Гитлеровское завещание положило конец всем толкам о наследовании власти. Сам тиран предусмотрел некоторую форму продолжения режима. Должно быть, он понял, что не все назначенные им лица выживут, но он и не рассчитывал, что его последнее завещание будет рассылаться по частям.

Гитлер наверняка не сомневался в готовности Дёница взять на себя поручаемую ему задачу. Его непоколебимая верность и преданность в качестве главнокомандующего ВМС, его готовность подчиняться Верховному главнокомандующему вермахтом и фюреру Третьего рейха, а также отчаянное положение Германии делали любой отказ немыслимым. Гитлер, очевидно, думал, что Дёниц, подобно известному коменданту крепости Грауденц[5] в 1806 г., никогда не склонится под вражеским игом, будет сражаться до конца и геройски погибнет вместе с остатками рейха.

Как мы знаем, Карл Дёниц (умер в 1980 г. — Ред.) и еще несколько человек выразили готовность возглавить Германию в мае 1945 г. Некоторые из них были еще Гитлером назначены на посты, которые заняли при новом главе государства; другие впали в немилость, но большинство было назначено самим Дёницем. Ввиду явного приближения катастрофы было бы законным задаться вопросом, какие мотивы подвигли этих людей на то, чтобы взяться за задачу с такой ничтожной перспективой на успех или признательность.

Переходный период от войны к миру неизменно предъявляет исключительные требования ко всем официальным военным и гражданским властям; он порождает многочисленные проблемы, связанные с переориентацией. Для того чтобы руководить такой фундаментальной перестройкой, нужны профессиональные эксперты и опытные политики, способные подготовить «завтрашний день». В случае Германии, однако, этот переход совпал не только с крушением государства, экономики и финансов, но и с требованием победителей демонтировать предыдущий политический режим, а это породило трудности невообразимых размеров. Где найти таких экспертов, на которых нет печати вчерашних событий, — и это в стране, где все средства сообщения замерли? Приходилось делать все возможное, приходилось работать с теми, кто был под рукой, даже если их политическое прошлое не было таким безупречным, как хотелось бы. Где найти незапятнанных политиков в государстве, которое систематически изгоняло в эмиграцию, изолировало или ликвидировало всех несогласных? В конце тотальной войны и тоталитарного государства люди у власти в переходный период, очевидно, должны были быть сторонниками или, по крайней мере, симпатизирующими предшествующему политическому режиму.

С другой стороны, у этих людей могла быть и другая мотивация — более высокий стандарт чувства долга и настоящая любовь к своей стране. По каким же другим причинам они в этот момент взялись бы за столь неблагодарную задачу, предлагающую столь ничтожные перспективы?

Эти размышления подчеркнуты последующими более или менее детальными портретами ведущих германских политических и военных деятелей мая 1945 г. Никто из членов нового правительства или новых военных руководителей не был в оппозиции Германии Гитлера — в лучшем случае они были «попутчиками». Почти все, однако, были людьми с сильным чувством долга и преданными патриотами — качества, которые в большинстве случаев заставили их терпеть методы преступного национал-социалистического государства. Во многих случаях личные амбиции и карьеризм явились дополнительными факторами. Гитлер показал мастерскую способность использования их сильных и слабых сторон самыми различными способами. Все они пытались ускользнуть от последствий политики, в которой, по словам Йоахима Феста, они «сотрудничали с закрытыми глазами».

История дает много примеров военных руководителей или специалистов, кому в моменты величайшей опасности была вручена судьба их страны либо кто взял на себя эту ответственность по своей инициативе. Немногим, однако, довелось столкнуться со столь трудной ситуацией или оказаться совершенно не готовым для политического поста, как Карлу Дёницу.

Когда Гитлер совершил самоубийство, Дёницу было пятьдесят четыре года и он достиг предела амбиций в своей профессии: уже в течение двух лет он являлся главнокомандующим своим родом войск — ВМС (кригсмарине). Кроме того, недавно на него было возложено руководство органами гражданской и военной администрации в той мере, в какой они отвечали за оборонительные приготовления в Северной Германии. Однако настоящие инструменты власти, то есть сухопутные силы, люфтваффе, СС и политическая машина, были за пределами его полномочий.

Ничто в его прошлом не говорило о том, что у него были какие-либо иные амбиции, кроме военной карьеры. Напротив, внимание Дёница было, пожалуй, чересчур сконцентрировано на его профессии.

Карл Дёниц был сыном инженера, работавшего на заводе фирмы «Карл Цейс Йена», родился в Берлине в районе Грюнау 16 сентября 1891 г. Может показаться удивительным, что он избрал для себя ремесло военного моряка и целиком посвятил свою жизнь требованиям и нуждам военно-морских сил. Однако знание его прошлого и воспитавшая его среда позволяют понять этот выбор.

Веками предки Дёница были помещиками и должностными лицами в краях на Эльбе возле устья реки Зале (то есть на исконных славянских землях, захваченных немцами. — Ред.). Постоянные конфликты со славянами (которые восставали. — Ред.) были их хлебом насущным, и они всегда были готовы схватиться за оружие при любом знаке опасности с Востока. (Опасность в основном исходила от немцев, постепенно захватывавших славянские земли к востоку от Эльбы, а затем и Одера — «Дранг нах Остен» («Натиск на Восток»). — Ред.) Более поздние поколения его рода были в равной степени готовы защитить и себя; их сыновья становились офицерами или протестантскими пасторами, причем последние часто были столь же дерзкими в своем поведении, как и солдаты. Соответствующее образование привило им чувство долга и сурового аскетизма. Главнейшим принципом представителей этой семьи был строгий общественный порядок, власть и руководство сверху в сочетании с уважением и безусловным повиновением снизу. Карл Дёниц, как и остальные, был воспитан на этих древних прусских и фридриховских принципах. Его отец был готов отдать «разрубить себя на мелкие кусочки» ради «своего» кайзера Вильгельма I. Характер Дёница постоянно выковывался этими впечатлениями домашней среды и переходившей из поколения в поколение традицией готовности защищаться от любой опасности, исходящей с Востока (который, естественно, сопротивлялся вышеупомянутому «натиску на восток». А в планах кайзера Вильгельма II захват «жизненного» пространства на Востоке предполагался по линии Онежское озеро — Валдай — Волга, что в основном совпадало с последующими планами Гитлера. — Ред.).

По окончании учебы в Веймаре в 1910 г. Дёниц уже настроил себя на поступление на службу на императорский военный флот. Его жажда приключений раззадоривалась чтением книг Нансена и Свена Гедина (Свен Гедин, 1865–1952, шведский путешественник. Исследовал Тибет, Синьцзян, Монголию, Восточный Туркестан (1803–1935). В годы Второй мировой войны сотрудничал с гитлеровскими властями. — Ред.)\ ежегодные каникулы на Балтике пробудили в нем любовь к морю; рассказы некоторых его родичей о поездках в Китай и Египет разожгли в нем страсть к путешествиям. Став морским офицером, юный Дёниц надеялся увидеть мир и дать «своему» кайзеру Вильгельму II доказательство своей верности. Более того, его выбор карьеры был модным для того времени. Поскольку служба становилась все более связанной с техникой, все больше и больше молодых людей из образованных слоев общества выбирали морскую карьеру, хотя они вовсе не обязательно должны были быть родом с «побережья».

Свое первоначальное морское обучение Карл Дёниц проходил на «Герте», а затем последовал специальный курс в морской школе во Фленсбург-Мюрвике. Младшим лейтенантом он служил на «Бреслау» в Средиземноморье. И здесь его застало начало войны. Вскоре после этого два крейсера — «Гебен» и «Бреслау» — были переданы туркам, а их команды были наняты для обучения турецких моряков.

Боевые действия «Гебена» в Босфорском проливе в 1915 г. скоро привели к вступлению Турции в войну. (Линейный крейсер «Гебен» вместе с легким крейсером «Бреслау» был в 1914 г. включен в состав военного флота еще нейтральной Турции. 29 октября 1914 г. «Гебен» без объявления войны обстрелял Севастополь (в ответ получив 254-мм снаряд в корму), а затем потопил минный заградитель «Прут» и эсминец «Лейтенант Ильин». После этого пиратского рейда Россия объявила Турции войну. 18 ноября 1914 г. «Гебен» и «Бреслау» снова пошли к Крыму и у мыса Сарыч нарвались на линкоры русского Черноморского флота. Линкор «Евстафий» (додредноутный, 4305-мм и 4203-мм орудия против 10 280-мм орудий у «Гебена») добился нескольких точных попаданий (получив, в свою очередь, 4 попадания), что вызвало пожар на «Гебене», после чего последний ушел к Босфору, используя преимущество в скорости. 10 декабря «Гебен» прикрывал транспорты с турецкими войсками и обстрелял Батум. 26 декабря 1914 г. «Гебен» наскочил на минное поле, установленное русскими у входа в пролив Босфор, получил две пробоины (одна из них 60 квадратных метров), но сумел доползти до базы, где встал на ремонт. В дальнейшем после ремонта еще не раз схватывался с кораблями Черноморского флота, преимущество которого в ходе войны становилось подавляющим вплоть до Октябрьской революции 1917 г. — Ред.) Оба корабля, «Гебен» и «Бреслау», плавали под турецким флагом, и орудийным огнем с «Бреслау», на котором все еще служил Дёниц, было подожжено четырнадцать русских судов (видимо, мелких торговых и шаланд. — Ред.) возле Новороссийска. Когда крейсер пришлось поставить на капитальный ремонт, Дёница отправили в отряд морской авиации на Галлиполийский полуостров, где он оставался до 1916 г. В Германию он вернулся лишь после повышения в звании до лейтенанта и был направлен в род войск, развитию и укреплению которого было суждено стать главной задачей его жизни на многие годы, — подводный флот.

Здесь он обнаружил то, что было его сердцу дороже всего, — «уникальный дух товарищества, порожденный судьбой и трудностями, которые разделяет вместе команда подводной лодки, где благополучие каждого моряка находится в руках всех и где каждый человек являлся неотъемлемой частью всего целого».

Между 1916 и 1918 гг. Дёниц обучался военной профессии вначале как вахтенный офицер, а потом как командир подводной лодки. В ранние часы 4 октября 1918 г. он лично испытал на себе недостатки тогдашней наступательной тактики. К юго-востоку от Сицилии он атаковал тяжело груженный караван судов; после подрыва торпедой грузового судна Дёниц был вынужден уйти на глубину, поскольку прямо на него направился вражеский эсминец; вместе с командой Дёниц ожидал атаки глубинными минами в любую минуту, но этого не произошло. У-68 осторожно всплыла и последовала за конвоем. Однако внезапное наступление рассвета вынудило к еще одному погружению, и оно чуть не привело к катастрофе. Из-за неисправности продольного стабилизатора лодка встала на голову и устремилась в глубину. Скоро она достигла отметки 60 метров, при которой давление воды было тем максимумом, который лодка могла выдержать. Дёниц приказал немедленно продуть цистерны сжатым воздухом. После нескольких жутких минут подлодка, уже ставшая слишком легкой, всплыла на поверхность и очутилась посреди вражеского конвоя. Завыли сирены, загрохотали пушки, и вражеские миноносцы устремились в атаку. У-68 уже не могла совершить погружение, поскольку кончились запасы сжатого воздуха для последующего всплытия, и ее продырявили в нескольких местах. Не оставалось выбора, кроме как отдать приказ команде «Покинуть корабль!». Дёница спас один из эсминцев конвоя. Он оказался пленником британцев. Тем не менее Дёниц извлек существенный урок: одинокая подлодка не может успешно атаковать — слишком велики здесь материальные и психологические проблемы. Чтобы справиться с большим конвоем, необходимо использовать несколько подводных лодок. Позднее этот опыт привел к выработке тактики групп — «волчьих стай», столь успешно применявшейся во Второй мировой войне.

Для милитаристского мышления Дёница ничего не могло быть отвратительнее плена. Он непрерывно размышлял над тем, как выйти из этого постыдного положения. Наконец он с двумя товарищами загорелись, как им казалось, оригинальной идеей: они решили выдать себя за сумасшедших и стали имитировать маневры подводной лодки, бегая по кругу с опущенной головой и жужжа «бзз, бзз, бзз». Естественно, британские психиатры не попались на эту детскую приманку. «Сумасшедших» поместили в одиночные камеры, и они скоро выздоровели. Однако глотание слюны после жевания табака оказалось более эффективным, породив симптомы, схожие с теми, что наблюдаются при малярийной лихорадке, и это привело к досрочному освобождению.

Вернувшись из плена в июле 1919 г., Дёниц явился в штаб новых ВМС Германии. Офицер из отдела кадров спросил, не желает ли он продолжать службу. Дёница привлекала только профессия моряка, ибо здесь была надежда снова выйти в море на подлодке. Когда офицер-кадровик выразил мнение, что Германия в обозримом будущем вновь будет иметь свой подводный флот, Дёниц решил остаться на службе. Ему, однако, пришлось несколько лет сдерживать свою любовь к субмаринам, потому что Германии по Версальскому договору запрещалось иметь подводные лодки. В течение нескольких лет Дёниц занимался усовершенствованием тактики надводных кораблей и торпедных катеров. После получения звания лейтенанта-коммандера он был назначен командовать 4-й флотилией торпедных катеров, и тут у него наконец появилась возможность разработать основы «своей» тактики «волчьей стаи».

Во время стажировки в морском штабе в Берлине с 1924 по 1927 г. Дёниц впервые получил опыт морского управления, отвечая за вопросы поддержания дисциплины и применения военно-уголовного права. Также ему пришлось иметь дело с вопросами внутренней политики, оказывавшими влияние на ВМС страны. Отсюда возникли его контакты с рейхстагом, климат и атмосфера которого были крайне противны его упорядоченному складу военного мышления. На него эта «парламентская фауна» (как выразился Мориак) и тактические маневры партий производили отталкивающее впечатление. Его, в частности, привыкшего к кратким докладам по существу дела, ужасали эти скучные дебаты, нацеленные на приобретение электората. Эти впечатления вместе с опытом службы старшим офицером штаба базы на Балтике в 1930–1934 гг. все более и более укрепляли в нем антиреспубликанские настроения и растущую симпатию к национал-социализму. Вначале, следуя традициям имперской эпохи, Дёниц держался как можно дальше от политики. Тем не менее, являясь офицером штаба базы, он должен был быть настороже на случай внутренних беспорядков, а поэтому политика, так или иначе, оказалась в поле его кругозора. Несомненно, монархия все еще оставалась для Дёница идеалом; падение империи в 1918 г. стало для него настоящим потрясением. Теперь, казалось, национал-социалистическая программа предлагала, наконец, какие-то гарантии национальной цели; партия (НСДАП) вроде бы выступала за решительные организованные действия. Обещания Гитлера построить истинно народное сообщество, избавление от классовой борьбы и безработицы, а также перспектива возникновения сильной Германии — все это представлялось Дёницу желанным; строгий режим, управляемый сверху, вполне отвечал его идеалам, основанным на главенстве Пруссии и монархии. Это традиционное страстное желание иметь верховное руководство было типичным для широких слоев населения и, конечно, отвечало иерархическим тенденциям милитаристских и чиновничьих кругов. Дополнительным фактором была подготовка Дёница как морского офицера, которая вселила в него идеал тесно связанного сообщества товарищей на борту корабля; поэтому создание схожего компактного народного сообщества, упраздняющего классовую борьбу, представлялось ему стоящей целью. Эта благоприятная картина новой партии подкреплялась ее милитаристским характером и авторитарной иерархией, но выше всего Дёницем ценились перспективы, которые раскрывались после реабилитации его военной профессии. Еще до 1933 г. Гитлер дал понять, что стоит за восстановление ВМС. Вскоре после прихода к власти он подтвердил свои намерения начальнику штаба ВМС адмиралу Редеру.

Короче говоря, отвращение Дёница к Веймарской республике и тяга к национал-социализму должны рассматриваться как одна из многочисленных иллюстраций неспособности Веймарского государства создать «единство интересов между офицерским корпусом и государством в целом». В конце 1920-х и начале 1930-х гг. общее тяготение к национал-социализму было заметно среди личного состава ВМС, особенно молодых офицеров.

Быстрое ухудшение внутриполитической обстановки после захвата нацистами власти прошло для Дёница почти незамеченным; несомненно, он не был в курсе истинной подоплеки того, что происходило в Германии. Первые шесть месяцев 1933 г. он провел в «образовательном путешествии» в Голландскую Вест-Индию (острова Суматра, Ява и Бали), Цейлон и Южную Индию — ежегодный подарок президента рейха одному офицеру рейхсвера.

По возвращении в Германию Дёниц оказался вовлеченным в проблемы и конфликты по поводу влияния в СА; похоже, даже замышлялся путч, во время которого адмирал Отто Шульце, командир военно-морской базы, и Дёниц, как его старший офицер штаба, должны были «быть обезврежены». В свете этого события 30 июня 1934 г., получившие позднее юридическое прикрытие в форме софизма «чрезвычайное положение», представились Дёницу не только оправданными, но и необходимыми. Рём был отвратительным извращенцем (гомосексуалистом); СА собрала в себе всех авантюристов и беспринципных хулиганов — фактически самые худшие элементы в национал-социализме. Поэтому для многих действия партии с целью их уничтожения показались чем-то вроде уборки в доме и стали явным поворотом в сторону рейхсвера. Только до немногих дошло, что урегулирование конфликта бандитскими методами — это показатель истинной сути нового государства; кроме того, размах зверств широкой публике был известен и к тому же сглажен обилием пропагандистских фраз, выданных Геббельсом.

В ноябре 1934 г. Дёниц отправился еще в один зарубежный круиз, на этот раз в качестве капитана крейсера «Эмден»; в ходе плавания он обогнул Африку, вошел в Индийский океан и вернулся лишь в июле 1935 г. За этот период, как он считал, за рубежом стал заметен рост германского престижа, что особенно отражалось в более дружественном отношении со стороны Королевских ВМС (Великобритании).

Когда капитан Дёниц возвратился в Вильгельмсхафен, он узнал, что тем временем — в марте 1935 г. — была введена всеобщая воинская повинность, а 18 июня 1935 г. было подписано англо-германское морское соглашение. Поскольку он был профессиональным офицером, обе эти меры неизбежно побудили его на еще более энергичную поддержку правящего режима.

На борту «Эмдена» Дёница посетил гроссадмирал Редер, главнокомандующий ВМС. После доклада о своем плавании Дёниц рассказал адмиралу о своих планах на дальнейшие плавания. К его совершенному удивлению, Редер ответил, что должен поговорить с ним о восстановлении германского подводного флота. Но Дёниц, вместо того чтобы радоваться тому, что сейчас-то он сможет опробовать свои планы новой тактики подлодок, был разочарован. Он чувствовал, что его запихивают в тупик, поскольку были все свидетельства того, что подводный флот может составить лишь очень малую толику воссоздаваемого флота.

И действительно, перспективы были весьма неблагоприятными. Было предложено строить по возможности однородный флот. Версальский договор оставил Германию ни с чем, кроме совершенно устаревших кораблей, а новое строительство подчинялось чрезвычайным ограничениям. В 1935 г. германский флот включал в себя не более чем два линкора, шесть легких крейсеров и двенадцать торпедных катеров вместе с несколькими устаревшими кораблями береговой охраны, торпедными катерами, тральщиками и вспомогательными судами, оставшимися от Первой мировой войны. Потолок численности личного состава равнялся 15 ООО человек, включая 1500 офицеров и береговую охрану.

В соответствии с англо-германским морским договором 1935 года, Германии разрешалось иметь тоннаж своего военного флота не более 35 % тоннажа британского военного флота, а для субмарин было дано разрешение на 45 %. Однако в Королевских ВМС Великобритании подводные лодки играли незначительную роль, так что чисто с точки зрения тоннажа 45 % или даже равенство, которое два правительства обсудили в дружественной атмосфере, не представляли значительного количества в сравнении с другими категориями кораблей. Кроме этого, технические достижения (позволявшие более эффективно бороться с подводными лодками) и соглашения по международному праву серьезно снизили эффективность субмарин.

В сентябре была сформирована первая флотилия подводных лодок «Веддинген» в составе 9 малых субмарин, усиленная еще 9 подлодками в следующем месяце. Ею командовал капитан Дёниц, который, несмотря на первоначальные колебания, скоро «вновь стал подводником душой и телом» и, уже не испытывая препон в виде инструкций и директив, отдался преподаванию основного курса боевой подготовки, делая главный упор на «боевую готовность». То, что разработка тактики «волчьей стаи» получила должное внимание, и обсуждать не стоит.

Обучение «боевой готовности» никоим образом не свидетельствовало о систематической подготовке к войне; оно даже не преследовало никакого агрессивного намерения; это была просто стандартная профессиональная боевая учеба. Даже в Нюрнберге Дёниц в рамках обвинения в подготовке агрессивной войны был оправдан. И действительно, подавляющая часть германского офицерского корпуса, который «в 1933 г. перестал быть важным фактором в политической жизни Германии», виновна скорее в излишней самоуспокоенности и своего рода «тупости перед лицом диктаторского правительства», чем в агрессивных намерениях. Гипертрофированный национализм и восприимчивость к тоталитаризму стали причиной того, что почти «весь верхний слой общества пал жертвой Гитлера тем или иным образом». И Дёниц не составил исключения.

Впервые Дёниц встретил Гитлера осенью 1934 г. перед отплытием «Эмдена», в ранге капитана этого боевого корабля. С тех пор вплоть до начала войны они виделись в общей сложности пять раз, а с 1939 по январь 1943 г. — даты назначения Дёница главнокомандующим кригсмарине — четыре раза. Их встречи происходили под разными предлогами, но они никогда не обсуждали чего-либо иного, кроме военных тем.

В Нюрнберге Дёниц объяснял, что привлекало его в национал-социализме. Эта система взглядов совпадала с его собственными идеями о национализме и социализме — «идеи, которые находили выражение в чести и достоинстве нации, ее свободе, ее равенстве среди других наций и ее безопасности; и социальные принципы, лежавшие в их основе: никакой классовой борьбы, но человеческое и общественное уважение к каждой личности, независимо от ее классовой принадлежности, профессии или экономического положения, и, с другой стороны, подчинение всех и каждого интересам общего блага. Естественно, я рассматривал высокий авторитет Адольфа Гитлера с восхищением и с радостью признавал это, когда во времена мира ему удавалось так быстро и без кровопролития решать национальные и социальные задачи».

Это не совсем гладко сформулированное заявление приводится здесь потому, что оно особенно типично для Дёница и выражает его истинные чувства. В те времена многие другие немцы точно с таким же доверием относились к декларациям нацистской партии по национальным и социальным вопросам. Более того, для Дёница, человека военного, понятия «честь и достоинство» не были пустым звуком; они действительно являлись ключом к пониманию его характера; они повторяются вновь и вновь во множестве его приказов и воззваний. Социальное достоинство и социальное равенство статусов были принципами, которые в ВМС соблюдались куда строже, чем в сухопутных войсках. В ограниченном пространстве корабля или в долгом плавании классовые привилегии не так-то легко было удерживать. Во все возрастающем количестве морские офицеры призывались из рядов буржуазии, верхнего и среднего классов. Решающим фактором был скорее профессионализм, нежели социальный статус.

Признавая свое восхищение властью Гитлера, обеспечившего «бескровные достижения национальных и социальных целей», Дёниц демонстрирует, каким близоруким он был по отношению к этому преступному по характеру режиму, но также свидетельствует и об определенной моральной самоуспокоенности, что можно обобщить словами: «Это не мое дело!» В качестве других причин можно добавить факт, что кригсмарине в некотором отношении держались в стороне от политики. Кроме того, тактика Гитлера была мастерски замаскирована, а Дёниц полностью поглощен делом своей жизни. Однако жестокость антисемитских мер режима, о чем свидетельствовали события «хрустальной ночи», заставила Дёница отреагировать. Он выразил протест своему непосредственному начальнику адмиралу Бему. Когда такие же протесты поступили и от других старших морских офицеров, гроссадмирал Редер, главнокомандующий ВМС (кригсмарине), сделал заявление Гитлеру. Не стоит, однако, слишком высоко оценивать моральную значимость этого шага, поскольку Редер в своих действиях основывался в основном на ущербе, причиненном такими действиями германскому престижу за рубежом, хотя, конечно, это мог быть просто тактический маневр.

Относительно мало известно об отношении Дёница к антисемитизму, но и то малое типично для позиции, которую в то время занимали многие немцы. Если их это задевало лично — в случае Дёница были затронуты кригсмарине, — они возражали против любых эксцессов и принимали меры, чтобы сохранить посты за офицерами-евреями или теми, у кого были жены-еврейки. В то же время все то, что происходило вне их собственной сферы общения, немцы игнорировали или не придавали этому значения. Поэтому они пассивно приняли принципы национал-социализма, нарушая их только в особых для каждого случаях. Практически у каждого немца был свой «приличный еврей», за которого он хлопотал. В нескольких случаях Дёниц сам успешно добивался благосклонности Гитлера в отношении морских офицеров-евреев. Сам же Дёниц никогда не использовал официальную партийную фразеологию, утверждавшую о «распространяющемся яде еврейства». Как и большинство немецкого народа, он не задумывался о последствиях такого поведения.

Однако в мае 1945 г. реакция Дёница, когда во Фленсбург прибыли корабли, перевозившие узников концентрационных лагерей, а также на фильмы о концентрационных лагерях, показанные в Нюрнберге, почти не оставляет «сомнений, что он был искренне шокирован раскрытыми фактами жестокости, которую применял Гитлер». Конечно, Дёниц знал о существовании концентрационных лагерей; он сам дал согласие на использование заключенных концентрационных лагерей в качестве рабочей силы на судоверфях. Однако он явно считал концлагеря просто более суровой формой заключения, при которой строгость должна быть обыденным делом, но не жестокость или массовые убийства.

Говорят, был случай, когда Дёниц спросил Гиммлера о его мнении по поводу распространенных слухов, и последний как будто бы ответил, что в некоторых лагерях были «недостойные» условия; он, однако, заставил провести расследование, и виновные были расстреляны. И Дёницу пришлось довольствоваться этим ответом; он не мог подозревать, что смертные приговоры были вынесены за такие преступления, как воровство, мошенничество, убийство из садистских или эгоистичных побуждений и другие нарушения кодекса чести СС, а не за систематические убийства.

Слухи о жестоком обращении в концентрационных лагерях так же очевидно и даже слишком охотно принимались за вражескую военную пропаганду. Иногда желанное подтверждение этому предоставляли ошибочные сообщения в зарубежных передачах, как, например, о том, что два командира подводных лодок, Прин и Шульц, находятся в заключении в концентрационном лагере.

Можно ли верить тому, что ведущие личности германского общества находились в «невинном неведении»?

В ответе на этот вопрос надо учитывать следующие факторы:

1. Широко распространенная привычка ограниченного мышления. Каждый замыкался, насколько это было возможно, в себе, в своей собственной области деятельности.

2. Фундаментальный приказ Гитлера (Grundzatzlicher Befehl) от 11 января 1940 г., предположительно подготовленный Шелленбергом и переделанный Гиммлером, согласно которому каждый должен держать в секрете свои служебные обязанности и знать только то, что важно для его работы.

3. Тенденция рассматривать явно сомнительные слухи и сообщения как не заслуживающие доверия — реакция самосохранения, понятная только тому, кто жил в атмосфере тоталитарного государства, и становившаяся все более доминирующей под нараставшей тяжестью войны.

В ответе на статью, нападавшую на него, Дёниц ответил, что те, кто сегодня критикуют национал-социализм, в основном думают о его преступлениях. «Эти злодеяния были мне неизвестны. Мне бесполезно сегодня пытаться заявлять, как бы я поступил, если бы был информирован об этих преступлениях. Лично я убежден, что никогда бы их не одобрил».

Поэтому помимо некоторых «поверхностных дефектов» диктатура национал-социализма представлялась Дёницу в позитивном свете. «Изнасилование» Чехословакии, похоже, не потревожило его совесть. Разрыв англо-германского морского договора он расценил как «исключительно сильную политическую меру», указывая, что «политика, состоящая в стремлении достичь соглашения с Британией, отброшена. Не только временно, но и на долгосрочную перспективу нет никакой видимости какого-либо улучшения англо-германских отношений». Заключение, к которому пришел Дёниц, доказывает, сколь тверд он был — и остается — в своем убеждении, что война есть естественное продолжение политики, и она неизбежна, а также его неспособность понять или отказ признать, что этот конфликт был вызван гитлеровской манией величия. В 1963 г. Дёниц пишет: «Разрыв англо-германского морского договора был конкретным свидетельством высокой напряженности, существовавшей в отношениях между Германией и Британией, и ни один политический лидер не мог тогда с уверенностью гарантировать, что сможет не позволить этой напряженности взорваться в любой момент и перейти в военные действия. Программа немедленного и ускоренного перевооружения, основанная на строительстве большого количества подводных лодок, сейчас была главной задачей, которая стояла перед германским морским флотом».

Единственное, что вызывало озабоченность Дёница, — это наличие весьма скромного количества субмарин, и он понимал, что в случае войны необходимый успех не будет достигнут. Дёниц проинформировал об этом своего главнокомандующего, обращаясь с просьбой уведомить об этом Гитлера. Ответ последнего, объявленный Редером офицерскому корпусу, собранному в Свинемюнде 22 июля 1939 г., гласит: «Он заверяет, что ни при каких обстоятельствах войны с Британией не будет. Ибо это означало бы „Конец Германии“ (Finis Germaniae)». В тот же день Дёниц ушел в отпуск, из которого был отозван 15 августа. В конце месяца он снова акцентировал внимание главнокомандующего на этой проблеме, тревожась по поводу неадекватного количества подводных лодок, и вручил Редеру проект меморандума, который официально подал 28 августа под заглавием «Соображения по поводу расширения подводного флота».

Главная задача, как там было изложено, состояла в том, чтобы «нанести военное поражение Великобритании», поскольку Дёниц считал, что в случае войны Англия окажется в числе врагов Германии. Учитывая, однако, недостаточное количество сил и средств вермахта, он считал войну в 1939 г. нежелательной, хотя в долгосрочной перспективе полагал ее неизбежной. Дёниц не думал, что это произойдет по вине Германии: «Если до 1914 г. противоположная сторона находила существование даже небольшого немецкого национального государства Бисмарка нетерпимым, вряд ли можно ожидать сейчас, что она станет терпеть существование Великой Германской империи. Поэтому, если мы вынуждены рассматривать вооруженное соперничество между Германией и Британией неизбежным, важно вести целеустремленную и надлежаще логичную политику в области наших морских вооружений. Но наши лидеры не смогли оценить реальное положение дел». И даже еще яснее: «Британия вступила в войну в 1939 г., потому что Великая Германия, растущая в силе и объединившаяся с Австрией, становится угрозой британским имперским и экономическим интересам… Уничтожение этой политической и экономической мощи Германии было военной целью Британии, целью, в достижении которой ее поддержали Соединенные Штаты с ревностью даже большей, чем сама Британия». И тут Дёниц показывает себя сторонником старой истории о столкновении экономических интересов; одержимый теорией отношений «друг — враг» и философией власти — оба элемента являлись базовыми принципами национал-социализма, — он совершенно игнорирует огромное стремление западных демократий к миру в межвоенный период. (После Великой депрессии 1929–1932 гг., выходом из которой стали государственные заказы, особенно в военной области, возникшая в результате гонка вооружений делала новую войну неизбежной. А «западные демократии» ее успешно приблизили своей политикой по отношению к Испании, по поводу аншлюса Австрии, наконец, в ходе мюнхенского сговора. — Ред.)

Был ли Дёниц действительно национал-социалистом? Вопрос о том, был ли он членом партии, неуместен: 30 января 1944 г. он получил золотой значок члена партии как почетный член НСДАП. Его нельзя назвать «закоренелым нацистом, который совершенно отождествлял себя с идеологией, целями и поведением нацистского руководства», поскольку он ничего не знал о преступных методах этих людей и, как он заявляет, не согласился бы с ними. Он больше принадлежит к «верующим с оговорками», которые были «скорее националистами, чем нацистами». Действительно, он был заблуждавшимся патриотом, который воспринимал внешне идеалистические теории и справедливые слова за чистую монету, не понимая, что это был фасад, за которым пряталась личная жажда власти. Тут уместно замечание, высказанное теоретиком нацизма Альфредом Розенбергом: «Трагедией было то, что он в самом деле верил в национал-социализм». Топорно сколоченная программа национал-социалистов во многих отношениях отвечала его собственным довольно расплывчатым политическим идеям. Кроме того, Гитлер обладал огромной притягательной силой — он был «великим искусителем», говоря словами Перси Эрнста Шрамма (официального немецкого историка). Чтобы сформировать свое собственное суждение, Дёницу часто приходилось отрываться от гипнотического влияния Гитлера — и даже в этих случаях его собственные выводы нередко приводили его на сторону Гитлера.

Назначение Дёница главнокомандующим флотом произошло не благодаря его «политической надежности» (как утверждают многие), а по причине его профессиональной подготовленности, его интеллекта и того факта, что первоначальный акцент на большие корабли сменился у Гитлера на антипатию к ним из-за отсутствия успехов в морских сражениях (успехи были, но они «компенсировались» тяжелыми потерями — например, в мае 1941 г. линкор «Бисмарк» потопил английский линейный крейсер «Худ», но затем сам был потоплен несколькими английскими линкорами и другими кораблями. — Ред.)\ и тут он возложил все свои надежды на субмарины. Когда Гитлер решил больше не делать ставку на тяжелые корабли (разговор даже шел о том, чтобы отправить их на переплавку), Редер, чьи отношения с Верховным главнокомандующим давно были натянутыми, воспользовался возможностью и ушел в отставку. Своим преемником он предложил либо гроссадмирала Карлса, либо Дёница, хотя отношения Редера с последним были прохладными, а «его несколько самоуверенная и не всегда тактичная натура не нравилась». Гитлер выбрал Дёница, и 30 января 1943 г. — ровно через десять лет после прихода национал-социалистов к власти — в должность вступил новый главнокомандующий кригсмарине.

Дёниц подошел к своей новой задаче с типичной для него преданностью долгу. Он давно ждал возможности оказать влияние в более широкой области, ибо как морской офицер он считал германскую стратегию слишком континентальной. Наилучшим ему представлялось получить рычаг влияния на Верховного главнокомандующего вермахтом — меморандумы оказались неэффективными. Очень важно было завоевать доверие Гитлера — единственная возможность повлиять на своенравного диктатора, который любой совет воспринимал с подозрением. Дёниц сделал традицией надолго оставаться в ставке Гитлера, чтобы добиваться важных решений и противодействовать влиянию со стороны. После холодного начала близкой совместной работы эти двое установили хорошие отношения. Как главнокомандующий ВМС, Дёниц скоро пришел к убеждению, что приказ сдать тяжелые корабли на металлолом неразумен, и, к удивлению Гитлера, попросил отменить его. Гитлер занял позицию спокойного, лишенного предвзятости, мыслящего начальника, принимая нового главу кригсмарине с величайшей любезностью, и в основном предоставлял ему свободу действий. Гитлер, главным образом, был занят событиями на континенте и вначале вообще рассматривал флот как средство для блокирования континента; море всегда было для него некой загадкой, и он слабо разбирался в проблемах морской войны. Фюрера лично интересовали прежде всего тяжелые корабли и технические новинки, и в этих вопросах он поражал своих слушателей своей необычайной памятью и знаниями. Дёниц пользовался некоторой степенью независимости, несравнимой с той, что имел любой другой военачальник вермахта. Гитлер продолжал доверять Дёницу даже после того, как с апреля 1943 г. подводная война практически прекратилась из-за новых средств обнаружения, применяемых союзниками, а также из-за превосходства союзников в воздухе. (Автор неточен. Подводная война велась с нарастающим ожесточением, но немецкие подлодки добивались значительно меньших, чем раньше, успехов при катастрофическом росте потерь. — Ред.) Позиция Дёница была достаточно прочной, чтобы он мог сдерживать влияние нацизма в рядах ВМС. Однако он делал это не только из моральных соображений; Дёниц был против любого внешнего вмешательства во внутренние дела вермахта в целом и ВМС в особенности. Его предшественники также всегда были яростными противниками какого бы то ни было влияния извне, откуда бы оно ни исходило.

Например, летом 1943 г. Борман попытался через рейхсминистра юстиции доктора Тирака отобрать у вермахта юрисдикцию над политическими преступлениями и передать ее в народные суды (Народной судебной палате. — Ред.). Дёниц немедленно вмешался лично — и успешно — при поддержке Гитлера. После заговора 20 июля 1944 г. Борман вновь перешел в атаку. Ни начальник ОКВ, ни главнокомандующий люфтваффе не предприняли каких-либо действий, хотя оба считали предложение Тирака сомнительным. И хотя Дёниц протестовал и устно, и письменно, в этом случае он потерпел неудачу. 20 сентября 1944 г. Гитлер подписал указ, разрешающий народным судам и особым судам вмешиваться в дела, относящиеся к юрисдикции вермахта. Немедленно от Дёница по телетайпу пришло письмо, в котором он выдвигал серьезные возражения и требовал задержки введения закона в силу. Его абсолютно не запугали махинации Клемма, государственного секретаря министерства юстиции, который заявил ОКВ, что «перечислил ряд примеров, в которых морские суды либо расследовали дела о политической подрывной деятельности с недостаточной энергией, либо решали их слишком снисходительно; он предлагал показать ВМС, что его министерская позиция в глазах Гитлера, по крайней мере, столь же прочна, как и самого гроссадмирала». Ни этот указ, даже подписанный Гитлером, ни его исполнительные директивы в ВМС не выполнялись; их просто клали под сукно. Этот факт нельзя назвать проявлением протеста Дёница против действий народных судов в целом. Он всего лишь стремился держать своих моряков под своей собственной военной юрисдикцией. Дёницу также удалось ограничить влияние аппарата офицеров «национал-социалистического руководства» в вермахте. (Что-то вроде политруков Красной армии. Приказ о создании института «нацистских политруков» Гитлер подписал в декабре 1943 г. — Ред.) Их подчинили соответствующим морским командирам и не давали слова в операционных вопросах.

На совещаниях у Гитлера Дёниц замыкался, насколько это было возможно, на своих собственных вопросах, хотя, конечно, возникали случаи, когда ему приходилось вмешиваться в вопросы общей стратегии, касающиеся ВМС.

Начиная с января 1945 г. Гитлер все больше и больше полагался на советы Дёница, поскольку, помимо должности главнокомандующего ВМС, он тогда был назначен так называемым «угольным диктатором», отвечающим за распределение угля для всех военных нужд. В начале апреля все торговое судоходство, до сих пор находившееся под началом рейхскомиссара по морскому транспорту, было отдано Дёницу. Кроме этого, в нескольких случаях он передал в распоряжение Гитлера формирования кригсмарине для ведения войны на суше.

В Нюрнберге обвинение признало, что за период в течение более двух лет Дёниц посещал Гитлера в течение 119 дней. Дёниц утверждал, что до конца января 1945 г. у него было только 57 встреч, все остальное отнесено на счет ежедневного присутствия на совещаниях в последние месяцы войны.

«В финальный период войны, когда Гитлер находился в Берлине, Дёниц посещал совещания в рейхсканцелярии почти каждый день. Это происходило, главным образом, из-за темпов изменений ситуации на фронтах и тесной связи между морскими и сухопутными операциями. Курляндия и Восточная Пруссия (небольшие плацдармы. — Ред.) были отрезаны, как впоследствии и Данциг (Гданьск). Проблемы снабжения были при обсуждении всех морских дел на первом месте. В этом положении Дёниц являлся человеком, никогда не терявшим головы и часто выступавшим со здравым советом или решением».

Один из присутствовавших на совещаниях так описывал поведение Дёница: «На совещаниях последних недель он был неизменно полон собственного достоинства, внимателен и целеустремлен. Даже если его мнение отличалось от высказанного Гитлером, он тактично, но твердо и мужественно его отстаивал, устраивая за него драку. Гитлер настолько ему доверял, что временами Дёниц мог открыто критиковать предложения фюрера и его действия…»

Дёниц, скорее всего, считался трезвомыслящим человеком с твердым и благородным характером, обладающим врожденным авторитетом. Благодаря этим качествам он имел влияние на фюрера, тем более примечательное при том, «что это никак не сочеталось со склонностью Гитлера обходиться без советников такого рода», — когда дело доходило до принятия решения, фюрер не принимал ничьих советов.

Перечень наград Дёница также свидетельствует о признании Гитлером его заслуг: 16 сентября 1939 г. он был награжден планкой к Железному кресту 1-го класса за победы его субмарин на Балтике во время Польской кампании, 21 апреля 1940 г. — Рыцарским крестом, 7 апреля 1943 г. — дубовыми листьями к Рыцарскому кресту, и 30 января 1944 г. — золотым партийным значком.

Несомненно, Дёниц всегда защищал свою точку зрения с упорством, авторитетом и компетентностью. Тогда тем более непостижимо то, что он никогда не ставил перед Гитлером для обсуждения вопрос об окончании войны. Наоборот, до самого конца апреля 1945 г. Дёниц рассылал фанатические призывы к войскам и предоставлял свои последние людские резервы.

После тщательного анализа ситуации в ее оценке штабом ВМС от 20 августа 1943 г. дается такое заключение: «В свете наличных сил и потенциалов представляется сомнительным, чтобы Германия в одиночку могла выиграть войну военными методами… С прошлого года с точки зрения общей стратегии Германия стала наковальней вместо того, чтобы быть молотом». Это равносильно тому, чтобы заявить, что военным путем никакое решение не может быть достигнуто. Эта оценка тем не менее далее сглажена ссылкой на оборонительные возможности: «Задача вермахта состоит в том, чтобы защищать Европейский театр военных действий как можно дольше, чтобы руководство смогло навязать врагу нашу политическую волю».

Хотя Дёниц и переправил эту оценку Гитлеру, он, очевидно, так и не обращался к мысли о необходимости покончить с войной. Каковы были мотивы для такого поведения? В Нюрнберге Дёниц защищался аргументом, что это была политическая проблема, а его единственной обязанностью как человека военного было подчиняться приказам. Но это заявление не выдерживает критики, потому что он всегда откровенно и прямо высказывался по любой проблеме, которая представлялась ему важной, и ссылки на безнадежность ситуации вряд ли могли подпадать под категорию «неповиновения». Однако в других случаях Дёниц утверждал, что его поведение было обусловлено вражеским требованием безоговорочной капитуляции. Вот эта мотивировка значительно более убедительная. Перспектива увидеть Германию превращенной в «пастбище для коз», несомненно, как и судьба, ожидающая нацистскую и милитаристскую элиту, не была привлекательной. Тут могли быть и личные причины. Оба сына Дёница погибли на действительной службе; его единственный брат, бизнесмен и морской офицер запаса, погиб во время воздушного налета на Берлин в 1943 г. Разве все эти жертвы были принесены впустую, во имя такого мрачного будущего?

В своих последующих мемуарах Дёниц ссылается на «неожиданные политические события и сходные случаи», которые могли иногда изменять самые безнадежные ситуации. Под «подобными случаями» он имеет в виду свои надежды на оживление подводной войны и прежние количества потопленных судов. Еще в сентябре 1943 г. он направил предложение о строительстве нового типа подлодок с более мощными аккумуляторами при более оптимальной технологии производства, позволяющей развивать увеличенную скорость в подводном положении. Предлагавшееся дополнительное оборудование состояло из шноркеля (устройство для работы дизельных двигателей при движении подлодки на перископной глубине. — Ред.) и самого современного наступательного и оборонительного оружия. 15 февраля 1945 г. он доложил Гитлеру, что строятся 237 подводных лодок, из них 111 — старого типа, 84 — XXI серии и 42 — XXIII серии. Кроме того, общее число в 450 числящихся в строю субмарин — это наибольшее количество, когда-либо достигавшееся Германией. Растущая жестокость бомбардировок авиации союзников и сопутствующие разрушения задерживали ввод в строй новых подлодок; тем не менее на момент капитуляции 120 таких субмарин были готовы и пригодны для службы.

Учитывая, что осенью 1939 г. германский подводный флот состоял всего из 57 подлодок и что Германия вступила в войну только с 23 субмаринами, способными действовать в Атлантике, с чисто морской точки зрения надежды Дёница были, возможно, не столь уж абсурдными. Но они, однако, выдают отсутствие широты кругозора, как признался Дёниц в Нюрнберге. Там он заявил, что каждый держался за свое, и только один Гитлер видел общую перспективу.

Также следует добавить, что Дёниц давно был убежден — возможно, еще до того, как стал главнокомандующим кригсмарине, — что военным путем эту войну вряд ли можно выиграть. Даже после Французской кампании 1930 г. он чувствовал, что война будет затяжной и в лучшем случае закончится всеобщим истощением сил. По его мнению, победа будет зависеть от того, кто дольше продержится. Очевидно, Дёниц не мог озвучить это мнение. Он надеялся на то, что возобновление морской войны с новыми типами подводных лодок заставит британцев «созреть для переговоров».

В своей ссылке на «неожиданные политические события» Дёниц рассчитывал на раскол во вражеском альянсе. Однако всерьез рассчитывать на это он стал только после капитуляции. В оценках штаба кригсмарине от 20 мая и 20 августа 1943 г. делается упор на разногласия во вражеской коалиции, особенно между Великобританией и Соединенными Штатами. Боевой дневник штаба кригсмарине 13 апреля 1945 г. отмечает возможные далекоидущие последствия смерти Рузвельта. Однако как оценки, так и запись в боевом дневнике — это работа начальника штаба управления боевыми операциями адмирала Майзеля и его штаб-офицера капитана Пфайфера. Сам Дёниц в своем приказе 11 апреля 1945 г. предупреждал против такого принятия желаемого за действительное: «Капитуляция наверняка означает оккупацию всей Германии союзниками с соблюдением границ раздела, обсуждавшихся ими в Ялте. Поэтому это также означает и уступку России значительной части Германии к западу от реки Одер. Или все полагают, что на этом этапе англосаксы не будут придерживаться своих соглашений и воспрепятствуют дальнейшему продвижению русских орд в Германию с вооруженными силами и начнут войну с Россией ради нашего блага? Рассуждение типа „Давайте впустим англосаксов в страну, и этим, по крайней мере, не дадим войти русским“ является также ошибочным».

Этот аргумент он использовал просто для того, чтобы бороться с опасностью истощения войной.

В качестве дальнейшего объяснения своего поведения Дёниц приводит данные о количестве солдат, которые в случае капитуляции зимой 1944/45 г. попали бы в руки русских и, вероятно, были обречены на жалкую смерть от голода и холода. Это не выглядит аргументом, добавленным позже ради самооправдания. Дёниц, вероятно, использовал этот аргумент поздней осенью против любой идеи окончания войны; в то время также он говорил об огромных территориях, которые отойдут к России (под советский контроль. СССР получил от Германии не так уж и много — Калининградскую область. Остальное досталось Польше. — Ред.) в соответствии с планами союзников, известными германскому Верховному командованию. Тут, конечно, напрашивается вопрос, а разве не было бы больше жертв среди солдат и гражданского населения, если бы война продлилась еще несколько месяцев. Однако фактом является то, что в течение своего краткого периода пребывания на посту главы государства Дёницу удалось спасти многие тысячи людей от советского плена и неизвестной участи.

Все эти соображения, несомненно, сыграли какую-то роль в формировании его позиции. Однако решающим фактором было его почти беспредельное доверие Гитлеру. Дёниц никогда не скрывал своего восхищения диктатором. В уже цитировавшемся ранее своем секретном приказе 11 апреля 1945 г. Дёниц утверждает следующее: «Самое позднее в следующем году, а может быть, даже и в этом году Европа признает, что Адольф Гитлер — единственный значительный государственный деятель в Европе», и вновь: «В Гитлере я увидел могучую личность, обладающую необычайным интеллектом и энергией, а также практически универсальными знаниями, из которого как будто излучается энергия, и эта личность обладает замечательной мощью внушения». Поскольку Дёниц, вероятно, никогда не получал от Гитлера такого приказа, «который бы каким-то образом нарушал воинскую этику», он не видел «никаких причин вообще, чтобы порывать с фюрером». Эта ремарка, сделанная в Нюрнберге, не до конца правдива, потому что Гитлер приказал расстреливать людей на воде с тонущих кораблей (торпедированных или пораженных огнем артиллерии) и разорвать Женевскую конвенцию. Дёниц, всегда настаивавший на соблюдении справедливых методов ведения войны, отказался выполнить оба приказа. Кодекс чести, однако, запрещал Дёницу чернить человека, которому так долго служил, даже когда полностью распознал истинный характер Гитлера: «Конечно, сейчас мы все знаем лучше, но не можем отрицать, что тогда следовали за ним. Вот почему я не хотел бы нападать на Гитлера».

В принципе Дёниц был совершенно не политической личностью, признававшей примат политики, для него концепция обязанности солдата подчиняться приказам была абсолютом; соответственно Дёниц не сумел разглядеть различие между преданностью своему долгу и безусловной верностью начальству, между послушанием и патриотизмом, особенно при том, что он считал национал-социализм скорее программой возрождения Германии, а не какой-то партии, а Гитлера — личностью мифической величины.

«Я — твердый сторонник идеи идеологического воспитания. Для чего это надо в принципе? Выполнение своего долга — это нечто само собой разумеющееся для солдата. Но исполнение долга будет не таким, каким оно должно быть, если человек выполняет свою обязанность буквально, послушно и преданно. Вот почему для солдата необходимо исполнять свой долг со всей своей ментальной, всей своей духовной энергией; а для этого необходимы убеждения и идеология. Вот почему нужно обучать солдата единообразно и всесторонне, чтобы он мог быть идеологически адекватен нашей Германии».

Еще несколько фраз, и становится ясно: Дёниц уравнивает идеологию — то есть национал-социалистическую идеологию — с патриотизмом: «Солдат воплощает в себе государство, в котором он живет; он — представитель, выраженный образец своего государства. Поэтому он обязан всем своим весом поддерживать это государство». Поэтому для него понятия «Гитлер», «национал-социализм», «государство» и «Германия» являются одним и тем же понятием. И поэтому он может заявить: «С самого начала весь офицерский корпус должен быть настолько проникнут доктриной [национал-социализма], что обязан ощущать себя несущим совместную ответственность за это национал-социалистическое государство во всей его полноте. Офицер — это представитель государства. Пустая болтовня по поводу того, что офицер должен оставаться вне политики, — сплошная чушь».

По причине отождествления Гитлера с Германией и морского кодекса чести, предусматривающего безусловную верность власти предержащей (большую роль в этом играла также память о мятеже 1918 г. на военном флоте), Дёниц был категорически против немецкого Сопротивления, и прежде всего попытки переворота 20 июля 1944 г. Это событие он рассматривал просто как измену, и тем более серьезную, что она была совершена в разгар войны, которую он считал сражением за судьбу Германии. По этому случаю его воззвание гласило: «Моряки! Священный гнев и бесконечное возмущение наполняют наши сердца из-за этого преступного покушения, которое могло стоить жизни нашему обожаемому фюреру. Провидение решило по-иному, оно присматривало и уберегло нашего фюрера и не покинуло наше германское отечество в этой борьбе за его судьбу».

В мемуарах Дёниц излагает свое отношение к этой проблеме уже далеко не столь экстремистски. Политически он все еще считает путч 20 июля ошибкой, поскольку тот таил в себе слишком большую угрозу гражданской войны и мог привести к росту еще одной легенды «предательского удара в спину». Тем не менее Дёниц уважает моральные мотивы заговорщиков, потому что «они знали о массовых убийствах, которые совершались гитлеровским режимом».

Поэтому до конца апреля 1945 г. Дёниц и словом, и делом поддерживал тупое упрямство Гитлера, отказывавшегося признать факты военного и политического поражения. Более того, точное знание вражеских планов укрепляло фюрера в своем бескомпромиссном поведении. Во время наступления в Арденнах вермахт захватил копию плана «Операция Эклипс», выдававшую намерения союзников и подготовку к оккупации Германии. Сюда входило «уничтожение военной мощи рейха на все времена» и «полная ликвидация НСДАП»; о поведении союзных войск там говорится следующее: «С самого начала немцам должно быть ясно, что они — побежденная нация».

Когда Дёниц покинул Гитлера 21 апреля, он намеревался организовать оборону северной зоны страны до самой последней детали. Дёниц работал по принципу максимального упрощения и отказывался сотрудничать со слишком многими органами власти. Всеми гражданскими делами занимался Пауль Вегенер, гаулейтер Бремена; 23 апреля он был назначен Гитлером, по настоянию Дёница, верховным комиссаром обороны рейха и приступил к своим обязанностям 24 апреля. Его подчиненными были гаулейтеры, работавшие в самом тесном контакте с командующими группами армий и армиями в обход рейхсминистра. Некоторые из министров только уехали из Берлина в Ойтин (город севернее Любека и юго-восточнее Киля. — Ред.) в ночь с 20 на 21 апреля, и на совещании, созванном в местном муниципалитете Ойтина в 15:00 25 апреля они выразили протест против этих перемен, указывая Вегенеру, что «неограниченные полномочия, возложенные на гроссадмирала, несовместимы с прерогативами правительства рейха, поскольку его обязанности ограничиваются обороной и его районом в „Северной зоне“». В конце концов было достигнуто соглашение о том, что работа министерств будет продолжаться, а инструкции, касающиеся «Северной зоны», должны передаваться гаулейтеру Вегенеру через доктора Штукарта, государственного секретаря в министерстве внутренних дел. Несколькими часами спустя (17:00) министр финансов Шверин фон Крозиг (с 1 по 23 мая рейхсканцлер, а с 8 мая также и министр иностранных дел) информировал Дёница об этой договоренности, по случаю чего адмирал подчеркнул важность в интересах сохранения порядка, чтобы «все военные, государственные и партийные органы получали указания только из одного источника».

Таким образом, даже в этот момент Дёниц требовал для себя полномочий действовать как фюрер («вождь») — то есть политическое и военное право командовать должно находиться в руках одного человека. В разговоре с Шверином фон Крозигом он сделал еще одну важную оговорку. Чуть ранее Вегенер сообщил министрам, что должны начаться переговоры с британцами — для того, чтобы все наличные силы можно было использовать против русских, — точка зрения, которую, как он говорит, представил Гитлеру в предшествующую ночь; Дёниц, однако, придерживался другого мнения: он был, как заявлял, солдатом и выполнял определенную задачу, порученную ему высшими органами государства. До тех пор пока политическое руководство считает это правильным, он будет удерживать Западный фронт против британцев и посылать свои подводные лодки против Англии. Если же будет отдан другой приказ, он будет действовать в соответствии с этим приказом. Это было тогда, когда министр финансов встретил Дёница только во второй раз — первая встреча была в 1943 г. по случаю назначения Дёница главнокомандующим кригсмарине; Шверин фон Крозиг отмечал, что ввиду жестоких сражений в Берлине, по его мнению, скоро Дёницу понадобится действовать в политической сфере, опираясь на собственную инициативу.

В то время Дёниц как будто отвергал такую идею. Он все еще главным образом стремился не более чем добиться точной формулировки своих полномочий. Приказ Гитлера, пришедший в течение ночи с 24 на 25 апреля, гласил, что оперативные полномочия Дёница еще не вступили в силу, он отмечал это как серьезный недостаток и назначил обсуждение этого вопроса с ОКВ на 27 апреля.

Тем временем ОКВ переехало из Крампница в Ной-Роотен, к юго-западу от Фюрстенберга. Кроме того, той же самой ночью, с 24 на 25 апреля, Гитлер перевел Генеральный штаб сухопутных войск под командование начальника ОКВ, тем самым возложив на ОКВ ответственность за операции на Восточном фронте и положив конец вечным разногласиям в отношении организации командования вермахтом. Но из-за общего рассредоточения власти и путаницы командных каналов его приказ, однако, не имел практического результата.

На совещании 27 апреля в ОКВ было принято решение, что, поскольку Гитлер осуществляет командование из Берлина, ОКВ должно взять на себя ответственность за операции в «Северной зоне»; неограниченные полномочия гроссадмирала в отношении организации обороны в этой зоне остались, однако, неизменными. Был также поднят вопрос о преемственности власти после Гитлера. Гиммлер вел себя так, как будто уже был утвержденным преемником, и постарался ничего не сообщать о своем предложении капитуляции перед Западом. Он спросил Дёница, сможет ли он служить у него, если Геринг станет главой государства, а он (Гиммлер) станет рейхсканцлером, как это ему обещал Геринг. Дёниц ответил на это, что предложит свои услуги в распоряжение любого правительства, назначенного фюрером. Этот ответ показывает, что Дёниц был все еще тверд в своем убеждении, что солдат обязан беспрекословно подчиняться политическим лидерам. Это заверение было сделано тем более легко, что сейчас он уже не верил в то, что какие-либо действия могут принести пользу. Дискуссии последних нескольких дней впервые дали Дёницу общее представление о ситуации и показали с ужасающей ясностью неизбежность крушения.

24 апреля статс-секретарь в министерстве транспорта Ганзенмюллер заявил, что железнодорожные локомотивы придется перевести на дрова, поскольку запасы угля сократились до минимума. Все пассажирские перевозки были отменены, чтобы дать возможность продолжения транспортировки войск, вооружения и продовольствия.

На флоте катастрофическое положение с топливом уже привело к суровым мерам экономии. Все тренировки экипажей подводных лодок были прекращены. Осуществлялось передвижение только самых важных конвоев. Большие пассажирские суда, перевозившие до этого беженцев и раненых по Балтике, также были поставлены на прикол. Продовольственная ситуация была более чем критической. Запасов мяса, жиров и сахара в «Северной зоне» на короткое время было достаточно, но ситуация должна была быстро ухудшиться с потерей Мекленбурга, которая сейчас четко представлялась неизбежной. 25 апреля Дёниц заявил, что решение вопроса о том, следует ли продолжать борьбу или прекратить, — «исключительно дело государственного руководства, представляемого фюрером, и никто не имеет права отступать от курса, проложенного фюрером», добавляя при этом: «Поскольку капитуляция, по сути своей, означает уничтожение германского народа, с этой точки зрения правильным будет продолжать борьбу».

После его посещения ОКБ, после которого состоялось совещание с генерал-майором фон Трота, начальником штаба группы армий «Висла», оно, вместе с жалким зрелищем бесконечных колонн беженцев, должно быть, погасило последние надежды и иллюзии Дёница и привело его к горькому осознанию, что враг победил и что Германия — «побежденная нация». Вернувшись в Плён, Дёниц пригласил к себе своего зятя, капитана Гюнтера Тесел ера (Хесслера), и сухо и без эмоций сказал ему, что все сопротивление скоро станет невозможным, а поэтому бесполезным. Зная ситуацию в Берлине, Дёниц не думал, что у Гитлера будет какой-либо преемник. Он предполагал капитуляцию всех соединений, находящихся под его командованием, а сам намеревался искать смерти в бою.

Гесслер осмелился спросить, а не будет ли лучше для адмирала при этом надвигающемся хаосе вмешаться в ситуацию в плане дисциплины и порядка всей силой своего авторитета. На это Дёниц ответил, что поражение грядет настолько полное, а крах настолько велик, что они принесут с собой крушение всех ценностей. Германии понадобятся годы, чтобы оправиться от этой катастрофы, и в дальнейшем для народа будет важным знать, что даже в столь безнадежной ситуации были люди, у которых хватило мужества сделать правильные выводы, не думая о себе. Его смерть должна стать актом искупления, и она поможет снять с кригсмарине пятно, которое могло пристать к нему, если бы они просто капитулировали. Затем Дёниц отпустил Гесслера, попросив его с этого момента считать себя главой семьи и позаботиться о своих жене и дочери. Гесслер никогда не сомневался в искренности Дёница в тот момент. Для любого военного в те дни смерть была настолько близкой, настолько знакомой, что решение его тестя выглядело почти как самое обыденное дело.

Дёниц никому больше не говорил о своих намерениях, даже своему помощнику, с которым обычно они обсуждали все. Среди экипажей подводных лодок у Дёница было прозвище Лев — из-за его мужества, его умения и его боевого духа; для того, чтобы поднять боевой дух, он был готов воспользоваться пропагандистским жаргоном Геббельса (даже при том, что у него могли быть сомнения); он излучал уверенность в победе даже тогда, когда оставался лишь маленький лучик надежды на улучшение ситуации; но в том, что касалось его личных чувств и интересов, он был молчалив и сдержан. Дёниц требовал многого как от себя, так и от других.

Последние дни апреля могли только укрепить Дёница в его решении. 29 апреля он принял фон Грейма, главнокомандующего люфтваффе, который покинул Берлин раненым перед тем, как было составлено последнее завещание Гитлера. Грейм все еще питал иллюзорные надежды — новое доказательство как отказа от восприятия реалий, царившего в бункере фюрера, так и мощи гипнотического внушения, которое этот тиран все еще мог излучать, даже будучи физически и духовно больным человеком. Дёниц, не подвергавшийся в последние дни прямому влиянию Гитлера, был более способен к объективной оценке общей ситуации.

29 апреля британцы захватили плацдарм на Эльбе. Группа армий «Висла» и 12-я армия были разгромлены русскими и отступали на запад, поэтому Дёниц решил, что будет правильным не давать им больше подкреплений, а использовать все наличные войска против британцев, чтобы держать дверь на запад открытой. Затем пришла весть, что запасов угля для морских перевозок и судоверфей хватит всего лишь на десять дней, и никаких дальнейших поставок не предвидится. Совещания с фельдмаршалами фон Боком и фон Манштейном завершили эту картину нищеты.

30 апреля Дёниц решил посетить Гиммлера в Любеке, где тот устроил свой штаб в полицейских казармах, чтобы показать тому телеграмму Бормана о его, Гиммлера, измене и предательстве и прояснить ситуацию. Незадолго до ухода Дёница показали сообщения по телетайпу от Кауфмана, гаулейтера Гамбурга.

Рейхскомиссар и рейхскомиссар обороны Карл Кауфман в дискуссии с Гитлером 3 апреля отказался превращать Гамбург в крепость и на этом основании был освобожден от своей должности рейхскомиссара обороны побережья Северного моря и рейхскомиссара по морскому транспорту. Все торговые морские перевозки были переданы Дёницу, который 18 апреля назначил контр-адмирала Энгельгардта главой морского транспорта. Кауфман, бывший другом Шпеера, намеревался передать район побережья Северного моря западным союзникам и пытался подключить к этому плану гаулейтера Северной Германии и фельдмаршала Буша. Ему удалось добиться частичного успеха, и в конце концов он ограничился тем, что попробовал договориться о независимой капитуляции Гамбурга. С помощью Дюквица, эксперта по перевозкам из Копенгагена, в качестве посредника через датское Сопротивление, он попросил британское министерство обороны ускорить продвижение британских войск к Гамбургу и Любеку. Даже лидер «Вервольфа» (германская партизанская организация) обергруп-пенфюрер СС Прютцман, похоже, пытался вступить в переговоры о мирной сдаче города британцам. Параллельно этому, но частично самостоятельно Ринсберг, еще один эксперт по морским перевозкам, начал мирные переговоры в Стокгольме в отношении района Северной Германии. В конце концов действия Ринсберга и Кауфмана объединились.

Дёниц узнал о деятельности Кауфмана через фельдмаршала Буша и главу III управления РСХА Олендорфа (внутренняя СД), отдельные части разведслужбы этого управления функционировали в «Северной зоне». Несколько раз Дёниц приглашал Кауфмана на совещание, но тот все отказывался, опасаясь, что его арестуют. Однако на этот раз попытки Кауфмана спасти город Гамбург от последнего бессмысленного сражения — чего он в конце концов и достиг, — похоже, оказались противоположными цели Дёница, состоявшей в том, чтобы сохранить район Шлезвиг-Гольштейна свободным от наплыва беженцев с Востока. Поэтому Дёниц поручил своему помощнику составить телеграмму Кауфману с изложением своего видения ситуации и проистекающих из него требований. Пока Дёниц вел дискуссию с Гиммлером в Любеке (Гиммлер заявил, что его переговоры с графом Бернадотом — это просто слухи), Людде-Нейрат подготовил ответ Кауфману. Из-за задержек в радиосвязи эта радиограмма была передана только в 21:00; в ней подчеркивалось, что главной заботой военных властей является «спасти германскую территорию и немецкий народ от большевизма». Чтобы дать возможность людям уйти от русских войск, последних необходимо как можно дольше удерживать в районе Мекленбурга и держать открытой «дверь на Запад» на демаркационной линии, согласованной в Ялте. Из этого следовало, что позиции на Эльбе против Запада необходимо по-прежнему прочно удерживать и город Гамбург должен внести в это свой вклад. Уничтожение имущества может оправдываться только в случае, если это способствует решению указанной задачи.

Дёниц и его помощник вернулись на командный пункт в Плёне к концу дня 30 апреля. Адмирал Куммерц, командующий Балтийским флотом, дожидался их с докладом о ситуации в его районе и текущих передвижениях по морю. Также дожидался Дёница и Шпеер, которого Дёниц считал своим другом и который имел к нему доступ в любое время. В 18:35 поступило первое радиосообщение от Бормана, известившее Дёница о том, что он стал преемником Гитлера.

Первоначальной реакцией Дёница было удивление. Хотя другие, вероятно, предвидели такую возможность, для него это назначение было совершенно неожиданным. Природной средой Дёница была военная; амбиции ограничивались единственно его родом войск. Ради кригсмарине он шел до конца, а когда все его усилия оказались безуспешными, пришел к выводу, что единственным логическим действием должна стать капитуляция, включая ВМС, а затем надежда умереть в сражении. Теперь перед Дёницем стояла задача, к которой он не был готов и которая была чужда его натуре. Естественно, его мысли сразу же обратились к военным последствиям. Дёниц уже решил сдаться со своими кригсмарине. Соответственно он воспринял решение Гитлера о преемственности как указание, что весь вермахт должен теперь капитулировать. «Его смерть стала последней службой его народу. Он понял, что не существует военного способа, чтобы изменить исход войны. Поэтому он пожертвовал собой, чтобы освободить путь для кого-то другого с целью окончания войны. И именно это было предназначено совершить гроссадмиралу». Только по этой причине, думал Дёниц, фюрер выбрал его, единственного действующего главнокомандующего родом войск, после того как Гитлером был разжалован Геринг. Полный текст завещания Гитлера ему довелось увидеть лишь тогда, когда пришло время Нюрнбергского процесса.

Позднее, этим же вечером, к Дёницу прибыл его старый друг адмирал Годт, с которым он служил на субмаринах с 1938 г. Дёниц рассказал ему, что намеревается закончить дело — время для героизма прошло. Борьбу на Востоке, однако, нельзя было заканчивать немедленно; вначале нужно было переместить беженцев из Мекленбурга, а это поначалу означало продолжение борьбы и на Эльбе. Люди наподобие фельдмаршала Шернера так легко от борьбы не откажутся. И очень мало солдат было готово сдаться русским.

Годту Дёниц показался другим, переменившимся человеком. Он ничего не знал о намерении сдать ВМС и думал, что Дёниц прикажет ему сражаться до конца. Была ли эта неожиданная перемена, которую даже самые близкие к нему люди находили потрясающей, результатом какого-то внутреннего процесса, который давно назревал, а сейчас вышел на поверхность в виде реакции освобождения и облегчения? Или Дёниц надеялся, что смерть Гитлера позволит совершить переход в новую фазу, в которой, продолжая использовать некоторые силы на Западе, борьба на Востоке может быть продолжена и, возможно, даже с помощью Запада?

В своем разговоре с Бернадотом 24 апреля Гиммлер точно так же заявил, что сопротивление на Восточном фронте следует в течение какого-то времени продолжать. И Гиммлер, и Дёниц были согласны с тем, что главное соображение — это избежать хаоса. Поэтому было очень важно дать возможность беженцам и войскам отойти в районы, которые будут заняты войсками западных держав. Ужас и страх перед русскими были слишком велики. В действительности поведение советских войск было не «естественной страстью к жестокостям со стороны азиатских орд, а ответом за годы нечеловеческого обращения немцев с русскими»; тем не менее это не меняет факта, что во всех своих планах Дёницу приходилось учитывать этот психоз страха — и он знал, что страх этот оправдан.

Как преемник Гитлера, Дёниц поначалу полагался на свой собственный ближайший персонал. Как и адмирал Годт, это были морские офицеры. Первым был контр-адмирал Герхард Вагнер, являвшийся связным офицером между главнокомандующим ВМС и штабом ВМС с июня 1944 г. Когда Дёниц был назначен главой государства, Вагнер предложил свою отставку, но Дёниц пожелал, чтобы он остался как «знакомое лицо». Своим собственным преемником в командовании кригсмарине он назначил адмирала фон Фридебурга, адмирала подводного флота, и назначил Вагнера военным представителем в своем личном штабе, а несколько дней спустя — директором военного кабинета. Поскольку весь отдел состоял лишь из одного человека, Вагнер считал этот титул слишком претенциозным и называл себя «специально нанятым адмиралом, приданным гроссадмиралу». 30 апреля Дёниц обсудил новую ситуацию с Вагнером и его личным помощником Вальтером Людде-Нейратом; последний был при нем с сентября 1944 г., сопровождал его везде, участвовал во всех совещаниях по поводу флота и обычно был при Дёнице в ставке фюрера. Хотя Людде-Нейрат строго придерживался своих должностных обязанностей, Дёниц всегда ценил его мнение — может быть, секрет его успеха как командира состоял в том, что всегда готов был выслушать мнение других. Он, однако, воспринимал только обоснованную критику, все остальное отвергал, часто в чересчур грубых выражениях.

Но все-таки настоящим советником Дёница на ранних стадиях был не морской профессионал, а штатский человек, «архитектор фюрера», рейхсминистр вооружений Альберт Шпеер. В начале мая 1945 г. его влияние было так велико, что в этой книге было бы неуместным приводить лишь его краткое описание. Тревор-Ропер описывает его как «интеллектуально неподкупного», но тем не менее «настоящего преступника»: будучи сорока лет, Шпеер являлся одним из самых могущественных людей в гитлеровском государстве, воплощением ограниченного специалиста и аморального технократа (описание Иоахима Феста). Несомненно, если бы не Шпеер, Гитлер не смог бы так долго вести свою войну.

Альберт Шпеер родился 19 марта 1905 г. Поначалу у него не было намерения стать архитектором, подобно его отцу или деду, он больше склонялся к математике и физике, но в конце концов традиция взяла верх, и Шпеер изучал архитектуру в высших технических школах Карлсруэ, Мюнхена и Берлина (в последней его дедушка учился у известного архитектора Шинкеля). В 1928 г. Шпеер получил диплом и с 1929 по 1932 г. был ассистентом у профессора Тессенова в Шарлоттенбургской высшей технической школе. В течение этого периода у Шпеера завязались связи с нацистской партией, и он вступил в нее 1 марта 1931 г. Став в 1932 г. свободным архитектором, Шпеер брался за различные небольшие работы, в основном для партии. Очень скоро его заметил Геббельс и взял в свой штат. Первомайские празднества 1933 г., которые новое правительство сделало официальными, предоставили Шпееру первую возможность продемонстрировать свои способности в организации громадных массовых демонстраций. Купола света, скопления флагов и импозантные фасады создавали идеальную обстановку для искусства демагогического соблазнения. Современный критик нашел весьма показательным, что «национал-социалистическая эра первой придала новое значение улицам и площадям, заполнив огромное пространство организованными массами людей». Неудивительно, что на одаренного молодого архитектора скоро обратил свое внимание и Гитлер. С этого времени на Шпеера была возложена «захватывающая задача». Он построил стадион Цеппелинфельд, он проектировал сооружения для партийных съездов в Нюрнберге; он стал руководителем отдела «Эстетика труда» в организации «Сила через радость»; он приложил руку к реконструкции и украшению германского посольства в Лондоне, Германского дома и Международной выставки в Париже. В 1937 г. Рудольф Гесс, заместитель фюрера, назначил его в свой штаб «архитектурным представителем», и таким образом Шпеер стал ответственным за все здания, принадлежащие партии и ее организациям. Еще более важным стало его назначение 30 января 1937 г. генеральным архитектурным инспектором по столице рейха; сейчас Шпеер отвечал за воплощение в жизнь архитектурных фантазий Гитлера. В результате возник стиль, позже получивший название «безумной монументальности», основанной на венской классической форме, которой Гитлер никогда не переставал восхищаться. Между 1937 и 1939 гг. диктатор и «его художник» установили очень тесные взаимоотношения. В Нюрнберге Шпеер говорил: «Если бы у Гитлера были какие-то друзья, то я наверняка был бы одним из его самых близких друзей». В 1942 г. Шпеер, которому исполнилось 36 лет, стал министром вооружений и боеприпасов вместо доктора Фрица Тодта, погибшего в авиационной катастрофе 8 февраля при несколько загадочных обстоятельствах. Одним из главных видов деятельности этого министерства до сих пор было строительство оборонительных сооружений. Потери в зимней кампании 1941/42 г. в России привели к росту потребностей в вооружениях сухопутных войск, но Шпеер выяснил, что осенью 1941 г. по приказу Гитлера производство таких вооружений было сокращено в пользу люфтваффе.

В течение 1942 г. Шпеер также занял пост руководителя по делам вооружений в ОКВ и стал ответственным за выполнение задания четырехлетнего плана по вооружениям, что фактически дало ему власть над всем планом. Вместе с фельдмаршалом Мильхом и Кернером он руководил центральным планированием. После приказа фюрера от 2 сентября 1943 г. о концентрации власти в области военной экономики полномочия над использованием сырьевых материалов для промышленности, которые до сих пор осуществлялись министерством экономики, были переданы Шпееру, который с этого момента стал именоваться рейхсминистром вооружений и военного производства. На него также была возложена ответственность за распределение от имени министерства экономики рейха, и к 1943 г. Шпеер контролировал секторы экономики, которые давали ему полный контроль над добычей угля и производством химической продукции. Своими совершенно неортодоксальными методами Шпеер добился устранения самых худших узких мест. Он оказался мастером импровизации. Он сформировал свой собственный рабочий штаб из квалифицированных экспертов и в отношении всяких бюрократических препон и правил действовал поистине деспотически. Его успехи, казалось, доказывали его правоту. В 1944 г. Шпеер достиг рекордных показателей в производстве боеприпасов, оружия, танков, самолетов и подводных лодок. Согласно опубликованным им цифрам, производство в том году позволяло полностью вооружить 225 совершенно новых пехотных дивизий и 45 танковых дивизий. Такой уровень производства был возможен только благодаря концентрации сил исключительно на вооружениях — за счет других отраслей экономики и безжалостного использования и эксплуатации рабочей силы, в том числе иностранных рабочих и заключенных концентрационных лагерей.

Однако в 1944 г. Шпеер понял, что с точки зрения технического производства война проиграна. Все его импровизации как специалиста своего дела не могли скрыть того факта, что германская экономика находится на стадии разрушения, что огромные сектора индустрии бездействуют или уже уничтожены.

Между июнем и декабрем 1944 г. Шпеер направил Гитлеру 12 памятных записок, предупреждая его о надвигающейся катастрофе. 30 июня он проинформировал Гитлера, что из-за вражеских действий нехватка авиационного топлива достигла 90 %, поэтому неизбежно к сентябрю «количества, необходимые для удовлетворения самых срочных потребностей вермахта, уже не смогут поставляться, что означает, что с того времени будет дефицит, который до добра не доведет и который должен завершиться трагическими последствиями». 30 августа Альберт Шпеер официально заявил главе государства и Верховному главнокомандующему, что в ряде жизненных отраслей экономики все сырье, необходимое для дальнейшего продолжения войны, уже в дефиците. В сентябре статья заместителя начальника департамента печати Зундермана в газете «Фолькишер беобахтер» сообщила о политике «выжженной земли», и тем самым вынудила Шпеера действовать. Он систематически вмешивался с тем, чтобы меры уничтожения, запланированные политическими и военными руководителями, заменялись на те, которые производили только временный паралич.

5 сентября Шпеер писал гаулейтеру Симону в Кобленц: «При всех обстоятельствах необходимо добиваться того, чтобы, как только Лотарингия, Люксембург и другие индустриальные районы попадут в руки врага, была парализована экономика; другими словами, экономика должна остановиться на несколько месяцев посредством удаления некоторых узлов, особенно электрических; сами же промышленные мощности разрушать не надо».

В тех же выражениях он писал всем гаулейтерам. Шпеер рассылал необходимые указания в регионы рейха, где добывался уголь и выплавлялась сталь. Он также принимал меры для того, чтобы не происходило уничтожение предприятий в Верхней и Нижней Силезии, Чехословакии, Австрии, Франции, Бельгии, Голландии, Финляндии, Северной Италии и Венгрии. Все это, конечно, противоречило официальной политике, и он мог работать только с помощью уверток и ухищрений. Йодль закрывал на это глаза, но Гитлера надо было завоевать аргументами. 15 сентября Шпеер отправил Борману следующее послание: «Фюрер заявил, что вскоре он сможет совершить возврат территорий, ныне для нас потерянных. Поскольку с точки зрения вооружений и военной продукции западные районы жизненно важны для нас, предлагаемые меры по эвакуации должны быть отменены, чтобы индустрия в тех районах могла быстро возобновить свою работу». Своенравные и властные действия Шпеера стали причиной враждебности к нему со стороны Бормана и Геббельса, который описывал его министерство как «антипартийное» и как «клоаку реакционных бизнесменов».

Но Шпеер возражал Гитлеру, заявляя, что его действия не носят политического характера. Он продолжал бомбардировать диктатора памятными записками, чтобы саботировать его планы уничтожения и систематически осуществлять переключение экономики от войны к миру. Когда западные союзники в середине марта возобновили свое продвижение, Гитлер приказал расстрелять восемь офицеров за то, что они не смогли взорвать мост. В тот же день Шпеер послал Гитлеру откровенное, открытое письмо, подчеркивая, что никто не имеет права уничтожать промышленные установки, продовольственные склады, транспортные сооружения или мосты, потому что «они крадут у немецкого народа будущие возможности существования». «Мы не имеем права, — продолжал он, — на этом этапе войны заниматься уничтожением, которое может повлиять на жизнь народа». Это послание он лично вручил Гитлеру. Диктатор возразил на это своим знаменитым анализом народа, который пропадет, если война будет проиграна, поскольку этот народ оказался слабее перед лицом восточных народов. В «Майн кампф» в конце концов Гитлер заявлял: «Массы являются лишь частью самой природы. Их ощущения таковы, что они не в состоянии понять рукопожатие между людьми, которые объявлены врагами. Их желание — видеть более сильную сторону побеждающей, а слабейшего — разбитым или безоговорочно подчиненным воле сильнейшего».

Идеология Гитлера была просто эклектическим набором бессистемных фрагментов из социал-дарвинистской теории, но ее центральным постулатом был примат силы. Таков был фон его хладнокровного отношения к судьбе своего народа, который был продемонстрирован в вышедшем на следующий день, 19 марта, его приказе о тактике «выжженной земли», дополненном приказом Бормана об уничтожении и эвакуации от 23 марта и соответствующими военными директивами.

Без каких-либо угрызений совести фюрер «Великого Германского рейха» позволил бы германскому народу погибнуть, если бы Шпеер не взял на себя ответственность за контрмеры. Он безустанно встречался с гаулейтерами и командующими группами армий; он давил на фельдмаршалов Моделя и Кессельринга; он готовил проекты приказов ОКВ, предписывающих сохранение коммуникаций и промышленных мощностей; он приказывал сваливать заготовленную для них взрывчатку в угольные шахты; короче, Шпеер делал все, чтобы противостоять официальной политике «выжженной земли».

Он был единственным министром, у которого нашлось мужество открыто возражать Гитлеру и саботировать его патологическую жажду уничтожения. Шпееру помогал ряд профессионалов, находившихся в тесном контакте с государственными секретарями в министерствах продовольствия, транспорта и пропаганды, которые осуществляли координацию всех необходимых мер. Поставкам продовольствия населению давался приоритет перед производством вооружения, а все приказы об уничтожении или приведении индустрии в состояние паралича откладывались до последнего момента.

29 марта Шпеер был вызван к Гитлеру и обвинен в саботировании его приказов. Если бы он не был «моим художником», заявлял Гитлер, его бы осудили на смерть. Шпеер не просил для себя награды, просто сказав, что он не хотел быть одним из тех, кто считал, что у него не хватило смелости заявить такое. Он отказывался уходить в отпуск, как предлагал Гитлер, утверждая, что в этот момент, как он полагает, его долг требует от него остаться. Как по внутренним, так и по внешнеполитическим причинам Гитлеру, казалось, не хватало мужества уволить его. Этот спор и последующее письмо от Шпеера 29 марта принесли, по крайней мере, частичный успех — в своей исполнительной инструкции 30 марта Гитлер фактически отменил свой приказ о «выжженной земле» и заменил его организацией парализующих экономику действий.

Единственная забота Шпеера, похоже, состояла в сохранении некоторого базиса для существования германского народа; вероятно, у него не было другой цели — в отличие от Шверина фон Крозига, который считал, что сохранение германской потенциальной мощи могло бы стать фактором в будущих переговорах. Более того, услышав о катастрофической финансовой ситуации в Германии, Шпеер приказал передать рейху все доходы, которые он заработал в качестве архитектора за последние двенадцать лет.

В заключительные месяцы войны в кругу Шпеера часто обсуждали тему покушения на Гитлера. Были установлены контакты с СС. Только собственные приготовления Шпеера выходили за рамки стадии планирования. Существует, однако, много подтверждений того, что он был фактически уволен, когда его приготовления были сорваны по техническим причинам.

В то же самое время Шпеер планировал также убрать Гиммлера и его окружение. С помощью статс-секретаря в министерстве пропаганды он набросал речь для радиовещания 9 апреля, но вмешался Геббельс, и она так и не состоялась.

Далее, 16 апреля Шпеер подготовил новую речь, намеченную для вступления в финальную фазу, текст которой был записан на радиостанции Гамбурга 21 апреля. По сути, эта речь призывала немецкий народ набраться смелости и агитировала его избегать всего, что могло бы привести к повреждению основ существования — не надо было останавливать промышленные предприятия, а необходимо было удалять детонаторы из подрывных зарядов, установленных в мостах. Одновременно Шпеер обращался к врагу с призывом прекратить воздушную войну из гуманитарных соображений. Он приказал всем военнопленным оставаться там, где они были, политических заключенных и евреев отделить в концентрационных лагерях от обычных уголовников, а вынесение смертных приговоров приостановить. Шпеер призывал чиновников оставаться на своих постах, считая администрацию необходимым инструментом в том случае, когда трудности будут преодолены. Он запретил партизанское движение («Вервольф»). Кроме того, эта речь содержала практические инструкции для того, чтобы избежать разрушений, и по восстановлению коммуникаций, которые, как говорил Шпеер, могли бы возобновить нормальную работу в короткое время. Он призывал работников промышленности и сельского хозяйства к новым усилиям.

Эта речь полностью не транслировалась. 3 мая Шпеер отправил пересмотренную версию на радиостанцию Фленсбурга, переданную далее на радиостанцию Копенгагена; ее также одновременно передавали из Осло и Праги. Запрет «Вервольфа» был опущен, как и инструкции в отношении концентрационных лагерей и предотвращения разрушений; параграф о чиновниках и администрации также исчез. Вместо этого Шпеер вставил несколько предложений о программе Дёница по спасению максимального количества людей «из лап русских армий». Причина — 30 апреля Шпеер переехал в штаб Дёница, чтобы помочь тому заниматься первостепенными проблемами в ожидании прояснения вопроса о том, кому суждено стать его самыми важными соратниками.

Для исполнения обязанностей Верховного главнокомандующего вермахтом Дёниц обратился к высшей военной инстанции — ОКВ под началом фельдмаршала Кейтеля, вместе со штабом оперативного руководства ОКВ под началом генерал-полковника Йодля. Под командование последнего 28 апреля был передан Генеральный штаб сухопутных сил. Кроме того, Дёниц вызвал уже упоминавшиеся штабы зоны «А» (Север) и зоны «Б» (Юг).

Однако после получения первого радиосообщения из бункера фюрера и перед тем, как заступить на свой пост, Дёницу пришлось встретить этих старших представителей вермахта и выяснить, готовы ли они (и до какой степени) подчиняться его приказам. Это было тем более необходимо, учитывая статус Гиммлера, который командовал силами СС, полиции и резервной армии. Было вполне возможно, что рейхсфюрер СС будет оспаривать законность этого сообщения и провозгласит самого себя преемником Гитлера. Вечером 30 апреля Дёниц поручил помощнику позвонить в ОКВ, который тем временем переехал в Доббин, и вызвать Кейтеля и Йодля в Плён со всеми необходимыми документами. Гиммлер, все еще находившийся в Любеке, также был проинформирован. Поначалу рейхсфюрер СС приехать отказался. Однако после личного обращения Дёница он появился — около полуночи, с эскортом из шести эсэсовцев гигантского роста. По настоятельному совету гаулейтера Вегенера Дёниц также обеспечил себя охраной из надежных моряков-подводников, которые окружили жилище главнокомандующего. На своем столе, под кипой папок, он спрятал револьвер с взведенным курком. Так что все это может служить нагляднейшей иллюстрацией их взаимного недоверия. Приготовления Дёница, однако, показали, что проблема состояла чисто в демонстрации силы, а не в различиях взглядов на будущую политику или даже моральных соображений.

Гиммлер быстро среагировал на новую ситуацию. Прочитав сообщение о назначении Дёница преемником, он на мгновение побледнел, но быстро взял себя в руки и спросил, может ли он стать «номером два» в государстве. Невозможно сказать, то ли это был тактический маневр в надежде захватить власть позднее, или его привычное подчинение любому решению Гитлера — даже этому, последнему; а может быть, это было вызвано отсутствием силы характера, неспособностью противостоять авторитету гроссадмирала или результатом долговременного подчинения заповеди «действовать только во благо страны». Дёниц, со своей стороны, старался выиграть время. Он не мог игнорировать реалий власти; Гиммлер командовал СС, полицией и резервной армией и мог мобилизовать их для собственных целей; против них Дёниц мог выставить всего лишь несколько частей и соединений кригсмарине, поэтому он отметил необходимость неполитического руководства и предложил отложить решение проблемы о дальнейшем использовании Гиммлера на будущее.

Дискуссия с Кейтелем и Йодлем состоялась 1 мая. К этому времени Дёниц знал, что завещание Гитлера вступило в силу. Не будучи специалистом в ведении сухопутных военных действий, гроссадмирал пожелал заменить Кейтеля фельдмаршалом фон Манштейном, которого он встретил несколькими днями раньше и который подчеркнул необходимость отвода германских армий Восточного фронта и подтягивания их поближе к Западному фронту. По причине непонимания друг друга или помех в связи это назначение, однако, так и не состоялось.

Вильгельма Кейтеля, начальника штаба ОКВ при Гитлере, Дёниц считал плохо подходящим для решения столь сложных оперативных проблем текущего момента, поскольку тот длительное время находился вдали от действующей армии; Дёниц также знал, что Кейтель непопулярен во многих кругах вермахта. С другой стороны, Йодля он высоко ценил и считал необходимыми для себя его опыт в тактических и стратегических вопросах, а также мастерство управления. Поскольку Йодль заявил, что, если Кейтеля сместят, он тоже уйдет, то оба «оперативных помощника» фюрера остались на своих местах.

Оба этих высокопоставленных профессиональных офицера Третьего рейха были повешены в Нюрнберге, но самые последние германские исторические исследования частично реабилитировали Кейтеля. Например, Вальтер Герлиц в своем описании фельдмаршала четко показывает дилемму, в которой оказался «гитлеровский Бертье» (Бертье Луи-Александр, 1753–1815, маршал (в 1805–1807 и в 1812–1814 гг. был начальником штаба французской армии. После падения наполеоновской империи в 1814 г. перешел на сторону Бурбонов. В период Ста дней Наполеона (1815) покончил с собой. — Ред.\ частично исполнявший функции военного министра, частично государственного секретаря, частично начальника штаба несуществующего военного министра и не имевший своих собственных командных полномочий.

Кейтель был выходцем из окрестностей Ганновера. Поначалу был артиллерийским офицером и во время Первой мировой войны поднялся до звания капитана, когда получил назначение на должность младшего штабного офицера. В 1920-х гг. он служил в организационном отделе военного ведомства (так в эту пору именовался засекреченный Генеральный штаб. — Ред.) и стал начальником этого отдела. После обычного периода службы в войсках артиллерийским полковым командиром Кейтель получил под свое командование дивизию. В 1935 г. тогдашний военный министр и главнокомандующий вермахтом фельдмаршал фон Бломберг выбрал его (по рекомендации фон Фрича) вместо фон Рейхенау (назначенного в 7-й военный округ) главой канцелярии вермахта, уверенный, что он не окажется вздорным и не будет одержим слишком оригинальными идеями. По тем же самым причинам, когда Бломберг был вынужден уйти в отставку, Гитлер 4 февраля 1938 г. назначил Кейтеля начальником штаба Верховного главнокомандования вермахта (ОКВ).

Обычно Кейтеля изображают неким типичным продуктом кадетского корпуса и военного обучения, но Герлиц подвергает серьезным сомнениям это избитое суждение. Тем не менее стандартная картина скорее подтверждается, чем опровергается несомненными организаторскими способностями Кейтеля (его именовали «виртуозом военного управления») и его верностью главе государства, коренившейся в традиции и не признающей никаких взаимных обязательств или шкалы ценностей.

Наиболее выдающимися качествами Кейтеля были его невероятное прилежание и примирительная манера действий. Он всегда был до боли совестлив, этот типичный раболепный подчиненный. Он не осмеливался высказывать противоположное мнение такому диктатору, как Гитлер.

Конечно, к достоинствам Кейтеля можно отнести то, что он постоянно противостоял претензиям Гиммлера на власть, — но он это делал не из моральных соображений, а потому что хотел сохранить военную власть в руках тех, кто был для этого обучен.

Кейтель, похоже, не осознавал полных последствий того, что делал, до самой скамьи подсудимых в Нюрнберre. He будучи сильной личностью, он прятал голову в песок перед лицом неприятнейших фактов, чуждых понятиям о немецком офицере, воспитанном в суровых традициях достоинства и добропорядочности; и этот уход от определенных мрачных реалий действительности усиливался частыми замечаниями Гитлера и внешними атрибутами пруссачества, которыми диктатор намеренно окружал себя для того, чтобы имитировать режим, основанный на традиционных ценностях. Объем работы, лежавший на Кейтеле, был почти немыслим, что подвергало его интенсивной нервной и душевной нагрузке; ему ежедневно приходилось слушать монологи фюрера; поэтому он с радостью снял с себя всю ответственность, став «рупором Гитлера». Стремление Кейтеля угодить своему фюреру иллюстрировалось «кейтелевской рысью», стремительной торопливой ходьбой, на которую он переходил, когда его вызывали Гитлер или Борман. А кличка его была даже еще более разоблачающей — Лакейтель.

В защиту Кейтеля следовало бы отметить, что, когда потом он столкнулся с фактом своей ответственности в Нюрнберге, он не делал попыток отрицать, что морально доля вины лежит и на нем. Преступные приказы, в которых он обвинялся, говорил он, ему казались «спорными» даже на стадии их составления. Он пытался если не остановить их, то, по крайней мере, смягчить, в некоторых случаях с помощью тактики затягивания их издания, а в других — внесением изменений. Тогда Гитлер стал действовать сам. Тем не менее, как рассказывал Эрих Кордт, «соучаствуя и терпя это чудовищное злоупотребление командным механизмом, он [Кейтель] уничтожил моральные основы армии, которой принадлежал сорок лет».

Кейтель по натуре не был преступником; он виновен просто в слабости и легковерии. То, что он ужасно страдал, когда вся глубина феномена Гитлера стала для него ясной, показывает признание, которое он сделал американскому психологу Гилберту: «Я больше страдаю от агонии совести и самобичевания в этой камере, чем все, кого я знаю. Я так слепо верил ему».

В своем завещании Гитлер не соизволил уделить ни одного слова признательности Кейтелю за его годы службы; фактически все свидетельствует о том, что в последние несколько дней он оказался в опале. И все же 30 апреля (точное время установить невозможно) Кейтель подготовил информационный приказ с выражением полнейшей преданности диктатору. Получателям сообщалось, что фюрер со своим ближайшим окружением остается в Берлине, чтобы лично руководить обороной, в то время как Кейтель будет находиться вне столицы и командовать всеми боевыми действиями в соответствии с инструкциями Гитлера. В приказе далее говорится: «Судьба Берлина будет судьбой фюрера. Если падет столица рейха, то фюрер, после борьбы, с непревзойденным героизмом пожертвует своей жизнью ради германского народа. Поэтому важнейшим условием для выживания германского рейха и народа является наша политическая и боевая солидарность».

Затем Кейтель призвал вермахт к «безусловному повиновению главе государства» и заявил, что продолжение борьбы — единственное средство для того, чтобы не дать миллионам немецких солдат потонуть в большевизме. Любая недозволенная инициатива и любая сдача категорически запрещаются, и обе считаются изменой. Приказ завершался словами: «Фюрер связал свою жизнь с германским народом. Судьба немецкого народа зависит от стойкости и верности германского вермахта».

Однако в радиосообщении генералу Винтеру в тот же день Кейтель признался, что попытка деблокировать Берлин провалилась. Он приказал сосредоточить все силы в «Северной зоне», чтобы держать открытыми коммуникации с Данией. «Южной зоне» приказывалось сконцентрировать все ее силы в большом районе, пригодном для круговой обороны, чтобы спасти от Красной армии как можно больше солдат и максимум территории. Если будут перерезаны линии сообщения с «Севером», необходимо продолжать борьбу, чтобы выиграть время для политических решений. С любыми проявлениями развала надо бороться самым беспощадным образом. В целях улучшения управления группа армий «Юг» была подчинена группе армий «Центр». Эта директива соответствовала программе Дёница. Кейтель отмечал в то же время, что они с Йодлем сходились в том, что войну необходимо завершить как можно скорее, как только им удастся отвести главные силы войск, сражающихся на Восточном фронте.

До сих пор нет всеобъемлющей биографии «номера 2» в военной иерархии вермахта, куда более интересной личности — Йодля. По своему опыту и своим взглядам он в целом во многих отношениях схож с Дёницем, что объясняет факт, почему Дёниц ценил Йодля так высоко, что был готов терпеть Кейтеля.

Альфред Йозеф Фердинанд Йодль был еще одним человеком, который «вел войну с убеждением, что она была неизбежна». Но он предавал забвению то, что одной из обязанностей солдата может быть предотвращение войны.

Йодль был сыном баварского артиллерийского офицера, родился в Вюрцбурге 10 мая 1890 г. Посему он воспитывался в атмосфере военной дисциплины и подчинения как дома, так и в Мюнхенском кадетском корпусе, в который поступил в возрасте тринадцати лет. В 1910 г. он был назначен в 4-й Баварский артиллерийский полк в Аугсбурге, молодым офицером служил на фронте в Первую мировую войну и был один раз ранен.

Как и для большинства мужчин его поколения, война стала для него потрясающим событием, окрасившим все его последующие мысли и действия. «Война как внутренний опыт» (фраза Эрнста Юнгера) и «фронтовое товарищество» не были для него пустыми клише; они означали глубоко прочувствованное ощущение единства, которое надо сохранять, потому что оно выходит за пределы войны и социальных барьеров. Дубликатом совместного боевого опыта, по его мнению, должна стать настоящая человеческая общность людей и новый порядок общественной жизни.

В автобиографии, начатой в Нюрнберге, Йодль описывал словами, типичными для его поколения немцев, свою реакцию на конец Первой мировой войны: «Летом 1918 г., когда стало очевидно, что, несмотря на все наши победы и усилия, мы проигрываем войну, я пытался объяснить самому себе причины этого. Я полагал, что их можно в основном приписать двум фактам: в Германии не были решены ни социальные, ни государственные проблемы. Существование германских Länder (земель) как независимых государств казалось мне смешным, но при этом опасным; партийную борьбу, особенно между консерваторами и социал-демократами, я рассматривал как причину того, что произошло в сочетании раскола в нашем народе, внутри страны и военного удара извне. Государство управляло народом несогласованно. Я считал, что как монархический строй, так и сам кайзер провалились».

Поэтому, как и многие другие, Йодль чувствовал, что война была проиграна по внутриполитическим причинам — ошибка или отказ признать истину, ярчайшим выражением которого была легенда о «предательском ударе в спину».

Молодой Йодль поддерживал правительство Эберта в надежде, что тому удастся «избавиться от анахроничных королевских домов [внутри Германии]… создав единый рейх, возможно даже включающий Австрию и выговоривший для себя сносный мир».

Как и у многих немцев его поколения, политические идеалы Йодля заключались в создании «народного единства», отмене социальных барьеров, пересмотре Версальского договора и в построении Великой Германии — все это постулируемое как «политика, проистекающая из сердца», которую национал-социализм так ловко сделал своей собственной.

Когда республика стала вызывать нарастающее разочарование, Йодль обратился к антилиберальным, антидемократическим и расистским идеям: «Вот и кончилась эта свободолюбивая, демократическая республика; там ее свободе не было пределов. Болваны и преступники воевали за власть; нигилисты, восточные евреи и спартаковские фанатики („Союз Спартака“ (Spartakusbund) — революционная организация германских левых социал-демократов, созданная во время Первой мировой войны. Основатели и руководители — К. Либкнехт, Р. Люксембург, Ф. Меринг, К. Цеткин, В. Пик, Л. Йохигес и др. В период ноябрьской революции 1918 г. боролись „за углубления революции“. Стал ядром образования Коммунистической партии Германии. — Ред.) были близки к тому, чтобы завоевать господство над декадентскими, лишенными руководства германскими гражданами. Они были первыми эмиссарами Москвы, хотя, к счастью, не имеющими за собой военной силы».

Йодль вступил в стотысячную армию (то есть рейхсвер, численность которого была ограничена условиями Версальского договора. — Ред.) не без колебаний. Какое-то время он размышлял, не заняться ли изучением медицины, но в конце концов стал профессиональным солдатом с убеждением, что дисциплинированные вооруженные силы станут важным фактором в укреплении государственной власти. Йодль прошел курс «помощников командиров» (соответствующий старому штабному училищу) и в 1924 г. получил первое штабное назначение в штаб VII веркрейса (военного округа) в Мюнхене. Потом он провел четыре года инструктором на командных курсах, пройдя в это время тщательную подготовку по основам военной теории, и в 1932 г. был назначен в военное министерство.

Карьера Йодля (теперь он уже подполковник) до сих пор шла нормальным курсом, но с этого момента его продвижение ускорилось. В августе 1935 г. Йодль становится полковником, в апреле 1939 г. — генерал-майором, 19 июля 1939 г. — генералом (перескочив ступеньку генерал-лейтенанта) (соответствует нашему генерал-полковнику. — Ред.\ а 1 февраля 1944 г. — генерал-полковником (если точнее, генерал-оберстом, что соответствует нашему маршалу рода войск. — Ред.). С 1935 до осени 1938 г. он был начальником отдела имперской обороны в оперативном отделении вермахта, задачей которого была «подготовка оперативного использования вермахта в соответствии с указаниями политического руководства и разработка основных директив и инструкций для организации и снабжения вермахта». В октябре 1939 г. он был назначен начальником штаба оперативного руководства ОКВ, в который развился прежний отдел имперской обороны.

Только начав служить в военном министерстве, Йодль оказался в конфликте с Генеральным штабом сухопутных войск. Его мнение в отношении истинной задачи штаба оперативного руководства было прямо противоположно тому, которого придерживались руководители сухопутных сил с их традиционной континентальной точкой зрения на стратегию и претензией на общее стратегическое руководство как свою наследственную привилегию. Продолжая реорганизацию высших эшелонов, начатую в вермахте фельдмаршалом (с 1936 г.) фон Бломбергом (с января 1933 г. министр рейхсвера, с 1935 г. — военный министр и главнокомандующий вермахтом, в 1938 г. уволен в отставку. — Ред.) и генералом фон Рейхенау (в 1933 г., когда Бломберг стал военным министром, Рейхенау был назначен начальником управления в военном министерстве. Позже, с 1935 г., Рейхенау идет на командные должности в войска. — Ред.\ и в согласии с Кейтелем он настаивал на равенстве всех трех родов войск и на их координировании и подчинении штабу Верховного главнокомандования вермахта. Это он часто делал со своей привычной строгостью, заработав при этом много врагов, — факт, до сих пор наблюдаемый в современных заявлениях и в литературе. Например, поначалу он был в хороших отношениях с генерал-полковником Беком, начальником Генерального штаба сухопутных войск, рекомендовавшим его в военное министерство в надежде, что он будет поддерживать позицию Генерального штаба. Однако их отношения заметно охладели и закончились растущим отчуждением.

Внешне эти разногласия были связаны чисто с принципами организации; на деле же использовавшиеся аргументы часто были совсем не профессиональными; дело в том, что они затрагивали фундаментальный вопрос решающей, последней командной власти. Теоретически Йодль был прав; он осознал необходимость централизованного военного руководства в современной войне и его подчиненность политическим требованиям — так называемая формула Руна: «Вооруженные силы не размышляют; они делают то, что им говорят». Однако его концепция, с одной стороны, обесценивалась ухудшением политического руководства при тоталитаризме и притягательностью, которой обладал Гитлер, оказывая влияние на старших офицеров ОКВ, а с другой стороны, моральными факторами, которые влияли на консервативное мнение вермахта, не говоря уже о застарелых претензиях на господство армейского руководства, не считавшегося с национальными интересами.

В данном случае Йодль не преуспел в проталкивании своих реформ, и единое командование вооруженными силами стало еще более далеким, чем раньше. Вместо этого высшие военные органы управления стали все более отдаляться друг от друга как профессионально, так и персонально, штаб оперативного руководства ОКВ уже не обладал всей полнотой власти над тремя видами вооруженных сил, а командный штаб, к которому стремился Йодль, развился в некое подобие бюро для пересылки и передачи приказов Гитлера. Кейтель и Йодль не раз пытались достичь компромисса между требованиями Гитлера и запросами, формулируемыми штабами видов войск вермахта. В целом, однако, виды вооруженных сил передали оперативному руководству штаба ОКВ лишь некоторые ограниченные командные полномочия.

Причина такого развития событий частично лежит в несоразмерно сильной позиции главнокомандующих люфтваффе и ВМС (кригсмарине), которые ревностно охраняли свои интересы. Решающим фактором, однако, было то, что в 1941 г. Гитлер сам взял на себя командование сухопутными войсками, а это привело к фактическому отключению штаба оперативного руководства ОКВ от ведения войны на Востоке, кроме немногих важных решений. Штаб становился все менее и менее способным к выполнению своих истинных обязанностей в качестве рабочего штаба Верховного главнокомандования для принятия важнейших решений по совместной стратегии и в качестве координатора трех видов вооруженных сил. Фактически он превратился во второй армейский оперативный штаб для так называемого театра военных действий ОКВ — Финляндии, Норвегии, Дании, Запада, Юго-Запада и Юго-Востока. Для этого штаб не был ни в коей мере организован, в то время как Генеральный штаб сухопутных войск — действительно квалифицированный орган — был ограничен Восточным театром. Это наглядно показывает, насколько изощренно проводил в военной сфере Гитлер свою стратегию «разделяй и властвуй», которой он столь последовательно придерживался во внутренней политике. В результате этого произвольного и нереалистичного разделения ответственности Йодль оказался в двойственной ситуации; он

был и советником высокого уровня, и в то же время — штабным офицером, отвечающим за оперативные вопросы «своих» театров военных действий. Поэтому он неизбежно не мог сохранять объективность во многих своих решениях. Поскольку обязанности Генерального штаба сухопутных войск и штаба оперативного руководства ОКВ перекрывались, положение Йодля было невероятно трудным, особенно когда приходилось работать с фюрером, который часто бывал глух к основанным на фактах аргументам и обуян безграничным недоверием к генералам. В памятной записке, написанной в Нюрнберге, Йодль описывал «трагедию гитлеровского руководства» следующими словами: «Они [генералы] и весь германский вермахт вместе с ними сталкивались с неразрешимой проблемой — как вести войну, которой они не хотят, под началом главнокомандующего, чьим доверием они не располагали и к кому они сами питали лишь незначительное доверие, используя методы, часто противоречащие их стратегическим принципам и установившимся взглядам, с войсками и полицейскими силами, над которыми они не имели полной власти».

Эта дилемма являлась одной из причин того, почему Йодлю не удалось достичь своей начальной цели — централизованного командования вермахтом; кроме того, он не смог с достаточной энергией сопротивляться катастрофическому распылению командных функций.

Характер Йодля стал еще одной причиной его неудачи. Хотя никто из тех, кто знал его, не сомневался в его честности или оперативных или организационных талантах, люди тем не менее сомневались в том, что он подходит к этой работе. Йодль был неразговорчив и груб, так что разговор сводился к сугубому минимуму; к тому же некоторые обвиняли его и в отсутствии широты мышления и стратегического понимания и проницательности. Окончательное суждение о способностях Йодля должно дождаться подробного изучения его вклада во все важные стратегические и оперативные решения, которое находится за пределами этой книги. Остается фактом, что, вероятно, зная о своих собственных ограниченных возможностях, он замыкался на тактических проблемах и оставлял на Кейтеля и других все вопросы союзнической стратегии, поставок и администрирования на оккупированной территории, что повсеместно признано сферой военно-политических вопросов. Поступая таким образом, он усиливал тенденцию Гитлера вмешиваться в оперативные и тактические детали действий вооруженных сил и отбирать у командиров всякую инициативу. Йодль все более концентрировался на превращении себя самого во второго начальника Генерального штаба сухопутных войск, не имея для такой работы необходимого рабочего персонала. Он уклонялся от большинства «больших вопросов», убежденный в том, что если он уже справляется со столь многими трудностями, то сможет справиться и с еще одной, когда придет время. Йодль был сторонником отсрочек действий, но не только потому, что был прирожденным оптимистом, который с радостью сталкивался с еще более безнадежными ситуациями. Действительные причины — в отсутствии в нем политической сообразительности, а также в его отношениях с Гитлером, которые, хотя и прошли через несколько фаз, были скорее нелогичными, чем рациональными.

До того как нацисты захватили власть, отношение Йодля к Гитлеру можно было бы назвать отвращением, если не настоящей враждебностью. Его отвращение проистекало из естественной защитной реакции на негативное отношение Гитлера к буржуазии, из которой родом был сам Йодль, и к аристократии, с которой он ощущал себя связанным из-за своего брака. К этому добавлялась внутренняя антипатия традиционно вышколенного офицера Генерального штаба к революционеру, который отрицал все привычные ценности, — антагонизм, который до конца так и не был преодолен и который проявлялся в постоянном недоверии Гитлера к военным специалистам. Йодль размышлял над вопросом, почему военные профессионалы без всякого сопротивления подчинялись Гитлеру. Он объяснял это сутью тотальной войны, которую уже нельзя вести каким-либо одним военным командующим по той причине, что требуется государственный деятель, способный задействовать всех и самых различных специалистов. В такой войне выработки и реализации чисто военной стратегии было уже недостаточно; требовалась тотальная стратегия, которая охватывала бы и политическую, и военную машину. Это ошибочное заключение частично объясняет замкнутость Йодля в пределах оперативных и тактических вопросов. Он считал себя техническим специалистом, отдающим свои способности и интеллект в распоряжение вышестоящего политического деятеля — а он оценивал Гитлера именно так. Однако при этом Йодль отвергал офицера Генерального штаба в понимании Мольтке — советника, разделявшего ответственность со своим командующим, а также исполнительного технического специалиста. Более того, он предложил Гитлеру свои услуги еще до начала войны. С 1933 по 1942 г. его восхищение Гитлером непрерывно росло. Он высоко оценивал внутренние и внешние политические «успехи» тоталитарного руководства. Йодль хорошо знал о беззакониях и эксцессах режима, но считал, что должен с ними соглашаться как с неизбежным сопровождением революции. Разве происходили когда-либо могучие культурные и государственные потрясения, задавался он вопросом, без обратной стороны медали — жестокости и ужасов? В то время, кстати, мнение о «детской болезни» режима было в ходу — и не только среди его сторонников. Недоразумения и неприятности приписывались партии, которая еще не отождествила себя с государством. Первоначальная антипатия Йодля постепенно сменилась восхищением, пока он в конце концов не стал рассматривать Гитлера, с которым еще не встречался, как истинного гения. В его дневнике и записных книжках много упоминаний о его почти мистической вере в этого человека. 10 августа 1938 г., например, Йодль записывает свою дискуссию с Гитлером в Бергхофе, когда — уже в который раз — мнения диктатора и вермахта столкнулись в вопросе о возможности и целесообразности войны. Когда генерал фон Витерсгейм (1884–1957. В 1934 г. произведен в генерал-майоры. Позже, в ходе Сталинградской битвы, руководимый им XIV танковый корпус первым прорвался к Волге (23 августа) к северу от Сталинграда. Но после объективного доклада по поводу сложившейся ситуации Витерсгейм был отправлен в отставку. Войну закончил в 1945 г. рядовым фольксштурма. — Ред.) заявил, что западные укрепления можно удерживать лишь в течение трех недель, Гитлер ответил, что в этом случае армия в целом ничего не стоит: «Я вам заявляю, генерал, что позиции необходимо удерживать — и не три недели, а три года». Замечание Йодля: «Существует ряд причин для этого трусливого поведения, которое, к сожалению, весьма широко распространено в Генеральном штабе сухопутных войск. Начать с того, что Генеральный штаб мучают воспоминания прошлого, и вместо того, чтобы делать то, что ему сказано, и заниматься своей военной работой, он считает, что тоже несет ответственность за политические решения. Он уже не отдается своей работе со старым рвением, у него не лежит к этому душа, потому что в конечном счете он не верит в гений фюрера. Напрашивается сравнение его с Карлом XII. Наверняка результатом всего этого нытья будет не только огромный политический ущерб — ибо весь мир знает о различии мнений между генералами и фюрером, — но также и определенная опасность для боевого духа войск. Однако я не сомневаюсь, что каким-нибудь потрясающим образом фюрер поднимет дух и в войсках, и в народе, когда наступит время».

Возрастающую остроту Судетского кризиса, однако, Йодль переживал «не без тревоги… когда задумываешься о крутых поворотах в оценке политических и военных возможностей, проявившихся в самых последних заявлениях, в сравнении с директивами 24 июня, 5 ноября, 7 декабря 1937 г. и 30 мая 1938 г.».

Тем не менее скоро он нашел утешение в особых героических фразах, которые Гитлер так умело и изощренно использовал — перед этим надо было уметь устоять. Речь Гитлера 12 сентября Йодль комментировал следующим образом: «Великий день расплаты с Чехословакией… Я надеюсь, что многие в этой стране и в офицерском корпусе покраснеют от стыда за свое малодушие, трусость и самоуспокоенность». Сравнивая эти высказывания с сомнениями, угрызениями совести, проявленными генералом Беком и его преемником на посту начальника Генерального штаба сухопутных войск генералом Гальдером, можно увидеть отсутствие политического понимания, способности проникновения в суть событий и непонимание критериев моральной правоты, что проливает иной свет на аргументы относительно совершенства организации вермахта.

При всем этом Йодль знал, что на его стороне — поддержка Кейтеля, который уже подчеркивал ему, что «не потерпит ни одного офицера в ОКВ, высказывающего критику, сомнения или жалобы». Йодль о старших офицерах вермахта был такого мнения, что «только боевыми действиями они смогут искупить вину за свои ошибки, совершенные из-за отсутствия характера и дисциплины. Это та же проблема, что была в 1914 г. В армии есть только один недисциплинированный элемент — это генералы, и в конечном счете это проистекает из факта, что они слишком заносчивы и высокомерны. У них нет ни уверенности, ни дисциплины, потому что они не могут признать гений фюрера. И это, в определенной степени, несомненно, потому, что они все еще смотрят на него как на ефрейтора Первой мировой войны, а не как на величайшего государственного деятеля со времен Бисмарка».

Йодль не был способен понять, что так называемая недисциплинированность генералов основывалась на трезвом анализе ситуации; еще менее он мог уловить более глубокие причины для скептического отношения высших офицеров. Гитлер думал, что сможет подчинить факты своей воле, Йодль — что это может быть сделано «силой характера».

Когда Судетский кризис осенью 1938 г. закончился (позорным Мюнхенским сговором Англии и Франции с Гитлером, которому была отдана Судетская область Чехословакии, а с нею огромный промышленный потенциал и вооружения миллионной чехословацкой армии. — Ред.), Йодля назначили начальником артиллерии дивизии в оккупированной Австрии, откуда его призвали 23 августа 1939 г. по мобилизационному назначению начальником штаба оперативного руководства ОКВ. Он вернулся в Берлин и 3 сентября встретился с Гитлером. С этого момента он был преданным учеником фюрера, а его восхищение Гитлером еще более возросло. Уверенность Йодля в победе была безграничной: «Мы выиграем эту войну, даже если это на 100 % противоречит доктрине Генерального штаба, потому что у нас лучшие войска, лучше вооружение, крепче нервы и целеустремленное руководство».

Во время Польской кампании Йодль сопровождал Гитлера, а сразу после нее он и Кейтель поселились в старой рейхсканцелярии. По этой причине они оказались под прямым и постоянным влиянием Гитлера, в то время как их собственный штаб и Генеральный штаб сухопутных войск устроились в другом месте — внешний и заметный признак увеличившегося раскола между ними и их коллегами.

Роль, которую сыграл Гитлер в планировании Французской и Норвежской кампаний (против последней Йодль поначалу возражал), укрепила в нем убеждение, что в вопросах военной стратегии фюрер — настоящий «феномен».

Йодль стал рассматривать Гитлера (особенно после Французской кампании) как «классического командующего», и этому может быть только одно объяснение. Как и Гитлер, Йодль также увлекался сиюминутными проблемами; они настолько погружались в мелкие технические вопросы, что не постигали больших стратегических вопросов. Кроме того, некоторые идеи Гитлера, удивительные для профессионала, ослепляли и поражали Йодля. Наконец, не следует забывать, что ежедневная рутина, когда приходилось иметь дело с огромным количеством документов, да еще шесть — восемь часов уходило на совещания с Гитлером, то, понятно, времени на настоящую штабную работу просто не оставалось, а еще меньше — на обдумывание долгосрочной перспективы.

Первые сомнения у Йодля появились во время Русской кампании, особенно в отношении огромного количества целей. Но после вмешательства Гитлера зимой 1941/42 г., когда он только силой воли прекратил разговоры о неминуемой катастрофе и отступлении, — все это показалось Йодлю вершиной командного искусства. В 1942 г., однако, даже Йодль стал замечать нереальность планов Гитлера. Он ощущал, что имеет дело с изменившимся Гитлером, и это впечатление усилилось после переезда ставки фюрера под Винницу. Может быть, фюрера подводили нервы; с нарастающей частотой он пытался спрятать свою истинную натуру за одной из своего множества масок; его приказы становились все более странными, переменчивыми и нереалистичными, а поведение все более упрямым. Возможно, он впервые осознал реальность проигрыша войны летом 1942 г., но вместо того, чтобы сделать военные и политические выводы, он просто затягивал эту войну. Разногласия между главнокомандующим и его главным «техническим» советником становились все более частыми. Йодль уже меньше говорил о гении Гитлера и его «шестом чувстве», пытался предотвратить ошибочные действия Гитлера, используя тактику задержек, и, наконец, нашел своего рода убежище в некоем роде пассивного сопротивления. Его отношения с Гитлером постепенно ухудшались, ибо (говоря словами неопубликованного отчета) «Йодль был не из тех, кто пресмыкался и ползал перед Гитлером. Он разговаривал с ним открыто, не смягчая смысла и часто в крепких выражениях… Он видел проблемы ясно и трезво. Его почти циничные выражения безошибочно показывали, что в руководстве операциями он считал себя лучшим, нежели Гитлер… Он не сдавался, иногда даже спрашивая Гитлера, кто из них идиот — Гитлер или Йодль. Но Гитлер никогда на это не отвечал. Он отмахивался от всего, говорил Йодль, даже не реагируя…».

Операции на Кавказе в конце концов привели к серьезному расхождению во мнениях между Йодлем и фюрером, вызвав «кризис, который сотряс штаб ОКБ до основания». С той поры Гитлер приказал стенографировать ход ежедневных совещаний. В это же время он сам составил во всех подробностях печально известный «боевой приказ». Йодля на его посту после предполагавшегося взятия Сталинграда должен был сменить фельдмаршал Паулюс, но сложившаяся там ситуация, а также неохота Гитлера видеть вокруг себя новые лица поставили крест на этом предложении. Йодль сам просил перевода на фронт, но Гитлер отказал ему, заявив: «Это я решаю, уходить ли вам и когда уходить». Уже длительное время Гитлер не здоровался с Йодлем, не бывал на совещаниях и отказывался есть вместе с ним в столовой. Позднее Йодль описывал жизнь в ставке фюрера как «пытку» и говорил, что был одним из немногих, «кто осмеливался смотреть фюреру в глаза и говорить ему такие вещи, от которых у присутствовавших перехватывало дыхание в предчувствии катастрофы».

Старые доверительные отношения так и не восстанавливались, хотя Гитлер должен был понимать, что вряд ли найдет другого офицера Генерального штаба, который бы выполнял свои обязанности так же самоотверженно, с такой же преданностью и с совершенным отсутствием личных амбиций. Несколько грубоватая манера поведения Йодля также, возможно, подходила фюреру больше, чем поведение какого-нибудь типичного офицера прусского Генерального штаба. Соответственно в январе 1943 г. Гитлер наградил Йодля золотым партийным значком — частично чтобы показать, что топор «винницкого кризиса» закопан; это была единственная награда, которую Йодль вообще получал от своего Верховного главнокомандующего. В конце того же года Йодль ощутил, что обязан подать заявление о вступлении в НСДАП и 1 января 1944 г. был принят в ее ряды.

Йодля нельзя назвать другом Гитлера — он сам особо отрицал это. Гитлер не был способен на дружбу. Тем не менее Йодль понимал, что может справляться с растущими сомнениями и страхами лучше, чем кто-либо другой. Точно так же, как мятеж 1918 г. на кайзеровском военном флоте (который перерос в революцию. — Ред.) поверг Йодля в шоковое состояние, в нем, как и в других, жила память об этом «ударе в спину». Поражение Германии в Первой мировой войне Йодль объяснял результатом раскола между тылом и фронтом. Поэтому во Второй мировой войне он считал опасной любую критику вермахтом своего Верховного главнокомандующего, который к тому же являлся главой государства. По его мнению, это могло привести только к развалу. В случаях принятия решений, которых он не мог предотвратить, Йодль все чаще уходил в каменное молчание, позволяя многим подозревать, что он подражал фельдмаршалу Мольтке, известному как «великий молчун». Он делился мыслями лишь с немногими друзьями; он всегда был сдержан. Теперь к тому же усиливалась изоляция Йодля; без личного контакта с Гитлером и с растущим отчуждением между ним и его собственным штабом и Генеральным штабом сухопутных войск он оказался в вакууме; все более проявляющаяся угловатость и нечитаемость почерка Йодля свидетельствует о его одиночестве и затворничестве. Никто не знает, относились ли его личные сомнения в Гитлере лишь к военным качествам или они, в конце концов, касались и моральных принципов фюрера; наверняка мысль о покушении на Гитлера никогда не приходила Йодлю в голову; для него, лишенного каких-либо моральных мотивов, находившегося во власти своей абсолютной идеи дисциплины и верности и отождествлявшего себя с армией и государством, — такая мысль, по его понятиям, была чистым «американским гангстерством». Бомбовый заговор 20 июля, когда сам Йодль был легко ранен, стал для него огромным потрясением и породил «комплекс „послушничества“, если можно так выразиться, более безоговорочного, чем прежде». Йодль назвал этот день самым черным днем в истории Германии, а событие — чудовищным преступлением; Гитлера он именовал «высочайшим и ценнейшим типом мужчины, преданного идеалу».

Разоблачение преступлений, совершенных нацистским режимом, однако, заставило Йодля пересмотреть свое первоначально абсолютно враждебное отношение к заговорщикам. Из Нюрнберга он писал жене: «Ты знаешь, что я подам руку каждому, кто стремится к чему-то более высокому. Я уважаю каждого, кто готов пожертвовать собой ради идеала, даже если я не согласен ни с его идеалом, ни с его методами. Я ненавижу только тех карьеристов, которые плывут по ветру. Моя конечная цель всегда была одной и той же: любовь к моей стране. Мнения об этом покушении всегда будут различаться и будут вращаться не столько вокруг его моральной и этической основы, сколько вокруг вопроса: если бы оно привело к смерти Гитлера, было бы это на пользу или во вред Германии? Сегодня у меня нет сомнений, что целью людей вроде Бека, Вицлебена и Ольбрихта было единственно благо Германии. Однако наверняка будет ошибкой заявлять, что эти офицеры сами пришли к единственно возможному выводу из факта, что Гитлер был преступником. При своем знании обстоятельств я заявляю, что это неправда. Сообщников Гитлера по преступлениям было немного, а он был мастером секретности; заговорщики знали так же мало, как и офицеры вермахта. Если бы последние что-то знали, это могло бы стать достаточно сильным аргументом, чтобы привлечь большинство офицерского корпуса на сторону заговорщиков».

Это равносильно признанию, что он не имел представления о моральных мотивах немецкого Сопротивления и учитывал в этом деле только аспект измены.

Находясь в тюрьме, Йодль в нескольких случаях подчеркивал свое незнание о массовых расстрелах и убийствах. «Секретность в отношении уничтожения евреев и событий в концентрационных лагерях была шедевром скрытности. Это было также шедевром обмана со стороны Гиммлера, который показывал нам, солдатам, фальшивые фотографии об этих вещах, в частности, и рассказывал нам сказки о садах и плантациях в Дахау, о гетто в Варшаве и Терезиенштадте (городок Терезин на севере Чехии близ Литомержице. Условия содержания евреев здесь действительно были лучше, чем в концлагерях, но только в целях показухи — сюда иногда водили представителей прессы. Но прессе не показывали (и не рассказывали), как отсюда же вывозили, с целью уменьшить „перенаселенность“, по нескольку тысяч обитателей „образцового гетто“ на „переработку“ в Освенцим (Аушвиц) и другие подобные „заведения“. — Ред.\ которые создавали у нас впечатление, что это были совершенно человечные учреждения».

Поэтому суд в Нюрнберге стал для него «как пощечина», поскольку Йодль абсолютно не имел представления о 90 % пунктов обвинения; а остальные 10 % он рассматривал как оправданные при тотальной войне. Обвиняемых в преступлениях, совершенных в концентрационных лагерях, Йодль описывал как жестоких животных и считал немыслимым, чтобы такие вызывающие ужас истории были правдой. Из Нюрнберга он писал своей жене: «Сейчас я слышу об этих отвратительных преступлениях впервые, и это кажется невероятным».

Его хорошо известное описание ставки фюрера как «гибрида между монастырем и концентрационным лагерем» можно принять за доказательство его неведения относительно настоящих условий в лагерях — даже хотя такое замечание было сделано только в Нюрнберге. Для Йодля концентрационный лагерь означал ограниченное пространство, окруженное колючей проволокой и часовыми.

Йодль, однако, так и не освободился до конца от своих антисемитских чувств и был согласен с принципом дискриминации евреев. В записке о сути военной профессии он, например, писал: «Когда сталкиваются профессиональная гордость и расовая гордость, в этом плане германский офицер всегда был антисемитом». Более компрометирующего признания быть не может.

Йодль сделал несколько заявлений об окончании войны, как только военная ситуация стала безнадежной. Еще осенью 1944 г. он все еще возлагал огромные надежды на новое оружие, главным образом новые подводные лодки; переговоры представлялись ему бесполезными, «потому что всем было совершенно четко дано знать, что война может быть закончена только при безоговорочной капитуляции и максимальном уничтожении всего германского. Нормальные условия для переговоров в прошлых войнах, когда можно было сказать: „Да, мы проиграли войну, мы слагаем оружие и уступаем провинцию“, — в этой войне не предоставлены».

Захват плана союзников под кодовым названием «план „Эклипс“» укрепил решимость сражаться до конца. Дополнительным соображением, также подчеркивал Дёниц, было то, что, если война закончится зимой, миллионы немцев будут согнаны в лагеря под открытым небом и там замерзнут до смерти. «Мы старались изо всех сил спасти как можно больше людей, направляя их в западные районы. А это можно было сделать, только стянув два фронта ближе друг к другу».

Йодль забыл упомянуть тот факт, что он, как и Гитлер, верил, что наступление в Арденнах изменит положение на Западе, после чего западные союзники будут более склонны к переговорам. Хотя после провала этого наступления Йодль, очевидно, понял, что на улучшение военной ситуации перспектив нет, но тем не менее продолжал до самого конца издавать призывы к борьбе, формулировавшиеся в самых суровых и жестких терминах. Совершенно секретная инструкция, подписанная им и адресованная командующим группами армий и военными районами, гласит: «В ближайшие дни враг должен осознать, что вступает в страну, воодушевленную фанатической решимостью сражаться. Только таким образом мы сможем добиться успеха в восстановлении целостности прежних фронтов, образованных на удобных природных рубежах. Фюрер ожидает, что все главнокомандующие и командующие займутся решением этой задачи, приложив весь вес своего личного влияния — не дожидаясь приказов или директив и не придерживаясь разграничительных линий и районов ответственности, — и поведут самую фанатичную борьбу против надвигающегося на нас врага. На данном этапе не допускаются никакие размышления о судьбе населения, которые могли бы помешать борьбе».

Потом он заявил, что надеется умереть в последнем бою за Оберзальцберг, но эту несколько ребяческую романтическую картину, напоминающую последний оплот готов на Везувии, не стоит воспринимать слишком серьезно. (С 535 г. армия Восточной Римской империи отвоевывала Италию от захвативших ее остготов. В 553 г. при Везувии состоялось последнее крупное сражение с остготами (до этого уже не раз разбитыми; в 552 г. при Тагине был смертельно ранен их король Тотила), в котором они были разгромлены восточноримским войском Нарзеса. После этого остготы в Италии практически исчезли — частью были истреблены, частью вымерли от голода и эпидемий. — Ред.) На деле же, когда Гитлер решил остаться в столице, Йодль покинул берлинскую «мышеловку» и перебрался на север. Кроме того, в записке о принципах, очевидно написанной во время краха или чуть позже, он заявлял: «Для народа, насчитывающего 80 миллионов человек, сражение до смерти, как это устроили готы на Везувии, нецелесообразно».

Мы не знаем, что он думал о назначении Дёница. Хотя назначение морского офицера Верховным главнокомандующим вермахта должно было показаться ему необычным, он, несомненно, приветствовал Дёница как переходную меру, предпочитая его как Герингу, так и Гиммлеру.

Из первого радиосообщения от Бормана Дёниц сделал вывод, что ему передаются все посты, которые занимал лично Гитлер. Военные советники уже имелись, а поэтому он не стал искать канцлера или главу государства; оставался лишь эксперт по внешней политике.

Вечером 30 апреля Дёниц поручил своему помощнику выяснить местонахождение бывшего министра иностранных дел рейха фон Нейрата, которого он знал еще с 1915 г. В 23:00 адмирал Вагнер переслал сообщение Бормана контр-адмиралу фон Путткамеру в «Южную зону» с просьбой проинформировать Фрайхера фон Штеенграхта фон Мойланда, статс-секретаря министерства иностранных дел, и приказать ему немедленно направиться в «Северную зону» с небольшим штатом. Когда расспросы о месте пребывания фон Нейрата ни к чему не привели, обратились за его адресом к Риббентропу, находившемуся недалеко от Плёна. Гитлеровский министр иностранных дел настаивал на личной беседе с адмиралом и выдвигал свою собственную кандидатуру. Ходили слухи, что Дёниц в конце концов швырнул трубку со словами: «Он и в самом деле слишком туп для того, чтобы появляться на свет». Время поджимало; у Дёница не было желания как полагаться целиком на советы военных экспертов в вынесении исключительно важных решений, так и создавать чисто военную диктатуру, для которой сейчас имелись все признаки. Поэтому он попросил графа Шверина фон Крозига, старшего на данный момент рейхсминистра, взять на себя зарубежные дела. Во время короткой беседы Шверин фон Крозиг произвел на него благоприятное впечатление; его друг Шпеер давал сходный совет, и даже Гиммлер, по-видимому по подсказке Шелленберга, предлагал Шверина фон Крозига. Такое единодушие в выдвижении бывшего министра финансов на должность советника по иностранным делам при главе государства было примечательным и указывает на то, что его способности и характер достойны исследования.

Как уже упоминалось, Шверин фон Крозиг был нетипичной, выходящей за рамки нацистского режима личностью. Только он и Франц Зельдте были единственными уцелевшими из консервативных членов гитлеровского кабинета 1933 г., так сказать, «респектабельными элементами». Чтобы понять это сочетание ошибок, иллюзий и слабостей, которые заставляли отпрыска старинной аристократии служить фюреру долгих двенадцать лет, надо обратить внимание на его семейное прошлое и карьеру. Хотя последняя весьма отличается от пути, пройденного Дёницем или Йодлем, политические взгляды адмирала и Шверина фон Крозига во многих отношениях совпадали.

Лутц фон Крозиг родился 22 августа 1887 г. в Ратмансдорфе, Анхальт, Саксония. Он был самым младшим в семье, чем-то вроде запоздалого ребенка. У его отца, Эриха фон Крозига, было шестеро детей от предыдущего брака и трое сыновей от матери Лутца. Лутц не носил титула графа до 1925 г., когда был усыновлен дядей, графом фон Шверином, не имевшим детей, и стал графом Шверином фон Крозигом.

Шверины уходили своими корнями в XII век в качестве губернаторов крепости Шверин, построенной Генрихом Львом для защиты от вендов (Шверин возник вблизи разгромленной немцами в 1018 г. славянской крепости Зверин, став опорным пунктом в деле геноцида и онемечивания завоеванных полабских славян, то есть на захваченной у славян земле, для защиты тех, кто их уничтожал, в случае славянских восстаний. — Ред.)\ имя фон Крозиг произошло от названия замка Крозиг, что возле Галле на реке Зале. Обе семейные ветви могли перечислить своих древних предков — епископов, воинов и государственных деятелей, а также и выдающихся руководителей и дворян. Лутц фон Крозиг унаследовал усердие и преданность долгу администратора, благочестие епископа и некоторую долю воинственности.

По зачислении в высшее учебное заведение в 1905 г. он изучал юриспруденцию, вначале в Лозанне, а потом в течение восемнадцати месяцев — в Ориэль-колледже, Оксфорд, куда он попал по стипендии Родса. Будучи в Англии, он получил диплом по экономике и вернулся в Германию, полный идей фабианского общества, в которое был введен его преподавателем профессором Сидни Боллом. Шверин фон Крозиг объявил, что является «убежденным социалистом», но его последующая карьера показывает, что это был всего лишь юношеский энтузиазм. Узнав об этой новости, отец фон Крозига вбил ему в голову мысль: «Всякий истинный консерватор должен в своей молодости быть радикальным социалистом».

В 1909 г. фон Крозиг начал практиковать младшим адвокатом в Галле со своими двумя старшими братьями Вильфридом и Антоном. В июле 1914 г. он становится адвокатом в Штеттине, и ему обещают перевод в Верхнюю Силезию, но тут его захлестнула Первая мировая война.

Шверин фон Крозиг участвовал в боевых действиях в Бельгии, заслужив Железный крест 2-го класса — награду, к которой он питал куда больше симпатии, чем ко всем многочисленным последующим орденам, полученным им на посту министра. Он продолжал воевать на Западном фронте и к концу войны был офицером, занимавшимся в дивизии административно-снабженческими делами.

Вернувшись к гражданской жизни, фон Крозиг предложил себя в качестве предвыборного оратора недавно сформированной Германской национальной народной партии — хотя вступать в партию он не собирался. Он страстно желал уничтожить недалекие, ограниченные идеи и был убежден, что «мы, молодежь, призваны для того, чтобы когда-нибудь изменить многие вещи в этом государстве и обществе»; поэтому у него появилось желание проявить активность в политике. До настоящего времени фон Крозига не привлекала ни одна из партий. Однако сейчас национал-социалисты представлялись ему людьми, «стремящимися проводить осмысленную социальную политику, отвечающую изменившимся временам».

После нескольких электоральных выступлений ему пришлось признаться, что у него нет ни малейшей склонности к политике, и он фактически обнаружил, что партийная демагогия и все, что с этим связано, — вещи отвратительные. Шверин фон Крозиг перестал ходить на предвыборные митинги вообще и с этого времени полностью посвятил себя своей профессии. Довоенное обещание перевода в Забже (Гинденбург) в Верхней Силезии все еще было в силе, но он скоро разочаровался в жизни в этом отдаленном уголке, где профессиональные перспективы были весьма малообещающими. И тут ему предложили пост директора в компании на острове Рюген (нечто вроде предшественницы Союза фермеров Померании), и он соответственно попросил годовой отпуск и переехал туда.

Отныне карьера фон Крозига совершила неожиданный поворот с прибытием телеграммы от регистратора правительства Штеттина Липперта с предложением должности «помощника» по финансовым и экономическим вопросам в министерстве финансов рейха. Хотя фон Крозиг «всегда мечтал о должности в министерстве культуры» и, как признавался, мало что знал в финансах, он решил принять предложение.

Период ознакомления был напряженным. Шверина фон Крозига оформили в сектор «мирного времени», где ему пришлось иметь дело с сухими и весьма сложными темами вроде ликвидации германской собственности за границей и урегулирование долгов и претензий. Однако в 1920 г. его назначили советником, и тем самым он стал постоянным гражданским служащим, и теперь его подъем стал быстрым; к 1929 г. фон Крозиг (с 1925 г. граф Шверин фон Крозиг) был министерским директором и начальником бюджетного сектора. Национал-социалистическая благодарность 1936 г. гласит: «Благодаря его исключительной точности, объективности и ясности в оценке даже самых сложных проблем, вместе с его открытым характером и величайшей скромностью настоящего патриота, который всегда держался в стороне от партийных политических дрязг, Шверину фон Крозигу очень скоро стали поручать все более и более высокие обязанности». В этом окружении трезвой практической работы он чувствовал себя как дома и превратился в выдающегося специалиста.

Министр финансов, социал-демократ Хильфердинг, назначил его директором бюджета, и Шверин фон Крозиг, таким образом, стал отвечать за прохождение всех бюджетных и валютных потоков, поскольку его должность совмещалась с председательством над объединенными финансовыми и бюджетными комиссиями верхней палаты (рейхсрата). В конце месяца он зачастую не знал, где найти деньги на зарплату и выплату процентов, потому что Германия несколько раз была на грани банкротства. Уплата налогов шла с опозданиями, в то время как стоимость страхования по безработице росла. К тому же наблюдалось тревожное снижение притока иностранного капитала и росла утечка капитала за рубеж. Кредиты и долги, выданные как краткосрочные, хотя оплачивались как долговременные, надо было возвращать, и все это на фоне растущих социальных затрат.

На выборах в рейхстаг 14 сентября 1930 г. национал-социалисты завоевали 107 мест против предыдущих 12. Это был первый безошибочный сигнал опасности, и он заставил правительство Брюнинга вступить в «переходную к тоталитаризму фазу». Тем временем финансовое положение рейха быстро ухудшалось, и пик кризиса пришелся на банковский крах летом 1931 г. На Лондонской конференции в июле, где присутствовал Шверин фон Крозиг, Брюнингу и его делегации удалось добиться продления срока возврата кредитов, но затем наступил отказ Британии от золотого стандарта — в сентябре. В Базеле была созвана конференция экспертов по репарациям, на которой Шверин фон Крозиг представлял правительство рейха. Это было похоже на дальнейший шаг по пути контролирования кризисной ситуации, но до того, как конференция собралась, в Германии произошли два решающих события: на президентских выборах 10 апреля 1932 г. победителем стал Гинденбург, набравший 53 % голосов — но только во втором круге; Гитлер получил 36,8 %, а Тельман (коммунист) — 10 %; во-вторых, 30 мая президент принял отставку кабинета Брюнинга.

Шверин фон Крозиг узнал об отставке Брюнинга в Париже, где он участвовал в переговорах по Австрии. Вечером 31 мая, когда шло обсуждение состава нового кабинета под руководством Папена, фон Геш, германский посол в Париже, позвонил Шверину фон Крозигу, чтобы узнать, кто может оказаться новым канцлером. Шверин фон Крозиг мало что мог сказать фон Гешу кроме того, что он справа от центра и является «человеком, который не отказывает себе в экстравагантных выходках, а посему не популярен в своей партии». До того как Шверин фон Крозиг покинул Париж, посол позвонил ему снова, чтобы сообщить, что его кандидатура предложена на пост министра финансов. В эту бессонную ночь в поезде Шверин фон Крозиг решил отказаться от предложения при всех обстоятельствах. Он оставался тверд в своем решении даже тогда, когда фон Папен стал настойчиво объяснять ему эту необходимость для президентского кабинета.

Когда, однако, ему позвонил Майснер, секретарь президента, чтобы сообщить, что президент надеется, что офицер и благородный человек не покинет своего фельдмаршала в сложной обстановке, Шверин фон Крозиг понял, что на кону — его честь аристократа и солдата, и согласился. Можно смеяться, но для Шверина фон Крозига, как и для многих других (почти всех. — Ред.) немцев, Гинденбург, этот старый, убеленный сединами фельдмаршал, был почитаемой личностью, и на него теперь, после ухода с исторической сцены германской монархии, возлагались все надежды. В ретроспективе эта героизация может показаться ошибочной, но тем не менее по этой причине большинство чиновников республиканского режима остались на своих местах, несмотря на то что республиканские перспективы были теперь совсем не ясными. Гинденбург олицетворял собой и традиции, и государство, и службу своему государству. Отношение Шверина фон Крозига к республике было таким же, как и у многих государственных служащих его возрастной группы в ряде министерств, технократов, которые обеспечивали работу государственной машины; он описывает это в следующих словах: «Хотя мы никогда не обсуждали это между собой, мы были едины в своих усилиях служить республике и ее новым министрам с абсолютной лояльностью, чтобы сделать республику независимой внешне и сильной внутренне, освободиться от оков Версальского договора и возродить в ней некоторые лучшие старые прусские традиции. Для нас слово „Пруссия“ обозначало склад ума — неподкупную преданность долгу».

Строгая прусская идея службы в сочетании с просьбой Гинденбурга стали поэтому решающими моментами.

Тем временем Шверин фон Крозиг, не являясь политиком, обнаружил перспективы внепарламентского правительства специалистов, так называемого «независимого кабинета чиновников», скорее привлекательного, чем наоборот. Эта идея была неоднократно озвучена в кругах, близких к Гинденбургу, и нашла фактически широкую поддержку, потому что нестабильная структура парламентской республики и склоки между главными партиями часто приводили к непреодолимым трудностям в управлении страной. Позиция министерства финансов иллюстрирует общую тенденцию. Первоначально, в Веймарской республике, его позиция была очень прочной, хотя никогда не была равноценна той, что имели его коллеги в западных демократиях. От имперской казны министерство унаследовало ответственность за бюджет, таможню и налоги, но не отвечало за жизненно важные проблемы банковской системы, кредита и валюты, которые находились в подчинении министерства экономики — особенно важный пункт в связи с более поздней позицией Шверина фон Крозига при национал-социалистах. Бюджетный декрет рейха от 31 декабря 1922 г. дал министру финансов право вето, хотя оно не предусматривалось согласно веймарской конституции; министр финансов не мог быть забаллотирован большинством кабинета, причем всегда имелось в виду, что рейхсканцлер на его стороне. В нескольких случаях рейхстаг изменял бюджетный декрет, частично чтобы дать парламенту больше прав в решении бюджетных вопросов, частично чтобы позволить министру финансов иметь больше ответственности в отношении департаментов. При Брюнинге наблюдалась тенденция низведения министров до уровня начальников департаментов или, иными словами, технических исполнителей, как при Бисмарке, и эта тенденция становилась все более заметной. Постепенно и даже в еще большей степени после 1933 г. их конституционная и юридическая ответственность перед главой государства и парламентом за подписание законов и указов была уменьшена до ограниченной ответственности за законность и целесообразность присылаемых проектов. Одновременно в течение последней фазы республики становится заметным влияние мощных групп давления.

Трудно сказать, насколько эти изменения функций зависели от отдельных личностей. Как типичный представитель профессионального чиновничества, высококвалифицированный технически, но не политически, Шверин фон Крозиг, несомненно, подсознательно вносил вклад в это «технологическое» развитие, которое закончилось «уменьшением политических проблем для технических административных обязанностей». Он был человеком большого обаяния, лично скромным и несомненным патриотом; всю свою жизнь, однако, он проявлял отсутствие политической проницательности, что ослепляло его, и он не ощущал опасностей, присущих сверхконцентрации власти наверху. Более того, он часто требовал поддержки канцлера, чтобы добиться принятия своих практических требований перед лицом оппозиции других ведомств или рейхстага. Германским национальным идеалом тех лет было мощное государство, стоящее над партийным расколом и индивидуальными экономическими интересами, поддерживающее порядок внутри и излучающее мощь, к тому же ведомое правящей элитой. Шверин фон Крозиг поддерживал этот идеал и ощущал, что сам принадлежит к этой элите.

При фон Папене правительством, прозванным «кабинетом графов и баронов», был принят целый ряд мер для оживления экономики и снижения безработицы. Вооруженный неограниченной властью от Гинденбурга — то, в чем тот отказал Брюнингу, — фон Папен распустил рейхстаг, провел новые выборы 31 июля и ввел запрет на СА и СС. В результате воспламенилась внутренняя ситуация, и дело чуть не дошло до гражданской войны.

В канцлерство фон Папена происходило международное событие, которое могло бы внести большой вклад в стабилизацию, — конференция по репарациям в Лозанне, организованная Брюнингом с 16 июня по 9 июля. Торг был крайне тяжелым, и во время его (словами переводчика Шмидта) Шверин фон Крозиг, который, конечно, был членом германской делегации, бывший «в некотором роде немецкой копией Чемберлена», выдавал цифры с блестящей трезвой объективностью. В конце концов было достигнуто соглашение о выплате 3 миллиардов марок, но Германия не достигла своей другой цели — урегулирования вопроса военной вины. Шверин фон Крозиг показал себя особенно искусным переговорщиком во время дискуссий о способах платежей. С британской помощью ему удалось достичь договоренности, которая во всех практических смыслах означала конец репараций. В своих мемуарах он говорил, что «только из-за Лозанны стоило стать министром».

На выборах в рейхстаг 31 июля 1932 года национал-социалисты завоевали 230 мест, став, таким образом, самой многочисленной партией в парламенте. Демократия отныне утратила контроль не только над правительством, но и над парламентом. В своей книге «Веймарская республика» Альберт Шварц говорит: «Теперь вопрос состоял не в том, будут ли национал-социалисты участвовать в правительстве, а в том, до какой степени они будут терпеть участие других партий в правительстве, которое должно быть сформировано ими». Гитлер сейчас требовал не только поста рейхсканцлера и министра-президента Пруссии, но также посты глав министерств внутренних дел, юстиции, сельского хозяйства, авиации, а также образования. Неудивительно, что переговоры, начатые между национал-социалистами с одной стороны и фон Паленом, а затем генералом фон Шлейхером — с другой, скоро закончились провалом. Только после того, как нацисты потеряли два миллиона голосов на выборах 6 ноября, надежды оживились.

Шверин фон Крозиг, который вошел в кабинет фон Папена с убеждением, что это всего лишь переходный режим, объединился с министром юстиции Гюртнером в вопросе поддержки вступления Гитлера в правительство. Он считал, что «экономическая программа, успех которой является решающим для продолжения работы правительства, может быть осуществлена только сильным правительством; существует также серьезная опасность того, что если они останутся в оппозиции, и будут побуждаемы все возрастающей пропагандой насилия, многие из нацистов, включая молодежь, переметнутся в коммунистический лагерь». Заслушав детальный анализ Шлейхера, опасаясь нацистско-коммунистического альянса и ввиду возрастающей тенденции развития ситуации в сторону экстремизма, если не к гражданской войне, все члены кабинета проголосовали против второго правительства фон Папена.

И канцлером был назначен Шлейхер, а Шверин фон Крозиг сыграл в этом немаловажную роль. Даже сегодня (Шверин фон Крозиг умер в 1977 г. в возрасте 89 лет. — Ред.) он все еще утверждает, что при имевшейся у него в то время информации он не мог поступить иначе. Хотя Шверину фон Крозигу было трудно оказывать слишком большое доверие этой непроницаемой личности, он заявил, что готов с ним работать.

Однако к концу 1932 г. Шлейхер полностью самоизолировался, а к концу января 1933 г. началось какое-то запутанное соперничество в борьбе за власть между политиками и военными, из которого 30 января вышел победителем Гитлер. Как и большинство, Шверин фон Крозиг был убежден, что альтернативы назначению Гитлера нет, при условии, что он сможет сформировать парламентское правительство, и он (Шверин фон Крозиг) отказался участвовать в соперничающем кабинете Папена — Гугенберга. Едва ли хоть одна душа догадывалась о дьявольской натуре национал-социалистического движения, и определенно в том числе и аристократ вроде графа Шверина фон Крозига. Как по происхождению, так и по характеру он был на другом полюсе в сравнении с этим выскочкой, новым канцлером, жаждущим власти, — но разве Брюнинг не говорил, что ему «не хватает даже самого элементарного опыта или инстинкта для партийного политического маневрирования или политической тактики»?

Много было написано о провале германских правых и их готовности к сотрудничеству с Гитлером; критика была уничтожающей. Но когда уже известна суть Гитлера и его режима, такая ошибочная оценка ситуации едва ли представляется всесторонней. Если мы перенесемся в атмосферу тех дней, действия этих людей, похоже, руководствовались почти фатальной неизбежностью. Любое обобщенное суждение, основанное на исследовании индивидуальных случаев, будет недостаточным. Не имеет смысла вести речь о «неспособности смотреть фактам в лицо», «упадке духа консерватизма», наивности или преувеличенном рационализме и принятии их за признаки дегенерации в немецком характере. В любом случае необходимо делать различия между общим европейским феноменом, специфичными политическими традициями, конкретными историческими фактами и частными индивидуальными ситуациями. Однопартийное государство, тенденция к автократии и монополизации власти — это не типично немецкие достижения. Даже гиперболизированный воинствующий национализм не является чисто немецкой спецификой. Произошло сочетание этих общих тенденций в конкретной германской ситуации — последствия проигранной войны и хаос в экономике, — все это породило такое тяжелое положение, что в широких кругах считали эту диктатуру временной — и вряд ли кто-то думал о ней иначе чем о временной, — рассматривая ее как необходимое зло.

Все это не отменяет того факта, что провал произошел. Тем не менее во всем мире найдется мало людей с таким блеском политической проницательности, затребованной сложившейся ситуацией. Также надо помнить, что Гинденбург считался воплощением государства — и не только в глазах рейхсвера. И государство Гинденбурга обрело национал-социалистическое правительство.

Как все мы знаем, в ранние дни Гитлер очень умно разыгрывал свои карты; он грубо льстил генералам; он устроил потсдамскую комедию; на первых заседаниях кабинета он появлялся, внешне весьма отличный от своего обычного образа. Шверин фон Крозиг отмечал: «Он уже не представлялся буйным демагогом, доводившим массы до неистовства; это был спокойный, вежливый переговорщик; он был знаком с обсуждаемым предметом и с помощью своей экстраординарной памяти легко мог уловить суть проблемы; он мог подвести заключение в долгой дискуссии и был способен представить в новом свете вопрос, который оспаривали под всеми углами».

Шверин фон Крозиг поставил условие, что будет сотрудничать только тогда, когда ему дадут возможность продолжать его практическую работу без помех, и перед тем, как новый кабинет 30 января 1933 г. был приведен к присяге, он повторил это требование вице-канцлеру фон Папену. Фон Папен повел Шверина фон Крозига прямо к Гитлеру, с которым он встретился в первый раз. Шверин фон Крозиг предъявил новому канцлеру свои условия: надежный баланс платежей, никаких валютных манипуляций, принятие налоговых сертификатов. Гитлер согласился с последним пунктом в принципе, хотя заявил, что может пожелать совершить изменения формы. Он ничего не сказал о первых двух пунктах — церемония присяги оборвала эту беседу.

Во время их первой беседы по бюджетным вопросам Гитлер выглядел несколько смущенным. Он постоянно обращался к Шверину фон Крозигу, как «господину рейхс-министру» (официальный титул, который он постоянно употреблял). Возможно, тем самым Гитлер желал подчеркнуть дистанцию, которая их разделяла; а может быть, это было выражением определенного уважения к технической компетенции своего министра финансов — он, например, уважал Дёница и всегда обращался к нему «господин гросс-адмирал». Однако в основном Гитлер ненавидел рутинные правительственные дела в целом и финансовые вопросы в частности. В его глазах министр финансов существовал только для того, чтобы обеспечить его ресурсами для выполнения его планов. Поэтому он низвел его до статуса «казначея рейха» (презрительная кличка, данная Гиммлером) и рассматривал Шверина фон Крозига как чистого исполнителя. Веймарская республика подавала признаки, что технократы на подъеме, но при национал-социализме произошло общее понижение до чисто технической специализации, что, в свою очередь, порождало сужение кругозора. Результатами стало общее отсутствие проницательности и снижение воли или способности командовать. Это было мелкое, почти неуловимое явление, подействовавшее на все важные органы власти.

В том, что касалось действительной работы министерства финансов, то меры, начатые правительством фон Папена, продолжались. Они были равносильны отказу от политики дефляции; инвестиции были основным приоритетом, особенно в области транспорта; помимо некоторых незначительных уступок, был продолжен рост налогов, введенный при Брюнинге. Для стимулирования экономики были увеличены прямые государственные затраты, дополнительные инвестиции финансировались увеличением плавающего долга и использованием механизма «создания рабочих кредитов». Это были трехмесячные кредиты, продлеваемые до пяти лет и поддерживаемые переучетом векселей Рейхсбанка. Все эти меры были до определенной степени инициированы предыдущими правительствами, но в 1933–1934 гг. они давали заметное сокращение безработицы и тем самым поднимали престиж Гитлера. Действительно, до 1935 г. нацистская финансовая политика хорошо соответствовала ситуации. Однако, когда в 1936 г. занятость была достигнута, возросший дефицит бюджета породил инфляционный эффект. А затем вместо того, чтобы бороться с этой тенденцией, дефицитные затраты продолжались, а повышение налогов, предпринимаемое министром финансов, было совершенно недостаточным для того, чтобы справиться с ситуацией.

Хуже всего обстояли дела с внешней торговлей Германии, которая наталкивалась на зарубежные экспортные барьеры, что приводило к катастрофической нехватке иностранной валюты, причем ситуация усложнялась значительными выплатами по возврату кредитов и процентов по ним. Приобретение важных сырьевых материалов и продовольствия стало делом чрезвычайно трудным. Чтобы справиться с проблемой, доктор Шахт, ставший президентом Рейхсбанка в марте 1933 г., запустил в действие оригинальную систему двусторонних бартерных соглашений, которая позднее в извращенной форме применялась для эксплуатации оккупированных территорий. Кроме того, была внедрена политика контроля цен и зарплат, регулировавшая симптомы, но не затрагивавшая коренных причин заболевания. А они лежали главным образом в продолжающемся росте расходов на вооружение. За период с 1934 г. по 31 августа 1939 г. эта сумма составила около 60 миллиардов марок, то есть почти 40 % всех государственных расходов.

Какую роль играл во всем этом рейхсминистр финансов и до какой степени его можно обвинить в сознательной поддержке гитлеровского агрессивного экспансионизма? Как уже упоминалось, он не имел полномочий в вопросах банковского дела, кредитования или валютной политики, а был ограничен бюджетом, таможней и налогами. Его основная деятельность почти не выходила за пределы подготовки бюджета, обеспечения адекватности денежных поступлений и проверки предложений различных органов по расходам. Эта контрольная мера со стороны министра финансов приводила к серьезным спорам даже в дни Веймарской республики; в те времена, правда, он мог рассчитывать на поддержку парламента, или канцлера, или их обоих; в гитлеровском же тоталитарном государстве не было ни того ни другого. Новым фактором стало решение кабинета в апреле 1934 г. о предоставлении вермахту привилегированного положения, в котором он не был обязан представлять свой бюджет по отдельным статьям. Вермахт просто требовал общую сумму, и она обговаривалась в начале бюджетного года между начальником ОКВ, президентом Рейхсбанка и министром финансов. Помимо этого, по секретным законам рейха об обороне от 21 мая 1935 г. и 4 сентября 1938 г., военные расходы были отданы под контроль экономических полномочных представителей, первоначально Шахта, а затем Функа. Во всем этом Шверин фон Крозиг играл только пассивную, подчиненную роль; он был техническим исполнителем, не имевшим своего слова при принятии важных решений.

Но вот вопрос: разве не должен был его ошеломить просто размер требуемых сумм и разве не должно было это натолкнуть его на подозрения о военных приготовлениях? На процессе на Вильгельмштрассе адвокат защиты Шверина фон Крозига утверждал, что расходование 60 миллиардов марок (эквивалент 25 миллиардов долларов) за шестилетний период по программе перевооружения, начавшейся практически с нуля, не свидетельствует само по себе о приготовлениях к агрессивной войне, если сделать сравнение с сегодняшними ежегодными затратами на вооружение в других государствах. Этот аргумент нельзя отвергнуть так сразу. Однако несомненно то, что Шверин фон Крозиг приветствовал перевооружение; и он никогда не делал из этого секрета. Восстановление обязательной военной службы по призыву (а он был одним из подписавших соответствующий закон) он рассматривал как «раскрепощение», потому что оно заканчивало период «черного бюджета» на секретное перевооружение.

Относясь к сторонникам идеи сильного государства, Шверин фон Крозиг был целиком за пересмотр Версальского договора 1919 г.; перевооружение ему представлялось гарантией необходимого укрепления позиций рейха во внешней политике. Секретный меморандум штаба ВМС 1937 г. перечисляет его среди тех, чьи услуги в борьбе против «мирного договора» заслуживают упоминания. Тем не менее Шверин фон Крозиг никогда не представлял себе ничего иного, кроме мирного урегулирования. В своих мемуарах он говорит, что верил, что «партия, стремящаяся к систематическому росту германского народа, к ведению демократической политики, нацеленной на то, чтобы оставить после себя здоровый народ, должна противостоять любой агрессивной политике». Даже когда осенью 1936 г. Гитлер разослал секретный меморандум соответствующим министрам, заявляя, что Германия должна вооружаться для решающей борьбы против большевистской России, Шверин фон Крозиг прочел это как документ, относящийся к области военной безопасности. Если у него и были какие-то сомнения, то они были развеяны заявлением Гитлера постоянному секретарю министерства финансов Рейнхардту. Фюрер пообещал «длительный мирный период, завершение перевооружения в течение года и восстановление прерогатив министра финансов в отношении вермахта». Сегодня мы знаем, с каким циничным пренебрежением Гитлер относился к истине, но в то время министр вряд ли мог так быстро сообразить, что его канцлер — бессовестный лжец. Шверин фон Крозиг определенно не верил, что Гитлер нацелен на агрессивную войну; сомнения у него возникли лишь тогда, когда было уже поздно. Не видя (или не желая видеть) истинных истоков политики Третьего рейха, Шверин фон Крозиг принимал мирные заверения, с которыми Гитлер так свободно обращался, за чистую монету.

Как и о большинстве других важнейших событий, Шверин фон Крозиг узнал об аншлюсе Австрии только по радио — и был переполнен радостью. Он не понимал, что диктатор использовал комбинацию из блефа и угроз, и «позволил ослепить себя искренней радостью, с которой немцев встречали в Австрии». Никто не запрашивал у Шверина фон Крозига особого финансового обеспечения для этой акции. Однако становившийся все более суровым Судетский кризис, похоже, ужаснул его.

Весной 1938 г., по случаю «кризиса Бломберга», министры были в последний раз приглашены к Гитлеру, и Шверин фон Крозиг после этого решил написать фюреру письмо. 1 сентября он доверил свои тревоги бумаге. После генеральной конвенции о тоталитарных государствах, охарактеризованной Буххаймом как «структурный оппортунизм», Шверин фон Крозиг замаскировал свои предостережения за завесой действительных аргументов — ничего иного Гитлер от него не принял бы. Он отметил, что между 1932 и 1937 гг. налогообложение выросло с 6,5 миллиарда до 14 миллиардов марок, в то время как расходы на вооружение увеличились с 750 миллионов до 11 миллиардов. В результате задолженность рейха утроилась (с 12,5 до 35,8 миллиарда). В 1938 г., продолжал Шверин фон Крозиг, произошли фундаментальные изменения в связи с аншлюсом Австрии, западными фортификационными сооружениями и дальнейшим ускорением перевооружения. Расходы по этим статьям выросли до 14 миллиардов. После этих финансовых аргументов в послании приводилось настоящее предупреждение: «Поскольку любую будущую войну нельзя вести только военными методами, но это неизбежно будет экономическая война высшего порядка, я считаю своим бесспорным долгом, зная экономическое положение у нас и в зарубежных государствах, выразить вам, мой фюрер, честно и открыто свою серьезную тревогу за будущее Германии. Останется ли война в случае поединка с Чехословакией локализованной или станет всеобщей, зависит, прежде всего, от Англии…»

Шверин фон Крозиг подчеркивал, что неоднократные британские декларации — определенно не блеф; тем самым он возражал против фатальной ошибки, которую совершал Риббентроп в своем толковании британских намерений. Вернувшись в свою область, Шверин фон Крозиг заявил, что экономически Германия сейчас в том положении, какое было в 1917 г. Западные державы не станут атаковать линию Зигфрида, а просто будут ждать, пока экономическая ситуация в Германии не ухудшится. В конце концов, после американских поставок оружия и самолетов (противникам Германии), Германия станет слабее и в военном отношении. И в качестве финального и решающего аргумента Шверин фон Крозиг сослался на отношение и мнение немецкого народа. Люди приветствовали ввод частей вермахта в Рейнскую область и «освобождение» Австрии потому, что были «убеждены в правоте нашего дела». «Однако в чешском вопросе настроение людей в глубине души совсем другое. Если этот эпизод перерастет в мировую войну, доверие германского народа к вам, мой фюрер, будет сотрясено до основания». Время работает на Германию, продолжал Шверин фон Крозиг; надо просто выждать, пока Чехословакия не запятнает себя: «Мы можем выиграть только ожиданием. Иначе эти фанатические усилия коммунистов, евреев и чехов затянут нас в войну сейчас. Они рассматривают это как последний шанс превратить чешскую проблему во всемирный конфликт и в результате этого уничтожить так ненавидимый ими Третий рейх». Поэтому будет лучше, говорил Шверин фон Крозиг, «со спокойствием силы дождаться момента перед лицом этих провокаций, восполнить недостаток вооружений и использовать требование самоопределения, чтобы лишить Англию какого-либо „обоснованного аргумента для войны с Германией!“». Потом, как считал он, придет день, когда «чехам можно будет нанести смертельный удар».

Этот пассаж, где предлагается лишь перенести время, Шверин фон Крозиг пытается выдать за «дипломатическую риторику». В Нюрнберге обвинение зачитало этот документ, имея в виду, что Шверин фон Крозиг был заинтересован не в том, будет ли агрессивная война, а в том, когда она будет, — в отличие от Шахта, который из поклонника Гитлера вначале превратился во врага, потом и пострадал от этого. Письмо Шверина фон Крозига Гитлеру показывает, что он возражал против любого действия, которое может привести к войне; оно также показывает, что он приветствовал и поддерживал любые меры, ведущие к расширению германского рейха или росту его мощи и престижа — даже за счет более малых и слабых сторон. В то время как Шахт делал все, что мог, чтобы восстановить надлежащий контроль над финансовой политикой, и протестовал против инфляционных расходов, в следствие чего был уволен в 1939 г., Шверин фон Крозиг тянул время и позволял убаюкать себя мирными заверениями Гитлера, а поэтому способствовал дальнейшему росту власти фюрера. Например, 15 июня 1939 г. Шверин фон Крозиг подписал закон Рейхсбанка, раздел III, который гласит следующее: «Германский Рейхсбанк будет управляться и руководиться в соответствии с инструкциями и под контролем фюрера и рейхсканцлера»; раздел XVI отбирал у Рейхсбанка право удерживать кредиты у правительства. Это означало, что в финансовой области децентрализация приказала долго жить и что принцип фюрера — главный. Шверин фон Крозиг хочет, чтобы мы поверили, что его терзали сомнения, и что он часто подумывал об отставке, что все его профессиональные советы были против курса, проводимого Германией, главным образом с целью сокращения расходов на вооружение — если, однако, это и было так, то ему следовало присоединиться к Шахту и выступить в поддержку независимости Рейхсбанка. Задолго до 1939 г. Шверин фон Крозиг должен был осознать, что служит правительству и подписывается под мерами, которые не могут осуществляться в согласии с его совестью или религиозными убеждениями. Невозможно отрицать то, что он сыграл роль в консолидации гитлеровской власти. Он заявляет, что оставался на своем посту, во-первых, из чувства долга, потом — чтобы бороться с несправедливостью и трудностями в своей сфере ответственности и, наконец, потому, что ему казалось трусостью покинуть тонущий корабль. Франсуа Понсе (посол Франции в Берлине) говорит, что Шверин фон Крозиг и фон Нейрат просто не хотели терять свою работу. Так какова же роль Шверина фон Крозига в закладке фундамента нацистской мощи и как далеко заходило его участие в незаконных действиях режима?

Как мы уже видели, в январе 1933 г. Шверин фон Крозиг считал приход правительства Гитлера неизбежным, а свое участие в нем — совершенно естественным, при условии, что ему дадут возможность заниматься своей практической работой. В конце он даже согласился служить фон Папену, этому малоизвестному «жокею-любителю», и Шлейхеру, этому загадочному «социалистическому генералу»; на счет технических способностей Шверина фон Крозига можно отнести один-два успеха, когда Германия находилась в трудном финансовом положении. Веками его семья принадлежала к правящему классу общества — так зачем ему сейчас было нужно становиться ренегатом?

В ходе подготовительной работы к закону о предоставлении чрезвычайных полномочий Шверин фон Крозиг и Попиц (министр финансов Пруссии, впоследствии активный член Сопротивления) попытались ограничить перечень субъектов, к которым этот закон был применим. Они предложили создать специальную комиссию из представителей рейха, министерства финансов Пруссии и рейхсминистерства внутренних дел, чтобы составить перечень действий, которые надо сформулировать сейчас же после опубликования этого закона. Гитлер поначалу дал согласие, но на следующем заседании кабинета отозвал его, заявив, что политическим партиям не нужны ни каталоги, ни ограничения и они удовлетворятся регулярной информацией, передаваемой в комиссию рейхстага!

Это был типичный для Шверина фон Крозига маневр, менее мотивированный оппозицией нацистскому режиму, чем естественной бюрократической осторожностью. Он редко совершал открытые или впечатляющие действия, а предпочитал использовать административные каналы в попытке затенить наиболее экстремальные события и противостоять излишней жестокости. Позднее он использовал эти косвенные методы с успехом во многих случаях, и в тоталитарном государстве они часто были единственным целесообразным решением; однако это привело его к фатальной ошибке — принятию незаконных мер в целом и в принципе, в то же время пытаясь уменьшить или отменить их в отдельных случаях.

Поэтому Шверин фон Крозиг подписал целый ряд дискриминационных законов, которые затем пытался разбавить в той части, где это касалось его министерства. Например, закон от 7 апреля 1933 г., подписанный Гитлером, Фриком и Шверином фон Крозигом, предписывал всем чиновникам неарийского происхождения подать в отставку, а те чиновники, чья прошлая политическая деятельность не гарантировала безусловной поддержки национал-социалистического государства, должны быть уволены; первая исполнительная инструкция на этот счет, выпущенная 11 апреля, была подписана только Фриком и Шверином фон Крозигом. 30 июня 1933 г. последовал закон, изменяющий нормативы по зарплате и социальному страхованию, и вновь он был подписан Гитлером, Фриком и Шверином фон Крозигом; в нем также содержались жесткие меры по увольнению лиц неарийского происхождения. 20 июля 1933 г. вышел дополнительный закон, предписывающий увольнение лиц, бывших прежде активными коммунистами или состоявших во вспомогательных или резервных коммунистических организациях. Наконец, 26 января 1937 г., опять вместе с Гитлером и Фриком, Шверин фон Крозиг подписывает закон о германском чиновничестве; этот закон предписывает личную клятву верности Адольфу Гитлеру и гласит, что, во-первых, никто из немцев, женатых на женщине неарийского происхождения, не может занимать официальные должности, и, во-вторых, что такие браки запрещены. 30 апреля 1938 г. он подписал новый указ на эту же тему. Законы, запрещающие профессиональные союзы, также вышли за подписью Шверина фон Крозига.

В применении юридических норм в своей собственной сфере Шверин фон Крозиг оставил за собой право принятия решения в каждом индивидуальном случае. Благодаря ему многие члены центристской партии (Независимая социал-демократическая партия Германии. — Ред.), Баварской народной партии или социал-демократы оставались на своих постах или получали «согласие на направление на работу в Тюрингию». Когда возникала

опасность нарушения в профессиональной сфере, Шверин фон Крозиг был неумолим; в личных вопросах он иногда делал «уступки». Одной жертвой, например, стал доктор Царден, давно работавший начальник налогового управления в его министерстве; он был наполовину еврей и женат на еврейке; Шверин фон Крозиг успокоил свою совесть, заявив, что «Царден сам понял, что не может оставаться». По личному совету Гитлера Цардена заменили Фрицем Рейнхардтом, налоговым экспертом партии. Хотя Шверин фон Крозиг предпринял меры, чтобы у Цардена хватало средств на жизнь (как он это делал во многих случаях), этот инцидент типичен для его принятия дискриминационного принципа, и в то же время смягчения этого принципа в индивидуальных случаях. Мы уже видели, что таким же образом поступал Дёниц.

Шверин фон Крозиг описывал себя как «чуждого какому-либо антисемитизму». Тем не менее ему хотелось, чтобы как можно больше евреев покинули Германию, и он вместе с Шахтом работал над планом, который «позволил бы германским евреям эмигрировать с помощью мирового еврейства и забирать с собой личные вещи. Мировое еврейство обязано обеспечить Германию необходимыми кредитами, которые должны покрываться доходами от возрастающего экспорта».

25 ноября 1941 г. и 1 июля 1943 г. были опубликованы законы рейха о гражданстве, положившие начало целому ряду исполнительных актов № 11 и № 13, где Шверин фон Крозиг был в числе подписавших их; цели этих законов были дискриминационные, и они лишали евреев (которые, в конце концов, были гражданами Германии) различных прав; теперь против них могло быть возбуждено уголовное судопроизводство полицией, что подразумевало, что нормальных законных судебных процессов они лишаются, а в случае смерти имущество евреев переходило в руки государства. Министр финансов был одним из подписавших эти документы только по процедурным причинам, поскольку данные указы затрагивали его сферу деятельности; содержание указов было работой министра внутренних дел и заместителя фюрера, который также издавал юридические и административные нормативы в дополнение и для реализации закона. Министр финансов отвечал только за техническое исполнение. Тем не менее он был хотя и не зачинщиком, но все же исполнительным подмастерьем. Такую же позицию Шверин фон Крозиг занимал и в вопросе собственности евреев на оккупированных территориях. Она находилась единственно во власти военного командира, а министра финансов касалась только собственность эмигрировавших германских евреев.

Шверин фон Крозиг был также причастен к «урегулированию», последовавшему за кровавыми событиями «хрустальной ночи» в ноябре 1938 г. Он присутствовал на совещании у Геринга 12 ноября, когда Гейдрих сообщил, что 101 синагога повреждена, а уничтожено 76; разграблено 7500 магазинов на общую сумму примерно 25 миллионов марок. Печально известный Геринг постановил, что евреи обязаны уплатить дополнительный «штраф» в размере 1 миллиарда марок, подлежащий внесению в министерство финансов рейха. В этот же день Шверин фон Крозиг издал указ, оценивающий эту сумму в 20 % от еврейской собственности, которую требовалось уплатить четырьмя взносами. 21 ноября он издал исполнительную инструкцию, поднявшую размер контрибуции до 25 %.

Шверин фон Крозиг говорит, что в тот момент снова задумался, стоит ли ему оставаться на своей должности. Такие же сомнения им владели и после 30 июня 1934 г., и во время Судетского кризиса. Его уговорили остаться, как он говорит, доктор Царден, его бывший постоянный секретарь, и фон Мантейфель, директор в министерстве, причем оба призывали его внести смягчающие пункты в меры, о которых шла речь. Косвенное подтверждение этому факту содержится в заявлении Вальтера Донандта, давнего личного помощника Шверина фон Крозига; он утверждает, что, занимаясь расчетом норм для взимания платежей с еврейской собственности, Шверин фон Крозиг стремился «быть примирительным в индивидуальных случаях, и поэтому, насколько это было возможно, сосредоточил все важные решения внутри министерства». И действительно, он ухитрился устроить так, что страховые платежи, которые по оригинальным указаниям Геринга должны были уплачиваться напрямую государству, стали рассматриваться как часть индивидуального еврейского взноса. Это еще один пример его типичных «технических уловок» — принимать меры в целом, но в то же время стараться смягчить их в индивидуальных случаях.

И все-таки есть основания сомневаться в серьезности мыслей Шверина фон Крозига об отставке, по крайней мере в то время. 12 ноября на совещании он сказал: «Мы должны делать все, что можем, в рамках кампании по увеличению экспорта, чтобы выкинуть евреев из страны, за рубеж. Важный момент — мы не должны оставаться наедине с еврейским рабочим классом. Это было бы ужасным бременем»; и потом: «Меня не привлекает перспектива загонять их в гетто… Поэтому наша цель, как сказал Гейдрих: „Прочь со всем, что можно забрать“».

Это заявление показывает, что Шверин фон Крозиг, желая, насколько это возможно, удалить еврейское влияние из Германии, возражал против заключения евреев в гетто и искал методы исключения их из политической жизни, но, насколько возможно, наиболее гуманным способом. Он был всей душой за дискриминацию евреев, но не за их ликвидацию. Но Шверин фон Крозиг не мог не знать, что в гитлеровском государстве одно подразумевает другое. И его нельзя считать свободным от расовых предрассудков.

Решение еврейского вопроса, естественно, привело к концентрационным лагерям. Начиная с 1936 г. расходы на содержание концлагерей были возложены на бюджет рейха — и опять Шверин фон Крозиг не высказал возражений. Насколько позволяли его обязанности — даже в приговоре американского военного суда они были «чисто бухгалтерскими» по определению, — он старался ограничить распространение концлагерей и облегчить судьбу их заключенных. Шверин фон Крозиг отказывался выделять деньги на расширение и новое строительство концлагерей или на увеличение их охранного персонала; но от этой тактики скоро пришлось отказаться, потому что с ростом числа заключенных ограничение лагерного бюджета стало невозможным, и результат получался противоположным желаемому. Он также увеличил дневное содержание в расчете на каждого заключенного. Обе эти меры были совершенно неэффективными, а с учетом фактического положения в лагерях — смехотворны.

Нет сомнений, что до 1945 г. Шверин фон Крозиг не знал в деталях, что происходит в концлагерях. Он только однажды посетил концентрационный лагерь, и в этом случае его сопровождал фон Мантейфель, который описал коменданта лагеря как «животное в человеческом обличье». С другой стороны, Шверин фон Крозиг не получил «ни малейшего впечатления о чем-либо ужасном». Остается удивляться, не был ли это тот случай, когда человек «отгораживается от реальности путем самообмана, лжи и глупости» (выражение Ханны Арендт), то ли он просто прятал голову в песок. Можно подозревать, что он всего лишь работал по давно установленному принципу «охоты с гончими». 30 января 1937 г., например, вместе с фон Нейратом, Гюртнером, Шахтом и другими беспартийными членами кабинета он принял из рук Гитлера золотой партийный значок.

Тем не менее Шверин фон Крозиг был благочестивым христианином. Жена его была связана с Фридрихом фон Боделыивингом, главой Бетельского института (в г. Билефельд), которому в 1933 г. церквами германских земель была предложена должность епископа рейха, но он не был избран из-за протеста «германских христиан». Дом Шверина фон Крозига нередко был местом сбора для частных бесед между важными евангелистскими священниками. При поручительстве Гинденбурга он стал членом Мальтийского рыцарского ордена, а по просьбе аббатисы — старшим попечителем Конвента Гроба Господня — евангелического женского монастыря, который содержал школу для девочек. Шверин фон Крозиг сохранил все эти должности даже после получения золотого партийного значка. Наилучшее доказательство (если оно существует) истинности аргумента Шверина фон Крозига, что он оставался министром только для того, чтобы «предотвратить нечто худшее», можно найти в его непрерывном участии в церковных делах. Во многих случаях он высказывался в поддержку религиозных интересов. 22 сентября 1941 г., например, Шверин фон Крозиг выразил протест Ламмерсу, главе рейхсканцелярии, в связи с захватом дома баптистской диаконисы, и у него хватило смелости повторить вопрос, который задавали люди, вернувшиеся из Вартегау: «Какая разница между этим и большевизмом?»

Умелой тактикой проволочек Шверин фон Крозиг также нейтрализовал предложение партии, поддержанное главой партийной канцелярии Борманом, учреждениям министерства финансов управлять церковными налогами, сделав их процентной доплатой в доход государства. Так же Шверин фон Крозиг действовал при попытках партии отменить налоговые льготы церковным предприятиям и заведениям, а также не дал конфисковать церковное имущество. Евангелическая церковь должна быть ему особенно благодарна. Давая присягу, один прелат по имени Кох сказал: «В те мрачные для церкви дни я считал большим благом, что он был министром и мог поэтому оказать какое-то влияние, выступая на стороне церкви». Многие решительно свидетельствовали о доброте Шверина фон Крозига и его готовности помочь, описывая министра как «человека и христианина» и «яркий пример». Его личная жизнь была безупречна; его вкусы — просты, а манеры — скромными. Он никогда не использовал свое официальное положение в личных целях. Например, осенью 1942 г. на деньги, выплаченные ему как пособие на расходы, он создал фонд «Граф Шверин фон Крозиг» для нуждающихся семей погибших в боях из числа персонала министерства финансов. Генерал-полковник Фромм, говорят, описывал Шверина фон Крозига как одного из самых открытых людей, каких он когда-либо встречал. То, что такой человек оказался вовлеченным в машину тоталитарного государства и позволял своему имени быть причастным к незаконным действиям, неизменно производит ощущение шока.

Обвинить Шверина фон Крозига в «слабоумии», или «безрассудстве», или в «раболепии» будет сверхупрощением, точно так же, как и называть его «подхалимом», «простофилей» или «недоразвитым». Не могут подвергаться сомнению его способности как государственного служащего или специалиста в сфере финансов. Послевоенные книги Шверина фон Крозига также показывают, что такая оценка его личности несостоятельна. Проблема лежит в совершенно другом измерении. Перебирая за и против поведения Шверина фон Крозига при национал-социализме, немедленно замечаешь резкий контраст между его публичным и приватным моральным кодексом. В определенных отношениях Дёниц и Йодль — параллельные явления, но они больше принадлежат к категории приходившего в упадок феномена тотальной войны. Нигде это моральное противопоставление так не бросается в глаза, как в случае Шверина фон Крозига. В частной жизни он был самим собой, открытым, щедрым, безупречным. В общественной жизни он не только терпел, но и принимал участие в незаконных действиях режима. Эти двойные стандарты имеют двойную причину: это и обожествление нации как абсолютная идея, это также преувеличенное чувство долга и гиперболизированное понятие верности. Все, что было во благо нации, — законно или нет — было оправданно. Идея общности нации была настолько исключительной, что отвергала все нормы и кодексы ценностей. Поскольку Гитлер вел нацию от поражения к признанию, успехам и победам, постольку он был приемлем (для немцев), а его действия терпимы. Когда раскол между традиционным кодексом морали и кодексом государства стал слишком велик, возникающие угрызения совести смягчались усмирением и ослаблением тех мер, которые считались уж слишком экстремальными. Преувеличенное чувство долга запрещало Шверину фон Крозигу уход с поста, который становился все более тяжелым.

Шверин фон Крозиг не ставил знак равенства между Гитлером и Германией, как это делали Дёниц и Йодль. Наследник древнего рода, он не ставил выскочку Гитлера на один уровень с рейхом, который имел свои корни в весьма отличавшихся от партийных традициях. Демагог, вознесенный историей, должен был сыграть свою роль (как и Шверин фон Крозиг играл свою роль в отведенном ему месте), но, если он проваливался, он должен был исчезнуть.

Различия и сходства между Дёницем и Йодлем, с одной стороны, и Шверином фон Крозигом — с другой становятся более понятными, если сделать сравнение с поведением Альберта Шпеера. В 1944 г. после периода болезни и поняв неизбежность разгрома, Шпеер уже не мог больше согласовывать свои понятия верности Гитлеру и верности нации, к тому же он их не приравнивал друг к другу. Однако в последний месяц войны Шпеер не смог разорвать свои связи с Гитлером, и результатом этого было его противоречивое поведение.

Сравнение получается еще более близким, если сопоставить реакцию этих людей на события 20 июля 1944 г. Хотя ни Шпеер, ни Шверин фон Крозиг не подвергали сомнению право фюрера на управление страной, оба сомневались, нужно ли его дальнейшее присутствие.

Дёниц и Йодль безоговорочно осудили эту попытку переворота — и заговорщики считали их врагами. Шверин фон Крозиг тоже был оппонентом, хотя многие из участников заговора были его личными друзьями — фон Хассель, посол, Йоханнес Попиц, министр финансов Пруссии, Фриц фон дер Шуленбург, граф Петер Йорк, граф Гельдорф, генерал Штюльпнагель, генерал Вагнер, полковник граф Штауффенберг и фельдмаршал фон Вицлебен. Он поддерживал дружеские отношения с Гард ел ером и был связан с Ульрихом Вильгельмом графом Шверином фон Шванфельдом и Куртом Плеттенбергом. Тем не менее, несмотря на просьбы их родных и близких, он отказался переговорить с Гитлером в пользу своего кузена Шверина Шванфельда, или Шуленбурга, или Петера Йорка. Однако Шверин фон Крозиг обратился с письмом к Кальтенбруннеру, а потом в Народный трибунал с просьбой освободить из-под ареста шурина, Фридриха Карла фон Цицевица, поскольку был убежден, что степень его участия была ограничена тем, что он знал планы Гарделера. 19 сентября 1944 г. Шверин фон Крозиг попросил Ламмерса довести вопрос ареста фон Цицевица до Гитлера, либо устно, либо показав ему следующее письмо: «Поскольку дело касается близкого родственника, я считаю своим долгом проинформировать Вас об этом факте и предоставить на Ваше усмотрение, оставите ли Вы меня министром в кабинете. Уверяю Вас, что мой шурин никогда не обсуждал со мной планы Гарделера. Хайль, мой фюрер! Верный Вам». Министр финансов остался на своем посту, и его обязанностью стала конфискация имущества заговорщиков. И снова он попытался смягчить лишения и облегчить участь близких.

Шпеер тоже осуждал эту попытку переворота — а потом сам занялся составлением подобных планов. Смыслом его деятельности была глубоко укоренившаяся преданность Гитлеру. Когда Шпеер понял, что тиран становится катастрофой для своего народа, он решил оказать услугу и Германии, и самому Гитлеру. Возможно, Шпеер не мог заставить себя уничтожить свое представление о Гитлере, однако в силу своей технической квалификации и он, и Шверин фон Крозиг без ведома обоих расценивались участниками заговора как потенциальные союзники.

Реакция Шверина фон Крозига была в действительности поразительно логичной. Его отношение к войне, например, показывает похожую логику. Он пытался предупредить Гитлера об опасности мировой войны, особенно в то время, когда она казалась ему невыгодной. 13 августа 1939 г., после официального визита в Италию, Шверин фон Крозиг написал фон Риббентропу (о котором у него не было никакого мнения), что Гитлер ошибается в своих взглядах на политику Британии и что Британия и Франция вступят в войну, если Германия вторгнется в Польшу. Однако, когда война стала фактом и у Шверина фон Крозига не было иного выбора, как принять ее, он попытался предотвратить ее расширение. Например, 6 ноября 1939 г. он пишет длинное письмо Герингу, «номеру 2» в Германии, указывая на слабости в экономике рейха, которая еще даже не восстановилась от последствий Первой мировой войны. Шверин фон Крозиг предупреждал против каких-либо действий в отношении нейтральных стран и против войны на Западе. Даже в то время он не верил, что Германия может победить в большой войне: «Если Англия не победит в войне, она проиграла ее. А если мы не проиграем войну, мы ее выиграли». Несколько лет спустя такая точка зрения побуждала многих людей (и среди них Дёница) к продолжению войны, которая в военном отношении уже давно была проиграна. Шверин фон Крозиг также понимал, что нападение на Запад будет означать, что «мы окончательно повернулись спиной к мирному урегулированию», а в то время он очень боялся излишней зависимости от Италии и России; то, что Гитлер затеет войну на двух фронтах, никогда не приходило ему в голову.

Тем не менее факт, что германская пресса приуменьшила значение заключения русско-японского пакта, просто сообщив о нем немногословно на какой-то непримечательной странице, пролил новый свет на раннюю ремарку Геринга, что отношение Германии к России должно измениться, поскольку существование этого большевистского государства не способствует реконструкции Европы. Шверин фон Крозиг до настоящего времени считал, что заявление Геринга подразумевает то, что «в проведении политики фюрера мы должны быть готовы ко всем неожиданностям и принять все меры предосторожности, чтобы облегчить любые возможные перемены в России, будь то в личностях или в политических взглядах в правящих кругах в этой стране». В письме Герингу 19 апреля 1941 г. он перечислил целый ряд фактов, говорящих не в пользу войны с Россией, первым из которых была продовольственная ситуация; в противоположность мнению большинства Шверин фон Крозиг считал, что она скорее ухудшится, чем улучшится. Нельзя допустить, чтобы нынешние соглашения о поставках, отмечал он, оказались под угрозой из-за последующих разрушений и транспортного хаоса. Шверин фон Крозиг напомнил Герингу о его ремарке по поводу начала войны, что поддержание народного духа и воли к сопротивлению станет одной из самых трудных проблем. Не станет ли перспектива войны на два фронта, задавался он вопросом, вместе с совершенной неопределенностью в отношении конца войны слишком суровым испытанием для больших групп населения? Более того, Германии придется пережить такой поворот событий, которого враг, несмотря на все его хитрости и уловки, не сумел достичь, а именно привлечь Россию на свою сторону. «Это стало бы „чудом на Марне“, на которое они все еще надеются, не зная, когда точно оно может случиться. Неужели мы должны сделать им такой подарок?» Нападение на Россию пробудило бы надежды всех тех на оккупированных территориях, кто все еще желает германского поражения; последует волна саботажа. В конце Шверин фон Крозиг спрашивает: «Если за период в два года Германия совершает колебания от жестокой враждебности через этап дружбы, о которой громко трубят, назад к враждебности, ведущей к вооруженному конфликту, неужели вы думаете, что она сохранит доверие, столь для нее важное, если она собирается стать правящей силой в Европе и ведущей мировой державой в послевоенном мире? Не думаете ли вы, что вторая полная перемена фронта полностью лишит нашу внешнюю политику какой-либо основы для нынешней политики оси, которая должна быть основана на доверии?»

Существование большевистской России и национал-социалистической Германии для Шверина фон Крозига не подразумевало опасности, обязательно порождающей вооруженный конфликт. Он обращал внимание на традиционные англо-русские разногласия и был того мнения, что мировые революционные тенденции будут «постепенно затихать в пользу социализма, который будет перенаправлен на русские внутренние потребности». Шверин фон Крозиг даже добавил биологический аргумент, столь дорогой национал-социализму, задаваясь вопросом, а в состоянии ли немцы реально колонизировать завоеванные территории. Темпы роста германского населения недостаточны, заявлял он, в то время как сила славян зиждется на их плодовитости и готовности к перемещению. Поэтому славяне неизбежно в конце концов одержат победу.

Шверин фон Крозиг не верил, что Россия станет нарушать свои обязательства по договору, и действительно, русские выполняли их до самого последнего дня перед началом войны. Поэтому он не видел ни необходимости, ни повода для войны с Востоком и считал, что куда лучшие перспективы открывались бы ударом «по той позиции, которую Англия все еще удерживает, но где она наиболее уязвима, — Суэцкому каналу. Это позволит нам занять доминирующее положение в отношении Африки и Малой Азии». Это положило бы конец всякому ослаблению со стороны Италии, а Турция также «вряд ли смогла бы ускользнуть из гигантский клещей»; если воздушную и подводную войну против Англии усилить, «то недалеко может быть то время, когда Англия станет слабой, а Америка вряд ли решится на самоубийство, объявив войну как Японии, так и Германии. Однако в тот момент, когда заговорят пушки между Россией и Германией, такая возможность будет утрачена навсегда».

Шверин фон Крозиг не знал, что решение уже было принято. Хотя он и являлся членом их кабинета, нацисты не сообщали ему о своих планах; он представлял для них ценность только как полезный инструмент. Однако, когда война на Востоке началась, он снова склонился перед неизбежным и всеми силами помогал германской победе. В конечном счете Шверин фон Крозиг даже приветствовал эксплуатацию захваченных территорий как «облегчение с финансовой и экономической точек зрения». С другой стороны, как уже отмечалось, он противодействовал политике ограбления Востока, призывая к достойному обращению с восточными рабочими, и даже ссылался на упорство и выносливость русского народа в терминах восхищения, которое, прозвучав из уст министра рейха в декабре 1943 г., многих заставило удивиться. Шверин фон Крозиг хотел, чтобы Германия пришла на Восток как освободитель, а не как завоеватель. Он призывал к уничтожению всей машины большевизма, восстановлению частной собственности и процерковной политике.

Когда, наконец, звезда «политического игрока» (так в узком кругу называл Шверина фон Крозига Гитлер) начала тускнеть и он, казалось, склонялся единственно к тому, что Германия будет разрушена, Шверин фон Крозиг оказался заодно со Шпеером в своих усилиях «как можно быстрее и с минимумом жертв и разрушений приблизить неизбежный конец». В качестве министра вооружений и военного производства Шпеер обычно собирал регулярные совещания с постоянными представителями различных министерств, а ряд министров приезжали на совещание в дом Шпеера зимой 1944/1945 г. с интервалами в три-четыре недели. Кроме Шверина фон Крозига здесь бывали Дорпмюллер (министр путей сообщения), Бакке (министр продовольствия и сельского хозяйства) и, реже, Франц Зельдте (министр труда). Борман услышал об этих сборищах и сообщил Гитлеру, который, как говорят, запретил эти «вечеринки пораженческого круга».

Министры, однако, дали знать, что хотя он может их уволить, но не может запретить им встречаться и беседовать друг с другом. Больше ничего не было сказано.

Как уже описывалось, в последние месяцы Шверин фон Крозиг инициировал оживленную переписку в надежде облегчить путем переговоров положение Германии. Это он делал, выражаясь словами его адвоката защиты в американском военном трибунале, «ради своей страны в этой смертельной борьбе».

Когда «скромный» отъезд из Берлина министров и высших властей рейха вызвал участившиеся замечания, что крысы бегут с тонущего корабля, Шверин фон Крозиг обратился к Геббельсу, что «объяснение по западному радио могло бы быть благотворным», по этой причине Гитлер запретил любой дальнейший переезд министров и их ближайшего персонала до середины апреля. Однако крупное русское наступление, начавшееся 16 апреля, и неумолимое продвижение передовых частей и соединений русских войск на Берлин скоро дало понять, что в ближайшее время уже не будет возможности для организованной эвакуации на юг. Поэтому в день рождения Гитлера Критцингер, статс-секретарь рейхсканцелярии, осторожно спросил у Бормана, следует ли ожидать новых указаний по этому вопросу. После совещания с Гитлером ответ был следующим: «Никаких изменений». Позднее, вечером того же дня, очевидно когда Гитлер решил направиться на юг сам, Борман вызвал Критцингера, чтобы сказать ему, что власти рейха, которым полагается переезжать в «Южную зону», должны отбыть в течение следующих двух часов, или они уже не прорвутся. Однако, ввиду опасной ситуации, этот приказ не распространяется на министров. Они должны оставаться в Берлине и, если необходимо, перебираться на север страны и улететь на юг Германии уже оттуда. Майор Бюхе из штаба оперативного руководства ОКВ, отвечавший за организацию военного транспорта в ставке фюрера, посоветовал, чтобы они, если возможно, направлялись на Шверин и Ойтин, где все еще имелось радио и воздушное сообщение. Четырехмоторный Fw-200 «Кондор» находился в готовности перевезти фюрера и его ближайшее окружение. Вскоре после этого раздался еще один телефонный звонок от Бормана: «По сообщению Геринга, предполагаемый воздушный перелет министров на юг создает трудности. Им надо отправляться на юг автотранспортом в эту же ночь». Едва были отданы необходимые указания, поступил новый звонок, на этот раз от Хогля, офицера криминальной полиции, в жилище фюрера: «Передвижение по дороге на юг должно быть остановлено, поскольку никакой проезд на юг уже невозможен». Критцингер тут же проинформировал всех, кого это касалось. Только одного адресата он не смог оповестить: Геринг с колонной грузовиков уже выехал из Берлина на юг. Этот отъезд был разрешен лично Гитлером.

Позднее, вечером этого же дня, Штуккарт, постоянный секретарь министерства внутренних дел, сообщил Критцингеру, что советские войска уже достигли Бернау. Не настало ли время перебираться на север? По звонку Бормана было получено необходимое разрешение с условием, что этот отъезд должен быть совершен насколько можно незаметно, а фюрер потом позвонит министрам, чтобы те доложили, когда доберутся до «Южной зоны». Критцингер немедленно передал эту новую инструкцию, сначала по телефону, но потом, ночью, уже в письменном виде. После встречи с Борманом министрам было рекомендовано уезжать. Той же ночью, или уже 21 апреля, на север отбыли следующие лица: Бакке (министр продовольствия и сельского хозяйства), Дорпмюллер (министр путей сообщения), Риббентроп (министр иностранных дел), Розенберг (министр оккупированных восточных территорий), Руст (министр науки, образования и профессионального обучения), Шверин фон Крозиг (министр финансов), Франц Зельдте (министр труда), вместе с рядом гражданских служащих. Точкой встречи было местное государственное учреждение в Ойтине, преимущество которого заключалось в том, что оно находилось недалеко от командного поста Дёница. В «Южной зоне» уже были Функ (министр экономики), Онезорге (министр почты), Ламмерс (глава рейхсканцелярии) и Геринг. Высшее военное и политическое руководство все еще номинально находилось в руках Гитлера и штаба оперативного руководства «Север» ОКВ, но из-за состояния транспорта, находившегося в хаосе, и затрудненной связи разделение штабов и полномочий на Северную и Южную группы сделало иллюзорным централизованное руководство войсками. Голова теперь была отделена от конечностей.

Проблемы, связанные с этим разделением полномочий и штабов, хорошо иллюстрируются незначительным инцидентом. После того как Шверин фон Крозиг с огромным трудом выбрался из Берлина, пробиваясь через колонны беженцев, и, наконец, достиг «Северной зоны», он сразу же был остановлен военным патрулем, а потом капитаном полиции, потому что у него не было пропуска, подписанного фельдмаршалом Бушем. Для организации контроля над постоянным просачиванием беженцев в «Северную зону» и для того, чтобы убедиться, что она готова к обороне, Буш издавал суровые приказы, чтобы ни одно лицо без разрешения не было впущено в зону; капитан, который задержал Шверина фон Крозига, уже получил одно предупреждение за то, что пропустил другого министра, Руста. Лишь с огромными трудностями Шверин фон Крозиг добрался до местного государственного учреждения в Ойтине под охраной и уже оттуда позвонил фельдмаршалу Бушу.

А тем временем утром 21 апреля Критцингер сообщил Борману, что переезд завершен и что сам он отбывает в 17:00. На вопрос Критцингера, как долго они намереваются оставаться в Берлине, Борман ответил: «Фюрер желает продолжать организацию обороны здесь». Когда Критцингер снова доложил Борману с командного поста Дёница, после своего приезда, что начал подготовку к эвакуации на юг Германии, Борман сказал ему, что этого уже не надо делать, потому что «они остаются в Берлине».

Министры, которые перебрались в «Северную зону», временно устроились в Ойтине; они встречались почти каждый день, за исключением Гиммлера, который находился в Любеке, и Риббентропа, который устроился в окрестностях Плёна. Чуть позже в район Фленсбурга прибыли Руст и Розенберг. Единственным министром, который часто ездил повидаться с Дёницем, был Шпеер. Еще одним контактом была беседа между Дёницем и Шверином фон Крозигом, уже описанная ранее. Работать было практически невозможно. Все ожидали конца. Когда правда о «болезни» Геринга просочилась, начались дискуссии о причинах этой катастрофы и проблемах преемственности. Геринг рассматривался как главный виновный за военное положение из-за провала люфтваффе. Политические ошибки свалили на Риббентропа и криминальных типов вроде Эриха Коха и Бормана. Личность Гитлера, истинного преступника, никогда не обсуждалась. Его смерть ожидалась со дня на день. Наиболее вероятным кандидатом на пост преемника считался Гиммлер. Если бы это право было предоставлено ему в завещании Гитлера, никто бы даже не обсуждал законность претензий рейхсфюрера. Даже в отсутствие завещания полагали, что у Гиммлера — наилучшие перспективы; казалось бесполезным ссылаться на параграф 51 Веймарской конституции, который назначал в таком случае преемником главы государства председателя Верховного суда рейха, потому что никто понятия не имел о его местонахождении. Представлялось более уместным срочное принятие юридической нормы, позволяющей передачу власти вооруженным силам. Однако никто не думал о фельдмаршале Кейтеле, который рассматривался всего лишь как креатура Гитлера. С другой стороны, Гиммлер, как начальник германской полиции, министр внутренних дел и командующий резервной армией, «сосредоточил в своих руках огромную фактическую власть». Во избежание конфликтов и недоразумений между правительством рейха и высшими военными властями в «Северной зоне», члены «Северного кабинета» сочли необходимым, чтобы Дёниц и Гиммлер поддерживали между собой постоянный контакт, главным образом чтобы пресечь сепаратистские тенденции. Шверин фон Крозиг отмечал в своем дневнике: «В Гамбурге и Бремене люди уже подумывают о „Северо-Западном Германском рейхе“, возможно, при правлении английского принца; для них рейх равносилен Гекубе».

Хотя при этих обстоятельствах Шверин фон Крозиг и не мог видеть иного решения, он питал серьезнейшие сомнения в отношении Гиммлера как преемника фюрера, поскольку имя рейхсфюрера СС было «справедливо или несправедливо связано с самой мрачной главой, какую, к несчастью, можно было бы найти в современной германской истории». Шверин фон Крозиг считал очень важным, чтобы при вступлении в должность Гиммлер объявил о целом ряде мер, доходящих до «изменения прежней политики и отказе от многого, что было отвратительно для людей как в самой стране, так и за ее границами».

Состав нового кабинета обсуждался также в Ойтине. Зельдте, Бакке, Дорпмюллер — все говорили Шверину фон Крозигу, что он — единственный кандидат на должность министра иностранных дел, если не канцлера.

1 мая пришло сообщение о смерти Гитлера. Теперь она уже «вряд ли могла кого-либо потрясти», но вместе с ней была и «удивительная новость о том, что он назначил своим преемником гроссадмирала Дёница». Узнав об этом, Шверин фон Крозиг отправился в штаб Дёница, чтобы обсудить дела со Шпеером. Последний, который часто бывал в канцелярии Дёница, сказал ему, что гроссадмирал ищет кандидата на пост министра иностранных дел и что он (Шпеер) предложил его (Шверина фон Крозига). Шверин фон Крозиг немедленно набросал радиообращение, которое, как он полагал, должен зачитать министр иностранных дел, но подчеркнул свою недостаточную квалифицированность для такой должности, утверждая, что он — «министр, чуждый иностранным, чужим делам», и к тому же слишком бесцветная персона для того, чтобы его имя ассоциировалось с какой-либо программой за рубежом. Дёниц, который был занят подготовкой своего обращения к германскому народу и вермахту, попросил Шверина фон Крозига через Шпеера принять эту должность. Шверин фон Крозиг попросил один день на раздумье.

Тем же вечером он нанес визит Гиммлеру на командный пост СС между Ойтином и Плёном. Здесь после смерти Гитлера царила праздничная атмосфера: он застал главарей СС в наилучшем настроении — они смеялись и пьянствовали, следуя принципу «Король умер — да здравствует король!». Сам Гиммлер предавался самым буйным фантазиям. Рейхсфюрер был убежден, что находится в безопасности в своей роли «номера 2» в новой Германии, и уже видел, что Монтгомери и Эйзенхауэр воспринимают его как «необходимый фактор закона и порядка» в борьбе против большевизма.

Заслушав обращение Дёница по радио, в котором тот обрисовал контуры своей программы, утром 2 мая Шверин фон Крозиг дал гроссадмиралу свое согласие, но только после длительной дискуссии, во время которой Дёниц взывал к его чувству долга и дал ему понять, что надеяться на лавры не приходится. С назначением Шверина фон Крозига новым министром иностранных дел Дёниц, таким образом, собрал всех наиболее важных членов своего правительства, которых считал необходимыми для реализации своей политики. В течение последующих нескольких дней он закончил формирование своего кабинета.

Формирование правительства, заступившего на смену Гитлеру, было сложным и постепенным процессом. Хотя наиболее важные назначения состоялись между 2 и 5 мая, правительство все еще не было полностью укомплектовано, когда его члены 23 мая были арестованы. Настоящей отправной точкой стало третье радиосообщение из Берлина с изложением подробностей завещания Гитлера. Задержка с передачей инструкций от Гитлера показалась Дёницу подозрительной, а прилагавшийся к завещанию список министров содержал в себе определенные ограничения свободы действий для преемника. Поэтому первоначально Дёниц приказал своему помощнику сохранять документ в тайне. Потом он обсудил завещание со списком с Кейтелем и Шверином фон Крозигом, которые оба поддержали точку зрения Дёница, что, хотя Гитлер и мог назначить своего преемника, он не мог диктовать выбор члена правительства для этого преемника. До сих пор Дёниц был рад работать со своим министром иностранных дел в роли советника. Но сейчас, однако, он принял решение сформировать постоянное правительство.

Занявшись этим, Дёниц согласился с разделением Гитлером поста фюрера и никогда не требовал этого титула для себя. В поездке из Плёна во Фленсбург вечером 2 мая Дёниц обсудил формирование кабинета со Шверином фон Крозигом, своим только что назначенным министром иностранных дел. В своих мемуарах Шверин фон Крозиг говорит, что Дёниц хотел назначить его канцлером и подготовил по этому поводу объявление; но он, однако, понимал, что использовать такой титул, который когда-то принадлежал Бисмарку, в побежденной Германии было «равносильно святотатству». И этот пост, и этот титул до недавнего времени принадлежали Гитлеру — факт, о котором Шверин фон Крозиг не упоминает. Он предпочитает название «главный министр» для себя и «временно исполняющее обязанности правительство рейха» — для кабинета, чтобы подчеркнуть его временный и переходный характер, а также ограничения в обязанностях по отношению к задаче, которую предстоит решать. Представление Шверина фон Крозига о задаче, стоящей перед новым правительством, было описано Вальтером Донандтом, его членом, следующим образом: «Это собрание людей должно ощущать себя представителями рейха во всей его полноте; они должны, однако, считать своей задачей не сотворение политики, а спасение германского народа от глубочайшего экономического кризиса, выраженного в развале системы продовольственных поставок, транспорта, социального порядка и пр.».

2 мая члены кабинета рейха вручили прошения о своих отставках. Поэтому сейчас президент (Дёниц) и его главный министр должны были решить, кого из прежних министров оставить, а кого — уволить. Самое простое решение было принято по поводу партийных бонз, которые здесь не присутствовали, — Геринга, Геббельса и Бормана. Шверин фон Крозиг распорядился арестовать их, если они появятся. Геринг уже находился под арестом, и на запрос Кессельринга 5 мая, будет ли он отпущен в неоккупированную зону, был дан 6 мая по совету ОКВ отрицательный ответ. Однако тем временем Геринг ухитрился бежать, и в письме Дёницу он предложил свою кандидатуру вместо Йодля для переговоров с Эйзенхауэром по принципу «маршала с маршалом». Тем не менее, когда это письмо пришло, Йодль уже был в Реймсе, и дело положили под сукно. Геринг сдался американцам.

Другие министры, находящиеся в «Южной зоне» (Функ, Онезорге и Ламмерс), также не доставили проблем в формировании нового кабинета. Им было рекомендовано самим сдаться союзникам по надлежащей форме. Самой трудной была ситуация с Гиммлером — рейхсфюрером СС, министром внутренних дел и командующим резервной армией. Несколько раз он появлялся без предупреждения в канцелярии Дёница и участвовал в обсуждении. В сопровождении мощного эскорта эсэсовцев он пытался поддерживать свою ауру власти. Дёниц дал ему понять, что в новом правительстве поста у него не будет, но было не так-то легко сместить Гиммлера с его нынешних постов. Разнообразие формулировок, предлагавшихся для этой цели, показывает, какой нелегкой была ситуация; рейхслейтер Боле прибыл с юга Германии и попытался объяснить Гиммлеру, что у него больше не будет работы; после этого в ночь на 4 мая состоялось совещание, в результате которого появился следующий проект решения: «Сохраняя за собой командование войсками СС, рейхсфюрер СС Гиммлер взял на себя ответственность за поддержание закона и порядка в качестве начальника германской полиции». Это совпадало с приказом, опубликованным в тот же самый день, где предписывалось, что обязанность по поддержанию законности и порядка в зоне Шлезвиг-Гольштейна возлагается на фельдмаршала Буша, командующего районом «Северо-запад», а рейхсфюрер СС отвечает за все другие регионы.

На следующий день, 5 мая, когда требования локальной капитуляции на севере Германии вступили в силу, Дёниц предложил значительно более расширенную формулировку: «Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер отдал себя в распоряжение гроссадмирала». Очевидно, Гиммлер не согласился с этим, и Шверин фон Крозиг изобрел новую формулу: «Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер отдал себя в распоряжение гроссадмирала для содействия в поддержании законности и порядка». Но даже это не удовлетворило Гиммлера. Он явно желал занять какой-нибудь пост, который бы позволил ему реабилитировать себя, а также дал бы ему возможность продемонстрировать «гуманитарные побуждения», которые рейхсфюрер старался подчеркнуть в течение нескольких месяцев. Он предложил следующую формулировку: «Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер отдал себя в распоряжение гроссадмирала для решения проблемы беженцев и поддержания общественного порядка».

6 мая, когда вступила в силу всеобщая капитуляция, были наконец предприняты важные шаги. Уведомления об увольнении, подготовленные Шверином фон Крозигом, были отправлены Розенбергу, Русту и Тираку с сообщением, что гроссадмирал решил отказаться от их дальнейших услуг и благодарит за службу рейху. Подобное письмо Гиммлеру было «аннулировано по приказу гроссадмирала». В беседе в 17:00 Дёниц сообщил Гиммлеру лично, что он отказывается от его услуг в качестве министра внутренних дел, командующего резервной армией и начальника полиции и что он считает все отношения между ним и нынешним правительством разорванными. Должность рейхсфюрера СС не упоминалась. Гиммлеру было также приказано не посещать в будущем штаб-квартиру Дёница. В то же время гроссадмирал, похоже, отдал несколько общую инструкцию, запрещающую главным национал-социалистам посещать здание правительства в Фленсбурге. В действительности Гиммлер несколько дней скитался вокруг под фальшивым именем и в чужой одежде в сопровождении нескольких старших офицеров СС. Схваченный патрулем союзников, он покончил жизнь самоубийством 23 мая — в тот день, когда было арестовано правительство.

Вначале командование полицией взял на себя генерал полиции Вюнненберг. Обергруппенфюреру (генералу) СС Юттнеру было приказано собрать всех членов СС в единый лагерь. Однако 17 мая он и большинство членов штаба СС были арестованы в Аренхольце, к северо-западу от Шлезвига. При этом ОКВ сообщило Контрольной комиссии союзников, что оно «освобождает себя от ответственности за последствия, которых можно ожидать при роспуске этого лагеря».

Бывший министр иностранных дел Риббентроп появился в Гамбурге под фальшивым именем и был позднее арестован. Руст покончил жизнь самоубийством в госпитале, в который Шверин фон Крозиг послал по его просьбе Жинча, статс-секретаря Руста.

Арест Розенберга, бывшего министра оккупированных восточных территорий, был почти чем-то вроде очередного номера в мюзик-холле. Сначала Розенбергу пришлось силой напомнить запрет Дёница на вход в здание правительства (когда он приехал пьяным). Затем Розенберг потянул лодыжку после очередной пьянки и был сдан в военный госпиталь в Мюрвике (ныне район Фленсбуга). Здесь Розенберг узнал из газет и радио, что британские власти его разыскивают. И, оставаясь идеальным бюрократом до последнего момента, он вызвал профессора Гебхарта, печально известного доктора в Хоэнлихене (концлагерь), который проводил свои экспериментальные операции на заключенных, а сейчас, по подсказке друга Гиммлера, исполнял обязанности президента германского Красного Креста; его уговорили составить справку, что Розенберг «прикован к постели в результате сильнейшего кровотечения от разрыва связок» и обязан находиться под наблюдением врача. 12 мая через германскую группу связи с 21-й группой армий союзников (под командованием Монтгомери. В нее входили 1-я (кан.), 2-я (англ.), 9-я и 1-я (амер.) армии. — Ред.). Розенберг послал эту справку с сопроводительным письмом фельдмаршалу Монтгомери. В то же время пришло письмо от Тирака, экс-министра юстиции, который также отдал себя в распоряжение союзного командования. Генеральный инспектор службы здравоохранения доктор Брандт, долгие годы бывший личным доктором Гитлера, также обратился с письмом в союзную Контрольную группу, которая в это время прибыла в Фленсбург. 13 и 14 мая временное правительство рейха объявило о получении письма Розенберга. 18 мая с большой шумихой госпиталь Розенберга был окружен британскими войсками, и персонал был обвинен в укрывательстве бывшего министра. Критцингер, статс-секретарь временного правительства рейха, немедленно выразил протест Контрольной группе по поводу этого обвинения.

Шверин фон Крозиг настаивал, чтобы министры временного правительства отбирались в соответствии с их компетентностью. Однако по причине хаотической ситуации в Германии при нарушении практически всех линий связи это вряд ли было достижимо. Шверин фон Крозиг был вынужден включить в свой кабинет тех экс-министров, которые спаслись бегством в «Северную зону», и заменил тех, кто представлялся слишком запачканным, на чуть менее скомпрометировавших себя статс-секретарей. Министры исключались по чисто практическим, нежели этическим причинам, как это видно из записей одного министерского совещания 13 мая: «По политическим причинам сильно „запятнавшие себя“ лица не должны, насколько это возможно, использоваться в отдельных департаментах». Единственным важным министром, оставшимся в правительстве по настойчивому желанию Дёница, был Шпеер — на должности министра экономики и промышленности. Но Шпеер дал ясно понять, что хочет работать на этом посту лишь временно. Настоящим руководителем министерства экономики (штат содержал шесть членов и восемь канцелярских служащих) был Отто Олендорф, начальник III управления РСХА (внутренняя СД); с 1943 г. он совмещал это назначение с должностью руководителя сектора, директора и, наконец, исполняющего обязанности статс-секретаря в министерстве экономики рейха. Это был хладнокровный идеолог, сторонник особой национал-социалистической теории, базировавшейся на поддержании малого и среднего бизнеса.

Помимо своего опыта в качестве экономического эксперта, Олендорф предоставил в распоряжение временного правительства рейха тех сотрудников своей разведслужбы, которым удалось бежать в «Северную зону»; сюда входили, в частности, бывшие начальники групп III «Б» (проблемы, касающиеся этнического сообщества рейха — этнические меньшинства, раса, общественное здравоохранение) и III Д (экономические вопросы, контроль над промышленностью и промышленниками, снабжение, рабочая сила, торговля и т. д.), а также группы III «Ц» (культура, печать и образование) и др. Они были включены в управление разведкой правительства рейха, созданное 13 мая под временным начальством капитана кригсмарине фон Давидсона. В инструкции, данной ему Шверином фон Крозигом, обязанности службы капитана излагались следующим образом:

«Обязанности управления разведки состоят в получении и оценке необходимой политической, экономической и военной информации, как внутренней, так и внешней, и отчетов для использования всеми членами правительства рейха и его отделов. Оно также должно распространять и публиковать речи, объявления и доклады всех типов, какие могут быть выпущены или которые понадобятся отдельным министрам рейха и их отделам».

Управление разведки вначале комплектовалось за счет вермахта («национал-социалистический управленческий штат», отдел пропаганды и военнослужащие подразделений пропаганды), частично из персонала бывшего министерства иностранных дел и частично — за счет III управления РСХА.

Тогда как отделам временного правительства в целом не хватало персонала, в штате управления разведки, согласно отчету от 23 мая 1945 г., составленному статс-секретарем Шверина фон Крозига, было 59 человек (помимо 109 военнослужащих унтер-офицерского состава и рядовых), среди которых было 26 мужчин и 33 женщины плюс 2 водителя и 1 член Женской вспомогательной службы ВМС.

Олендорф написал Шверину фон Крозигу, приложив доклад, в котором объяснялись преимущества «разведслужбы сфер жизни» (то есть III управления РСХА), созданной им. Это, как заявлял он, имеет особенную важность в государстве фюрера, которому недоставало парламентских и публичных институтов. Этой службе отводилась роль источника информации для лидеров государства в отношении настроений и взглядов народа — то есть практически функции заменителя общественной критики. Для сохранения объективности было желательно обеспечить независимость такой службы от правительства, администрации и всяких групп лоббирования. Материал должен оцениваться и обобщаться небольшой группой специалистов; фактическими информаторами, однако должны быть неоплачиваемые работники, привлекаемые из всех слоев общества. Эта служба должна строиться не по подобию шпионской системы Фуше, а по образу британской секретной службы, нечто вроде «джентльменского соглашения», какое когда-то планировал Гейдрих.

Доклад Олендорфа был проанализирован Дёницем и Шверином фон Крозигом. Оба сошлись во мнении, что его передача союзникам, как предлагал Олендорф, «на начальном этапе нежелательна». Они удовлетворялись получением оценок сообщений от прежних членов СД, ныне используемых управлением разведки.

Доктор Вильгельм Штуккарт, статс-секретарь, унаследовал от Гиммлера пост министра внутренних дел 3 мая. Он был высококвалифицированным государственным служащим, который с образцовым качеством выполнял любую задачу, поручавшуюся ему властью, независимо от ее моральности. И в плане своей профессиональной карьеры, и в отношении преданности своей стране он был типичным примером тех германских чиновников, которые присоединились к национал-социалистическим победителям и не только приветствовали, но и претворяли в жизнь действия режима.

Когда удача покинула рейх, даже этот доблестный патриот пришел к выводу, что настало время положить конец национал-социалистскому господству. Однако это его убеждение не привело ни к каким реальным действиям.

Являясь министром иностранных дел в Фленсбурге, Штукарт возглавлял вторую по величине службу (тринадцать членов и девять сотрудников). Одним из его подчиненных был его прежний коллега, государственный секретарь доктор Леонардо Конти, покончивший с собой, когда возникла угроза ареста. В целом деятельность Штуккарта во временном правительстве ограничилась подготовкой нескольких юридических памятных записок и дискуссиями с Контрольной комиссией.

Безоговорочно самым важным в Фленсбурге было министерство продовольствия рейха. Дёниц предложил, а Шверин фон Крозиг согласился оставить прежнего министра Герберта Бакке. Он был как специалистом в своем деле, так и убежденным национал-социалистом, чьи услуги режиму были бесценны.

Как уже упоминалось, зимой 1944/45 г. Бакке встревожила быстро ухудшающаяся обстановка, и он стал совещаться с Шверином фон Крозигом и Дорпмюллером. Советский прорыв под Баранувом (имеется в виду Висло-Одерская операция, начавшаяся 12 января 1945 г. ударом с Сандомирского плацдарма на левом берегу Вислы; на правом, восточном берегу напротив этого плацдарма находится город Баранув-Сандомерски. — Ред.) и последующее продвижение русских войск вынудили его принять суровые меры на продовольственном фронте и сократить рационы. В телеграмме 25 января 1945 г. всем руководителям аграрной отрасли германских земель приоритет отдается поставкам продовольствия в города и индустриальные районы.

Помощником у Бакке был Ганс Йоахим Рикке, его статс-секретарь и также старый член партии с карьерой во многих отношениях такой же, как у Штукарта и Бакке. С осени 1944 г. он входил в круг людей Шпеера. Еще 18 сентября Рикке издал указания продовольственным службам земель воздержаться от уничтожения и поддерживать, насколько возможно, работу производственных предприятий. В меморандуме, озаглавленном «Экономика продовольственной ситуации» и датированном 24 февраля 1945 г., освещено сложившееся катастрофическое положение и дается прогноз сокращения продовольственного рациона на 35 % с 9 апреля, под этим подразумевалось, что «вермахт сможет воевать, но большая часть населения уже не будет полностью пригодна для работы». Когда Гитлер никак не отреагировал на это, Рикке вместе со своим министром и Шпеером решились на дальнейшие меры. Внутри своего министерства Рикке делал все, что мог, чтобы люди были накормлены, даже если произойдет ожидаемая катастрофа с транспортом. В соответствии с уже направленными в адрес аграрных руководителей земель указаниями, приоритет в создании резервов и запасов продовольствия был отдан городам и промышленным районам. Всех призывали ограничить разрушение и парализующие действия в том, что касается продовольственной промышленности. В качестве контроля выполнения исполнительной директивы Шпеера по указу Гитлера от 30 марта, где приказывалось «продолжать производство до самого последнего момента даже при самых тяжелых обстоятельствах», Рикке требовал, чтобы снабжение индустриальных предприятий продовольствием поддерживалось независимо от обстановки; это делалось из соображений, как он заявлял, что цель может быть достигнута с помощью парализующих мер в противоположность уничтожению, и запасы, которые нельзя будет вывезти, должны раздаваться населению. Приоритет был отдан сохранению предприятий по производству азота, вырабатывающих удобрения для сельского хозяйства, снабжению производства горючим и ремонту сельскохозяйственной техники.

7 апреля Шпеер с трудом добился от Гитлера приказа, чтобы мосты взрывались лишь в случае оперативной необходимости, чтобы транспорт поддерживался на ходу до самого последнего момента, чтобы все установки, железнодорожные линии, промышленные запасы, мастерские и средства связи почт, железных дорог и частных компаний должны быть, прежде всего, парализованы, а не уничтожены. Рикке немедленно издал вслед за этим приказ, относящийся к его сфере, с требованием как можно дольше сохранять транспорт, используемый для перевозки продовольствия. И Шпеер, и Рикке уточняли и разъясняли свои указания личными посещениями руководителей аграрного сектора земель на западе Германии.

Имея поддержку Шпеера, Рикке не ограничивался одними лишь мерами, направленными на облегчение судьбы народа; он также стремился к раннему окончанию войны и внутренним переменам в рейхе. В его канцелярии проходили дискуссии с участием обергруппенфюрера СС Хильдебрандта вместе с Бакке, Шпеером и доктором Хупфауэром из министерства вооружений, когда обдумывались планы устранения Бормана и Кейтеля, а также решался вопрос, как заставить Гитлера прекратить войну. Они потерпели неудачу из-за нерешительности как участников этих встреч, так и рейхсфюрера СС.

Будучи министрами временного правительства рейха, и Бакке, и его статс-секретарь целиком отдались своей работе. Весь их штат состоял из единственного помощника секретаря, которого Рикке привез с собой из Берлина.

Следующим в шеренге разочарованных патриотов стоял Юлиус Генрих Дорпмюллер, которого Шверин фон Крозиг утвердил в его должности министра транспорта, дополнительно придав ему обязанности главного почтмейстера. При нем государственными секретарями были Ганценмюллер (транспорт) и Нагель (почта), причем у каждого из них было по два чиновника и по одному конторскому служащему. О его вступлении на этот пост было сообщено союзной Контрольной группе только 22 мая, и к этому времени Дорпмюллер вернулся в Маленте в округе Ойтин. Политически Дорпмюллер был наименее бросающимся в глаза министром во временном правительстве рейха.

Министерство труда и социального обеспечения было оставлено в руках прежнего исполнявшего эти обязанности Франца Зельдте — типичного представителя консервативных националистических кругов с широкомасштабными политическими и промышленными интересами высшего класса общества.

Как уже говорилось ранее, к концу войны Зельдте установил контакт с Гиммлером и Шелленбергом и планировал убрать Гитлера. Возможно, он надеялся снова начать играть какую-то политическую роль. Его министерство во Фленсбурге было укомплектовано его личным помощником, двумя чиновниками и восемью конторскими служащими. Никаких записей о его деятельности в прошлом не имеется.

Другими ведущими членами временно исполнявшего обязанности правительства рейха были статс-секретари Курт Клемм, Вернер Жинч и барон фон Штеенграхт фон Мойланд.

Клемм был временно назначен отвечать за министерство юстиции. Теоретически он подчинялся доктору Бумке, президенту суда рейха, чье местонахождение, однако, не было известно. Являясь статс-секретарем в министерстве юстиции, он в течение ряда лет поддерживал политику своего министра Тирака. Во Фленсбурге вообще не появлялся на переднем плане; его «министерство» было самым маленьким из всех — он был его единственным членом.

Хотя Штукарт отвечал за министерство образования рейха, реальным его главой был Вернер Жинч, у которого был один штабной офицер. Поскольку по распоряжению союзников школы и колледжи первоначально оставались закрытыми, министерство это было ненужным и за краткий период своего существования ничем не занималось вообще. Позднее ему планировалось заняться церковными делами.

Глава (рейхсканцлер) временного правительства Шверин фон Крозиг был к тому же министром финансов и министром иностранных дел. В качестве главы правительства и министра финансов он располагал штатом из восьми чиновников и пяти конторских служащих. Его статс-секретарем был Фридрих Вильгельм Критцингер, недавно занимавший тот же пост в рейхсканцелярии. В финансовых вопросах он использовал своего личного помощника из министерства финансов рейха Вальтера Донандта.

Министерство иностранных дел образовало самостоятельную структуру. В ее состав входили статс-секретарь фон Штеенграхт, один заместитель статс-секретаря — Андор Хенке, один министр 1-го класса — Шнуре, два советника 1-го класса — барон Дитрих фон Мирбах и Лозе, два советника, один административный чиновник и четырнадцать конторских служащих. Настоящим руководителем министерства иностранных дел являлся барон фон Штеенграхт.

Его отношение к происходящему было таким же, что и у Шверина фон Крозига, хотя ему недоставало технических качеств последнего. Обладая слабым и нестойким характером, Штеенграхт благодаря протекции Риббентропа достиг поста, которому он не соответствовал и который вынудил его сотрудничать с деятелями режима в их незаконных деяниях. Во Фленсбурге деятельность Штеенграхта ограничилась немногими рутинными вопросами.

Кроме этих девяти министерств плюс управления разведки, временное правительство имело «правительственное бюро» под началом директора Германна. Оно отвечало за поставки офисного оборудования, проживание, питание и материальную помощь, транспорт (у правительства все еще было несколько автомашин), пропуска, телефоны, персонал и водителей. «Бюро» состояло из четырех чиновников и шести конторских служащих.

Вместе со вспомогательным персоналом общая численность временного правительства рейха составляла примерно 350 человек.

Были распущены следующие министерства: народного просвещения и пропаганды, вооружений и военного производства, авиации, по делам восточных территорий.

Военная и гражданская канцелярии Дёница к правительству не относились. Но обе были отражены в «Личном докладе временно исполняющего обязанности правительства рейха» от 23 мая 1945 г., и поэтому они приводятся здесь с целью дополнить картину.

Глава и единственный член военной секретной структуры — контр-адмирал Вагнер. Во главе гражданской канцелярии находился гаулейтер Вегенер, который имел титул статс-секретаря. У него был один помощник — доктор Гельмут Штельбрехт. Вместе с ним, на должностях конторских служащих, работали мужчина и две женщины.

Пауль Вегенер принимал участие в большинстве самых важных дискуссий; все объявления по радио и в печати должны были направляться к нему. Он также отвечал за сбор материала для архивов и последующей официальной истории. Последнее далее отфильтровывалось Дёницем и Шверином фон Крозигом и передавалось истории в виде «Белой книги». Вегенер был спокойным и знающим свое дело человеком. Вместе с Штельбрехтом он отвечал за большую часть памятных записок на темы внешнеполитических перспектив рейха.

Как видим, состав нового кабинета показывает наличие двух взаимосвязанных групп: национальных консерваторов, оказавшихся подверженными национал-социализму частично через ложный идеализм и частично — через оппортунизм (Шверин фон Крозиг, Зельдте, Дорпмюллер, фон Штеенграхт, Жинч, Клемм); и настоящих национал-социалистов, главным образом по причине патриотизма, которые были заодно с первой группой в вопросе необходимости реформ (Шпеер, Бакке, Рикке, Олендорф, Штукарт, Вегенер). Поэтому тенденции реформизма были значительно сильнее, чем реставрации. Революцию должна была сменить эволюция.

Три недели деятельности нового правительства можно четко разделить на две отличные друг от друга части. До подписания общей капитуляции Дёниц и его команда действовали так, будто чувствовали себя законным суверенным германским правительством. После всеобщей капитуляции новый глава государства, ОКВ и временное правительство стали подчиняться приказам союзников. На практике они были не кем иным, как военнопленными, пользующимися некоторой свободой в пределах своего анклава.

До капитуляции Дёниц, главным образом, занимался военными вопросами; процесс формирования кабинета, уже описанного ранее, шел параллельно. За одним или двумя исключениями деятельность в гражданской сфере началась только после капитуляции Германии 8 мая.

Самой срочной задачей для Дёница после получения радиосообщения из Берлина о назначении его преемником была подготовка ответа в бункер фюрера. Ввиду предыдущей реакции Гитлера на шаги, предпринятые Герингом и Гиммлером, формулировка требовала тщательного обдумывания. Телеграмма Дёница должна была четко выразить готовность взять на себя возлагавшуюся на него должность, но также и содержать последнее слово поддержки, поскольку сам Дёниц ожидал скорого и окончательного исчезновения Гитлера с политической сцены.

Альберту Шпееру и капитану фон Давидсону, руководителю сектора морской разведки, было поручено составить нужный проект.

Набросок текста капитана был коротким и оставлял гроссадмиралу всю возможную свободу действий: «Мой фюрер! Я получил ваше поручение. Я оправдаю ваше доверие, делая все, что в моих силах, ради блага германского народа, верного вашим идеям».

Однако Дёниц предпочел предложение Шпеера, составленное по его указаниям, и изменил в нем лишь незначительные детали. Ответ был значительно более эмоциональным: «Мой фюрер! Моя верность вам вечна и безусловна. Поэтому я буду продолжать предпринимать все усилия, чтобы вызволить вас из Берлина. Если же, однако, судьба заставит меня возглавить Германский рейх в качестве назначенного вами преемника, я буду вести эту войну до конца так, как этого требует не имеющая себе равных героическая борьба германского народа».

Эта телеграмма описывалась как двусмысленная, и ее истолковывают как указание на то, что вечером 30 апреля Дёниц еще не был готов покончить с войной. Однако уже было сказано, что в течение нескольких дней ему было ясно, что безнадежное положение Германии делает прекращение военных действий неизбежным. Рано утром 1 мая, когда Дёниц разговаривал с Гиммлером, Шпеер представил ему проект обращения к германскому народу:

«Германский народ!

Фюрер остался в Берлине, чтобы продолжать борьбу с большевизмом. Этим добровольным решением он дает новое поразительное и нетленное подтверждение цели всей своей жизни и смысла своей неутомимой творческой активности. Мы надеемся, что после его смерти и Европа, и мир будут вынуждены признать не только его личность, но также и его пророческую проницательность, предвидение опасности, угрожающей всему человечеству с Востока…»

Далее следовали аргументы в пользу продолжения борьбы против Востока, в то время как на Западе должны были продолжаться только операции прикрытия. Разрушения должны быть сведены до жизненно важного минимума. Поскольку противники Германии были связаны соглашениями, то не следовало ожидать, что «наши враги будут поддерживать нас индивидуально в своих собственных намерениях». Далее проект призывал к дисциплине и духу товарищества, говоря о «едином народе», надежде на лучшее будущее, и завершался словами: «Германия останется навсегда и вечно. Боже, защити Германию!»

Выбор слов хорошо отражает собственные противоречивые эмоции Шпеера в отношении Гитлера и показывает, что он еще не полностью освободился от чар великого диктатора. Выраженная надежда, что «восточная опасность» будет вовремя распознана, не совсем совместима с мнением, что поначалу не следовало ожидать никакого обратного хода, инверсии союзов. Ссылка на смерть Гитлера позволяет умно избежать вопроса о самоубийстве. После гитлеровских завещаний ему 23 апреля Шпеер вряд ли имел какие-либо сомнения в отношении характера его смерти.

Дёниц рассматривал эту ситуацию в совершенно ином свете. Похоже, Гитлер не давал ему никаких намеков. Сам Дёниц не хотел иметь ничего общего с самоубийством, считая это признанием вины. Для него было самоочевидным искать смерть на поле сражения — и он был уверен, что Гитлер думает таким же образом. Соответственно в своем обращении к германскому народу и приказе по вермахту 1 мая были использованы такие слова: «Фюрер пал». Сегодня Дёниц признает, что было бы лучше сказать «мертв». Однако, готовя проект своего обращения 1 мая (он очень мало взял из проекта Шпеера), он все еще не испытывал сомнений; Дёниц говорит, что эту тему ни с кем не обсуждал.

Возникали ли какие-то разногласия по этому поводу, мы не знаем. В любом случае Йодль использовал ту же формулировку в докладе вермахта 2 мая, хотя Гитлер в нескольких случаях говорил ему о своем намерении покончить с собой. Возможно, однако, что Дёниц, не осознавая

последствий, использовал слова «пал в бою» в своем обращении, а Йодль просто последовал примеру, может быть, с облегчением, что найдена какая-то форма слов. Даже в обычных сообщениях, как правило, факт самоубийства скрывался, а Гитлер так все обставил, чтобы его смерть выглядела как гибель «солдата». Йодль тоже был среди веривших в гитлеровскую легенду о неизбежном судьбоносном конфликте с Востоком. Поэтому в его случае утверждение, что Гитлер «пал» в бою, не столько сознательная ложь, сколько почтительное согласие с удобной формулой, не говоря уже о том, что на этой стадии он все еще считал Гитлера героем. (Надо сказать, что Гитлер умер как солдат, до конца оставаясь на своем посту в окруженном Берлине. Хотя вполне мог покинуть город раньше и исчезнуть — например, уплыть на новой подлодке, а затем укрыться где-нибудь не в Испании, так в Аргентине. Но Гитлер предпочел погибнуть в этой «битве богов» — явно опираясь на древнегерманский эпос. — Ред.)

1 мая в 15:18 пришла третья телеграмма из Берлина, содержавшая следующее: «Фюрер умер вчера в 15:30». Это могло означать самоубийство, и Дёниц обсудил это утром 2 мая с Кейтелем, Шверином фон Крозигом и Вегенером. Йодль присутствовал только на первом совещании у Дёница в 13:00.

Раскол между взглядами Дёница и закоренелых нацистов, хотя они в некоторых отношениях были сходными, хорошо иллюстрируется обращениями, обнаруженными в крепости Бреслау (совр. Вроцлав, сдалась 6 мая 1945 г. — Ред.) и распространенными местной национал-социалистической организацией.

Наиболее трудной проблемой и для нацистов, и для Дёница было объявить о смерти Гитлера и в то же время оправдать продолжение войны, которую уже многие считали бессмысленной. Один из документов в Бреслау гласит, что фюрер сознательно остался в Берлине, «потому что был убежден, что на этом этапе борьбы он мог сделать для германского народа больше, чем где-либо еще». И далее: «Наша ситуация предлагает нам выбор только либо между депортацией в Сибирь, либо, продолжая войну, созданием возможности для такого политического поворота событий, который означал бы, что борьба германского народа не была напрасной». Еще одна прокламация упоминает книгу Меллера ван дер Брука «Третий рейх», которая начинается словами: «Война может быть проиграна. Неудачная война никогда не является бесповоротной. Самый плохой мир никогда не является окончательным. Но революция должна быть выиграна». После длительных размышлений о смысле борьбы прокламация заканчивается призывом: «Мы должны победить в революции».

Приказ фельдмаршала Шернера, командующего группой армий «Центр», звучит на еще более бескомпромиссной ноте: «Адольф Гитлер пал, сражаясь с большевизмом до последнего дыхания, как жертва своих идей и как солдат нашей европейской миссии. Его труд и его миссия создадут священное наследие для будущих поколений. Мы, оставшиеся в живых, обязаны продолжать борьбу так, как он этого хотел бы, и завершить его труд. Сражение за свободу Германии и ее будущее продолжается».

Обращения и приказы Дёница были сравнительно умеренными, не считая увековечивания культа фюрера, которое просматривается в первой части его обращения. Здесь все еще употребляются стандартные нацистские тривиальности вроде «гордое обожание и печаль», «смерть героя», «большевистский поток». Однако самый важный пассаж гласит: «Фюрер назначил меня своим преемником. В полном осознании своих обязанностей я беру на себя руководство германским народом в этот судьбоносный час. Моя первая задача состоит в том, чтобы спасти немецких мужчин и женщин от уничтожения наступающим большевистским врагом. Только ради этой цели вооруженная борьба продолжается. До тех пор пока британцы и американцы продолжают мешать решению этой задачи, мы также должны продолжать воевать и защищаться и от них».

Затем следует попытка возложить ответственность на союзников за продолжение войны на Западе, задачей которой представляется противодействие «экспансии большевизма в Европе». Это и грубо, и, в противоположность варианту Шпеера, не учитывает существующих обстоятельств. Однако этот пассаж появляется только в обращении к германскому народу, а не в приказе по вермахту, который в общем-то схож по содержанию, хотя слегка отличается по формулировке.

В части третьей своего обращения Дёниц выражает поддержку германскому народу и призывает его выполнить свой долг и сохранять порядок. В приказе по вермахту этот пассаж заменен призывом к дисциплине и послушанию, а также заявлением, что присяга, данная Гитлеру, сейчас относится к нему (Дёницу). Эта односторонняя декларация имела целью решение крайне сложной проблемы. В соответствии с присягой от 21 августа 1934 г. солдаты клялись не только верно служить «народу и отечеству», но и «безусловно подчиняться» лично Гитлеру; они давали клятву не главе государства как таковому и определенно не Конституции, как это было в Веймарской республике. Строго говоря, на этот раз должна была быть новая официальная церемония принесения клятвы, что было явно неосуществимо в условиях 1 мая 1945 г. Несмотря на некоторые исключения, вермахт последовал за своим новым Верховным командующим. Генерал-полковник Хейнрици, командующий группой армий «Висла», отмечал: «Мы приветствуем назначение Дёница преемником Гитлера, потому что не хотим видеть на этом посту партийных бонз», но Хейнрици был снят со своего поста Кейтелем 29 апреля за использование дивизий, намеченных для операций по деблокаде Берлина, для прикрытия своего собственного фланга, а также из-за того, что приказал оставить Свинемюнде по своей собственной инициативе.

Военная ситуация

Когда Дёниц занял этот пост, военная ситуация была в основном таковой.

В ряде районов гитлеровский рейх рухнул. В Восточной Пруссии еще оставалось около 180 000 солдат всех трех родов войск. Здесь, как и в Западной Пруссии, немцы столкнулись с ошеломляющим превосходством русских. Некоторые «восточные крепости» все еще стояли посреди красного потока, но в конце концов осталась только Бреслау. Крепость Кольберг пала в середине марта (18-го. — Ред.), Данциг (Гданьск), Готенхафен (Гдыня) и Пиллау — в конце того же месяца. (Автор не совсем точен. Пиллау был взят только 25 апреля. — Ред.) Полуостров Хель и узкая береговая полоса в устье Вислы все еще были в германских руках; кроме того, все еще был занят соответствующий район группой армий «Курляндия», насчитывавшей 200 000 человек, включая флот, люфтваффе и вспомогательные части. Полный крах был неизбежен в самом ближайшем будущем из-за нехватки боеприпасов и горючего, которые уже неоткуда было поставлять. Группа армий «Висла» в северном секторе Восточного фронта отходила в Мекленбург в полном беспорядке. 9-я армия генерала Буссе (жалкие остатки. — Ред.) и 12-я армия генерала Венка после провала попытки деблокировать Берлин также отходили на запад.

В Северо-Западной Германии Восточная Фрисландия и Шлезвиг-Гольштейн все еще оставались не занятыми противником, но не имели достаточных сил обороны. Дивизии в Восточной Фрисландии и к западу от Эльбы перемещались в Гольштейн, чтобы удержать по крайней мере этот район. Некоторые англо-американские силы прорвались в район городов Гамбург, Киль и Любек (Бремен пал 26 апреля). Никакой борьбы не происходило в Голландии, Дании и Норвегии, где германские войска все еще оставались совершенно задействованными.

В Центральной Германии американцы были на Эльбе и Мульде и уже встретились с передовыми частями русских в районе города Торгау.

На юге 30 апреля французы прорвались в Альпы на широком участке фронта. Однако Альпийский горный массив все еще оставался последней твердыней для групп армий «Юго-запад», «Юго-восток», «Г» и частей группы армий «Юг» в Австрии. Его нужно было удерживать как можно дольше, до тех пор пока группы армий Восточного фронта не оторвутся от русских. Вывод группы армий «Е» («Юго-восток» — 180 000 человек) на Балканах представлял особые трудности, поскольку этот маневр приходилось координировать с такой же операцией группы армий «Ц» в Италии (200 000 человек), группы армий «Юг» в Австрии (450 000 человек) и группы армий «Центр» в Чехословакии (600 000 человек).

Группа армий на Западе («Д», 250 000 человек под командой фельдмаршала Кессельринга) быстро разваливалась под непрерывными ударами французских и американских войск. Из-за нехватки боеприпасов и горючего сопротивление могло продолжаться лишь короткое время на юге.

В начале мая германские войска все еще удерживали аванпосты западных крепостей, бискайские порты, Дюнкерк и острова Ла-Манша. В восточной части Эгейского моря в их руках были острова Крит, Родос и Милос.

В последние дни войны штаб оперативного руководства ОКВ оценивал численность вермахта на Востоке в 1 850 000 человек, а на остальных театрах военных действий находилось 1 230 000 человек, то есть общая численность составляла 3 080 000 человек (автор сильно преуменьшает численность солдат вермахта на Восточном фронте. Только в плен советские войска взяли с 1 по 9 мая 1945 г. 634 950, а после 9 мая 1945 г. 1 591 125 солдат и офицеров вермахта. Итого 2 226 075. Кроме того, немало частей и соединений с Восточного фронта сумели сдаться союзникам. Всего после 9 мая капитулировало перед СССР и союзниками 4 100 000 солдат вермахта. — Ред.).

Из-за нехватки горючего люфтваффе с трудом могли использовать свои немногие оставшиеся исправными самолеты. В последние месяцы кригсмарине считали своей главной задачей переброску войск и перевозку беженцев. Из его тяжелых кораблей только крейсера «Принц Ойген» и «Нюрнберг» оставались боеспособными. Подводные лодки нового типа еще не были готовы к боевой службе.

В своей речи в Фленсбурге 9 мая Дёниц сказал: «Поэтому в результате подавляющего материального и количественного превосходства врага и численности его авиации, на что у нас не было ответа, сражение повсюду было либо остановлено, либо прекращено, либо стало бесполезным. Поэтому уже нет возможности изменить ход боевых действий в нашу пользу военным путем. И обязанностью руководства государства является как можно более быстрое окончание войны».

Уловки

Программа Дёница не позволяла увидеть немедленный конец войны; главнокомандующий был нацелен на быстрейшее прекращение боевых действий на Западе, пока войска, сражавшиеся на Востоке, отходили на запад к демаркационной линии. Эта операция была рассчитана на восемь — десять дней — примерно на тот период, когда будут исчерпаны запасы угля.

Существовали различные точки зрения на форму, в которой должна происходить капитуляция на Западе. Для солдата капитуляция — это горький опыт. Требование безоговорочной капитуляции считалось нетерпимым. И поэтому Кейтель с Йодлем настаивали на том, чтобы сдача происходила по частям, с переговорами об ограниченной капитуляции, проводимыми отдельными воинскими соединениями. Такое поведение для союзников не было удивительным; потому что какое-то время они допускали, что в случае капитуляции они не найдут никакой политической или военной власти в Германии.

По своей подготовке и по традиции Дёниц, естественно, склонялся к этой идее. Однако другие соображения начали недавно довлеть над ним, и они были поддержаны аргументами Шпеера и Шверина фон Крозига, которые отмечали, что если следовать этой процедуре, то она подразумевает продолжение бомбежек, гибель многих тысяч беженцев и дальнейшее разрушение мостов, зданий, портов и промышленных предприятий, более того, везде, где останется какая-то надежда на успех, будут идти бои насмерть. Даже перед смертью Гитлера главной заботой Дёница были попытки избежать хаоса и спасти беженцев. Кроме того, сейчас, когда судьба рейха находится в его руках, мог ли он сидеть без дела и наблюдать его окончательное крушение? Это было не в его характере и к тому же не согласовывалось с его концепцией решения задачи, которую он унаследовал. Поэтому 1 мая Дёниц решился на местную сдачу воинских соединений, примерно из расчета группы армий, но под центральным руководством и благодаря уже установленным контактам. На его решение не повлияли приведенные Шверином фон Крозигом аргументы из международного права в том плане, что капитуляция равносильна договору, одинаково обязательному и для победителя, и для побежденного, но применимому только к вооруженным силам, а не к государству.

Импульс к попытке локальной капитуляции был дан обстановкой в Северо-Западной Германии. Продолжение войны в этом регионе диктовалось тремя вынужденными соображениями:

1. Поддержание «прорехи» в демаркационной линии;

2. Сохранение свободного района, в котором мог действовать Дёниц;

3. Безопасность необходимых разгрузочных терминалов в портах для возвращающихся морских транспортов.

Утром 2 мая в этом контексте были отданы приказы группам армий. Фельдмаршалу Бушу, командующему «Северо-западом», которого Дёниц повысил до поста командующего «Севером», было приказано вести затягивающие время бои, «чтобы выиграть время для переговоров ОКВ с британцами в отношении региона Северо-Западной Германии». В группу армий «Висла» было отправлено по радио указание «вести операции таким образом, чтобы как можно большая часть группы армий могла организованно с боями отойти в британскую и американскую зону к западу от линии Дёмиц — Висмар. Должны использоваться местные возможности для переговоров с британскими и американскими командирами». Гаулейтеру Кауфману по телетайпу было передано, что защищать Гамбург не планируется и что ему разрешается отправить парламентеров с белым флагом утром 3 мая в соответствии с британским предложением, которое было сделано в результате более ранней инициативы Кауфмана. Дополнительный приказ предписывал группам армий взрывать только минимальное число мостов перед русскими и никаких — на Западе.

Однако в тот же день после полудня первая причина для продолжения боевых действий в Северо-Западной Германии была снята ходом событий. Во время совещания у Дёница его помощнику пришлось позвонить в Любек и случайно узнать при этом, что британские танки уже на улицах города. В то раннее утро части 2-й английской армии из 21-й группы армий фельдмаршала Монтгомери прорвались через Лауэнбургский плацдарм, сломив слабое германское сопротивление, и двинулись на Любек. Южнее американцы осуществили внезапную переправу через Эльбу и достигли Балтики в районе Висмара, не встретив сопротивления, потому что никто не ожидал, что западные союзники перейдут согласованные границы зон. Приказ о наступлении был отдан Эйзенхауэром еще 7 апреля — для того, чтобы предотвратить оккупацию Шлезвиг-Гольштейна русскими.

Наступление союзников устранило все реальные причины для продолжения сражений в этом регионе. Поэтому, являясь Верховным главнокомандующим вермахтом, Дёниц немедленно проинформировал адмирала фон Фридебурга — нового командующего ВМС (кригсмарине). Днем ранее он уже сообщал фон Фридебургу о своем намерении попытаться инициировать переговоры с Монтгомери, прежде всего поскольку английский фельдмаршал представляется наименее политизированным. Дёниц перенес свой штаб в Фленсбург, так как теперь из Любека до Плёна танки союзников могли дойти в течение часа. Он организовал встречу с фон Фридебургом на мосту Левензау через Кильский канал, который ему необходимо было пересечь на пути в Фленсбург и который фон Фридебург также должен был использовать на своем пути на запад. Из-за непрерывных атак британской штурмовой авиации их разговор не мог состояться до 21:00. Предложения ОКВ не получили одобрения Дёница, и он набросал для фон Фридебурга следующие моменты для обсуждения с Монтгомери:

«Попытаться спасти максимальное число германских солдат и европейцев от большевизации и порабощения. Поэтому группе армий „Висла“ необходимо отступать в англо-саксонскую зону. Спасти от уничтожения и голода людей, скопившихся в районе Шлезвиг-Гольштейна. Медицинское обеспечение этого района. Предупреждение разрушений крупных населенных пунктов бомбежками. Кроме того, попытайтесь разузнать о договоренности по спасению Центральной и Северной Европы от будущего хаоса».

Для сопровождения фон Фридебурга были выделены адмирал Вагнер, генерал Кинцель, начальник штаба при командующем «Северо-западом», а также майор Фридель. Генералу Винтеру было сообщено, что делегация ОКВ направляется в британский штаб для обсуждения далеко идущих вопросов с фельдмаршалом Монтгомери на основании британского предложения пощадить город Гамбург (от которого практически ничего не осталось после варварских бомбардировок в 1942 г. и последующих авиаударов. В Гамбурге было разрушено 61 % жилых домов города, убито 41 800 человек, еще несколько тысяч пропало без вести. — Ред.).

Оккупированные Голландия, Дания и Норвегия

В Голландии союзники и рейхскомиссар Зейсс-Ин-кварт с начала апреля вели переговоры о снабжении населения продовольствием. 30 апреля соглашение было достигнуто: союзники воздержатся от дальнейших боевых операций в этом районе, а Зейсс-Инкварт — от репрессий против голландцев; поставки продовольствия должны осуществляться с помощью Красного Креста. 2 мая пришла телеграмма от Зейсс-Инкварта и командующего германскими войсками в Нидерландах Бласковица с сообщением об успешном завершении их переговоров с генералом Беделлом Смитом, начальником штаба при Эйзенхауэре, и с запросом дальнейших указаний, а также о том, что Смит предложил начать переговоры о перемирии, которые могли бы создать основу для более широких контактов.

Такое развитие событий целиком отвечало идеям Дёница. Зейсс-Инкварту немедленно был послан следующий ответ: «Весьма желательны любые возможные попытки зондирования почвы в указанных направлениях. В то же время прошу вас прибыть сюда завтра, как договорено, если это вообще возможно. Если считаете уместным, укажите, что желаете завтра установить контакт с правительством рейха».

Эта встреча состоялась 3 мая в 15:30 в присутствии Шверина фон Крозига и Вегенера. Зейсс-Инкварт представил свой отчет, но проявил скептицизм в отношении локальной капитуляции, подчеркивая, что союзники единодушны в намерении принять только всеобщую капитуляцию. Однако было согласовано, что стоит попытаться. Дёниц заявил, что, пока не заключено перемирие, существующие оперативные указания обоснованны, но чтобы не предпринималось никаких разрушений и затоплений.

Командующие силами вермахта в Норвегии и Дании — генералы Бёме и Линдеманн — также доложили Дёницу телеграммой 1 мая о ситуации в этих регионах. Бёме сообщил о незначительной активности авиации противника и возросшей пропаганде из Швеции относительно возможных боевых действий шведских вооруженных сил против оккупирующей державы. Он считал односторонние действия Швеции маловероятными, но участие во вторжении на стороне союзников возможным, хотя в данный момент признаков такого вторжения нет. В случае крупных военных операций Бёме ожидал, что главный удар будет нанесен в Южной Норвегии при вспомогательных действиях в Тронхейме и, может быть, Нарвике. Бёме привлек особое внимание к организации норвежского Сопротивления, заявляя, что у норвежцев есть «отличный человеческий материал» и они «великолепно вооружены»; он подчеркнул, что «при наличии обширных недоступных районов, в которых проложено лишь несколько уязвимых автомобильных и железных дорог, условия для операций Сопротивления просто идеальны». По его докладу наличные германские вооруженные силы в Норвегии включали в себя: 11 дивизий и 5 бригад, 9 истребительных эскадрилий, 6 эскадрилий штурмовиков, 3 транспортные эскадрильи, 1 эскадрилью морской транспортной авиации и несколько морских соединений. Кроме соединений, выведенных из Финляндии, заявил он, большинство этих соединений не имеют боевого опыта. Запасов хватит до середины ноября, бензина — до 1 августа, угля и горючего — до конца мая. Боеприпасов достаточно на несколько недель боев. Бёме закончил свой отчет словами: «В Норвегии мы можем принять любой бой».

Хотя генерал Линдеманн в Дании был сторонником войны до конца, его доклад имел в какой-то степени менее воинственный тон. Он не предсказывал какого-либо крупного англо-американского десанта — не более чем мелкие рейды в поддержку операций в регионе Северной Германии. Не было также свидетельств русских десантов на восточных датских островах (советский десант высадился 9 мая только на датский о. Борнхольм. — Ред.), и в любом случае германских войск было недостаточно, чтобы их защищать. Он подчеркнул, что войскам в Дании не хватает подвижности; боеспособность ограничена из-за непрерывных выводов отсюда личного состава и техники. Отношение датского населения характеризовалось как антигерманское, а в ряде случаев активно враждебное; и король, и политические партии, однако, желали избежать активных боевых действий в Дании. Распространившиеся слухи о переговорах Гиммлера через Швецию и неминуемой капитуляции вызвали всякого рода запросы от местных властей. «Слухи о капитуляции были отвергнуты самым энергичным образом».

Линдеманн оценивал численность местного движения Сопротивления в 25 000–30 000 человек, причем половина из них хорошо вооружена. Он сообщил об увеличившейся диверсионной деятельности, в основном на железных дорогах и против средств и линий связи. Работавших на немцев датчан все больше и больше терроризируют. Тем не менее он не думает, что может произойти какое-либо открытое восстание, кроме варианта его сочетания с нападением извне. Такое выступление в любое время можно подавить; в случае, однако, наступления союзников с партизанской деятельностью следует считаться из-за нехватки германских войск. В соответствии с самыми последними сообщениями Швеция намеревается сохранять свой нейтралитет, но будет оказывать датскому движению Сопротивления «пассивную поддержку».

Линдеманн подчеркнул, что особую проблему представляет огромное количество беженцев и раненых; он полагал, что их около 230 000. Этот факт ограничивает использование его войск и осложняет отношения с датскими властями и населением, а также принятие мер в случае внутренних волнений.

Положение с запасами Линдеманн охарактеризовал как «в целом надежное». Но тем не менее он в большой степени зависел от датских источников, поскольку резервные склады вермахта в Дании были к этому времени лишь на стадии строительства. В случае длительных боевых действий нехватка боеприпасов и горючего станет неизбежной. Ситуация с обмундированием была плохой, так же как и с транспортом из-за отсутствия грузовиков, бензина для них и угля для паровозов.

В телеграмме Линдеманна не сообщалось о наличном количестве войск. В заметках для совещания от 8 мая 1945 г., составленных заместителем начальника штаба Верховного главнокомандования вермахта, однако, приводится величина в 231 700 человек, из которых 102 000 (включая иностранный персонал) относились к сухопутным войскам, 35 000 к кригсмарине, 30 000 — к люфтваффе, 3300 — к полиции и 1400 — к «Организации Тодта». Из того же источника следует, что число раненых составляло 60 000 человек.

Бёме и Линдеманну вместе с доктором Бестом, полномочным представителем в Дании, и рейхскомиссаром в Норвегии Тербовеном было приказано прибыть в Фленсбург для совещания с Дёницем. Оно состоялось 3 мая в 11:00 в присутствии Кейтеля, Йодля, Шверина фон Крозига и Шпеера.

Ввиду относительно большого количества наличных сил Дёниц в своем качестве Верховного главнокомандующего вермахта поставил вопрос, можно ли и следует ли продолжать войну в Дании и Норвегии. Во время дискуссии выявились две точки зрения: Бёме, Линдеманн, представители ОКВ и Тербовен выступали за продолжение, и Линдеманн даже назвал это «последним достойным сражением этой войны»; Шпеер, Шверин фон Крозиг и Бест были противоположного мнения. Последний обратил внимание на количество беженцев и раненых (по его расчетам, их было 300 000), возможность восстания в тылах войск и информацию, которая просочилась к нему от шведского премьер-министра Пера Альбина Ханссона, — о том, что Швеция не будет терпеть необоснованной, «легкомысленной» борьбы и вмешается своими вооруженными силами.

Решение Дёница учло обе точки зрения. В Голландии в чрезвычайной ситуации должны оставаться в силе нынешние оперативные указания. В противном случае законность и порядок должны поддерживаться в обоих регионах, и должно демонстрироваться твердое, но примиренческое отношение.

Некоторые особые договоренности были достигнуты по Норвегии. Командующему было разрешено отдавать такие указания, каких может потребовать обстановка, всем трем видам вермахта и другим организациям, за исключением полиции. Кроме того, бригадефюреру (генерал-майору) СС Вальтеру Шелленбергу была поручена особая миссия по работе со шведским правительством.

Фоном для этих мер была так называемая «теория заложников». Дания и, что еще более важно, Норвегия рассматривались как ценные козырные карты для получения более благоприятных условий на переговорах с западными державами. Более того, Дёниц не имел понятия, как будет реагировать фельдмаршал Монтгомери и не придется ли вскоре ОКВ и правительству подыскивать себе место за пределами Шлезвиг-Гольштейна и оттуда решать свои задачи. Учитывая эти обстоятельства, контр-адмирал Годт и капитан Гесслер были откомандированы со специальной миссией в Норвегию.

С целью гарантирования «свободы передвижения и действий» ОКВ и временное правительство издали приказы по обороне Кильского канала, Шлезвиг-Гольштейн был очищен от ненужного персонала, а войска, которые не требовались для борьбы, были переброшены в Данию. Командующий «Северо-западом» оставался ответственным за поддержание законности и порядка в Шлезвиг-Гольштейне, а рейхсфюрер СС — во всех остальных регионах.

Штаб кригсмарине повторил свой основной приказ, чтобы линейные корабли, крейсеры, эсминцы, новые торпедные катера, подводные лодки и второстепенные боевые корабли не попали в руки врага, но «если ситуация того потребует, были потоплены или уничтожены». ВМС также было приказано к полудню 4 мая сжечь все секретные документы, «которые не нужны для самых необходимых боевых действий в данное время».

Генерал-полковник Линдеманн приказал: «Всякое требование сложить или отдать оружие должно быть отвергнуто. Если будет применена сила, ее надо встретить силой оружия».

Теперь начали поступать доклады от командующего адмирала Германа Байта о падении боевого духа, «усталости» от войны войск и гражданского населения; он заявил, что «люди надеются, что примеру Гамбурга последуют повсюду» и боевые действия против англо-американцев прекратятся. Это вызвало новые опасения по поводу возможного окончательного развала германских вооруженных сил. Для того чтобы еще раз прояснить общую идею Дёница, в ситуационном отчете от 4 мая штаб ВМС подчеркнул, что его целью является «спасение максимального количества немцев от большевистских лап. Поскольку западные державы поддерживают Советы, война против англо-американцев будет продолжаться в соответствии с приказом гроссадмирала. Наша цель — выиграть время и пространство для руководителей государства, чтобы они могли принять меры в политической области». Если отдельным «крепостям» было приказано сдаваться без боя, то причиной была нехватка солдат или техники и боеприпасов. Нельзя делать вывод, что это знаменовало общую капитуляцию. Преждевременное уничтожение оружия и боеприпасов или потопление кораблей запрещалось. С признаками развала в войсках необходимо было бороться всеми возможными средствами.

Поэтому в заключительные дни войны со смутьянами все еще обходились с исключительной суровостью, особенно на флоте. Сегодня эти приговоры могут казаться бессмысленными и дикими. Но в свете ситуации того времени они представлялись военному руководству жизненно необходимыми. Только железной дисциплиной достигалась запланированная цель. А была ли данная цель реализуемой как таковая — это уже другое дело. Однако с учетом общего страха перед Советами Дёниц считал, что по-другому он действовать не мог.

Локальная капитуляция на северо-западе

Утром 3 мая делегация ОКВ (Верховного главнокомандования вермахта), возглавляемая адмиралом фон Фриде — бургом, прибыла в расположение британских войск. Ее задержало дорожно-транспортное происшествие. Первая остановка была в штабе 2-й британской армии, где генерал-майор Вольц, комендант Гамбурга, подписал капитуляцию города. Отсюда фон Фридебург направился в штаб фельдмаршала Монтгомери. Командующий 21-й группой армий союзников был полностью готов к визиту германских делегатов, поскольку еще 2 мая генерал Блюментрит, командовавший войсками между Балтикой и Везером, выразил намерение предложить капитуляцию британцам. Монтгомери обратился к указаниям Эйзенхауэра, согласно которым надо было принять это предложение как тактическую военную меру, но сделать это тем не менее следовало в форме безоговорочной капитуляции. Эйзенхауэр даже разрешил принять капитуляцию войск, расположенных в Дании, Фрисландии, на Фризских островах и в Нидерландах, в дополнение к району Шлезвиг-Гольштейна. Другими предложениями капитуляции, например от войск в Норвегии или на Восточном фронте, должен был заниматься союзный штаб. Одновременно Эйзенхауэр проинформировал об этом указании советское Верховное главнокомандование. Альянс между Востоком и Западом предусматривал возможность «тактической капитуляции на поле боя» в чрезвычайных случаях. Это не требовало предварительной консультации между штабом Верховного командования союзных экспедиционных сил (SHAEF) и советским Верховным главнокомандованием. Если случится, что германские соединения пожелают сдаться, соответствующим командирам надо было просто согласовать это между собой. Однако капитуляция целых германских армий не должна была приниматься до тех пор, пока не будет сделано одновременное предложение другому союзному фронту.

Теперь Эйзенхауэр воспользовался «тактическим условием» для значительно более крупных соединений германской армии — но направил предварительное уведомление Советам. Кроме того, 12 апреля Черчилль заявил в палате общин британского парламента, что безусловная капитуляция по частям невозможна. 25 апреля, в связи с предложением Гиммлера, он написал Сталину, что Гиммлеру следует сообщить, что «германские вооруженные силы, будь то отдельные военнослужащие или воинские соединения, должны повсеместно сдаваться союзным войскам или их представителям на местах».

Германская идея «капитуляции по частям» была схожа с некоторыми идеями западных союзников; однако они полагали, что германские воинские соединения на Западном и Восточном фронтах обязаны вести себя одинаково. Соответственно, когда фон Фридебург предложил капитуляцию германских войск в Северо-западном регионе и отвод группы армий «Висла» к западной демаркационной линии, Монтгомери жестко ответил ему, что не может принять капитуляцию войск, сражающихся на Восточном фронте. Фон Фридебург возразил, что ни один германский солдат не желает сдаваться русским, потому что понимает, что это означает депортацию в Сибирь, но Монтгомери оборвал его замечанием, что «немцам следовало бы подумать об этом до того, как они начали войну, и особенно перед тем, как они напали на русских в июне 1941 г.». Монтгомери отказался обсуждать судьбу беженцев в районе Мекленбурга, поскольку город не входил в его зону ответственности, однако дал понять, что он — «не чудовище». Он отказался продолжать разговор на эту тему и спросил адмирала, готов ли он обеспечить капитуляцию всех германских войск на западе и севере, включая те, что находятся в Голландии, Фрисландии (вместе с Фризскими островами), Гельголанде, Шлезвиг-Гольштейне и Дании. В этом случае он согласен считать это «тактической сдачей на поле боя», включая резервы, находящиеся в Дании. Британский командующий подкрепил свои требования, показав фон Фридебургу свою оперативную карту. Поскольку полномочия фон Фридебурга на это не распространялись, был составлен протокол, в котором Монтгомери обобщил свои условия:

1. Все военнослужащие германских вооруженных сил, прибывшие на фронт 21-й группы армий с Востока и желающие сдаться, станут военнопленными. Принятие 21-й группой армий капитуляции всех германских армий, воюющих с русскими, невозможно.

2. Невозможны никакие дискуссии о гражданских лицах.

3. Фельдмаршал Монтгомери выразил желание, чтобы все германские вооруженные силы в Голландии, Фрисландии (вместе с Фризскими островами и Гельголандом), Шлезвиг-Гольштейне и Дании сложили оружие и безоговорочно капитулировали перед ним. Он готов, когда будет согласована капитуляция, обсудить режим оккупации территории, обращение с гражданским населением и т. д.

4. Генерал-адмирал фон Фридебург в настоящее время не наделен полномочиями давать согласие на капитуляцию в рамках параграфа 3. По этой причине он отправит двух офицеров (контр-адмирала Вагнера и майора Фриделя) в ОКВ для того, чтобы получить и доставить его согласие…

В конце концов фон Фридебург возвратился в Фленсбург с майором Фриделем, а контр-адмирал Вагнер остался в британском штабе. Приехав поздно ночью, фон Фридебург представил первый неофициальный отчет о своих переговорах. Официальное совещание состоялось только на следующее утро, 4 мая, с Дёницем в присутствии Шверина фон Крозига, Кейтеля, Йодля, его помощника подполковника Брудермюллера и капитана Людде-Нейрата. В основном все были согласны с предложенными условиями; вероятно, они допускали продолжение войны на Востоке и беспрерывную перевозку беженцев морем — такую интерпретацию подтвердил фон Фридебург. Только Йодль возражал против отказа использовать «козырную карту» Голландии. Основные дебаты развернулись вокруг требования, переданного фон Фридебургом устно, относительно сдачи всего оружия и кораблей в неповрежденном состоянии; хотя это не было явно выражено в протоколе, но подразумевалось под понятием «безоговорочной капитуляции». Представители ОКВ, все еще держась за понятие «достоинства» вермахта, сочли это неприемлемым. Они предложили немедленно уничтожить все оружие, и в этом их поддержал Людде-Нейрат, помощник Дёница, предложивший, что поскольку соглашение еще не вступит в силу до утра 5 мая, то война еще может продолжаться до того момента, а оружие будет уничтожено. Фон Фридебург эту идею отверг, заявив, что она противоречит духу соглашения; его поддержал Шверин фон Крозиг. Поэтому Дёницу пришлось делать выбор между традиционным военным мировоззрением и требованиями его новой и высшей должности. Он решил пренебречь устаревшими понятиями чести и принять условия, предъявленные Монтгомери. Он полагал, что с военнопленными будут обращаться достойно, а сдача оружия пройдет в благородной форме. В связи с этим ОКВ были даны указания издать приказ о достойной и дисциплинированной сдаче оружия. Соответственно в тот же день целая серия приказов была разослана в сухопутные войска, кригсмарине, люфтваффе и соединения войск СС, расположенные в регионе, затрагиваемом локальной капитуляцией. Войскам было приказано оставаться на своих местах при оружии. Морские перевозки должны были продолжаться, но никаких разрушений и затоплений быть не должно. Этому приказу подчинились почти все, хотя на ВМС находили запрет на затопление кораблей особенно тяжелым. Однако в ночь с 4 на 5 мая без ведома и одобрения Дёница Людде-Нейрат издал приказ всем экипажам подводных лодок в портах на Северном море и Балтике затопить свои корабли. Для Дёница это оказалось сюрпризом, но со стороны союзников не последовало никаких репрессивных мер.

Тем временем фон Фридебург вновь прилетел в штаб Монтгомери. Там была поставлена специальная палатка для церемонии подписания, окруженная проволочным заграждением и оснащенная микрофонами; была устроена пресс-конференция. Монтгомери зачитал документ о капитуляции на английском языке, добавив, что боевые действия будут продолжаться, если германская делегация не подпишет соглашение сразу же и без споров. Имея полномочия от Дёница, фон Фридебург подписал документ.

Первые два параграфа соглашения перечисляли районы, в которых германские войска должны были безоговорочно капитулировать, и время, в которое оно вступает в силу. Затем следовал ряд обременительных условий:

3. Соответствующим германским штабам незамедлительно, без споров или замечаний выполнять все дальнейшие приказания, которые могут быть отданы союзными державами по любому вопросу.

4. Неподчинение приказам или их несоблюдение будет рассматриваться как нарушение этих условий капитуляции, и в связи с этим союзными державами будут приниматься меры в соответствии с принятыми законами и традициями ведения войны.

5. Данный документ о капитуляции является независимым и, без ущерба для него, будет замещен любым общим договором о капитуляции, введенным союзными державами или от их имени и применимым к германским вооруженным силам в целом.

Эти положения отвечали директиве, изданной Объединенным комитетом начальников штабов в августе 1944 г.

4 мая в 19:30 фон Фридебург отправил Дёницу следующее сообщение: «Условия подписаны, включая корабли в соседних зонах. Прекращение огня 5 мая в 8:00».

Спустя двадцать пять минут ушло второе сообщение: «Поскольку Дюнкерк находится в районе действий его армейской группы, фельдмаршал Монтгомери желает, чтобы он был включен в перемирие при аналогичных условиях. Требуется решение, могу ли я подписывать такое соглашение. Завтра лечу самолетом к более высоким властям».

«Более высокой властью» был генерал Эйзенхауэр. Разрешая фон Фридебургу подписать локальную капитуляцию в Северо-Западной Германии, Дёниц поручил ему лететь к Верховному главнокомандующему западных союзников и вести переговоры о дальнейшей локальной капитуляции перед Западом. В качестве доказательства доброй воли германского командования Дёниц уже приказал 4 мая освободить короля Бельгии, а также избегать инцидентов в Норвегии и прекратить боевые операции подводных лодок.

В тот же день 12-я и 9-я армии на Эльбе прекратили боевые действия; группа армий «Висла» сдалась уже 2 мая. При отходе 9-й и 12-й армий (жалкие остатки. Так, из 200 000 человек 9-й армии 60 000 было убито и 120 000 пленено. — Ред.) Буссе и Венка сопровождали длинные колонны беженцев. Происходили душераздирающие сцены, когда командующий 9-й армией США отказался принять ее капитуляцию в связи со своими обязательствами перед русскими. Только отдельным дезертирам было разрешено перебраться через Эльбу; отчаявшимся беженцам в переправе было отказано.

Поэтому по всей «Северной зоне» война сейчас затихала или прекращалась. Единственным исключением были Норвегия, остров Рюген, который был эвакуирован 5 мая, Восточная Пруссия и Курляндия, куда 5 мая был отправлен самолетом подполковник Мезьер, чтобы доложить обстановку командирам и подготовиться к эвакуации.

Во всех этих районах соблюдение условий капитуляции началось с 5 мая.

Обстановка в «Южной зоне»

Условия на юге существенно отличались от тех, что сложились на севере.

1 мая пришла пространная телеграмма от Эрнста Кальтенбруннера, начальника РСХА, адресованная Гитлеру и пересланная Дёницу, с докладом о событиях в группе армий «Италия» («Ц»). Он сообщал о систематическом разгроме немецких войск в результате американского прорыва, планомерных восстаниях во всех крупных городах и включил подробности условий перемирия, согласованного с союзниками 29 апреля. Кальтенбруннер также доложил об убийстве Муссолини партизанами и завершил свой доклад словами надежды на то, что, несмотря на крайне напряженную обстановку, положение все еще может быть восстановлено «при наличии крепких нервов и решительных, непоколебимых солдат».

Также 2 мая поступила длинная телеграмма от фельдмаршала Кессельринга, командующего войсками «Запада». Он доложил, что без его ведома и согласия в свете тактических и политических событий в Италии командующий «Юго-запада» (то есть группы армий «Ц») заключил перемирие в полдень 2 мая. Во избежание открытого восстания Кессельринг счел себя вынужденным позволить использование своего имени в этой процедуре. Он добавил, что переговоры прошли в присутствии двух советских генералов. Условия соглашения включали в себя сложение оружия, но сохранение личного оружия офицерами и войсками охраны. В ходе дальнейших переговоров, в которых советские офицеры участия не принимали, выяснилось, что передача территории займет около двух месяцев и что транспортировка пленных вряд ли возможна из-за отсутствия судоходства. Кессельринг не делал секрета из того факта, что эта капитуляция нанесла серьезный удар по всему германскому фронту. «Однако я понимаю, что есть, по крайней мере, возможность распространить это перемирие на аналогичных условиях на другие группы армий на Западе, в то же время война против большевизма ни в коем случае не должна испытывать ограничения, а должна быть только усилена». Кессельринг заявил, что готов ответить своей жизнью за этот шаг, хотя он был предпринят без его ведома; он предложил, чтобы соглашение, заключенное без участия Советов, было распространено на все войска, находящиеся в подчинении командующих войсками «Запада» и «Юго-востока», и, если возможно, и на все войска, расположенные на Западе, — он упомянул Голландию и Данию. Переброской сосредоточенных там войск можно укрепить Восточный фронт. Кессельринг запрашивал немедленное решение по вопросу, могут ли быть начаты переговоры для регионов командующих войсками «Запада» и «Юго-востока».

Дёниц поначалу не соглашался с этой процедурой. Односторонние действия группы армий «Италия» («Ц») ухудшили ситуацию для войск групп армий «Юго-восток» («Е» и «Ф»), «Юг» («Австрия») и «Центр». Кроме того, это событие произошло как раз в тот момент, когда к нему перешла власть. Если он пассивно воспримет это, ему придется признавать законными такие же односторонние действия других воинских формирований. Как уже говорилось, локальные капитуляции согласовывались с его общей стратегией; однако если Дёниц собирался осуществить свою программу отвода войск с Востока, эти локальные капитуляции должны централизованно координироваться по нужному графику. Тем не менее 2 мая были признаки того, что ситуация на севере также развивается в направлении местной сдачи, а он к тому времени получил более четкую картину обстановки в Чехословакии; поэтому 4 мая в 13:05 Дёниц послал телеграмму Кессельрингу, дав необходимое согласие и также разрешив ему «заключить перемирие с 6-й группой армии союзников (7-я (амер.) и 1-я (фр.) армии. — Ред.), охватывающее Западный фронт между Шварцвальдом и Верхним Инном» (другими словами, фронт германской группы армий «Г» (а также группы армий «Верхний Рейн». — Ред.). Кессельрингу, который теперь был командующим в «Южной зоне», было также поручено выяснить, как далеко намереваются англо-американцы продвинуться на восток, чтобы можно было начать переговоры по спасению групп армий под командованием Лёра, Рендулича и Шернера. Эти переговоры Дёниц собирался оставить на долю ОКВ; они были одной из задач, стоявших перед миссией фон Фридебурга при визите в штаб Эйзенхауэра. В телеграмме Кессельрингу также приказывалось отдать 7-ю армию под командование Шернера, чтобы передислоцироваться в район, не затронутый перемирием.

На этом этапе Дёниц не разрешал вести переговоры, касающиеся группы армий «Юго-восток» (группа армий «Е»). Капитуляция группы армий «Ц» в Италии подвергла ее угрозе флангового удара в Северо-Западной Хорватии, а провал последнего немецкого наступления у озера Балатон в Западной Венгрии и потеря 13 апреля Вены изолировали группу армий «Е».

В телеграмме, отправленной 2 мая и полученной 3 мая в 8:10, командующий этой группой армий генерал-полковник Лёр — самый старший австрийский офицер в вермахте — проинформировал Дёница об обстановке в его регионе. Он заявил, что планы группы армий остаются неизменными; иными словами, он предложил отвод своих войск наиболее быстрыми темпами с альпийских позиций вдоль старой границы рейха в Штирии и Каринтии (то есть южной границы Австрии. — Ред.), чтобы защитить южный фланг группы армий «Юг». Он ожидал от этого лишь частичного эффекта, поскольку англо-американцы уже вели боевые действия у него в тылу. Поэтому была вероятность уничтожения большей части его войск силами Тито. И Лёр соответственно запросил немедленных переговоров с западными державами, которые он считал жизненно важными прежде всего в политическом отношении. Хорватия оказалась единственным союзником, оставшимся верным Германии, и рейх определенно не мог полностью отдать ее на растерзание волкам. Заявления правительства Тито указывали на то, что население Загреба и Северной Хорватии ожидает «страшная кровавая баня». (Хорватский фашистский режим усташей принимал участие в войне с СССР, а на территории Югославии проводил политику геноцида по отношению к сербам. Усташи истребили около миллиона сербов, в основном гражданское население. Формы и масштабы хорватских зверств поражали даже эсэсовцев. Естественно, ожидалась расплата. — Ред.)

После того как 7-я и 5-я (из Италии) армии США встретились 4 мая на перевале Бреннер, все организованное сопротивление в Австрии прекратилось, не считая моральных стычек. 5 мая в 12:14 Лёр послал Дёницу еще одну телеграмму: «Удержание Великого Германского рейха более невозможно. Образование врагом независимого австрийского государства неизбежно. В общих германских интересах, чтобы это государство было, насколько это возможно, жизнеспособно и базировалось на европейских моральных принципах». Значительные части Австрии, утверждал Лёр, были относительно неразрушенными и все еще неоккупированными. Его группа армий вела оборонительные бои, защищая юго-восточную границу страны, и он твердо удерживал ее под своим контролем. «Я хотел бы, — заявил Лёр, — спасти свою родину от большевизации, а потому предложить свои услуги фельдмаршалу Александеру в деле организации сил безопасности». Для себя лично он не искал какого-либо предпочтительного отношения.

Лёру было дано разрешение вступить в переговоры в тот же день. Однако дискуссии с Эйзенхауэром скоро лишили такие действия смысла.

Некоторым соединениям группы «Е» армий Лёра удалось ускользнуть на запад вместе с группой армий «Юг» (тем соединениям, кто не попал в советский плен. — Ред.). Сам он, однако, попал в плен к югославам и был расстрелян (1947) по приговору суда. Во имя великого германского рейха в Югославии были совершены неисчислимые зверства. Согласно югославскому заявлению, во время войны в Югославии в общей сложности погибло целых 1 700 000 человек — либо на полях сражений (300 000. — Ред.\ либо в [хорватских] концентрационных лагерях (а также в ходе вырезания целых селений. — Ред.\

Не говоря уже о проблемах групп армий «Ц», «Юго-восток» («Е») и «Юг» — в Италии, Югославии и Австрии, — положение группы армий «Центр» в Чехословакии доставляло Дёницу особенные трудности. Он ничего не знал о планах западных союзников в отношении этой страны. В то время как советские войска пробивались через восточную часть Чехословакии, к концу апреля американские силы под командованием Патона пересекли западную границу этой страны. Американцы вышли на линию Карлсбад— Карлови-Вари — Пльзень — Будвайс (Ческе-Будеёвице).

Чтобы получить четкую картину обстановки, Дёниц приказал вызвать в Фленсбург Карла Германа Франка, протектора рейха в Чехии и Моравии, министра государства и группенфюрера СС вместе с генерал-лейтенантом фон Натцмером, начальником штаба группы армий «Центр». В общей сложности состоялось три совещания — 2, 3 и 4 мая.

Вновь главной заботой Дёница стало спасение как можно большего числа немцев. Также обсуждалась мысль о возможном «козыре» и переезде правительства в Прагу. Франк доложил, что Чехословакия на грани революции, и ее уже нельзя удержать ни военными силами, ни политическими средствами. Он отметил, как это уже говорил Гитлеру, что существуют чешские буржуазные круги, с которыми он поддерживает контакты и которые, из страха перед большевизмом, стремятся к оккупации Чехословакии западными силами. Франк предложил капитуляцию перед американцами с помощью чешских политиканов. Как мы знаем, в конце апреля за эту схему высказывался Шпеер. Однако на этом этапе Шверин фон Крозиг и Дёниц не считали, что союзников можно будет такими маневрами убедить изменить в самый последний момент их согласованные планы. Тем не менее Франку было разрешено прощупать почву. Было решено объявить Прагу вольным городом.

По вопросу, может ли Чехия являться пригодным альтернативным местом для правительства при чрезвычайном положении, существовали разные мнения. Кейтель, Йодль и Гиммлер (который принимал участие в этой дискуссии) были за это, Дёниц — против. Он считал политическую окружающую среду [в Чехословакии] слишком неопределенной, а также не желал видеть германское правительство, действующее с иностранной территории.

Насколько был Дёниц прав, доказывает комментарий в «Нью-Йорк тайме» 4 мая в том смысле, что, если правительство станет продолжать войну с зарубежной территории, оно потеряет свою легитимность, а его члены будут считаться бандитами или пиратами.

Дискуссия с генералом фон Натцмером показала, что группа армий «Центр» будет в состоянии защищаться лишь примерно еще две недели. Тем не менее генерал был против любого отвода войск, утверждая, что войска легче удерживать под контролем при статичных военных действиях. Его поддержал Кейтель, подчеркнувший опасности дезорганизации соединений во время отхода и многочисленные прорывы русских танковых сил, если фронт будет оставлен. Он считал статичную оборону группой армий просто кратковременной необходимостью, но не решением. Довольно странно, что самый уместный аргумент был высказан не военными экспертами, а Шверином фон Крозигом, который отметил опасность советских фланговых ударов по группе армий с помощью войск, освободившихся после взятия Берлина, в результате чего возможно создание последнего грандиозного окружения (что и произошло, когда в котле оказалось около 900 000 солдат вермахта. — Ред.). На данный момент принятие решения было отложено, и в радиосообщении Йодль дал указание группе армий «Центр» «организовать свои операции так, чтобы выиграть время». Фронт следовало удерживать на всем его протяжении, а прорывы немедленно ликвидировать. Если вражеское превосходство сделает удержание Чехии невозможным, войска должны отступать на юго-запад, чтобы покинуть русскую сферу влияния.

Когда вечером 4 мая пришло подтверждение от фон Фридебурга о том, что соглашение о локальной капитуляции подписано, Дёниц издал приказ группам армий «Центр», «Юг» и «Юго-восток», объявляя солдатам, что в этот момент они защищают не только себя, но и многие миллионы германских мужчин, женщин и детей, все еще находящихся к востоку от американской (американо-англо-французской. — Ред.) зоны. Если отдельные армии на севере, западе или юге слагают оружие — он не использовал слова «капитулируют», — то это они делают только потому, что борьба против западного врага стала бесполезной и что единственная цель дальнейшей борьбы состоит в том, чтобы «спасти максимальное количество немцев от большевизации и порабощения». Это, заявил Дёниц, их «самая священная задача», которую они обязаны выполнить «как наследство от нашего погибшего фюрера и ради сохранения германского народа». Все его политические и военные усилия были направлены на охрану Германии и ее народа от уничтожения. «Всякий, кто эгоистично думает только о своей личной безопасности или безопасности своего подразделения, делает невозможным спасение общества. Он — предатель немецкого народа и будет наказан по заслугам.

Безусловное подчинение, железная дисциплина и общая сплоченность нам сейчас более необходимы, чем когда-либо, и являются неотъемлемыми условиями выполнения вашей великой задачи.

Германский народ будет вам благодарен».

На фронте Монтгомери (21-й группы армий союзников), в Голландии и в Дании пушки умолкли; но для южных групп армий война продолжалась. Тем временем адмирал фон Фридебург отправился в штаб-квартиру Верховного союзного командования. Как уже упоминалось, для облегчения переговоров 4 мая Дёниц приказал подводным лодкам прекратить боевые операции и вернуться на базы. 5 мая через Кейтеля он послал радиосообщение генералу Кинцелю, остававшемуся при штабе Монтгомери, с предложением включить в зону действия перемирия Ла-Манш и бискайские крепости, а также острова в Ла-Манше. И вновь Дёниц подчеркнул свое желание прекратить сражения на Западе и что его целью остается мирно трудиться «для сохранения существования немцев».

Одновременно Запад был проинформирован об этом через радиостанцию штаба кригсмарине, и крупная операция в районе портов Сен-Мало и Гранвиль, запланированная на 7 мая, была отменена.

Также было послано указание коменданту крепости на востоке Эгейского моря с разрешением, по его требованию, «избавиться» от разоруженных итальянцев и заключить перемирие с западными державами. В этом же послании четко приказывалось продолжать борьбу с русскими и запрещались любые переговоры с ними.

Ответ коменданта, генерал-майора Вагнера, можно отнести к образчикам национал-социалистического жаргона, и вот одна из выдержек из его ответного послания, где к Дёницу обращаются как к «фюреру»: «С железной стойкостью весь гарнизон Эгеи клянется вам как своему новому фюреру в борьбе за жизнь и будущее Германии в безусловной верности войск, вере и неистребимой готовности на жертвы. Победа в сражении может быть утрачена, но вера — никогда. Война может быть проиграна, но вера народа не умрет никогда. Мы будем держаться так долго, как нам приказано. Там, где мы, там — Германия. Хайль нашему фюреру!»

Однако комментарии Йодля в тот день были резкими и нетрадиционными для него. От Монтгомери прибыла депеша, в которой выражался протест против «глупой радиопередачи» из Бремерсхафена, не способствовавшей установлению сотрудничества; он потребовал, чтобы обнародовались только разрешенные тексты. Йодль на это заметил: «Не знаю, кто пропускает этот бред. Однако я попросил его прекратить».

Генералу Эйзенхауэру 4 мая сообщили о неминуемом приезде германской делегации. Он тут же проинформировал об этом министерство обороны США и советское Верховное главнокомандование; последнему он предложил, что надо сообщить немцам, что «их правительство обязано приказать своим войскам, дислоцированным на русском фронте, сдаваться советскому Верховному главнокомандованию», в то время как все вооруженные силы Германии на Западном фронте, включая Норвегию, должны сдаваться американцам. Таким путем Эйзенхауэр надеялся получить согласие русских на одновременное перемирие на обоих фронтах в самое ближайшее время. Верховный командующий также приказал, чтобы генерала Суслопарова и подполковника Зенковича пригласили в штаб Верховного командования союзников до прибытия немцев. Подоплека этого подробного информирования советских офицеров заключалась не просто в желании союзников соблюсти взаимные обязательства; переговоры, предшествовавшие локальной капитуляции в Италии дали повод для серьезной озабоченности со стороны Советов. Сталин выразил энергичный протест Рузвельту, описывая это событие как успех Гитлера в его попытке расколоть альянс. Хотя и будучи весьма оскорблен этим письмом Сталина, незадолго до своей смерти Рузвельт описал эти обвинения скорее как недоразумение, чем свидетельство общего настроя мыслей. Однако, ввиду советской впечатлительности и отсутствия веры в добрые намерения союзников, была проявлена особая осторожность. Например, 26 апреля Черчилль предоставил Сталину новую информацию, и советские офицеры с того момента присутствовали при переговорах. 30 апреля Сталин написал Черчиллю, что не имеет возражений против того, чтобы фельдмаршал Александер объявил о германской капитуляции в Италии.

Со стороны союзников Верховное командование представляли начальник штаба генерал Беделл Смит и начальник военной разведки генерал Стронг. Эйзенхауэр дал инструкции, чтобы с германской делегацией не было никакого торга. Сам он не желал их видеть до того, как соглашение о капитуляции будет готово для подписания. Отвращение или даже скорее ненависть Эйзенхауэра ко всем немцам стали еще глубже с 18 апреля, когда он сам увидел, какие условия существовали в концентрационных лагерях.

Адмирал фон Фридебург прибыл в Реймс 1 мая около 17:00, задержавшись из-за плохой погоды. Ему были незамедлительно предъявлены Беделлом Смитом условия генерала Эйзенхауэра. Чтобы лишний раз продемонстрировать немцам безнадежность их ситуации, были разложены карты обстановки на различных фронтах. В качестве меры предосторожности на них были нанесены одна-две фиктивные операции, делая уже и так трудную обстановку совершенно безнадежной.

Фон Фридебургу были даны инструкции по организации дальнейших локальных актов капитуляции на западе, и, если возможно, на юге, но требование Эйзенхауэром общей капитуляции на всех фронтах поставило его перед проблемой, выходящей за рамки его компетенции. В это время пришла новая телеграмма от Йодля с просьбой к Фридебургу выяснить намерения западных союзников в отношении группы армий «Е» («Юго-восток»). Если ее не намечалось уничтожить, то англо-американцев необходимо было предостеречь от продвижения на северо-восток из Северной Италии. Фридебург, естественно, нуждался в дальнейших указаниях от Дёница. Из-за отсутствия кода или согласованной с Фленсбургом радиочастоты его сообщение было передано кодом из штаба Верховного командования союзников в 21-ю группу армий, там было расшифровано и передано в Фленсбург генералу Кинцелю. Содержание сообщения было следующим:

1. Неизбежные и скоординированные американские (союзные. — Ред.) и советские операции, решающие для удержания нынешних фронтов Лёра, Рендулича и Шернера. В связи с этим запрос генерала Йодля в отношении Лёра утратил смысл.

2. Начальник штаба Эйзенхауэра предлагает следующее: либо приказать подписать безоговорочную и одновременную капитуляцию на всех театрах военных действий,

либо прислать начальника штаба ОКВ, командующих сухопутными силами, кригсмарине и люфтваффе для подписания безоговорочной капитуляции.

3. Безоговорочная капитуляция включает в себя следующие условия:

все войска должны оставаться на нынешних позициях, корабли не должны быть затоплены, ни один корабль или самолет не должны быть каким-либо образом повреждены;

ОКВ обязано гарантировать передачу и выполнение на всех театрах военных действий дальнейших приказов, изданных союзным и советским Верховными командованиями.

4. Новое правительство берет на себя всю вину за продолжение военных действий. «Хела» и другие планы подразумевают продолжение военных действий на всех фронтах.

5. От германского правительства ожидается активное сотрудничество в случае критической продовольственной ситуации и любого последующего хаоса.

6. Решения параграфа 2 имеют крайнюю срочность. Если мне будет разрешено действовать, письменное подтверждение, подписанное главой государства, должно быть незамедлительно передано в штаб фельдмаршала Монтгомери.

7. Окончательные гарантии в отношении немедленного прекращения боевых действий последуют за моей подписью. Необходима тем не менее дальнейшая ратификация командующими, перечисленными в параграфе 2.

Это сообщение цитируется полностью, потому что оно включает в себя одну-две жизненно важные фразы, к которым мы будем обращаться далее по тексту. Оно дошло до Дёница только утром 6 мая и вызвало жаркие дебаты. Условия Эйзенхауэра считались неприемлемыми, поскольку никому не хотелось, чтобы солдаты армий Восточного фронта попали в руки Советов. Тем не менее, ввиду безнадежной военной ситуации и опасности возобновления бомбежек и наземных атак на Западе, было очень важно добиться хоть какого-то компромисса с Эйзенхауэром. Йодль был самым ярым противником всеобщей капитуляции. Поэтому Дёниц поручил ему лететь в Реймс и изложить германскую дилемму перед Эйзенхауэром. Ему было разрешено подписывать капитуляцию только с Западом. Если это окажется невозможным, он может подписать и всеобщую капитуляцию, но только при условии, что она пройдет в два этапа. На первом этапе, хотя боевые действия и прекратятся, войска все еще будут сохранять свободу передвижения. Передвижения прекратятся только на втором этапе, который следует оттягивать как можно дольше. Во время этого периода солдатам будет разрешено в одиночку переходить в оккупированную американцами зону. Таким осуществлением капитуляции, которое он обсудил с Шверином фон Крозигом, Дёниц надеялся дать возможность максимальному количеству людей найти убежище в западной части Германии, оккупированной войсками США, Англии и Франции. Минимальный интервал между этими двумя этапами должен был оцениваться в четыре дня. Йодлю было дано письменное разрешение на подписание всеобщей капитуляции с условием, что он должен его использовать только после получения телеграфного подтверждения от Дёница.

Пока шли дискуссии о форме и содержании соглашения о капитуляции, пришла весть о восстании в Праге. Стало ясно, что план Франка в отношении получения западной помощи через чешские буржуазные круги провалился. Отступление группы армий «Центр» теперь выглядело даже еще более проблематичным. Чрезвычайность ситуации подчеркивалась запросом из штаба «Южной зоны» о мерах по спасению групп армий «Е», «Юг» и «Центр».

Тем временем маршал Кессельринг обратился к Эйзенхауэру с запросом, может ли он прислать эмиссара для переговоров и сдачи армии на Западе. Ответ гласил, что это бесполезно, пока он не сможет также предложить капитуляцию групп армий «Юг» и «Е» вместе с отдаленными гарнизонами, включая и те, что расположены на островах, все еще находящихся под германской оккупацией; а также что он должен быть готов одновременно предложить сдачу Советам всех германских вооруженных сил, сражающихся с ними. Единственная локальная капитуляция, на которую Эйзенхауэр был готов согласиться, — это тех войск, которые стояли перед 6-й армией США генерала Деверса, иными словами, группы армий «Г» в Тироле и Форарльберге. Механизм этой локальной капитуляции был сразу же запущен в действие. Перемирие было объявлено с полудня 6 мая, и был определен район для приема германских войск. Союзные войска должны были войти туда в полдень 8 мая.

Фленсбург приказал Кессельрингу руководить группами армий «Юго-восток», «Австрия» (бывший «Юг») и «Центр» таким образом, чтобы войска на фронте перед Советами были отведены как можно быстрее в американскую зону; его задачей было «дать себя поглотить американским фронтом как в Мекленбурге». Не должно быть оказано никакого сопротивления американским войскам, наступающим в восточном направлении в протекторат (Чехию и Моравию. — Пер.) и южнее; как сообщалось в депеше, Йодль направлялся в это время к Эйзенхауэру в качестве полномочного представителя. Кессельрингу было приказано далее не инициировать никаких сепаратных переговоров.

Итак, генерал-полковник Йодль полетел в Реймс. Его сопровождал генерал Гинганд — начальник штаба Монтгомери, который потом отмечал, что испытывал необычное ощущение, сидя в одном самолете с человеком, работавшим такое длительное время в самом тесном контакте с Гитлером. Они прилетели вечером 6 мая. После короткого совещания с адмиралом фон Фридебургом начались дискуссии с генералом Беделлом Смитом и Стронгом. Йодль пытался отложить подписание соглашения до вторника 8 мая и получить дополнительные 48 часов для рассылки приказов. Но когда эти предложения были доведены до Эйзенхауэра, тот пришел к выводу, что они просто подтверждают его мнение, что немцы пытаются посеять разногласия между союзниками и выиграть время. Поэтому его ответом был ультиматум: если германская делегация не согласится подписаться под условиями капитуляции сейчас же, он разорвет переговоры, закроет Западный фронт для германских солдат, отступающих с Востока, и возобновит бомбежки. Капитуляция должна быть подписана в этот же день и, что бы ни случилось, вступит в силу в полночь 8 мая. Йодлю был дан только один час на размышления.

В итоге Йодль отправил фельдмаршалу Кейтелю следующее радиосообщение: «Эйзенхауэр настаивает на том, чтобы мы подписали сегодня. Если нет, союзные фронты будут закрыты для тех, кто пытается сдаться индивидуально, и все переговоры будут прекращены. Я не вижу альтернативы — хаос или подписание. Прошу вас подтвердить мне немедленно по радио, что мне предоставляются все полномочия на подписание капитуляции. Тогда она вступит в силу. Боевые действия прекратятся 9 мая в 1:00 германского летнего времени».

Во Фленсбурге условия Эйзенхауэра расценили как шантаж. В своих мемуарах Дёниц писал, что Эйзенхауэр, возможно, действовал в соответствии с политическими директивами из Вашингтона, но он определенно «не смог ощутить новый поворот событий в мировых делах, который происходил в данный момент». Много было написано, чтобы показать, что в то время не только Эйзенхауэр, но и Рузвельт и Объединенный комитет начальников штабов работали над принципами достижения военной победы и оставили без внимания политические последствия своей победы. Однако с учетом своих собственных долговременных политических связей, критика Дёница здесь кажется неуместной.

В 20:41 Йодль послал следующее сообщение: «Приказываю всем, кого это касается, двигаться в направлении Франкенштруба как можно быстрее и как можно спокойнее». Франкенштруб — это кодовое название Берхтесгадена; таким образом, это зашифрованное предложение отвести на Запад те силы, что находились на Восточном фронте. Очевидно, Йодлю удалось заручиться каким-то примирительным жестом от Беделла Смита, который был его старым знакомым еще с того времени, когда он был в Берлине.

В Фленсбурге завязалась двухчасовая дискуссия по поводу, давать ли Йодлю разрешение на подписание капитуляции. Тот факт, что Йодль независимо от всех пришел к такому заключению, вызывал у каждого подозрение в том, что у него были какие-то дополнительные весомые причины. В 00:40 Кейтель проинформировал Йодля по специальной радиосвязи о том, что Дёниц наделяет его полномочиями на подписание.

В это время в Реймсе были закончены все приготовления к церемонии подписания. В отведенной для этого комнате штаба были установлены прожекторы, камеры и микрофоны, и атмосфера стала схожей с той, что царит в киностудии Голливуда.

7 мая в 2:41 Альфред Йодль подписал документ о безоговорочной сдаче в присутствии генералов Беделла Смита, Моргана, Булла, Севеза, Спаатса, Стронга и Суслопарова, адмирала Барроу, маршала авиации Робба, полковника Зенковича и лейтенанта Черняева. Генерал Смит подписал от имени Верховного командующего западных союзников, генерал Суслопаров — от имени советского Верховного главнокомандования, а генерал Севез — как свидетель от французской армии.

Генерал Смит писал об этой церемонии: «Немцы — Йодль и адмирал фон Фридебург — были по-военному корректны со своим каменным выражением лица. Но я не помню, чтобы кто-либо из офицеров союзников вокруг стола проявил ликование в этот момент окончания долгих лет войны».

После подписания Йодль встал и произнес: «С этим подписанием немецкий народ и германские вооруженные силы, что бы теперь ни случилось, отдаются на милость победителя. В этой войне, длившейся более пяти лет, мы и достигли, и пострадали больше, возможно, чем любой иной народ в мире. В этот час я могу только выразить надежду, что победитель будет благородно обращаться с нами».

Затем Йодлю пришлось подписать декларацию, гарантирующую официальное подписание в присутствии главнокомандующих союзными вооруженными силами и советского Верховного главнокомандования. Затем его отвели к генералу Эйзенхауэру, который спросил его, все ли пункты в документе ему понятны. Когда Йодль ответил «да», Эйзенхауэр добавил, что он будет лично отвечать за любые нарушения этого соглашения. На этом беседа закончилась.

Послание Эйзенхауэра Объединенному комитету начальников штабов было столь же лаконичным: «Миссия союзных сил выполнена в 2:41 местного времени 7 мая 1945 г.».

Договор о капитуляции состоял из пяти параграфов:

Параграф 1 предусматривал одновременную безоговорочную сдачу всех германских вооруженных сил на суше, на море или в воздухе Верховному командованию союзных экспедиционных сил и советскому Верховному главнокомандованию.

Параграф 2 требовал немедленной отдачи приказа о том, что в 23:01 по центральноевропейскому времени должны прекратиться все боевые действия, а войска должны оставаться на своих позициях. Запрещается топить корабли и уничтожать самолеты.

Параграф 3 возлагал на ОКВ ответственность за отдачу и соблюдение необходимых приказов.

Параграф 4 гласил, что эта сдача не рассматривается как финальная, но будет заменена общим Договором о капитуляции между союзными нациями, воевавшими с Германией, с одной стороны и германскими вооруженными силами — с другой стороны.

Параграф 5 грозил соответствующими карательными мерами, если подчиненные ОКВ силы не станут действовать согласно этим условиям.

Реализация безоговорочной капитуляции в Германии и на оккупированных территориях была задачей невероятной сложности. Надо было собрать разбросанные войска, устроить их в лагерях, зарегистрировать и освободить согласно программе приоритетности. Оружие, боеприпасы, корабли — короче, все военные материалы — необходимо было собрать и передать. Организационно в основном за осуществление этих мер отвечали немцы; союзники просто следили за этим и контролировали процесс (в зоне советской оккупации все это контролировалось советскими войсками. — Ред.).

Все германские воинские части, которые сдались русским, были собраны в лагеря и отправились маршем в плен с офицерами во главе колонн (и в сопровождении надежной охраны. — Ред.). Дальнейшей связи с ОКВ или правительством в Фленсбурге уже не было. Потому вряд ли возможно в этой книге вести речь о проведении капитуляции на территории Германии, оккупированной Советами.

Вначале для оккупации Германии Эйзенхауэр подготовил подробные приказы, которые надлежало вручить при капитуляции командующим всеми родами войск. Незадолго до того, как произошла капитуляция, он понял, однако, что из-за разделения на «Северную» и «Южную зоны» и уничтожения всех форм связи только штаб кригсмарине на севере Германии все еще обладает эффективным командным звеном. Поэтому только адмирал фон Фридебург оставался единственным командующим родом войск, получившим готовый приказ, врученный ему адмиралом Барроу в Реймсе, а ВМС оказались единственным родом войск, в конце концов готовым капитулировать как единое целое. Генералу Йодлю было просто сказано, что командующие сухопутными силами и люфтваффе на Западном фронте, в Норвегии, на островах Ла-Манша и в других регионах, все еще занимаемых германскими войсками, должны приготовиться к получению подробных инструкций, которые будут вручены командирами союзных войск, противостоявших им. Одновременно был согласован обмен штабами связи между Реймсом и Фленсбургом, и представители Верховного командования союзников одобрили предложение Йодля о совмещении штабов ОКВ «Север» и «Юг». Также была достигнута договоренность о том, что для поддержания законности и порядка надежные военнослужащие и целые части вермахта должны оставаться при оружии.

5 мая ОКВ уже издало первую пачку приказов для осуществления капитуляции в районе, охваченном соглашением с Монтгомери. Кейтель отправил длинную депешу по телетайпу командующим войсками вермахта в Голландии, Дании и Норвегии, командованию кригсмарине и люфтваффе, а также, для информации, рейхсфюреру СС, начальнику службы труда рейха и рейхсминистру Шпееру. Параграф 2, составленный все еще на национал-социалистическом жаргоне, гласил следующее: «Каждый солдат и в особенности каждый офицер должен своим гордым, мужественным поведением и достоинством содействовать тому, чтобы даже сейчас, после почти шести лет героической и благородной борьбы, не имеющей равных в мировой истории, герб германской нации оставался чистым и незапятнанным. Только так мы сможем держать высоко свои головы перед жертвами этой войны и чтить их память. Только так сможем мы помочь своей стране в этот суровый час, и только в этом случае мы можем ожидать уважения от врага, на которое всегда имеет право каждый храбрый солдат».

Затем Кейтель приказал, чтобы «по требованию противника» все оружие было собрано и «организованно» передано, что все оружие, боеприпасы, горючее и склады с продовольствием должны охраняться с особой тщательностью, а средства связи также должны находиться под защитой. Он возложил «личную ответственность на командующих и командиров всех рангов за быстрое и сознательное исполнение этого приказа».

Тем временем Дёниц отменил приказы об уничтожении экономических объектов или приведении их в состояние паралича. Населению оккупированных районов страны на Западе было приказано «воздерживаться от любой незаконной военной деятельности в „Вервольфе“ или других организациях». В тот же день в срочной телетайпограмме от Кейтеля в штаб воздушного флота «Рейх» говорилось: «Мне было сообщено, что части воздушного флота „рейх“ готовятся к партизанским действиям. Ситуация в отношениях с западными державами фундаментально изменилась, любое подобное действие наносит величайший вред нашим общим интересам. Требую немедленно и полностью прекратить всякую деятельность против англо-американских сил».

Командование ВМС (кригсмарине) запретило затопление или уничтожение торговых судов, «кроме тех, которые не могут плыть или быть отбуксированными из портов, подлежащих передаче в руки большевиков». Все морские перевозки в районе, входящем в сферу действия сдачи 21-й группы армий Монтгомери, были остановлены, «кроме транспортировки личного состава с Востока и срочных прибрежных поставок».

7 мая, как только Дёниц утвердил подписание всеобщей капитуляции, были изданы многочисленные приказы. До всех командующих были доведены условия капитуляции, причем время капитуляции вначале было назначено на 1:00 9 мая, а впоследствии исправлено. Объявление командующим недвусмысленно извещало: «Начиная с 1:00 9 мая все приказы, изданные штабом Верховного командования союзных войск или советским Верховным главнокомандованием, командирами, назначенными штабами кригсмарине и люфтваффе, должны выполняться. В случае, если германские командные структуры или подчиненные им соединения вермахта не будут действовать в соответствии с условиями капитуляции, Верховное командование союзных войск и советское Верховное главнокомандование будут принимать карательные меры или другие шаги вне рамок условий капитуляции».

Штаб кригсмарине разослал на всех радиочастотах следующее сообщение: «Согласившись с безусловной капитуляцией всех военно-морских сил Германии, приказываем с этого момента прекратить затопление и уничтожение судов. Любое нарушение будет означать грубое несоблюдение категорических приказов гроссадмирала и нанесет серьезный ущерб немецкому народу». Дополнительный приказ Кейтеля предписывал всем кораблям в море продолжать движение, но никаким кораблям не покидать датских портов кроме случаев, когда они отплывают в германские порты. Транспортам с беженцами из Норвегии приказом от 6 мая было разрешено движение, но только до 23:00 8 мая.

8 мая в 20:00 и во всех последующих информационных сообщениях передавалось объявление ОКВ о времени прекращения боевых действий и всеобщем запрете на уничтожение оружия, особо предназначенное для тех, кто мог не получить необходимых приказов по военным каналам. Помимо этого, все радиоконтакты должны были осуществляться открытым текстом.

9 мая в 20:40 Кессельринг послал новую радиограмму обергруппенфюреру (генералу) СС Дитриху, командующему 6-й танковой армией СС, повторяя «приказ правительства рейха о том, что условия перемирия одинаково обязательны и для частей ваффен СС». Это было вызвано тем фактом, что даже 9 мая до 23:00 солдаты группы армий «Юг», а еще более солдаты группы армий «Центр» все еще отказывались прекратить войну и сдаться русским. 10 мая в 3:00 Верховное командование союзников привлекло внимание ОКВ к этому факту, потребовав немедленных мер по обеспечению того, чтобы «командующие германскими группами армий „Центр“ и „Юг“ как можно быстрее начали соблюдение условий капитуляции». Радиограмма требовала подтверждения получения и копию приказов, отданных этим двум группам армий.

В тот же день Йодль ответил по радио: «Ваша радиограмма от 3:00 10 мая получена. 7 мая группы армий „Центр“ и „Юг“ получили и подтвердили получение приказов ОКВ, содержащих условия сдачи. В целях гарантии получения приказов новый приказ был передан по радио 8 мая. В нем подтверждается, что фельдмаршал Шернер издал самый строгий приказ об абсолютном соблюдении условий капитуляции. Поскольку ни одна радиостанция в группах армий „Центр“, „Юг“ или „Юго-восток“ в данный момент не присутствует в эфире, мы не знаем, подчинились ли какие-либо войска приказам, либо препятствует ли чешское Сопротивление их выполнению. ОКВ вновь передаст этим группам армий строгие указания в отношении подчинения приказам. Тексты приказов и радиосообщений будут высланы позже».

12 мая служба «радиообмена рейха» перехватила новую радиограмму от Эйзенхауэра, обращающую внимание и повторяющую параграф 2 берлинского соглашения о капитуляции. Далее в сообщении говорится:

«2. Вы должны соблюдать требование согласно этому параграфу о том, что все германские воинские соединения должны быть полностью разоружены. Это не касается устного соглашения, достигнутого в Реймсе 7 мая между заместителем начальника штаба Верховного командования союзников и генералом Йодлем, по которому надежным военнослужащим и соединениям вермахта может быть разрешено командирами союзников оставление при себе оружия для поддержания порядка и охраны имущества».

Большинство переговоров, которые вели к формированию этого правительства из экспертов нацистского толка, проходили между 3 и 5 мая. Они еще не завершились, когда на горизонте замаячил первый кризис.

5 мая Шпеер письменно уведомил рейхсканцлера (с 1 по 23 мая 1945 г. им был Шверин фон Крозиг) о том, что займется делами своего министерства (которое в тот момент еще не было распущено) и министерства экономики «только на тех территориях, которые еще не заняты противником» — то есть остаток Германии, Богемия (Чехия) и Моравия, Норвегия, Дания, часть Голландии и Северная Италия; там он «издаст необходимые юридические нормы для обеспечения максимально непрерывного функционирования экономики и производства на базе старого юридического статуса». Шпеер отказывался выполнять свои функции в оккупированных районах и был готов предоставить свои услуги, если понадобится, только в ликвидационной деятельности. Как только процесс капитуляции завершится, он хочет уйти в отставку.

7 мая, как только Йодль подписал капитуляцию в Реймсе, Шпеер отправил Дёницу черновик заявления об увольнении. Из этого вытекает, что министр вооружений и военного производства не рассматривал капитуляцию как единственно военный акт: «С завершением капитуляции в… день и… час суверенные права германского правительства прекратят свое существование. Одновременно выполнена задача, порученная фюрером…» Шпеер желал переложить на Дёница решение вопроса, стоит ли обращаться к союзникам в отношении передачи дел им (союзникам).

8 мая Шпеер подготовил проект обращения к немецкому народу и письма к Дёницу, подлежащего отправке в адрес фельдмаршала Монтгомери. Этим также подчеркивается, что берлинская подпись была «последней подписью от имени нынешнего правительства рейха… После этого решения правительства рейха, обладающего свободой действий, уже больше не существует. С этого момента будущая судьба германского народа будет решаться исключительно противником». И обращение, и письмо содержали предложение сотрудничества во время переходного периода ради облегчения положения германского народа. Кроме этого, Шпеер подчеркнул, что «несмотря на сотрудничество, противник возложит на нас ответственность за наши действия точно так же, как он это делает со всеми другими ответственными лицами национал-социалистического государства».

Неясно, составил ли Шпеер этот проект по указанию Дёница, но, в конце концов, его содержание было в духе взглядов гроссадмирала. Как уже упоминалось, Дёниц рассматривал свое назначение как поручение положить конец войне. Как только это будет сделано, он хотел отойти от активной жизни. Гроссадмирал считал, что в лучшем случае союзники воспользуются технологиями германских экспертов, не предоставляя им большой свободы действий. Более того, Дёниц хорошо понимал, что большинство немцев не ломали себе голову над проблемами руководства государством, а почти исключительно были заняты проблемами сиюминутного существования.

Это всего лишь трезвая оценка фактов. В любом случае Дёниц полагал, что продолжение работы на этом посту несовместимо с его личным достоинством, а также достоинством рейха.

Но не такого мнения был Шверин фон Крозиг. Он возражал Дёницу, ставя под сомнение продолжение и суверенность существования рейха. Он настаивал на необходимости существования некоего германского органа власти для решения трудных проблем с поставками продовольствия, оказания помощи лишившимся крова людям и т. д. Присутствие гроссадмирала Шверин фон Крозиг рассматривал как важнейшую гарантию поддержания безопасности и порядка, а также и как моральную опору. Союзникам, как он считал, также может понадобиться германское правительство как фактор в деле сохранения порядка, а также для того, чтобы снять с себя ответственность за будущие события, или даже потому, что им потребуется мощная «задница» Германии. Следует отметить, что эти идеи не очень-то отличались от тех, что высказывал рейхсфюрер СС Гиммлер.

В Фленсбурге было окончательно решено наблюдать и анализировать политические события с осторожностью, так чтобы правительство могло объявить о своей отставке «в нужное время, что бы там ни случилось». Поэтому 8 мая Дёниц обнародовал свое обращение, предварительно согласованное с Шверином фон Крозигом.

Поскольку новый кабинет рассматривал себя всего лишь как правительство экспертов, следовало ожидать появления ряда глубоко продуманных трактатов по проблемам в различных областях. Однако в административном плане деятельность правительства была крайне ограничена. Некоторые его ведомства действительно последовали совету Йодля и заполонили Контрольную комиссию предложениями и памятными записками, появились на свет статьи, статистические данные и разного рода информация, но в целом при наличии столь ограниченного периода времени и при недостаточной информации эти проблемы можно было лишь обозначить и обрисовать в общих чертах. Многие из документов, похоже, составлялись в большой спешке и вряд ли проверялись. Это, по крайней мере, видно на примере правительственной статьи от 10 мая, озаглавленной «Меморандум по срочным межрегиональным вопросам» и описанной Шпеером как «вербальная нота» для кабинета.

Этот документ состоял из пяти основных разделов, исследовавших проблемы продовольствия, промышленных поставок, финансов и денежного обращения, труда и социальных гарантий, а также вопросы общего управления. Поскольку здесь затрагивалась работа каждого ведомства, он стал практически правительственным манифестом, но все-таки главной его характеристикой можно назвать отсутствие как формы, так и содержания. Например, первый раздел по продовольственной ситуации лишь перечисляет восемь первоочередных требований, реализация которых зависит от решения вопроса, можно ли рассчитывать на сельскохозяйственные районы Восточной Германии в плане снабжения Запада. Эти потребности были разбиты на четыре группы:

а) Возврат всего снаряжения и обмундирования вермахта и запасов, а также всех рыболовецких судов.

б) Сохранение существующих продовольственных организаций, созданных, главным образом, при национал-социализме, таких как Продовольственный фронт рейха и экономические ассоциации, но и военной снабженческой организации. Должны сохраняться существующие рыночные соглашения и контроль над дефицитными товарами.

в) Немедленное восстановление средств сообщения и пищевой промышленности.

г) Снабжение сельского хозяйства и предприятий пищевой промышленности углем, горючим, энергией, сельскохозяйственными удобрениями и т. д.

Ввиду повсеместных разрушений, распыления власти и почти полной остановки движения транспорта правительство, естественно, было не в состоянии осуществить какой-то точный учет по отдельно взятым разделам. Однако, учитывая, что министры занимались своими вопросами в течение ряда лет, было трудно понять, почему подготовленные перечни должны были состоять целиком из заявлений вроде тех, что приводятся ниже:

а) 2 фунта азота в удобрениях дают прибавку 30 фунтов зерновых в урожае, поэтому производство азотных удобрений должно быть скорейшим образом восстановлено;

б) одной лошади нужно столько же зерна, сколько понадобится, чтобы прокормить 10–15 человек. Чем больше тракторов будет использоваться в сельском хозяйстве, тем больше можно будет сэкономить на лошадях. Однако применение тракторов зависит от количества имеющегося горючего. Поэтому требуется скорейшее возобновление работы нефтеперерабатывающих предприятий и установок по производству синтетического горючего.

Можно лишь удивляться: неужели они думали, что оккупационные державы появились из неиндустриального общества, потому что 11 мая это научное исследование было послано Эйзенхауэру с просьбой передать британскому, французскому и советскому Верховным командованиям.

Для этого текста типично следующее предложение: «Пока не будет собран следующий урожай, в любом случае потребуется импорт продовольствия, особенно зерновых, картофеля и жиров. Эта потребность в импорте возникнет при любых обстоятельствах». Этот раздел завершается замечанием, что все эти меры в той же степени применимы и к лесной и деревообрабатывающей промышленности.

Поставки для промышленности рассмотрены в трех коротких параграфах. Указывается, что должны предъявляться следующие требования: строгий контроль над управлением, ценами и распределением, центральное межрегиональное руководство и восстановление экономики на основе «общенациональных экономических принципов».

Следующий пассаж, в котором шла речь о технических финансовых проблемах, стал единственной продуманной частью этой статьи. В нем приводятся хорошо подкрепленные аргументы, показывающие отсутствие средств платежей, что вело к спросу на централизованное решение; в нем также затрагиваются такие важные вопросы, как признание рейха в качестве «дебитора» и «кредитора».

Раздел «Труд и социальные гарантии» — единственный вклад во все, что действительно было сделано ведомством Зельдте, — гласит, что все важные вопросы должны быть урегулированы по единому образцу и при централизованных договоренностях. Утверждается, что требования должны быть следующими: гарантия продолжения обмена трудовыми ресурсами и гарантия занятости. Социальному страхованию здесь придается «исключительная важность».

После этих глубоких размышлений финальная и самая длинная часть этой большой статьи состоит из настоящего винегрета требований самой разнообразной сущности и размеров: проблема беженцев, воссоединение семей, благополучие молодежи, контроль жилищных условий, восстановление средств связи, запуск предприятий водо-, газо- и энергоснабжения, поставок угля, нелокальные компенсации, поддержание законности и порядка, телекоммуникации, поездки чиновников, административные расходы, центральное финансовое урегулирование, возобновление занятий в школах, издание газет, использование радиостанций — действительно полный справочный перечень, составленный в полном беспорядке. Фактически этот первый правительственный меморандум типичен для самого правительства — кустарного и не имеющего четкой цели.

Несколько строчек о деятельности отдельных департаментов, результат длительных исследований, только укрепляют это впечатление. В некоторых случаях сюда включены и памятные записки и предложения, исходившие из ОКВ, поскольку, как говорил Руксу Дёниц, он использовал ОКВ для решения определенных гражданских задач, которые ОКВ принимало с радостью, так как рассчитывало на возможное исчезновение правительства. Координация этих действий осуществлялась посредством ежедневных министерских совещаний при Шверине фон Крозиге, на которых генерал-майор фон Трота присутствовал в качестве офицера связи ОКВ.

Вступительные дискуссии на эту тему между представителями оккупационных держав и членами временного правительства состоялись 12, 13 и 14 мая. Германскую сторону представляли министр Бакке и его государственный секретарь Рикке; состав делегации союзников менялся. Первыми стали переговоры между Бакке и британскими офицерами вечером 12 мая. К удивлению немцев, Бакке доложил, что британцы высказались в пользу создания центрального министерства продовольствия и сохранения существующих организаций. Это полностью соответствовало бы немецким намерениям, потому что во всех переговорах тактика Бакке и Рикке была простой: они обращали внимание на трудности и обиды, а для того, чтобы справиться с ними, рекомендовали организовать централизованное управление и быстрейшее возобновление контактов со всеми еще существующими организациями. Бакке и Рикке подчеркивали, что, если в долгосрочной перспективе ситуация с продовольствием будет оставаться плохой, могут возникнуть такие серьезные последствия, как мятежи, эпидемии и моральная деградация населения.

По большинству вопросов отправной точкой служило «исключение сельскохозяйственного региона [Германии] к востоку от Эльбы с избыточным производством продовольствия». «К востоку от Эльбы» и «к западу от Эльбы» были ходовыми фразами. К записке о дискуссии с англо-американскими представителями 13 мая Бакке приложил таблицу, демонстрирующую «влияние на продовольственное положение отсутствия районов к востоку от Эльбы». К востоку от этой реки проживало 30 миллионов немцев по сравнению с 55 миллионами, что находились к западу от этого рубежа. Сбор хлебных злаковых культур на западе, однако, составлял только 41 % от общего объема, а картофеля — 42 %. На 65 % населения Германии, живущего на западе, приходилось только 58 % крупного рогатого скота (56 % молочных коров) и 53 % поголовья свиней.

Поэтому в качестве первоначальной продовольственной помощи Бакке потребовал ввоза до сбора следующего урожая около 400 000 тонн зерна и 500 000 тонн картофеля. Он также обратился к управлявшей Германией военной администрации (четырех держав-победительниц. Позже, в июне 1945 г., было решено, что верховная власть в Германии на период выполнения ею основных требований безоговорочной капитуляции будет осуществляться Контрольным советом из четырех главнокомандующих вооруженными силами СССР, США, Англии и Франции. Каждому главнокомандующему помогал политический советник. Решения Контрольного совета должны были приниматься единогласно. — Ред.) с просьбой дать указания на то, чтобы, кроме некоторых норм, которые явно должны быть упразднены, все продовольственное законодательство оставалось бы в силе. Бакке предложил ввести ужесточение наказаний за спекуляцию на черном рынке. Нужны были новые указы о незамедлительном возобновлении деятельности «всей продовольственной организации на уровне провинций, районов и муниципалитетов, включая экономические ассоциации». Бакке отмечал также, что все данные необходимо собрать вновь, потому что в результате войны ни один из суммарных показателей не может быть признан достоверным. Хотя это и было оправданно, но выглядело как маневр с целью продления существования германской администрации.

Бакке также утверждал, что распределение всего необходимого должно происходить исключительно через административные каналы, но должно рассматриваться как еще один тактический маневр. Он обращался с просьбой сохранить унифицированную карточную систему распределения продовольствия в нынешнем виде. Для решения текущих проблем Бакке предлагал меры, уже содержавшиеся в памятной записке: использование всех запасов предметов снабжения вермахта, в особенности лошадей, автомобилей и сельскохозяйственной техники; освобождение всех немецких солдат, ранее использовавшихся в сельском хозяйстве или пищевой промышленности; возобновление работы средств сообщения и продовольственных предприятий; снабжение углем, энергией, удобрениями и горючим.

14 мая состоялась «частная» беседа Рикке с заместителем Рукса генералом Льюисом. Почему ее отнесли к категории «частных», неясно, — возможно, Льюис считал, что Рикке станет высказываться более открыто. Однако последний всего лишь настаивал на быстром восстановлении пищевой промышленности, поддержании контроля за ценами и рационировании продовольствия, призывал к срочному сбору необходимых данных и заявлял об «абсолютной необходимости централизованного управления пищевой промышленностью». Он также просил о возобновлении контактов между министерством и подчиненными органами и большей свободе передвижения для старших чиновников. По требованию Льюиса правительство в тот же день подало официальную заявку по всем этим пунктам (за подписью Критцингера); в ней всего лишь повторялись старые аргументы с добавлением ссылки на возможные хлебные бунты и опасность распространения эпидемий.

Статс-секретарь при министерстве внутренних дел Штукарт также принял участие в работе над продовольственной проблемой, когда на министерском совещании обнаружилось, что обычный рацион придется сократить наполовину. Он потребовал от начальника медицинской службы вермахта генерала Хандлозера подробных данных о количестве калорий, необходимом для поддержания здоровья человека, и делал акцент на ужасных последствиях от недоедания:

1. Снижение трудоспособности вплоть до полного физического истощения.

2. Снижение физической способности к сопротивлению инфекциям, ведущее к серьезной опасности эпидемий.

3. Хлебные бунты и моральная деградация.

Штукарт воспользовался этим, обращая внимание на такие наиболее опасные заболевания, как тиф, дизентерия и менингит, и прибавляя к этому возросшую детскую и старческую смертность, увеличение количества случаев венерических заболеваний и всех форм радикализма.

Йодль тоже проявил озабоченность по поводу питания немецкого народа, напоминая многочисленные предложения ОКВ по освобождению немецких военнопленных для использования в качестве рабочей силы; он был готов предоставить на сельскохозяйственные нужды имеющиеся запасы азотистых веществ (прежде всего это селитра, которая может использоваться и как удобрение, и как основная составляющая взрывчатки) (аммонал, аматол и др. — Ред.). Великолепную возможность в снятии напряжения в ситуации с продовольствием в Германии Йодль видел в скорой репатриации бывших пленных из стран Организации Объединенных Наций. Он привлек внимание к задержке отъезда из Германии польских, югославских и румынских пленных. Ускорение их отсылки, утверждал он, «даст существенное облегчение положения с продовольствием в Германии» и станет «ценным вкладом в отведение угрозы продовольственной катастрофы».

Не только Йодль мечтал избавиться от бесполезных ртов. Например, в меморандуме Торговой палаты Фленсбурга обращалось внимание на большое количество беженцев в Шлезвиг-Гольштейне; их делили на три категории: беженцы из западных районов Германии, тех, кто бежал с территорий между Эльбой и Одером, и, наконец, выходцев с земель к востоку от Одера. Их следовало переселить как можно быстрее в этом порядке приоритетности. Напротив последней категории кто-то из весьма проницательных лиц начертал на полях: «Куда?» (Действительно, все германские земли к востоку от Одера были отданы Польше (кроме небольшой части Восточной Пруссии с Кенигсбергом (Калининградом), отошедшей к СССР). Немцы также были вынуждены покинуть Чехословакию и, в значительной степени, другие страны Восточной Европы. — Ред.) Абсолютный эгоизм людей, которые были в основном ограждены от ужасов войны, проявился в предположении, что следует запустить неработающие предприятия, а новое строительство запретить.

Это лишь одна иллюстрация того, в чем люди были действительно заинтересованы в то время. Большинство думало только о себе и своем материальном благополучии; рейх «был для них Гекубой», как выразился Шверин фон Крозиг.

Видимо, больше не было конкретных предложений и никакого сбора подробных данных о глобальной ситуации с продовольствием. 15 мая Бакке прилетел в штаб Эйзенхауэра для дискуссий и там был арестован. В его отсутствие делами продовольственного ведомства занимался Рикке, который несколько раз встречался с Контрольной комиссией. Даже позже, когда он стал заключенным в Оберурзеле (к северо-западу от Франкфурта-на-Майне) в Таунусе (низкий, до 880 м, горный хребет. — Ред.), с него все еще спрашивали документы и памятные записки. Однако, кроме этих спорадических дискуссий, временное правительство сделало на продовольственном фронте мало стоящего.

Дёниц говорит, что Шпеер и Дорпмюллер считали, что системы связи и транспорта могут быть восстановлены в короткий период — за шесть недель. Однако никаких конкретных планов на этот счет временное правительство в Фленсбурге не выработало. И вряд ли стоит этому удивляться, потому что Дорпмюллер и его статс-секретарь Ганценмюллер, которые, как уже говорилось, расположились в Маленте, не откликались на вызовы в Контрольную комиссию для обсуждения этих вопросов вплоть до 19 мая. 20 мая у Дорпмюллера состоялась беседа с представителями советской комиссии по поводу реконструкции системы сообщений в Восточной Германии. Вскоре после этого он вылетел в штаб Эйзенхауэра. На короткое время ему было поручено заняться реорганизацией германской транспортной системы, но вскоре он скончался.

Единственные найденные документы по этой теме были разработаны в ОКВ. По своей структуре и содержанию они очень близки к стандартной правительственной формуле. Например, заключительные фразы «Исследования по восстановлению транспортной системы — необходимые первоначальные меры», датированного 16 мая и подготовленного начальником по транспорту отдела ОКВ по демобилизации, звучат следующим образом:

«V. Без быстрого восстановления всех форм транспорта будет невозможно снабжать продовольствием население, германских военнопленных на немецкой территории или солдат оккупационной армии либо возродить промышленные или иные мощности на перенаселенных территориях к западу от Эльбы.

Отсутствие или неадекватность решения по этим жгучим вопросам приведет к самым серьезным последствиям (голод, болезни, мятежи).

Эти вопросы не могут быть решены локально, с ними надо работать на межрегиональном уровне, то есть урегулирование должно охватывать всю страну. Функционирование хозяйства Германии требует урегулирования, охватывающего почти все стороны деятельности, и этого возможно достичь только с помощью транспорта всех видов».

Как и «вербальная нота», это исследование представляет собой не более чем перечень и подчеркивает важность гражданских и военных проблем, от решения которых зависит возобновление работы транспорта. В нем изложены восемнадцать «срочных мер», которые, по своей сути, эквивалентны лишь сохранению или восстановлению уже существующих порядков и подключению к этой работе специалистов вермахта.

Более подробные сведения, хотя и касающиеся только района к северу от Кильского канала, суждено было найти в отчете представителя министерства транспорта, приданного начальнику транспортной службы вермахта. Они свидетельствуют, что на некоторых участках железных дорог на западе по каждому пути проходил максимум один состав, в то время как кое-где движение было полностью остановлено с 11 мая по приказу британского полковника. Этот приказ не вызывает удивления, учитывая, что в то время из 1600 миль железных дорог в британской зоне оккупации только около 600 миль могло использоваться, а из 7500 пассажирских вагонов 3000 были выведены из строя, а большинство из оставшихся были повреждены, к тому же в рабочем состоянии было менее половины от обычного количества локомотивов. Однако в то время эти сведения во Фленсбурге отсутствовали.

В результате представитель министерства транспорта просто отметил, что совет директоров Рейхсбана (имперских железных дорог. — Ред.) обладает всевозможными общими сведениями, и далее добавил несколько полезных подробностей.

Существование этого исследования ОКВ являет собой новое доказательство того, что генерал Детлефсен достиг некоторых успехов своим предложением включить «второй уровень правительства» в ОКВ.

Видимо, никаких дальнейших усилий в области транспорта не было предпринято, поскольку в середине мая оккупационные державы взяли Рейхсбан в свои руки. Потребовались еще месяцы, чтобы движение на железных дорогах возобновилось, пусть даже хаотично и с долей импровизации.

В результате всеобщего коллапса финансовое положение рейха еще более ухудшилось. Отсутствие денежных средств было таким, что представлялось невозможным удовлетворить даже самые насущные потребности населения. Из-за развала системы сообщений было невозможно обеспечить «Северную зону» адекватными средствами платежей. Рейхсбанк предпринимал все возможные усилия для получения денег, но уже был не в состоянии соответствовать текущему спросу. В начале мая его отделение в Фленсбурге располагало примерно одним миллионом марок в банкнотах и тремя четвертями миллиона марок в казначейских векселях, доступных для обращения после погашения. В нормальных условиях этого было бы достаточно для удовлетворения спроса в регионе Фленсбурга. Однако с учетом потребностей вермахта, а также разместившихся здесь учреждений и масс беженцев этих резервов должно было хватить лишь на восемь — десять дней.

5 мая члены временного правительства под председательством Олендорфа встретились с представителями местных банков и обсудили вопрос возможной срочной эмиссии. Все были единодушны во мнении, что необходимо избежать употребления местной валюты и что любая чрезвычайная эмиссия должна иметь более чем региональное значение. Однако должно появиться некое провинциальное учреждение в качестве эмиссионного центра, поскольку рейх мог выпускать только валюту, имеющую общенациональное хождение.

Меры правительства в отношении однократной эмиссии чрезвычайных средств были расстроены представителем правительства от Любека. Гамбург разработал план выпуска чрезвычайных средств через земельный банк, и в Шлезвиг-Гольштейне было предложение сделать подобное через отдельные округа (Gemeinde).

Правительство было намерено предотвратить дальнейшее нагнетание инфляции, которому бы способствовал выпуск местных денег. Было предложено, чтобы земельные банки выпускали максимально схожие по внешнему виду деньги. Платежи должны были проводиться через отделения Рейхсбанка, где они были бы обеспечены активами в рейхсмарках, иными словами, эмиссии не должны превышать активов, имевшихся в распоряжении Рейхсбанка. В результате ведомство финансов и экономики правительства разработало правила, позволяющие земельным банкам, сберегательным банкам и расчетным палатам выпускать чрезвычайные средства в деноминациях в одну, две, пять, десять, двадцать и пятьдесят марок.

Все эти меры тем не менее требовали одобрения со стороны оккупационных властей. Для ограничения циркуляции наличных было решено, что банкноты в 100 марок и выше впредь не должны использоваться при платежах.

Финансовая ситуация вынудила правительство рассмотреть вопрос отмены текущих или единовременных задолженностей рейха. Также обсуждался вопрос снижения заработной платы, особенно для чиновников верхнего эшелона, вместе с заработками служащих и рабочих и пенсиями. Все были согласны в том, что уменьшение социальных гарантий и государственных пособий, включая выплаты инвалидам, неизбежно, хотя особые компенсации нуждающимся, особенно женщинам с несколькими детьми, должны быть выделены. Тем не менее до июня 1945 г. включительно правительство ухитрилось полностью выплатить зарплату своим собственным чиновникам и служащим.

Ведомству финансов и экономики пришлось также заниматься задолженностями вермахта. 7 мая ОКВ поставило этот вопрос перед правительством и коснулось оплаты по безналичному расчету, отмены долгов и моратория. Военные определенно считали как нецелесообразным, так и нетерпимым пытаться оплатить их долги полностью. Однако ведомство экономики придерживалось мнения, что в интересах экономики страны и экономической перестройки необходимо соблюдать принцип полного погашения долгов, хотя при этом избегать, насколько это возможно, расчета в наличных деньгах. В первую очередь, по их мнению, надо составить балансовый отчет, показывающий актив и пассив, но даже это необходимо было обсудить с союзниками, поскольку в соответствии с их законом № 52 все активы рейха были заморожены.

Короче говоря, снова вся правительственная деятельность зависела от оккупационных держав. Олендорф соответственно подготовил меморандум, озаглавленный «Общие валютные и финансовые проблемы рейха», обращая внимание на самые важные вопросы. Как и в правительственной «вербальной ноте», отправной точкой стала потребность в центральном руководстве и принятии решений. Олендорф также указал на неизбежные последствия в случае, если оккупирующие державы установят региональные административные органы, и предсказывал развал экономики страны.

За день до ареста правительства ведомство экономики подготовило перечень «Экстренных мер в области финансов и экономики»; фактически предлагалось пересмотреть и заморозить заработную плату, оклады и доходы, переоценить стоимость кредитов, находящихся на руках предприятий, и подчеркивалась необходимость поддержки сбережения денег, если необходимо, путем облегчения налогового бремени.

Временное правительство в принципе могло лишь выдвигать предложения. Большая часть его дискуссий с Контрольной комиссией касалась организационных вопросов; по крайней мере, оно дало союзникам возможность проникновения в суть различных проблем перед тем, как они окончательно взяли на себя ответственность за управление Германией.

Новое министерство иностранных дел рейха не имело в своем распоряжении никаких функционирующих учреждений для ведения иностранных дел. Еще в середине марта большинство работников министерства иностранных дел были отправлены в бессрочный отпуск, а последние чиновники и сотрудники уехали из Берлина в Баварию в середине апреля. На север вернулся только фон Штенграхт вместе со своим небольшим штатом.

Первый официальный акт нового министра иностранных дел имел место 4 мая, когда он поручил германским миссиям за рубежом проинформировать правительства принимающих стран о том, что «1 мая 1945 г. Адольф Гитлер, фюрер (вождь) Великого Германского рейха, пал смертью героя. В соответствии с германским конституционным законом его преемником стал господин Карл Дёниц». И «смерть героя», и неточная дата в конце концов были повсеместно приняты. Чиновник министерства иностранных дел Дорнберг передал аналогичное послание главе иностранных миссий в «Южной зоне». С этого момента начался дипломатический исход: убыли все высшие итальянские чиновники (посол Анфузо покинул Германию 26 апреля); за ними последовал японский посол Осима, а датский посланник уехал из-за «отсутствия связи с правительством рейха». В то время Германия была в состоянии войны с сорока пятью государствами, и немногие нейтралы, с которыми она все еще поддерживала дипломатические отношения, сейчас эти отношения разорвали: 6 мая — Португалия, 7 мая — Швеция, 8 мая — Швейцария и, после капитуляции, даже Испания и Ирландия.

Однако перед тем, как разорвать отношения со Швецией и Данией, временное правительство предприняло некоторые действия.

Шверин фон Крозиг, ныне министр иностранных дел, в течение ряда месяцев призывал к более активной внешней политике и не делал секрета из своего несогласия с методами работы своего предшественника. Он предложил поощрять известные германские личности в завоевании контактов с Западом через нейтральные страны. И ему самому пришлось проявить в этом смысле инициативу. Первые назначения Шверина фон Крозига на посту министра иностранных дел: доктор Вальтер Бест, последний полномочный посланник рейха в Дании, и Вальтер Шелленберг, глава VI управления РСХА (внешняя СД, разведка за границей) — оба они были назначены «посланниками» — едва ли самый лучший выбор кандидатур.

Назначение Беста не имело практических последствий. Он был министерским руководителем и советником I и III управлений РСХА (I управление, начальником которого Бест был с момента создания до июля 1940 г., занималось личным составом для всей РСХА; III управление — внутренняя СД, занималась проблемами от экономики до этнических меньшинств, здравоохранения, культуры, печати и др.); он был причастен к «окончательному решению еврейского вопроса» во Франции и Дании, но потом явно стал противником политики террора, проводившейся СД. Теперь он был уполномочен Шверином фон Крозигом на ведение переговоров с новым датским правительством, назначенным королем Дании, и стал де-факто главой германской дипломатической миссии. Ввиду сложившейся ситуации Бест полагал, что будет лучше, если он отдаст себя в распоряжение датского правительства. Он был официально интернирован, но вначале, по крайней мере, был свободен в передвижении по Копенгагену и в телефонных звонках другим германским представительствам в Дании. Его чуть не застрелил командующий силами вермахта в Дании, когда прослышал, что здание дипломатической миссии взято под охрану членами датского Сопротивления, — он ошибочно предположил, что Бест отдал себя под их защиту.

Гиммлер после беседы с графом Бернадотом разрешил бригадефюреру СС Вальтеру Шелленбергу вести переговоры с последним по выводу германских оккупационных войск из Норвегии и их интернирования в Швеции до окончания войны. Шелленбергу предстояло действовать в качестве специального представителя Германии в Скандинавии для переговоров о мирном урегулировании в этом регионе. В конце апреля Шелленберг вылетел в Швецию и вступил в контакты со шведским правительством через германского посланника Томсена. Шведы заявили, что требуют от германского правительства четких предложений в отношении окончания оккупации. Норвежское правительство в изгнании из Лондона подталкивало шведов на некую демонстрацию, включая, если потребуется, использование силы, чтобы осуществить капитуляцию германских войск в Норвегии, но шведы опасались оказаться втянутыми в военные действия в так называемый «одиннадцатый час». Они считали, что если будут так действовать, то столкнутся с ожесточенным сопротивлением немцев, а результатом станут повсеместные разрушения в Норвегии. Поэтому Швеция пыталась достичь решения путем переговоров.

1 мая Шелленберг выехал из Копенгагена, где проинструктировал Беста, и прибыл в новую ставку Гиммлера близ Любека. Здесь он узнал о смерти Гитлера и удивительную новость о преемнике. Гиммлер хотел, чтобы Шелленберг немедленно сообщил Дёницу и Шверину фон Крозигу о своих переговорах, и они вдвоем поехали в Плён. Здесь Шелленберг представился Дёницу, как главе государства и командующему вермахтом, а также Кейтелю и Йодлю и, наконец, Шверину фон Крозигу. Когда последний сказал ему, что Норвегия все еще остается «пешкой в игре», Шелленберг решил проинформировать об этом своих шведских партнеров по переговорам. Однако по указанию Гиммлера он вначале подготовил проект соглашения о сотрудничестве с новым министром иностранных дел, в котором явно предлагал роспуск НСДАП, гестапо и СД.

После короткого отчета перед шведским представителем в Копенгагене обо всех этих событиях Шелленберг направился в новое место нахождения правительства — Мюрвик (в составе Фленсбурга), где у него состоялись новые беседы с Шверином фон Крозигом и Дёницем. Последний высказался против интернирования германских войск в Швеции, поскольку опасался, что потом их могут передать русским, как это на самом деле случилось с войсками, бежавшими из Курляндии. Однако, подталкиваемый Шверином фон Крозигом, который считал, что ранняя эвакуация могла бы послужить неким символом «доброй воли» в глазах союзников, Дёниц в конце концов согласился, что Шелленбергу следует продолжать зондирование, но без полномочий на заключение какого-либо соглашения. На имя «посланника Вальтера Шелленберга» была выдана гарантия, подписанная Дёницем и датированная 4 мая, которая позволяла ему вести переговоры со шведским правительством в отношении окончания немецкой оккупации Норвегии и «заключать соглашения, требующие необходимой ратификации в соответствии с существующими нормами». Такая формулировка была выбрана для того, чтобы придать миссии Шелленберга больший вес в глазах шведов; однако на самом деле ему было приказано не заключать никаких соглашений без последующего одобрения правительством. Шверин фон Крозиг отправил письмо Томсену в Стокгольм с просьбой оказать Шелленбергу «максимальную поддержку в любом отношении во время его пребывания в Стокгольме и обеспечить его такими техническими и финансовыми ресурсами, которые могут ему потребоваться для выполнения его обязанностей». В письме также делались ссылки на некие особые обязанности, которые были возложены на Шелленберга и о которых он доложит посланнику лично. Вероятно, это были подробности, касающиеся капитуляции и отношений Германии со Швецией.

Граф Бернадот упоминает также о просьбе, переданной Шелленбергом, в плане организации встречи с Эйзенхауэром. Шверин фон Крозиг об этом ничего не помнит, из чего можно сделать вывод, что Шелленберг либо действовал по собственной инициативе, либо от имени Гиммлера.

К тому времени, когда Шелленберг возобновил свои дискуссии со шведами, локальная капитуляция на севере уже произошла. Поэтому шведы предложили обсудить этот вопрос с представителями западных держав в Стокгольме. Кроме того, необходимо было проинформировать о ситуации генерала Бёме в Норвегии. 6 мая в 11:00 произошла встреча на границе между Норвегией и Швецией между Томсеном и представителем Бёме. Томсен предъявил полномочия Шелленберга и объяснил суть своей миссии; однако, говоря от имени своего командира, представитель Бёме заявил, что оперативная задача германским войскам в Норвегии была повторно подтверждена 6 мая начальником штаба оперативного руководства ОКВ, а поэтому командующий германскими войсками в Норвегии не обладает правом вступать в связь с союзниками ни прямо, ни косвенно. Для этого ему нужен новый и четкий приказ ОКВ.

Шелленберг сообщил об этом временному правительству. Когда он снова позвонил 8 мая, Шверин фон Крозиг сообщил ему, что предыдущей ночью была подписана всеобщая капитуляция и что поэтому Шелленберг не должен в дальнейшем предпринимать никаких официальных действий. Следующее послание сообщило Томсену, что германское правительство отныне не имеет возможности вести переговоры со шведами в отношении вывода германских войск из Норвегии. 7 мая рейхскомиссар в Норвегии был освобожден от всех своих обязанностей, и все вопросы, касавшиеся германских вооруженных сил в этой стране, должны были теперь решаться напрямую между командующим германскими войсками и британским штабом связи.

Всеобщая капитуляция положила конец дипломатическим контактам между Третьим рейхом и Швецией. 13 мая Шверин фон Крозиг вновь обратился напрямую к Бернадоту, запрашивая, не может ли шведский Красный Крест позаботиться о пассажирах «Дроттингхолма», который должен прибыть в Гетеборг. Сюда входили немецкие репатрианты из Турции и Южной Америки, включая членов дипломатических и консульских миссий. Шверин фон Крозиг просил, чтобы его проинформировали об их предполагаемом размещении, и посылал им самые теплые слова благодарности и сердечные приветствия. Похоже, ответа он не получил; тем не менее шведский Красный Крест позаботился о путешественниках.

Период пребывания Дёница на посту главы государства не породил полнокровных планов в отношении будущей внутриполитической структуры рейха. Имеются лишь случайные заметки и памятные записки, подготовленные экспертами, из которых можно сделать вывод о намерениях гроссадмирала и его сотрудников. Причины такого отсутствия материала очевидны.

Поскольку целью было завершить войну вначале на военном, а затем и на гражданском фронте, Дёниц и временное правительство рассматривали «свою миссию как ограниченную во времени и обозначенную кругом задач». Они готовились заниматься только государственными делами до тех пор, пока германский народ не сможет снова озвучить свое мнение в отношении государственной формы, выбора главы государства и выборов нового правительства. А как должна была выражаться эта воля народа, остается неясным. Ввиду общей неопределенности в отношении ближайшего будущего и сокрушительного разгрома Германии невозможно было ничего предсказать. Правительство нацеливалось всего лишь на гладкий переходный период. В том, что касалось его дел, оно намеревалось оставаться чисто профессиональным — так сказать, «неполитическим кабинетом».

Необходимо помнить, что Дёниц не был готов к такой государственной должности, и задача руководства политической и военной судьбой страны выпала ему как нежелательная почесть. Поэтому, как ни хотелось бы делать сравнение с детальными планами Сопротивления, которые вырабатывались годами труда, такое сравнение вряд ли применимо. Как профессиональный офицер, Дёниц был чужд политики; он не был специалистом в организации работы правительства и в конституционных вопросах. Его идеи о структуре государства были сформулированы поэтому лишь в общих чертах.

Верный идеалам дней своей юности, Дёниц, несомненно, предпочел бы передать судьбу Германии в руки какого-нибудь монарха. Однако в мае 1945 г. любое такое предложение стало бы просто умышленно безответственным заблуждением. Разговаривая с Людде-Нейратом незадолго до получения первого радиосообщения из Берлина, Дёниц заявил, что «авторитарный принцип, который он целиком поддерживал в военной области», не совсем подходит к правительству высшего уровня, потому что «успех этого принципа слишком зависит от личности, которой доверена власть в государстве». Разделение власти между рейхсканцлером, занимающимся текущими делами, и президентом, поддерживающим равновесие сил, казалось ему самым лучшим решением. Другие мимолетные замечания показывают, что, хотя и возражая против однопартийной системы, Дёниц не желал стать свидетелем возрождения множества партий, типичного для веймарского периода. Гёрделер выражал схожие идеи, но он был опытным политиком и разработал детальные предложения; у него парламентский контроль был неотъемлемой частью системы управления страной, в то время как эта идея не находит места в заявлениях Дёница. Дёниц утверждает, однако, что взвешивал идею второй палаты, в которой были бы собраны «определяющие эпоху умы», нечто вроде «совета земель» штандартенфюрера Франка Григше или верхней палаты из пятидесяти «достойных немцев» по Гёрделеру.

Хотя интеллектуально и политически эти два человека находились на разных полюсах, сравнение с Гёрделером не легкомысленно. Идеи обоих носили печать идеологии правой буржуазии. В политических идеях Гёрделера был анти-либеральный реставраторский элемент за воссоздание Германии, да и у Бека тоже. Однако в то время, как Гёрделер, наученный опытом недавних лет, выступал за самоуправление, децентрализацию и федерализм, Дёниц всегда подчеркивал необходимость централизованного управления. Его понятия конституции руководствовались идеалом авторитарного или полуавторитарного государства. Для Дёница важным дополнительным фактором было сохранение «народной общности», созданной национал-социализмом. «Мы должны быть ревностными хранителями лучшего наследства национал-социализма — солидарности нашей народной общности. Несмотря на сегодняшнее полное военное крушение, наш народ отличается от того, каким он был в 1918 г. Он не расколот. Мы можем сами ликвидировать многие ловушки национал-социализма; другие могут быть аннулированы противником; но наилучший аспект национал-социализма — общность нашего народа — должен быть сохранен при любых обстоятельствах». Подобные чувства Дёниц выразил и в прощальном обращении, найденном в его столе при аресте.

Этим еще раз подчеркивается ложное понимание Дёницем истинной природы национал-социализма. Он не видел разницы между своими задачами создания объединенной Германии и нацистским методом создания монолитного блока только ради ничем не прикрытой жажды власти. Такое ошибочное понимание стало причиной, почему Дёниц так неохотно, медленно и украдкой отказывался от нацистских институтов власти и символов. Он так и не отдал приказа об официальном роспуске НСДАП, предпочтя оставить это на долю Розенберга, который тем не менее не смог заставить себя это сделать.

В своей речи 8 мая Дёниц объявил, что более не существует единства партии и государства, но это произошло после того, как в ряде мест появились признаки добровольного роспуска. Было приказано убрать портреты ведущих нацистских лидеров только из тех комнат, которые могли посетить члены союзной Контрольной комиссии. С проблемой флага разобрались, придерживаясь выжидательной тактики, флаги спускались только при четких требованиях местных командиров оккупационных войск. Военный флаг перед канцелярией Дёница в Фленсбурге был снят 10 мая в результате прямого приказа. В духе меморандума отдела демобилизации Дёниц не желал «прекращать свои политические связи с прошлым».

Помимо своей личной привязанности к национал-социализму причина этого нежелания лежала в убеждении Дёница, что широкие слои населения все еще отождествляют себя с партией. Поэтому он предпочел оставить все изменения на волю оккупационных держав, меры которых, как он считал, не пользовались популярностью. Почти все речи, приказы и инструкции Дёница свидетельствуют о желании оправдаться перед народом и опасении оказаться жертвой новой легенды «удара в спину».

При таком климате мнений демократическим идеям было весьма трудно расцвести. Кроме того, с самого начала на пути к демократии в Германии было отмечено два рубежа: провал Веймарской республики и пропаганда демократии со стороны союзников. Дёниц ссылался на «образ жизни, навязанный нам противником». Ни Дёницу, ни Шверину фон Крозигу или какому-либо члену правительства никогда не приходило в голову созвать бывших членов парламента или даже лидеров профсоюзного движения. В своем письме к Дёницу Риббентроп упомянул о возможности «правительства Брюнинга с демократами и коммунистами либо правительства Тельмана (коммуниста) с католиками и демократами и так далее», но только в качестве инструмента в руках союзников в случае полной оккупации Германии и интернирования правительства рейха. Предполагаемый состав такого правительства выдает совершенное незнание предмета, и это касалось не только бывшего министра иностранных дел. Многие германские демократы были отвергнуты временным правительством, некоторые — потому, что сыграли активную роль в Веймарской республике, а потому рассматривались нацистами как отсталые и реакционные. Но еще более потому, что они были эмигрантами — аргумент, который, как мы знаем, еще не утратил свою силу у многих немцев до сегодняшнего дня. «Эмигранты, которые не вынесли тягот фронта или воздушных бомбардировок и даже не имеют опыта социального партнерства с народом, не могут обеспечить импульс для нового старта или управления прорадикальными силами» — таков был проект памятной записки, возможно родившейся в правительственной службе разведки.

Состав временного правительства показывает, что тогда не существовало истинной тенденции в сторону демократии. Не было настоящих «политических мозгов», способных возглавлять движение, не прозвучало четкого призыва разорвать связи с прошлым.

Шпеер оказался единственным министром, который осознал, что разрыв с прошлым является абсолютной необходимостью для любого будущего развития Германии. В письме Шверину фон Крозигу от 15 мая он заявил, что жизненно необходимо создать правительство, которому союзники могут доверять. При этом Шпеер заявлял, что сам он не может быть включен в правительство из-за своего политического прошлого. В любом случае он полагал, что не имеет достаточной квалификации для занятия поста министра экономики, поскольку у него нет знания ни финансов, ни кредита, ни валютных проблем. Он дошел даже до того, что стал утверждать, что поручать художнику и архитектору решение проблем о ликвидации долга является такой же неблагодарной процедурой, как и недавний эксперимент «руководства министерством иностранных дел рейха торговцем шампанским» (то есть Риббентропом, который в 1910–1914 гг. работал в Канаде в созданной им компании по импорту вина из Германии. Однако в 1914 г. Риббентроп вернулся на родину и добровольцем (как и Гитлер) пошел на фронт. Воевал на Восточном, а затем Западном фронтах до весны 1918 г., несколько раз был ранен, получив в 1917 г. Железный крест 1-го класса. Ставший негодным к фронтовой службе из-за ранений и болезни обер-лейтенант Риббентроп был направлен в апреле 1918 г. на работу в Турцию — адъютантом уполномоченного военного министерства. Так что представитель древнего рыцарского рода Риббентроп все же обладал немалым кругозором, а главное — был патриотом своей страны. — Ред.).

Единственные задачи, которые Шпеер был готов взять на себя, и то на ограниченный переходный период, заключались в восстановлении производства и возрождении промышленных предприятий, поскольку за последние

три года он обрел некоторые (еще какие! — Ред.) знания в этих областях. Однако главной своей обязанностью Шпеер считал защиту своего штата — «ограждения людей от каких-либо обвинений, которые могут быть предъявлены противником, до той степени, в какой они действовали в соответствии с моими указаниями». Следует отметить, что это был внутренний документ, написанный не для опубликования и не предназначенный, вопреки инсинуациям некоторых лиц, для того, чтобы заработать благоприятный имидж для автора в глазах союзников. Еще более примечательно то, что Шпеер впоследствии признал, что бывшие высшие руководители страны должны нести коллективную ответственность за судьбу немецкого народа: «Прежние руководители немецкой нации несут коллективную ответственность за ту судьбу, которая сейчас выпала на долю нашего народа. Каждое лицо, вовлеченное в руководство, должно взять на себя свою часть этой коллективной вины, чтобы это бремя, которое бы в ином случае пало на немецкий народ, было бы в основном возложено на плечи этих личностей».

Исходя из этого, Шпеер считал жизненно необходимой перестройку кабинета правительства и требовал, чтобы он был составлен из людей, «способных больше содействовать германской нации и идее объединенного рейха, чем могу это сделать в настоящее время я». И соответственно Шпеер еще раз попросил освободить его от занимаемых должностей.

К сожалению, ни новый глава государства, ни его рейхсканцлер (то есть Шверин фон Крозиг) не были готовы пойти на подобные признания. Как говорит в своих мемуарах Шверин фон Крозиг, они настолько были убеждены в правильности, пристойности «своего поведения при Гитлере, считая, что это было продиктовано исключительно доброй волей», что сама мысль о том, что союзники могут отказаться принять временное правительство и при этом поддержать какой-нибудь другой режим в качестве смирительной рубашки для рейха, никогда не приходила им в голову. И поэтому не было сделано никаких попыток обратиться к выдающимся представителям германских парламентариев с предложением участия в правительстве.

Единственная ссылка, сделанная Шверином фон Крозигом на возможные политические реформы, содержится в интервью, которое он дал корреспонденту Би-би-си Эдуарду Уорду 11 мая. Шверин фон Крозиг подчеркнул, что после капитуляции однозначно объявил о государстве, основанном на диктате закона, «как переходной фазе между диктаторским государством и конституционным государством»; на следующий день Дёниц объявил о том, что пришел конец единству государства и партии. «В результате в течение нескольких дней были предприняты эпохальные меры, которые следует рассматривать как основу намеченного нами дальнейшего развития. Вряд ли мне необходимо подчеркивать, что торжественное провозглашение правового государства подразумевает фундаментальное осуждение методов, вызвавших столь бурную критику как внутри, так и извне». Поскольку многие годы Шверин фон Крозиг служил государству, в котором закон ничего не значил, это заявление совсем не выглядело убедительным — точно так же, как и его ссылка на свободу и достоинство человека в речи от 2 мая. Газета «Нью-Йорк тайме» от 7 мая заметила, что союзниками столь полный отход от прошлого и поворот в германской политике будут восприняты со скептицизмом. Также следует помнить, что Шверин фон Крозиг мысленно представлял себе необходимость подобных заявлений в случае виртуального правительства Гиммлера.

Декларативный характер этих заявлений четко просматривается, если сравнить их с обращением к германскому народу Бека, в котором упоминается «величие закона» и предлагается искупить вину за преследование евреев и за преступления, совершенные на оккупированных территориях. По этим вопросам рейхсканцлер Дёница не произнес ни слова — и это неудивительно, потому что несколько членов правительства, включая его самого, хотя и не были фактическими участниками преступлений, но принимали прямое или косвенное участие в административных мерах, направленных на дискриминацию евреев, исключение их из общественной жизни или их депортацию. Однако именно сейчас из американских газет, доставленных фон Фридебургом из штаба Монтгомери, в Фленсбурге стали известны подробности о концентрационных лагерях, а 9 мая Порт Кэптин сообщила об ужасных условиях на корабле, перевозившем заключенных из концентрационных лагерей. Дёниц и Шверин фон Крозиг почувствовали, что надо что-то предпринимать. Рейхсканцлер докладывал Дёницу в письме, утверждая, что «если в концентрационных лагерях или в связи с арестами случались такого рода события, несовместимые с общепринятыми нормами закона и морали или чувствами достойных людей, то об этом в Германии знали лишь немногие». Это нужно заявить четко, но одного заявления будет недостаточно. Немецкий народ хочет «сам провести чистку в своем доме». Шверин фон Крозиг предложил предоставить Верховному суду рейха исключительные права в этой области.

И еще в одном месте того же письма звучит требование «провести чистку в общественной жизни». В последние годы, утверждает Шверин фон Крозиг, вопреки всем моральным и юридическим принципам некоторые лица бесстыдно набивали свои карманы. Необходимо создать специальную комиссию для расследования этих злоупотреблений.

Факт, что одним духом Шверин фон Крозиг смог упомянуть и о наказании за «преступления против человечества», и о таких нарушениях, как незаконная растрата, выдает безнадежную «путаницу в самых элементарных вопросах морали».

Письмо Эйзенхауэру с предложением поручить Верховному суду рейха выносить наказания виновным, включает в себя следующее: «Немецкий народ единодушно и с возмущением осуждает злоупотребления и жестокости, о которых сообщают союзники; они несовместимы с принципами его образа жизни и с его чувством морали. Ради удовлетворения истинного и неизменного чувства законности в умах немецкого народа совершенные преступления должны быть наказаны незамедлительно и со всей строгостью».

Из уст того, кто так долго был министром финансов Третьего рейха, ссылка на «неизменное чувство законности» может звучать странно; однако предложение о том, чтобы эти преступления рассматривались в германских судах и в соответствии с германскими принципами права, было неоспоримым — даже Гарделер, а также антифашистский «кружок Крейзау» (его лидером был расстрелянный в начале 1945 г. граф Хельмут Джеймс фон Мольтке. — Ред.) рассматривали это как базовый принцип, хотя последний пошел еще дальше и требовал создания международных юридических стандартов. Однако чего здесь не хватает, так это чувства стыда или шока, которые должен был испытывать нормальный человек, узнав о таких зверствах. Чтобы это суждение не казалось жестоким, сравните письмо Шверина фон Крозига с декларацией Герд ел ера по поводу Атлантической хартии декабря 1942 г., в которой есть эти строки: «В Германии должна быть восстановлена власть закона и порядочности. Все, кто совершили преступления или правонарушения, будут без исключения призваны к ответу германским народом в соответствии с принципами закона. К сожалению, за многое из того, что произошло, не может быть никакого искупления. Германский народ держат в неведении. Когда он узнает обо всем этом, то будет считать своим естественным долгом облегчение страданий. Ему придется пронести через историю свои мучения — оттого, что его имя будет навеки связано со страшными событиями и с нарушением всех правил и приличий».

Продемонстрированное Дёницем и его рейхсканцлером отсутствие этого чувства проистекает из ряда взглядов и убеждений, характерных для того времени.

1. Считалось, что такие доклады относятся к изолированным случаям — это четко видно в письме Дёница Шверину фон Крозигу. Такие случаи, как тогда полагали, должны рассматриваться в соответствии с существовавшими юридическими нормами.

2. Заключенные концентрационных лагерей считались людьми, «серьезно отягощенными преступлениями и морально развращенными личностями», «преступниками и дезертирами»; для таких «антисоциальных элементов» Дёниц считал заключение в лагерях оправданным, хотя он решительно выступал против нечеловеческих условий. Действительно, гроссадмирал подготовил обращение к вермахту, выдержанное в этом духе, но его публикация была запрещена генералом Руксом. Оно близко к тому, что было выпущено командующим кригсмарине, в котором говорилось, что ВМС не имеют ничего общего со всеми этими лагерями, что «содержание профессиональных преступников в заключении в военное время» правильно, но что злоупотребления и излишества, «которые явно имели место», должны быть осуждены самым серьезным образом. Командующий «Юго-западом» генерал Фитингоф и генерал-полковник Десслох, исполнявший обязанности командующего «Западом», также опубликовали заявления, осуждающие жестокости, о которых сообщалось в прессе, и отрицающие всякую осведомленность об этом.

3. Часто используется защитный прием типа «сам такой». Например, Йодль, опираясь на памятную записку нового министра иностранных дел, выдвигает следующий аргумент: «Если будет поднят вопрос концентрационных лагерей и нас, немцев, станут осуждать из-за того, что был убит какой-то Наймюллер или другие священники, тогда задайте вопрос: „А почему союзники не беспокоятся о России, где без особых церемоний были убиты 12 000 священников?“» Не требуется никаких комментариев по поводу невозможности оправдания подобных взглядов.

4. Большинство сообщений относили к разряду вражеской пропаганды, делая параллель с историями о зверствах германских солдат, распространявшимися во время Первой мировой войны. Правительственная служба информации поддерживала это предвзятое мнение: ее ежедневный отчет от 9 мая, например, содержал раздел о «пропаганде зверств»: «Пропаганда о жестокостях, совершенных при нацистском режиме, возрастает: она явно намечается как аккомпанемент и как фактор в общественной дискуссии о будущем Германии. Примечательным примером может служить отчет восемнадцати американских издателей и редакторов газет, которым наверняка предоставили доступ к этому материалу, который ошеломляет воображение. Этот отчет наверняка на долгое время станет главной темой американских статей. Он служит удовлетворению американской предрасположенности к сенсационным новинкам, потворствует американскому гуманизму, а потому станет хорошим бизнесом для печати. И поэтому в ближайшие несколько дней вполне можно ожидать роста поношения „нацизма“; нам также следует ожидать, что этот материал будет использован для нанесения ущерба репутации нынешнего правительства рейха».

Этот отчет фактически указует перстом на главный объект деятельности временного правительства. В дальнейшем не делалось никаких попыток, чтобы создать «государство, основанное на власти закона», провозглашенное Шверином фон Крозигом; ничто не напоминало закон «О восстановлении упорядоченных условий в правительственной и юридической сферах», подготовленный Попицем, где делался намек на «денацификацию». В действительности упор неизменно делался на необходимости сохранения незаменимых экспертов на их прежних постах.

В экономической, финансовой и социально-политической областях также не предпринималось попыток по-настоящему базового планирования. В памятных записках правительства речь идет только о нынешнем чрезвычайном положении, а его единственная рекомендация — это центральное руководство. Просматривалось явное намерение сделать так, чтобы все продолжалось, как и прежде; в своей речи 2 мая, например, Шверин фон Крозиг похвалил нацистские достижения в решении проблемы безработицы и кризисов даже тогда, когда экономическая ситуация и условия жизни рабочих были в самом тяжелом состоянии. Олендорф описывал «экономические группы» как наилучшие учреждения для восприятия ответственности за самоуправление и оживление экономики. Он также предлагал, чтобы через торговые палаты в каждой земле Германии влияние правительства доводилось до индивидуальных фирм.

Не существует ни малейших указаний на то, что имелись какие-либо планы возрождения профсоюзов. «Социалистический лоск», который в результате пребывания Шверина фон Крозига в Англии оставил свой след на его консерватизме, давным-давно стерся.

Единственной поддающейся расшифровке тенденцией, и она очень выразительна в планах правительства в отношении будущего общественного и экономического порядка, является его глубокая ненависть к коммунизму как к социальной системе, так и идеологическому и государственному принципу. Жалобы и сетования по поводу угрозы большевизации Европы звучат наподобие кличей предчувствия холодной войны; они, однако, проистекали из антирусской склонности в немецком национализме, усиленной расовыми предрассудками. «Большевизированная Европа станет первым поворотным пунктом на хорошо спланированном пути к мировой революции, которым Советы идут уже двадцать пять лет. Либо достижение Советами этой цели, либо третья мировая война — вот неизбежный результат. Мир сможет жить в мире лишь в том случае, если большевизм не затопит Европу. В своей уникальной героической борьбе, длившейся четыре года, Германия, играя роль передового бастиона Европы, а значит, и всего мира в сдерживании красного потопа, истратила свои последние резервы. Она бы защитила Европу от большевизма, если бы не подверглась нападению с тыла». Это цитата из выступления Шверина фон Крозига 2 мая 1945 г.

Ссылка на спасение Европы — не более чем повтор пропагандистской линии Геббельса, твердившего о том, что Германия сражается за европейскую культуру. Это было призывом к западным союзникам присоединиться к этой «культуркампф», при этом спокойно упуская из виду, что советское наступление на Европу было лишь прямым результатом германской агрессии. Кроме того, германское нападение на СССР Шверин фон Крозиг аргументировал весьма отличающимися способами.

В своей речи 2 мая Шверин фон Крозиг использовал также фразу «железный занавес», введенную в обиход Геббельсом и постоянно ошибочно приписываемую Черчиллю.

Страх перед коммунизмом не был чужд и Дёницу. Основа его — преимущественно эмоционального происхождения, но он также являлся фактором тактики во внешней политике, как это видно в триаде Дёница — «голод, болезни, коммунизм».

В заключение отметим, что самой бьющей в глаза отличительной особенностью инициатив фленсбургского правительства во внутриполитической сфере стало их ничтожное количество. Напрасно стали бы мы искать намеки об осуждении прошлого и о возрождении здоровых моральных сил. Немногие шаги, сделанные рейхсканцлером Шверином фон Крозигом в направлении создания «государства закона», оставляют неубедительное впечатление. Они несут на себе отпечаток чистого прагматизма и лишены какого-либо морального или духовного элемента.

Самой впечатляющей характеристикой временного правительства была нищета идей и в области внешней политики. До некоторой степени это было присуще сложившейся ситуации, но также явилось и доказательством неспособности порвать со своим прошлым. Как с личной, так и с материальной точки зрения прошлое было слишком близко, чтобы новые решения могли приниматься.

Единственным крупным вопросом международной политики был выбор между Востоком и Западом, но какого-либо четко выраженного мнения так и не появилось. С учетом катастрофической обстановки все мысли и дискуссии, понятное дело, вращались исключительно вокруг возможности отыскания хоть какого-то способа действий, позволяющего продлить существование Германии. Периодически повторялось одно и то же — не принимались во внимание никакие идеологические аргументы, а также не учитывалось, что единственным базисом для каких-либо действий должна служить трезвая оценка ситуации. За этим вовсе не обязательно должно последовать изменение точки зрения — переход на противоположную сторону. При Гитлере идеология просто-напросто служила прикрытием националистических и расовых амбиций, порожденных эмоциональными течениями вековой давности. (В большей степени — то, что творилось в Германии в 1918–1932 гг. — Ред.) Национал-социалистическая пропаганда в похвалу войне или борьбе с врагами нации на самом деле сейчас стала помехой, потому что давала союзникам повод для проверки пригодности каждого немца к будущей работе на официальной должности.

Как уже описывалось ранее, оценка ситуации Дёницем была мрачной, и к моменту капитуляции у него оставалось мало надежд на то, что судьба Германии может измениться к лучшему в результате раскола в стане противников. Однако в течение того короткого периода пребывания Дёница на посту президента рейха и Верховного главнокомандующего вермахтом различные события и симптомы, вместе с влиянием ближайших советников, привели его к решению включить такой раскол в перечень возможных событий, хотя гроссадмирал и не питал иллюзий относительно своей дальнейшей судьбы. Медленному росту такой надежды помогли различные факторы. На первом месте было то, что даже после подписания капитуляции в Реймсе и Берлине 21-я группа армий союзников (во главе с британским командующим) молчаливо терпела управляемый правительством Дёница «анклав». В уже упоминавшемся письме Риббентроп подчеркнул, что некоторые договоренности с британцами и американцами в отношении Дании и Норвегии в сочетании с отсутствием оккупации Шлезвиг-Гольштейна могут явить собой первый и важный шаг в подрыве условий безоговорочной капитуляции. И Дёниц, и Людде-Нейрат, и Шверин фон Крозиг упоминали о визите, сделанном еще 6 мая британским подполковником с целью рекомендации ускорить отвод группы армий «Центр» Шернера. Этот визит, а также поездка подполковника Майер-Детринга через Чехословакию были восприняты как первые признаки растущего понимания германских интересов. Поэтому, когда в речи по радио 8 мая Черчилль назвал Дёница «назначенным главой германского государства», а в своей первой беседе Рукс не стал категорически отвергать иллюзий гроссадмирала о необходимости централизованного управления, Дёниц, должно быть, почувствовал, что перспективы на развал альянса не столь уж иллюзорны. Многочисленные сообщения о растущих разногласиях между главными союзниками укрепляли эту тенденцию к оптимизму. Кроме этого, немецкая разведывательная служба докладывала, что значительные слои населения, а также войска рассчитывают на поддержку западных союзников в плане возобновления войны против большевизма в обозримом будущем.

Для Дёница единственно возможными союзниками были британцы и американцы. Стали, однако, множиться признаки растущих провосточных настроений среди молодых офицеров, в частности в рядах кригсмарине; поскольку боевые действия велись главным образом против Англии, она и считалась основным противником, к тому же немецкие военные моряки не испытали на себе суровых условий войны с Россией; подобная тенденция была заметна также как в рядах рабочего класса, так и среди интеллигенции. Все это заставляло Дёница думать о том, что необходима активная внешняя политика, как это рекомендовал Шверин фон Крозиг.

Обширная информация об этом периоде доказывает, что страхи Дёница перед «большевизацией» Германии были основаны не только на инстинктивной реакции, но и на фактических данных. Несомненно, ценность этих сообщений была завышена, и они воспринимались как желательное подтверждение его собственных опасений.

Во всех канцеляриях Фленсбурга, как военных, так и гражданских, циркулировала листовка с коммунистической пропагандой из сборного лагеря в Гамбурге; она привлекала большое внимание и порождала оживленные споры. Ее призыв был ясен. Во-первых, поставить солдат лицом к лицу с безнадежностью их положения — военная неразбериха, потеря всего имущества, неопределенность будущего. Война проиграна, говорилось в ней, не только солдатами или на внутреннем фронте, но «просто и исключительно по вине руководства». Потерпела неудачу не только Европа, но и Запад в целом. Буржуазные понятия и идеалы утратили все их значение.

Величайшей ошибкой национал-социализма, говорилось в листовке, был его компромисс с капитализмом, империализмом и буржуазией, что привело к «фиктивному социализму». Выгоды и привилегии для рабочих существовали только в военной промышленности. «Если бы Германию возглавляло истинно народное правительство, рабочее правительство марксистского типа, страна никогда не начала бы войну с Советской Россией; вместо этого Германия вступила бы в исключительно выгодное экономическое и политическое партнерство, для которого существовали все необходимые естественные условия, к тому же привлекательные».

В листовке подчеркивалось, что в побежденной Германии ни одна из существующих групп людей не может предъявить законные претензии на руководство страной. Буржуазия описывалась как «износившаяся и устаревшая»; офицерский корпус — «тупой, духовно закоснелый и непродуктивный»; из-за своего прошлого оба этих слоя общества лишены какого-либо права голоса в делах страны. В общем, это была слегка завуалированная атака на новое правительство.

Солдат старались убедить в том, что не следует цепляться за несуществующие идеалы среднего класса, а лучше обратиться к будущему. «Не давайте запугать себя словами „коммунизм“ и „большевизм“; в тысячах газетных статей, передач по радио и речей нацисты умышленно превращали эти понятия в жупел, искажая их истинное значение и содержание этого процесса. Только одна идея может правильно вести нас в настоящее и в будущее, может указать нам путь в будущее — коммунизм. В результате нацистского террора у нас нет оппозиции; немецкий народ в своей многомиллионной массе лишен лидеров и подобен разбредшемуся стаду овец. Может быть лишь один путь — строгая приверженность большевистской системе правления. Готовьтесь! Скоро прозвучит призыв к вам!»

Единственный случай показывает, что такой зажигательный материал в совокупности с советскими радиопередачами порождал не только академические дискуссии, но и серьезные споры. Однажды вечером капитан (ВМС) Ассман прибыл со срочной просьбой от заместителя начальника штаба оперативного руководства ОКВ, генерал-майора Детлефсена, приехать на плавбазу торпедных катеров, стоявшую на рейде на якоре; здесь собралось большое число молодых командиров торпедных катеров, возвращающихся из Курляндии. Они вели дискуссию, стоит ли вновь выйти в море и отдать себя в распоряжение Советов в Свинемюнде. Они настолько разочаровались в Западе, что Детлефсену, Ассману и адмиралу Рогге, который также прибыл сюда, пришлось приложить все силы, чтобы разубедить их.

Об этом и подобных инцидентах Дёницу доложил офицер разведывательной службы 16 мая. Наиболее часто использовался следующий аргумент: «Из-за унизительного обращения с нами со стороны западных держав мы должны организованной группой пробиваться на Восток». Выступление Сталина против какого бы то ни было расчленения Германии стало могучим фактором в этой усиливающейся провосточной тенденции. На молодое поколение произвел впечатление явно больший потенциал власти, а также возможности найти более привлекательные карьерные перспективы. В анализе политической ситуации, подготовленном в тот же день, доктор Штеллрехт, работавший в гражданском личном кабинете Дёница, приходит к весьма пессимистическому заключению. Он также придерживается мнения о невозможности возврата к буржуазному образу жизни. «Кроме того, наша молодежь всегда отличалась высокоразвитым национальным сознанием, и в последнее время мы сумели пробудить такие же чувства и в рабочих. Мыслящая национальными категориями молодежь и та часть рабочего класса, которая тоже обладает национальным сознанием, сочтут расчленение рейха нетерпимым; поэтому, чем хуже к ним будут относиться западные державы, тем сильнее будет позыв обратиться к Востоку и тем сильнее его будут придерживаться. Это может совсем легко произойти с рабочим классом, а среди молодой интеллигенции такое может случиться куда вероятнее, чем после Первой мировой войны. Даже тогда ситуация в германских средних школах была достаточно серьезной. Сегодня многие молодые офицеры убеждают себя, что Советская Россия способна предложить им хлеб насущный и будущее в качестве офицеров. В то же время, даже если только в порядке самооправдания, есть доводы для совершения некоторых действий в этом направлении, потому что это дает какую-то надежду на сохранение единства рейха и германского народа. Своим заявлением, что единство германской нации необходимо сохранить, Сталин затронул одну из своих самых опасных тем». Штеллрехт пришел к аналогичным выводам и в отношении позиции немецкого крестьянства.

Такие анализы и доклады требовали от Дёница какой-то реакции. Опасность коммунизма, о которой трубили на всех углах, теперь, похоже, превратилась в осязаемую угрозу. Военный флот все еще с досадой вспоминал мятеж 1918 г. Сейчас он грозил повториться в значительно более крупном масштабе и закончиться революцией, хуже той, что была в 1918–1919 гг. Точно так же беспокоили сообщения, поступавшие из сухопутных войск. После инспекционной поездки в районы городов Ольденбург-ин-Холыитайн и Нойштадтин-Холыитайн полковник Майер-Детринг сообщил о признаках ослабления дисциплины в результате советской радиопропаганды. В докладе о посещении группы армий «X» Блюментрита и района ответственности группы армий «Курляндия» подполковник Мезьер выразил серьезную озабоченность в отношении духа войск. Он доложил о гражданских лицах, начинающих возвращаться в советскую зону оккупации, появлении солдатских советов и распространении советских листовок.

Когда такие доклады стали накапливаться, Дёниц понял, что должен что-то предпринять. Кроме Штуккарта, который, похоже, занял чуть более терпимую позицию в отношении этих провосточных тенденций, большинство членов кабинета твердо придерживались прозападной ориентации, и Дёниц — более всех.

Поэтому Дёниц распорядился подготовить памятные записки с анализом восточной и западной ориентации для Германии. Из них сохранились две статьи, составленные доктором Штеллрехтом (ранее работавшим штабным офицером в канцелярии Розенберга в Берлине), а также памятная записка, возможно составленная в кругах разведслужбы, личная записка от министра экономики и черновик, найденный на письменном столе Шпеера в день его ареста. Бумаги Штеллрехта явно имеют рабочий характер. Сейчас (в 1960-х гг. — Ред.) ни Дёниц, ни Шверин фон Крозиг не помнят Штеллрехта, но эти документы тем не менее нельзя списывать как не имеющие значения. Они демонстрируют потрясающее единство мышления и аргументации и содержат идеи, которые, несомненно, были поданы самими Дёницем и Шверином фон Крозигом. Следует предположить, что Вегенер передал предложения, совместив их с мыслями, высказанными другими работниками канцелярии. По крайней мере, некоторые из этих документов наверняка были прочитаны Дёницем. Их отголоски слышатся в его разговоре с Руксом и Фурдом, а также в правительственном манифесте 20 мая. Наконец, документ, найденный на письменном столе Шпеера, был явным обобщением всех этих разнообразных идей, украшенным парой новых мыслей; он, очевидно, предназначался для Контрольной комиссии союзников, но неясно, был ли Шпеер его автором.

Ввиду отсутствия конкретных планов, разработанных правительством, эти бумаги стоят изучения, потому что проливают свет на преобладающий в то время интеллектуальный и политический климат мнений; кроме того, среди их устаревших идей суждено найти некоторые мысли, все еще имеющие ценность и сегодня. Хоть это и чуть больше, чем политические воздушные замки, но они показывают, какие возможные события могли быть на тот момент.

Меморандум Штеллрехта от 16 мая, озаглавленный «О политическом положении», начинается с общего исторического исследования, во многих отношениях напоминающего исторические извращения в гитлеровском стиле. Любимой иллюстрацией тех дней было сравнение с Тридцатилетней войной 1618–1648 гг.; даже Шпеер воспользовался им в своей речи 16 апреля, говоря о повсеместных разрушениях. Штеллрехт использовал этот пример для того, чтобы показать, что если после Тридцатилетней войны были приемлемы две идеологии, то ситуация мая 1945 г. в этом плане не сильно отличается. «Не может быть никакого вопроса о том, что все будут жить счастливо в соответствии со своими собственными принципами. И идеологически, и материально коммунизм все еще продолжает свое победное движение вперед; в англо-американских странах капитализм, хотя и делающий меньший упор на идеологию, добился огромных материальных успехов. Национал-социалистическая идеология вместе с фашизмом официально сошла со сцены. Сохраняются две другие идеологии».

Результаты выборов во Франции выставлялись как доказательство продолжающихся разногласий между союзниками. Социалистическая партия стала сильнейшей, но коммунисты пришли вторыми. «Американское материальное превосходство сумело освободить Францию, но не сможет помешать ее идеологическому развороту в сторону коммунизма».

Сохраняя верность партийной доктрине, автор далее описывает национал-социализм как единственную идеологию, способную противостоять коммунизму, и задается вопросом, как после исчезновения национал-социализма тенденции, подобные французским, сработают в Германии. И опять выдвигается аргумент, что буржуазный образ жизни более невозможен, потому что предполагает существование собственности, которая была «съедена войной». Более того, западные идеи уже не более привлекательны для немцев, чем коммунистическая доктрина.

«Против этого, однако, в Германии есть миллионы людей, которые говорят себе, что только с помощью западных держав они смогут вернуть утраченный дом, и готовы бороться за это. Но они также готовы сотрудничать с Востоком, если им предложат более терпимые условия жизни».

Из этого анализа ситуации Штеллрехт сделал вывод, что, если западные державы желают сохранить Германию на своей стороне, они будут сумасшедшими, если не дадут возможность немецкому народу выработать свои собственные идеи и возникающие из них институты. До мира еще было ох как далеко — «мы не в конце великой войны, а в ее середине».

Йодль придерживался таких же взглядов — «без всякого сомнения, не может быть вопроса о конце войны до тех пор, пока три великие державы не договорятся между собой».

Правительственная разведывательная служба сообщала, что мысли населения развиваются в этом направлении. Этот непрерывный поток информации и советов не мог не оказать влияния на формирование взглядов Дёница. Не стоит сомневаться, что он рассматривал национал-социализм как идеологию и форму правления, наиболее подходящую немецкому характеру, и в более мягком обличье, вроде «национал-социализма высокого класса», предпочел бы демократии западного типа.

Уже упоминавшийся меморандум, возможно подготовленный в кругах разведывательной службы, можно было бы использовать как предварительный проект некоего правительственного заявления. В нем повторяются многие расхожие темы: «Закон, порядок и восстановление являются фокальными точками, вокруг которых должны вращаться мысли каждого». Однако принимаемые меры, угрозы наказания и объявления по радио оккупационными державами вынуждали людей обращать свои мысли к политическим вопросам. В частности, пропаганда, исходящая из контролируемого Советами радио, создавала впечатление, что жизнь в восточной части страны может быть лучше. «Более всего мы озабочены тем, что замечаем такое развитие ситуации, которое может привести к неожиданным результатам. Если в ближайшем будущем люди начнут делать сравнение между явно безнадежным положением на Западе и теоретической возможностью лучших перспектив жизни в „Восточной зоне“, их мышление может быстро обрести политическую окраску, а это, в свою очередь, может привести к непредсказуемым последствиям». В рукописи на полях этого пассажа стоит замечание: «Слишком слабо. Ситуация уже ухудшилась».

Этот черновик содержит пространный анализ западной политики — «чисто негативной», попытку повернуть колесо истории назад, к 1918 г., и, по сравнению с более благоприятными перспективами на Востоке, отсутствие «импульса идеи». Весь состав правительства Дёница, фактически представляя собой военнопленных, не мог заставить свои голоса быть услышанными или оказать какое-либо положительное влияние. О целях правительства не было сделано никакого упоминания; однако, если бы они были достигнуты, потребовался бы целый ряд уступок, таких как средства для поездок и связи; все это требовалось чисто для административных целей и не подразумевало никакой политической деятельности. Хотя и будучи несколько полнее, этот документ отличается сильным сходством с правительственным меморандумом от 19 мая.

Эта статья включала также требования сохранения персонала. В последние годы, говорилось в ней, возникла такая сложная система рационов, квот и лицензий, что с ней невозможно справиться без опыта людей, которые с ней работали. Следует увольнять только неэффективных работников. «Было бы неразумно расстраивать управление общественными делами путем введения еще одной отрасли политики или увольнения всех национал-социалистов» — очевидная попытка возвратить национал-социализм через заднюю дверь, официально изображая его умершим.

Эта тема вновь повторяется, но на этот раз при рассмотрении Востока и постоянного роста его потенциала. Поэтому в надлежащим образом построенной Германии и «в дальнейшем развитии идеи германского сообщества лежит единственная гарантия против радикализации и покорения всей Европы — той Европы, которая является самым мощным экономическим партнером для всех других континентов, и прежде всего для Соединенных Штатов, и которая как семья свободных народов призвана вносить дальнейший вклад в благополучие и культуру человечества…» — фраза, напоминающая гимн хвалы геббельсовского типа в честь «культурных достижений».

Следующий раздел меморандума посвящен вопросу оценки национал-социализма. Эта часть неотшлифована, нечетка и полна туманных националистических и весьма элементарных мыслей. Ее важнейшая мысль: «Если оккупационные державы позволят немецкому народу самому распоряжаться вопросами жизненных потребностей (продовольствие, социальное обеспечение, занятость, транспорт, восстановление), то они должны позволить ему вырабатывать решения, соответствующие его собственному национальному характеру и склонностям. Если же они будут вмешиваться в эти вопросы, если, например, они будут препятствовать формированию местного самоуправления, общественной помощи, трудовой службы и т. д., то тогда они возьмут на себя полную ответственность за все, что произойдет».

Здесь все понятно. Внешне правительство представляет себя как чисто административный режим; тем не менее оно хочет взять на себя рычаги управления и, твердо усевшись в руководящем кресле, ввести силой свое специфически германское решение — иными словами, национал-социализм. Если нацистских специалистов не оставят на их постах, то союзникам грозят ответственностью за любые инциденты, которые могут произойти. ОКВ действовало тем же способом, когда отказалось от всякой ответственности за будущее поведение войск СС после ареста обергруппенфюрера Юттнера.

Вторая и более объемистая статья доктора Штеллрехта, озаглавленная «К вопросу о восточной или западной ориентации», является более информативной и всеобъемлющей. Благодаря своей центральной позиции между Востоком и Западом, говорится в ней, только в редких случаях и благодаря умению Бисмарка Германии удавалось удерживаться между двумя сторонами. Недавний опыт со всей очевидностью показал, что идея сильной Центральной Европы неосуществима. В долгосрочной перспективе она может существовать только при поддержке одной или другой стороны.

Штеллрехт предсказывал следующее: «Если нынешняя ситуация сохранится, нам грозит в перспективе не только территориальный раздел рейха на две половины, но и немецкий народ может быть расколот по своему мировоззрению на партии восточной и западной ориентации».

Один из способов предотвращения этого раскола, продолжает Штеллрехт, заключается в том, «сможет ли правительство добиться назначения Берлина местом пребывания правительства. Тем самым будет подчеркнуто единство рейха, и можно будет избежать создания сепаратного режима под пятой русских».

Здесь Штеллрехт явно ссылается на дискуссию, уже упоминавшуюся ранее, о переносе места пребывания правительства. В различных кругах Берлин упоминался в этой связи, но временное правительство не смогло решиться на совершение каких-либо официальных действий в этом направлении. До самого момента своего ареста так и не было решено, что же следует предпринять. Было признано, без уточнения, что единственным удобным местом для пребывания правительства рейха является Центральная Германия. Члены временного правительства не хотели портить отношения ни с англо-американцами, ни с русскими. По той же причине с самого начала правительство заняло приветливую позицию в отношении советской Контрольной комиссии и даже без официальных просьб издавало приказы о том, что «все важные запросы, заявки или предложения, направленные в адрес Контрольной комиссии западных союзников, должны также направляться и русским».

Главный интерес правительства, по словам Штеллрехта, состоял в том, чтобы избежать расчленения рейха. Придерживаясь аргумента о необходимости держать сторону либо Востока, либо Запада, если такая политика принесет успех, он далее проанализировал преимущества и недостатки восточной или западной ориентации.

«Для немцев первым побуждением было присоединиться к Западу. Англосаксонские державы являются в основном германскими по своим корням, а поэтому всегда считались кровными родственниками. Они выигрывали и проигрывали сражения за главенство среди германских народов. В результате было не только необходимо, но и сами немцы готовы признать этот факт и занять второе место в новой структуре распределения сил. Могло бы даже дойти до готовности вступить в Британское Содружество наций при условии, что это будет осуществлено с достоинством и гарантией предоставления необходимой основы для существования».

В «Майн кампф» Гитлер относил Англию, как и Италию, к желательным союзникам. Позднее, в так называемой «Германской доктрине Монро», он предложил держать континент в качестве заповедника для Германии и ее сателлитов. Сейчас, в мае 1945-го, люди в Фленсбурге вели дискуссии не более и не менее чем о вступлении в Британское Содружество на правах младшего партнера.

И Дёниц, и Шверин фон Крозиг забавлялись этими идеями. Невозможно сказать, кто был тут движущей силой. Независимо друг от друга оба заявляли, что размышляли о таких возможностях, а Дёниц утверждал, что дал согласие на подготовку проекта предложения в этом направлении. Однако, кроме ссылки на документ Штеллрехта, пока не было обнаружено никаких документов, в которых бы этот вопрос разбирался хоть как-то подробнее. Возможно, Дёниц упоминал о таких возможностях в разговоре — так же, как он обрисовал в общих чертах свои идеи о возможной структуре государства и правительства. Его взгляды могли быть переданы через Вегенера и восприняты в своем меморандуме Штеллрехтом. В те дни предпочтение Запада приветствовалось как доказательство демократических устремлений и использовалось для самооправдания. Однако образ мыслей Штеллрехта четко показывает, что основа во всех идеях была расовой и биологической, а не культурной и политической. Все исторические аргументы, приводимые в поддержку этих идей, несут отпечаток старомодного германского империализма. Например, Штеллрехт ссылается на борьбу саксов с франками и на германскую людскую массу в Европе, в которой Германия должна обрести свое место по причине своего потенциала и важности. Тем не менее он сомневается, готова ли Англия, в противоположность Германии, объединиться с другими германцами. Черчилль удостоился сомнительного комплимента: его отнесли к единственно «возможному партнеру новой великой политической концепции». Его позиция, однако, до сих пор остающаяся неизвестной, как полагает Штеллрехт, состоит в том, чтобы поддержать традиционную британскую систему «баланса сил» и изучить вопрос места, которое Германия может в ней занять. Поскольку он рассчитывает на ранний выход Америки — еще одной германской державы, — у Англии, как ему кажется, нет выбора, кроме как «обеспечить, чтобы Европа создала реалистический баланс сил внутри самой себя». А это может быть достигнуто только самими европейскими державами, и они не смогут этого сделать без Германии. Поэтому в определенной степени Англия должна стремиться к возрождению германской мощи, но в то же самое время прилагать усилия к тому, чтобы эта мощь зависела от ее собственной политики.

В политическом смысле эта мысль была здравой. Однако автор упустил из виду тот факт, что для западных держав в целом и для Америки в частности такого рода идеи были нереальными до тех пор, пока их объявленная цель изменения германской идеологии не будет достигнута. Как и все другие деятели, надеявшиеся на противоположный разворот в отношениях между союзниками (то есть переход к конфронтации. — Пер.). Штеллрехт недооценил эмоциональный элемент в политике союзников и переоценил соображения realpolitik (реальной политики. — Пер.).

Ход рассуждений Штеллрехта о сохранении немецкого военного потенциала (что, по его мнению, было в интересах Англии) демонстрирует грубое заблуждение в оценке менталитета и целей англосаксов, перемежаясь, правда, с рядом вполне разумных мыслей.

Его основное предположение заключалось в том, что в своей будущей борьбе за власть Англия не сможет обойтись без сильной Германии, воюющей на ее стороне. Хотя и начинаясь с ложной предпосылки, такое предположение приводит Штеллрехта к совершенно правильному заключению о том, что «если бы национал-социализм не вступил на этот путь, Германия не смогла бы вести последнюю войну»; поэтому он выдвигает аргумент, что по этой причине Англия должна разрешить существование национал-социализма в Германии. Одержимый идеей, что каждое государство должно стремиться исключительно к увеличению своей мощи и что войны поэтому неизбежны, Штеллрехт не смог осознать, что можно было бы обосновать свою мысль чем-то другим, нежели непрерывной готовностью к войне, и посему можно постоянно стремиться к тому, чтобы избавиться от того, что представляется ему необходимым для идеологической и политической борьбы. Однако в своем желании навсегда ликвидировать германскую военную машину союзники были очень далеки от осознания необходимости защищать Германию в случае борьбы не на жизнь, а на смерть.

Причина состояла в том, что истинная политическая цель войны ради выравнивания баланса сил в Европе была затуманена фактом, что она обрела характер крестового похода. Подоплека политических рассуждений в мае 1945 г., как она вырисовывается из этих рабочих проектов, показывает степень, до которой рациональные и эмоциональные точки зрения того времени, да и нашего тоже, втискивались в рамки этого исторического фона, и аналогичные цели как тогда, так и сейчас мотивировались по-разному.

Далее Штеллрехт изучает возможности восточной ориентации и соответственно преимущества, которые она может дать Советской России и Германии. В качестве модели соглашения он приводит Тауроггенскую конвенцию 1812 г., в результате которой Пруссия установила нормальные отношения с Россией (18 (30) декабря 1812 г. в Тауроггене (ныне Таураге в Литве) было подписано русско-прусское соглашение о нейтрализации прусского вспомогательного корпуса генерала Йорка, воевавшего против России в составе французского корпуса Макдональда. — Ред.). Эта выгодная ситуация исчезла с расширением панславизма, к которому впоследствии добавилась коммунистическая тема «освобождения мира». (В 1914 г. не «панславизм» был виноват в развязывании войны, а пангерманизм руководства Германии и Австро-Венгрии, желавших жизненного пространства на Востоке и на Балканском полуострове. Приведенный пассаж фактически оправдывает и Гитлера в стиле доктора Геббельса, хотя всем давно известно, что Гитлер, так же как и кайзер Вильгельм II, искал жизненного пространства и был нападающей стороной. — Ред.) Умышленная аналогия понятна: на одной стороне — панславизм и коммунистическая идеология, а на другой — пангерманизм и идеология национал-социалистическая.

Россия, продолжает он, ухитрилась воплотить в жизнь идею славянского единства, в то время как на Западе все еще отсутствовал «идеологический импульс» в направлении германского единства. Вполне возможно, что Россия избежит ошибок в попытке ликвидировать всех национал-социалистов. Кроме того, ей следует попробовать склонить на свою сторону солдатскую массу в Германии, и Сталин уже пытается воспользоваться германским национализмом. Однако в то же самое время СССР создаст в Германии коммунистическую организацию. В своей зоне он сумеет развернуть немцев к Востоку, а посему встает вопрос, разумно ли будет правительству возглавить это движение. Пока, правда, еще не было свидетельств того, что Россия намерена поддержать германское правительство. Однако она может это сделать, поскольку ей нужны германские офицеры и солдаты, а они, в свою очередь, связаны присягой гроссадмиралу. Поэтому для России может оказаться выгодным, если Дёниц выскажется в пользу европейской системы под советским главенством.

Неясно, какие основания были у Штеллрехта для такого категорического заявления, что России «нужны» германские офицеры и солдаты. Просто это было широко распространенное мнение, как выявилось в инциденте с плавучей базой торпедных катеров.

Штеллрехт считал огромным для Германии преимуществом то, «что Россия может позволить рейху оставаться в границах 1939 г. Этим предполагалось, что Америка покинет Европу и что (в особенности если Германия повернется к Востоку), Англия не сможет удержать Европейский континент». Еще одним преимуществом являлось то, что советская военная мощь может оказаться недолговечной и что со смертью Сталина она может рухнуть. До настоящего времени ни одна из азиатских гегемоний в Европе не была долгоживущей, и тогда Германия автоматически вновь обретет свои позиции в качестве важного фактора силы.

Эта часть документа завершается исследованием характера и возможностей славянской расы, которое, по своей сути, имеет чисто пангерманское происхождение и является отголоском идей Розенберга и Гитлера. Она полна таких клише, как «ему [славянину] нравится чувствовать руку хозяина» или «он строго подчиняется требованиям» и т. п. Единственная проблема в том, как долго сможет продержаться «большевистский правящий класс с его азиатскими методами». «Славянская кровь не может мановением руки произвести руководящий класс или класс господ, способных удержаться». Возможная переходная суть советского государства сравнивалась со стабильностью британской государственной структуры.

Главные недостатки восточной ориентации Штеллрехт усматривал в отсутствии германского партнерства и «баланса сил». В то время как западные державы нуждаются в Германии, чтобы сдерживать Россию, последняя, как только достигнет своих целей, уже не будет более нуждаться в Германии. Штеллрехт также предвидел серьезный «биологический ущерб», поскольку, следуя национал-социалистической практике, считал, что весь правящий класс будет ликвидирован.

Россия, утверждал Штеллрехт, не будет спешить с продвижением к Атлантике; она вполне может себе позволить подождать, пока американцы не уйдут из Европы. Тем не менее для Англии и Америки весьма желательно, чтобы процесс шел быстрее, но уже не стоит ожидать, что что-либо произойдет в этом году.

Еще одна опасность в случае разворота Германии на Восток, как считал Штеллрехт, — коллективизация сельского хозяйства и ликвидация предпринимателей, в то время как с Западом нынешняя экономическая структура в своей большей части будет сохранена. В последнем случае, однако, как он предсказывал, множество крестьянских хозяйств будут в столь же плохом состоянии, как и до 1933 г.

Он считал, что русские вывезут промышленное оборудование, но Запад будет использовать другие методы для обеспечения немецкой экономической зависимости.

Зависимость от Востока загонит Германию в интеллектуальную и культурную изоляцию; однако в союзе с Западом у нее будет возможность принимать участие во всемирной системе. Германия под влиянием России потеряет свою индивидуальность, но сможет ее вернуть на Западе — при условии, что не станет идеологически извращенной!

Тем не менее существует ряд неизвестных факторов, которые следовало принимать во внимание, утверждал Штеллрехт; однако, если перед Германией встанет необходимость сделать выбор между Востоком и Западом, восточное решение выглядит более неблагоприятным.

После конечной ссылки на необходимость реалистической оценки, свободной от каких-либо идеологических соображений, Штеллрехт закончил свои тезисы рекомендацией сотрудничества с Западом. Однако что из этого получится, могут решить только обстоятельства.

Но еще до того, как Дёниц успел прочесть эту рекомендацию, он уже сделал движение в этом направлении. 17 мая его вызвали на собеседование на «Патрию» с генералом Руксом и политическим советником Эйзенхауэра Робертом, и по этому поводу гроссадмирал, похоже, выложил свои карты на стол. Мэрфи прежде всего потребовал доказательств его полномочий и копий радиосообщений из Берлина. Дёниц далее изложил свои взгляды на ситуацию, упомянув о своих попытках отвода войск с Востока за демаркационную линию на Западе и о шагах, которые он предпринял для спасения самых способных германских ученых от русских, чтобы они могли оказаться под рукой на Западе в случае необходимости. Предупреждение Дёница о возможной большевизации Европы было сформулировано в таких настойчивых выражениях, что Рукс и другие, видимо, пришли к выводу, что он предлагает совместное наступление немцев и Запада с целью воспрепятствования советской гегемонии в Европе. Хотя Дёниц и не сделал прямого предложения (никаких записей этого разговора не было обнаружено), оба американца восприняли это предложение как приглашение к антибольшевистскому крестовому походу — что в основном и было желанием Дёница. Когда его предупреждения не возымели желаемого эффекта, Дёниц почувствовал, что должен предпринять дальнейшие шаги. В тот же самый день он дал интервью корреспонденту Би-би-си Эдуарду Уорду и упомянул о растущей опасности коммунизма в Германии. Затем Дёниц пригласил Рукса и Фурда для дальнейших переговоров в свою канцелярию. Запись этой встречи имеется. Из нее видно, что Дёниц полагал, что должен добавить больше «пара» в эту проблему. Она также показывает, что немецкие взгляды на рабочем уровне совпадали с понятиями на «самом верху» западных союзников. Тем не менее в этой беседе Дёниц не стал призывать к совместным военным действиям:

«Я вам вчера сказал, что в последние месяцы войны и прямо перед капитуляцией огромный поток беженцев хлынул с Востока на Запад из боязни перед русскими. Немецкий народ в целом настроен антирусски. Люди думают: „Как только наступит мир с Западом, тогда мы сразу же продолжим войну против русских всей своей мощью“.

Сегодня позиция немцев в районах, оккупированных вами, весьма отлична. Повсюду завоевывает популярность такая точка зрения: почему бы нам не поладить с большевиками? Так думает уже большая часть рабочего класса. В Гамбурге уже вывешено множество красных флагов. По городу разъезжают грузовики и мотоциклы с красными флагами. Эта тенденция перейти на сторону русских уже охватила средний класс и все круги националистов. Даже в вермахте получает все большую популярность точка зрения, что сотрудничество с Россией — это правильное решение. Сторонники этой идеи — молодые офицеры, которые приходят ко мне и к своим старшим офицерам и заявляют об этом совершенно открыто. Они, например, спрашивают меня: „А не было бы лучше, если бы до капитуляции вы приказали перегнать все корабли и подводные лодки в Кронштадт?“

Западная Германия, оккупированная вами, сейчас стремится спонтанно или по собственному побуждению перейти к русским. Эта тенденция очень заметна и развивается очень быстро. Причины таковы: весьма открытое поведение русских и, с другой стороны, ваше собственное, фундаментально ошибочное, отношение к немецкому народу».

Далее Дёниц привел примеры для иллюстрации этих двух моментов. По первому пункту он подчеркнул, что Сталин объявил, что не имеет желания расчленять Германию или уничтожать немецкий народ, и он так себя и ведет. Множатся сообщения о быстрых темпах восстановления в советской зоне оккупации. В Берлине заработало метро, и железные дороги вновь функционируют. Немецким рабочим разрешено разговаривать с русскими, звучит немецкая музыка, с людьми обращаются доброжелательно, предлагая сигареты и конфеты. Население на Западе узнает об этом, и «как снежный ком» здесь растут прорусские настроения.

Да, обращение с немцами на Западе было полным контрастом. Там, вероятно, полагали, что «немецкий народ полностью состоит из преступников». Западные союзники хотели лишить немецких матерей права воспитывать своих детей. Заявления, что вся немецкая молодежь была плохой, звучало оскорблением для каждой женщины, чей сын был убит. Газеты были полны сообщений о концентрационных лагерях; немецкий народ знал, что эти истории «преимущественно преувеличены и являются пропагандой»; в любом случае людей в этом винить нечего, потому что они ничего не знали о лагерях. Говорили о военных преступниках, когда каждый знал, что это неправда. По сравнению с быстрым восстановлением экономики на Востоке на Западе все находилось в застое. Вместо того чтобы разрешить железнодорожным организациям приступить к работе, их бомбардировали требованиями предоставить данные и статистику.

«Железнодорожники говорят, что даже после самых жутких воздушных налетов они через очень короткое время запускали движение транспорта»; никогда раньше движение не останавливалось на столь долгое время. «То же самое относится ко всем отраслям экономики и общественным предприятиям. Вас интересует только полное искоренение национал-социализма. Хотя в разных местах это делается по-разному, членов партии и государственных организаций арестовывают — вплоть до самых мелких служащих. В результате этого все парализовано, потому что этих людей заменить некем; более того, народ понимает, что нарушается чувство справедливости, потому что каждый знает, что большинство из арестованных являются не закоренелыми нацистами, а мирными, достойными, уважаемыми гражданами. Все, что вы делаете, направлено на уничтожение единственного противовеса надвигающемуся коммунизму…

Все слои немецкого народа и вермахта, даже те, кто до сих пор чувствовал себя явным англофилом, сейчас быстро отворачиваются от вас в сторону России. Основная причина — это ошибочное, вдохновленное идеологией намерение полностью искоренить национал-социализм. По моему мнению, настало время принятия решения о политическом будущем Западной Германии. Если вы будете продолжать относиться к немецкому народу так, как это вы делали до сих пор, он повернется к России, и Сталин, несомненно, воспользуется своим шансом».

В конце Дёниц отметил, что на него самого непрерывно происходят нападки в прессе англосаксонских государств — то, что никогда не происходило во время войны. В прессе всегда справедливо освещались и он сам, и подводная война, как и должно быть в ожесточенной, но честной борьбе. «Сила на вашей стороне; то, что вы сделаете со мной, — это ваше дело, но вы должны четко понимать, что в этом случае мое влияние на вермахт исчезнет».

Людде-Нейрат говорит, что слова Дёница явно произвели впечатление на этих двух генералов — хотя явно не в том смысле, на какой рассчитывал Дёниц.

Хотя и в менее агрессивных выражениях, памятная записка, найденная на письменном столе Шпеера, была в такой же степени прямолинейной. По целому ряду пунктов она пересекается с двумя статьями Штеллрехта и с уже обсуждавшимся меморандумом, происхождение которого остается неясным. В ней также содержится ряд новых мыслей.

В этом документе вначале рассматриваются различные народы Европы и их отличающиеся друг от друга политические системы, причем подчеркивается, что «в конечном счете аспектом свободы европейского народа должна быть свобода выбора своего собственного образа жизни в рамках своей собственной политической системы». Германия прошла внутренний и внешний коллапс, пропаганда союзников ежедневно клеймит как фальшивые идеи предшествующей системы, а представители прежнего порядка окрещены преступниками.

«Оккупация разделила Германию на две половины — восточную и западную. С огромнейшим интересом немецкий народ следит сейчас за представителями держав-победителей, чтобы понять, представляют ли они политическую систему, нравственный кругозор и образ жизни, превосходящие те, при которых жили немцы до сих пор. После такой войны, которая велась с таким ожесточением и с таким количеством жертв, побежденные, естественно, жаждут в порядке компенсации некой лучшей формы человеческого существования — для того, чтобы оправдать понесенные жертвы, несмотря на поражение. Если в целях обеспечения немецкого народа лучшим и более надежным существованием одержать победу не удалось, если, несмотря на все его самопожертвование, судьба решила по-другому, неизмеримые жертвы этой войны можно было бы все же оправдать, если бы вместо старой нашлась какая-нибудь система, обеспечивающая более высокий уровень человеческой жизни. Поэтому немецкий народ смотрит на победителей со жгучим интересом и задается вопросом, даровала ли тем судьба победу по той причине, что они являются представителями более высоких человеческих принципов».

Эта фразеология указывает на Шпеера как автора, поскольку он был одним из немногих, кто учитывал моральные аспекты всех этих дебатов. Однако в недавнем интервью (в конце 1960-х гг. — Ред.) он отрицал знание или авторство этого документа. В статье затем повторяются хорошо известные аргументы о естественной привязанности немцев к Западу, их разочаровании в западных державах и о более приличном отношении к ним русских. «Многие немцы поэтому приходят к заключению, что „дом истинной гуманности“ следует искать в системе, представляемой советским образом жизни».

В этой статье также выражается мнение, что в том, что касается молодежи, возврата к буржуазному образу жизни быть не может, а также что молодые офицеры и солдаты видят большие перспективы на Востоке, чем на Западе.

«Желание германского правительства должно состоять в том, чтобы оккупированные части страны преодолели свои бедствия в одинаковой степени и чтобы немецкий народ не ощущал оскорблений своего достоинства. Германское правительство не может стремиться к такому развитию, которое, доводя людей до крайностей, превратило бы Германию в источник недовольства. Германское правительство не может даже представить себе, что это желание не будет встречено с симпатией со стороны союзных правительств».

Кроме того, продолжал Шпеер, германское правительство не желает видеть немецкий народ расколотым и живущим при различных системах.

Однако оно также не желает, чтобы та или иная система стала использовать Германию в качестве проводника… В принципе каждый народ должен выработать свою собственную идеологическую и политическую систему в соответствии со своими собственными взглядами…

Этот принцип свободы выбора будет представляться нарушенным, если для всей Европы станет обязательной какая-то одна политическая точка зрения или какой-то единственный образ жизни. В этом случае ни народы Европы в целом, ни немецкий народ в частности не смогут внести свой достойный вклад в этот свободный общественный новый порядок.

Германское правительство осознает, что это применимо и в том случае, если какая-то одна политическая система становится обладателем подавляющей военной мощи. В течение столетий целью британской политики было сохранение индивидуальности европейских народов с целью, чтобы они не подвергались какому-либо заметному господству какой-либо одной нации.

Однако, если произойдет так, будь то намеренно или непреднамеренно, что этот принцип в будущем европейском порядке не будет соблюдаться, германское правительство в таких условиях сочтет для германского народа лучшим занять его законное место в той политической системе, которой политическими событиями предназначено стать руководящим фактором в этом европейском порядке…

Если, однако, союзные правительства сделали свой выбор в отношении процесса, который уже происходит в немецкой нации, германское правительство готово сотрудничать в рамках европейского порядка любым способом, который будет служить его народу. Оно будет благодарно, если его больше не будут лишать возможности делать это…

Имея более глубокое знание немецкого менталитета, оно в состоянии сделать особый вклад в строительство долгосрочного европейского порядка, основанного на реальном знании европейских условий и требований.

Ну, это, по крайней мере, ясно. Это близко к угрозе — то есть если условия, против которых временное правительство выступает в «Западной зоне», будут сохраняться, то германское правительство может сделать выбор (и сделает его) в пользу Востока. Ссылка на позицию «проводника» подразумевает, что Германия должна сохранять форму внутренней организации, считающуюся для нее необходимой, — иными словами, национал-социализм. Единственным смыслом свободы, очевидно, представляется право устанавливать любую форму внутреннего правления, которая нравится; здесь нет ни единого слова о свободе личности.

В целом, однако, люди понимали, что в ближайшем будущем у Германии мало надежд на создание независимого общества. Это ясно из протокола совещания в министерстве экономики, где в столь многих словах излагается мысль, что надо сделать выбор; с Западом имеется возможность «что район к западу от Эльбы может развить некую полузависимую форму, вроде сателлита, при этом Восточная Германия, как единое целое, может достичь культурной и, возможно, биологической автономии. Лишь только если мы решимся в пользу одной из этих двух возможностей, может возникнуть какая-либо свобода действий, и это предполагает, что еще можно пользоваться властью гроссадмирала Дёница и энергией более молодого поколения». Это написано доктором Эрхардом Медингом, который был старшим государственным служащим в министерстве внутренних дел, а затем был нанят РСХА в феврале 1944 г. как эксперт-советник III управления, группа А, подгруппа АЗ — «Внутренняя администрация территории рейха». Глава III управления Олендорф направил его к Гёрделеру, тогда уже осужденному на смерть (за участие в заговоре 20 июля 1944 г. В случае успеха именно Гёрделер становился рейхсканцлером. — Ред.), с длинным перечнем вопросов по деталям восстановления экономики, включая роль, которую суждено сыграть государству и местным учреждениям, а также вопросы детального планирования и т. д. Гёрделеру над этим пришлось работать в тюрьме, и ставилась, вероятно, цель отодвинуть во времени его казнь. Мединг перебрался в Фленсбург вместе с Олендорфом. Поскольку статья содержала личные взгляды Мединга, сомнительно, можно ли брать ее в качестве указания на провосточные симпатии со стороны Олендорфа; тем не менее она показывает, что члены правительства рассматривали эту возможность. Сам Олендорф всего лишь привлек внимание Контрольной комиссии к растущей подверженности немецкого народа аргументам и действиям умной советской пропаганды и усилиям, предпринимаемым Дёницем перед лицом столь угрожающих тенденций.

Однако при обобщении всех этих статей бросается в глаза, что в них предусматривается присоединение либо к Востоку, либо к Западу; здесь нет никаких мыслей о возможном крупном центральноевропейском экономическом союзе или каких-то общих европейских договоренностях в рамках движения за объединенную Европу. Примечательно также, что Франция нигде не упомянута как великая держава.

В письме Геббельсу Шверин фон Крозиг пожаловался, что Германия не выдвинула никаких конкретных планов по созданию нового порядка. Да и сам он лично не много сделал с того момента, когда в мае 1945 г. стал главой правительства (рейхсканцлером) и министерства иностранных дел. Шверин фон Крозиг ограничился рядом цветистых фраз, посвященных первостепенным проблемам и срочности мер по оказанию помощи. Более отдаленные политические цели «для блага немецкого народа как составной части миролюбивого человечества» надлежало рассмотреть только после преодоления нынешней чрезвычайной ситуации.

Единственный документ, дающий какое-то представление о германских идеях в отношении нового порядка, был составлен не в Фленсбурге, а в Фушле (очевидно, Фушль-ам-Зе близ Зальцбурга в Австрии. — Ред.) сотрудником министерства иностранных дел; он датирован 1 мая и был доставлен в Фленсбург, когда это учреждение было вызвано в «Северную зону». Этот документ представлял собой проект «обращения» Дёница, который предстояло обнародовать при заключении перемирия. После незначительных исправлений он превратился в «Декларацию германского правительства о безоговорочной капитуляции», но так и не был опубликован и, возможно, предназначался в качестве памятной записки для германских миссий за рубежом. В обоих черновиках государство-нация, сформированное

историей и родством, берется как фундамент для существования народа; однако не делается секрета из факта, что здесь затрагивается вопрос продления существования германского рейха. В следующем разделе документа рассматривается право всех государств свободно устанавливать свою внутреннюю структуру. Однако при этом признается, что это право ограничивается, «когда нарушаются интересы сообщества стран в целом или возникает угроза образу жизни других народов».

Первоначальный вариант принимал такие ограничения в случае Германии, хотя и с оговоркой, что должна быть определенная взаимность; однако в «декларации» говорится следующее: «После получения в последней войне горького опыта немецкий народ по своей собственной воле признает это ограничение». Тут, по крайней мере, хоть какое-то свидетельство здравого смысла и самокритики.

Заявляется, что даже некоторые ограничения национального суверенитета будут приемлемы «в надежде, что международная организация, которая будет создана, примет во внимание потребности Германии в ее существовании».

В остальной части статьи речь идет о необходимости улучшения катастрофической ситуации в Германии, «сердцевине Европейского континента», в ином случае «остальному миру придется похоронить всякую надежду на экономический прогресс и политическую стабилизацию». Оригинал содержал предложение по германскому вкладу в быструю ликвидацию военного ущерба, но в фленсбургской версии этот пассаж был опущен.

Ничего конкретного не сказано по поводу того, на какие ограничения своего суверенитета была готова согласиться Германия, так что можно подозревать, что эти словоизлияния были лишь данью вежливости в адрес Атлантической хартии. (Подписана 14 августа 1941 г. на борту линкора «Принс оф Уэльс» Рузвельтом и Черчиллем. В хартии провозглашались отказ от захватов чужих территорий, признание суверенных прав народов, в частности их права избирать себе форму правления и т. д.) Кроме того, в своей речи 2 мая Шверин фон Крозиг заявил, что нельзя найти «в Сан-Франциско (где был подписан 26 июня 1945 г. Устав ООН (50 государствами), вступивший в силу 24 октября 1945 г. — Ред.) осуществления того, чего жаждет напуганное человечество», поскольку никакой порядок не может быть основан «на превращении поджигателя в миротворца».

2 мая «Нью-Йорк тайме» охарактеризовала Дёница как человека, заслуживающего не больше доверия, чем Гиммлер; он явно считался человеком, назначенным германскими вооруженными силами для ведения мирных переговоров. В последующие дни газета в нескольких случаях называла его «новым фюрером» или даже, ошибочно, «рейхсфюрером». После капитуляции 8 мая она подчеркивала, что ни союзники, ни Швеция, Испания или Швейцария не должны воспринимать претензии Дёница всерьез.

Союзники явно были настроены на то, чтобы о капитуляции объявил человек, которого выбрал сам Гитлер, а не какой-нибудь «не поддающийся описанию гражданский». Соглашение с Дёницем должно было поставить печать поражения на национал-социалистическое государство и предотвратить возникновение какой-нибудь новой легенды «удара в спину». Первоначально, похоже, не было принято какого-то твердого решения о том, как обращаться с гроссадмиралом. То ли как члена нацистской элиты его надо классифицировать как военного преступника, а может, просто считать его побежденным командующим воюющим видом вооруженных сил?

В странах союзников призыв к безусловному разрыву с прошлым звучал день ото дня все громче; за этим была заметна тревога — хотя нацистская партия была разгромлена, Генеральный штаб и генералы все еще пользовались доверием народа, и не было никаких признаков нового демократического движения. Команда Дёница, в свою очередь, именовалась «так называемым правительством», «правительством» в кавычках, «временным режимом», «режимом капитуляции», «фленсбургской группой» или «фленсбургским кружком». Первая четкая ссылка на германское «правительство» содержалась в сообщении о его аресте.

Посол в своих мемуарах пишет, что Дёниц и его кабинет были захвачены врасплох и «ошеломлены» своим арестом. На самом деле разведслужба держала гроссадмирала полностью в курсе сообщений в иностранной печати, и начиная с середины мая он ждал своего ареста в любой момент. На этот случай уже было подготовлено объявление: «Во вражеской печати с недавних пор участились упоминания и требования моего интернирования. Поэтому следует считаться с возможностью, что в качестве осуществления дальнейших мер по капитуляции оккупационные державы произведут мой арест. В этом случае я рассчитываю, что войска сохранят строжайшую дисциплину и откажутся от искушения применить силу. На любой подобный взрыв эмоций оккупационные державы ответят новыми мерами подавления против германского вермахта и немецкого народа; это может лишь усложнить задачу, возложенную на меня и на всех нас, — стремиться к тому, чтобы, несмотря на поражение, германский народ продолжал существовать».

В том, что касалось фленсбургского правительства, первым в серии враждебных заявлений во вражеской прессе стал комментарий в лондонской «Таймс», о котором служба информации доложила 12 мая. В нем говорилось, что невозможно далее терпеть сотрудничество между Дёницем и союзниками. Вместо этого надо включить гроссадмирала в список военных преступников. Однако в то время на слуху не было крупных личностей, с которыми союзники могли бы вести переговоры и кому они могли доверять.

В приложении к «Ежедневному отчету» от 12 мая служба информации добавила анализ на тему «Союзники и правительство рейха». В нем отмечалось, что ссылка Черчилля на Дёница как «назначенного» главу государства могла представлять собой официальное признание, но также и подразумевала существенные оговорки. Ни один другой ведущий государственный деятель не сделал какого-либо особого заявления. Их позиция может проистекать из того факта, что они разрешают дальнейшее пребывание правительства рейха на своем месте. Однако никто еще не назвал это правительство «достаточным правопреемником прежнего германского правительства». Напротив, и печать, и радио в последнее время во все возрастающих масштабах потворствуют полемике и критике в адрес временного правительства Германии. «Это создает впечатление либо рекламируемой подготовки к неизбежному отзыву признания, либо, в ином случае, общественное мнение настраивается на то, чтоб выразить свое недовольство даже ограниченной степенью признания, которое было предоставлено правительству рейха.

В момент смерти Адольфа Гитлера общая военная ситуация в Германии была настолько неблагоприятной, что союзники могли с уверенностью рассчитывать на полную победу в ближайшем будущем. С точки зрения чисто военной стратегии и объявленной цели полного разгрома Германии в момент назначения гроссадмирала союзники не испытывали необходимости в признании какого-либо нового центрального политического органа власти в качестве преемника предыдущего правительства; еще меньше было для этого причин, учитывая спорный по существующей конституции способ назначения главы государства».

Далее в этой оценке отмечается, что первоначально безоговорочная капитуляция считалась чисто военным делом, решаемым там, где это касалось союзников, простым объявлением со стороны ОКВ. Для этой цели правительство не требовалось.

Из этого аргумента выводится заключение, что для того, чтобы позволить правительству его существование, нужны другие причины. Они коренятся в отсутствии среди союзников единодушия в вопросе, кто должен играть ведущую политическую роль в Германии в будущем. Естественно, британские и советские интересы вступили в конфликт. Вполне возможно, что у обеих сторон имелись более или менее укомплектованные германские правительства; предложенная Британией команда, возможно, получила бы моральную поддержку со стороны Соединенных Штатов «с включением в нее, однако, эмигрантов (то есть бежавших из гитлеровской Германии евреев), проживающих в США». Поэтому правительство рейха рассматривалось как нечто вроде паллиатива, который следует использовать столь долго, пока не будут устранены разногласия в отношении пока не найденного решения. Это могло (но не должно было) тянуться слишком долго, поскольку «у союзников не было альтернативы: либо правительство Дёница, либо разрыв отношений. Если бы они пожелали, то могли отстранить правительство рейха и вступить в более или менее неограниченный переходный период, в течение которого каждая сторона могла бы взять на себя полный суверенитет в своей зоне оккупации. Тогда в рейхе не было бы высшего политического органа власти, и державы, вовлеченные в ниспровержение Германии, занялись бы укреплением и консолидацией своих позиций в своих зонах — и все это шло бы во вред немецкому народу и, прежде всего, идее объединенного рейха. В течение этого периода развернется скрытая борьба, и каждая сторона будет стремиться создать структуры власти в рейхе (в своей зоне) по своей системе и под своим руководством».

Это весьма примечательный анализ. Действительно, внутри союзной коалиции в то время существовали серьезные расхождения во мнениях относительно направления, в котором должно происходить развитие ситуации в Германии, как уже было показано через различные национальные группы планирования при военной администрации. Кроме того, существовало, например, внутреннее соперничество между штабом Верховного командования союзных экспедиционных сил и американской группой в Контрольной комиссии. Также существовали противоречия во властных структурах Великобритании. Агентство Рейтер сообщило, что неразбериха в отношении правительства Дёница в Фленсбурге даже увеличилась. Все выглядело так, будто в Лондоне не имеется никакого уполномоченного органа, способного прояснить ситуацию.

14 мая немецкая служба информации представила подобное же мнение, напечатанное в «Таймс». Очень важно, подчеркивала газета, устранить существующую путаницу в отношении статуса гроссадмирала Дёница. Он ведет себя как признанный глава государства. Это положение не только аномально, но и опасно. Такое проявление неприязни в британской прессе было вызвано радиообращением фельдмаршала Буша по поводу его командных полномочий в районе Шлезвиг-Гольштейна. В отчете агентства Рейтер в газете «Таймс» утверждается, что ни Буш, ни Дёниц не вызывают достаточного доверия, чтобы позволить им сформировать правительство, с которым союзники вступят в переговоры. Кроме того, этот инцидент показал абсолютную необходимость провозглашения будущей политики союзников и создания центральной Контрольной комиссии.

Степень, до которой приказ фельдмаршала Буша привлек внимание к проблеме существования германского правительства в Фленсбурге, была продемонстрирована статьей в «Нью-Йорк тайме» от 13 мая, написанной Джоном Мак-Кормаком и не замеченной немецкой службой информации. В ней говорится: «Признание полномочий Буша подтвердит лидерство Дёница, от которого это зависит. Это будет подразумевать, что германский рейх все еще существует, а Дёниц является главой государства. Далее можно ожидать появления региональных правительств, укомплектованных немецкими чиновниками, работающими под управлением союзного военного правительства».

Антони Иден, похоже, тоже был встревожен объявлением Буша и написал Черчиллю, который ответил на его послание 14 мая: «Очень важно, чтобы капитуляция германской нации была бы завершена через учреждения, имеющие над ней власть. Я ничего не знаю и знать не хочу о Дёнице… Вопрос для нас состоит в том, есть ли какая-нибудь власть, чтобы заставить немцев сложить оружие?.. Приказы Буша, видимо, имели целью заставить немцев сделать то, что мы от них хотим. Мы никогда не сможем управлять Германией без помощи немцев… Иногда возникает огромное преимущество, если на некоторое время позволяешь событиям развиваться самим по себе… Конечно, необходимо помнить, что если Дёниц — полезный для нас инструмент, то его придется списать за его военные преступления, совершенные им, когда он командовал подводными лодками. Вам нужен рычаг, которым можно манипулировать этим побежденным народом, или вы собираетесь сунуть руки в этот взбудораженный муравейник?»

Служба информации цитировала новые возбужденные комментарии в прессе в связи с радиопередачами из Фленсбурга. Газета «Дейли мейл» упомянула о «загадочной станции»; «Дейли экспресс» горевала по поводу того, что некий член военной иерархии, которую союзники поклялись уничтожить, обрел «новый престиж и власть в качестве преемника Гитлера»; 16 мая агентство печати Иксчейндж Телеграф сообщило, что газета «Таймс» присоединилась к хору недовольных позицией союзников по «фленсбургским немцам». После проведения жестокой, безжалостной подводной войны, говорится в сообщении, Дёниц не выглядит подходящим партнером как для осуществления условий перемирия, так и для функций главы государства. Во многих местах задается вопрос, не следует ли с ним обращаться как с военнопленным. Путаница может закончиться лишь с формированием союзной Контрольной комиссии (в июне был создан Контрольный совет из четырех главнокомандующих союзников — на него возлагалась верховная власть в Германии, на период выполнения его основных условий безоговорочной капитуляции. — Ред.), а это займет несколько недель. А до этого момента на Эйзенхауэре лежит огромная ответственность. Его нынешний визит в Лондон вместе с Монтгомери был связан с этими проблемами. Возможно, Черчилль сделает заявление в палате общин о позиции союзников в отношении Дёница и «фленсбургского правительства».

Во Фленсбурге узнали, что американская пресса также проявляет живой интерес к судьбе германского правительства. Редакционная статья газеты «Нью-Йорк геральд трибюн» от 16 мая была посвящена дискуссии, и в ней говорилось, что союзники могут сохранять порядок и руководить Германией без помощи гроссадмирала и нескольких генералов. В статье говорилось о «комедии гротеска», фальшивом «правительстве» и задавался вопрос, почему Дёница и его людей до сих пор не упрятали за решетку, как военных преступников. Редактор «Нью-Йорк тайме» в тот же день обратил внимание на задержки информации союзной Контрольной комиссии, от которой правительство Дёница получает напрямую свои приказы вместо того, чтобы получать их от отдельных командующих войсками союзников. Статья выразила мнение, что германские административные проблемы носят слишком срочный характер, чтобы их затягивать и далее. Если центрального руководства придется дожидаться слишком долго, то наступит момент, когда будет невозможно придерживаться согласованной политической линии.

Немецкие лидеры ожидали заявления Черчилля с заметным волнением. 16 мая в 22:00 радио Гамбурга объявило, что сегодня на вопрос о правительстве Дёница он ответил следующее: «Я не уверен, можно ли сказать в данный момент, что в Германии существует какая-либо государственная машина, будь то центральная или региональная, и в любом случае я предпочел бы говорить об администрациях, чем о правительствах… В целом немцы должны управлять своей страной сами. У нас нет желания брать это бремя на себя».

Для членов временного правительства это заявление было весьма двусмысленным. До сих пор они не претендовали на большее, чем функции администраторов. Однако уже на следующий день надежды на благоприятный поворот событий еще более ослабли. Фельдмаршал Буш доложил, что сотрудничество с Монтгомери становится все более и более затруднительным, и в нескольких случаях его подвергли унизительному обращению.

17 мая газета «Дейли скетч» сообщила о пресс-конференции генерала Клея, на которой он заявил, что одной из первых задач является осуждение военных преступников. Дёниц, Геринг, фон Рундштедт и Кессельринг вместе с другими известными национал-социалистами будут сняты с их нынешних постов и заключены в тюрьму в ожидании приговора, который будет вынесен им как военным преступникам.

Также 17 мая газета «Дейли экспресс» опубликовала заявление Роберта Мэрфи о том, что германское правительство не признано, а Дёниц рассматривается как представитель германского Верховного командования. Задачей последнего является разоружение и демобилизация германских вооруженных сил. Когда этот процесс будет закончен, Верховное командование будет распущено. Мэрфи также заявил, что Дёниц считается военнопленным.

Однако в тот же день 17 мая состоялась встреча между Дёницем и Мэрфи. Неизвестно, прочел ли гроссадмирал заявление Мэрфи заранее. Но что наверняка, так это то, что в результате этой встречи Рукс и Мэрфи обратились к Эйзенхауэру с рекомендацией об увольнении Дёница и правительства. Рукс также пришел к этому заключению в результате изучения деятельности Дёница; он считал, что существование какого-либо германского правительства серьезно препятствует реализации планов союзников. После их самой первой встречи Рукс доложил в штаб Верховного командования союзных экспедиционных сил о ссылке Дёница на необходимость центральной германской власти в Германии. Но перед этим, решив порекомендовать увольнение правительства, Рукс хотел посоветоваться с Мэрфи; они были знакомы друг с другом уже более двух лет, работая вместе в штабе союзных сил, Лондоне, а потом в Касабланке, Оране и Алжире. Рукс соответственно запросил Беделла Смита о том, может ли Мэрфи приехать в Фленсбург. Когда поэтому Дёниц разворачивал свои идеи об угрозе большевизации Европы, и Рукс, и Мэрфи согласились, что сейчас настал момент положить конец деятельности «фленсбургской группы». Особое подозрение у Рукса вызывал тот факт, что Гиммлер все еще находился в бегах. Он допускал мысль, что Дёниц и правительство занимаются укрывательством рейхсфюрера. Поэтому дальнейшее сотрудничество с ними исключает всякое доверие и осложняет планы союзников о наказании военных преступников и денацификации Германии.

В результате поведение самого Дёница, похоже, стало фактором, который привел или даже ускорил арест его самого и его правительства. Ему не удалось эффективно избавиться от таких ведущих нацистских лидеров, как Гиммлер, а его доводы по поводу необходимости сражения с большевизмом показались американцам обычным повтором нацистских лозунгов. Рано или поздно его, несомненно, арестовали бы благодаря давлению общественного мнения. Однако в то время Эйзенхауэр все еще хотел использовать ОКВ для быстрого разоружения и демобилизации вермахта. По получении доклада Контрольной комиссии он сказал Руксу 18 мая, что такой шаг необходимо обсудить с русскими; но в то же самое время для ареста Дёница и его персонала должны быть приняты все подготовительные меры. 19 мая Эйзенхауэр дал указание 21-й группе армий союзников связаться с Контрольной комиссией в плане ареста членов правительства и ОКВ.

Так что решение приступить к арестам явно не является результатом давления русских, или, как излагает это Дёниц, «в интересах дружбы с Россией», или, говоря словами Шверина фон Крозига, «как жертва на алтарь англорусской дружбы». Советская Контрольная комиссия только приехала вечером того же дня, когда Рукс отправил свою рекомендацию. Советская позиция могла быть дополнительным фактором, как и давление общественного мнения в странах союзников. В действительности принять такое решение вынудила общая атмосфера.

Массированные атаки советской печати на Дёница и его правительство начались с объявления радио Москвы 17 мая и достигли своего пика 20 мая. Можно предположить, что в то время намерения Эйзенхауэра стали известны Москве и были встречены с одобрением. Газеты «Правда», «Известия» и «Красная Звезда» хором опубликовали статьи на эту тему 20 мая. В «Правде» некий «Обозреватель» написал, что союзники способны поддерживать порядок в Германии и без помощи Дёница, Шверина фон Крозига и разбитых генералов. Похоже, что гитлеровские генералы страдают от иллюзий, что могут оставаться «на поверхности». Необходимо положить конец такому состоянию вещей. Оставлять разоружение на попечение руководства германского вермахта равносильно «превращению браконьера в егеря». «Известия» объявили, что случай с Дёницем превращается в опасную политическую игру, вызывая озабоченность во всех странах; «Красная Звезда» задавала вопрос: «Неужели люди хотят создать хаос в Европе?» и, ссылаясь на тех, кто разрешает Дёницу и его теневому правительству существовать, отвечала на этот вопрос утвердительно.

Также можно заявить, что арест правительства наверняка не произошел по причине, как это часто предполагается сейчас, знаменитой директивы Объединенного комитета начальников штабов (JCS) 1067. В этой директиве рассматривается первая фаза политики США в отношении Германии, и этот документ оставался в силе до 1947 г. Хотя она и была, как утверждает Клей, подготовлена 14 мая, но была доведена до сведения ведущих американских деятелей только 21 мая, и то под завесой строжайшей секретности. В разделе 3 части I централизованное управление Германией не только исключается целиком, но и в определенных обстоятельствах предусматривается некоторая форма централизованного контроля над:

а) такими жизненно важными общественными службами, как железные дороги, средства связи и энергетика;

б) финансы и внешняя политика;

в) производство и распределение важнейших товаров.

Однако раздел 6 гласит, что «все, кто активно поддерживал нацизм или милитаризм, и все прочие лица, проявившие враждебность в отношении целей, стоящих перед союзниками, должны быть уволены и исключены из всех государственных учреждений и сняты со всех важных постов».

Даже если Эйзенхауэр получил эту директиву до 21 мая, то, скорее всего, она лишь укрепила его в своем решении. И не в этом состояла истинная причина фленсбургских арестов.

В правительственных кругах в Фленсбурге люди хорошо знали о нарастающей враждебной реакции прессы; они замечали, что оккупационные власти проявляют все большую и большую суровость. Однако они не догадывались о том, что принятие мер, которых они опасались, было ускорено их собственным поведением.

ОКВ не питало особых иллюзий. В заключительной части ситуационного доклада от 18 мая генерал Винтер из ОКВ «Юг» объявляет, что начиная с 16 мая с его южной группировкой намеренно обращаются как с военнопленными и его солдат размещают соответственно этому.

После ареста Кессельринга командование в «Южной зоне» перешло к следующему по званию командиру — генерал-полковнику авиации Отто Десслоху. Он был целиком занят разоружением люфтваффе, а потому назначил генерала Зигфрида Вестфаля, начальника штаба у Кессельринга, замещать его в качестве командующего «Западом». Это перемещение было одобрено штабом 7-й армии США и командованием 6-й группы армий (в которую входили 7-я (амер.) и 1-я (фр.) армии. — Ред.). с которыми велись переговоры о разоружении. Однако это не согласовывалось с представлениями генерала Винтера, поскольку во всех практических смыслах он отныне исключался из иерархии командования. 19 мая американцы положили этой путанице конец. Они назначили Вестфаля командующим «Югом» и отдали ему в подчинение все части германских сухопутных войск и люфтваффе, находящиеся в этом районе, тем самым исключая из командной цепочки ОКВ «Юг» группу армий «Г» и Верховное командование люфтваффе. С этого времени переговоры велись уже напрямую между Вестфалем и командованием 7-й армии США.

Вестфаль доложил об этом решении Йодлю. 20 мая он получил следующий ответ по радио: «Вы должны извлечь максимум из этого назначения. Как и все мы, вы обязаны снести несколько яиц перед тем, как превратиться в вареную курицу» (нельзя не отметить беззаветный патриотизм Йодля, которого вскоре повесят в Нюрнберге. — Ред.).

Пресса союзников во многих случаях пользовалась грубой формой выражения своих намерений: Дёница и его людей надо использовать до тех пор, пока этого требуют обстоятельства, и, как только они сделают то, что от них нужно, избавиться от них.

ОКВ подготовило письмо в Контрольную комиссию, докладывая, что по сообщению командующего ОКВ «Юг» с ним и с его штабом обращаются как с военнопленными. В соответствии с этим вступает в силу статья 5 Конвенции о военнопленных от 27 июля 1929 г., и с этого момента офицеры этого штаба не будут предоставлять никакой информации, кроме той, что касается их имени, звания и личного номера. По этой же причине ОКВ более не считает себя в состоянии заниматься сбором данных в отношении «Южной зоны». Вероятно, это письмо так и не было отправлено.

22 мая Йодль убрал заголовок «Конфиденциально» с письма от Вагнера — офицера, отвечавшего за трудовую службу в «Северной зоне», — заметив: «Сегодня уже нет ничего конфиденциального». В тот же день Дёницу было приказано явиться на следующее утро на «Патрию» вместе с Йодлем и фон Фридебургом. Узнав об этом, он так прокомментировал новость: «Пакуйте чемоданы».

Прием, оказанный ему на борту «Патрии» 23 мая, подтвердил его подозрения. Никто не встречал немцев на сходнях, не было никаких офицеров, и часовые не брали «на караул». Была лишь огромная толпа репортеров. За день до этого агентства Рейтер и Америкэн Юнайтед Пресс напечатали сообщения о Контрольной комиссии и отметили, что в ближайшие дни в Фленсбурге произойдет некое событие. ЮП сообщило, что группа корреспондентов из штаба Верховного командования союзных экспедиционных сил отправилась из Парижа в каком-то определенном направлении. Их целью мог быть только Фленсбург.

Дёниц, Йодль и фон Фридебург вошли в кают-компанию судна, превращенную в конференц-зал. Здесь они встретили генерала Рукса вместе с бригадным генералом Фурдом, генералом Трусковым и одним или двумя переводчиками. Рукс заявил, что вызвал их в соответствии с указанием от генерала Эйзенхауэра. В согласии с советским Верховным главнокомандованием Верховный командующий западными союзниками принял решение, что германское временное правительство и ОКВ вместе с их персоналом подлежат аресту в качестве военнопленных. Посему временное правительство распускается. Его члены вместе с персоналом ОКВ берутся под стражу 21-й группой армий союзников. С этого момента каждый из них должен считать себя военнопленным. По выходе из этого помещения офицер союзников проводит их в места нынешнего проживания. Там они могут собрать вещи, взяв с собой столько багажа, сколько потребуется, и пообедают. Затем их проводят к самолету, и они вылетят в 13:30. Рукс спросил Дёница, хочет ли тот сделать какое-либо заявление, и услышал в ответ: «Любое слово в этой ситуации будет излишним». Йодль передал требуемую информацию — три папки в конвертах, содержащие личные мемуары и военные документы.

Эта официальная церемония ареста была проведена благопристойно. Затем последовал унизительный, хотя и явно хорошо распланированный спектакль.

Как обычно, члены правительства и некоторые офицеры собрались в 10:00 на ежедневное совещание у министра иностранных дел. Едва началось совещание, в комнату ворвались вооруженные до зубов британские солдаты с криками «Руки вверх!». Всех немцев заставили полностью раздеться, и каждого обыскали на наличие оружия или секретных документов; в других комнатах офицеры и секретарши были подвергнуты такому же обращению.

Когда Шверин фон Крозиг стал протестовать против особенно недостойного обыска, один старший немецкий офицер, оказавшийся рядом с ним, успокоил его словами: «Продолжайте улыбаться».

Единственный, кто ухитрился сохранить свои штаны, был заместитель начальника штаба оперативного руководства ОКВ — у него были такие тугие сапоги, что британские солдаты не смогли их стянуть с ног. Тогда командовавший всем британский капитан сорвал с него Рыцарский крест и наступил на него. Были отобраны даже часы и кольца, которые тут же исчезли в карманах британских солдат. А офицер прокомментировал, что «в солдатской манере, существующей с незапамятных времен, они [британцы]… освободили немцев от некоторых сувениров».

Затем пленные промаршировали с поднятыми над головой руками во двор, где их построили в шеренгу и фотографировали в этом положении, при этом их снимали на кинопленку и делали зарисовки от шестидесяти до восьмидесяти репортеров. Это действо длилось три четверти часа, а затем немцев повели забирать свои вещи. Тем временем их комнаты подверглись обыску и грабежу.

В управлении полиции Фленсбурга Дёница и его помощника вынудили вытерпеть подобный неприятный обыск. Был отобран маршальский жезл Дёница, кроме того, из его багажа были украдены некоторые личные вещи. Этот «анклав» был оцеплен двумя пехотными батальонами, кроме того, подкатил бронетанковый полк, а еще один пехотный батальон находился в резерве.

Арест явно задумывался как «большое шоу», с намерением выставить германских лидеров в смехотворном виде и лишить их всякого достоинства. В газете «Нью-Йорк тайме» от 24 мая Дрю Миддлтон писал: «Сегодня скончался Третий рейх», намекая, что все оказалось столь же просто, как и увольнение нежелательного слуги или избавление от надоевшего насекомого. Этим он раскрыл истинную цель этой акции. Этот газетный писака заявил: «После ареста гроссадмирала Дёница и его сообщников не осталось никаких следов от какого-либо германского правительства. Победители нацистов полностью контролируют ситуацию, и управление Германией отныне становится их обязанностью».

В своей декларации от 5 июня 1945 г. союзные державы официально взяли в свои руки высшую государственную власть в Германии. «Переходный период», запланированный по возможности на 12 мая при поддержке Временного правительства начался. «Подспудная борьба» между партнерами военной коалиции усиливалась, и раскол Германии стал ее очевидным признаком. И он существует и по сей день (существовал до 1990 года, когда ГДР, существовавшая на востоке Германии, была поглощена ФРГ. — Ред.).