Она лежала на соломе в каком-то помещении. Пахло прелью и мышами.

Под потолком виднелось зарешеченное окно, через которое едва пробивался свет месяца. Если бы был день, то можно было бы осмотреться, но сейчас все тонуло в темноте. В ушах звенело. Губы запеклись от крови. От удара, свалившего её с ног, на голове осталась огромная шишка.

— Хорошо, хоть по лицу не били, — подумала девушка, — А ведь за нападение на Князя, могли и убить.

Последнее, что она помнила, — как плюнула ему в лицо, и всадник, привёзший ее в город, ударил мечом, плашмя, по затылку.

Мысли в голове ворочались медленные, тяжелые. И сейчас она вряд ли бы ответила себе на вопрос, зачем пошла за Лейлой в рощу. Какая-то тайна? Подруга смешно округляла глаза и шепотом обещала что-то рассказать. Проклятое любопытство! Далась ей эта тайна!

А ведь утро начиналось так прекрасно. Наступил летний месяц и в день Солнцестояния старейшины разрешили провести праздник. Праздник выбора Пары.

Небо начинало сереть. Я еще раз осмотрела место, в котором находилась, и поняла, что в помещении нет дверей, вообще нет выхода. Каменный мешок. Решетка окна под потолком. И в очередной раз задалась вопросом, как я сюда попала.

В памяти не было ни одной подсказки. В ушах звенело, голова казалась пустой после бессонной ночи. Страха при этом не было, — лишь злость на собственную глупость. Через какое-то время раздался скрежет, — кусок стены отъехал в сторону.

В проеме стоял Колдун, за его спиной торчали два стражника.

Мужчина огляделся, делая шаг внутрь, а я подумала, что могла бы назвать его красивым, если бы не черная татуировка на лице, и глаза, заполненные Тьмой после колдовства,

— Ну что, Дара, не передумала? Выглядишь не очень, — то, что выражало его лицо, должно было сойти за сочувствие, хотя вряд ли кто-нибудь бы этим обманулся.

По возрасту он был близок к возрасту Гарона, моего старшего брата: высокий, сильный, черные смоляные волосы, стянутые шнурком, простая черная рубаха, скрывающая фигуру и заправленная в кожаные штаны, на поясе короткий меч. На плечи накинут черный плащ. Его можно бы было принять за обычного горожанина, если бы не богато расшитый пояс и амулеты, висящие на шее. Да и взгляд, — черный, пронзительный, прожигающий насквозь.

— Откуда ты знаешь моё имя? — Меня замуровали? — я встала, опираясь о стену; было странно слышать гортанное наречие и видеть чужого мужчину рядом, но сил спорить не было, — их вообще не было, и это тоже было странным.

Колдун усмехнулся:

— В камне не слышен стук сердца; мне не нужно, чтобы тебя нашли раньше времени. И не питай иллюзий. У Князя нет намерения тебя отпускать, — колдун улыбнулся еще шире, хотя взгляд его оставался жестким, цепким,

— Гонцы уже повезли дары твоему отцу. Мой господин не хочет войны. И женится на тебе, как только привезут согласие, — первый мой вопрос остался без ответа.

— У нас спрашивают согласие у девушки, — вспыхнула я,

— А разве ты против, — осклабился он, — Будешь Княгиней, — ярость придала мне сил. Я бросилась на него,

— Верните меня домой! — Колдун схватил меня за локти, прижимая:

— Ты можешь выйти отсюда прямо сейчас, вместе со мной, привести себя в порядок, и занять покои княгини, приготовленные для тебя, — звучало как насмешка,

— Или продолжать свой бессмысленный бунт, сидя в этом каменном мешке и теряя силы, — он наклонился к моему уху,

— Ты чувствуешь, как камень пьёт твои силы, Дара? — и отступил на шаг,

— Выбор за тобой, — я осела на пол, предпочтя солому покоям княгини.

Колдун развернулся к выходу, и уже делая шаг в проём, оглянулся:

— Да, и не советую кричать или впадать в истерику, — больше всего Тьма любит негативные эмоции. Тебя лишь выпьют быстрее, — и камень вновь уехал в стену, закрывая проход за Колдуном, отрезая меня от мира.

Я оценила совет. Даже не совет, а эту внезапную странную откровенность. Может Колдун думал, что дети пустыни ничего не знают о чёрном камне? Или пытался меня запугать еще больше?

Я знала. Поэтому и не кричала, не звала на помощь, старалась держаться спокойно, не впуская в голову ни одну мысль, — ни свою, ни чужую.

— Когда мы ослаблены, больны, дезориентированы, наступает место для Неуверенности, которая тянет за собой Страх, а тот привлекает чудовищ Тьмы. Мы сами впускаем этих сущностей внутрь. Заворачиваем их в правдивую обёртку, и оживляем внутри себя, — говорил отец, — Тьме не нужна открытая дверь. Ей достаточно трещины, куда она сунет свое щупальце.

— Думай хорошие мысли. Думай хорошие мысли, — твердила я как мантру. Но хорошего не вспоминалось. Оставалось лишь не думать плохие.

Время тянулось как бархан в пустыне. Длинно и однообразно.

Почему иногда день пролетает птицей, а иногда час кажется нескончаемым?

Когда-то отец наказал меня, заставив носить воду овцам. С утра и до вечера. Тогда день тоже казался бесконечным. Плечи ныло, руки покрылись волдырями. И откуда у нас столько овец? — злилась я. Хорошо, что он не заставил напоить всех животных вообще.

Теперь я понимала, что наказанием было правильным, но тогда оно казалось до нельзя обидным и унизительным,

— Я самая важная в стане! От меня зависит то, что никто не умрёт от жажды! — да что там от жажды, думала я, мои источники питают растения и наполняют купальни.

— Почему ко мне не относятся согласно моим заслугам? — и даже топнула ногой от возмущения.

— Заслугам, — прищурился отец, — пусть будет, по-твоему. Сегодня ты сделаешь только одну маленькую часть из всего, чем так гордишься, — напоишь овец. Своими руками. Из кувшина. Воду от поилок отведи. А вечером расскажешь мне, чем отличается Дар от заслуг.

Вечером врачеватель накладывал на мне ладони толченый стебель первоцвета и ругал отца за неправильные методы воспитания детей.

Но методы были правильными. Я на всю жизнь запомнила, что Дар, — это то, что даётся свыше, и ничего общего с заслугами не имеет. Потому что заслуги, — это то, что делаем мы своими руками.

Тем вечером за общим столом, впервые, в мою честь был произнесен тост об использованной мной возможности напоить животных. Мне было семь. И чувствовала я себя так, словно не было боли в руках и ломоты во всём теле, так, словно мне действительно предоставили возможность, а не дали наказание.

Впрочем, так и было. Отец учил в каждой неприятности видеть возможность.

Силы заканчивались. Я ждала солнца, чтобы напитаться Светом, но точно зная, что оно уже поднялось, по-прежнему не видела ни одного луча; света в каморке не становилось ни больше, ни меньше. Окно казалось нарисованным.

В следующий раз Колдун пришёл, когда сумерки начали сменяться темнотой; в его руках была корзина с фруктами и лепешками, кувшин с водой.

— Милая строптивица, не соскучилась? Я пришёл с миром, — черные глаза смотрели на меня испытующе,

— Поверь, мы не злодеи. И если первоначальный план не выполняется, есть и запасные варианты, — он сел рядом. Было неприятно находиться к нему так близко, да и еда выглядела возмутительно дразняще. От запаха свежего хлеба закружилась голова.

Я подумала, что выгляжу как драная степная кошка, у которой под пылью не виден цвет окраса. Моё самое нарядное платье напоминало грязную тряпку. Обереги и амулеты с меня сняли стражники князя. Волосы цвета спелой пшеницы, струившиеся вчера ниже пояса, сейчас были заплетены кое-как, и казались грязной паклей. Наверняка от меня воняло.

Но больше жажды, голода и отвращения к себе, меня мучали вопросы: добралась ли Лейла до стана? Смогла ли поднять тревогу? Почему за мной до сих пор не приехали?

Колдун протянул мне виноград,

— Ждёшь воинов-освободителей? Забудь. Я написал твоему отцу, что у вас с Князем всё было сговорено заранее. Ты сама сбежала, — он дернул уголком рта, — к любимому.

Я возмущенно посмотрела на него,

— Это неправда! Лейла подтвердит. Она видела, как меня похитили!

Колдун прищурился, цокнул языком,

— Милая, милая Лейла! — Но почему ты решила, что она вернулась домой? Её роль в этом спектакле была короткой, впрочем, как и её жизнь, — он притворно вздохнул,

— Всё закончилось для неё быстро. Впроче, если бы она не согласилась заманить тебя, то я бы нашёл другой способ.

Встретившись с ним взглядом, я четко, по слогам произнесла: — Я ни-ког-да не стану женой Князя!

Мужчина посмотрел на меня серьёзно, — Это твоё последнее слово? — и протянул мне кувшин:

— Попей! Не зачем себя так мучать. Жаль, что ты не передумала.

Я взяла кувшин, сглотнула пересохшим горлом и только начав пить, поняла, что он с жадностью следит за каждым моим глотком, не сводя взгляда с моих губ.

— Какая же я дура! — подумала вдруг, поняв, что вода начинает горчить, а Колдун, неотрывно глядя на меня делает пассы пальцами опущенной руки.

В ушах зазвенело. И падая, я почувствовала, как сильные руки подхватили меня. Колдун, развернувшись, сделал шаг к выходу.

Пришла в себя я ранним утром. За окном серело.

Вошла рабыня с умывальными принадлежностями. Мочка ее правого уха была разрезана, как и у всех рабов. Поклонившись и не поднимая глаз, она поставила все на столик в углу. Ощущение слабости никуда не делось. Мысли текли вяло. Комната, в которой я проснулась была богато убранной и казалась мне странной. Я никогда раньше не видела кроватей и это тоже казалось странным, — лежать так высоко, как на постаменте. Дома мы спали на тюфяках.

Вошла вторая рабыня, в руках у неё было белое льняное платье, и сандалии. Девушки не смотрели мне в глаза. Боялись? У нас рабы так себя не вели.

Найденные или купленные, они по Закону получали свободу через год. Даже женщина, привезенная с войны, жила в доме воина год без притеснений. Ей брили голову, наносили хной знаки на лице, делая непривлекательной и запрещали трогать. Она учила язык, обычаи, и получала право войти в народ после повторного согласия воина не ней жениться и ее согласия стать частью племени. Того, кто не принимал Свет, сжирала внутренняя Тьма. Внутри стана выжить темным было невозможно. Сбежать тоже.

Разрез на ухе можно было увидеть лишь у стариков, которые предпочли рабство свободной жизни и в знак этого принимали метку. Отец говорил, что хотеть быть рабом, — это грех. Тело человека лишь сосуд для души, принадлежащей Неназываемому. Невозможно вместо его управления принять власть Хозяина. Но были и те, кто вместо свободы выбирал сытое рабство. Свобода ведь могла быть и голодной.

Оказывается, ночью кто-то раздел меня и вымыл. Волосы и все тело пахли какими-то благовониями. Сил сопротивляться не было, также, как и возражать. Слабость наполняла всё тело. Низ живота болел. Заглянув под покрывало, я осознала, что спала обнаженной. И кровать не выглядела мирно. Напротив, всё на ней были перевернуто, на простыне засохли бурые пятна. Сев, и опустив глаза, я поняла, что на внутренней стороне бедер тоже засохло что-то липкое вместе с кровью. В голове не было ни малейшего понятия о том, что со мной произошло.

Я не была ребёнком и не раз помогала бабушке принимать роды у женщин. Живя в племени, мы всё знали о совокуплении. Это не считалось чем-то грязным. Просто было частью жизни. Но это для животных. Что же происходит между мужчиной и женщиной, за пологом шатра, я понятия не имела. Это рассказывали невесте и лишь перед обрядом единения.

Ужас перехватил дыхание, тисками сжал сердце, покрывая меня изнутри ледяной коркой, но никак не прорываясь наружу.

Казалось, я существую в двух слоях реальности. Страх и непонимание бились внутри, а на лице не отражалось ничего, кроме безмятежности.

Служанки, поняв, что я сама не встану, подняли меня, отвели в угол комнаты, поставили в лохань, обмыли и одели. Голову покрыли завесой и вывели из комнаты.

Оказалось, что дом, в котором я нахожусь просто огромный. Мы шли через череду комнат, предназначения которых я даже не понимала. Вокруг был камень. Камень под ногами и камень над головой. Проклятый камень. Стены вместо ткани и окна-бойницы. Если бы этот камень был белым, я бы могла смириться, но он был черным. Черный город. Черный Колдун. Черный Князь.

Меня вывели из дома и повели через площадь. Начался последний предрассветный час, когда небо кажется серым, и ночь, отступая, крадёт напоследок все краски.

Навстречу шел Колдун.

— Доброе утро, моя красавица. Сегодня ты затмишь солнце! Князь ждёт тебя наверху для проведения ритуала.

Я подняла глаза, — Ритуала? По вашему обычаю? Отец дал согласие?

Колдун скривился, — Нет. Но это уже и не важно. Нет так ли, Дара?

Я молча передвигала ноги, двигаясь как кукла, — не важно, не важно…

Мы с Колдуном поднялись по лестнице на возвышение в центре площади, похожее на пирамиду. Наверху, вровень с городской стеной, было небольшое пространство, на котором возвышался лишь Жертвенник, с востока ограниченный стеной с небольшой нишей, куда приносили подношения. Здесь в Городе проводили ритуалы.

Площадку было видно со всех сторон и даже из-за стен города. Рядом с жертвенником стоял Жрец. Напротив — Князь. Он впился в меня черным, непроницаемым взглядом. В лице его что-то дрогнуло, тут же скрываясь за маской властности. Белая рубаха, расшитая черным бисером, черные кожаные штаны, дорогой пояс с ножнами. Неужели ему не холодно?

Меня поставили рядом с Князем. Площадь под жертвенником была заполнена людьми. Не только мужчинами, но и женщинами. Нельзя сказать, что они радовались. Выражения лиц разнились по спектру от равнодушных до недовольных.

Если бы я не обладала зрением Хавартов, я бы не увидела. Но сейчас, даже не вглядываясь в лица, а видя свет их душ, я поняла: недовольных больше. Было странным, что лишь у Колдуна и Жреца души были цвета Тьмы. Остальные выглядели серыми всполохами, разнясь лишь оттенками. Князь полыхал кроваво черным. Похоже, многим здесь было не по душе его решение жениться на дочери пустыни.

Жрец начал воскурять благовония. Он сыпал их из разных коробочек на тлеющие угли, приговаривая что-то. Темные проводили свои ритуалы до восхода солнца. Заканчивался предрассветный час.

Наконец Жрец, подойдя, поднял завесу с моего лица, и соединил наши руки, продев их в черный обруч. Казалось, что обруч сделан из камня, но был совсем не тяжелым.

Размахивая совком с тлеющим благовониями, зачерпнутыми с жертвенника, служитель, начал что-то говорить нараспев глухим, низким голосом. Его черная хламида развевалась на утреннем ветру, из-под низко надвинутого капюшона, на меня смотрел мрак. Глаза, поначалу блестевшие белками, становились все более безжизненными, их заволакивала Тьма.

Голос поднимался все выше и выше. Если до этого мне было только холодно, то теперь стало еще и страшно. Обруч нагревался, запястье обжигало.

До меня дошло, что никто не спросит моего согласия. Фактически, я уже принадлежала Князю. К жертвеннику поднесли простыню, показав всем пятна, Жрец бросил ее в огонь.

— Прими Кровь Княгини! — закричал он, и снова перешёл на незнакомый язык.

Неожиданно, с жертвенника взметнулось черное пламя, простыня разом вспыхнула, и сгорая, исчезла, не оставляя после себя даже пепла. Пламя опало. Угли продолжали мирно тлеть.

Голос Жреца поднимался всё выше, казалось в нём уже нет ничего человеческого, и в момент, когда он оборвался на самой высокой визгливой ноте, запястье мое опалило огнём.

Тело наполнилось силой. Морок, так крепко державший меня до этого, вдруг начал рассеиваться.

И я вспомнила ночь, заливаясь краской стыда.

Меня никто не брал силой. Эта ночь подарила мне совершенно новые, невозможные ощущения. И я сама приняла Князя, приняла его Тьму

— Ты моя, и только моя! — шептал Князь мне ночью на ухо. Не князь, — Рэдгар. Он назвал мне своё настоящее имя. Не побоялся. Внутренней своей сутью я поняла, что имя настоящее, но своего в ответ не назвала.

Задыхаясь от воспоминаний, нахлынувших так не вовремя и впервые за все время ритуала, посмотрев в глаза Рэдгар, я выдернула руку. Поздно. Раньше не было сил, а теперь нет выбора.

Обруч исчез, вместо него левое запястье обивала лента Тьмы: черная метка, похожая на браслет, нерушимая как само наше единение, связавшая мою внутреннюю Тьму с Тьмой Князя до последнего вздоха — его или моего. Такая же была на правой руке Князя.

Какое-то движение, началось внизу на площади, за нашими спинами. Слышался ропот, возгласы недовольства. Не выдержав, я обернулась. Люди расступались. Разрезая толпу черноволосых горожан, выделяясь среди них, чужеродным пятном, не глядя по сторонам, закаменев лицами, шли светловолосые мужчины. Мои братья. Впереди, в длинном белом одеянии, — мой отец.

Он шел по площади, колыхавшейся как серое море. Видел раздражение, злость, недовольство горожан от присутствия чужаков в городе. Видел не лица, не людей, а свет их душ, их настроения. Положительных эмоций не было. Самые нейтральные, — любопытство и заинтересованность.

Если бы не мирный договор и не обман Колдуна, Гарон и Лохем снесли бы этот город еще вчера. Но приехав сюда в сумерках позавчерашнего дня в поисках пропавшей девушки, воины не были впущены в Город. Ночью ворота закрывались для всех чужаков без исключения.

О том, что искали дочь Вождя, говорить было запрещено. Нельзя было давать шанс для манипуляций. Да это бы ничего и не изменило. Любую другую девушку искали бы также. И искали. Лейлу, подругу Дары. К ночи нашли в роще, с перерезанным горлом.

Родителям сказали сразу, к нему же в шатер зайти боялись. Боялись его ярости и гнева. Боялись пыльной бури, способной всё снести на своём пути. Успокоить его умела лишь Дара. И то, что её не нашли, давало надежду. Маленькую, но надежду.

Когда же вошли в шатер с двумя венками, один из которых был в крови, он закаменел, лишь через долгий удар сердца поняв, что на венке его дочери нет крови. И понял также, что она жива, раскрытием почувствовав, что её свет горит совсем рядом, в Городе. Знать бы только где именно.

Утром отряд поехал снова и им было разрешено обыскать город. Князь к ним не вышел, а Колдун, странно усмехаясь, готов был открыть для воинов любую дверь.

В этом не было необходимости. Охотник мог отыскать Дару по стуку её сердца даже самостоятельно, но обыскав весь город, проведя здесь полный день, воины вернулись в сумерках обратно ни с чем. Город закрылся для чужаков.

Он дожидался сыновей у шатра, не впустив гонцов Князя внутрь, думая больше о судьбе дочери, чем о том, как принять случившееся и избежать кровопролития.

Я стоял на возвышении и охватив единым взглядом всю картину, от черной метки на руке дочери, до гаснущих углей на жертвеннике, понимал, что мы опоздали.

В Город не пускали до рассвета. И получалось, что Ритуал начался вместе с открытием ворот. Хорошо еще, что вчера было получено разрешение на вход в Город. Не пришлось тратить время хотя бы на это.

Город был огромным, гулким, и… живым. Черный камень, напитанный Тьмой, покрывал все вокруг. Еще на входе в город, у крепостной стены, и после, идя по пустым улицам, я слышал призывы Жреца, несущиеся над городом, понимал, что начался какой-то обряд, но до последнего надеялся на Чудо. Людей видно не было, только шаги гулким эхом отдавались от мостовой.

— Милосердный, на тебя уповаю я! Кто я такой, чтобы идти против Воли Твоей? Куст верблюжьей колючки, несомый Силой Твоей! Клянусь, что приму все, что уготовано мне! Только воплоти пророчество, данное мне на смертном одре! — слова крутились мантрой, мы приближались к центральной площади.

Впереди и сзади шли стражники. Глупцы! Даже моих сил хватит, чтобы от Города осталась груда камней. Но здесь есть люди, хоть и подчиненные Тьме.

«До последнего вздоха у человека есть возможность обратиться к Свету. Поэтому душа его бесценна и хранима Создателем!»

Чуда не произошло. Угли почти погасли, руку Дары обвивала лента Тьмы. Значит нашел Колдун, за что зацепиться. Мой план полетел в тар-тартары.

Хорошо еще, что Лохем не видит. Его было бы не остановить.

Оглядев всех тяжелым взглядом и растягивая время до принятия решения, я обратился к Князю:

— Спасибо, Князь, за щедрые дары, что ты прислал племени! И за отказ принять от нас выплаты за пребывание рядом с Городом. И за разрешение остаться на равнине на сколь угодно долгий срок, — я стоял свободно, расправив плечи, и пятеро моих сыновей, таких же светловолосых и голубоглазых, стояли позади меня. Контролируя каждый свой вздох, я старался даже искоса не взглянуть на Колдуна, хотя по-настоящему опасным здесь был лишь он.

— Как я сказал тебе ранее, мы своих за чужих не отдаем. И чужих за своих не берём. Поэтому я пришел спросить тебя лично, Князь Черного Города, — я выпрямился еще больше, и голос мой приобрел глубину и мощность. Этот мой Дар унаследован Гарон. Голосу нельзя было не подчиниться.

— Согласен ли ты, присоединивший дочь пустыни Тьмой, присоединить её и Светом? Согласен ли ты войти в мой народ? Впустить Свет в свою душу?

Князь молчал. Он ожидал нападения, объявления войны, всего что угодно, но не этого; Князь тянул время, краем глаза видя, как незаметно сложил пальцы Колдун, готовясь в случае опасности увести их тенями, — предложение Вождя, кажется и его застало врасплох. Если Князь откажется сейчас, то возможно из всего города, спасутся лишь они с Колдуном.

Я смотрел вслед своей княгине, и сердце набатом стучало в моей груди. Как же её зовут? И как мог мой Колдун ошибиться?

До этого момента, я думал такое невозможно. Она уходила, гордо подняв голову, ни разу не обернувшись. И лишь метка на моей руке, да медальон, который она уносила в зажатом кулаке говорили о том, что все произошедшее было реальным.

Теперь моя Тьма будет защищать её; также, как и она почувствует, если со мной что-то случится. Светом напитать она меня не сможет. До Ритуала. Темных Свет выжигает.

Обведя взглядом площадь, я откашлялся:

— С завтрашнего дня в Городе будут объединены два мира, две силы, две части Мироздания, — прячась в тенях я часто слушал уроки Вождя. Жаль, что понимал лишь то, что он рассказывал детям.

— День невозможен без ночи, Свет невозможен без Тьмы. Пока нет Солнца, нет и тени. Те, кто не хочет жить по новым законам, могут уехать. Срок, — до вечера.

Народ расходился с площади неохотно, хмурясь, недовольно перешептываясь.

— Я попрошу Милосердного остановить солнце, чтобы оно не взошло, — приблизившись, Вождь смотрел на Князя и как будто сквозь него; все затихли, боясь проронить хоть слово.

— Вы же забудете сейчас обо всём. Выбросите из головы все желания, мысли, страхи, почувствуете пустоту внутри, разрешите быть себе изначальному, — Князь, внутренне холодея, понял, что с момента его приветственного жеста, Вождь ещё ни разу не разомкнул губы.

— Ай, да пустынник! — подумал Князь, — Даже Колдун так не умел.

Заканчивался предрассветный час.

— Не гоните Тьму, но и не подчиняйтесь ей! — голос Вождя, звучал казалось для всех и никого в отдельности, гулко возникая сразу в голове, наполняя собой, создавая звенящую пустоту внутри, вытесняя все мысли и ощущения.

— Впустите внутрь Свет Вездесущего, как этот мир впускает солнечный свет, — не повышая голоса, он смог быть услышан каждым, — от воинов, стоящих сразу за спиной Князя, до стариков, замыкавших ряды, и находящихся ближе всего к городской стене.

— Для каждого из вас, солнце взойдет сегодня в разное время. Сейчас, когда души ваши открыты Милосердному, — просто поднимите глаза и протяните руки к небу, становясь сосудом для Света! — звучало как-то слишком просто и дико одновременно. — А когда почувствуете наполнение, — закройте глаза и опустите руки.

Вождь продолжал говорить какие-то казалось, обычные вещи о том, что никто не знает себя до конца, ведь лишь впуская в комнату свет, можно увидеть то, что пряталось в темноте, что даже пустыня оживает, нужно лишь оросить её, дав солнцу делать свою работу;

Голос лился без перерыва, слегка растягивая слова, отчего они звучали странно певуче.

Заглянув, казалось в самое естество, подготовив каждого, как хороший виночерпий омывает и готовит кувшин перед тем, как налить в него дорогое вино, — Вождь начал Ритуал.

Люди застывали, послушные Голосу, поднимали руки, каменея; застывало само время.

Стих ветер, шепчущий свою первую рассветную песню, зависла в небе маленькая пестрая птичка, неожиданно прервав утреннюю трель. В воздухе повисло марево. Краски выцвели. Мир стал серым.

Хаварт воздел одну руку к небу, держа в ней небольшую табличку, вторую, с посохом, направляя на стоящих перед ним людей, — и разомкнул губы.

Голос его теперь не плыл над пустыней, он грохотал набатом заполняя всех и каждого, останавливая время. Обрываясь на уровне, уже недоступном человеческому слуху, а может и не обрываясь вовсе.

Казалось, весь мир подчинился этому Голосу, покоряясь. И когда казалось, что грохот, пульсацией своей разрывающей барабанные перепонки, убьет все живое, Вождь произнёс Имя.

Имя, которое нельзя было ни запомнить, ни повторить. Оно звучало, рождаясь на границе восприятия, самым тихим шелестом, поднимаясь и увеличиваясь, в росте своем, взметнувшись вверх, грохоча обвалами в далеких горах, и раскалывая небо.

Через раскол этот упал луч Света. Поначалу тонкий, как линия, он, постепенно расширяя разлом, усиливался, становясь все ярче, горячее, набирая плотность и объем, заполняя собой пустоту, созданную Вождем.

Отец вернулся с ветром. Прошелестел внутрь тихим сквозняком, отодвинувшим полог шатра, и вышел уже человеком.

Пустыня унесла куст верблюжьей колючки. Он стоял в парадном ритуальном одеянии, уставший, разом похудевший. Лишь глаза сияли Светом Неназываемого.

Обычно после таких ритуалов отец не выходил подолгу, иногда оставаясь внутри на несколько дней.

— Возвращаю себя в человека, — говорил он, улыбаясь в усы, когда я маленькая, еще рисковала задавать вопросы.

Отвечал он всегда, но понимать многие вещи я стала лишь спустя годы.

— Мы рабы перед Светом, потому что невозможно противостоять Милосердию. Ведь если капля воды питает росток, то водопад убивает всё живое. Свет нужно контролировать также жёстко, как и Тьму.

После Ритуала к нему запрещалось обращаться и с просьбами и вопросами.

Я сидела под навесом, молчала, пережидая. Подняла на него глаза. Как, наверное, это здорово, когда мир открыт и однозначен. Когда нет сомнений и страха перед будущим, когда можешь прочитать каждую мысль любого существа, увидеть его воспоминания, забрать его боль, вылечить его душу…

Я дёрнулась. Вот дура! И опустила глаза, заливаясь краской стыда.

— Ты не виновата, — отец смотрел на меня и внутрь меня, будто заледенев, не двигаясь, лишь голубое сияние, плескавшееся в глазах, отличало его обычного человека. И меняло всё, также как луч солнца, упавший на водную гладь, меняет всю поверхность на что-то непостижимое, сияющее. Вроде бы и вода, а смотреть невозможно.

Я вновь заглянула ему в глаза, обмирая от страха и боясь найти там осуждение? Гнев? Презрение? И понимая, что совершила, возможно, самую большую ошибку в своей жизни.

Если бы я все рассказала ему вчера, когда мы приехали, наедине, можно было бы сохранить это в тайне. Отец всегда говорил, — Что происходит в шатре, — из шатра не выходит.

Не сегодня. Сегодня он был единым сосудом Света. И то, что принимал, — узнавали все. Ну, если конечно, был вопрос. Ответ на пустое место не приходит.

Так и я, заглянув в это сияние, узнала о том, что Князь в ожидании Ритуала провёл бессонную ночь на городской стене, что он ждёт обряда со мной, что его аура стала тройной. А ведь редко, когда душа выдерживала силу сплетения двух путей.

— Ты не виновата, — отец легко коснулся ладонью моих волос, и развернувшись, ушел в шатёр. Легкость его касания никак не совпадала с тем, что я увидела в его глазах.

Полог опустился.

В такие моменты мне казалось, что внутри не шатер, каждый уголок которого заполнен знакомыми с детства вещами, а другой мир.

Пустота черного каменного мешка, в котором я сидела позапрошлой ночью не была так страшна, как та тишина, что скрывал сейчас этот полог. Тишина, невозможная для живых.

Мы все шевелимся, дышим, двигаемся. Сейчас я не слышала изнутри не звука. И входить в шатер было строжайше запрещено.

Но у меня не было другого выхода. На плохо слушающихся ногах я подошла к входу.

Мне нужно было, чтобы отец отменил принятое решение. Решение, последствия которого изменят жизнь всего племени. Решение, которое положило на одну чашу весов мою честь, а на другую, — жизнь всех людей, прошедших сегодняшний Ритуал.

— Отец, они приняли Свет! Это нерушимо! — я отодвигала край полога, не пытаясь зайти, обманывая себя, как когда-то в детстве. Заходить внутрь нельзя, но про открывать завесу ничего сказано не было.

На меня обрушился грохот и свет. Казалось, что в шатре бушует солнце. Ослепленная и оглохшая я шарахнулась назад, опуская ткань. И бросилась в свой шатер, сбивая всё на своём пути, падая и вновь поднимаясь, задыхаясь от ужаса и боли.

Если бы у нас была обычная семья, то шатер наш выглядел бы, как и другие, стоящие вдоль дороги, повернутые входом наружу, с навесом над циновкой, на которой хозяин дома обычно принимал гостей, и где сидели мужчины после длинной рутины ежедневых дел, ведя неспешные разговоры и попивая обжигающий отвар.

Если вечер был холодным, то гостей принимали на мужской половине, куда жена хозяина приносила через внутренний проход угощения и напитки. В женскую часть заходил лишь хозяин. Точнее, в сам шатер, в котором проходила жизнь всей семьи, с очагом в центре, на котором готовили еду, грелись вечерами, сидя на тюфяках, разложенных по кругу, Единственным, что отделялось завесой, было родительское ложе. Туда детям вход был запрещен. Кроме ребенка, которого мать кормила грудью, и которого переводили в общее помещение после праздника трехлеток, забирая его от власти матери во власть отца.

Когда мальчику исполнялось двенадцать, и его сущность выходила из-под отцовской опеки, он мог поставить себе шатер, примкнувший к родительскому, но с отдельным входом. Обретая пару, он переносил свой дом на свободное место неподалеку, расширяя его, отделяясь таким образом от родителей, увеличивая место рода.

Наша женская половина была мертва. Насколько я знаю, отец после смерти матери, ни разу не лёг больше на её ложе. После отделения братьев во вторую половину вообще не заходили. У меня был свой шатер. Примыкающий к отцовскому, но отдельный. Отец построил мне его своими руками в тот день, когда у меня началось женское. Отделив от своей сути, наложив запрет на вход в шатер любому, в том числе и себе.

— Дом, — место твоей женской силы, — говорил он. Место, куда ты приносишь страхи и где принимаешь решения. Место, которое лечит твою душу и укрепляет твоё тело.

Здесь я просидела весь вчерашний день после возвращения из Города. Вспоминая, каждое мгновение из произошедшего и только сейчас начиная осознавать случившееся. Мучимая страхом и волнением. Не в состоянии принять решение.

Здесь я и просидела весь вчерашний день после возвращения из Города. Вспоминая, каждое мгновение из произошедшего и только сейчас начиная осознавать случившееся.

Отец вызвал меня, лишь когда на закате собрались все братья, примчался Лохем, которого похоже никто не ждал, и загнавший лошадь, чтобы успеть на Совет. Старейшины, перед принятием решения, выслушивали всех.

Мать Лейлы, за последние два дня опухшая от слез, стояла на коленях в пыли.

Женщина выглядела полубезумной. Волосы ее, по обычаю посыпанные пеплом, казалось потеряли цвет. Душа билась от бессильной ярости, но кто бы смог ее успокоить сейчас? Только муж, наверное, если бы был. Но он погиб на охоте, когда Лейла была совсем маленькой. И мать так и не смогла больше образовать пару. Лейла была единственным ребенком. Ее похоронили предыдущей ночью.

— Справедливости! — рыдала женщина, — я требую Справедливости! — дайте мне Жетон!

Подошел Лохем, качаясь от усталости, зачерпнул пепел из кострища, посыпая голову пеплом, бухнулся на колени рядом, проскрежетал пересохшим горлом: — Я любил Лейлу. Хотел взять её в пару. Я почти кровник. Отдайте жетон мне.

Я смотрела во все глаза, прикусив зубами пальцы сжатого кулака: сказать или не сказать? Позор ведь какой будет. И боль для брата.

Лейла не собиралась становится ему парой. Пока он искал нас на празднике, она выманила меня, чтобы познакомить с Колдуном. Как же все это было странно.

Когда они успели познакомиться? Ведь за стан мы не выходили ни разу до праздника, а по лагерю городским была одна дорожка и та заговорена. От входа в стан и до шатра собрания. Рам сам прокладывал, сам нашептывал. Он в этом силен. Кто из наших по тропке шел, укрыт был от чужих. Не мог Колдун Лейлу соблазнить, не мог.

Или мог? До того, как ночью, князь меня в Тьму закутал и сквозь стену прошел, я тоже думала, что это лишь сказки, которые сказитель у костра детям рассказывает. Но сказитель ведь старый, как мир. Может и перепутал чего?

Оказывается, не перепутал.

Князь тогда меня у Колдуна с рук забрал, и к купальням понес. Я этого не знала, очнулась уже в воде. Кругом камень, все черное, звук от стен отражается, множится, и где-то высоко под сводами теряется. Капли сверху падают: кап-кап-кап, как в склепе. Лишь факелы потрескивают, темноту разгоняют, в воде бликами отражаются, словно в черном зеркале. Вроде бы страшно должно быть, ан нет, не страшно совсем. Внутри кровь бурлит, просыпаясь, веселье по венам бежит и томление внизу живота разливается.

Он меня мыльным камнем моет, волосы расплетает, нашептывает. От слов тогда и проснулась. Поняла, что заговор Князь сделать хочет. А самой весело. Почему весело?

Я засмеялась, — Князь, на детей пустыни ворожба не действует!

Князь улыбнулся, — Ну не действует, так не действует, — а сам руками меня оглаживает, во все впадинки забирается. Вроде как моет, а вроде уже и нет. Рукой по груди прошел, самую вершинку сжал, а я не против, — внутри огнём всё горит.

— Я, говорит, — так мечтал до тебя здесь дотронуться, поцеловать, — и сосок губами сжимает, — Столько раз это во сне представлял, как волосы твои распускаю, — теперь не могу не распустить. Плывут волосы по воде, струятся. Руки жадные, скользят по моему телу. И губы.

А у меня лишь один вопрос, — Когда это он успел намечтать себе все это, если я его второй раз в жизни вижу?

А вода в той купальне странная была, черная. Это я даже своей задурманенной головой тогда понимала. Вода, которая не охлаждает, а наоборот.

Или это Князь меня своей страстью заразил, или вода, но я из этого сладкого морока выплыла, в себя пришла, лишь когда почувствовала, что он мне ноги раздвигает и своим естеством проникнуть в меня пытается.

Смешно мне тогда стало, да так, что даже морок отхлынул. Князь не понял. Отстранился, в глаза заглядывает:

— Что не так, Дара?

А я смеюсь, — Как ты Князь смерти не боишься? Ведь если наши две крови в воде, упавшей с неба, смешаются, я твою тьму возьму, а ты мой свет. Обряд это. Единения. Вы ведь сюда воду небесную собираете? Я желоба видела.

Вот тогда Князь меня на руки поднял, в Тьму закутал, и в стену шагнул. В купальне под Городом шагнул, в своих покоях в самой высокой башне вышел.

И пообещал мне, — Я с тобой, мой Свет, могу любым обрядом объединяться, и если бы отец твой согласился, то был бы обряд ваш сначала, а спальня потом.

И если бы ты вчера согласилась, то был бы обряд наш сначала, а спальня потом.

А теперь будет сначала единение, а потом уже обряд, — все это я слышала, как сквозь туман, лежа на огромном ложе, и уплывая в горячем мороке в совершенно незнакомые ощущения.

Князь покрывал меня поцелуями, не отпуская, доводя до сумасшествия; лаская там, где и ласкать, кажется, нельзя; нашептывая слова, — горячие, стыдные.

И когда я уже стонала в голос, сгорая кажется от нетерпимого этого наслаждения, скручивающего низ живота, желая разрядки и не понимая, чего желаю, он, нависнув надо мной спросил,

— Ты будешь моей Дара? Ты примешь мою Тьму?

И я сказала, — Да!

— Рэдгар, — выдохнул Князь мне в губы, — меня зовут Рэдгар, и я соединяю нашу Тьму.

А потом на меня обрушилась боль и я, теряя сознание, поняла, что, оказывается, во мне тоже есть место для Тьмы.

Злой, голодной, жадной. Тьмы, о которой я и не подозревала до этого момента.

Лохем шел к Городу. Загнав коня, чтобы вернуться в стан, нового он не получил.

Отец сказал: если чужих ног не жалко, так и своих не жалей.

Старейшины на рассвете жетон не дали, ждали возвращения Вождя. А внутри боль жгла огнём. И боль эту было не удержать.

Лохем ждал сколько мог, потом решился, встал, и вышел из стана. К Даре заходить не стал. Боялся не удержать рвущуюся черноту.

Когда он ложась спать, закрывал глаза, души убитых им людей начинали свой танец, мелькая бледными тенями на обратной стороне век.

— Убийство всегда убийство, — говорил отец, — Но если ты должен его совершить, то обязан сделать это быстро.

Даже в самом грязной душе есть искра Света. Самый жестокий варвар возможно любит свою мать, а последний скупец, — боготворит жену. Неважно воплощение этой искры, важно, что, убивая, ты лишаешь душу возможности расти.

В жизни его всегда все было просто и ясно. Характер не пускавший в душу сомнения, делил мир монохромно: черный-белый, враг-друг.

Одно событие вышло из этого ряда и до сих пор не нашло оценки в его полярном мире, — смерть матери.

Лохем помнил ее веселой, певучей, смешливой, всегда вертящейся вокруг очага, заговаривающей мальчишеские синяки и шишки. Мальчиков было пятеро, и приключений у них хватало. Внутренний двор, образованный шатрами, выстроившимися по кругу, казался слишком маленьким для забав.

— Место для малолеток, — важно говорил Гарон. Приближался праздник отделения, и его суть рвалась наружу, подчиняя. Мать поручала ему младших, а он водил их за собой, как гусыня водит гусят, лишь Голосом управляя всей ватагой. Узнав об этом отец, обычно не вмешивающийся в детские забавы, увел сына в шатёр.

Что там произошло, никто не знал, но после этого, Гарон больше Голос не применял:

— С Даром управлять легко! — объяснил он тогда брату, — Важнее управлять, чтобы слушались без Голоса. — и добавил, — Всегда можно найти ту петельку, за которую зацепиться, сделать послушным, ведомым.

Лохем смотрел на брата с обожанием. Для него Гарон был идеалом, предводителем, организатором всех проказ и образцом для подражания. С остальными было скучно. Мелкота.

Скоро Гарону двенадцать.

Отец разрешил ему построить свой первый шатер, или пойти жить в ташув, — место для учебы, где мальчики жили и росли вместе, возвращаясь в родительский шатер лишь раз в неделю, на ночь единения, когда вся семья собиралась у огромного низкого стола, и после общей благодарности Милосердному, после обильной и вкусной еды, приготовленной матерью, можно было, лежа на разбросанных вокруг подушках, до самого темного часа долго рассказывать и расспрашивать обо всём на свете; слушать дедовы истории, которые нашептала ему пустыня; смотреть в пламя.

Дед был сказителем и истории его всегда сочные, длинные, были настолько подробными, что казалось, он просто пересказывает чью-то жизнь. Хотя Гарон считал, что дед просто выдумывает. Лохем брату верил. Он всегда ему верил.

Всегда, кроме того раза, когда Гарон вошел в шатер и чернея лицом, проталкивая невозможные слова через вдруг осипшее горло, выдохнул, — Мама… умерла.

А кто бы в это поверил? Роды не были чем-то страшным. Женщины в племени рожали часто. Сколько мальчик себя помнил, мама всегда или кормила грудью, или была беременна. Иногда и то и другое. Женский путь.

Лохем засмеялся, — Вранье! Мама рожает нам еще одного брата! Бабушка сказала, что у нас в семье скоро будет семеро мужчин! — и каменея лицом, не осознавая еще, что мир его рухнул, начал кричать по-звериному, воя, без слов, размазывая последние в своей жизни слёзы по грязным детским щекам.

И пошел проверить сам, твердя: — Нет! Нет! Этого не может быть! — повторяя снова и снова, не впуская ужас внутрь, надеясь на то, что произошла какая-то нелепая страшная ошибка, и что мать потреплет его по волосам, прижмёт к себе, и шепнёт в ухо, — Защитник мой! Ты хорошо защищал семью, пока меня не было? — она всегда так спрашивала, когда возвращалась.

Уходя к повитухам рожать, — поручала ему защиту.

Наклонялась, легко целуя в щеку, и спрашивала, — Помнишь, что на тебе младшие? Ты мой защитник, — и Лохем, которому было восемь, знал, — на нём защита семьи, братьев, и, наверное, даже отца. Хотя отец казался небожителем, которому не нужна никакая защита.

Взяв с собой четырехлетнего Рама, Лохем пробрался в шатер повитухи. В-принципе, пробраться мог и сам, но не незамеченным.

В шатре было необычно светло. Валялись кучи тряпок, покрытых багровыми засыхающими пятнами — откуда столько крови, — подумал мальчик. Матери нигде не было.

Хорошо, что Рам остался снаружи, — пронеслось в мозгу, и обходя шатер по кругу он двинулся к небольшой детской люльке для двойни, откуда доносилось то ли мяуканье, то ли писк.

Девочка оказалась совсем крошечной и была вся перетянута бинтами. Страшная, багрово-синяя кожа, сморщенная там, где ее хоть как-то было видно из-под повязок, кое-где пропитанных кровью, и казалась ненастоящей. Это был самый некрасивый младенец, которого Лохем видел в своей жизни.

Брат, которого они так ждали всей семьей, был почти вдвое больше девочки и мирно спал рядом.

Лохем взял малышку на руки, замечая насколько она легкая, и испытывая, впервые, — жалость? любовь? — прижал её к своему сердцу. Застыв от пронзившего его невозможно болезненного ощущения и утраты, и обретения, понимая, осознавая всем своим маленьким существом, что вот оно, это его предназначение, — он Защитник. Пропуская через сердце наказ матери, который исполнял обычно лишь чтобы угодить ей. И стал Защитником. С этого мига и до последнего вздоха. Его или её.

Все последующие дни, во время обряда похорон, и после, — Лохем крутился рядом с кормилицей, с готовностью предлагая свою помощь с девочкой. Забота о маленьком брате его не очень волновала, скользя лишь командой по периферии сознания: защита.

Кормилица, которая не могла справиться с только что прооперированной малышкой и её братом, орущим не по детски сильным басом, стоило ему на миг отдалиться от сестры, — была несказанно рада этой неожиданной помощи. Но вскоре поняла, что мальчик готов и есть и спать у детской люльки, выпуская малышку из рук, лишь когда в них уже не оставалось сил. И потребовала в помощь служанку.

— Смотрите, какая красавица, — говорил Лохем, искренне любуясь, и показывая всем маленькое сморщенное личико, едва выглядывающее из кулька и наконец-то начинающее приобретать нормальный цвет.

— Ты самая-самая красивая! — шептал он ей. — Просто они этого еще не видят, — и готов был драться с любым, видя косой взгляд или неподобающее, по его мнению, выражение лица. Хорошо, что девочек выносили на собрание племени лишь через месяц. Таких выражений лиц было немного.

Братья, включая хитрого мелкого Лойда, быстро смекнули, какой ответ самый правильный, и на бесконечные вопросы Лохема, — Правда она самая красивая? Правда она самая умная? — дружно кивали головами.

Лойд и Рам, скорее всего даже не осознали трагедию, обрушившуюся на семью. Их лишь радовали бесконечные игры, которые организовывал им Гарон.

Край замкнулся в себе и чуть не устроил пожар в шатре, без конца вытаскивая из очага разогревающее там железо, и руками сминая его в миски, чашки, плошки, — любой предмет, попадавшийся ему на глаза, вскоре оказывался скопированным. Откуда он брал железо? Иногда вдруг исчезал вместе с Рамом на несколько часов, принося в руках странные куски темной породы. Выкапывал он их что ли? На все вопросы, — где взял, — лишь мотал головой: там. Была бы мать, — она бы вызнала. Она вообще всегда и всё про всех знала, легкой птицей порхая по дому, ненавязчивая и неотступная одновременно. Но матери не было.

Край совсем перестал разговаривать, все своё время теперь проводя у огня, и руки его, казалось, жили своей жизнью. Мальчик их почему-то не обжигал, а вот циновки не выдерживали. Стоило ему забыть и опустить заготовку мимо стоящей рядом подставки, как в воздухе отчетливо разносился запах гари.

Гарон, не дождавшись решения отца, отвёл брата в кузницу и договорился, что мальчик теперь все свои поделки мастерит там. Лохема он оставил охранять младшего брата. И как тот не рвался, не буйствовал, Гарон был непреклонен. Ты защищаешь всех. Всю семью. А Дара уже у отца в шатре. Ее охраняет Милосердный. Пока отец не передаст Края под присмотр наставника, с ним должен обязательно быть кто-то из семьи.

Так Лохем научился чувствовать Дару, даже если она была далеко. Он всегда знал, весело ей или грустно. Плачет её душа или поёт.

Когда отец отправил его вчера организовать для девушки убежище, Лохем счёл это разумным. Князь же не отвяжется. Дара была спокойна, чувствовала себя ровно, находясь где-то в Городе. Оставалось только из Города вызволить её и хорошенько спрятать. А прятать пустынники умели. По всей равнине находились города-убежища. День пути до каждого и между всеми. Тот, кто не знает, и не найдет никогда.

Рядом будет стоять и не увидит. Можно еще было в бывший стан её отправить, где осталась часть племени, — это гораздо ближе, но опаснее. Наверняка будут искать по всей округе.

Солнечный камень, данный отцом точно вёл Лохема к отшельнику. К тому убежищу, что сейчас было пустым. Найти его можно было лишь так. Ну или по нити Милосердного, спасаясь от кровника. Милосердие выше справедливости. Для тех, кто его принимает.

Потому что прийти туда убийца мог. Прийти, — но не уйти. До последнего дня. Сначала учась, а потом, после смерти наставника, — обучая. Самой ужасной была участь тех, кто терял наставника раньше, чем получал искупление. Город схлопывался, уходя в песок. Место, держащееся лишь на Свете Милосердного и Благодати Наставника, — исчезало бесследно.

Также в убежища приходили учиться те, кто ставил путь постижений выше пути мирского. Принимая обет послушания на год. Больше было нельзя.

Отец говорил, — Что в мир пришло, — миру и принадлежит. Их путь был вернуть то, что они обретали в этих стенах из белого камня.

За спиной послышался топот копыт. Лохем обернулся, автоматически опуская руку на рукоять меча.

Движение это плавное, слитное, еще не успело закончиться, как воин увидел догоняющего его брата.

— Зачем ты здесь? — хмурясь спросил мужчина.

— Я не вернусь, — прошли те времена, когда старший брат командовал им. Темная ярость, отнимающая остатки разума, билась в его глазах.

— Ты не убийца, — Гарон вытащил из-за пазухи жетон и швырнул его Лохему. Рядом гарцевал второй конь. У седла привязаны седельные сумки.

— Я бы и так добрался, — Лохем продолжал хмуриться не понимая.

— Не сомневаюсь, но потом тебе придется потом исчезнуть на какое-то время, — Гарон бросил ему поводья.

— Что сказал отец?

— Отцу не до тебя.

Лохем по-прежнему не понимал, — А как же Жетон? Как ты его получил? Он именной?

— Нет, — осклабился брат, — Ты же не кровник. Но в мире всё очень условно. И всегда есть много путей к цели. Вопрос, — захочешь ли ты пройти этими путями.

Лохем одним движением взлетел на лошадь, пришпорив коня.

— Ну, я понял, — задумчиво протянул Гарон и двинулся следом.

Я сидела в своём шатре, ослепшая и оглохшая. Под веками до сих пор плясали огненные круги.

В ушах набатом грохотало сердце.

Отец никогда не наказывал меня за непослушание, но лучше бы наказывал. Наказание выдержать зачастую было бы проще.

Сквозь накрывший меня ужас в мозг просочилась мысль, — а если я ослепла навсегда? И страх, как когда-то в детстве, накрыл меня ледяной волной.

Я бежала по направлению к Городу, ведомая медальоном Князя. Медальоном, который взяла не зная зачем. Подумала тогда, — Свадебный подарок? Что ж открыто не вручает?

И зажала в кулаке, уходя вслед за отцом.

Сейчас же неслась, сбивая ноги в кровь, задыхаясь, запоздало поняв, что выскочила, не покрыв голову от солнца, в легких сандалиях, не взяв с собой даже воду. Впрочем, это меня как раз мало тревожило. Поиск воды никогда не занимал более получаса. В крайнем случае, притяну воду с неба, — подумала я.

Пустыня была мне родной. Я знала, почему не поет утром свою предрассветную песню птица, или не вылезает из норы дикобраз; где отложила яйца пустынная гадюка и под каким камнем прячется от жары скорпион. Это был мир, в котором я выросла, а благодаря объяснениям Рама, который мог общаться с каждым на его языке, я довольно сносно знала повадки обитателей, живущих за границей стана. Внутри никаких опасных животных отродясь не было.

Город, по сравнению с этим моим родным миром был чем-то чуждым, непонятным. Камень давил на меня. А Тьма, которой он был напитан, — душила.

Я почувствовала его раньше, чем увидела. По запаху гари. Подойдя еще ближе, увидела всполохи пламени, поднимающегося за городской стеной.

Силы были на исходе. Я жалела, что не взяла лошадь. Хотя кто бы мне её дал?

Путь оказался гораздо длиннее, чем я ожидала. Вчера дорога домой показалась совсем короткой. Сидя на лошади вместе с Дарином, я не обратила внимания на то, сколько мы ехали. Прятала лицо на его груди, хотела спрятаться от мыслей. Да разве от них спрячешься?

Губы Князя, — нежные, настойчивые, что сводили меня с ума ночью, — на утро они были сжаты в полоску. Жесткую, упрямую. Как вкусно они целовали ночью, какие слова шептали, — утром эти губы не произнесли ни слова.

Я была в замешательстве. Не понимала своих чувств. Ночь, которая перевернула весь мой мир, казалась сейчас ненастоящей, выдуманной. Хотя разве такое выдумаешь?

Почему он выбрал меня? Украл, не побоявшись гнева детей пустыни? Прошел Ритуал, не боясь смерти. Он… любит меня? Разве возможно полюбить кого-то не зная? В чём подвох? Чего я не знаю? Да и в общем-то, что я знаю? Мало. Очень мало. По законам Тьмы он теперь мой муж?

У темных свой закон, — закон Справедливости: “Твоё-твоё, моё-моё”. Ворам рубили руки; клятвопреступникам, — языки. Тот, у кого не было дома в Городе, не мог там остаться на ночь. Тот, у кого не было заработка, очень быстро оставался и без дома, а потом изгонялся стражниками за городскую стену.

Почему же я сейчас бегу, туда, где люди живут по всем этим диким законам и где находится человек, связанный со мной лишь тонкой полоской тьмы? Почему не дожидаюсь обряда единения в своем шатре? Ведь отец обещал. Он поклялся!

— Это моя вина, — твердил я себе, — Что мародеры, вернувшиеся из пустыни, перебили горожан, ослабленных Ритуалом.

Это я невольно открыл им вход несколько часов назад, войдя с Жетоном в Город. Совершенно обезумевшие от желания любой ценой уничтожить ересь и вернуть в Город Справедливость, науськанные Жрецом, они начали резню, начиная с тех, кто не успел вернуться в город, волной растекаясь от крайних домов к центру.

Колдун тоже был в Городе. И я чувствовал это всем своим нутром воина, но ведомый жетоном, безрезультатно мечась из дома в дом, никого не нашел.

Иногда мне казалось, что я вижу боковым зрением край черного плаща, или слышу звук удаляющихся шагов, но может это был морок? Наваждение? Черный камень прятал своего Колдуна.

Я шел за амулетом, впитавшим кровь Лейлы, зная, что убийца совсем рядом. Кровь, требующая отмщения, — не ошибается. Да и Дарин подтвердил.

Дарин, который вечно ноет о милосердии и шарахается от вида крови, сказал мне утром,

— Лейлу убил Колдун. Он давно задумал соблазнить ее.

Я не хотел знать подробностей. Внутри раненой птицей билось сердце. Дышать я мог через силу. Поэтому и сорвался. Поэтому и не дождался отца.

Убежище было крохотным.

Одноэтажная каменная крепость прислонилась к подножию горы. Внутри небольшая комната с печкой, спальня. Колодец во дворе и акация, кроной своей защищающая от солнца небольшой огород. За оградой, подернутые пеленой дождя, вверх по склону горы тянулись вырубленные в камне ступени.

— Силен, — подумал я, в очередной раз невольно проникаясь уважением, к этому обманчиво немощному старику.

Когда-то, будучи воином, он привез девушку из похода.

Не все и не всегда в нашем племени выбирали себе пару из своих. Девушку захватили вместе с другими рабами, привезя её из уничтоженного города. Девушка была изнасилована.

По закону нашего народа, ей обрили голову, нанесли на лицо татуировку и поселили на женской половине в шатре воина.

Через девять месяцев она родила сына и убила его в первую же ночь, когда принесла младенца от повитухи. Вернувшись с дежурства на рассвете в шатер, воин зарубил свою несостоявшуюся жену и ушел в пустыню.

Долгое время его считали погибшим, пока однажды отец, не послал нас с Рамом на поиски.

Я тогда всерьез хотел найти себе жену в одном из походов и привезти в стан. Как только отец об этом узнал?

Он столкнулся со мной, как казалось мне тогда, случайно, — возвращаясь с Ритуала, и заглянув в глаза, сказал,

— Есть небольшое поручение. Нужно найти отшельника и помочь организовать ему убежище.

Я тогда не понял, — Если он Отшельник, значит у него уже есть убежище. Разве нет?

— У него есть нора, — ответил отец,

— А нужно организовать убежище, где он сможет учиться.

И вручил этот самый медальон, выдохом своим наполнив силой пути.

Во время поисков отшельника, мы обнаружили небольшой дом, сложенный из валунов и крохотный двор, защищенный каменной стеной. Ворот тогда еще не было. Отшельник попросил привезти ему инструменты, семена, и исчезнуть из его жизни.

— В пустыне достаточно мяса, — сказал он Раму, — А у меня много времени.

Когда в следующий раз мы привезли целую телегу скарба из его бывшего шатра, и кроме требуемого, еще и ворота, — он разъярился,

— Я оставил свою жизнь не для того, чтобы вы привезли ее мне сюда!

— Вождь прислал тебе книгу, — я задумчиво почесал затылок, — И велел передать на словах, что нужно не забывать свои страхи, а побеждать их!

— Вождь также сказал, — он напрягся, припоминая, — Множество путей ведут к Свету. И путь в тысячу ступеней не длиннее прочих!

— А ворота должны запечатать убежище, — пояснил Рам. — Ты же не хочешь, чтобы к тебе наведывались гости?

Сейчас, глядя на поднимающиеся за оградой ступени, похожие на лестницу, уходящую в небо, — я не сомневался, что их там тысяча.

Был он худ и силен. И давно уже не помнил сколько ему лет.

Книга, привезенная когда-то Лохемом, — не пригодилась. Даже в лучшие времена читать он не любил и на уроках всегда спал. Вождь не ругал. Говорил,

— Души ваши раскрыты, и Свету все равно, учитесь ли вы или спите.

А как не спать, если ежедневные упражнения выматывали, а ночью воины еще охраняли лагерь, годами учась спать в полглаза, слышать в пол-уха, и всегда держать острый меч под рукой.

Когда ему было шестнадцать, он впервые отправился в поход, испытав наконец-то то острое, перехватывающее дыхание чувство опасности, которое будоражит кровь и ускоряет время.

С тех пор он жил от похода до похода.

Звали его Хаэль.

Ухаживать за девушками он не умел и все они казались ему одинаково красивыми. Непонятно только, почему нужно связать жизнь лишь с одной из них.

Когда возникала потребность в сексе, всегда можно было купить одну из закутанных в покрывала шниц, сидящих за границей стана, и готовых за золотушку успокоить истосковавшегося воина.

В одном из походов Хаэль увидел молодую девушку, открывшую лицо и ненароком попавшуюся ему на пути. В их племени, — девушки чужакам лица не открывали. Если только не хотели познакомиться поближе.

Кровь будоражил восторг победы, сдобренный фляжкой вина. Пить в бою запрещалось. Но то ведь в бою. А он праздновал победу. Все равно ведь соберутся вечером всем племенем и будут славить Неназываемого, восхваляя его воинов. Он просто немного предвосхитил.

И Хаэль решил, что по законам войны, то, что хочешь взять, — можно взять. Хотя грабить и насиловать в походе категорически запрещалось. Но ведь это не насилие, — если по согласию?

Он даже спросил, заглядывая в темные омуты глаз, — Ты согласна, милая?

Девушка была тонкой, смуглой, чернобровой, и ее слабые попытки вырваться Хаэль расценил скорее, как кокетство, чем как серьезное сопротивление.

Бросив её на сено, борясь и распаляясь еще больше, воин навалился на девушку, прижав к земле всем телом и покрывая поцелуями шею.

А потом задрав подол, проник рукой в промежность, ощутив такой сводящий с ума жар, что просто развел ей ноги, фиксируя, и поплевав на ладонь, проник в неё пальцем.

— Тебе понравится, вот увидишь, — убеждал он скорее себя, чем её, и растерев слюну по стоящему колом члену, направляя его в промежность, резко проник внутрь, теряя остатки самоконтроля, от этой невозможной узости, задыхаясь от чего-то щемящего, неизведанного ранее.

Ее болезненный стон от первого проникновения слегка отрезвил его, заставляя понять, что перед ним девственница, но потом огонь от недавней победы, все еще бурлящий в крови смел остатки разума, вырываясь наружу и мужчина забыл обо всем.

— Я стараюсь быть ласковым, — пыхтел он ей в ухо, вдыхая легкий аромат пота, какой-то травы, покрывая поцелуями ее лицо, слизывая слезы со смуглых щек. Чтобы девушка не кричала, пришлось зажать ей рот ладонью.

Ухаживать он не умел. Продажные женщины, горячие и влажные, всегда готовы были принять его без всяких ухаживаний. Поглядывая на него зазывно, они никогда не требовали никаких слов, прелюдий или обещаний, — все было просто и быстро.

В полутемном сарае пахло животными, сено кололо колени, а он вколачивался в широко разведенные бедра, и девушка, застывшая под ним, казалась ему самой чистой, нежной и лучшей из тех, с кем он был.

Бурно кончив, он отпустил ее, медленно приходя в себя, вытер свой член подолом ее юбки.

— Я возьму тебя с собой, — сказал, приподнимаясь на локтях и пытаясь заглянуть ей в глаза. Глаза, в которых стояли слезы.

— Я возьму тебя в стан и сделаю своей парой. Она отвернулась. Темные волосы рассыпались по сену.

Хаэль оправил одежду, вытер девушке ноги внутренней стороной юбки, подхватил на руки и вышел из сарая.

Сколько он себя помнил, он всегда жил в Городе. Родился в нем, в нем рос и принял Тьму, закончив школу для темных.

У него не было ни отца, ни матери. Точнее родители наверняка были, но никогда ему не суждено было узнать кто они.

Мать скорее всего была шница, — одна из сидящих у ворот и принимающих всех желающих мужчин в небольшой каморке внутри городской стены. Таких женщин из города не выгоняли, но и статус их был хуже, чем у рабынь. Жить они могли лишь в крепостной стене, в клетушках без окон, рядом с амбарами, загонами для лошадей и казармами воинов.

Если у таких женщин рождались дети, то младенцев отбирали, отправляя в приют.

Те мальчики, у кого обнаруживалась искра Тьмы, становились ее служителями. И это было спасением. Всех остальных продавали в рабство по достижению десятилетнего возраста.

Когда Жрец предложил обмануть Князя, уйдя из Города, а потом вернуться и убить ослабевших от ритуала жителей, — Колдун отказался. Его сила была вплетена в Тьму города. Он был часть этого организма, живого, дышащего, впитывающего чужие негативные эмоции так же легко, как и людские испражнения, сливающиеся в глубину.

Улицы города, каждый его дом, каждый камень были объединены между собой. Каждый зависел от каждого. Чужаков сюда не пускали.

Жителем Города можно было стать, лишь родившись в нем. Конечно, если ты не был рабом. Жизнь у таких людей была тяжелой и недолговечной. Город выжимал из них все, что можно, и они быстро умирали. Иногда слишком быстро.

Жизнь в приюте была тем же рабством. Утреннюю похлёбку и вечерний кусок хлеба нужно было еще заслужить. Милосердия этот Город не знал. Все определялось по принципу, — мера за меру. Поэтому начиная с самого раннего возраста, детей заставляли работать. Старшие обслуживали младших. Совсем маленькие сидели в клетках, размером чуть больше их самих. Хочешь выйти из клетки, — заставь ее открыться.

Мальчику повезло. Тьма внутри него была живой, шепчущей, ждущей. И он научился общаться с ней, едва начав говорить. В клетке его могли удержать, лишь под ярким светом. Стоило же возникнуть небольшой тени, сгуститься темноте, — как он шагал в это пятно.

Он научился выходить из клетки едва ему исполнилось три года. Сначала просто желая сбежать, потом, начав ставить себе конкретные цели.

Мир становился размытым, серым, гулким, ложась под ноги двухмерной изнанкой. В этом мире жили тени. Размытые и густые, молчаливые и шепчущие. Просто тени и тени-чудовища. И каждое из них хотело обрести власть над этим маленьким куском плоти, сунувшимся в Тьму, захватить его душу, найти выход в материальный мир.

Не зная ничего об этом, не разделяя действительность и ее проекцию, мальчик считал эту двумерно-трехмерную реальность как единым миром. И чудовища Тьмы казались ему не страшнее приютских надзирателей. И тех, и других он научился обманывать.

Узнав о юном темном, умеющем ходить тенями, Жрец взял его под опеку и пообещал ребенку научить договариваться с самыми страшными чудовищами Тьмы.

Жрец был добрым, ласковым, и для ребенка, никогда не знавшего родительской любви, такая ласка казалась подарком с небес. А то, что пришлось позволить делать со своим телом, — было лишь ценой за эту любовь. Жрец попросил никому не говорить об их маленьком секрете, но он бы и так не сказал. Во-первых, было стыдно, а во-вторых, ребенок был рад тому, что у него есть общий секрет с самим Жрецом.

Хотя, по большому счету, кому бы он мог рассказать? До него никому не было дела. Сверстники его ненавидели; надзиратели опасались. Он всегда знал все тайны и темные делишки каждого.

Говорить ему было не с кем. Кроме теней.

— С чудовищами нужно уметь договориться, — учил Жрец, — Отдай им то, что тебе не нужно. Это как в жизни. Выбери того, кто сильнее всех и отдайся ему. Он сам победит остальных.

И мальчик, выбрал самое большое, самое страшное чудовище Тьмы, и отдал ему сначала свой страх, потом боль, потом зависть и ненависть.

Он не знал, что все это части души, и что отдает он не страх, а власть над страхом; не боль, а власть над болью — а потом, по частям и, — всю свою душу. Хорошего в ней не было. А плохим теперь владел монстр. Безжалостный и неустрашимый.

И никто кроме этого монстра не мог теперь причинить мальчику зла.

Всегда была ниточка, за которую можно было потянуть, заставив молчать. Иногда ниточка, а иногда канат.

Когда Жрец вернулся сегодня в Город во главе двух десятков темных, — он был первым, кого убил Колдун. Рядом с воинскими казармами, недалеко от места своего предполагаемого рождения. Там, где когда-то мальчика нашли и отобрали у матери. Символично. Хотя и не из-за ненависти. Прошли те годы, когда сердце юного колдуна было наполнено ею до краев.

Эмоции мешают. И эмоций у него уже давно не было. Зато у Колдуна была цель, на пути к которой стоял Жрец. Поэтому двух решений здесь быть не могло. Колдун шагнул из Тени, полоснув бывшего наставника по шее и толкая его в сливную канаву. Жрец лишь булькнул горлом, и зловонная жижа выгребной ямы поглотила его.

Лохем торопился в стан. Последние месяцы он практически не появлялся там, кружа по пустыне. Жетон жег руку, показывая присутствие неподалеку Колдуна, но все поиски были тщетными. Иногда он целыми сутками прочесывал скалы, неподалеку от стана, натыкаясь то на недавнее кострище, то на охапку соломы в пещере. Самого Колдуна ему не повезло даже увидеть.

Сегодня Рам прислал сокола, к лапке которого был привязан шнурок, — знак того, что нужно немедленно вернуться.

За эти полгода много чего произошло и мало, что хорошего.

Отец резко постарел, как будто разом вобрав в себя все беды и теперь подолгу не выходил из шатра. На прошлой неделе, на новомесячье, он объявил, что решил передать посох и власть новому вождю. И это не был Гарон. Новость неожиданная, отчасти шокирующая.

Вождь сказал, — Тот, кто ведет за собой народ, не может принимать решение, опираясь на свои личные желания и амбиции. Он должен быть лишь частью целого, Сердцевиной, которая сплачивает народ, и боль каждого — это его боль.

— Как ты добыл жетон, Гарон, — спросил отец, — И как ты посмел вручить его брату без моего согласия и вопреки воле старейшин? — поставив себя выше закона, Гарон потерял право первоочередности.

Теперь вождем мог стать любой, чью кандидатуру примет Совет. Вождь предложил Дарина.

Дарина! Того, кто вечно крутился у него в шатре, приставал ко всем со своей ненужной помощью, со своими снами, которые даже не всегда сбывались, пытался каждому быть полезным; по собственной инициативе, уже много лет, готовил шатер собрания к урокам и потом убирал после всех.

Дарина, который нашел непонятную каменную пластину на женской половине и поднял крик до небес. Он был любимцем сестры. Ее зеркальным отражением, с чертами лица слишком нежными для мужчины. И сейчас, в свои восемнадцать, даже не имел приличной растительности на лице. Как он может возглавить племя? Он конечно достиг совершеннолетия, но многие даже не воспринимали его всерьез.

Лохем возмущался. Возмущены были и другие братья. Не то, чтобы кто-то из них хотел взвалить на себя это бремя, — решение вождя казалось им скорее шагом отчаяния, чем мудростью правителя. Невозможно было поверить в такие грядущие изменения.

Последние месяцы были самым странным периодом моей жизни.

Я привыкла к простору, к тому, что, просыпаясь, слышала колыхание стенок шатра, звуки ветра, шепот песка.

Все вокруг было понятным. Законы пустыни — знакомы, так же, как и характеры ее обитателей. Рядом всю жизнь находились балующий меня отец и любящие братья. Большинство соплеменников были знакомы с детства.

Сейчас же, уже который месяц, я находилась в каменном жилище, размером вполовину меньше отцовского шатра. Небольшой выход из дома закрывала дверь. Не мягкий струящийся полог, а тяжелые грубо сколоченные доски, скрипящие каждый раз, когда кто-то входил или выходил. Хотя выходить особо некуда, да и некому. Нас в убежище было двое. Я и Хаэль. Впервые придя в себя и увидев склонившееся надо мной мужское лицо, я вздрогнула от ужаса. Грязный, обгоревший на солнце, с длинной всклокоченной седой бородой, — он показался мне диким кочевником. Сил хватило лишь на то, чтобы кричать, закрыв лицо руками, хотя крик мой скорее был похож на писк.

Мужчина, правильно понявший причину моей неадекватной реакции, резко отпрянув, заговорил скороговоркой,

— Прости меня! Прости дурака старого! Напугал тебя! — он вскочил на ноги,

— О хвала Неназываемому! Он услышал меня! Ты очнулась! Лежи, Дара, лежи! Я принесу тебе поесть, — и бросился к выходу,

— Только потерпи немного, мне нужно умыться, и привести себя в порядок, — старик хмыкнул, обернувшись, — Путь был неблизкий. Я, наверное, похож на чудище.

Когда он появился во второй раз, то держал в руках миску с вкусно пахнущим мясным бульоном чей восхитительный запах заставил забыть обо всех страхах.

Старик поставил миску на табурет и сел на край лежанки, приподнимая меня за плечи,

— Меня зовут Хаэль. Не бойся.

Вдыхая аромат еды и обводя глазами низкий деревянный потолок, я не могла понять, как сюда попала.

— Ты находишься в убежище, Дара. Теперь все будет хорошо.

Он поднес миску к моим губам,

— Давай покушаем, девочка! Я так рад, что ты пришла в себя! — и начал вливать в меня по глотку самый вкусный в моей жизни суп.

Процесс еды был длительным и так утомил меня, что, выпив бульон, я сразу уснула, — проснувшись поздним вечером еще более голодной. И вновь отшельник дал мне лишь бульон. На это раз в нем были размяты в кашицу какие-то овощи. Я схватила его за руку, боясь вновь провалиться в сон, раньше, чем узнаю, что произошло; но старик опустил меня на подушку, ласково погладив по голове, — Спи, Дара, спи, — я все расскажу тебе завтра.

Через день я смогла впервые самостоятельно сесть, а через неделю преодолела расстояние до входной двери, пройдя через комнатку, в которой жил старик и смогла впервые выйти из дома. Распахнув дверь и оглядываясь по сторонам, я с ужасом поняла, как долго болела. Камни умело хранили прохладу, не давая проникать зною внутрь, сохраняя температуру постоянной. На улице же была жара. По ощущениям, — середина лета.

Ошарашенная, я опустилась на лавку у порога, отпуская жутко скрипящие грубо сколоченные доски, считающие по какой-то причине себя дверью.

Я сидела в небольшом дворе, в центре которого росло одно единственное дерево, кроной своей, закрывая почти все пространство. Здесь же стоял скособоченный колодец, из-за которого виднелись несколько грядок с овощами. Окружала двор стена, высотой в рост человека, сложенная из огромных камней, с железными воротами в центре.

Ворота эти, привлекли мое внимание, и я нетвердыми шагами дошла до них, чтобы проверить, настоящие ли они. Удивительная их роскошь и филигранность казалось неуместной в этом убогом месте, в тоже время являясь косвенным подтверждением слов отшельника о том, что я нахожусь в убежище.

Непонятно, как эти ворота сюда попали, но сделаны они были явно Краем. И еще, — они никогда не открывались. Сколько раз я потом дергала за засов, оканчивающийся хитрым завитком, — только мой брат умел делать такие, — бесполезно. Ворота казались монолитными, как будто из единого листа железа.

Постепенно восстанавливаясь, я начала заниматься повседневными делами, жалея, что у меня нет самых обычных женских мелочей: лент, украшений, запасной одежды. Хаэль, отдавший в начале мне несколько своих безразмерно длинных рубах, и найдя иголку с нитками, сказал, смеясь, что это повод научиться обходиться малым.

Я тоже улыбнулась, прищуриваясь, — Хорошо, что твои рубахи мне почти до пола! Вот ходила бы перед тобой с голыми коленками, — ты бы не так заговорил.

Отшельник посмотрел на меня задумчиво,

— Дара, скоро тебе будут по размеру лишь мои безразмерные рубахи.

Я не поняла, — О чем ты?

Он поднял руку, показывая пальцем на что-то, над моей головой,

— Над тобой две ауры, девочка. Твоя… и еще одной девочки, — отшельник улыбнулся,

— Я сначала думал это мальчик, — но ошибся. Это девочка.

Я опешила, — Я беременна? Но как это возможно?

Хаэль хмыкнул, — Дети рождаются от соития, Дара.

Я залилась краской, опуская глаза, — Даже от единственного?

Отшельник пожал плечами, — Почему нет?

Неоднократно я просила отшельника выпустить меня в пустыню хотя бы ненадолго, — этот странный человек, относящийся ко мне терпеливо и бережно во всем остальном, — здесь был непреклонен до жесткости.

Однажды, когда я, уставшая от бесконечного сидения в этой своеобразной тюрьме, начала кричать и топать ногами, — он посмотрел мне твердо в глаза и сказал,

— Дара, из убежища нельзя выйти до истечения срока. Даже если бы эти ворота были распахнуты настежь, — ты бы не прошла. В этом и есть смысл убежища.

— Но ты же проходишь через них свободно! — воскликнула я.

— Да, потому что это МОИ ворота.

— И когда настанет этот срок? — спросила я растерянно,

— В твоем случае, — отшельник изготавливал силки, прикрепляя веревку к рогатине, — Когда за тобой пришлет отец. Или, когда я умру.

Я рассмеялась, не веря, — Это шутка? Я беременна, Хаэль! Может, ты решил стать повитухой?

— Отшельник улыбнулся,

— Думаю, это не сложнее, чем принимать роды у козы. Кстати, о козе, — он подергал за веревку, проверяя крепление — Нужно поймать одну из беременных диких коз. Приручим ее. Потом будет молоко.

Я смотрела на него не веря, — Хаэль, ты же не всерьёз! Мне нужно домой.

Он уже не улыбался, — о каком именно доме ты говоришь, Дара?

Я чуть не заплакала, — Ты издеваешься? Ты же знаешь, что я хочу к отцу, к братьям!

— Да, это я знаю, — Хаэль смотрел серьезно, — Но я также знаю, что дом жены в доме её мужа.

У меня задрожали губы, — Ты думаешь он еще жив?

Отшельник подошел ближе, взял меня за левую руку, легко проводя пальцами по запястью. У тебя на руке браслет, Дара. Браслет Князя. И ты его не сняла. А под браслетом лента Тьмы, которую обвивает лента Света.

Я, онемевшая, смотрела на него широко распахнутыми глазами, — Ты видишь браслет? Ты видишь метки?

Он улыбнулся, — Не глазами.

С того дня я начала готовиться к родам. Нашла сложенный шатер, попросила его установить.

Хаэль был непреклонен,

— Ребенок должен родиться в середине зимы. Ему нечего делать в продуваемом ветрами шатре, — он запасал дрова и сухую траву, уходя ежедневно в пустыню и пропадая там целыми днями.

Принес козу, которая через месяц родила милого серого козленка. Теперь у нас было молоко. Начал запасать мясо, засаливая и оставляя вялиться на солнце. Шкуры он дубил где-то в другом месте, жалея меня и не желая мучать вонью.

Иногда на меня накатывала такая слабость, что я целыми днями не могла встать с лежанки. Старик садился рядом, опустив руку на мою голову, питал силой. Часто говорил,

— Нечего в духоте лежать! — и выносил меня к акации, сажал, прислонив спиной к стволу, развлекал пустяками.

Выглядел он теперь и сам не очень хорошо, часто казался осунувшимся, и я просила его не тратить на меня силу, не загонять так себя, отдыхать побольше.

Хаэль смеялся, — Нет времени!

Правда, в самые жаркие часы все-таки садился рядом, набирал нам ледяной воды из колодца, и привалившись спиной к дереву, разрешал, — Ну, спрашивай.

И я обрушивала на него водопад вопросов, задать которые мне было просто некому.

Старик вскидывал бровь, — Все ответы вокруг тебя, Дара. Научись слушать. Научись смотреть не глазами. Убери себя из картины мира. И ты увидишь, как он прост и понятен, как идеален в своей завершенности. Чтобы понять суть, — нужно уметь задавать правильные вопросы. И не врать самой себе.

Я вздыхала, — эти теории казались слишком заумными. Но Хаэль не оставлял меня в покое,

— Вот стена. Почему ты ее видишь?

— Потому что она есть.

— Но ночью она есть тоже, а ты ее не видишь!

— Потому что есть свет?

— Опять неправильно, Дара. Потому что стена есть преграда для света. Лишь на их стыке рождается видимый материальный мир. Ты видишь не свет, а его отражение от преграды! Также и сущность ты увидишь лишь по проявлению ее свойств.

— Что это значит?

— Что ты можешь считать человека другом, девочка, а у него просто не было возможности предать тебя.

К осени сил у меня прибавилось, я начала шить одежду из кожи, больше занималась подготовкой к зиме. А Хаэль наоборот, как-то разом ослаб и стал подолгу сидеть на лавке рядом с домом. Однажды я застала его за чтением.

— Знаешь, интересные вещи написаны, — он усмехнулся, показывая на книгу, — Никогда не любил читать, а вот оказывается, — открылось.

С этого дня он начал меня учить ежедневно. Иногда, не успев закончить полуденный урок вовремя, мы продолжали его вечером, покончив с ежедневными делами, сидя настолько долго, насколько у меня хватало сил; а уходя спать я оставляла его у стола, пытающегося разобрать буквы в дрожащем свете масляной лампы.

И постепенно, мир вокруг меня начал обретать структуру и выпуклость.

Его связи, воспринимаемые раньше лишь интуитивно, — сейчас я понимала также четко, как и узор, образующий обратную сторону вышивки по краю моего старого платья. Узелки, портящие изнанку, воспринимались теперь, как места крепления разрывов.

— Видеть внутренние связи мироздания не труднее, чем понимать путь цветной нити за этой материей, — он задумался,

— Просто держи ее в фокусе, даже когда не видишь, — говорил отшельник, водя пальцем по вышивке,

— Представь, что нет заграждающего полотна. Смотри не глазами! — ругал он меня, — И учись видеть мир цельным, также как узор, вместе с его изнанкой.

Я отмахивалась, — Ты твердишь одно и тоже, Хаэль.

Он хмурился, — Ну с вышивкой же у тебя получается. Научись отслеживать нить, находить, где она ослабла, а где вдруг натянулась узелком, и ты со временем также научишься читать и реальность.

Это не на много труднее. Каждое событие, как и разрыв в пряже, — оставляет на нас след. Каждый узел добавляет натяжение в общей картине. Излишне сильное давление создает жесткий, скомканный рисунок. Не важно, на ткани или в судьбе. А боль тела всегда есть лишь следствие боли души.

Не все вещи я понимала. Многие, также, как и на уроках отца, просто пыталась запомнить. Между тем наступила зима.

Однажды я проснулась совсем рано, разбуженная шумом. В сереющем предрассветном воздухе были видны распахнутые ворота. Невдалеке Хаэль устанавливал шатер. Похоже, он опять не спал всю ночь. Отшельник не слышал меня, забивая в землю колья и натягивая ткань, а я сгорала от любопытства, будучи не в состоянии выйти за ворота.

— Я переезжаю? — улыбнулась я старику, когда он, тяжело дышащий, вернулся в убежище.

— И почему ты поставил шатер задней стенкой к воротам? Я же не буду тебя видеть!

— И тебе доброе утро, Дара!

— А я не знаю, доброе ли? Что это означает? Пришел мой срок?

Хаэль погладил меня по волосам, собранным в узел, — Пришел МОЙ срок, девочка!

— А шатер стоит задней частью к воротам, чтобы ты этого не видела.

— Нет! — слезы брызнули у меня из глаз, — Нет! Это неправда! — он прижал меня к себе, — В этом нет ничего ужасного! И я рад, тому, что моя жизнь не была совсем уж пустой.

Он повел меня во двор, — Вот что я хочу сказать тебе, Дара! — мы стояли под голыми ветвями акации,

— Никто не властен ни над началом, ни над концом своего пути. Но можно облегчить бремя расставания остающимся.

— И не переживай, — он потрепал меня по плечу, — Это случится не сегодня. Но позже у меня просто может не хватить сил сделать все, что нужно.

Старик тяжело опустился на лавку, похлопав ладонью рядом, — Присядь, девочка. Мне нужно немного набраться сил.

— На что? — я опустилась рядом, — Ты хочешь что-то рассказать мне?

— Нет, я хочу убыстрить процесс. Путь слов слишком длинный. У меня не хватает на него времени.

И мужчина попросил, — Иди принеси мне воды из колодца. Я, заглянула ему в лицо, — Может я дам тебе воды из кувшина? У нас осталось немного с вечера.

— Нет, — старик был непреклонен, — Достань воду из колодца.

— Мне нужны ведро и веревка. Ты их убрал вчера

— Зачем тебе они? — старик приподнял бровь, — Ты же умеешь притягивать воду.

— Я не умею. Вода больше не слушается меня!

Отшельник поднял насмешливо бровь, — Вода больше не слушается тебя, или ты уверена, что вода больше не слушается тебя?

— А в чем разница?

— В том, что если ты уверена, что не сможешь ее притянуть, — то не сможешь. Ты уже построила себе преграду.

— И как я должна преодолеть эту преграду?

Хаэль усмехнулся, — Нет преграды, Дара. Все существует лишь в твоей голове.

Я встала, сходила за кувшином, — Как знаешь. Но если ты действительно хочешь пить, то вот вода.

Старик, разозлившись, швырнул сосуд на землю, — Ты можешь притянуть воду, Дара! Ты можешь напоить меня!

— Не кричи, Хаэль, у меня малышка начинает биться внутри от твоих криков, — я улыбнулась сквозь злые слезы,

— Прости, но это бесполезно! Раньше внутри меня всегда журчал ручей. Я слышала воду, я была ей наполнена. А теперь там, — я показала на сердце, — Бушуют два огня, — черный и белый. И гул пламени заглушает все остальные звуки.

Он посмотрел на меня сочувственно и притянул к себе, обнимая,

— Попробуй разделить их водой, девочка. Маленькой каплей, тоненькой струйкой. Сначала маленьким ручейком, а потом, совсем разведи их в разные стороны. Услышь свою суть. Лишь это спасёт тебя! Времени больше нет. Тебе очень скоро потребуются все твои три силы.

— Три? — не поняла я, -

— Свет, Тьма и Воды милосердия.

— Мой дар ушел, — заплакала я, — Я потеряла его.

Он улыбнулся, погладив меня по голове,

— Дар, это ты сама, Дара. Твое свойство. Его нельзя потерять. Оно может закрыться на время чем-то другим, видоизмениться во что-то более мощное. Это случается, когда человек проходит сильные изменения, — и повторил, — Дар, это ты сама, — и вдруг рявкнул на меня:

— Позови воду, Дара!

А потом, почти до вечера я безрезультатно искала внутри себя тот самый ручеек, протягивала руки к колодцу, пытаясь почувствовать силу своей сути, ранее неотделимой от меня как дыхание. Довела саму себя до истерики и бросила это бесполезное занятие.

Хаэль позвал меня в дом,

— Ты занимаешься ерундой, девочка! Нельзя махая руками сделать то, что делают силой души.

Обессиленная, я опустилась прямо в теплых штанах и меховой жилетке на лежанку. Старик присел рядом, положил руку мне на лоб,

— Отдохни. Я немного помогу тебе!

Проснулась я от грохота. Лежанку подо мной резко тряхнуло, и еще не придя в себя окончательно, подумала, что Хаэль слишком жарко натопил печь. Дышать было нечем.

Слишком мягко, жарко, казалось, что меня завернули в шкуру. Открыв глаза, я поняла, что так оно и есть. И быстро села, оглядываясь.

Вокруг колыхались стенки шатра. Снаружи дико блеяли коза с козленком. Поскрипывали колья, на которых Хаэль закрепил ткань. На мне была вчерашние штаны с жилеткой. Рядом лежал бурдюк с водой, несколько кусков солонины и длинный шарф отшельника, который он наматывал на манер тюрбана, когда уходил в пустыню

В панике я вскочила, отдергивая полог.

Пустыня раскрасилась первыми утренними красками. От земли поднимались клочья тумана. Рядом со входом испуганно блеяли коза с козленком.

Обернувшись, обходя шатер, чтобы посмотреть на убежище, я в ужасе закрыла рот ладонью.

Горел рассветом край неба над горами. Вставало солнце. На расстоянии двадцати-тридцати шагов, прямо передо мной, от места, где должны были быть ворота и до самого подножия горы, глубоко вниз уходил разлом, с краев которого, внутрь сыпался песок.

Земля еще раз дрогнула, и я не ожидавшая такого сильного толчка, упала. Края разлома сомкнулись. Пыль взметнулась вверх.

— Нет! — закричала я, ударяя кулаком по песку и давясь всхлипом,

— Нет! — мой крик переходил в вой,

— Ты же обещал! — и вспомнила слова Хаэля, — “Это случится не сегодня”.

Захлебываясь слезами, я полезла в шатер и упала на шкуру, прижимая к груди шарф. Он дал мне всего лишь один день, а я не поняла этого.

Когда устав рыдать, осипшая от собственного криков, я осознала, что изменить уже ничего нельзя, то просто заснула, обессиленная.

Мне снился ручей, стекающий с горы. И его журчащий звук, совершенно лишний в этой голой пустыне, вытянул меня из сна, мешая где-то на самой границе восприятия.

Вздохнув и окончательно проснувшись, я попила воды, замотала голову шарфом, так как это делал Хаэль, и решилась выйти, чтобы найти эту настойчиво звучащую капель, так мешавшую мне горевать.

Обойдя шатер, я в отупении смотрела прямо перед собой. Пыль осела и снова стали видны ступени, как и раньше уходившие вертикально вверх по склону горы. Мне ни разу не пришлось подняться по ним, хотя и очень хотелось. Сейчас это стало окончательно невозможно.

Откуда-то сверху, накапливаясь и проливаясь по капле вниз, по выдолбленной в горе лестнице, струился ручей, падая в оставшуюся после разлома расщелину, размером в пару шагов, тянущуюся вдоль подножия горы.

Я заглянула туда, — дна видно не было. Из глубины не доносилось ни звука. Дотянуться до воды не представлялось возможным.

Глядя в полном шоке на ручей, падающий в пропасть, я пыталась собраться с мыслями. Что мне теперь делать? Приедут ли за мной? И как быстро? Наверняка, этот случай был оговорен с отшельником, и он смог как-то известить отца. А если не успел? Если отец получил весточку, то я была уверена, что он уже кого-то послал за мной, но от стана сюда путь не близкий. С другой стороны, двигаться самостоятельно, не имея лошади и серьезных запасов воды, — бессмысленно. Да и в какую сторону?

Я решила остаться. Еды мне хватит на несколько дней. Одета я тепло. Если закончится вода в бурдюке, можно попробовать как-то дотянуться до ручья.

Все слезы были выплаканы. Есть не хотелось. Внутри беспокойно толкалась малышка. На шкуре обнаружилась книга, которую я уселась читать, расположившись на входе в шатер.

Подняв в очередной раз голову от страницы, вглядываясь в пустыню в свете полуденного солнца, я увидела вдали небольшое облако пыли. Или мне это кажется?

Было жарко. Жилетку я давно скинула и сидела лишь в штанах, рубашке и тюрбане, и мягких кожаных чунях, которые практически не снимала с ног с тех самых пор, как мне их сшил Хаэль.

Через несколько минут я поняла, что не ошиблась. Ко мне приближалась черная точка, медленно увеличиваясь в размерах. Неужели всадник?

Я вскочила на ноги, держа в руке забытую книгу, до слез вглядываясь вдаль. Кого послал отец? Наверняка, кого-то из братьев.

Рассмотреть мешало солнце, но я поняла, что лошадь мне незнакома. Почему он весь в черном?

— Лохем, это ты? — крикнула я, в этот же миг осознавая свою ошибку. Всадник, приблизившись на расстояние броска, выдернул из ножен кинжал и метнул его в меня.

У меня была лишь доля секунды, и я неосознанно загородилась книгой, выставив руки впереди себя.

Колдун поставил лошадь на дыбы, дико хохоча.

— О, Тьма! Какой маскарад! Я шел по кровной нити, до последнего думая, что ошибаюсь. Мужской костюм кочевников! Где ты пряталась все это время, маленькая княгиня? — он остановил лошадь и спешился.

Я выдернула застрявший кинжал, — На этом ноже моя кровь?

Он оскалился, — Вспомнила его?

— И кровь князя?

Колдун издевательски рассмеялся, — И кровь твоей подружки, — мужчина достал скрученный кнут и взмахнул им, щелкая по земле почти у самых моих ног.

— В этой проклятой пустыне нет ни одной тени! — мужчина сделал еще один шаг ко мне, протягивая руку за кинжалом,

— Отдай мне его. Он мне очень нужен

В моём сердце вспыхнула ярость.

— Мне тоже, — и зафиксировала руку перед замахом, вспоминая все уроки Рама, понимая, что второго шанса не будет.

— Смешная! — Колдун замахнулся, — Этот нож не может ослушаться своего хозяина! — и стегнул кнутом со всей силы, рассчитывая удар так, чтобы сбить меня с ног.

Уже понимая, что не успеваю, я резко выбросила вперед руку, посылая в сердце колдуна вместе с ножом всю свою ненависть, страх и боль, накопленные за долгие месяцы.

Боль обожгла щиколотку, и я упала, захлестнутая петлей кнута, ударившись головой о камень.

Лохем подгонял коня. Время близилось к полудню, солнце пекло нещадно. Несмотря на то, что была зима, — за месяц не пролилось ни капли дождя. Казалось, что небо, обрушив летом потоп, закрыло доступ воды на землю.

Хорошо, что Дарин сунул ему два бурдюка с водой. Во время короткой остановки, воин смог напоить коня и попить сам.

Если бы не медальон, данный ему отцом, Лохем бы не поверил, что едет в правильную сторону. Пустыня казалась совершенно незнакомой. Все вокруг было выжжено беспощадным солнцем.

Кроме этого, грудь выжигал ледяной холод жетона, который воин с недавних пор носил на шнурке, по температуре определяя близость колдуна.

Сейчас казалось, что колдун находится совсем рядом от него на одном и том же неизменном расстоянии, где-то впереди.

— Что за чудеса? — спросил себя Лохем уже в который раз, дотронувшись до жетона,

— Как может Колдун быть все-время впереди меня? Не может же он тоже ехать к убежищу? Он никак не определит его расположение.

И вдруг его осенило, — О, Милосердный! — закричал воин и пустил коня в галоп,-

— Нет больше никакого убежища! Он идет по следу Дары.

Я лежала в шатре, вновь и вновь прокручивая в голове события последних месяцев. Как много всего произошло! И как мне к этому относиться? Иногда я снимала браслет князя, проводя пальцем по меткам на руке. Черная полоса не потускнела, не закрылась белой. Казалось, они все больше и больше переплетались, образуя равномерный узор. И я знала, что это значит.

Шкуры, выделанные Хаэлем, которые Лохем свалил на циновку под навесом, я занесла внутрь, и теперь валялась на них бездумно вертя в руках кинжал, что уже входило у меня в привычку, то доставая его из ножен, то снова пряча. Ножны эти, сделанные Краем, походили на небольшой изящный мешочек, изогнутый с одной стороны, точно по форме ножа, в который был вставлен осколок солнечного камня. Мне их принес Лохем, подвесив на небольшой кожаный пояс. Внезапно, привлеченная шумом, я села. Что бы это могло быть? Встала, прицепила кинжал к поясу, отодвинула полог.

К шатру отца, где под навесом сидели мужчины, приближались Гарон с Рамом, в окружении ребятишек. Между мужчинами, привязанная к шесту за ноги, болталась туша козы. В руках Рам нес тряпку.

Я опрометью выскочила из шатра, бросаясь им наперерез, нарушая все правила, крикнула раньше, чем отец успел открыть рот,

— Где Дарин?

— И тебе здравствуй, сестра, — мужчины остановились, уставившись на мой живот,

-Ты беременна? — Гарон почесал нос

— Значит Дарин не обманул? — Рам выглядел растерянным.

— Где он?

Мужчины опустили свою ношу на землю, подошли к шатру вождя.

Гарон нахмурился, — Не нужно было брать его с собой. Не охотник он. Мы оставили его сторожить припасы. А когда вернулись, — нашли лишь кусок его рубахи, — брат протянул отцу окровавленную тряпку.

— Возможно горный лев утащил его, — Рам стоял, опустив голову.

Ноги мои подкосились, и я осела на землю рядом с тушей козы. Слезы хлынули из глаз.

Лохем подскочил ко мне, поднимая меня на ноги,

— Нет, нет! Ни в коем случае! Не волнуйся! Он найдется! Обязательно найдется! — и повел меня в шатер.

Я забилась в его руках, закричала дико, разворачиваясь к братьям, — Вы злодеи! Вы всегда ему завидовали! Как вы посмели поднять руку на брата?

Вождь поднялся на ноги, — Уведи ее отсюда Лохем, — она не в себе.

Я вывернулась, бросилась перед ним на колени,

— Открой глаза, Вождь! — и закричала, показывая на тушу козы,

— С проси их, когда убита эта коза, и почему у нее стреножены ноги?

Отец стал чернее тучи. Потом рявкнул, — Лохем! Я сказал, — убери ее отсюда!

Воин подхватил меня рыдающую на руки, понес к моему шатру,

— Успокойся, милая! Он найдется!

Я прижалась к нему, обхватив за шею, рыдая, уткнувшись лбом в его могучее плечо,

— Он не найдется! Не найдется!

И вдруг закричала, выгибаясь у него на руках, от безумной, рвущей меня пополам боли.

Лохем изменился в лице, развернулся к шатру отца,

— Зовите повитуху, быстро!

И опустил меня на циновку у входа,

— Йошевет! Смотри на меня! Успокойся! Ты сильная! Все будет хорошо!

Я тяжело дышала, пытаясь успокоить истерику, чувствуя, как нарастает внутри меня очередной спазм. Внутри, в такой же истерике, билась малышка.

Меня перенесли в шатер повитухи. Бабушка суетилась вокруг меня, не переставая приговаривать и нашептывать. приготовила какой-то отвар, заставила меня его выпить. Посидела немного рядом, ощупывая и поглаживая мой живот,

— Т ы сильная девочка, Йошевет! И гораздо сильнее той боли, которую нужно перенести. Рожать тебе еще рано. Но чему суждено быть, — от того не отвертеться.

Где то на границе сознания мухой жужжала мысль, — настойчиво, неотвязно. Веки казались тяжелыми, будто слипшимися. Губы пересохли. Я с трудом разлепила глаза. На входе в шатер, спиной ко мне, на коленях стояла повитуха, молясь Неназываемому. Полог шатра был откинут. Всходило солнце.

— Бабушка? — голос казался шелестом.

Женщина вскочила на ноги, бросаясь ко мне, — Девочка моя! Ну, слава Милосердному! — из глаз ее брызнули слезы.

— Что случилось?

— Все хорошо! Теперь все будет хорошо! — она схватила кружку, поднося к моим губам, — Попей, Дара! Все закончилось.

Я начала пить, вдруг поняв, что мне мешает, — Что закончилось, бабушка? Где моя дочь?

Она вливала в меня напиток, — Я все расскажу тебе, моя хорошая. Все расскажу, когда проснешься.

В следующий раз меня разбудил напевный голос повитухи и запах еды. Она стояла вокруг меня, окуривая каким-то дымом. Рядом на столе дымилась похлебка.

— Я чувствую себя хорошо! — я слабо улыбнулась, — Кончай колдовать! Лучше помоги мне сесть и принеси малышку.

Повитуха закончила обряд, принесла мне мокрую холстину, чтобы обтереться.

Глаза её были уставшими, движения суетливыми. Я впервые задалась вопросом, — сколько ей лет.

— Бабушка, ты плохо выглядишь! Ты сидела рядом со мной всю ночь?

Повитуха приподняла меня, напихав под спину подушек, подала миску,

— Три ночи.

Я поперхнулась похлебкой, закашлявшись, — Три ночи?

— Не страшно, моя хорошая, — у женщины тряслись руки.

— Главное, что мы тебя вытащили. Считай у Милосердного из рук.

— Меня? А где Данали?

Бабушка грустно улыбнулась,

— Ты покушай сначала.

— Нет! Принеси мне ее! Я уже устала спать и кушать. Я хочу видеть свою дочь!

— Тебе нужно сначала поговорить с Вождем, Дара.

— Где. Моя… Дочь? — моим голосом можно было резать металл.

— Дара, — повитуха сжала губы, опустила глаза, — давай я позову отца!

— Или принеси мне ребенка или говори! — страх придал мне сил. Я смотрела на нее, понимая, что ничего хорошего не услышу, но как маленький ребенок, требуя получить желаемое немедленно.

Повитуха подняла на меня измученные глаза,

— Малышка родилась раньше срока.

— Где она?

— Она была очень крохотной и слабой.

— Я хочу ее видеть!

— В ней была огромная сила Тьмы.

— Я не верю!

— У нас нет темных, которые могли бы питать ее.

— Что вы с ней сделали?

— Вождь не мог провести Ритуал без твоего согласия.

Я хотела, чтобы она произнесла уже эти слова. Все ее двусмысленности не проникали в мое сознание. Хаварты никогда не лгали. Я хотела услышать правду,

— Что с ней произошло? Ты скажешь или нет?

— Ее больше нет с нами, Дара! — повитуха кусала губы. В почерневших глазах стояли непролитые слезы.

У меня перехватило дыхание.

— Бабушка, что ты такое говоришь? Когда у тебя в последний раз умер младенец?

Повитуха застыла столбом, — губы, как единая скорбная линия, руки сжаты в замок; она казалось, боялась произнести еще хоть слово.

Медленно, помогая себе руками, я слезла с топчана, встала, и как сомнамбула побрела к выходу.

Старуха, словно отмерев, бросилась мне наперерез,

— Давай я позову Вождя!

Я отодвинула ее, вышла наружу и побрела по направлению к своему шатру. Бабушка суетилась рядом. — Тебе нельзя ходить! Ты потеряла слишком много крови! Мы едва остановили кровотечение!

Слезы застилали глаза. Спрятаться. Мне нужно спрятаться от всех.

У входа в шатер сидел Вождь. Увидев меня, он встал, делая шаг навстречу, но я развернулась и пошла к себе. Как он мог допустить это? Или он сделал это специально?

В сердце прорастала острой чернотой ненависть, но как ни странно, я не чувствовала потерю. Почему? Я слишком мало знала свою малышку? Я плохая мать? В висках набатом бился пульс, а в груди застыл лёд.

Задернув полог, — опустилась на шкуры. Теперь никто не мог войти ко мне, но я никого и не хотела впускать.

Я слышала, как они приходили и топтались на циновке у входа, то вместе, то по одному, пытались что-то сказать. Лжецы.

Я чувствовала этот яд, но не понимала, в чем он. На циновке мне оставляли еду, воду, и, хотя аппетита не было, нужно было набираться сил.

На третий день, бездумно глядя в темнеющее небо в прорехе над очагом, — я сняла браслет с руки, посмотрела на сплетенные змейкой две мерцающие силой противоположности. Посмотрела и поняла, что ничем не отличаюсь от всех остальных. Отец не виноват. Это я не принимала свое предназначение.

“Дом жены в доме ее мужа”, — казалось, что Хаэль стоит за спиной.

Оставалось лишь придумать, как это сделать.

Через неделю я почувствовала себя достаточно окрепшей, чтобы выйти на улицу, хотя мне по-прежнему не хотелось никого видеть.

Целыми днями я читала, или тренировалась в метании ножа. Он как будто прилипал к ладони, ложась в нее так точно, как будто был изготовлен под мою кисть. И рукоять его и лезвие были черными, впитывающим в себя свет.

Вылетал он из руки стремительно, подчиняясь как будто не силе броска, а направлению мысли. Все это завораживало меня, как и то, что он казалось нашептывал мне, когда я достаточно долго держала его в руках.

Пока у меня не было сил, находиться в шатре было просто, но чем дальше, тем навязчивее становилась картина, всплывающая в моей голове, стоило мне закрыть глаза. И я уже готова была заниматься чем угодно, лишь бы не видеть крохотную новорожденную черноволосую девочку с огромными голубыми глазами.

Почему бабушка сказала, «Ее больше нет с нами, Дара!»

Что кроется за тем, что она обратилась ко мне внешним именем? Смерть дочери не затрагивает мою сущность? Почему я не чувствую боль утраты? Внутри лишь тоска, рвущая сердце. Может быть я просто схожу с ума, выдумывая себе то, чего нет?

Стоило же мне заснуть, как я начинала слышать голоса, стоны, эхо каменных мостовых. Я прикладывала руку к камню и слышала дыхание Черного города.