, пройдет ли она, но безрезультатно. Боль осталась. Не желая поднимать тревогу и бегать по дому с криками «ЭТО СЕРЬЕЗНО!», как Фред Сэнфорд[59], я спокойно открыл ноутбук и по глупости поискал «симптомы сердечного приступа». (Теперь я, конечно, не занимаюсь самодиагностикой с помощью веб-сайта какого-то блогера.) У меня не то чтобы были ВСЕ симптомы, но это определенно что-то серьезное, поэтому я погуглил советы по профилактике сердечного приступа и решил держать это в секрете. В конце концов, я ни за что не пропущу этот концерт в Белом доме. Даже сердечный приступ не помешает мне полететь домой и сыграть для президента.

Я положил две таблетки аспирина в бумажник и не сказал ни слова.

ЖИЗНЬ НАБИРАЛА ОБОРОТЫ.

Когда я приехал в Белый дом, боль в груди почти утихла от сладкой влажности душной летней погоды Вашингтона, и, когда мы готовились к саундчеку на лужайке, я посмотрел через забор на памятники, которые когда-то принимал как должное. Монумент Вашингтона, возвышающийся вдалеке, вокруг которого город исполняет свой сложный танец. Мемориал Джефферсона, украшенный рядами цветущей сакуры в ежегодном весеннем возрождении. И Мемориал Линкольна, где проводили многие концерты в честь Дня независимости, на которых я бывал юным панк-рокером. Это были не Beach Boys; это были музыкальные протесты. Концерт, получивший название «Рок против Рейгана», проводился каждый год 4 июля во время его правления, собирая панков со всего мира, которые приезжали спеть вместе с любимыми группами в знак оппозиции ультраконсервативной политике президента. Я ни в коем случае не специалист в области политологии, но я присоединялся и отдавал свой голос борьбе за свободу самовыражения. Когда Рейган покинул пост, концерт был переименован в «Рок против расизма», и я посещал каждое из выступлений с тем же рвением. В тот день это особенное воспоминание резонировало во мне, потому что не только я был по другую сторону забора в этот День независимости, но был и президент Обама.

ЖИЗНЬ НАБИРАЛА ОБОРОТЫ.

Наша дорожная команда изо всех сил старалась выглядеть официально, выбирая черные шорты карго вместо черных спортивных штанов, и, пока шла подготовка сцены, мы все подружились с прекрасными охранниками и электриками Белого дома. Один мудрый совет, который я до сих пор помню: «Ребята, если вам нужно в туалет, есть один там и один вон там. Ни при каких обстоятельствах не ходите писать в кусты. В кустах люди». Очень важная информация!

После быстрого прогона песен нас повели внутрь, чтобы впервые встретиться с Бараком Обамой, и, когда мы вошли в Голубую комнату с видом на барбекю внизу, нас очень тепло и по-простому приветствовали президент и первая леди. Непринужденный характер дневной церемонии рассеял величественное напряжение, которое обычно сопровождает большинство политических событий, поэтому мы свободно болтали и смеялись, почти забывая, что на самом деле мы стояли с президентом и первой леди Мишель (которая, честно говоря, казалась большим президентом, чем сам президент). Пока мы там стояли, разговаривали и фотографировали, я заметил, что Пэт не был, как обычно, беззаботен. Он казался тихим, что было на него совсем не похоже. Когда мы вернулись на Южную лужайку, он поделился со мной причиной. Он был первый раз в Белом доме, где его прадед, бывший раб, когда-то стоял в очереди, чтобы встретиться и пожать руку Аврааму Линкольну.

Наша поездка в Белый дом теперь приобрела совершенно новый смысл.

Тем вечером, когда мы любовались фейерверком в ночном небе, я посмотрел на президентскую чету, стоящую на балконе, и меня переполняли эмоции. На моих глазах творилась история. И когда я видел блики от огней на лицах моих детей, жены и матери, смотрящих в небо, меня переполняла не только ностальгия, но и гордость за честь разделить с ними этот исторический момент. А к Пэту, моему самому надежному и верному другу, меня переполняла любовь. Мы все вместе смогли оказаться по ту сторону забора.

ЖИЗНЬ НАБИРАЛА ОБОРОТЫ.

Я вернулся в Лос-Анджелес и сразу же позвонил своему врачу. «Чувак, у меня боль в груди», — сказал я ему. «Прямо сейчас??» — спросил он более обеспокоенно, чем обычно (а обычно — это и так довольно обеспокоенно). «Ммм… типа того…» — ответил я. Он велел мне сесть в машину и немедленно ехать к нему, поэтому я выскочил за дверь, сел за руль и помчался, разводя перед собой потоки машин, как Моисей море. Я ворвался в его кабинет и через несколько мгновений уже лежал на столе. В меня тыкали, меня крутили и окутывали проводами, как старинный синтезатор. Он посмотрел на листок, выплюнутый аппаратом ЭКГ на пол, и сказал: «Хммм… тут ничего не вижу… Давай посмотрим на беговой дорожке, а потом сделаем УЗИ…» Меня отвели на другой этаж, где снова обклеили датчиками и велели бегать на беговой дорожке. Затем я подскочил к столу, где меня покрыли гелем и смотрели, как бьется мое сердце, через аппарат УЗИ. «Хммм… тут тоже ничего не вижу… Давай отвезем тебя в “Седарс” на компьютерную томографию…» Я начинал чувствовать себя маленькой девочкой из «Экзорциста», которую подвергали испытанию за испытанием, хотя на самом деле это была просто одержимость демонами. Может, мне нужен священник?

Врач в центре «Седарс» тоже не обнаружил ничего серьезного и объяснил, что мне нужно немножко выдохнуть. Каким бы несокрушимым я себя ни чувствовал, я не супермен и нужно заботиться о себе, чтобы заботиться о тех, кого я люблю. Моя страсть к жизни иногда могла быть слишком сильной, настолько сильной, что я заходил слишком далеко, но, если я хотел еще какое-то время пожить, мне нужно было помнить о своей смертности. Его рецепт? «Играйте на барабанах только три раза в неделю, выпивайте бокал вина перед сном и откажитесь от кофе».

ДВА СОВЕТА ИЗ ТРЕХ ЗВУЧАЛИ СОВСЕМ НЕ ПЛОХО. КОФЕ БЕЗ КОФЕИНА — ГОВНО.

А жизнь все еще набирает обороты.

«Ты не против, если к нам за ужином присоединятся AC/DC?»

Это сообщение от моей жены Джордин навсегда останется самым сюрреалистичным, нелепым и совершенно бессмысленным вопросом за всю мою жизнь. Ужин с AC/DC? Группой, которая практически всегда ходит в тени, появляясь на публике только для того, чтобы выступить на гигантской сцене в окружении взрывающихся пушек и возвышающихся до потолка башен из огромных усилителей? Группой, которая более сорока оглушительных лет, заговорщически ухмыляясь и хитро подмигивая, олицетворяла плохих парней, сжимающих кулаки, трясущих головой и топающих ногами в такт музыке? Не говоря уже о том, что они продали более 200 миллионов альбомов и вдохновили не одно поколение молодых рокеров посвятить свою жизнь трем аккордам и паре рваных джинсов?

Мне ли не знать. Я и сам такой был.

В 1980 году AC/DC выпустили свое знаменитое концертное видео «Let There Be Rock», обрушив его на ничего не подозревающий мир гламурной поп-музыки, и вскоре его можно было увидеть во всех кинотеатрах страны, показывающих по выходным ночные фильмы. (Давно забытое явление, которое большинство людей моего возраста помнит как фильмы, которые отлично заходили по накурке. Моими фаворитами были «Шоу ужасов Рокки Хоррора», «Стена» и «Тяжелый метал».) Это превосходный фильм, представляющий собой запись концерта в Париже всего за несколько месяцев до смерти солиста Бона Скотта, в котором самая суровая и самая крутая хард-рок группа в мире давала стране мегадозу пота, джинсы и высоковольтного рока. И для любителей рока это мастер-класс, как взять и надрать всем задницу.

В одиннадцать лет я уже был знаком с творчеством AC/DC, и их альбомы Dirty Deeds Done Dirt Cheap и Highway to Hell занимали одни из главных мест в моей растущей коллекции, поэтому фильм я тоже, конечно, хотел посмотреть. В The Washington Post написали, что его будут показывать в историческом кинотеатре Uptown Theater в Вашингтоне в рамках серии концертов «Стена звука». Так что мы с моим лучшим другом Ларри Хинклом поехали туда в сопровождении его отца на их бордовом «Датсун 280ZX» (эдакий «Порше» для бедных).

Когда нас с Ларри высадили у билетной кассы, я думал, что внутри нас будет ждать шпана в джинсах и коже. Но, войдя внутрь, мы обнаружили там всего парочку фанатов AC/DC, которые были небольшими группами разбросаны по полупустому залу и в ожидании начала фильма безуспешно пытались скрыть огонь от зажигалки, прикуривая косяк. Неловко, как в школьной столовой, мы пытались решить, где нам сесть, так как свободно было практически все, а мы боялись зацепить дым от сладко пахнущей травы, разносившийся по всему залу. Со знанием, что это серия концертов «Стена звука», у нас возникло искушение сесть впереди, рядом с колонкой, но в итоге мы выбрали места сзади, чтобы не приходилось вытягивать наши тощие шеи в попытках увидеть гигантский экран. И слава богу, потому что мы понятия не имели, что за кулисами была спрятана акустическая система концертного масштаба, и, когда свет в зале погас, стало ясно, что это отнюдь не будничный утренний показ «Звездных войн».

Фильм начался с того, как дорожная команда, состоящая из крепких длинноволосых парней, вроде современных пиратов, разбирала рок-н-ролльную сцену и загружала оборудование в грузовики, чтобы отвезти в следующий город для еще одного светопреставления. Это то, чего я раньше никогда не видел. После того как последняя нота концерта сыграна, зрители отправляются домой, в комфортные теплые кроватки, а эти смельчаки берутся за работу, сматывая километры кабелей и загружая тонны оборудования в потрепанные дорожные ящики, пробираясь через горы пивных стаканов и окурков, а затем вырубаются на койках, размером больше походящих на гроб, только чтобы восстановить все это на следующее утро. Это начало идеально задавало тон тому, что мы с Ларри должны были увидеть дальше. Это не тот гламур, который мы привыкли ассоциировать с рок-звездами на плакатах в наших спальнях; здесь все было по-настоящему. Все эти годы мы представляли рок-н-ролл как удивительно красочный театр, а на деле оказалось, что рок-н-ролл — это рваные футболки и окровавленные пальцы.

Когда грузовики, громко сигналя, неслись по шоссе, сразу стало понятно, что динамики в театре что надо… Звук просто ОГЛУШАЛ. А мы еще даже не добрались до музыки. Это самый громкий звук, что я слышал за свои короткие одиннадцать лет жизни. Еще ни разу не побывав на рок-концерте, я не осознавал всю мощь такого уровня громкости и понятия не имел, что звук может сотрясать грудную клетку, как землетрясение. Излишне говорить, что мне это понравилось. Очень понравилось. К тому времени, когда группа вышла на сцену со своей первой песней «Live Wire», у меня уже звенело в ушах, и я едва удерживался, чтобы не вскочить с места.

Я ХОТЕЛ РАЗОРВАТЬ НА ХЕР ЭТОТ ТЕАТР.

Во мне кипел адреналин, и со мной произошло то, что можно описать только как трансформацию Брюса Бэннера в Халка в сериале из конца 70-х. Я был настолько ошеломлен и воодушевлен силой музыки, что едва сдерживался. Если бы у моих тощих ручек хватило силы вырвать сиденье из пола и разбить его в проходе, я бы обязательно это сделал, но вместо этого просто сидел и тряс ногами в кроссовках, пока AC/DC делали то, что всегда делали лучше всего: отдавали каждую частичку себя публике, ничего после себя не оставляя.

Через пару песен в фильме барабанщик уже менял свой малый барабан, который сломался, не выдержав всей силы рока. «Ого!» Гитарист Ангус Янг, мокрый от пота, между песнями стоял на краю сцены в кислородной маске, потому что за 13 песен пробежал по сцене как минимум три марафона, и его тело больше не могло выдерживать весь этот рок. «Твою мать! Это что-то нереальное», — подумал я. Забудьте о тех группах, которые просто стояли и играли на инструментах, как средневековые менестрели; эти ребята обрушивались на них с такой силой, как будто это последний день на земле. К тому времени, как пошли титры, я уже изменился. «ЕСЛИ Я ХОЧУ ИГРАТЬ МУЗЫКУ В ГРУППЕ, — ПОДУМАЛ Я, — Я БУДУ ДЕЛАТЬ ЭТО ВОТ ТАК».

Я ответил на сообщение Джордин громадным «ЕЩЕ БЫ!» и ущипнул себя: я наконец-то встречусь с группой, которая вдохновила меня надрать всем задницы. Если вы когда-нибудь видели концерты Scream, Nirvana или Foo Fighters, то теперь знаете, откуда взялась эта энергия. Всем этим я обязан «Let There Be Rock» AC/DC.

Так уж получилось, что AC/DC были в городе, чтобы исполнить свою новую песню «Rock or Bust» на 57-й ежегодной премии «Грэмми» в 2015 году. Я в тот вечер не выступал и просто вручал награду, но, будучи давним поклонником AC/DC, был определенно больше рад видеть их, чем любого другого поп-исполнителя с их нелепыми гламурными клипами. Этому шоу нужна была доза настоящего рок-н-ролла. И я был бы там в первых рядах, купаясь в том же адреналине, что и в кинотеатре Uptown Theater тридцать пять лет назад (за тем исключением, что теперь я стоял бы плечом к плечу с Кэти Перри и Тони Беннеттом, но все еще с ощущением, будто прячу зажигалку, поджигающую косяк).

Я должен был быть там один, без своих верных Foo Fighters, поэтому позвонил Тейлору и Пэту, чтобы пригласить их на ужин после шоу с нашими женами, отказавшись от обычных афтерпати, представляющих собой просто селфи-оргии и светские беседы мира шоу-биза. Мы зарезервировали столик в ресторане под названием Faith and Flower всего в нескольких кварталах от места проведения церемонии, где планировали встретиться после концерта вдали от суеты. Пол Маккартни тоже был в городе и поинтересовался, какие у нас планы после шоу, поэтому мы с радостью пригласили его с женой Нэнси, добавив еще два стула к нашему растущему столу. Поверьте, любой вечер с Полом — это определенно хороший вечер, так что этот вечер должен был стать эпическим. Судя по всему, Пол столкнулся с ребятами из AC/DC в отеле, и когда те его спросили, какие у него планы, он сказал, что ужинает с нами, что и привело к самой сюрреалистической СМС-ке в моей жизни.

Сделать паузу. Прочувствовать.

НЕ ПРОХОДИТ И ДНЯ, ЧТОБЫ Я НЕ БЛАГОДАРИЛ ВСЕЛЕННУЮ ЗА ЭТИ УДИВИТЕЛЬНЫЕ ПОДАРКИ СУДЬБЫ, И Я ВЗЯЛ ЗА ПРАВИЛО НИЧЕГО НЕ ПРИНИМАТЬ КАК ДОЛЖНОЕ. Мне никогда не покажется «нормальным», что я живу в этом сне наяву; мне всегда будет казаться, что я наблюдаю за жизнью сверху, глядя вниз на чью-то разыгрывающуюся передо мной фантазию. Но это моя жизнь, и именно в эти моменты я напоминаю себе, что, возможно, я сейчас самый счастливый человек на земле и следующий вдох может привести меня к очередному приключению.

За несколько дней до церемонии от моего хорошего друга Бена Джаффе из легендарной новоорлеанской джазовой группы Preservation Hall я получил еще одно сообщение, в котором он писал, что тоже приехал в город на «Грэмми» и ищет компанию.

Поверьте, никто не веселится так, как новоорлеанцы, и ничто не отражает Новый Орлеан лучше, чем джаз-бэнд Preservation Hall. Группу основал в 60-х отец Бена, Аллан, и они были живым воплощением своего знаменитого города, сохраняя дух традиционного новоорлеанского джаза, давая по три концерта за вечер триста шестьдесят пять дней в году, в течение более шестидесяти лет. А когда они откладывают в сторону инструменты (что случается редко), всегда начинается вечеринка. Во время съемок нашего документального сериала «Sonic Highways» в 2014 году Foo Fighters имели честь провести неделю в той самой Preservation Hall — таверне, построенной в 1803 году. Мы быстро подружились. К концу той недели я решил, что Новый Орлеан — это настоящее американское сокровище, и что нам всем действительно необходимо сохранить его богатую культуру, пропитанную европейской, карибской и каджунской историей. На земле нет больше такого места, как Новый Орлеан, наполненного чистой магией. Это, без сомнения, мой самый любимый город в мире.

«Чувак… Мы ужинаем с Полом Маккартни и AC/DC! — радостно ответил я Бену. — Хочешь присоединиться?» Я знал, что Бен определенно оценит грандиозность такой невероятной встречи. «Могу я привести с собой ребят?» — спросил он. Я сделал паузу и посчитал. Джаз-бэнд Preservation Hall состоял из семи музыкантов, что на самом деле означало еще как минимум десять человек. Конечно, мне бы хотелось видеть их всех, но мы были на пути к тому, чтобы перейти от этого столика из восьми человек к захвату гребаного ресторана, поэтому я ответил предварительным «Давай-ка я уточню», опасаясь, что ресторан отклонит нашу просьбу о еще десяти стульях. Но затем Бен развеял все сомнения:

«Как насчет того, что мы войдем, маршируя с инструментами во “второй линии”, в ресторан, к вашему столику, и исполним для вас пару песен прямо там??»

От такого щедрого предложения отказываться было никак нельзя. Если кто-то вдруг не знаком с концепцией парада «второй линии», то в Новом Орлеане это считается главной формой творчества. Это традиция, восходящая к XIX веку, когда духовой оркестр, играя, марширует за похоронной процессией, празднуя жизнь того, кого больше с нами нет. Сегодня более повседневные версии этих парадов можно найти на улицах Нового Орлеана в любой момент, и если вы услышите звук приближающегося синкопированного фанкового джаз-свинга, возьмите бокал и присоединяйтесь. Никогда не знаешь, куда это может тебя привести.

Я заверил Бена, что, даже если весь мир рухнет, мы все равно это сделаем, и попросил никому об этом не говорить, чтобы удивить всех наших уважаемых гостей, устроив им вечер, который они никогда не забудут (не говоря уже о том, что весь ресторан будет перешептываться за своими тарелками с блюдами высокой кухни, ошеломленные громкостью кричащих валторн, грохочущих тарелок и гремящих туб в руках самой известной группы Нового Орлеана).

Наш тихий маленький столик теперь переместился в отдельную комнату, достаточно большую, чтобы удобно разместить растущее число гостей, давая при этом возможность схватить кого-то рядом с собой и пуститься в пляс пьяном угаре. Я с нетерпением ждал выражения лиц гостей, когда оркестр войдет в комнату, надеясь, что они почувствуют то же, что и я, когда впервые присоединился ко «второй линии» в Новом Орлеане. Чувство общности и любви. Совершенно разные люди, объединенные ритмом и радостью жизни, следовали за музыкой, куда бы она ни вела. Я помню, как танцевал по улице в свой первый день в Новом Орлеане, бок о бок с незнакомыми людьми, которые подпрыгивали в такт музыке, улыбаясь друг другу, когда увидел знакомое лицо, Бена Джаффе, стоявшего на крыше автомобиля вдалеке. Мы только недавно познакомились, но он спрыгнул, крепко обнял меня, повернулся к мужчине, продающему пиво и вино из холодильника на колесах, и купил нам выпивки. Розовое вино Sutter Home еще никогда не было таким вкусным в одиннадцать утра. Он сразу стал мне братом на всю жизнь.

Как только церемония «Грэмми» закончилась, мы с Джордин помчались в ресторан, чтобы быть там раньше остальных и успеть подготовить этот эпичный вечер. Наш сюрприз в целом оставался в секрете, хотя Пол откуда-то об этом узнал (конечно же, потому что он всезнающий, всевидящий, всеведущий и всемогущий Пол Маккартни). Оказывается, у Пола на самом деле была своя история с Preservation Hall, которая восходит к его временам в Wings, когда он записывался в студии местной звезды Аллена Туссена и ходил в Preservation Hall потусить. «Некоторое время он был там завсегдатаем», — говорил мне Бен.

Умирая от волнения, я не выпускал из рук телефон, чтобы, убедившись, что все готово, дать отмашку оркестру.

Комната начала заполняться знакомыми лицами тех, кого я люблю больше всех на свете. Моя мама, мои друзья, Пол… а потом вот и они… сами AC/DC.

Если честно, однажды я уже встречался с вокалистом Брайаном Джонсоном, хотя и очень недолго, в баре отеля в Валенсии, Испания, в выходной день после нашего тура Foo Fighters в 1996 году. Вернувшись в отель после долгой поездки в свой выходной, мы высыпали из автобуса и заметили группку фанатов, ждущих автограф перед входом, со стопками фотографий и журналов на подпись. Привычное дело для любой гастролирующей группы, но когда мы подошли ближе, то заметили, что они с ног до головы были в символике AC/DC и не имели ни малейшего представления о том, кто мы такие. «Ребята, вы, наверное, обожаете AC/DC!» — пошутил я, когда мы проходили мимо, и с сильным испанским акцентом они объяснили нам, что AC/DC остановились в нашем отеле, потому что в тот день они должны были выступать на местной арене для корриды Пласа-де-Торос-де-лас-Вентас, что по удачному стечению обстоятельств совпало с нашим редким выходным. Вне себя от волнения, я помчался в свою комнату и позвонил тур-менеджеру, требуя, чтобы мы все срочно достали билеты на этот концерт — мой первый концерт AC/DC. Было сделано несколько телефонных звонков, и нам удалось набрать достаточно проходок для всех. Мы созвонились друг с другом и договорились встретиться в баре отеля, чтобы выпить перед концертом пару коктейлей.

Пока мы стояли в баре отеля, потягивая напитки, в шикарный зал небрежно вошел мужчина в черных джинсах, черной футболке и кепке и, заказав себе напиток, в одиночестве сел за барный стул. Ошеломленные, мы замолчали, так как это был не кто иной, как Брайан Джонсон, человек, который пел в «Have a Drink on Me» AC/DC из их культового альбома Back in Black. Когда бармен подал ему бокал, Брайан повернулся к нам и, подмигнув и улыбнувшись, поднял стакан, сказав только одно: «Парни!»

Мы все подняли бокалы в ответ, осознавая поэтику этого прекрасного момента. Я почти уверен, что он перепутал нас со своей дорожной командой, но, как бы то ни было, я был на седьмом небе от счастья.

Той ночью я наконец-то увидел AC/DC, в которых влюбился, еще будучи одиннадцатилетним задротом, обожающим рок. Энергия, которую они продемонстрировали на сцене, была именно тем, что я от них ждал. Ангус Янг бегал на бешеной скорости по огромной сцене, усыпанной пиротехникой и взрывающимися пушками. Переполненный зал только добавлял зрелищности, во всю глотку подпевая не только каждому слову, но и каждой гитарной партии, подпрыгивая накатывающей человеческой волной в ритме песни. Это что-то невероятное.

Того, что все эти знакомые музыканты собрались на нашей разношерстной вечеринке после вручения «Грэмми», уже было для меня достаточно, чтобы умереть счастливым человеком, но знать, что скоро произойдет, было еще лучше. Я никак не мог отплатить собравшимся за нашим столом музыкальным легендам за все те годы вдохновения, что они мне подарили. Но, если я хотя бы мог заставить их улыбаться, танцевать и чувствовать радость музыки так же, как они всю жизнь делали это для меня, я мог оплатить, по крайней мере, какую-то небольшую часть своего долга.

За столом становилось все громче, и я, проверив телефон, увидел сообщение от Бена: «Мы в своем фургоне, одеты и готовы!» Время пришло. «Вперед!» — написал я трясущимися руками и занял свое место у окна, ожидая увидеть оркестр в своих фирменных черных костюмах и галстуках, танцующий вдоль дороги к ресторану. Несколько секунд спустя я услышал вдалеке слабый, но хорошо знакомый звук новоорлеанского свинга, и, когда они завернули за угол и я увидел, как они, пританцовывая, подходят к входной двери, у меня побежали мурашки. Через несколько секунд ресторан наполнился оглушительным грохотом медных духовых, когда они протискивались сквозь столики с изумленными посетителями. Разговоры в нашей маленькой группе прекратились. Все пытались понять, что, черт возьми, происходит за стеной, а затем… они вошли. Джаз-оркестр Preservation Hall ворвался к нам и занял место в центре зала в окружении изумленных лиц наших гостей. Звуки валторны раздавались всего в паре метров от нас, заставляя дрожать наши барабанные перепонки. Как только первоначальный шок прошел, наш маленький зал превратился танцпол, и все поставили свои напитки и пустились в пляс. В этот момент вся претенциозность рок-н-ролла исчезла, и осталась только чистая радость. В какой-то момент, когда мы танцевали, Брайан Джонсон повернулся ко мне и с широкой улыбкой прокричал: «ЭТО ПРОСТО ОХЕРЕННО!!»

Моя работа здесь была выполнена.

Ночь продолжилась музыкой, напитками и весельем. Это было тоже своего рода воссоединением: Пол и Бен вспоминали о времени, когда много лет назад Пол был в Новом Орлеане, и о его дружбе с покойным отцом Бена, что, несомненно, так много значило для Бена. В какой-то момент Пол схватил трубу и начал играть «When the Saints Go Marching In», и, конечно же, все присоединились и начали подыгрывать. Пол повернулся к Бену и сказал: «Моим первым инструментом была труба! Потом мама купила мне гитару, и… Дальше вы и сами знаете…»

Да. Мы все, конечно, знали, что было дальше.

Мы веселились до рассвета, и, как бы мы ни хотели, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась, пришло время вернуться в реальность, место, которое казалось таким далеким после такого волшебного вечера. Я БЫЛ ИСТОЩЕН — НЕ ФИЗИЧЕСКИ, НО МОЯ ДУША ТОЛЬКО ЧТО ПРОБЕЖАЛА ТРИАТЛОН ИЗ ЭМОЦИЙ, НОСТАЛЬГИИ И НЕУГАСИМОЙ ЛЮБВИ К МУЗЫКЕ. Трудно выразить словами мою веру в музыку. Для меня это бог. Божественная тайна, в силу которой я всегда буду безоговорочно верить. И именно такие моменты укрепляют мою веру.

Так что, если вы когда-нибудь услышите, как по улице идет оркестр, каждой нотой излучая радость и любовь, не оставайтесь простыми слушателями; присоединяйтесь к процессии. Вы никогда не знаете, куда это может вас привести.

«Извините, вы Дэйв Грол?»

Стоя на тротуаре возле терминала вылета аэропорта Лос-Анджелеса в ожидании посадки на рейс в Сиэтл, я глубоко затянулся сигаретой и кивнул: «Ага». Молодой человек улыбнулся и сказал: «Я читал в интервью, что единственный человек, с которым вы реально хотели бы когда-нибудь встретиться, — это Литл Ричард. Это правда?»

«Именно так, — ответил я. — С него все началось».

«Ну, это мой отец», — сказал он.

Я отпрыгнул назад, тут же бросил сигарету на землю и энергично пожал мужчине руку, польщенный и пораженный встречей с сыном великого пионера рок-н-ролла.

«Хотите с ним встретиться? Он здесь рядом, в машине…»

Я едва мог говорить. Это был момент, которого я ждал всю жизнь. Из всех людей на всем белом свете, которых я уже встречал или еще встречу, для меня никогда не было никого более важного, чем Литл Ричард. Без Литл Ричарда не было бы рок-н-ролла. А без рок-н-ролла не было бы и меня.

Мы прошли несколько шагов к лимузину, припаркованному рядом с нами, и молодой человек постучал по тонированному стеклу. Оно опустилось всего на несколько дюймов, и он наклонился, тихо что-то шепча человеку в машине. Внезапно окно начало опускаться… и вот он, во всей красе! Волосы, улыбка, подводка на глазах… и голос, который кричал: «Да благословит тебя бог, Дэвид! Так приятно познакомиться!» Я совершенно потерял дар речи. Я стоял там, как полный идиот, а он спрашивал, музыкант ли я, как называется моя группа, откуда я, и все это время подписывал черно-белую фотографию размером с открытку, написав: «Дэвиду. Бог тебя бережет». Мы пожали друг другу руки, окно поднялось, и моя жизнь теперь стала полной.

Я не могу переоценить важность этих моментов для меня. Я иду по этой сумасшедшей жизни музыканта, как маленький мальчик по музею, окруженный экспонатами, которые изучал всю жизнь. И когда я наконец сталкиваюсь лицом к лицу с кем-то, кто вдохновлял меня на этом пути, я благодарен. И ничего я не воспринимаю как должное. Я твердо верю в гуманизм музыки и именно его ценю больше, чем любой другой аспект того, чем занимаюсь. Когда одномерное изображение становится трехмерным живым человеком, это наполняет сердце уверенностью в том, что даже наши самые далекие кумиры — из плоти и крови. Я верю, что люди вдохновляются людьми. Вот почему я чувствую такую потребность общаться с поклонниками, когда они обращаются ко мне. Ведь я и сам фанат.

Когда мне было семь, мой старший двоюродный брат — большой любитель травки — дал мне послушать свой экземпляр великого альбома группы Rush, 2112, и я взял его с собой домой в Вирджинию после наших ежегодных каникул в Чикаго. На тот момент я в основном слушал свои пластинки The Beatles и Kiss, поэтому прог-роковая эстетика и мастерство Rush были для моих девственных ушей совершенно новым миром. Я был заинтригован. Но больше всего в этом альбоме мне запомнились барабаны. Я впервые услышал их в авангарде песни, и они были такими же лиричными и мелодичными, как вокал или гитара. Хотя я не мог играть, как Нил Пирт, я мог ЧУВСТВОВАТЬ его игру.

Десятилетия спустя нас с Тейлором Хокинсом попросили исполнить первый трек на альбоме 2112, инструментал под названием «Overture» (непростая задача), в честь включения Rush в Зал славы рок-н-ролла. За годы я уже встречал их басиста Гедди Ли и гитариста Алекса Лайфсона — оба были совершенно простыми и ужасно веселыми ребятами, — но я никогда не встречал самого мастера, Нила Пирта. Нил был чуть более неуловим, что вполне объяснимо, учитывая, что он один из величайших барабанщиков всех времен (не только в роке). Когда мы с Тейлором пришли на репетицию за день до церемонии, нас встретили Гедди и Алекс, но Нила нигде не было видно. И вдруг он появился и представился своим низким баритоном: «Привет, Дэйв, я Нил». Все, о чем я мог думать, — это: «Он назвал меня по имени. Он сказал МОЕ имя». Я нервно поздоровался, а он спросил: «Хочешь кофе?» «Конечно!» — сказал я, и мы подошли к обеденному столу, где он, Нил Пирт, барабанщик Rush, человек, благодаря которому я услышал барабаны совершенно по-новому в возрасте семи лет, человек, который вдохновил меня стать барабанщиком, сделал мне чашку кофе и протянул мне ее с улыбкой.

И ОПЯТЬ: ВДОХНОВЛЕН.

Одно дело — видеть своих кумиров в музыкальном контексте; совсем другое — видеть их вдали от всеобщего внимания, в естественной среде обитания, словно животное в дикой природе. Однажды, когда я вез Вайолет в коляске по оживленной лондонской торговой улице вместе с моей женой и нашим хорошим другом Дэйвом Козом, мы увидели, как прямо перед нами из магазина вышел Элтон Джон и юркнул в поджидающую его у входа машину. Мы все остановились и спросили друг друга: «ОХРЕНЕТЬ! ВЫ ЭТО ВИДЕЛИ?!» Это был Элтон, мать его, Джон. И он сидел в припаркованной машине всего в нескольких шагах от того места, где, охренев, стояли мы. «Иди поздоровайся, Дэйв!» — сказал мой друг, подталкивая меня. Я рассмеялся и сказал: «Я ни хрена не знаю Элтона Джона! И он точно, черт возьми, не знает, кто я такой!» Машина завелась, тронулась с места, проехала метров двадцать по дороге и остановилась. Дверь открылась, и из нее выскочил Элтон Джон, который вернулся к нам, все еще застывшим на месте. Он подошел ко мне, улыбаясь во все зубы, и сказал: «Привет, Дэйв, приятно познакомиться». Моя улыбка почти вышла за пределы моего лица — настолько она была широка. Я познакомил его с Джордин и Дэйвом, и он наклонился и поцеловал Вайолет, прежде чем вернуться и умчаться прочь. «Вот ТАК нужно жить», — подумал я. (И да, его огромные сапфировые серьги идеально подходили к его туфлям.)

Спустя годы у меня появилась возможность сыграть на барабанах с Элтоном на записи их песни для альбома Queens of the Stone Age …Like Clockwork. Песня «Fairweather Friends» обладала яркой, нетрадиционной аранжировкой и состояла из нескольких частей, которые мы тщательно отрепетировали до его приезда, потому что Queens of the Stone Age всегда записывались вживую, полным составом, а это означало, что нужно собраться и в нужный момент сделать все идеально. Элтон приехал к нам прямиком с записи с Энгельбертом Хампердинком (я не шучу) и сказал: «Ну что, парни?.. Есть для меня баллада?» Мы все рассмеялись и сказали: «Нет… иди послушай». Для любого другого просто зайти и с ходу разучить такую сложную песню было бы невозможно, но Элтон сел за пианино и РАБОТАЛ над ней, пока не отточил все до идеала, дубль за дублем, доказывая, почему он, сука, королева рок-н-ролла.

И ОПЯТЬ: ВДОХНОВЛЕН.

Это те моменты без страховки, которые поддерживают боевой дух, и, если вы искатель приключений, как я, такие моменты всегда можно найти. И обычно в самых неожиданных местах. Однажды ночью в Осаке наш тур-менеджер Гас сообщил нам, что на концерт приедет Хьюи Льюис. «ХЬЮИ ЛЬЮИС!!!» — воскликнул Пэт. Я никогда в жизни не видел его таким взволнованным. Пэт в очередной раз перевернул мой мир с ног на голову, сказав, что альбом Sports Huey Lewis and the News — один из его любимых (наряду с Butterfly Мэрайи Кэри), полностью разрушив мое представление о нем как о самом отъявленном панке планеты Земля. Потом Тейлор сказал мне, что Хьюи играл на губной гармошке на альбоме Thin Lizzy Live and Dangerous, о чем я и понятия не имел, и это имело уже чуть больше смысла.

Появился Хьюи, и вскоре за кулисами уже кипела наша обычная предконцертная жизнь, пиво и виски текли рекой. Поверьте, тусоваться с Хьюи — это великолепно. Мы пили, курили и смеялись, и в конце концов я спросил о его связи с Thin Lizzy и Филом Лайноттом (такой замечательной группой). Он рассказал мне историю своего соло на губной гармошке на этом альбоме и о том, как тоже любил Thin Lizzy. И тут у меня возникла идея: а что, если Хьюи сыграет с нами соло на губной гармошке? Он проверил свои карманы в поисках инструмента, но, к сожалению, ничего в них не нашел и сказал: «Если сможешь найти гармошку вовремя, я готов!» Я посмотрел на часы; мы выходили через двадцать минут, — поэтому повернулся к Гасу, попросил его во что бы то ни стало найти инструмент, сделал еще один кадр с Хьюи и вышел на сцену. К седьмой песне я оглянулся и увидел Хьюи, который улыбался и размахивал в воздухе губной гармошкой. Он встал рядом со мной и, используя пластиковую губную гармошку, купленную воскресным вечером в японском магазине игрушек, выдал такое соло, что тому парню из Blues Traveler[60] оставалось только все бросить и бежать к маме. Я просто охренел. Этот чувак — первоклассный, стопроцентный крутой ублюдок, и я никогда больше не буду сомневаться в альбоме Sports. Как я вообще мог. На одну ночь, и только на одну ночь, мы стали Huey Lewis and the Foos[61], и мне это понравилось.

ЕЩЕ ОДИН ПОВОРОТ НА И БЕЗ ТОГО ИЗВИЛИСТОМ ПУТИ.

Никогда не знаешь, кто может появиться у сцены, но в такие моменты надо ковать железо, пока оно горячо. Несколько лет назад на BBC нас попросили записать кавер-версию какой-нибудь песни. Мы это дело любим и делаем довольно часто, так что у нас образовался целый арсенал песен, которые никогда не ожидаешь услышать от Foo Fighters. В то время мы были в туре, но планировали записать кавер сразу по возвращении домой, поэтому нам нужно было выбрать песню и подготовить ее к работе в течение нескольких дней. В нашей крошечной репетиционной комнате за кулисами музыкального фестиваля Summer Sonic в Токио мы с Тейлором сидели и обдумывали несколько идей, а потом я заметил, что в программе фестиваля заявлен Рик Эстли. «Чувак, мы должны сделать “Never Gonna Give You Up” для BBC!» Мы начали джемовать, и я быстро понял, что последовательность аккордов и аранжировка удивительно похожи на «Smells Like Teen Spirit». К нам присоединились Пэт, Крис, Рами, наш клавишник, и Нейт, и вскоре эти две песни смешались и стали практически неразличимы. Это было так ужасно смешно и абсурдно, что мы играли ее снова, и снова, и снова, пока наконец не пришел Гас и не сказал нам, что пришло время для шоу. Мы вышли на огромную сцену стадиона и начали с нашего обычного сета, но после пары песен я оглянулся и справа у монитора увидел знакомое лицо. Это был Рик, мать его, Эстли. Его безошибочно узнаваемое мальчишеское лицо вдалеке качалось под музыку вверх и вниз. Во время одного из клавишных соло Рами я подошел к нему и протянул руку. Сквозь сокрушительный звук концерта, происходящего позади меня, я сказал: «Мы только что выучили “Never Gonna Give You Up” полчаса назад. Хочешь сыграть с нами?» Кажется, он был в шоке, но тем не менее без колебаний ответил: «Да, похер!» — и через несколько секунд он был на сцене и пел с кучей незнакомцев перед 50 000 сбитых с толку японских фанатов Foo Fighters, импровизируя на ходу.

Благослови тебя бог, Рик Эстли. Для этого нужны были гигантские яйца.

Встречу с музыкантом, который тебя вдохновил, очень интересно сравнить со встречей с музыкантом, который к твоей жизни не имеет никакого отношения. Встречаясь с самыми малоизвестными андеграундными хардкор-рокерами, я буквально превращался в стыдливую лужицу, при этом среди легенд, чья музыка так и не стала частью меня, я был спокоен как слон. Нельзя сказать, что Нил Даймонд не божество среди нас, смертных, но сингл «Sweet Caroline» нельзя было найти в моей детской коллекции рядом с пластинками Venom и Dead Kennedys, поэтому, когда мы встретились на трибьюте MusiCares в 2009 году, где его чествовали, я только отметил, что он классный мужик. Но я знал точно, что есть один человек, который, встретив его, совершенно точно превратится в стыдливую лужицу, и это мама моего покойного друга Джимми Суонсона. И именно из-за нее мы были там.

Мэри Джейн всю жизнь была поклонницей Нила Даймонда, и это была, пожалуй, единственная музыка, которую я когда-либо слышал в ее доме, помимо визжащего сатанинского дэт-метала, который слушали мы с Джимми. После смерти Джимми она была убита горем, так как слишком рано потеряла своего единственного сына. Она всегда была для меня семьей, моей второй мамой, поэтому, когда нас попросили исполнить песню Нила Даймонда на его трибьюте, я сказал: «Позвольте мне сделать один звонок, прежде чем согласиться». Я позвонил Мэри Джейн и сказал ей, что буду играть на концерте только в том случае, если она полетит в Калифорнию, чтобы встретиться с Нилом. Это была ее первая поездка на запад, и она со слезами на глазах согласилась, так что я позвонил своему менеджеру, сказал, что все готово, и начал подбирать подходящую песню Нила Даймонда, в первый раз так подробно изучая его репертуар.

В те выходные я играл две роли, также играя на барабанах у Пола Маккартни на церемонии вручения «Грэмми», где мы исполнили чудесную версию «I Saw Her Standing There», так что Мэри Джейн прилетела и тоже посетила церемонию «Грэмми». Теперь она сидела не на диване перед телевизором в гостиной, а на арене с Кидом Роком, U2 и Стиви Уандером. В тот вечер у нас было афтерпати в ресторане с Полом и группой, и, когда Мэри Джейн вошла в комнату, Пол протянул ей бокал шампанского, поцеловал в щеку и сказал: «Привет, дорогая». Я думал, она упадет в обморок. И это еще не самый трогательный момент. Позже Пол встал в конце стола, чтобы произнести тост, который до сих пор заставляет меня прослезиться. Он поднял бокалы за всех в зале и произнес тост за чудесный музыкальный вечер, после чего повернулся к Мэри Джейн и сказал: «И… за Джимми».

Следующий вечер был тем самым большим шансом Мэри Джейн встретиться со своим любимым Нилом Даймондом. Я встретил его за кулисами ранее в тот же день: настоящее воплощение крутости 70-х в своей красной шелковой рубашке с расшитым бриллиантами воротником (которой мы все отвесили комплиментов), с его идеальными волосами и таким голосом, что подгибались коленки. Я объяснил эмоциональную значимость вечера, и, будучи настоящим мужчиной, он любезно согласился прийти поздороваться с Мэри Джейн после концерта.

Я до сих пор помню выражение ее лица, когда он тем вечером вошел в нашу гримерку. Наверное, у меня было такое же лицо, когда я встретил Литл Ричарда, или Пола, или любого из малоизвестных андеграундных артистов, которых обожал. Момент, когда одномерное изображение становится трехмерным, и ты вспоминаешь, что те звуки, которые давали тебе счастье и облегчение, начались с плоти и крови. Когда Мэри Джейн плакала от радости, я мог только думать, что Джимми бы тоже плакал.

А на следующий день Мэри Джейн улетела домой в Вирджинию, а в чемодане у нее была заботливо уложена та самая красная шелковая рубашка с расшитым бриллиантами воротником. Да, Нил Даймонд буквально отдал ей последнюю рубашку.

Почему эти люди так много для меня значили? Потому что людей вдохновляют другие люди, а с годами все они стали частью моей ДНК. В некотором смысле каждая нота, которую я слышал, на меня повлияла. Воспоминания отпечатались в моей памяти с голосами вместо рамки. Я до сих пор хорошо помню, как мой дядя Том взял меня с собой в плавание, когда я был маленьким мальчиком, и мы целый день слушали — как вы уже догадались — «Sailing»[62] Кристофера Кросса. Если бы это не было таким формирующим воспоминанием, я, возможно, не накинулся бы на испуганного Кристофера Кросса в аэропорту Остина, штат Техас, в зоне выдачи багажа, просто чтобы увидеть его лично. Или в другой раз, когда однажды вечером я подошел к Эйсу Фрейли из Kiss на углу Голливудской улицы, просто чтобы пожать руку, или когда я нервно признался в любви Бонни Райт, пока мы сидели на полу в гримерке в Зале славы рок-н-ролла. ПОТОМУ ЧТО ДО СИХ ПОР Я ИДУ ПО ЖИЗНИ, СЛОВНО МАЛЬЧИШКА В МУЗЕЕ, ОКРУЖЕННЫЙ ЭКСПОНАТАМИ, КОТОРЫЕ ИЗУЧАЛ ВСЮ ЖИЗНЬ, И КОГДА Я НАКОНЕЦ СТАЛКИВАЮСЬ ЛИЦОМ К ЛИЦУ С ЧЕМ-ТО ИЛИ КЕМ-ТО, ВДОХНОВИВШИМ МЕНЯ НА ЭТОМ ПУТИ, Я БЛАГОДАРЕН.

Но одно дело — встретить своего кумира мимоходом. Другое дело, когда он становится твоим другом.

Как-то несколько лет назад в Лос-Анджелесе мы выпивали вместе со своей командой, и по пути к туалету того захудалого бара, который мы в тот момент громили, я заметил единственного и неповторимого Лемми, сидящего в углу и пьющего в одиночестве перед автоматом для покера (я не буду называть его фамилию или то, в какой группе он играет, потому что если вы все еще этого не знаете, то нам придется попрощаться). Я не смог устоять. Этот человек — живая легенда рок-н-ролла, и я смотрел на него снизу вверх с тех пор, как впервые услышал его хриплый голос, ревущий из моих динамиков. Я подошел к нему и сказал: «Простите, Лемми? Я просто обязан поблагодарить вас за все те годы вдохновения, что вы мне подарили». Он поднял глаза из-под своей черной ковбойской шляпы и поднял бокал в густом облаке дыма Marlboro. Я уже собирался повернуться и уйти, когда он сказал: «Мне жаль, что с твоим другом Куртом все так получилось».

С этого момента Лемми больше не был богом рок-н-ролла, которому поклонялись во всем мире; он был простым человеком. И с годами мы стали друзьями, делясь историями из жизни на колесах и взаимной любовью к Литл Ричарду за тысячами сигарет и бутылок Jack Daniel’s каждый раз, когда мы встречались.

Я восхищался его честностью, правдой и силой, но также и его уязвимостью. Будь то в баре Rainbow Bar and Grill на Бульваре Сансет (его второй дом, до такой степени, что как-то, когда мы там вместе пили, к нам подошла официантка и отдала ему пришедшую на его имя почту) или в его захламленной квартире на той же улице, я дорожил каждой минутой, проведенной с ним. Потому что для меня он был не только музыкантом, но и другом.

Известие о его смерти стало для меня настоящим шоком. Это случилось всего через несколько дней после его семидесятилетия и буквально через несколько недель после его последнего выступления. Я думал, что он переживет всех нас. Он прошел трудный путь, по которому большинству никогда не суждено было пройти, и, хотя такой образ жизни и сказался на нем, он обладал энергией и духом воина. Лемми боролся до последнего. Но в конце концов ему все-таки пришлось сдаться и обрести покой.

Я пошел прямиком в тату-салон и нанес на свое левое запястье туз пик и «SHAKE YOUR BLOOD» — слова из песни, которую мы вместе написали много лет назад. Лемми был истинным любителем рок-н-ролла и жил полной жизнью. Это были те две вещи, которые нас определенно объединяли.

Примерно через неделю, на его поминальной службе, меня попросили выступить с речью, и, сдерживая слезы, я поделился несколькими историями о времени, проведенном нами вместе, с его самыми преданными друзьями. Это было горько-сладкое празднование его жизни. Он принес всем нам столько радости, и теперь мы учились жить без его незаменимой дружбы.

Вытащив из кармана куртки маленькую черно-белую фотографию, которую Литл Ричард подписал для меня много лет назад, я встал и прочитал слова старого госпела, который однажды исполнил Литл Ричард: «Господи, возьми меня за руку».

Я повернулся и поставил фотографию на алтарь Лемми, чтобы поблагодарить его.

Моя благодарность за вдохновение безгранична.

«Харпер… Вайолет… Что происходит?»

Обе мои дочери ошеломленно молчали. Перед ними у дивана стояла единственная и неповторимая королева рок-н-ролла Джоан Джетт со своими перистыми черными волосами, в потрепанных «конверсах» и обтягивающей джинсовой куртке. Она отбрасывала длинную тень на их ангельские личики, словно статуя воина, а ее фирменный хриплый голос перекрывал звуки мультиков на заднем плане. «Девчонки! Это ДЖОАН ДЖЕТТ!» — радостно сообщил я, надеясь на какую-то ответную реакцию. Я мог видеть, как закрутились шестеренки в их маленьких головках, отчаянно пытавшихся осознать эту странную встречу, но они потеряли дар речи. Я уже предупредил Джоан по дороге к дому, что так все и будет, объяснив ей, что девочки с ней хорошо знакомы… просто никогда не встречали супергероев в реальной жизни.

За несколько месяцев до того, в очередном европейском турне в дождливый выходной день, я решил отвести дочек в гигантский лондонский универмаг Harrods для небольшой шопинготерапии. Было слишком холодно для парка и слишком сыро для прогулки, поэтому, чтобы ненадолго выбраться из отеля и развеяться, я решил устроить им экскурсию по легендарному отделу игрушек, по сравнению с которым большинство американских магазинов игрушек казались крошечными. Конечно, это не культурная программа, в которую входит посещение многочисленных и впечатляющих музеев города, но иногда нужно просто сказать: «Да пошло оно все» — и дать людям то, чего они хотят. Особенно когда эти самые люди ростом ниже четырех футов. Как бы увлекательно ни было путешествовать с семьей по миру, со временем дети начинают сходить с ума, постоянно переселяясь из одного гостиничного номера в другой, и ты начинаешь заранее искать, чем их можно занять, чтобы не попасть в порочный круг из куриных наггетсов и мультфильмов с субтитрами. Даже после тяжелого и активного концерта я всегда пытался что-то придумать, чтобы превратить изнурительный тур в веселую семейную рок-н-ролльную поездку. За долгие годы мне посчастливилось показать им весь мир, от каналов Венеции в Италии до Сиднейской бухты, от ледников Исландии до Эйфелевой башни. По пути я с гордостью наблюдал, как мои дети переходят от автомобильных кресел, пристегнутых ремнями к самолетным креслам, и люлек рядом с гостиничной кроватью к тому, чтобы махать стюардессам, требуя еще имбирного эля, и самим в ночи заказывать мороженое в номер. Теперь они опытные путешественники, и мне это нравится, потому что это означает, что мы можем быть вместе.

Войдя в огромный отдел игрушек, я решил установить несколько правил. «Итак… у вас есть один час, чтобы найти игрушку, и она должна быть достаточно маленькой, чтобы поместиться в вашем чемодане. На старт… Внимание… МАРШ!» Я засек время, и дети бросились бежать, как два бешеных участника телешоу Supermarket Sweep[64], отчаянно пытаясь решить невыполнимую задачу выбора игрушки, которая соответствовала бы моим жестоким и необоснованным требованиям. Один час? Да ладно! И… что значит «чемодан»? Мы говорим о ТВОЕМ чемодане? МОЕМ чемодане? Или, может быть, НОВОМ чемодане, в который с легкостью влезет целый викторианский кукольный домик? Миссия невыполнима. Тем не менее мне было приятно наблюдать за тем, как они бегают, шлепая своими маленькими туфельками по торговым секциям, с разбегающимися глазами от бесконечного количества представленных вариантов. Вскоре я оказался в ловушке в отделе Lego, пытаясь, благоговея перед огромным ассортиментом, решить, должен ли я присоединиться к игре или остаться сторонним наблюдателем. Признаюсь, у меня всегда была слабость к Lego. С самого детства это всегда было моей любимой игрушкой. Я любил эти замысловатые маленькие кусочки и приятный щелчок двух крошечных блоков, идеально подогнанных друг к другу, и мог часами строить замки, машины и другие конструкции, получая удовольствие только от того простого факта, что я сделал это сам. В юности я был на грани одержимости. До такой степени, что даже мое «видение» музыки состоит в том, что я вижу отдельные части песен как кубики Lego. Эта «игрушечная» форма синестезии до сих пор помогает мне запоминать аранжировки и композиции.

Приближался час икс, и я, как заправский ведущий телешоу, предупредил девчонок, что у них осталось пять минут. Как и ожидалось, игрушку они еще не нашли, и обе все еще носились туда-сюда по магазину в поисках идеального приза. Как они могли выбрать? Я выразительно на них посмотрел (опустив голову, приподняв бровь) и повторил: «Пять. Минут». Тогда они сузили поиск до секции Барби, которая была размером примерно с самолетный ангар. Они кружили, высматривая добычу. Это будет нелегко. Сотни разных Барби на полках, разных стилей, разных тем, некоторые с аксессуарами, некоторые с дополнительной одеждой… этого достаточно, чтобы взорвать мозг любому ребенку. Я наблюдал, как они брали коробку за коробкой, тщательно осматривая каждую куклу, пытаясь не прогадать с выбором, раздвигая границы требуемой вместимости багажа. Часики тикали, и напряжение нарастало в воздухе до тех пор, пока…

«ВРЕМЯ ВЫШЛО!» — заорал я, как бейсбольный судья (если бы только у меня был свисток). «Но, ПААААААПАААА!!!! — обе плакали от отчаяния. — Мы не можем выбрать!» Смеясь, я сказал: «Давайте! Просто выберите одну куклу, любую, и вернемся в отель!» В этот момент я посмотрел на заставленный Барби стол рядом и схватил первую попавшуюся. «Вот! У меня есть Барби!» — сказал я, размахивая куклой высоко в воздухе. «Так нечестно! Ты не можешь взять Барби!!» — ответили они, и, посмотрев на коробку, я заметил, что, сам того не осознавая, взял официальную Барби Джоан Джетт, в комплекте с красными «конверсами», кожаными штанами, черной футболкой без рукавов и белой гитарой Gibson Les Paul Junior, висящей у нее на плече. «Твою мать, — подумал я. — Эту я определенно возьму!»

Через несколько минут мы уже стояли у кассы, сравнивая наших Барби (рокершу Джоан и двух супернавороченных гламурных девчонок с кучей аксессуаров), и нам не терпелось поскорее вернуться в отель и поиграть.

Позже тем же вечером, когда я сидел за письменным столом в гостиной нашего номера, Вайолет и Харпер вошли в комнату и вежливо спросили, могут ли они поиграть с моей Барби. «Конечно!» — сказал я с улыбкой и начал осторожно открывать красочную коробку, с хирургической точностью извлекая куклу из ее навороченной упаковки (с каких это пор требуется диплом инженера, чтобы вытащить игрушку из ее гребаной упаковки?). Пока девочки терпеливо наблюдали, как я борюсь с каждой крошечной застежкой-молнией, я понял, что они понятия не имели, что Джоан Джетт — реальный человек. Они думали, что это всего лишь очередная пластиковая фигурка, одна из сотен, стоящих на полках их нового любимого магазина игрушек. Я остановился, отложил куклу и объяснил, что Джоан не только настоящий человек, но и очень для меня важный. Икона феминизма, доказавшая миру, что женщины могут играть рок еще круче, чем мужчины. Новатор, архитектор, пионер панк-рока, настолько мощный, что она вдохновила целые поколения молодых женщин взять в руки гитары. Они казались немного сбитыми с толку, поэтому я открыл ноутбук, увеличил громкость до десяти и включил им клип «I Love Rock ’n’ Roll». Они стояли в изумлении, завороженные развязностью и крутостью Джоан, и до последних аккордов подпевали каждому слову. Я закрыл компьютер и сказал: «Видите? Она настоящая!» Затем они быстро схватили куклу и побежали обратно в свою комнату, напевая по пути эту классическую мелодию, и в глубине души я мог сказать, что они только что открыли для себя нового супергероя.

Тур продолжался, и мы в конце концов добрались до Нью-Йорка, чтобы выступить в Мэдисон-сквер-гарден, одном из моих самых любимых мест в мире. Въезд в здание всегда напоминал мне ту сцену из концертного фильма Led Zeppelin «The Song Remains the Same» — фильма, который я изучил еще подростком, безнадежно пытаясь проанализировать сверхчеловеческую игру на барабанах Джона Бонэма. По пути в город наш тур-менеджер Гас спросил, не хотим ли мы пригласить каких-нибудь особых гостей выступить с нами на концерте. В конце концов, это Мэдисон-сквер-гарден, и мы должны сделать этот концерт особенным. В фургоне звучали различные имена, в основном друзья, с которыми мы уже играли раньше, а потом кто-то упомянул Джоан Джетт, жившую в городе с конца 70-х. Я с ней раньше никогда не встречался, так что спросил, знаем ли мы, как с ней связаться. Гас ответил: «Пэт ее знает!»

Пэт Смир, наш гитарист, основатель группы и действующий министр крутизны, знал Джоан с тех пор, как играл в легендарной группе The Germs. Родившись в Лос-Анджелесе и проведя там все детство, в середине 70-х Пэт был панк-рокером и большим поклонником первой группы Джоан, The Runaways, — женской группы, выросшей из звучания Боуи и T-Rex. Он был на всех их концертах и в конце концов подружился с Джоан, оказавшись в тусовке голливудских панков, которые, сами того не зная, навсегда изменили ход музыки.

Они с Джоан были примерно ровесниками, и Пэта настолько вдохновляли The Runaways, что, будучи подростками, вместе со своим лучшим другом Дарби Крэшем он тоже решил создать группу. И когда в 1979 году пришло время записывать их первый полноформатный студийный альбом GI, они попросили Джоан Джетт продюсировать его. Так что у них была долгая история, не только записанная в анналах рок-н-ролла, но и личная.

Было сделано несколько телефонных звонков, и нам сказали, что Джоан рада выйти с нами на сцену, поэтому мы быстренько договорились, что она придет перед концертом и проиграет с нами свою классическую песню «Bad Reputation». Это идеальный выбор для нашей публики: Джоан — одна из самых знаменитых голосов нашего поколения, и, несомненно, она феерично завершила бы знаменательный вечер. Когда мы подъехали на своем кортеже к концертному залу, как Led Zeppelin за тридцать восемь лет до нас, я был вне себя от предвкушения, снова ущипнув себя, не в силах поверить в то, что встречу еще одного кумира, крутейшую женщину, которая устанавливала свои собственные правила.

Когда Джоан вошла в гримерку, я нервно встал и бросился к ней, чтобы поприветствовать. Теперь я оказался лицом к лицу с настоящей Джоан Джетт. Эти черные перистые волосы, эти потрепанные «конверсы» и тесная куртка больше не были просто картинкой на экране телевизора, а этот хриплый голос больше не был просто звуком из старого динамика. Она была яркой, крутой и, как всегда, олицетворением панк-рока. И… Боже мой, как от нее вкусно пахло.

Мы несколько раз прогнали песню на репетиционных инструментах в гримерках и поставили ее в конец сет-листа, зная, что она наверняка станет кульминацией шоу. С Джоан было так приятно быть рядом, ее убийственная усмешка сменилась улыбкой, которая могла бы осветить Мэдисон-сквер-гарден, и, когда я видел Пэта и Джоан снова вместе после стольких лет, мое сердце наполнялось теплом. Кто знает, где бы мы были сейчас без этих двоих? Я чувствовал себя статистом в документальном фильме, за просмотр которого я точно готов был бы заплатить.

Кстати говоря, нельзя недооценивать силу присутствия Джоан. Перед выступлением я стоял в длинном коридоре, полном людей, и беседовал со старыми друзьями за коктейлями. Джоан тихо вышла из нашей гримерки, и, пока она медленно шла по коридору в одиночестве, словно постапокалиптический Джеймс Дин, я видел, как каждый до единого буквально впечатывался в стену, снесенный ее энергетикой. Оставляя за собой полуобморочную толпу (дар, с которым мог соперничать, пожалуй, только Элвис), она шаг за шагом прокладывала свой путь. Это чертов рок-н-ролл. Джоан действительно супергерой.

В тот вечер представляя ее на сцене, я увидел, что это впечатление она, похоже, производила почти на всех. Когда она появилась в свете софитов, толпа приветствовала ее таким оглушительным ревом, каким встречают только настоящих легенд, так что наше выступление имело успех. После мы отпраздновали это за бутылкой шампанского и обсудили с Джоан возможное дальнейшее сотрудничество. «Мы должны написать несколько песен вместе!» — сказала она со своим сильным нью-йоркским акцентом. Я с энтузиазмом согласился, и мы, тут же сравнив свои графики, нашли время, когда мы оба не были в туре, чтобы встретиться и записаться. Мы назначили дату и крепко обнялись, благодарные за эту случайную встречу и с нетерпением ожидая следующей.

Мне не терпелось рассказать дочкам, что их любимая супергероиня не только приедет в Лос-Анджелес, чтобы написать со мной песни, но и останется у нас на выходные! Они же просто сойдут с ума!

Конечно, дети не могут в полной мере понять, что значит «сломать четвертую стену» в жизни, когда игрушки и видео на YouTube становятся реальностью. В конце концов, Вайолет было всего пять, а Харпер — два! Тем не менее я сделал все возможное, чтобы подготовить их к приезду Джоан, надеясь, что это не вгонит их в экзистенциальный ступор. В том смысле, что, если у вашей входной двери появится Губка Боб Квадратные Штаны, я уверен, вы тоже будете слегка ошеломлены.

Судя по их реакции в тот день, наш небольшой предварительный разговор на самом деле ничего не дал. «Ладно… помните ту Барби, которую я купил в Лондоне? Она приедет к нам на этих выходных».

Мертвая тишина.

«Так что, когда она приедет… не сходите с ума… Она настоящая».

Еще более мертвая тишина.

Когда Джоан разместилась, мы с ней отправились в студию Foo Fighters, где начали работать над идеей песни, которую она придумала, под названием «Any Weather» — быстрой композиции с одной из ее фирменных мелодий. Сразу было понятно, что это песня Джоан Джетт: написанная с душой и сердцем. Слушая ее работы, я мог только представить, какой невероятной жизнью она жила, и мог ощутить ее бессмертную любовь к рок-н-роллу, столь же заразительную, сколь и вдохновляющую, если не сказать больше. Спустя все эти годы она все еще пела всем своим сердцем.

Той ночью после удивительно продуктивного дня мы вернулись домой, и я начал свой обычный ритуал подготовки дочерей ко сну, а Джоан удалилась в гостевой дом, чтобы переодеться в пижаму (как раз тогда, когда я подумал, что она не может быть еще более очаровательной; да, она носила пижамы). Я искупал Харпер, одел ее в пижаму, почитал ей на ночь и уложил в кроватку, не получив от нее никакой реакции. Одна готова. Следующей была Вайолет. Все то же: ванна, пижама, — но, прежде чем уложить ее спать, я отнес ее в гостиную, чтобы пожелать Джоан спокойной ночи.

Стоя перед диваном, где Джоан удобно устроилась в своей пижаме, я сказал: «Эй, Джоан, Вайолет хотела пожелать тебе спокойной ночи». Джоан улыбнулась и сказала: «О, как это мило. Спокойной ночи, Вайолет. Увидимся завтра!» Вайолет повернулась ко мне и прошептала на ухо: «Папа, ты не спросишь Джоан, не почитает ли она мне сегодня сказку на ночь?» Мое сердце остановилось, когда я посмотрел в глаза Вайолет, и я повернулся к Джоан. «Слушай… ммм… Она хочет, чтобы ты сегодня почитала ей сказку на ночь…» Я чувствовал, как Вайолет напряженно сжимала мою руку. Джоан улыбнулась и с радостью согласилась: «Конечно, Вайолет… Пойдем!»

Глядя на то, как они идут рука об руку вверх по лестнице, я молился о том, чтобы Вайолет никогда не забыла этот момент, чтобы однажды она вспомнила этот вечер и поняла, что некоторые супергерои действительно существуют. Что, возможно, когда-нибудь она станет новатором в своем деле: архитектором, пионером, вдохновляющим поколения молодых женщин взять в руки гитару или что-то другое, что она выберет делом своей жизни.

ВЕДЬ В МИРЕ, ПОЛНОМ БАРБИ, КАЖДОЙ ДЕВОЧКЕ НУЖНА СВОЯ ДЖОАН ДЖЕТТ.

«А, и кстати… Бал, где папы танцуют с дочерями, в этом году шестого марта. Обязательно внеси его в свой календарь».

Голос моей жены эхом звучал из телефонной трубки, искажаясь из-за задержки междугороднего звонка из Лос-Анджелеса в мой гостиничный номер в Кейптауне в Южной Африке. «Шестое марта? — подумал я про себя. — О боже, пожалуйста, пусть это будет выходной, и я буду дома…»

Я сразу же понял, что это проблема, но, изо всех сил стараясь скрыть чувство тяжести в груди, вежливо сказал Джордин, что приму это к сведению, повесил трубку и, покрываясь нервным потом, молился, чтобы эта самая важная дата (событие, которое я обещал никогда не пропускать) пришлась на один из коротких перерывов в нашем бесконечном мировом турне.

Опасаясь худшего, я прыгнул через комнату к ноутбуку и быстро открыл календарь на 6 марта.

Так, ладно. В этот день у меня был концерт… в австралийском городе Перт.

Танец папы и дочки — традиция в школе Вайолет, практически обязательная для любого отца, пытающегося воспитать девочку в Лос-Анджелесской силиконовой долине (и нет, я имею в виду не программное обеспечение), давая возможность укрепить семейные узы, хорошо провести время и показать, что, несмотря ни на что, девочка всегда может положиться на своего старого доброго папу.

Бал проходил с детского сада и до шестого класса, и это был ежегодный парад мужчин среднего возраста, которые изо всех сил старались вежливо общаться друг с другом в своих накрахмаленных деловых костюмах, в то время как их маленькие дочки, одетые в миниатюрные бальные платья с аккуратно заколотыми корсажами, ели горстями конфеты с длинных столов, которые заставили бы Вилли Вонку покраснеть от стыда. Все это под аккомпанемент детского радио и танцевального инструктора в стиле Nickelodeon, выкрикивающего движения на оглушительной громкости. Обычно все происходило в одном из сомнительных банкетных залов знаменитого отеля Sportsmen’s Lodge в Шерман-Оукс (место, где проводили тысячи бар-мицв[66]), и бал был главным событием года почти каждой маленькой девочки. Да и некоторых отцов.

Мы с Вайолет всегда делали из этого событие. И хотя я ненавидел костюмы (я в них выгляжу как наркоман в суде, оспаривающий штраф за марихуану), я старался сделать все возможное, чтобы привести себя в порядок и выглядеть соответствующе. Конечно, Вайолет тоже старалась изо всех сил, наряжаясь в платья принцесс из Disney и туфельки на крошечных каблучках, с трепетом и волнением ожидая ужасающей перспективы этого неловкого социального опыта. В глубине души я знал, что эти балы, несомненно, станут основой многих будущих мероприятий в старшей школе, поэтому крайне важно, чтобы они прошли гладко для моей девочки, иначе потом ее подростковые выпускные вечера могли бы напоминать соответствующую сцену с ведром крови из хоррора «Кэрри».

Но в этом году все было иначе. Долгие годы Харпер, которая на три года младше Вайолет, всегда стояла и плакала у двери, когда мы с Вайолет отправлялись на бал, умоляя взять ее с собой, хотя она еще не ходила в школу. У меня сердце обливалось кровью, когда я видел, как она, сдерживая слезы, машет рукой на прощание с соской в зубах, не в силах понять, почему ей нельзя пойти с нами. Я всегда пытался успокоить ее: «Когда-нибудь мы все пойдем вместе!» Тем не менее вид ее, стоящей в дверях и обнимающей свое любимое одеяло со слезами на глазах, всегда поражал меня в самое сердце. И теперь, когда она наконец стала достаточно взрослой и у меня появилась возможность сдержать свое обещание пригласить их обеих на танец, чего Харпер ждала почти половину своей жизни, у меня был сраный концерт в тот же вечер — за 9330 миль.

Я сразу же позвонил своему менеджеру Джону Сильве, с кем работал уже тридцать лет, и сказал: «Джон, у нас проблема. Серьезная проблема». Я объяснил ситуацию, пытаясь максимально сохранять спокойствие в голосе, и дал ему понять, что пропустить этот бал мне никак нельзя. Он извиняющимся тоном ответил: «Извини, Дэвид, но билеты на концерт уже распроданы». Представив ужас двух моих маленьких девочек, которых продинамил ИХ СОБСТВЕННЫЙ ОТЕЦ, я мгновенно перешел в режим повышенной боевой готовности и закричал: «Отмени его! Перенеси! Отложи! Делай что хочешь, но я не пропущу этот гребаный бал!»

Осознавая масштабы этой потенциальной катастрофы, мы пораскинули мозгами и стали перетасовывать даты. Раз уж можно отправить человека на Луну, наверняка был способ вовремя доставить меня в Sportsmen’s Lodge в моей паре Levi’s и грязных туфлях Clarks, правда? Тур, который должен был начаться в Крайстчерче в Новой Зеландии, состоял из восьми относительно коротких концертов на разных стадионах в изнуряющей летней жаре. Это должно было стать нашим самым крупным туром, и билеты быстро распродались. У нас всегда были особые отношения с нашими друзьями из Новой Зеландии и Австралии, так что мы ставили перед собой задачу хотя бы раз за каждый альбомный цикл включить в программу пятнадцатичасовой перелет и приехать в гости. И это всегда того стоило. От черных галечных пляжей Пихи в Новой Зеландии, расположенной недалеко от Окленда, космополитической страны чудес; до виноделен, окружающих холмы Аделаиды в Австралии, — мы десятилетиями исследовали эту райскую территорию, заводили там хороших друзей и отрывались по полной, куда бы ни ступала наша нога. Так что мне было больно думать даже о переносе, а тем более об отмене концерта. Кроме того, разочаровывать фанатов просто противоречило моей ДНК. Но, как бы я ни любил хорошее холодное пиво Victoria Bitter и мясной пирог в полночь, приоритеты есть приоритеты. После небольшого мозгового штурма / перетасовки и нескольких телефонных звонков мы придумали план.

Концерт в Перте, билеты на который уже были распроданы, потенциально может быть перенесен с шестого на восьмое, что даст мне достаточно времени, чтобы сбежать со сцены в Аделаиде, сесть на чартерный самолет в Сидней, тут же сесть на рейс Qantas, летящий обратно в Лос-Анджелес, приземлиться в аэропорту Лос-Анджелеса, поспать несколько часов, отвезти моих девочек на бал, затем выехать прямо из Sportsmen’s Lodge в аэропорт и улететь обратно в Перт, как раз вовремя, чтобы успеть выбежать на сцену и надрать там всем задницы.

СУМАСШЕСТВИЕ? ВОЗМОЖНО. ВЫПОЛНИМО? ЕДВА ЛИ. ОБЯЗАТЕЛЬНО ЛИ? БЕССПОРНО.

Наш план был приведен в действие, и добрые жители Перта с благодарностью изменили свои планы, чтобы мы могли встретиться 8 марта. Кризис предотвращен. Теперь я мог спать спокойно, зная, что буду рядом со своими девчонками, сопровождая их в своих лучших Levi’s и туфлях Clarks, напоминая им, что они всегда могут положиться на своего отца, даже если это означает сорок часов пути за два дня и шестнадцать часовых поясов. К счастью, все эти годы жизни месяцами в вонючих, переполненных фургонах, сна на полу и корн-догов на завтрак, обед и ужин готовили меня именно к этому моменту. Ты сделаешь что угодно, чтобы попасть на концерт. Всегда.

К моменту, как мы добрались до Аделаиды, наша межконтинентальная операция была спланирована до минуты с военной точностью. Не оставляя права на ошибку или промедление, мы с моим тур-менеджером Гасом были готовы спрыгнуть со сцены, как солдаты с вертолета Black Hawk, и мчаться к частному самолету, ожидавшему нас на ближайшем взлетном поле, на котором нас должны были доставить в Сидней для тяжелого пятнадцатичасового перелета домой. Это пугало, если не сказать больше, но мы оба странным образом с нетерпением ждали этого испытания, смеясь над абсурдностью происходящего. Концерт в тот вечер был потрясающим: блиц из 24 песен, который сводил стадион с ума, пока я внимательно следил за часами, стоя на краю сцены, стараясь отдать публике каждую последнюю секунду своего времени, прежде чем сбежать. И, пока финальные аккорды «Everlong» все еще висели в воздухе, мы с Гасом запрыгнули в машину и умчались в ближайший региональный аэропорт, готовые вместе облететь планету.

Когда мы сели в наш первый самолет, меня встретил знакомый запах ведерка из KFC, разносившийся по всему салону. Заметьте, это не случайность. У Foo Fighters есть одна очень своеобразная привилегия, которой мы время от времени пользуемся для особых случаев (а таких случаев много): курица из KFC и шампанское. Это вкусное сочетание мы случайно обнаружили во время тура по Австралии много лет назад. Однажды ночью, на пути на саундчек, я краем глаза увидел KFC и сказал Гасу: «Эй, Гас, можешь взять нам пару ведерок с курицей после шоу?» Я не ел в KFC уже много лет, и организм буквально потребовал этой секретной смеси трав и специй. Он согласился, заказав столько еды, что в нашей гримерке могла насытиться целая армия. Я никогда не забуду, как в тот вечер ушел со сцены, промокший до нитки, с накинутым на меня полотенцем, и почувствовал запах жареного цыпленка, разносившийся по коридору из нашей гримерки в 50 ярдах от меня. Я рухнул на стул и набросился на это ведро, как енот на мусорный бак, пожирая кусок за куском, умирая от голода, после того как сжег сотни калорий на сцене. После нескольких кусочков в горле пересохло, а единственной жидкостью в пределах досягаемости была бутылка шампанского в ведерке со льдом. Я открыл ее, сделал глоток, откусил от курицы, сделал еще один глоток, откусил еще один кусочек курицы и закричал: «О БОЖЕ МОЙ, ПАРНИ, ВЫ ДОЛЖНЫ ПОПРОБОВАТЬ ЭТО!» Вскоре у каждого участника группы был бокал шампанского в одной руке и куриная ножка в другой. Они восхищались этим новым открытием и были убеждены, что мы первые, кто нашел это самое идеальное сочетание. В ту ночь это стало традицией, которой мы потворствуем и по сей день (холестериновые бляшки передают нам привет!). Можете смеяться, сколько хотите. Я мог бы провести подробную кулинарную лекцию об идеальном сочетании вкуса и текстуры KFC и шампанского. Но просто поверьте мне, это охеренно.

Короткий двухчасовой перелет в Сидней прошел очень легко: у нас было несколько часов перед дальним перелетом, как раз достаточно, чтобы позвонить домой и сказать девчонкам, что я прилетаю. Я чувствовал их волнение по телефону, но уже всего через несколько часов я их увижу.

Предвкушение и адреналин сделали следующий полет просто бесконечным, но сердце переполняла отцовская гордость, когда я представлял, как иду в Sportsmen’s Lodge, ведя за руки обеих своих замечательных дочек.

По прибытии в Лос-Анджелес я выглядел так, будто меня сбил мусоровоз, но, когда я вошел домой, меня сразу же встретили две визжащие маленькие девочки, а это затмевает даже самый жестокий джетлаг. Зная, что у меня есть всего несколько драгоценных часов с ними, я отогнал подальше любые мысли об усталости и включил «режим папы». Признаюсь: я принадлежу к категории отцов, которых многие называют «клоунами» (удивительно, правда?). Я часто напоминаю одного из тех ужасно надоедливых ведущих детских телешоу, от которых хочется сунуть голову в духовку. Я готов поставить себя в самое идиотское положение, лишь бы мои девчонки улыбались, с момента их пробуждения и до сказок на ночь. Пример: я всегда замечал, что, если танцевать, как придурок, под песни Earth, Wind and Fire, готовя по утрам блинчики, это не только вызывает улыбки, но и заставляет их вприпрыжку бежать в школу, пусть даже просто для того, чтобы сбежать от моего безумия.

Остаток дня я провел, поглощая тонны кофе и пытаясь удержать глаза открытыми, параллельно организуя вечернюю программу. Лимузин? Готово. Детское шампанское? Готово. Неудачная попытка выглядеть прилично после пути длиной почти в 10 000 миль? Готово два раза. Этот вечер был очень важен для девочек, поэтому подготовка была достойна церемонии вручения «Оскара» и была организована гламурной командой, которая вполне могла бы еще параллельно подрабатывать бригадой механиков NASCAR. На тот момент Вайолет была опытным ветераном подобных балов, но в глазах Харпер я видел, что для нее это действительно что-то особенное. Это момент, которого она так долго ждала. И это стоило каждой мили, которую я преодолел.

Я никогда не любил школьные танцы. Для меня они были болезненно неловкими, усиливали мою жуткую неуверенность в себе и никогда не переставали напоминать мне о том простом факте, что я ВООБЩЕ НЕ УМЕЮ ТАНЦЕВАТЬ. Ужасающий ритуал стояния в кругу с друзьями, пытающимися танцевать фанк под раздающуюся из динамиков «Super Freak» Рика Джеймса, нанес мне непоправимую психологическую травму, и с тех пор я смертельно боялся любого танцпола за пределами собственной кухни. Не говоря уже об одном выпускном на корабле, когда девушка бросила меня прямо на полпути вниз по реке Потомак без спасательного жилета. Так я стал тем парнем, что все время стоит у стены. Возможно, это немного иронично, учитывая, что я посвятил всю свою жизнь ритму. Но я видел, как танцуют многие барабанщики, и поверьте мне, это не круто.

Вскоре мы стояли в очереди в Sportsmen’s Lodge вместе с другими отцами и дочерями. Начала сказываться моя изнурительная усталость, волны истощения практически заставляли мои колени подгибаться; энергия быстро покидала меня. «Соберись! — сказал я себе. — Это вечер, который девчонки запомнят на всю оставшуюся жизнь, и у тебя есть всего два часа, чтобы разделить его с ними, прежде чем мчаться обратно в аэропорт для очередной поездки в 10 000 миль». Достаточно было одного взгляда на их лица, и ко мне тут же вернулись силы. Я СНОВА ПЕРЕПОЛНЯЛСЯ ГОРДОСТЬЮ, ЗНАЯ, ЧТО, НЕСМОТРЯ НИ НА ЧТО, ОНИ МОГУТ ПОЛОЖИТЬСЯ НА МЕНЯ. Я СПРАВЛЮСЬ.

Внутри нас встретили стандартные воздушные шары, аккуратно накрытые столы с красивыми блюдами, большой шведский стол с макаронами и куриными наггетсами, а также танцпол, полный орущих детей. Наши глаза горели, как у Дороти, когда она вошла в чудесный мир страны Оз, и мы осматривались, обнимаясь втроем. Что же делать в первую очередь? Есть? Танцевать? Наброситься на автомат для сладкой ваты? Ожидая, что Вайолет и Харпер будут немного нервничать, я сказал: «Давайте найдем столик и положим вещи?» Я повернулся, чтобы найти свободное место, и… они уже убежали к своим друзьям и танцевали маленькими стайками в визжащем ликовании. Я мог только улыбаться, наблюдая, как они веселятся с другими девочками. Моя работа здесь сделана, и теперь мне оставалось только общаться с другими такими же брошенными отцами, коротающими время за суровыми разговорами, вращающимися обычно вокруг спорта, в котором я полный профан. Если отцовство меня чему-то и научило, так это тому, что я не смог бы назвать ни одного спортсмена из Зала славы, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Хотя, если честно, мне на самом деле нравилось быть тем единственным чуваком на вечеринке, которому всегда больше интересен концерт в перерыве между таймами Суперкубка, чем сама игра.

Я всегда чувствовал себя немного инопланетянином и, очевидно, со временем научился это принимать. Когда в возрасте семи лет у меня диагностировали искривление позвоночника, мне пришлось начать носить специальную стельку на левом ботинке, чтобы постепенно исправить эту проблему. Я помню, как поначалу чувствовал стыд и смущение, потому что мне не разрешали носить крутые кроссовки, как у всех остальных, но в какой-то момент этот стыд и смущение превратились в своего рода силу. Я отличался от них, хотя бы просто ботинками, которые носил, и мне это нравилось. Я не хотел быть похожим на других. Каким бы искривленным я ни был, мне нравилось чувствовать себя странным. И нравится до сих пор. Так что теперь я снова изо всех сил старался вписаться, навсегда оставаясь ребенком в странных кроссовках.

Я следил за временем, зная, что в моем сложном плане почти нет права на ошибку. Считая минуты до того момента, когда мне снова придется прощаться (чего я всегда боюсь), я решил совершить небольшой набег на шведский стол за салатом цезарь, зная, что в самолете мне, вероятно, будет не до еды. Я рассчитывал, что доберусь до зала ожидания аэропорта, поем и выпью пару бокалов вина в бизнес-зале, а затем вырублюсь в самолете и просплю большую часть пятнадцатичасового полета. В конце концов, на тот момент я не спал, казалось, уже несколько дней, и мое тело наверняка сдастся от истощения и перейдет в режим глубокой спячки, до момента, когда шасси коснутся посадочной полосы в Сиднее.

Время пришло. Я осмотрел комнату, чтобы найти своих малышек, и еле сдержал слезы, увидев, как они проводили лучший вечер своей жизни, подпрыгивая и крича со своими подружками, изо всех сил стараясь попасть в ритм ча-ча-ча. Я отвел их в сторону и своим самым спокойным голосом объяснил, что мне пора идти, ожидая слез и удушающих объятий. Вместо этого они прощебетали: «Ладно! Пока, папа! Хорошо долететь!» — и помчались обратно на танцпол, оставив меня одного на стуле, с недоеденным салатом цезарь и отвисшей челюстью. НО Я МОГ ТОЛЬКО УЛЫБАТЬСЯ. МЕНЯ ЗАХЛЕСТЫВАЛА ОТЕЧЕСКАЯ ГОРДОСТЬ: Я НАБЛЮДАЛ, КАК МОИ ДОЧЕРИ ОБРЕТАЮТ НЕЗАВИСИМОСТЬ, БОЛЬШЕ НЕ ЦЕПЛЯЯСЬ ЗА СВОЕГО ЛЮБЯЩЕГО ПАПОЧКУ, И НАХОДЯТ СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ МИР ЗА ПРЕДЕЛАМИ ТОГО, КОТОРЫЙ МЫ СОЗДАЛИ ВМЕСТЕ. Страх разлуки был только в моей голове. Я схватил куртку и направился в аэропорт, оставив их закончить этот самый важный вечер вместе с мамой.

Сидя в зале ожидания аэропорта и попивая «Шираз», я прокручивал в голове предыдущие двадцать четыре часа, выбирая моменты, которые, несомненно, останутся со мной навсегда. Проход через нашу входную дверь, тщательная подготовка, потные ладони, прикалывание крошечных корсажей к их элегантным платьям, их лица в свете огней танцпола, горы макарон с маслом и паровой брокколи… Теперь мне нужно только добраться до гейта, и эта невыполнимая задача останется не чем иным, как воспоминанием. Тем, которое, надеюсь, навсегда останется с Вайолет и Харпер.

Мы с Гасом сели в самолет, и я бросил свои усталые кости на просторное сиденье и вырубился в идеальном винном тумане еще до того, как мы оторвались от земли. Миссия, мать ее, выполнена!

Турбулентность. Не та, что ощущается, как будто сидишь массажном кресле в торговом центре. Нет. Та, которая ощущается как землетрясение магнитудой 9.0, бросающее вас во все стороны, словно перышко на ветру (спасибо, Роберт Плант), одновременно сотрясая все внутренние органы и пугая до смерти. «Это пройдет, — сказал я себе. — Я справлюсь». Через добрых двадцать минут я почувствовал острую боль в животе, которую можно сравнить только с тем, будто кто-то взял нож и вырезает свои инициалы в моем кишечнике, как это делают влюбленные на скамейках в парке и старых дубах. Это ненормально. Это не морская болезнь. Это пищевое отравление. И пока самолет резко качало из стороны в сторону, я понял, что теперь застрял в этой алюминиевой трубе, лететь осталось еще тринадцать часов, а каждое внезапное движение вызывало у меня желание, скажем так, взорваться. Покрываясь холодным потом, я гипнотизировал лампочку с ремнем безопасности над головой, молясь, чтобы она погасла и я смог сбежать в туалет и избавиться от этих токсинов, но турбулентность продолжалась, казалось, целую вечность.

Пищевое отравление — самый страшный кошмар гастролирующего музыканта. Если у тебя простуда, ты пьешь горячий чай. Если у тебя грипп, ты принимаешь лекарства. Если у тебя пищевое отравление, тебе полный пиздец. Нет никакого способа удержать тело от того, для чего оно предназначено генетически: блевать и выводить из себя яд. Только у меня была проблема посерьезнее. Я физически не могу блевать. С двенадцати лет меня тошнило, наверное, три раза: один раз в четырнадцать, когда я слушал «Space Oddity» Дэвида Боуи на пивной вечеринке (нет ничего хуже, чем блевать все еще холодным пивом Meister Brau); один раз в 1997 году после плохого куска пиццы на улице в Голливуде (тогда это казалось хорошей идеей); и один раз после выступления Soundgarden на Форуме в Лос-Анджелесе в 2011 году (уверяю вас, дело было не в музыке). Так что любой приступ тошноты обычно представляет собой долгий процесс попыток убедить себя, что я смогу это сделать. В общем, это мой личный ад.

Лампочка ремня безопасности наконец погасла, и я пулей метнулся в туалет, запер дверь и наклонился над раковиной, пытаясь расслабиться и позволить природе сделать свое дело. Шли минуты, и я все больше и больше осознавал, что эта попытка изгнать моих внутренних демонов совершенно напрасна, но я, вероятно, вызывал подозрения у каждого пассажира и стюардессы в салоне, так долго задерживаясь в этом крошечном туалете. После тщетных усилий я, прихрамывая, вернулся на свое место. Меня знобило. Я посмотрел на часы… Лететь оставалось еще двенадцать часов.

Весь оставшийся полет был кошмаром. Многочисленные походы в туалет, многочисленные неудачные попытки и возвращение на свое место для очередного приступа спазматического озноба и лихорадки. Без сна. Без отдыха. Это был наихудший сценарий, который не мог случиться в более неподходящее время, учитывая, что после приземления в Перте мне нужно было прямиком ехать на концерт для саундчека. «Это испытание», — подумал я. Испытание воли и самоотверженности. Как гласит старинная мудрость: «Ты сделаешь что угодно, чтобы попасть на концерт».

Нужно еще учитывать, что в то время на первых страницах всех газет была Эбола. Страшная болезнь внушала ужас всему земному шару, и международные поездки были полны мер предосторожности, которые требовали того или иного досмотра всех пассажиров. Когда мы приблизились к Сиднею, мне вручили обычные таможенные и иммиграционные карточки, но теперь к ним прилагалась еще и обязательная анкета в отношении Эболы, которую все должны были заполнить. Простая форма с вопросами, требовавшими ответа «да» или «нет», со списком симптомов, которые были признаками того, что вы можете быть заражены лихорадкой Эбола. Я с ужасом прочитал список. Тошнота. Диарея. Высокая температура. Озноб… У меня были они все. Я представил, как меня бросают в комнату в аэропорту, полную людей с реальной лихорадкой Эбола, где я заражался и в конечном счете умирал в одиночестве по ту сторону экватора. Я сел в своем кресле, постарался изобразить веселое выражение лица и силой воли избавиться от своей болезни.

Когда мы высадились из самолета, полностью вымотанный, я прошептал Гасу: «Чувак, у меня пищевое отравление». Его глаза расширились, и мы не сводили глаз с двери самолета. Нам предстоял еще пятичасовой перелет в Перт. Это еще не конец; это только начало. Он достал телефон и, как и всегда, начал изо всех сил искать способ исправить эту катастрофическую ситуацию, пока мы шли к выдаче багажа. Наш план был сорван, все ставки не сыграли, и теперь это становилось рок-н-рольной версией The Amazing Race[67]. То, что поначалу казалось интересным приключением, теперь превратилось в выживание. И все во имя Отца.

К тому времени, как мы сели на следующий рейс, Гас договорился с врачом, чтобы он встретил меня в отеле в Перте. К счастью, казалось, что самое худшее уже позади, и теперь мне оставалось только пытаться удержать в себе чашку чая и тосты, надеясь, что это даст хоть немного энергии, которая понадобится мне для еще двух с половиной часов кричащего рок-н-ролла. Это казалось невыполнимой задачей, но пути назад уже нет. Сцена была подготовлена, оборудование настроено, и тысячи фанатов Foo Fighters ждали своего лучшего вечера в жизни.

Ко мне в номер пришел врач и, глядя на часы, объяснил, что именно я должен сделать за то короткое время, оставшееся до того, как зажгутся софиты. «Прими эту таблетку прямо сейчас. Я введу тебе литр жидкости, ты должен будешь полежать один час». Я запихнул в рот таблетку от диареи, посмотрел, как через капельницу в мою вену втекает жидкость (и куда она вся идет?), и моя голова упала на подушку, как тонна кирпичей. «Я справлюсь», — подумал я еще раз.

Мои товарищи по группе изумленно встретили меня за кулисами. Их предупредили, что я могу быть немного не в себе, поэтому обсуждалось изменение сет-листа с планами действий на случай, если решу выступить в стиле Джи-Джи Аллина[68] и залить сцену всякими непотребствами. Моя привычная подготовка к концерту с подпрыгиваниями на месте, веселясь с парнями за парой коктейлей, теперь сводилась к тому, что я сидел на диване с недоеденным бананом в руке, пытаясь собраться с силами, чтобы спеть 25 песен в этой летней жаре… «Мне конец», — подумал я. Я посмотрел на мини-холодильник и заметил бутылку Guinness, спрятанную за Gatorade и кокосовой водой. «Приветики…» — сказал я, открыл бутылку, выпил пиво и побежал на сцену. Да ладно, раз уж его можно пить кормящим матерям в Ирландии…

То, что могло стать судьбоносным кораблекрушением эпических масштабов, превратилось в триумфальную ночь оглушительного пения и радостного празднования окончания тура. Тридцать шесть часов, которые предшествовали этому выступлению, в конечном счете наполнили энергией не только мое тело, но и душу, напомнив обо всем, за что я благодарен в своей жизни. Моя семья. Мои друзья. Моя музыка. Меня вылечила жизнь, и я вернулся в отель после концерта, уже не сломленный, но окрепший, с еще одним невероятным туром по Австралии за плечами.

На следующее утро я проснулся, поел и поехал обратно в аэропорт, чтобы отправиться в двадцатидвухчасовую поездку обратно домой. Миссия, мать ее, выполнена. Я сделал это.

Облетая планету в последний раз, я думал об этом безумном жесте любви к своим детям, размышляя об отношениях с собственным отцом и задаваясь вопросом, сделал ли бы он то же самое для меня. Перевернул бы он небо и землю, только чтобы быть со мной в такой важный день? Я в этом сомневался. Может быть, я люблю своих детей так сильно, потому что мой отец так не мог.

Я твердо верю, что свое понимание или «версию» любви каждый человек изучает на примере с первого дня своей жизни, и это становится твоей путеводной звездой, что бы ни случилось. Это основа для всех значимых отношений. И, конечно же, за то, что она у меня есть, я должен благодарить свою мать. Я ЛЮБЛЮ СВОИХ ДЕТЕЙ, КАК ЛЮБИЛИ В ДЕТСТВЕ МЕНЯ, И МОЛЮСЬ, ЧТОБЫ ОНИ ДЕЛАЛИ ТО ЖЕ САМОЕ, КОГДА ПРИДЕТ ИХ ВРЕМЯ. НЕКОТОРЫЕ ПОРОЧНЫЕ КРУГИ ОБЯЗАТЕЛЬНО ДОЛЖНЫ РАЗОРВАТЬСЯ. А ЧТО-ТО ДОЛЖНО УСИЛИТЬСЯ.

Спустя годы я вез Харпер в школу, и она спросила: «Папа, какой был у тебя самый длинный перелет на самолете?» Я улыбнулся и сказал: «Ну… Помнишь, как однажды я приехал домой всего на одну ночь, чтобы отвести тебя на твой первый бал?» Она кивнула. «Я летел около двадцати часов», — сказал я. Она посмотрела на меня как на придурка: «Двадцать часов?! Не надо было этого делать!!!»

Мы улыбнулись, и после долгой паузы она повернулась ко мне и сказала: «Хотя, вообще-то, знаешь… Это было нужно».

— Ты сидишь?

Голос Джона Сильвы, окончательно охрипший после десятилетий выкрикивания приказов в своем захламленном голливудском офисе, в данный момент не мог звучать чище. Прозвучали те два слова, которые никто не хочет слышать в начале телефонного звонка, особенно от человека, отвечающего за твою карьеру. «Да… А что? Что случилось?!» — выпалил я в ответ, с ужасом, пронизывающим каждую клеточку моего тела, ожидая каких-то разрушительных новостей.

«Звонили из Американской киноакадемии. Они хотят, чтобы в этом году ты исполнил “Blackbird” на церемонии “Оскар”».

Я остолбенел.

Мой разум мгновенно перенесся в тот момент, когда все взгляды и камеры будут обращены на меня, наедине с акустической гитарой, в прямом эфире по телевидению перед 34 миллионами человек.

И хотя сейчас я сидел в трениках в своей гостиной и до концерта оставалось еще несколько недель, страх сразу же захватил меня. Я не мог представить более ужасающую перспективу. Тихое «Охренеть!» — это все, что я смог пробормотать в ответ.

Конечно, эта песня для меня не в новинку.

Аранжировка отпечатана в моей памяти с детства, и в конце концов я выучил сложную технику игры на гитаре Пола Маккартни, подпевая его великой мелодии.

Хотя одно дело — изящно исполнить такую сложную песню, не вставая с дивана дома.

Другое — провернуть это, пока ВСЯ ГРЕБАНАЯ ПЛАНЕТА СМОТРИТ (не говоря уже о Дженнифер Лоуренс и Сильвестре Сталлоне в зале).

Когда телефон практически выскользнул из моей потной ладони, я прохрипел в ответ: «Подожди… Но почему?» Я ничего не понимал.

Группа на тот момент решила передохнуть (или, как мы тогда говорили, «передохнуть»), а меня явно не номинировали на «Оскар», так с какой стати они меня звали? «Они хотят, чтобы ты был музыкальным сопровождением для сегмента “In Memoriam”», — ответил Сильва. «Не самый радостный момент», — подумал я, но, никогда не отступая перед любым вызовом, сказал: «Давай я позвоню тебе завтра. Утро вечера мудренее».

Я повесил трубку и сидел в тишине.

Мой мозг судорожно метался от сотни причин воспользоваться этой беспрецедентной возможностью к сотне причин вежливо отказаться. Быть приглашенным отдать дань уважения тем, кого киноиндустрия в этом году потеряла, — большая честь, но… Я сомневался, справлюсь ли с такой задачей. В глубине души мне было страшно.

В конце концов, «Blackbird» — очень непростая песня, а играть на церемонии вручения «Оскар» — это совсем не то, что играть перед залом, полным фанатов Foo Fighters.

К счастью, я уже исполнял эту песню раньше, правда, совсем для другой публики.

Это было на школьном концерте в третьем классе Вайолет годом ранее.

Школьный концерт, который больше не называют конкурсом талантов из-за страха жуткой психологической травмы, которую может нанести нашему растущему поколению любое соревнование (здесь выразительное закатывание глаз), обычно проходил в школьном спортзале и представлял собой детей, играющих на пианино или открывающих рот под песни Кэти Перри с замысловато поставленными танцевальными номерами, перед залом, состоящим из гордых родителей в спортивной одежде Lululemon.

Узнав о предстоящем концерте, Вайолет сразу же помчалась домой и взволнованно спросила, может ли она исполнить «Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band» co своими самыми близкими друзьями. Для нее это не такая уж необычная просьба, учитывая, что с самого раннего возраста я промыл ей мозги полным репертуаром The Beatles, надеясь заложить некую прочную музыкальную основу, прежде чем она перейдет к таким музыкантам, как Карди Би и Игги Азалия. Ее энтузиазм показал мне, что она наконец почувствовала: это ее шанс поделиться талантом с другими, чего я ждал с тех пор, как впервые услышал ее прекрасный голос, когда она подпевала песням Эми Уайнхаус из своего маленького автокресла во время долгих поездок через долину Сан-Фернандо. Было сделано несколько телефонных звонков, чтобы закинуть удочку, но, к нашему ужасу, мнение ее друзей было единогласным: «Какой еще Сержант?!»

Вайолет ужасно расстроилась, узнав, что друзья не будут с ней выступать. Когда мы вместе сидели на диване и я смотрел, как слезы катятся по ее ангельскому личику, во мне проснулся отец-защитник. «Эй, а что, если мы с тобой исполним “Blackbird” вместе? Я буду играть на гитаре, а ты споешь!» Она подняла глаза и вытерла слезы. Выражение ее лица мгновенно изменилось, и она взволнованно кивнула с улыбкой облегчения. Я побежал за гитарой, сел перед ней и начал играть песню. Даже без репетиции или без текста, с которым можно было бы сверяться, она идеально попадала в акценты и пела в нужной тональности, так что мы с первой попытки сыграли практически идеально. Это было прекрасно. Я бы сказал, что удивлен, но я не удивился. Я знал, что она может это сделать. Но… могу ли я? Мы ударили по рукам и составили план: будем репетировать каждое утро перед школой и каждый вечер перед сном до самого дня концерта, чтобы быть более чем готовыми к тому моменту, когда нас позовут на сцену.

Saturday Night Live, стадион «Уэмбли», Белый дом — каждое из этих монументальных выступлений было ярким событием в моей карьере, но волнение перед этими концертами меркло по сравнению с тем, как я нервничал сейчас.

И не имело никакого значения, что это просто спортзал, полный родителей, потягивающих обезжиренный латте со льдом и уставившихся в мобильные телефоны.

Я был там ради Вайолет, и мне было важно, чтобы это выступление прошло гладко. Так что каждую свободную минуту, которая у меня была с того дня, я тратил на то, чтобы стать ее безупречным аккомпаниатором, пытаясь усовершенствовать эту прекрасную гитарную аранжировку до мозолей на всех пальцах. «ЭТО САМОЕ ВАЖНОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ В МОЕЙ ЖИЗНИ», — ДУМАЛ Я.

На саундчек утром в день концерта мы пришли нарядные и хорошо подготовленные. Я попросил табурет, чтобы сидеть на нем, пока играю. Вайолет попросила пюпитр для своего текста на тот маловероятный случай, если он ей понадобятся. Мы настроили уровни гитары и микрофона и стали нервно ждать, пока наполнится зал. Будучи в этой школе с детского сада, Вайолет знала почти всех, и почти все знали Вайолет, но свой удивительный голос она до этого момента тщательно держала в секрете.

После нескольких прелестных выступлений назвали наши имена, и под аплодисменты мы поднялись на сцену. Мы заняли свои места, и в ужасающей тишине я посмотрел на Вайолет и сказал: «Готова, малышка?» В ужасе она кивнула, и я начал спокойное гитарное вступление, напоминая себе, что это, без сомнения, самое важное выступление в моей и ее жизни. Как обычно, она пела идеально, и я смотрел, как у зрителей постепенно начали отвисать челюсти. Ее невинный кристально чистый голос заполнял зал, и публика была просто ошеломлена. Я мог только улыбаться, зная, что они наконец-то увидели Вайолет, которую я так хорошо знал. Когда прозвучал последний аккорд, нас встретили бурными овациями. Мы поклонились, дали друг другу пять и ушли со сцены, уступая место следующему исполнителю. «Это было охренительно, малышка!» — сказал я, обнимая ее.

Мое сердце наполнилось гордостью. Не только за музыкальные способности Вайолет, но и за ее смелость.

Смелось — главный определяющий фактор в жизни любого артиста. Нужна смелость, чтобы обнажить свои самые сокровенные чувства, раскрыть истинный голос или выйти перед аудиторией и открыться всему миру. Эмоциональная уязвимость, которая часто необходима для создания отличной песни, также может работать и против вас, когда вы делитесь песней со всем миром. Это конфликт, знакомый любому тонко чувствующему творческому человеку. И это чувство, которое я испытывал каждый раз, когда пел свой текст кому-то, кроме себя. Понравится ли это? Достаточно ли я хорош? Нужна смелость, чтобы быть собой, соединяя эти противоположные эмоции, и когда это случается, происходит волшебство.

Все еще думая о вручении премии «Оскар», я ждал, пока Вайолет вернется из школы, чтобы сообщить ей новости. После долгих колебаний я наконец принял решение отказаться, убедив себя, что мне не нужно играть на «Оскаре» и что я, вероятно, все равно все испорчу, но решил поделиться этим абсурдным предложением с дочерью. Когда она ворвалась в дом с рюкзаком, набитым учебниками, я взволнованно сказал: «Угадай, что меня сегодня попросили сделать!» «Что?» — спросила она. «Сыграть “Blackbird” на церемонии вручения премии “Оскар”!» Она посмотрела мне прямо в глаза и сказала: «Ну? Ты же согласился, да? В смысле… ты же пел ее на школьном концерте!»

Перчатка брошена. В мгновение ока я понял, что должен играть на «Оскаре». Как ее отец, я теперь должен показать ей, что у меня есть та же смелость, какую она продемонстрировала в школе в тот день, как бы страшно мне ни было. КОНЕЧНО, Я ДОЛЖЕН ДОКАЗАТЬ ЕЙ, ЧТО МОГУ ЭТО СДЕЛАТЬ, НО В ГЛУБИНЕ ДУШИ ТАКЖЕ ДОЛЖЕН БЫЛ ДОКАЗАТЬ ЭТО СЕБЕ.

Я позвонил Джону Сильве, принял предложение и начал подготовку к самому большому выступлению в моей жизни.

Было решено, что я буду играть эту песню с оркестром, а на экране надо мной будут меняться фотографии. Но был один нюанс: песня полностью переработана, чтобы соответствовать последовательности фотографий, а оркестр будет играть из студии на улице, оставляя меня одного на сцене, без дирижера, к которому можно было бы обратиться в случае, если мне понадобится помощь с этим меняющимся темпом. Поэтому я должен был играть под «щелчки» в ушном мониторе, которые служили своего рода метрономом. Ничего сложного, да? Забавный факт: я никогда в жизни не играл с ушными мониторами (это такой маленький приборчик, похожий на наушник, который помогает слышать себя и который со временем стал стандартом для большинства музыкантов). Я по-прежнему предпочитаю олдскульные напольные мониторы, которые выглядят как старые грязные колонки и от которых после каждого удара бас-бочки у тебя волосы улетают назад. Это добавляло проблем. Как я вообще собирался играть без дирижера или метронома в ушах?

В конце концов я сдался и неохотно согласился впервые в жизни использовать ушные мониторы на глазах у 34 миллионов человек. «Во что я ввязался?» — думал я. Я решил, что в случае серьезного форс-мажора просто найду Дженнифер Лоуренс в первом ряду и, как смогу, спою ей серенаду. Ну или, на крайний случай, Сильвестру Сталлоне.

Из всех церемоний награждения премия «Оскар» определенно нехило выделяется. Чтобы просто подключить инструмент, нужно практически получить разрешение на въезд в Пентагон, а подбор гардероба — что-то прямиком из фильмов о Золушке. Не моя тема. Я привык забредать на мероприятие после нескольких коктейлей, в пиджаке, который будет вполне уместен как на похоронах, так и в суде. Но сейчас ситуация другая. Мне назначили встречу в бутике в Беверли-Хиллз, чтобы подобрать идеальный костюм. Чувствовал я себя там, как рыба, которую вытащили из воды, если не сказать больше.

Торча перед стойками с одеждой, я понятия не имел, с чего начать. Любой, кто знает меня, в курсе, что я самый «немодный» человек на земле и в целом все еще одеваюсь так же, как в девятом классе (кеды, джинсы, футболка с логотипом группы), так что мне назначили стилиста, чтобы помочь найти идеальный костюм. Вскоре меня познакомили со стильной молодой блондинкой с огромными голубыми глазами по имени Келси. «Вообще-то мы уже встречались раньше», — сказала она. Я посмотрел на ее лицо и, хотя оно показалось мне знакомым, не смог ее вспомнить. «Я была маленькой девочкой в клипе Nirvana “Heart-Shaped Box”…» Тишина. А затем я внезапно увидел все в ее больших голубых глазах. Это она.

Просто О-ХРЕ-НЕТЬ. ВСЕЛЕННАЯ НЕ ПЕРЕСТАЕТ ПРЕПОДНОСИТЬ СЮРПРИЗЫ.

Этот клип, снятый двадцать три года назад легендарным фотографом Антоном Корбейном, представлял собой сюрреалистический коллаж из рождения, смерти, анатомии и хаоса в фантазийном мире, с пожилым мужчиной, висящим на кресте в позе Иисуса Христа. Посреди всего этого стояла маленькая девочка в белом плаще с капюшоном, ее огромные глаза были полны печали, возможно, олицетворяя невинность, которую Nirvana потеряла во время травмирующего пути к славе. И вот мы здесь, воссоединились в примерочной, прикалывая манжеты брюк, которые я буду носить, играя песню The Beatles перед залом, полным кинозвезд. Довольно иронично?

По мере приближения часа икс я нервничал все больше и больше. Ужиная с Полом Маккартни за неделю до церемонии, я сказал ему, что буду выступать. «Какую песню будешь играть?» — спросил меня Пол. «Blackbird», — нервно ответил я. «Дерзко», — сказал он, улыбаясь и помахивая передо мной пальцем. Это было забавно, но еще больше усилило давление, так как теперь у меня появилась еще одна причина не облажаться.

Я постоянно возвращался к образу Вайолет на сцене, сумевшей доказать себе, что у нее хватит смелости обнажить свои самые сокровенные чувства, раскрыть свой истинный голос, встать перед публикой и открыться всему миру. Меня вдохновляла ее храбрость, поэтому я постарался найти в себе и в своем сердце мужество и посвятил это выступление ей.

Если вы вдруг хотите побывать на «Оскаре», поверьте мне, за ним гораздо приятнее наблюдать из своей гостиной, со шпинатным соусом и холодным пивом. Я аплодирую всем, кто посвятил свою жизнь искусству, но, боже мой, это похоже на самую длинную католическую мессу, какую только можно представить, разве что без крекеров и каберне в наперстках. А мое выступление было к тому же ближе к концу программы, что оставляло меня наедине с растущим беспокойством. Шли часы. Дни. Недели. И спустя, казалось, вечность меня наконец вызвали за кулисы для подготовки.

Подойдя к своему стулу посреди сцены во время рекламной паузы, я посмотрел на первый ряд, где весь вечер сидели Дженнифер Лоуренс и Сильвестр Сталлоне, пытаясь найти их лица, чтобы они могли спасти меня в случае, если мое выступление превратится в катастрофу. Но их не было. Вместо них сидела массовка, которой их заменили и которые смотрели на меня с замешательством, явно ожидая Леди Гагу. «Одна минута!» — крикнул режиссер по громкой связи. Я вставил свой крошечный ушной монитор, отрегулировал микрофон, глубоко вздохнул и закрыл глаза.

Я видел Вайолет. Я видел ее первые шаги в младенчестве. Я видел, как в свой первый день в школе она машет мне рукой на прощание. Я видел, как она впервые крутит педали на велосипеде, больше не нуждаясь в помощи своего любящего отца. И я видел ее на сцене, поющую «Blackbird» в школьном спортзале. Я ПОЧУВСТВОВАЛ ЕЕ СМЕЛОСТЬ И НАШЕЛ СВОЮ.

Жалко, что Дженнифер и Сильвестр это пропустили.