Многие реки, даже маркируя границы государств, скорее объединяют, а не разделяют. Долгое время Аргунь, река, обозначающая границу между Россией и Китаем, не была исключением. Еще и в ХX веке кочевники пересекали эту реку, уводя свой скот на летние и зимние пастбища в холмистую степь. Река обеспечивала и оседлое население обоих берегов, независимо от его национальной принадлежности. Так, казаки, проживающие вдоль Аргуни, охотились на китайской территории, у монголов арендовали землю для заготовки сена и вели обмен с мелкими торговцами из Китая. Китайские переселенцы из провинций южнее Великой стены промышляли охотой и добычей золота на обоих берегах реки. Многие из них хорошо говорили по-русски и носили русскую одежду – короткие черные тулупы и ушанки. Некоторые оседали в русских деревнях, принимали православие и женились на русских женщинах. Те, кто не ассимилировался подобным образом, все же взаимодействовал с населением другого берега, общаясь на смеси местных языков и диалектов.

Это пересечение и смешение различных кочевых и оседлых культур, европейской и азиатской цивилизаций вдоль реки Аргуни прекратилось только в конце XIX века, когда граница приобрела геополитическое значение. Имперские интересы России, а затем и Советского Союза в последующие десятилетия столкнулись с интересами цинского (позднее республиканского) Китая и Японии. В дальнейшем эта местность стала ареной для дружбы и вражды двух крупнейших коммунистических левиафанов. Продолжительный процесс установления национальных границ центральными властями привел к дезинтеграции локальных межграничных отношений. Менее чем за век государства посредством законов, насилия, депортаций, перевоспитания и пропаганды успешно подавили традиционные пограничные культуры, оборвав, таким образом, межграничные родственные и дружеские связи, уничтожив приграничную экономику и положив конец практике межграничного землепользования. Только после распада Советского Союза Китай и Россия вновь приоткрыли общую границу.

Такие изменения характера границы между Китаем и Россией – от проницаемой к закрытой и вновь к проницаемой – противоречат телеологическому представлению о необратимом эволюционном развитии границ от неопределенных зон к жестким демаркационным линиям. Однако в этом случае образ общей функционирующей границы не устарел окончательно. Спустя более четверти века такие артефакты, как заброшенные наблюдательные вышки и ржавые куски колючей проволоки, являются напоминанием о том, что грозная государственная военная сила однажды присутствовала на этих приграничных землях. Сегодня, несмотря на существующие межграничные отношения в области торговли, туризма и всепроникающие сотовые сети, граница не превратилась в явление прошлого. Аргунь разделяет два очень разных региона, расположенных на противоположных берегах, – один в России, другой в Китае. Большинство людей, проживающих на российской стороне, – русские, они говорят на русском языке, живут в советских или традиционных русских домах, смотрят по телевизору программу «Время» и одеваются так же, как в любой другой сельской местности России. Официальные данные относят большинство жителей китайской стороны границы к ханьцам – доминирующей этнической группе КНР. Жители правобережья говорят на северокитайском языке (мандаринском), смотрят вечернюю пекинскую новостную программу «Синьвэнь Ляньбо» («Новости») и носят обычную для Китая одежду. Однако помимо фенотипа, языка и культуры существует множество дополнительных границ. Статистические данные о потреблении пищи на этой приграничной территории не доступны. Но можно с уверенностью заключить, что потребление картофеля и риса, скорее всего, будет соответствовать красной линии на карте. Эти современные различия указывают на укорененные структуры, определяющие культуру и язык людей, населяющих пограничье сегодня. Современная российско-китайская государственная граница совпадает с культурной и лингвистической. Как же произошло то, что эта красная линия так глубоко разделила население, не знавшее границ в прошлом? Как оказалось возможным то, что это разделение проникло практически во все сферы жизни обычного жителя приграничья?

В этой книге описывается изменение российско-китайской границы – преобразование открытого межимперского фронтира в разграниченную в современном понимании землю, когда линия государственной границы совпадает с экономическими, политическими, социальными, культурными, этническими и психологическими различиями. Эволюция границы, разделившей две крупнейшие евразийские державы, происходила в ходе противоборства и сделок между различными группами местного приграничного общества, различными политическими силами, стремившимися утвердить свое господство над границей и прилегающими к ней территориями, политическими метрополиями и периферийным приграничным населением. Центральный тезис этой книги заключается в том, что местные жители, так же как и государства, участвовали в создании российско-китайской границы. Оно произошло под воздействием сложного набора последовательных и в то же время взаимоналагающихся и взаимосвязанных государственных политик. Эти проекты были направлены на устранение неопределенности и расширение контроля метрополий над периферией вплоть до самой государственной границы (а часто и за ее пределы). Однако разнообразное местное население сыграло важную роль как в поддержке этих государственных планов по созданию границы, так и в сопротивлении им. Данная работа, таким образом, исследует то, как центральные власти пытались установить контроль над государственной границей, во фронтирной зоне и в пограничье и как местное население стремилось воспрепятствовать этим попыткам, а также то, как сами люди иногда становились агентами государственной власти или ее жертвами. Соединяя историю сверху и историю снизу, эта книга исследует политики, осуществляемые метрополиями, а также демонстрирует гибкость стратегий и практик, реализуемых обычными людьми, столкнувшимися с переделыванием границы.

Карта 1. Внутренняя и Северо-Восточная Азия с сегодняшними международными границами (Cox Cartographic Ltd)

Вопрос о различных способах установления российско-китайской границы на местности остается неизученным. Такое пренебрежение удивляет особенно в свете геополитического значения этой территории, ее важнейшей роли в мировой истории, ее уникальной и радикальной трансформации, а также общего роста академического интереса к границам. Оказываясь в центре внимания исследователей, эта граница анализировалась в рамках общепринятых вертикальных, центристских макроперспектив дипломатической, экономической или военной истории, в которой власть исходит только от метрополии к периферии, а никакие взаимодействия вокруг самой границы не учитываются[1].

Таким образом, эта книга предлагает кардинально новую перспективу: фокусируясь на жизнях людей на обеих сторонах четко определенной местности, она прослеживает формирование и трансформирование этой обширной евразийской сухопутной границы в течение продолжительного времени. Начиная с конца XVII века, когда обе империи впервые попытались демаркировать свой общий фронтир, эта работа прослеживает историю границы вплоть до распада Советского Союза в 1991 году, когда она была наконец вновь открыта. Множество различных режимов перехода границы сменяли друг друга на протяжении этого длительного периода, а в особенности в течение прошлого столетия, и каждый новый поворот оказывал глубочайшее влияние на жителей приграничья. Часто фронтир и пограничье живет в соответствии с собственной хронологией. Изменения там происходят раньше или позже, чем в метрополиях, в данном случае – в Китае и России. Данная приграничная территория пережила радикальные изменения: от нечетко демаркированного межимперского фронтира со странствующими кочевниками, казаками, смекалистыми контрабандистами и другими высокомобильными людьми, пересекавшими его при помощи барж или на лошадях, к тщательно патрулируемой приграничной полосе, большинство местных жителей которой признали национальный территориальный суверенитет, зная соседей с другого берега только из государственной пропаганды, и это в условиях, когда они физически могли видеть земли по ту сторону границы за степными холмами.

На эту работу повлияла дискуссия о понятиях «фронтир» (frontier) и «пограничье» (borderland)[2]. Различия между фронтирами и пограничьями все больше детализируются. Однако акцент данного исследования, стремящегося включить в анализ межкультурные перспективы и интерпретации развития периферии, смещен в сторону концепта пограничья. Пограничья здесь рассматриваются как перекрестки, на которых наиболее явным оказывается взаимодействие между местным населением и государством. Именно в пограничье, где власть соперничающих империй или национальных государств еще фрагментирована, а механизмы контроля еще слабы, местные общества способны оспаривать, разрушать и преодолевать гегемонию. Это несоответствие между намерениями политических центров и реальной жизнью периферии влияло на постепенную эволюцию современных государственных границ со всей их удивительно устойчивой неопределенностью и непредсказуемостью[3].

Фронтир (frontier) в этой книге определяется как отдаленная, малонаселенная и нечетко определенная территория, располагающаяся за пределами периферии двух или более ключевых политических сил. Метрополии со временем культурно, экономически и политически проникают в эти промежуточные зоны контакта. Этот процесс происходит под воздействием соперничающих имперских сил и местных жителей, поэтому характеризуется постоянным оспариванием и компромиссами. Фронтир становится пограничьем в результате продолжительных изменений характера централизирующей политики, когда он оказывается включен в расширяющееся ядро одного или нескольких национальных государств или империй. Таким образом, пограничье (borderland) обозначает территориальную единицу, возникшую из фронтира на периферии государства в процессе конкуренции империй или национальных государств и создания жесткой, четко определенной линейной границы посредством навязанных государством изменений в экономической, политической, военной, этнической, социальной и культурной среде. Часто эти изменения сопровождаются насилием, вынужденным перемещением населения и подчинением сопротивляющихся. В то время как пограничье описывает более обширную местность, определенную внутренними и внешними пределами, в которой межгосударственная граница непосредственно формирует социальные и экономические сети, действует определенный свод законов, а доступ обычных людей на эту территорию ограничен государственной политикой, термин «приграничье» относится к участку, непосредственно проходящему вдоль государственной границы. «Граница» – это линия на карте, демаркационный камень, забор или караульный пост, который определяет территориальные пределы государственного суверенитета[4]. Однако необходимо подчеркнуть, что любое догматичное следование определениям сильно упрощает историю границы. Приверженность жесткой терминологии не позволяет объяснить сложную природу пограничья, в котором продолжают существовать некоторые укорененные на местности и гибкие характеристики фронтира.

Россия и Китай, в отличие от островной Британии, империя которой располагалась за морем, были континентальными империями[5]. Совместно к концу XVIII века они разделили Внутреннюю Азию: Маньчжурию, Монголию и Синьцзян на отдельные сферы интересов. Несмотря на различия в социальной и экономической структуре, обе силы осуществляли сходную имперскую политику на общем фронтире – как континентальные империи они покоряли свои окраины[6]. Чтобы включить эти территории, названные Оуэном Латтимором оборонительными «фронтирами, обращенными вовнутрь», во все более мультикультурные системы управления, обе имперские силы полагались на сотрудничество местных элит, в первую очередь посредством сохранения за ними некоторых привилегий[7].

В XIX веке мир стал свидетелем становления современных национальных государств[8]. Прочерчивание конкретных государственных границ для определения и защиты национальной территории как «пространства решений» было важнейшим компонентом этого процесса. Возможно, в наиболее крайней форме территориальная ортодоксальность воплотилась в фашистских и коммунистических режимах ХX века. Четкая территориальная принадлежность и уникальные социальные образования начали терять силу только с концом двуполярного мира, становлением глобального капитализма, ростом значения наднациональных структур и возрождением регионализма[9].

Глобальная тенденция нациестроительства не обошла стороной империи Цин (1644–1912) и Романовых (1613–1917). Несмотря на то что многие их окраины были в основном населены коренными народами: скотоводами, охотниками и рыболовами, на территориальные границы этих империй тем не менее влияла идея гомогенной власти, нетерпимой к конкурирующим силам, альтернативным значениям и неконтролируемым перемещениям[10]. Желание устранить неопределенность периферии пережило эти режимы и усилилось, когда их преемники (СССР, Маньчжоу-го и КНР) ввели еще более радикальные формы территориализации, которые существенно изменили социальную динамику в пограничьях. Действия коммунистических властей Москвы и Пекина по реализации режимов закрытой границы не были уникальными, однако отличались большей решительностью. В результате этого всего лишь за несколько десятилетий сложная смесь геостратегических устремлений, конкурирующих идеологий и радикальных планов по изменению жизни каждого человека, проживавшего в оспариваемом регионе, привели к резкой трансформации премодерного межимперского евразийского фронтира в пограничье между двумя централизованными режимами, владеющими четко определенными пространствами[11].

Границы, обеспечивая целостность, безопасность, контроль населения и внутренней экономики, сыграли в ходе этого процесса важнейшую государствообразующую роль. Они способствовали формированию различных национальных идентичностей одних и тех же этнолингвистических групп и, как высоко политизированные символы, стали площадками социальных изменений. Историк Питер Салинс, например, продемонстрировал, как локализм сформировал национальные идентичности на франко-испанской границе на Пиренеях, однако во Внутренней Азии процессы локальной кооптации и компромисса наблюдались в значительно меньшей степени[12]. Когда пограничье как отдельная административная единица оказалось включенным в периферию постреволюционного государства – наследника прежней мультикультурной империи, оно постепенно перестало быть гибридным местом сосуществования империй и негосударственного мира местного населения.

Такая реорганизация социального, экономического, политического и культурного пространства через трансляцию централизованной государственной власти на приграничную территорию не прекратила конфликты по поводу политической или культурной принадлежности среди местного населения. В условиях межгосударственного соперничества противоборства продолжились как в метрополиях, так и среди жителей пограничья, сопротивлявшихся ассимиляции и перевоспитанию и стремящихся сохранить независимость или хотя бы автономность и мобильный образ жизни[13].

Отношения между ядром и периферией, таким образом, оставались динамичными и изменчивыми, отличаясь колебаниями в обоих направлениях, что поднимает вопросы о роли населения глубокой периферии государства. Как долго социальные акторы, находившиеся вне принимающих решения элит, влияли на управление границей? Каким образом они поддерживали или сопротивлялись политике формирования границы, осуществляемой государством? Описав долгую историю китайско-российской границы через региональную перспективу, эта книга проливает свет на сложные отношения людей и государств. Она показывает, что роль, которую играло местное население в истории территориализации государства, гораздо более значима, чем принято было считать ранее.

Во-первых, такая масштабная историческая работа позволяет раскрыть зональные и линейные определения границ. Концепция границ для разных поколений государственных агентов метрополий и различных групп жителей пограничья менялась с течением времени. Традиционное фронтирное общество не было разделено государственными границами, оно поддерживало родственные, экономические, языковые и религиозные связи, которые обладали самобытностью и простирались за их пределы. Во многих случаях внутренние границы между знаменами или родами соблюдались более четко, чем проницаемая международная граница. Но более поздние поколения приграничных жителей, которые уже не могли пересекать закрытую международную границу, потерявшие интерес к соседям и не обладавшие языковыми навыками для общения с ними, часто косвенным образом поддерживали претензии на национально-территориальный суверенитет, что значительно отличает их от более ранних поколений.

Во-вторых, это исследование показывает, что формальное управление, осуществляемое централизующей властью, не обязательно приводит к территориальному контролю над пограничьем и его населением. Из-за проницаемости обширной континентальной границы, нехватки ресурсов, противоречивости намерений соседних режимов и отсутствия современной инфраструктуры, способной связать периферийные территории с имперскими столицами, централизующие власти, даже когда неприятие любых локальных межграничных обменов возросло, часто были неспособны уследить за общими внешними границами. Эта неспособность коренилась в традиционных практиках и изменчивых формах взаимодействия между различными группами пограничья. Даже те, кто изначально был отправлен государством в эту местность для осуществления охранительных функций, не всегда следовали государственным протоколам.

В-третьих, эта работа раскрывает обстоятельства, при которых старые фронтиры сосуществуют с современными государственными границами. Построив железную дорогу, метрополии определили способ пересечения границы через узкий коридор, что побудило новые процессы создания границы. Современные средства государственного контроля, однако, не были введены одномоментно на всей государственной границе. А там, где они были введены, они не обслуживали государство всецело. Более того, достаточно часто они использовались для противодействия намерениям центральной власти, так как создали новые зоны контакта между местным и глобальным мирами и сформировали самобытную социальную ткань. Одновременно с этим осуществлялось строительство новой формы границы.

В-четвертых, такой подход демонстрирует условия, способствующие усилению контроля над границей. Особенно во время военной конфронтации и внутренних конфликтов метрополии выделяли значительные ресурсы для более эффективного контроля государственной границы, вводили новые режимы ее содержания, изолируя пограничье от внутреннего и внешнего окружения, и постепенно заменяли ненадежных людей лояльными гражданами. Взаимодействие между центральной властью и ее посредниками, с одной стороны, и частично замененным населением пограничья, с другой, не только увеличило легитимность последовательно ограничиваемого пространства, но и послужило сплочению подданных и правителей.

В завершение отметим, что исследовать то, как открытые границы закрываются, а закрытые границы открываются, очень поучительно. Границы дружбы между государствами-союзниками официально изображались открытыми для всех, однако для большинства местных жителей они оставались непроходимыми. Охраняемая граница конфликта, наоборот, оставалась преодолимой для избранных. Такое несоответствие риторики и реальности демонстрирует усиление и ослабление власти метрополии над периферией.

Эти пять противоречивых, но взаимодополняющих тем обсуждаются в этой книге. Они позволяют направить внимание на отдельные, но взаимосвязанные способы постепенного смещения и переноса границ.

С самого начала заселения людьми евразийской степи географические условия Внутренней Азии редко благоприятствовали оседлому образу жизни. Экстремальный континентальный климат, сложная топография и непреодолимые расстояния между Японским морем на востоке, Алтайскими горами и Тянь-Шанем на западе пугали оседлые цивилизации Азии и Европы. Внутренняя Азия больше запомнилась кочевыми завоевателями, самым знаменитым из которых был Чингисхан, великий монгольский правитель, создавший в XIII веке самую крупную континентальную империю в истории.

Некоторые сохранившиеся следы существования границ в ранних культурах напоминают нам о том, что демаркация и защита территории в этом регионе не являются российским или китайским изобретением. Так называемый Вал Чингисхана – историческое укрепление, простирающееся примерно на пятьсот километров от современной восточной Монголии в Китай и Россию, все еще заметен на аэроснимках. Его название вводит в заблуждение, не Чингисхан, а чжурчжэньские правители династии Цзинь (1115–1234) воздвигли его в неудачной попытке защититься от монгольских и тюркских племен. Выровненный веками эрозии вал в некоторых местах можно определить и с земли, например на южной окраине Забайкальска – небольшого поселения на российско-китайской границе всего в нескольких шагах от проржавевшего пограничного ограждения[14].

Первоначально московские правители и правители династии Мин не стремились колонизировать эту необъятную территорию или создать там новые пограничные укрепления. Поэтому прошло еще около четырехсот лет до того момента, как в XII веке Внутренняя Азия стала зоной непосредственного контакта между русскими и китайцами, а правители этих держав постепенно начали консолидировать свои границы. В середине XIX века эта граница стала наиболее протяженной из известных человечеству международных сухопутных границ. Она простиралась примерно на 12 000 километров от горных хребтов Центральной Азии через степи Внутренней Азии и вдоль извилистых речных долин к Японскому морю. Сегодня, вслед за обретением независимости Монголией и распадом Советского Союза, Китай и Россия все еще имеют общую границу, длина которой составляет примерно 4200 километров вдоль рек Аргуни, Амура и Уссури плюс 55 километров небольшой полоски земли в горах Алтая. Сейчас это шестая по протяженности международная граница в мире[15].

Российско-китайский фронтир оставался малонаселенным вплоть до ХX века. В настоящее время китайцы (ханьцы) и этнические русские составляют подавляющее большинство населения вдоль трех крупных пограничных рек, однако эти земли являются родиной и некоторых самобытных коренных народов. Безусловно, к самым крупным этническим меньшинствам относятся корейцы-земледельцы, буряты, а также другие монгологоворящие народы, промышляющие скотоводством[16]. Племена, говорящие на тунгусских языках, занимающиеся охотой, рыболовством и собирательством, более малочисленны.

Как и автохтонные народы русско-цинского фронтира, русские и китайцы (ханьцы), проживавшие в районах, примыкающих к Уссури, Амуру и Аргуни, не были культурно и этнически гомогенными. Первые крестьяне-переселенцы и казаки прибыли на территории между озером Байкал и рекой Аргунь в начале XII века. Казаки-коневоды, фермеры и солдаты поселились на отдельных участках внешних рубежей этого фронтира с китайской империей. Для выживания эти женщины и мужчины приспособились к местным условиям и обычаям. Со временем они перемешались с коренными жителями региона. Только староверы, отвергшие реформу Русской православной церкви патриарха Никона и насильственно переселенные в этот регион в XIII веке, вели практически изолированный образ жизни. Намного превосходящие численностью потоки мигрантов из европейской России направились на российские территории, примыкающие к Китаю, на рубеже ХX века в результате аграрной реформы и строительства Транссибирской железной дороги. Эти новые поселенцы соперничали со старожилами за лучшие пастбища[17]. Новые добровольные и вынужденные миграционные волны возникали в советское время, пополняя ряды горожан, горняков и лесорубов, колхозников, военнослужащих и железнодорожников. Эти различные группы русских – россияне – сообщество, построенное на общности языка.

Китайская миграция на российско-китайский фронтир усилилась в конце XIX века, когда были сняты ограничения на миграцию ханьцев в Маньчжурию[18]. Сезонные работники, беженцы, бедные фермеры и другие поселенцы, намеревавшиеся поселиться здесь постоянно, заполонили тогда китайский Северо-Восток. Иммиграция из провинций южнее Великой китайской стены усилилась с развитием современного и надежного транспорта в начале ХX века. Во второй половине этого века движение людей в китайский северный фронтир стало результатом стратегических, экономических и политических решений, сформированных в Пекине и принятых для подтверждения власти над территорией, реализации интересов национальной безопасности и ассимиляции национальных меньшинств. Сегодня численность китайцев (ханьцев) в приграничных районах Китая значительно превосходит численность этнических русских на противоположных берегах Аргуни, Амура и Уссури[19].

Карта 2. Сводная карта Аргунского пограничья, на которой указаны наиболее значимые населенные пункты с XIII века до настоящего времени (Cox Cartographic Ltd)

Расположенная в самом сердце обширного фронтира Внутренней Азии река Аргунь маркирует 944 километра границы между Россией и Китаем. Эта территория является самым старым пограничным участком между двумя державами, пережившим все изменения. Более того, эта территория представляет собой два разных вида границ. Река пересекает местность, где сельские русские, китайские и автохтонные миры замысловато переплелись. Всего в нескольких минутах езды, однако, располагается железнодорожный город, который представляет собой совершенно иную социальную ткань, а вместе с тем и новую форму границы. Все эти разные сферы, географически сведенные к Аргунскому бассейну, наделяют его уникальными качествами, которые позволяют рассмотреть историю российско-китайского фронтира и пограничья[20].

Территория, на которой мы сосредоточим внимание, расположена в сегодняшнем российско-китайско-монгольском пограничном треугольнике в верховьях реки. С севера и востока она ограничена горным хребтом Большой Хинган, а с юга и запада – пустыней Гоби. Территория охватом около семидесяти тысяч квадратных километров соразмерна по масштабам с современной Грузией. Окраины этого региона примерно соответствуют внешним пределам свободной торговой зоны, установленной в 1862 году, и отдельной административной структуре пограничных районов, которые начали создаваться с конца 1920-х годов. Другими словами, окраины этого региона могут быть описаны так: немного пологая равнина Агинской степи, где река Борзя впадает в Онон и обозначает его западные пределы. Казацкая станица Олочи на среднем течении Аргуни отмечает его северный край. Предгорья лесных склонов Большого Хингана, отделяющие плоскогорье Хулун-Буира от Маньчжурской равнины, маркируют его восточные пределы. Река Хайлар – приток Аргуни, которую иногда считают верховьем реки Аргуни, и мелководное озеро Далайнор отмечают ее южную окраину.

Аргунь состоит из нескольких извилистых русел, протекающих через болота в широкой долине, которая и дала реке название[21]. Часто разделяясь на два или больше отдельных рукава, река до слияния с Амуром протекает на север и северо-восток достаточно спокойно. Благодаря извилистости она зачастую трижды проходит свою линейную протяженность. Основное течение реки часто менялось в прошлом, что провоцировало конфликты за обладание сотней островов, некоторые из которых представляли собой лишь песчаные косы, тогда как другие были крупными нетронутыми пастбищами. В верховье Аргунь блуждает по слегка холмистой и заросшей травой степи, которая соединяется с монгольскими равнинами. Северный таежный лесной пояс покрывает берега реки на среднем течении и в ее низовьях. Сегодня российская территория на левом берегу реки относится к Забайкальскому краю[22]. Китайский правый берег является частью Хулун-Буира[23] – северо-восточной оконечности Внутренней Монголии – автономного района Китая. Хулун-Буир получил название от двух озер, расположенных на юге этого района (Хулун-Нур и Буйр-Нуур). Русские называют этот район «Барга» – термин, пришедший от старо-монгольского племенного названия[24].

Возможно, экстремальный континентальный климат сыграл более значимую роль в формировании этого фронтирного региона, чем влияние колонистов, военных и железнодорожников. Климат здесь меняется с влажных таежных лесов на севере к полузасушливой степи на юге. Погодные условия суровы везде – экстремальный холод, но ясная и безветренная зима, и короткое, но жаркое лето. Температура в январе может достигать 50 градусов ниже нуля. Реки и озера обычно замерзают в конце октября и оттаивают в мае. В июле температура повышается до 35 градусов, хотя часто она бывает и выше. Обильные летние дожди регулярно затопляют Аргунь и ее притоки.

Регион характеризует значительное разнообразие экосистем. Реки и озера изобилуют осетровыми, ленками, амурским хариусом, щуками и сомами, однако каменистые и неплодородные почвы пойм, заболоченных земель, степей и гор слабо подходят для сельского хозяйства. Широкие долины треугольника Трехречья на китайском берегу Аргуни, сформированные реками Дэрбул, Гэньхэ и Хаул, являются наиболее плодородными территориями в регионе. Однако даже здесь вспахивание и уборка урожая возможны только в течение короткого четырех-пятимесячного периода. Степи умеренного климата населены монгольскими дзеренами, косулями, красными лисами, волками и тарбаганами. Луга используются для заготовки сена и в качестве пастбищ. Холмистые предгорья, плавно поднимающиеся над берегами реки, часто бесплодны, но склоны Большого Хингана на востоке заросли густым лесом лиственниц, берез и сосен. Горы, высота которых достигает от тысячи до полутора тысяч метров, населены пушным зверем, например северным оленем, соболями и белками.

Климат и топография усложняли наземные перемещения и коммуникацию между немногочисленными коренными народами и первыми русскими и китайскими поселенцами. Реки чаще использовались в качестве способа перемещения, так как сложно проходимые дороги и тропы были открыты только во время холодных и сухих сезонов. Люди, скот и грузы переплавлялись на баржах, байдарках и плотах. Когда же зима превращала Аргунь в замерзшую дорогу для саней и телег, запряженных лошадьми, разбросанные сторожевые заставы оказывались легко досягаемы, что противоречит геодетерминистской идее о реке как естественной границе.

До конца XIX века на этой обширной и малонаселенной территории на Аргуни не существовало никаких значимых населенных пунктов. Единственным городом в округе был Хайлар, основанный как гарнизонный форпост маньчжурских знаменных войск в XIII веке. Возникшее примерно в это же время село Абагайтуй было одним из немногих казацких поселений, отметивших принадлежность этого берега Аргуни России. Строительство Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) в 1903 году, ставшей последним отрезком Транссибирской железной дороги, соединившим Читу и Владивосток через Маньчжурию, привело к созданию новых поселений, и в качестве основного канала коммуникации железная дорога заменила реку. Поселение Маньчжурия (Маньчжоули), которое находится в самом центре изучаемого региона, оказалось наиболее важным населенным пунктом, возникшим благодаря строительству КВЖД. Железная дорога изменила фронтир, из труднодоступной земли он превратился в центр межграничного экономического обмена, а поселок Маньчжурия стал важнейшим экономическим центром российско-китайской торговли. Железнодорожный разъезд 86, расположенный сразу за международной границей на российской территории, превратился в небольшую приграничную станцию под названием Отпор, который в дальнейшем, став поселком городского типа в 1950-х годах, был переименован в Забайкальск.

Эти шумные, связанные железной дорогой города, юрты, усеивавшие степь, и сонные деревни, расположенные вдоль речных берегов, являются прекрасной площадкой для изучения различных видов границ и явлений, возникающих в процессе их формирования и нарушения в многочисленных зонах нарастания и убывания контактов между разными группами жителей приграничья. Аргунское пограничье было (и остается) пространством, в котором возможно множество различных видов взаимодействия между русскими, китайцами и коренным населением, иногда эти контакты подстегивались государствами, а в других случаях географическим положением. Пышные луга, искрящиеся реки и лесные холмы на Аргуни пересекались людьми пешком, или на запряженных животными телегах, или на баржах и поездах, а люди перемещали вместе с собой различные предметы и идеи. Некоторые попадали в эти места, потому что хотели перебраться из Китая в Россию или наоборот. Другие жили у Аргуни, потому что хотели торговать, или нуждались в доступе к пастбищам для выпаса скота, или промышляли рыболовством. Это было сложное место взаимодействия, над которым государства стремились установить контроль, в конце концов ограничив такие перемещения.

Выход за пределы большой политики, сформировавшей эту границу, и концентрирование внимания на повседневной жизни местного населения, практиках пограничья и соприкосновения местных сообществ с большим миром – сложная задача. Кочевники с их мобильным образом жизни и контрабандисты с их секретными торговыми сетями зачастую были неграмотны или не видели необходимости в создании автобиографических документов. То же самое можно сказать о проводниках поездов и пограничниках. Эти ограничения должны учитываться при реализации проекта описания повседневных взаимодействий в отдаленных зонах контакта. Описание этой границы из-за различий в архивных культурах оказалось даже сложнее, чем проникновение в разные сферы жизни местного населения. Граница и вопросы национальных меньшинств в Китае остаются непростыми темами для национальной историографии и исторической политики. Многие коллекции первоисточников по истории этого региона в интересующий нас период неполны или недоступны в настоящее время. Смещение в сторону российских архивных источников в этом исследовании было преодолено благодаря двум обстоятельствам: архивные записи об общей государственной границе составлялись как минимум двумя странами, и, к счастью, некоторые китайские документы оказались в зарубежных архивах[25]. Кроме того, газеты, отчеты об этнографических исследованиях, краеведческие справочники и полевые записи путешественников, найденные в библиотеках и частных коллекциях, предлагают восходящую перспективу, позволяющую включить жителей пограничья в изучение вопроса. Устная история также стала ценным источником информации. Интервьюируемые, рассказы которых включены в эту книгу, местные жители обеих сторон границы, работали железнодорожниками, чиновниками, фермерами и учителями. Их обычные профессии и другие аспекты их жизни оказались незаменимы в попытке углубить наши знания о повседневных социальных практиках, характеризующих Аргунский бассейн.

Несколько слов о структуре этой книги: главы последовательно разворачиваются от XVII века до конца XX, однако предпочтение отдается не жесткой хронологии, а тематической согласованности. В первой главе описывается взаимодействие людей во фронтире, начиная с первых прямых, но случайных контактов между русскими и китайцами, которые произошли в XVII веке, когда обе империи впервые попытались демаркировать общую границу, и до конца XIX века, когда железная дорога и другие элементы современности начали менять жизнь на Аргуни, учащая и регулируя межграничные контакты. Во второй главе рассматриваются введение на рубеже XX века более систематической политики управления межнациональной границей, которая пришла на смену политике невмешательства. Здесь рассматривается то, как разногласия по вопросам территориальных границ оказались включены в национальную риторику и процесс реорганизации таможенных и санитарных систем в ходе общего движения к формированию территориальной границы. Фокусируясь на социальной и этнической истории станции Маньчжурия и территорий вокруг, в третьей главе я анализирую эффекты революций и сепаратистские движения коренных народов, возникшие вслед за распадом имперской власти в Китае в 1911 году и в России в 1917 году. Четвертая глава описывает коллективизацию и другие радикальные раннесоветские программы укрощения населения, которые скорее запретили, а не отрегулировали межграничные контакты, а также показывает, как эти программы изменили политический, этнический, экономический и социальный ландшафт в верховьях Аргунского бассейна. Пятая глава исследует последствия российско-китайского конфликта 1929 года и оккупацию Японией Маньчжурии в 1931 году. Эти события повлияли на аргунское пограничье, заставив режимы усилить свое присутствие на периферии. Глава шестая концентрируется на периоде между концом 1940-х годов и началом 1960-х. Несмотря на набравшую обороты риторику дружбы и сотрудничества, межграничные отношения здесь больше не возникали неформально, а всецело контролировались из Москвы и Пекина. Российско-китайский раскол в 1960–1970-х годах обсуждается в седьмой главе. Этот конфликт оказал существенное влияние на ситуацию вдоль границы и имел серьезные последствия для экономики и демографии аргунского пограничья. Поезда, циркулирующие между Пекином и Москвой, больше не были заполнены советскими или китайскими гражданами – они перевозили пассажиров из Северной Кореи и Вьетнама, а пропагандистские кампании вновь обратились к старым мотивам саботажа, шпионажа и дезинформации, наполняя границы новой легитимностью пространства вражды. Глава восьмая прослеживает изменения, произошедшие в 1980-х годах. Здесь рассматривается то, как граница между двумя коммунистическими государствами вновь стала проницаемой в результате решений центральной власти и действий местного населения.

В 1867 году Агатон Гиллер – поляк, сосланный российским государством за участие в движении за независимость Польши на каторгу в Забайкалье в 1851–1856 годах, поделился следующим наблюдением за жизнью казацкой станицы Олочи, расположенной на среднем течении реки Аргунь примерно в двадцати километрах от Нерчинского Завода:

Когда поляк, ставший впоследствии известным историком, отбывал здесь свою ссылку в середине XIX века, китайско-российская граница на Аргуни была достаточно открытой – река скорее объединяла жителей обоих берегов, нежели разделяла их. Ссылка в Сибирь предстает в воображении изоляцией в отдаленных и оторванных от внешнего мира местах, однако оживленный обмен между китайцами, монголами и русскими, осуществляемый практически вне государственного контроля, говорит об обратном. Русские, будь то ссыльные или члены самоуправляемых и полувоенных казацких сообществ, относительно недавно появились в этой местности, а товары, которые обменивали местные оленеводы и кочевники, ранее были приобретены ими у китайских торговцев.

Ил. 1. Казацкая станица в низовье Аргуни, конец XIX века. Люди, животные и товары переправлялись по реке на баржах (Фотоальбом. Амур: От реки Аргуни до с. Покровской. Б. м., б. и. Дальневосточная государственная научная библиотека)

Эти ярмарки часто совпадали с проводимыми каждое лето проверками китайских пограничных инспекторов. Современник Гиллера – Николай Иванович Кашин – выпускник медицинского факультета Московского университета, семь лет своей врачебной практики в 1850-х годах провел в Олочи. Каждое лето он становился свидетелем этих русско-китайских встреч. Китайские пограничные объезды к этому времени насчитывали уже более чем полуторавековую историю. Они осуществлялись в соответствии с заведенной традицией – за формальным обменом представителями пограничных делегаций следовал обмен товарами, а затем китайские проверяющие на небольших судах возвращались к своим обязанностям по охране границ.

Завершая трехнедельную поездку по суше из Мергени (сейчас Нэньцзян), китайский пограничный корпус, состоявший из 130–150 человек, к началу лета обычно выходил к пограничному лагерю на Аргуни. Встречи начинались с преподнесения подарков: в обмен на корову или несколько овец русские получали от китайцев низкокачественный алкоголь, ящики сладостей, второсортный чай и тому подобное. Вся китайская делегация приглашалась на прием, который устраивался в заранее оговоренный день и продолжался с полудня до самого вечера. Кашин описал поведение китайцев в Олочи следующим образом:

За столом ноены ведут себя довольно чинно, разве только кто-нибудь из них уж очень сильно подгуляет; они всегда с любопытством рассматривают столовое белье, но умильнее всего, как заметно, поглядывают на бутылки с наливками и мадерой. Нередко мы для такого праздника приглашали музыкантов из Большого Нерчинскаго Завода, которые обыкновенно играют во время стола; но музыка, могу сказать, довольно хорошая… По всему видно, что их уши не привыкли к стройной гармонии и мелодическим звукам; их можно расшевелить разве только звуками потрясающими: дребезжащим разбитым горном, барабаном или даже, может быть, только трещоткой[27].

Такое же, продолжавшееся до позднего вечера празднование устраивалось на следующий день на китайском берегу для русских. Китайцы обычно прощались с гостями оружейными залпами. Обмен товарами, следовавший за этим, происходил на русском и китайском берегах попеременно. Воспоминания Кашина и Гиллера рисуют сложную картину культурных зон взаимодействия русских, китайцев и коренного населения фронтира, которая не ограничивалась лишь товарообменом, а включала и другие аспекты соприкосновения культур, например различия в представлениях о музыкальном сопровождении ужина.

В этой главе рассматриваются взаимоотношения населения фронтира в годы, последовавшие за первыми контактами русских и китайцев на Аргуни в начале XII века, когда государственная граница еще не была очевидной, вплоть до конца XIX века, когда железные дороги, телеграф, структура таможенного контроля и другие элементы современности стали менять жизнь во фронтире.

Отношения между Российской и Китайской империями на общем степном фронтире в этот период можно разделить на три этапа. Первый этап продлился до конца XII века. Казаки в это время прибыли в Забайкалье и начали контактировать с монгольской знатью, а династия Цин установила власть над Хулун-Буиром. Обе империи в это время боролись за господство в Амурском бассейне. Границы между ними были очерчены только в результате заключения Нерчинского и Кяхтинского договоров в 1689 и 1728 годах соответственно. Второй этап, длившийся примерно с 1728 по 1851 год, характеризовался равновесием сил между Пекином и Санкт-Петербургом и установлением постоянной, но неполноценной границы, контролируемой обеими сторонами. Этот этап также характеризуется учащением приграничных контактов, в частности через Кяхту, ставшую местом круглогодичной приграничной торговли. Третий и последний этап продолжался с 1851 года и до конца XIX века. Тогда произошло усиление влияния России, которая при поддержке недавно образованного Забайкальского казачьего войска включила в свои границы территории севернее Амура и восточнее реки Уссури. В этот период Забайкалье было полностью включено в административную систему Российской империи, а русские казачьи войска начали распространять свое косвенное влияние на китайский берег реки Аргунь.

Россия и Китай начали опосредованно контактировать в период Монгольской империи (pax mongolica). Казаки в годы правления Ивана Грозного, возможно, стали первыми русскими, попавшими в Китай, однако они не получили императорской аудиенции[28]. Российская экспансия в Сибирь и на территории восточнее озера Байкал привела к возникновению регулярных контактов между двумя метрополиями. Российские крепости в Сибири появились в Тюмени (1586), Томске (1604), Енисейске (1619) и Иркутске (1654). Из всех прибывающих в эти места людей именно казаки являлись основной силой российских завоеваний[29].

Российская колонизация Восточной Сибири совпала по времени с усилением власти маньчжур – тунгусского народа, населявшего Маньчжурию. Экспансия маньчжур на север и на запад привела к движению двух разраставшихся сил навстречу друг к другу, к неизбежному их столкновению и создала общий нахлестывающийся фронтир. Незадолго до прихода к власти в Китае в 1644 году маньчжуры сформировали союзные отношения с соседними монгольскими племенами. В результате этого в 1636 году Внутренняя Монголия оказалась под их контролем. Халха – восточная часть Внешней Монголии оказалась под цинским управлением между 1655 и 1691 годами, а западно-монгольские ойраты, которые населяли Джунгарию, были завоеваны в 1750 году. Если империя Мин (1368–1644) напоминала национальное государство, а границы ее примерно совпадали с районами расселения этнической группы хань, империя Цин была многонациональной, а маньчжуры занимали в ней главенствующее место[30].

Первый прямой контакт России и Китая произошел несколько позже, когда в 1618 и 1619 годах в Пекин была отправлена первая российская миссия, которую возглавил казак Иван Петлин. Следующая миссия была отправлена только спустя тридцать с лишним лет, с 1653 по 1657 год, в этот раз под руководством Федора Исаковича Байкова. Дальнейшие контакты носили случайный характер и часто оказывались менее значимыми, чем столкновения Китая и России на их пересекающихся имперских перифериях. Эти миссии часто носили двойственную экономическую и дипломатическую цель[31].

Между тем казаки прибыли на территории восточнее озера Байкал и вдоль реки Амур в середине XVII века. В Восточном Забайкалье русские создали первые постоянные и укрепленные пограничные заставы в 1650-х годах. Эти остроги, в особенности крепость Нерчинск (1654) на реке Шилке, вскоре превратились в центры экономических и дипломатических обменов с представителями племен, населяющих фронтир. Несмотря на то что русские начали подчинение автохтонных тунгусских и монгольских племен, заставляя их выплачивать подать, известную как «ясак», их присутствие в этих землях оставалось рассеянным и незначительным. Кроме того, последующие десятилетия ознаменовались несколькими конфликтами с коренным населением лесов и степей Забайкалья[32].

Хулун-Буир – территория к востоку от реки Аргунь оказалась под российским влиянием, когда тунгусский князь Гантимур, не желая признать маньчжурское правление, принял в 1675 году российское подданство. Князь получил командование над Тунгусским казачьим полком, ответственным за патрулирование нерчинского участка российско-цинского фронтира. Однако вскоре российские завоеватели с удивлением обнаружили, что маньчжуры относят к своим владениям весь Амурский бассейн и территории к западу от горного хребта Большой Хинган. Строительству российских крепостей вдоль Амура и Аргуни воспрепятствовали превосходящие маньчжурские войска, конфликт с которыми завершился осадой русского острога Албазин на Амуре в 1685 и 1686 годах[33].

Сорок лет враждебности между русскими казаками и китайскими знаменными войсками и борьба за Албазинский острог привели к необходимости мирного разграничения и демаркации границ между Пекином и Москвой на этой территории. Демонстрация военной силы маньчжуров, возглавляемых императором Канси, подтолкнула русских к переговорам. Москва в поисках мирного решения направила Федора Алексеевича Головина в качестве первого полномочного посла к китайскому императору, заложив, таким образом, основу нового периода китайско-российских отношений, характеризующегося скорее приспособлением, чем конфликтом.

Возвращаясь из Пекина в августе 1689 года, в российской пограничной крепости Нерчинск Головин встретился со своим маньчжурским коллегой главой Императорского секретариата Сонготу для принятия первого существенного соглашения между двумя силами. Нерчинский мирный договор впервые определил фронтир между Россией и Китаем. Кроме того, это было самое первое когда-либо подписанное соглашение между Китаем и европейским государством. Договор заложил основы мирного урегулирования вопросов между двумя державами на более чем полтора столетия.

Первый из шести коротких пунктов, вошедших в договор, определил границу на спорных территориях. Западный приграничный участок, согласно ему, пролегал вдоль основного течения Аргуни, таким образом, Хулун-Буир был выведен из-под российского влияния. Северный участок границы начинался от реки Горбицы (сейчас Амазар) – левого притока реки Шилка и, извиваясь, проходил до Охотского моря. Все северные склоны Станового Хребта и реки, протекающие на север от реки Лены, доставались России, а реки, протекающие на юг от Амура, – Китаю. Таким образом, согласно этому договору, Россия теряла амурский выход к Тихому океану. Китай с точки зрения территориальной суверенности, бесспорно, оказался в более выигрышном положении. Однако Нерчинский мирный договор позволил Москве установить прямые торговые связи с Пекином, а некоторые российские торговцы получили от Китая охранные грамоты[34].

Маньчжуры ко времени заключения Нерчинского договора еще не установили полный контроль над кочевыми племенами, населявшими северную периферию империи. Вытесняя дальше на запад сопротивлявшихся ойратов, маньчжуры настаивали на заключении нового договора с Россией. Китайский императорский двор опасался возможной поддержки ойратов русскими и того, что непокорные подданные могут перейти к ним. Однако цинское господство на новых территориях открыло во фронтире торговые возможности. Поэтому в 1728 году российские и цинские чиновники заключили Кяхтинский договор – второе важнейшее соглашение между двумя государствами. По большому счету оно подтвердило условия Нерчинского договора, более детально определив границы. Созданная для этой цели совместная комиссия проинспектировала и формально демаркировала границу, установив 63 каменных тура, точное местоположение которых было описано в двух дополнительных протоколах. Работа по демаркации на западных территориях была осуществлена с помочью хори-бурятов. Таким образом, у местного населения появилось представление о том, где заканчивались их племенные земли и начинались земли соседей[35].

Остальные положения Кяхтинского договора по большому счету оговаривали межграничные перемещения людей и товаров. Автохтонные кочевые охотники и скотоводы должны были ограничить свою сезонную миграцию. Благодаря более четкой демаркации границы теперь они хотя бы в теории контролировались государствами. Наконец, несколько пунктов договора определили то, что вскоре будет характеризовать уникальные отношения между двумя странами: российский двор получил разрешение разместить своих представителей в Пекине посредством учреждения церковной миссии, квазидипломатического посольства и языковой школы в цинской столице[36].

Новое соглашение свело торговлю на границе в Кяхту и Староцурухайтуй. После подписания Нерчинского договора русские караваны, направлявшиеся в Пекин, стали наиболее значимой формой коммерческого и политического обмена. Однако караванная торговля была опасным предприятием, так как бродячие монгольские разбойники грабили торговые конвои и сложные погодные условия также оказывались препятствием. Малонаселенный Аргунский бассейн представлял собой особенно опасный участок таких путешествий. Сильные летние дожди 1692 года привели к затоплению притоков Аргуни в дельте Трехречья, что значительно усложнило перемещение на верблюдах и лошадях каравана, которым руководили Адам Бранд и Избрант Идес. Это был первый официальный караван, прибывший в Пекин после подписания Нерчинского договора. Несмотря на то что граница на Аргуни была установлена тремя годами ранее, настоящий пограничный контроль существовал только на словах – этот караван добрался наконец до китайского сторожевого поста спустя почти месяц движения по китайской территории. Всего четырнадцать караванов достигли Пекина в период между подписанием Нерчинского и Кяхтинского договоров, и многие из них испытали подобные сложности[37].

Ил. 2. Уличная сцена в Майнмачене (1885 или 1886), китайской торговой слободе, расположенной непосредственно на другой стороне границы от Кяхты. Более полутора сотен лет эта торговая система доминировала на границе в двустороннем обмене чаем, мехами и другими товарами (Библиотека Конгресса; LOT 13251)

Необходимость урегулирования торговли обоими государствами была очевидной. После подписания Кяхтинского договора Пекин и Санкт-Петербург создали новую систему торговли – так называемый Кяхтинский торг. Эта система, в отличие от китайской торговли с западными странами (Кантонская система), способствовала возникновению новой формы официальной караванной торговли на двух, официально признанных, участках фронтира, постепенно заменив неформальную российскую караванную торговлю с китайской столицей[38].

Кяхта, согласно новой схеме, стала важнейшим торговым пунктом и, возможно, благодаря этому, единственной хорошо охраняемой территорией на русско-китайском фронтире[39]. Расположенный на границе с Монголией город процветал в результате межграничной торговли с китайским Маймаченом (Алтанбулаг), вопреки многочисленным проволочкам, вызванным мораториями Китая на торговлю. Более чем сто пятьдесят лет кяхтинский бартерный торг являлся основной системой обмена. Плиточный и высококачественный чай был главным китайским товаром. Кроме того, китайцы предлагали желтый табак, шелка и хлопок в обмен на быков, лошадей, овец и других животных из России, а также шкуры, лисьи и соболиные меха. Только с увеличением торгового судоходства в середине XIX века кяхтинская торговля начала угасать. Транссибирская железная дорога на рубеже ХX века лишила наконец Кяхту ее былой экономической роли континентального перевалочного пункта, что будет показано во второй главе[40].

Вторым особым фронтирным торговым центром стал созданный в 1728 году Староцурухайтуй. Он располагался на старом главном торговом пути между Россией и Китаем, поэтому существовал на карте и раньше. Караваны регулярно пересекали его в конце XVII века. Однако плохие пастбища, удаленность источников древесины и регулярные затопления Аргунью делали это поселение непривлекательным. Неудобным оно было и для торговли, так как располагалось далеко от торговых центров Сибири и Монголии. Этот торговый пункт на Аргуни с трудом мог соревноваться с шумными соседями – Кяхтой и Маймаченом. Долгое время торговые обороты Староцурухайтуя были так малы, а сам он был так удален от административных центров, что русские вообще не осуществляли там таможенных сборов. Староцурухайтуй просто не мог предложить ничего, чего не было бы в Кяхте[41].

Желание русских ограничить торговлю определенными местами на русско-китайском фронтире объясняется стремлением ввести там сбор налогов. Поэтому именно благодаря торговым соглашениям между Россией и империей Цин, изложенным в Кяхтинском договоре 1728 года, возник российский таможенный контроль на азиатских территориях. Российский таможенный комплекс в Кяхте стал крупнейшим в своем роде в Сибири[42]. Цинский двор поддерживал податные отношения со многими соседями, а подобный таможенный контроль на северной границе Китая отсутствовал[43]. Однако, несмотря на регулирование, кяхтинский торг не гарантировал прекращения межграничного обмена товарами за пределами эти двух торговых центров на русско-цинском фронтире[44].

После демаркации аргунской границы российский двор проявил бóльшую решительность в деле заселения вновь присоединенных территорий Забайкалья лояльными подданными, чем цинская империя в Хулун-Буире. Однако по сравнению с соседними российскими областями колонизация Забайкалья протекала менее интенсивно. Российская миграция в область началась в середине XVII века и набрала обороты после указа о сельскохозяйственной колонизации Забайкалья, который был принят в 1799 году[45]. Важнейшую роль в увеличении численности населения сыграло переселение этнических русских из европейских частей империи и эмиграция монголов из Кяхты и Хулун-Буира в Забайкалье. Множество этнических групп проживало в этой русской провинции, но две группы численно доминировали вплоть до середины XIX века.

Первая группа – «инородцы» (термин использовался для обозначения различных этнических меньшинств империи), к которым относились платившие подати и ведущие традиционный образ жизни народы. Государственная бюрократия разделила автохтонное население на несколько подгрупп, две из которых проживали в Забайкалье: хори-буряты – кочевой народ, состоявший из самых разнообразных монголо-говорящих родов, населял южную и западную части области, и тунгусы – кочевники, промышлявшие охотой, собирательством и оленеводством, населяли ее север и восток. Ко второй группе относились оседлые русские, за исключением казаков и некоторых староверов, они обычно строили свои дома в удаленных от аргунского фронтира районах. Староверы, высланные в этот регион в XVIII веке, испытывали недовольство тем, что казаки занимали лучшие земли, и проявляли враждебность в отношении бурят и тунгусов. Другие православные переселенцы избегали староверов по религиозным соображениям. Ранее крестьяне переселились в Нерчинский горный округ на реке Шилка после того, как там в конце XVII века были обнаружены крупные месторождения серебра и других металлов. Увеличившаяся армия каторжников в начале XVIII века постепенно заменила крестьян на шахтах. Нерчинские крестьяне превратились в казаков и в 1851 году стали основой Забайкальского казачьего войска[46].

Другие народы, населявшие Забайкалье, по сравнению с ранними крестьянами и инородцами не играли существенной роли до середины XIX века. Например, в 1784 году только 4790 человек (или 8 % от общего числа населения, составлявшего 57 518 человек) были казаками, из них только небольшая часть проживала вдоль российско-цинского фронтира[47]. Демографическая структура сельского населения Забайкалья значительно изменилась к 1897 году, когда была проведена первая и единственная перепись населения в Российской империи. Население области состояло из трех групп, каждая из которых насчитывала примерно треть населения: оседлые крестьяне (31,8 %), коренное население («инородцы») – кочевые буряты, а также тунгусы, проживавшие на севере (30,5 %), и казаки (29,7 %), каждый пятый из которых имел бурятские или тунгусские корни. Оставшиеся 8 % составляли в основном ссыльные и вновь прибывшие крестьяне. Демографическая композиция территорий, соседствующих с Китаем, в особенности на берегах рек Онон, Ингода, Шилка и Аргунь, отличалась от центральных районов Забайкалья. Большая часть жителей здесь состояла из коренных народов и этнически русских казаков: их доля составляла 99 % в Акшинском округе и 57 % в Нерчинско-Заводском округе. Напротив, только 7 % населения в более центрально расположенном Читинском округе составляли казаки. Даже в 1910 году население Акшинского и Нерчинско-Заводского округов, которые граничат с Китаем, оставалось в основном казацким. Плотность населения в обоих округах вместе только незначительно превышала одного человека на один квадратный километр, и порядка 63 % всей этой территории представляли собой земли, которыми в основном пользовались кочевые народы, фактически они определялись как «незаселенные»[48].

Несмотря на поощрение государством, осуществляемое уже с начала 1800-х годов, добровольная миграция в районы восточнее озера Байкал осуществлялась значительно медленнее, чем в другие части Сибири. После того как Николай Николаевич Муравьев – генерал-губернатор Восточной Сибири – занял Амур, поток поселенцев двинулся дальше на восток, но не в Забайкалье. Поэтому на протяжении многих десятилетий Забайкалье существовало в качестве коридора или транзитной территории[49]. Земельные реформы, начатые председателем Совета министров Петром Аркадьевичем Столыпиным, слабо отразились на сельской жизни аргунского фронтира. В ноябре 1906 года консервативный государственный деятель издал указ, позволивший каждому крестьянскому двору заявить индивидуальное владение наделом земли и выйти из общины[50]. Такая политика на территориях восточнее озера Байкал не только способствовала бы созданию класса мелких фермеров, которые оказали бы стабилизирующее воздействие в сельской местности и поддержали бы самодержавие. Посредством увеличения миграции в Сибирь и на Дальний Восток из Центрального Черноземья, где земель было недостаточно, она также означала содействие в создании колониального щита против демографической «желтой угрозы». Несмотря на открытие новых земель для заселения, в Забайкалье реформа имела только незначительный успех, и русская колонизация оставалась неравномерной. Реформа имела небольшое значение для восточной части области, так как доля вновь прибывших поселенцев в его сельские районы была небольшой. Забайкалье было в числе наименее привлекательных направлений миграции (наибольшее число новых поселений возникло в Западной Сибири), и русские крестьяне практически отсутствовали на аргунской границе с Китаем[51].

Буряты в Забайкалье продолжали вести свой прежний образ жизни. Наиболее многочисленные и культурно заметные племена в Восточном Забайкалье были хори-буряты. Несколько хори-бурятских родов к XIX веку заняли Агинскую степь. Это пологая равнина, простирающаяся примерно на сто километров в юго-восточной части Забайкальской области между реками Онон и Ингодой, однако большинство хори продолжали жить на западе от Аги в долинах ближе к озеру Байкал[52]. 38 584 бурята проживали в 1908 году в двух волостях – Агинской и Цугольской (прежде относящихся к органу местного самоуправления – Агинская степная дума)[53]. Вплоть до начала ХX века хори-буряты Агинской степи оставались кочевниками, разводившими лошадей, крупнорогатый скот, верблюдов, коз и овец. Русское слово «кочевник» выходило за рамки чисто юридического термина и обозначало специфический образ жизни. Отношения между хори-бурятами в Забайкалье и русскими носили более продолжительный характер, чем контакты монголов Хулун-Буира и Халхи с ханьцами – хори-буряты присягнули царю еще в середине XVIII века. Однако по сравнению с бурятами, проживавшими на запад от озера Байкал, только немногие из забайкальских кочевников культурно ассимилировались. Буряты Агинской степи сохраняли наиболее высокую степень мобильности по сравнению со всеми другими племенами региона. Девять из десяти бурятских семей в Агинской степи к началу века все еще проживали в юртах[54].

Обобщая статистику, можно утверждать, что число жителей Забайкалья в период между концом XVIII и концом XIX века выросло с 57 518 человек в 1784 году до 672 072 в 1897 году. Этнические русские к этому времени составили почти две трети всего населения (442 744). Доля же двух основных групп коренных народов: бурят и эвенков (русские называли их «тунгусы») уменьшилась и составила менее трети от общей численности населения, другими словами, 177 970 и 34 403 человека соответственно[55]. Численность китайцев, в основном торговцев и шахтеров, все еще была незначительной. Наибольшее число китайцев проживало в Чите (517 человек) и в районах золотых приисков. Однако постоянных китайских поселений на российском берегу Аргуни не было[56].

Этническая ситуация в Хулун-Буире – на китайской стороне аргунского фронтира – значительно отличалась. Здесь проживали представители разных групп коренного населения, при этом ханьские китайцы в регионе отсутствовали. В 1808 году в этом стратегически важном регионе проживало 29 713 человек. В течение следующего столетия это число возросло лишь незначительно и в 1912 году составило 32 633 человека[57]. Население Хулун-Буира в конце XIX века насчитывало менее трети всего населения двух сопоставимых с ним по размеру соседних районов Забайкалья[58]. Гораздо более низкая плотность населения здесь в значительной мере объяснялась тем, что китайский фронтир сохранил местную специфику. Более того, правители осознавали особую природу этой местности. Вплоть до второй половины XIX века цинское правительство запрещало миграцию ханьских китайцев в Маньчжурию и Монголию. Китайские крестьяне и сами не стремились осваивать земли в этих лесах или степях. Хулун-Буир, отрезанный от центра Маньчжурии Большим Хинганским хребтом, был еще более изолирован. Следующие главы продемонстрируют, что, помимо китайцев, работавших на золотых приисках в низовье Аргуни, или проживавших в поселках железнодорожников, численность населения ханьского происхождения была незначительной, а начнет она массово расти только в последние десятилетия ХX века[59].

Племенная структура населения Хулун-Буира возникла в XVII веке, когда маньчжуры попытались создать буфер против усиливающих влияние русских. Цинский двор установил гибридную систему административного деления с характеристиками как маньчжурской Восьмизнаменной армии, так и самостоятельной знаменной системы[60]. Такое этническое формирование и административная структура останется относительно неизменной вплоть до падения династии Цин, тогда в регионе еще преобладали следующие племена. Первое – около восьми тысяч членов знамен солонов формировали значительно «монголизированный» тунгусский этнический конгломерат, состоявший из некоторых даурских и эвенских народов, которые вели кочевую жизнь скотоводов на богатых пастбищах на восток и юг от Хайлара. Чипчины – второе племя, в 1912 году насчитывавшее примерно пять тысяч человек. Это так же были кочевые скотоводы, населявшие сухую степь между Хайларской долиной и дельтой Трехречья. Солоны и чипчины были последователями шаманизма. Другое свое название «старые баргуты» они получили в связи с тем, что прибыли сюда с первой группой мигрантов – несколькими сотнями солонских, чипчинских и даурских солдат, собранных императором Юнчжэном в долине реки Нэньцзян и продвинувшихся затем на запад через хребет Большой Хинган для создания гарнизона Хайлар. Третье наиболее крупное племя, насчитывавшее семнадцать тысяч человек, состояло из монгологоворящих бурятов, которые проживали в травянистых степях в окрестностях озера Далайнор на юго-западе Хулун-Буира. Уходя от наступающих русских, в XVII веке они переселились из своих родных земель в Халхе южнее озера Байкал на восток. Этих последователей ламаистского буддизма называли «новыми баргутами», потому что они появились в этой местности только во время правления маньчжуров после 1735 года. Орочоны – подгруппа тунгусо-маньчжурских народов – составляли четвертое племя. Около двух тысяч орочонов проживали в Северо-Восточном Хулун-Буире, недалеко от гребня хребта Большой Хинган. Промышляя оленеводством, они не относились ни к «старым», ни к «новым баргутам». Последнее племя – олёты, эта небольшая группа состояла в 1912 году лишь из нескольких сотен человек. Говорившая на диалекте монгольского языка группа проживала в южных долинах Большого Хинганского хребта[61]. Однако к этому времени разница между «старыми» и «новыми баргутами» по большому счету потеряла значение. Продолжая традицию маньчжурского административного деления, эти довольно разные группы были организованы по этническому признаку в семнадцать знамен. Монгольский стиль пастушьего кочевничества был наиболее распространен среди этих народов, а их общим письменным языком был маньчжурский[62]. Таким образом, вдобавок к этничности и религии административная привязка так же стала решающим фактором в формировании сложного чувства принадлежности этих племен. Коренные народы Хулун-Буира для простоты назывались «баргуты».

Несмотря на различия в способах колонизации фронтира еще со времени подписания Нерчинского и Кяхтинского договоров и китайские, и российские государственные деятели видели пользу в усилении контроля над перемещениями через границу. Небольшие груды камней, использованные для ее демаркации, не обеспечивали контроль метрополий над потоками людей и товаров и не способствовали формированию лояльного местного населения. Защита забайкальского, простиравшегося почти на две тысячи девятьсот километров фронтира с Китаем была нелегкой задачей[63].

Сразу после подписания Нерчинского договора в 1689 году Пекин для контроля новой границы с Россией направил войска из гарнизона Цицикар. Однако только после подписания Кяхтинского договора в 1728 году цинское правительство организовало постоянную охрану фронтира. Именно в этот переходный период впервые в китайской истории была сформирована полноценная структура пограничного управления, которая позволила государству определить границы и установить постоянную защиту рубежей. Это повлекло за собой создание в Маньчжурии гарнизонов: Айгунь на Амуре (1683), Мерген (1690), Цицикар (1691) и Хайлар (1732), последний располагался в степях Хулун-Буира. Тунгусские племена северной Маньчжурии как знаменные войска были включены в императорскую систему охраны. Вдоль нового фронтира с Россией маньчжуры начали возведение 47 караульных постов (калуни). Между соседними постами, так же как и русские, они обозначали линию границы небольшими турами. Двенадцать сторожевых постов были установлены вдоль внешней границы Хулун-Буира: девять вдоль Аргуни и три на сухопутной границе с Забайкальем. Автохтонные знаменные войска сменялись между этими постами каждые три месяца. Таким образом, цинский двор использовал местные коренные народы для подтверждения этого фронтира как части своих владений[64].

Императорский двор Юнчжэна постепенно увеличивал военное присутствие в Хулун-Буире. В 1743 году для командования всеми знаменными войсками в Хулун-Буире в недавно основанный гарнизон Хайлар был назначен генерал-лейтенант. Между Цицикаром и Хайларом были открыты десять почтовых станций – это было необходимо для ускорения коммуникации и усиления связи с центральными частями провинции Хэйлунцзян. Физическое укрепление китайского фронтира с Россией в Хулун-Буире продолжилось на протяжении XIX века. Внутренние и внешние кольца караульных постов сблизились за счет добавления новых постов вверх по течению Аргуни, созданных в основном для пресечения деятельности русских старателей на китайском берегу реки[65].

Такой способ контроля фронтира просуществовал вплоть до начала ХX века. Пополнение войск и установление дополнительных караульных постов продолжалось и в последние годы цинского правления. Китайский караульный пост на Аргуни, расположенный напротив казацкой слободы Староцурухайтуй, например, во многом походил на первые караулы[66], созданные полтора столетия назад. В 1898 году он состоял из семи юрт и был укомплектован одним дежурным офицером, его заместителем и тридцатью шестью солдатами, при этом постоянно на посту находились только восемь-десять военнослужащих. Смена войск по-прежнему осуществлялась каждые три месяца. Часовые снабжались жильем в юртах и оружием. Помимо скромной платы, за каждые три месяца службы караульные получали по две плитки спрессованного чая. Караульные войска не обеспечивались униформой, русские отмечали, что «каждый ходит, в чем хочет»[67].

Организация российского пограничного контроля была похожа, но не полностью повторяла китайскую модель. Территориальная экспансия России на восток требовала создания органов, которые одновременно бы и обеспечивали усиление границы, и способствовали присутствию гражданского населения, необходимого для экономического развития недавно присоединенных территорий. Привлечение казацких войск позволяло достигнуть обеих этих целей. Основные обязанности казаков включали защиту фронтира, содержание караульных постов, поимку беглецов, обеспечение безопасности российской экономической деятельности, а также контроль коренного населения. Особенно на протяжении XVIII века, когда казаки в основном не были этнически русскими, это также означало столкновения между казаками-бурятами и неслужилыми бурятами[68].

После подписания договора в 1728 году на забайкальском фронтире был установлен тридцать один караульный пост, каждый из которых был обращен к монгольским и маньчжурским постам (калуням) на другой стороне границы[69]. Каждый караульный пост должен был насчитывать от пяти до десяти юрт и был укомплектован представителями коренных народов – хори-бурятами на западных участках фронтира и эвенками (тунгусами) – на востоке. Задача приграничного патрулирования была возложена на двух только что назначенных инспекторов: один для восточного участка, другой – для участка западнее Кяхты. Каждое лето оба инспектора должны были объезжать свои участки для поддержания демаркационных знаков в надлежащем состоянии, проверки работы местных караулов и поимки беглецов[70].

Впоследствии были открыты дополнительные караулы, и к началу XIX века общее их число достигло семидесяти пяти, таким образом, расстояние между ними уменьшилось и составило примерно пятьдесят километров. Помимо пограничных постов были воздвигнуты укрепления – сначала вдоль западного участка и затем, между 1764 и 1773 годами, и вдоль восточного участка. Застава Новоцурухайтуй, расположенная на грунтовой дороге между Нерчинском и Цицикаром, например, была создана для защиты среднего течения Аргуни. Однако в условиях открытой степи такие укрепления с легкостью могли быть обойдены[71].

Пополняясь за счет местного набора среди коренных племен и привлечения сил из западного Забайкалья и других районов, казачьи полки росли медленно. Только начиная с 1770-х годов русские казаки начали переводиться из укрепленных застав на караульные посты вдоль фронтира, постепенно заменяя автохтонные отряды[72]. Значительно позже, уже в последние годы цинского правления, на китайской стороне правительство заменило патрули из коренных жителей на хань-китайские войска. Доля казацкого населения, участвовавшего в непосредственном патрулировании фронтира, оставалась низкой. Только 446 русских и 499 тунгусских казаков в 1842 году служили на цурухайтуйском пограничном участке протяженностью в две тысячи километров. Казаки на этом участке были прикреплены к трем заставам и распределены между тридцатью четырьмя постоянными и тринадцатью временными караульными постами. В среднем население постоянных караульных постов насчитывало 285 человек. Непосредственно на посту в каждом из них находилось от восьми до тринадцати русских казаков и от десяти до четырнадцати тунгусских казаков[73].

Устав «Об управлении инородцев» 1822 года впервые в истории ввел верховенство закона в Сибири. Он кардинально изменил всю административную систему и закрепил за коренным населением подчиненный политический статус с ограниченным самоуправлением, в основе которого лежала родовая и территориальная принадлежность. Устав также изменил структуру управления казаков Забайкалья. Теперь, когда китайский сосед казался более предсказуемым, она приобрела скорее гражданский, а не военный характер[74].

Обязанности и компенсации за службу казаков и китайских караульных были немного похожи. Русские рекруты, служившие 25 лет, получали шесть рублей в год, оружие и обеспечивались едой, однако экономика самообеспечения была основой их выживания. Государство способствовало самоснабжению, выделяя землю под казачьи станицы и селения. Таким образом, казаки в то время выполняли две государственные задачи: обеспечивали защиту фронтира и содержание дорог, а также занимались сельским хозяйством для пропитания. Неплодородная земля не позволяла казакам выращивать урожай на Забайкальском участке – здесь они промышляли засолкой рыбы или скотоводством.

Государственное обеспечение казаков из коренных народов было меньшим по сравнению с поддержкой, оказываемой этнически русским казакам, – они не обеспечивались продовольствием. Главным стимулом службы для всех автохтонных казаков было освобождение от выплаты ясака и получение земли, пригодной для сельского хозяйства и выпаса скота. Буряты, не состоявшие в казацких войсках, были вытеснены с этих зачастую плодородных земель, что вызывало их недовольство. Буряты-казаки были значительно богаче неслужилых бурят и относились к ним снисходительно. Казаки хори-буряты по сравнению с тунгусами находились в экономически более благоприятном положении. Буряты промышляли степным кочевым скотоводством на юге, тогда как эвенки полагались на охоту в лесах дальше на севере, а это было менее надежным источником пропитания[75].

Относительно мирное сосуществование, способствовавшее экономическому развитию имперского фронтира, завершилось в середине XIX века. Если эпоха Высокого Цина, продолжившаяся с середины XVII до конца XVIII века, ознаменовалась территориальной экспансией и политическими завоеваниями, сейчас маньчжуры столкнулись с серьезной внешней агрессией и внутренними противоречиями, которые включали финансовые трудности, разногласия между различными группами населения и вооруженные восстания. Российская империя в свою очередь, оправляясь от поражения в Крымской войне, продвинулась дальше в Центральную Азию и на Дальний Восток, создав тем самым необъятный фронтир с цинской империей, растянувшийся от Памира до Тихого океана.

В ходе российской экспансии на восток в 1847 году на должность генерал-губернатора Восточной Сибири был назначен Николай Николаевич Муравьев, который воспользовался столкновением маньчжуров с британскими и французскими войсками во время Второй опиумной войны и их борьбой с восставшими тайпинами и нянцзюнями. Занятость цинского правительства на других фронтах позволила осуществить Амурскую экспедицию (1849–1855), в результате которой Россия овладела крупными территориями севернее Амура и восточнее реки Уссури. Аннексия этих территорий была осуществлена на основании двух выгодных соглашений – Айгунского (1858) и Пекинского (1860), что привело к недолгой эйфории по поводу «российской Миссисипи» – реки Амур[76]. Границы на картах к середине XIX века казались установленными, однако структура власти на местах продолжала меняться.

Развернувшись на восток в середине XIX века, Россия значительно изменила организацию казаков на восточной границе империи. Согласно рекомендациям генерал-губернатора Восточной Сибири Муравьева, которые он сформулировал в попытке провести экспансию в Амурский бассейн, в марте 1851 года было учреждено Забайкальское казачье войско. Эта новообразованная армия насчитывала 48 169 человек и состояла из казаков, в основном местных русских крестьян, но также и представителей бурятских и тунгусских народов. Значительная доля новых казаков практически сразу была направлена к новым амурским и уссурийским границам для заселения новообретенных территорий лояльными подданными. Административный характер Забайкальской области также претерпел изменения. Территории к востоку от озера Байкал превратились в обычную российскую провинцию в Восточно-Сибирском генерал-губернаторстве, возглавляемом военным губернатором, который заведовал гражданскими и военными делами. Позднее, в 1884 году, Забайкальская область вошла в состав Приамурского генерал-губернаторства. Таким образом, область стала частью российского Дальнего Востока и до 1906 года оставалась административно обособленной от собственно Сибири. Читинская слобода еще в 1851 году получила статус областного города и стала административным центром округа[77].

Когда в Российской империи в 1874 году был введен всеобщий воинский призыв, казацкие войска сохранили самоуправление. Несмотря на то что многие характеристики службы напоминали регулярную военную службу, существовали некоторые особенности, в частности каждый казак обязательно владел лошадью, и служба в этих войсках была дольше. Казацкие станицы в 1871 году получили определенную долю автономности и собственную администрацию, станичного атамана, а также станичный суд. Реформы приравняли местную администрацию к российской низшей административной единице – волости[78].

Несмотря на эти реформы, традиционные способы управления фронтиром оставались по большому счету неизменными вплоть до конца XIX века. Еще в 1899 году русский военный топограф отметил, что «в былое время, назад тому лет 20, для обозначения границы собирали казаков со всех караулов и бороздили землю посредством угловатых камней: лошади гуськом в одиночку и попарно тащили по земле камни на ремнях, веревках, укрюках и получалась заметная пограничная межа. Еще и ныне местами сохранились следы таких борозд. Но главными пограничными знаками служат курганы, набросанные кучи камней выше роста человека, по две вместе, по сторонам пограничной межи»[79]. Российское управление фронтиром на Аргуни изменилось мало, а китайский берег, возможно, изменился в еще меньшей степени. Несмотря на все это пополнение, войска были слишком сильно растянуты вдоль границы и не могли осуществлять контроль, необходимый для воспрепятствования кражам скота, контрабанде и другим нарушениям. Недостаточно укреплена была граница и для обеспечения соблюдения территориальных соглашений, которые препятствовали местным жителям и другим нарушителям переходить границу с целью выпаса скота, заготовки древесины и сенокоса на противоположном берегу реки.

Несмотря на то что, на первый взгляд, цинская и романовская политика пограничного контроля казалась достаточно похожей – обе стороны устанавливали караулы на интервалах примерно в 50 километров, можно отметить как минимум одно важное различие. Китайские караульные посты в Хулун-Буире к концу XIX века все еще были укомплектованы монгольскими знаменными войсками. Посты состояли только из юрт, где проживало и несколько гражданских лиц. Однако на забайкальской стороне караульные посты превратились в обычные казацкие селения, в основном населенные этническими русскими, говорившими на русском языке, крещеными и остававшимися проводниками русской культуры, даже несмотря на некоторое смешение с коренными народами и приспособление к жизни в степи. Граница была практически невидима и слабо соблюдалась, однако фактическое присутствие людей во фронтире явно говорило о российском превосходстве.

Территориальные приобретения на реках Амур и Уссури в 1850-х годах еще сильнее увеличили протяженность и без того обширной российско-китайской сухопутной границы, еще более усложнив контроль фронтира. Очевидная невозможность его полноценного осуществления заставила российское правительство реформировать таможенный надзор на востоке. В 1862 году главное таможенное управление Сибири было перенесено в Иркутск. Весь Дальний Восток (включая Забайкалье) был объявлен зоной свободной торговли. Импортные товары и продукты, произведенные на российском Дальнем Востоке, сейчас могли проходить таможню на озере Байкал. Основным российским приобретением в результате подписания Айгунского и Пекинского договоров стало получение русскими права торговать в цинской империи, что позволило им наконец вступить в конкуренцию с китайцами, в том числе с могущественными чайными компаниями. Русские торговцы в Монголии также могли теперь привозить в Сибирь большие караваны скота, мяса, шерсти и тому подобного. Региональная специфика отразилась в новой системе – обширная территория была малонаселена и экономически малозначима для метрополии. Новый финансовый режим еще сохранял элементы протекционизма, так как российское государство ввело некоторые ограничения на импорт таких товаров, как табак, чай и сахар, на которые существовал налоговый сбор. Импорт алкогольных напитков был вообще запрещен[80].

Староцурухайтуй – второй официальный торговый пункт во фронтире – обрел значение только после присоединения к России амурских и уссурийских территорий и объявления свободной торговли в регионе. Русские торговцы начали пересекать Хулун-Буир, горы Большого Хингана и Маньчжурскую равнину, больше не ограничивая торговлю с китайцами и монголами лишь приграничными территориями. Староцурухайтуй также превратился в начальный пункт перегонки скота из Забайкалья на амурские и уссурийские территории. Князь Петр Алексеевич Кропоткин – выдающийся русский географ, путешественник и теоретик анархизма – был одним из первых, кто проехал по этому новому маршруту, перегоняя скот через китайскую территорию. Когда его караван достиг Староцурухайтуя в мае 1864 года, монгольские караульные с другого берега реки проверили скот и товары на российской территории и запросили разрешения на проезд у амбаня в Хайларе. Кропоткин описал этот опыт: «Осмотр на китайской границе оказался снисходительнее европейского. Нам на слово поверили, что нет запрещенных товаров, записали число тюков, вписали все с возможною подробностью в наши билеты… и списали для себя копию, которая, как оказалось впоследствии, везде опережала нас по дороге»[81]. Поголовье домашнего скота, перевозимого из Восточного Забайкалья в Дальневосточные районы России через китайскую территорию, постепенно увеличивалось. Другой русский путешественник во время визита в Староцурухайтуй в последние годы XIX века заметил на берегу реки баржу на сотню пассажиров, два плота вместимостью 20–30 человек и около пятнадцати лодок, каждая из которых была рассчитана примерно на десять человек[82]. Несмотря на то что торговцы и сопровождающие лошадей и скот люди должны были иметь паспорта и разрешение китайских властей, обычно им позволялось пройти свободно[83].

Согласно новым правилам свободной торговли, введенным в 1862 году, внутри полосы, простиравшейся на пятьдесят верст вширь от обеих сторон границы, допускалась неофициальная приграничная торговля[84]. Только товары, вывозимые за пределы этой зоны, должны были регистрироваться на казацких постах. Три казацких селения в верховьях Аргуни составили ядро местной торговли внутри приграничной зоны: Абагайтуй, Староцурухайтуй и Новоцурухайтуй. Однако на деле значительная доля торговли осуществлялась за пределами этих караульных постов. Находящийся за пределами этой зоны маньчжурский гарнизонный город Хайлар был одним из тех мест, где местные русские обменивали скот на различные товары, например крупу и ткани. Оценить объем легально импортируемых товаров не представлялось возможным, так как казаки не предоставляли необходимой для этого документации. Свободная торговая зона, таким образом, создавала лазейку для бесконтрольной перевозки товаров через российско-китайскую границу[85]. Режим свободной торговли, установленный российским государством на азиатских границах, открыл для местных жителей большие возможности развития экономических сетей и позволил фронтиру жить собственной жизнью.

Существование такой традиционной фронтирной экономики становилось особенно очевидно на Ганьчжурской ярмарке – основном торговом центре кочевников. Ярмарка проводилась в 175 километрах от Хайлара на юго-западе Хулун-Буира, на единственной дороге, ведущей на север в Забайкалье. История ее восходит к началу XIX века, когда караваны китайских торговцев из Пекина и от озера Буйр-Нуур двигались через Внутреннюю Монголию в Хулун-Буир. Двигаясь от озера Буйр-Нуур в Хайлар, они проходили мимо важнейшего ламаистского храма и монастыря в Хулун-Буире. Построенный во время правления императора Цяньлуна в 1784 году Ганьчжурский монастырь постепенно приобретал значимость и, разрастаясь, вскоре мог разместить уже несколько сотен монахов.

Каждый год осенью степь оживала. Монголы оставляли свои летние пастбища и двигались тысячными колоннами по степным дорогам для совершения богослужения в Ганьчжурском монастыре. Духовный центр также стал местом получения прибыли для китайских торговцев. В сентябре в сезон паломничества они устанавливали свои лавки у монастыря – так появлялись оживленные базары. Кажущийся мир без границ позволял караванам из северного Китая и самых отдаленных уголков Монголии, а также Забайкалья, Амура и Приморья стекаться к «монастырю вечного мира» для участия в ярмарке, длящейся от пяти до семи дней. Это место становилось центром торговли между кочевниками из Халхи, Хулун-Буира и территорий восточнее Большого Хингана, и, хоть и в меньшей степени, между русскими и китайскими торговцами. Монастырь к 1870-м годам более не мог вместить все увеличивающееся число торговцев – участников ярмарки. Поэтому ярмарка была перенесена примерно на пять километров в сторону, создав обширный степной лагерь, который занял территорию диаметром до трех километров. Ярмарка была поделена на китайские и русские торговые ряды, включала рынок лошадей и была окружена юртами различных знамен, жильем ярмарочной администрации, столовыми и так далее[86].

Рост межграничных экономических связей был заметен и на других участках российско-китайского фронтира, например в приаргунских селах примерно в 1900 году торговля осуществлялась во время ежегодных летних ярмарок подобных той, которую Агатон Гиллер описал еще в середине XIX века. Эти базары, как и ярмарка у Ганьчжурского монастыря, были зонами контакта между культурами. Жители Абагайтуя, например, общались с жителями другого берега реки и более отдаленных районов, осуществляя «порядочную торговлю скотом и сырьем с китайцами и дунганами, ежегодно съезжавшимися из Цицикара и Хайлара к русской границе и образовывавшими своими возами, палатками, юртами и шалашами довольно значительный табор-ярмарку»[87].

Такой оживленный обмен был возможен, потому что порядок перехода границы через такие караульные посты, как Староцурухайтуй, не сильно изменился. Проверка документов и грузов жителей пятидесятиверстной зоны не проводилась. Путешественники издалека, если они вообще встречали караульных, проходили поверхностную проверку, которая при этом могла занимать много времени, как заметил один из путешественников – получение разрешения и назначенных проводников от амбаня в Хайларе потребовало пару дней[88]. Таким образом, вплоть до ХX века система перехода границы оставалась неповоротливой, бюрократически громоздкой, а иногда и опасной. Пересечение фронтира до его модернизации было возможно только верхом на мулах, верблюдах, лошадях и с использованием других традиционных средств передвижения по грунтовым дорогам, построенным когда-то казаками. Три дороги на китайской территории связывали Хайлар и вели в Староцурухайтуй, Кайластуй и Абагайтуй[89]. Следующая глава продемонстрирует, как вскоре этот устаревший транспорт и система обмена товарами с наступлением эпохи железных дорог канут в лету.

Различия в повседневной жизни на китайском и российском берегах реки Аргуни, отразившиеся в разнице экономического развития, этнической политики и содержания фронтира, наиболее ярко видны в сравнительных портретах поселений на общей границе. В последней части главы мы посетим Хайлар и Абагайтуй – два противоположных участка смежной зоны между империями.

Даже в конце XIX века сложно говорить о какой-либо форме оседлого сообщества в Хулун-Буире. Единственным значимым исключением был маньчжурский гарнизонный город Хайлар. Расположенный на реке Имин – притоке реки Хайлар, примерно в ста километрах на восток от аргунской границы, этот пыльный городок с населением от одной до полутора тысяч китайцев был единственным постоянным поселением между Цицикаром и Ургой (позднее Улан-Батор).

Когда Иван Иванович Стрельбицкий – офицер Российской армии и член Приамурского краевого отделения Русского географического общества, посетил эти места в 1894 году, городок произвел на него довольно удручающее впечатление:

Более ранние описания Хайлара во многом созвучны. Конезаводчик Николай Александрович Хилковский по результатам посещения города в 1862 году оставил такое описание его жителей, которые состояли из «временных купцов (не имеющих при себе семейств), китайцев, живущих в 55 домах с товарными лавками, расположенными… в одну улицу»[91]. Пусть даже заселенный регулярно выезжающими в родные места китайскими торговцами и ремесленниками, в преимущественно кочевом окружении Хулун-Буира Хайлар был единственным значимым населенным пунктом, в котором проживали этнические хань-китайцы.

Большее число поселений было на русской стороне аргунского фронтира, однако ни одно из них не было таким крупным, как Хайлар. Казацкое село Абагайтуй, расположенное на самой южной точке реки Аргунь, было основано вскоре после демаркации границы. В 1759 году в Абагайтуе в землянках и юртах проживали только тридцать пять тунгусов и двадцать две лошади. Число жителей увеличилось до 582 в 1883 году и в 1912 году достигло 959 человек. Оставаясь чисто казацким селением, половина населения которого была младше шестнадцати лет, оно быстро росло[92]. Степное население росло вплоть до революции 1917 года, что отчасти объясняется трансформацией казацких поселений на протяжении последней половины XIX века. Прежняя двойственная роль населения как караульных и крестьян с течением времени сместилась в пользу последней. Эта тенденция отразилась на впечатляющих показателях поголовья скота. Согласно статистическим данным, на 714 жителей Абагайтуя в 1895 году приходилось 3327 лошадей, 3762 единицы крупного рогатого скота, 10 254 овцы, 2122 козы и 94 верблюда[93].

Таким образом, пастушья жизнь казаков на Аргуни следовала прежним традициям и, очевидно, оказалась изолирована от международных процессов, происходивших в Северо-Восточной Азии. «Харбинский вестник» – официальная русскоязычная газета Китайско-Восточной железной дороги – познакомил своих читателей с этим отдаленным селением, посвятив ему в октябре 1903 года серию статей: «Население Абагайтуя, состоящее из 150 дворов, исключительно занимается скотоводством, продажею рогатого скота, лошадей, овец и войлоков из овечьей шерсти. Подспорьем до некоторой степени служит для них еще рыбная ловля и охота… Казачьи дома выглядят очень ветхими, сырыми, полусгнившими, а маленькие окна без стекол и некрасивые берестяные крыши, низенькие, почти плоские, вместе с поломанными заборами и плетнями еще более усиливают дурное впечатление»[94]. Несмотря на преданность местного населения царю, удаленность от столицы империи способствовала культурному смешению с коренным населением этих мест[95]. Таким образом, при том что в отличие от маньчжурского правительства царская власть проводила активную иммиграционную политику, поставляя на Аргунь представителей своей доминирующей группы населения, русские мужчины и женщины фронтира не были колонизаторами, движимыми национальной или цивилизационной миссией. Вместо этого со временем они создали гибридные этнические и культурные «квазиавтохтонные» связи. Русский мир и мир коренного населения оказались тесно переплетены[96]. Проехавший Абагайтуй генерал и военный писатель Петр Орлов поднял вопрос о том, можно ли еще относить его население к русским жителям фронтира: «Казаки, хозяева края, сменив тунгусов, присвоили своему поселку тунгусское имя и живут с ними до нынешнего года… они не замечают ненормальности этого явления, не замечают, потому что в Забайкалье почти все казачьи поселки, станицы, земли носят монгольские, тунгусские, бурятские названия, они обмонголены, обтунгусены, оббурятены. Ни в одном казачьем войске, насколько я знаю, нет такого уродливого явления, противного чувству патриотизма и национальной гордости и сильно смахивающего на космополитизм»[97]. Только с открытием железной дороги казацкие села, находившиеся вблизи от нее, подверглись более существенному воздействию «русской» или «европейской» культуры. Наблюдатель заметил в 1904 году: «…попадается „цивилизация“ в виде корсетов, модных кофт и шляпок, а в Абагайтуйе… девушки производят впечатление европейских горожанок»[98].

Однако к этому времени восприятие казаков как идеального военного инструмента российской колониальной деятельности во фронтире империи начало угасать. Казаки часто действовали исходя из собственных интересов, защищая скорее свои семьи и имущество, а не все еще слабую и фрагментированную целостность имперского государства на границе. Метрополия вскоре попытается превратить открытый степной фронтир в контролируемое пограничье. Достижение этой цели потребует замены квазикоренного русского населения Аргуни, лояльность которого считалась относительной, более надежными подданными, которые не будут находиться на границе постоянно и не будут заниматься самообеспечением.

Продвижение русских к Амурскому бассейну и завоевание Китая маньчжурами привели к первым непосредственным контактам цинской и романовской империй. Нерчинский и Кяхтинский договоры стали свидетельством признания обеими метрополиями необходимости формализации их отношений. Несмотря на конфликты, возникавшие после их подписания, эти договоры вплоть до XIX века обеспечивали добрососедские отношения между двумя сторонами на разделяемой ими имперской периферии.

Бассейн реки Аргунь и для Санкт-Петербурга, и для Пекина не представлял особого интереса как экономически, так и стратегически. Это была естественная буферная территория, населенная рассеянными автохтонными народами. Несмотря на слабое значение фронтира, обе метрополии осуществляли заселение этого региона. Однако политика колонизации региона этими государствами заметно различалась. Китайский северо-восток маньчжуры воспринимали как собственную культурно неприкосновенную территорию и запрещали иммиграцию туда хань-китайцев. Вместо этого цинский двор расселял на Аргуни представителей коренных народов. Эти мужчины и женщины постепенно сформировали в Хулун-Буире новые, самобытные сообщества. Русские также покорили коренных жителей Забайкалья – кочевых бурятов и тунгусов, включив некоторых из них в казацкие формирования, однако эти племена сохраняли самобытность и не были ассимилированы русскими. Санкт-Петербург при этом проводил более агрессивную иммиграционную политику. Крестьяне, ссыльные и староверы, многие из которых этнически были русскими, переселялись из других частей империи в этот регион.

Таким образом, к концу XIX века плотность населения на российской стороне Аргуни была выше, чем на китайской, а численность этнически русского ее населения в три раза превосходила численность коренных жителей. Представители знамен, напротив, все еще преобладали на китайском берегу Аргуни. Однако голая демографическая статистика игнорирует культурные контакты жителей фронтира. Представители этнического большинства обеих империй нередко смешивались с коренным населением и на той и на другой стороне границы, однако за ее пределы такие связи выходили редко. Особенно это касается русских казаков на Аргуни, которые жили изолированно от родной культуры. Они проживали в селениях с тунгусскими или бурятскими названиями, женились на местных и приспосабливались к климатическим условиям, превращавшим фермеров в пастухов. Нередко их «русскость» оспаривалась. Согласно этой градации населения фронтира, этнически «чистые» русские, маньчжуры и хань-китайцы оставались на вершине политической и социальной иерархии обеих империй.

Государственная бюрократия еще только зарождалась на обоих берегах Аргуни, и упрощенная административная система сосуществовала с местными структурами самоуправления. Только в XIX веке российское государство начало осуществление реформ, превративших Забайкалье в обычную российскую область. Совершенно иной, опосредованный способ управления местным населением через императорского наместника Хулун-Буира сохранялся в Китае до самых последних лет правления династии Цин. Это будет подробно рассмотрено в следующей главе. Несмотря на слабую представленность метрополий, Россия и Китай стремились контролировать их обширный внешний фронтир, создавая физические препятствия и назначая военных представителей. Однако караульные посты, расположенные друг от друга на расстоянии дня езды верхом, вряд ли служили препятствием перемещающимся через границу людям, животным и товарам.

Русские и хань-китайцы общались друг с другом во время ежегодных торговых ярмарок в казацких селах на Аргуни или на базарной улице в Хайларе, однако покупка и распитие китайского алкоголя отнюдь не делала из русского китайца. Хотя национальные идентичности тогда еще только зарождались, расовые различия хорошо осознавались – русские и маньчжуры или хань-китайцы различались физически. Движение через границу, таким образом, не подразумевало культурного смешения русских и китайцев, при этом представления о линейной границе, проводимой государством, сталкивались здесь с идеями территориальности, существовавшими у местного фронтирного населения. Часто они просто игнорировали формирующуюся государственную границу и продолжали вести образ жизни, характерный для безграничного степного мира.

Железные дороги не только трансформировали труднодоступную степную экономику межимперских окраин Внутренней Азии, но также сыграли важнейшую роль в имперском строительстве, так как усилили связь между метрополией и периферией. Они позволили государствам перемещать большое число людей и материалов в отдаленные районы, выступили в качестве ресурсов накопления капиталов и в то же время открыли новые экономические возможности фронтира. «Железная дорога реорганизовала пространство», – красноречиво заметил Вольфганг Шивельбуш. Россия, а вскоре и Китай получили возможность направлять национальное развитие и гомонизировать свои владения[99].

Посредством железной дороги Россия в последние годы XIX века начала имперское строительство за пределами своих международных границ. С началом строительства Великого Сибирского пути в 1891 году она использовала железнодорожную дипломатию для усиления своего влияния на Северо-Востоке Китая, тогда же некоторые другие государства начали яростно конкурировать за доминирование в Северо-Восточной Азии[100]. После первой Японо-китайской войны (1894–1895) Россия подписала с Китаем соглашение, согласно которому началось строительство КВЖД. Эта магистраль, ставшая последним участком Транссибирской железной дороги, сократила путь до российского Дальнего Востока – из Читы во Владивосток теперь можно было попасть по Хулун-Буиру и северной Маньчжурии через недавно основанный город Харбин. В 1898 году Санкт-Петербург по договору приобрел незамерзающую гавань Порт-Артур (Люйшунь), расположенную на оконечности Ляодунского полуострова, распространив тем самым свое влияние в южной Маньчжурии. Из Харбина в Порт-Артур была построена южная железнодорожная магистраль, соединившая новый порт с КВЖД[101]. Продолжительные и стабильные отношения власти, ранее структурировавшие российско-китайский фронтир, трансформировались.

Прагматическое объяснение необходимости этого строительства – экономия ресурсов при возведении железнодорожного соединения через Северо-Восточный Китай – скрывало внешнеполитические тревоги и имперские мечты, усилившиеся в золотую эру империализма. КВЖД – инструмент России в борьбе за превосходство – была не просто функционировавшей на китайской земле совместной российско-китайской железнодорожной компанией, это была колониальная железная дорога, ставшая для Российской империи (а позже и для СССР) своеобразным выражением неформального империализма[102].

Санкт-Петербург, видя в цинском Китае и мэйдзиской Японии будущих демографических и экономических конкурентов в Северо-Восточной Азии, выбрал тактику, при которой лучшая защита – это нападение. Благодаря железнодорожной концессии Россия потенциально могла установить в Маньчжурии прямое военное господство, создав, таким образом, буфер для уязвимого российского Дальнего Востока. Подходящий для этого момент наступил в 1900 году, когда Ихэтуаньское (Боксерское) восстание – насильственное антихристианское выступление против иностранного влияния – распространилось по северному Китаю, что дало российскому правительству возможность занять всю Маньчжурию. Захват Северо-Востока Китая Россией, однако, объединил международное сообщество в Восточной Азии против российских устремлений, и в конце концов Япония втянулась в открытый конфликт[103].

Цели России в этом регионе не были чисто военными. Сергей Юльевич Витте, министр финансов, чьим детищем было строительство российской железнодорожной линии через китайскую территорию, предпочитал «мирное проникновение» на иностранные территории Восточной Азии экономическими средствами[104]. Однако разрушительная коммерческая политика России в Маньчжурии, исключающая других участников, с которыми она не могла конкурировать, не позволила осуществиться планам по расширению российского экономического влияния в Китае. В реальности же Россия за свой собственный счет наделила Маньчжурию железнодорожной системой, которая принесет значительную прибыль китайским и японским предпринимателям[105].

Строительство железной дороги в то же время укрепило авторитет царской власти на ее собственной периферии. Как будет показано в этой главе, Санкт-Петербург отменил принцип свободной торговли на российских территориях восточнее озера Байкал и установил таможенный контроль вдоль государственной границы, чтобы увеличить доход от тарифов и пресечь неконтролируемую и необлагаемую налогом торговлю. Новые железные дороги, таким образом, перемещали людей, капитал и идеи из центров каждой империи к их перифериям, кардинально меняя межимперский фронтир. Первопроходцы из Европы и Азии вскоре оказались в шумных степных поселениях, таких как Маньчжурия – недавно основанная железнодорожная станция на границе.

Однако Русско-японская война (1904–1905), в которой железная дорога сыграла ключевую роль, в значительной степени разворачивавшаяся и проигранная Россией на маньчжурской земле Китая, отбросила смелые амбиции царского режима. Портсмутский мирный договор лишил Санкт-Петербург Порт-Артура, южной магистрали КВЖД и большинства позиций в Маньчжурии[106]. Период между 1900 и 1905 годами характеризуется падением китайского влияния в регионе, однако во время Русско-японской войны и после ее завершения цинское государство постепенно смогло вновь установить некоторый контроль над районами Маньчжурии. Затем, в ходе дипломатического сближения Санкт-Петербурга и Токио перед Первой мировой войной, усилилась поддержка Японией российских интересов на арендованных железнодорожных территориях. Благодаря этому новому российско-японскому альянсу на Дальнем Востоке Россия получила больше свободы в деле сохранения позиций в регионе, что, в свою очередь, привело к новым конфликтам с Китаем[107].

Российское правительство в 1896 году инициировало топографическое изыскание для подготовки земли для новой линии Забайкальской железной дороги между железнодорожным узлом вблизи Карымского и китайской границей. Группа, состоявшая из семи офицеров и пятидесяти восьми солдат, в июне того же года была направлена для обследования запланированного западного участка КВЖД между Хайларом и Цицикаром – столицей провинции Хэйлунцзян. Солдаты на простых лодках пересекли Аргунь у селения Староцурухайтуй. На противоположной стороне реки они столкнулись с монгольским караульным постом, охранявшим вход в поднебесную. Монголы проверили документы русских в своих юртах, и те продолжили свой путь в Хайлар уже по суше[108].

Ил. 3. Паспорт российского рабочего Китайско-Восточной железной дороги, 1898 год. Только этот проездной документ позволял беспрепятственно въезжать на китайскую территорию (Российский государственный исторический архив Дальнего Востока, Владивосток (РГИА ДВ). Ф. 702. Оп. 1. Д. 312. Л. 9)

Помимо Харбина, Читы и нескольких других быстро развивавшихся транспортных узлов, только несколько поселений вдоль железнодорожного пояса выиграли от строительства современной инфраструктуры. Маньчжурия, находящаяся в одиннадцати километрах от границы на китайской территории, в числе немногих стала настоящей пограничной станцией, соединившей Забайкальскую и Китайско-Восточную железные дороги. Окруженный землями казацких крестьян и монгольских пастухов, юртами и сонными деревнями, расположенными у реки, этот приграничный железнодорожный поселок был чем-то аномальным. Местные жители, мигранты и иностранные путешественники могли столкнуться где угодно в степи, но именно ст. Маньчжурия возникла в начале ХX века как важнейший центр российско-китайских отношений в политической, экономической, социальной или культурной областях.

Станция Маньчжурия была построена случайно. Первоначально топографы и инженеры планировали проложить железную дорогу севернее. Дорога должна была пересечь Аргунь в окрестностях Староцурухайтуя примерно в 150 километрах севернее места, где она впоследствии была построена. Южный путь, однако, оказался более осуществимым. Инвесторы сэкономили на строительстве моста, так как Аргунь, ответвляясь от государственной границы, поворачивает на восток, становясь, как Хайлар, полностью китайской рекой[121]. Приграничный поселок был основан в долине реки Куладжей на территории, которую местные кочевые народы называли Нагадан. Со своими стадами они редко посещали эти места, представлявшие собой тогда открытые луга, на которых еще паслись дикие лошади Пржевальского[122]. Русские назвали западную конечную станцию КВЖД «станция Маньчжурия». Это название, скорее нейтральное для русских, в китайском варианте означает «находящееся внутри Маньчжурии».

Ил. 4. Вид на ст. Маньчжурия, около 1910 года. Слева от железнодорожной стрелки находится китайская сторона деревни; здание пассажирского вокзала – справа. Водонапорная башня – одно из немногих сохранившихся напоминаний о ранней истории поселения (предоставлена Ольгой Михайловной Бакич, Торонто)

Пассажиры первых поездов переживали приключения сродни жизни форпостов американского Запада. В поселке Маньчжурия приходилось ночевать, ожидая пересадки с Забайкальской на Китайско-Восточную железную дорогу. Надо было очень постараться, чтобы получить дурно пахнущую и неоправданно дорогую комнату в «Метрополе», «Европе», «Тертумасове» или в одной из других немногочисленных гостиниц, часто уже занятых «аборигенами», осматривающими достижения европейской культуры. Кто-то проводил ночь в сальном зале ожидания вокзала или искал утешения за пивом в дорогущем буфете – рубль за бутылку мюнхенского. Пассажиры победнее спали на открытом воздухе на влажной земле[123].

Британскому антропологу Чарльзу Хоузу потребовалось пятнадцать дней, чтобы совершить путешествие с восточной конечной станции Маньчжурской железной дороги в Суйфэньхэ (которую русские называли «Пограничная») до западного конечного пункта во время его поездки в 1902 году. Меняя поезда на границе, Хоуз описал возникновение станции Маньчжурия:

Прежде всего надо было попасть в буфет, расположенный в четверти мили от места высадки с поезда. В огромном зале ожидания собралось около 200 мужиков и пассажиров третьего класса, сквозь которых предстояло продираться до зала с табличкой первого класса. Там был бар с длинным обеденным столом, и при свете свечей я увидел, что весь пол усеян спящими людьми и их багажом… Оглядевшись по сторонам, я поинтересовался, где можно найти носильщика. Пожилая миловидная женщина искренне изумилась моему вопросу: «Откуда тут носильщики?» Видимо, институт носильщиков в этих местах – дело будущего[124].

Петр Николаевич Краснов, командированный Военным министерством для осуществления исследовательской поездки по Восточной и Южной Азии, отметил, что граница еще приятно свободна он «традиционного осмотра вещей, таможенных солдат и офицеров, размена денег». Наблюдательный путешественник повсюду видел следы русского присутствия: «Против станции белое здание и вывеска „Московская кондитерская“ – рядом Парамоновы, Ивановы, Стукины в балаганах и шалашах торгуют всем, что угодно». Вокруг недостроенного железнодорожного вокзала он столкнулся с рабочими, караульным, женщиной с ребенком, торговцем на велосипеде и другими русскими. Краснову потребовалось время, чтобы найти в пос. Маньчжурия китайцев: «А вот они. Вон толпа косачей сидит на платформе и что-то ест, вот два монгола, привязав лошадей у лавочки, болтают с приказчиком, стоя на пороге… и только»[125]. Краснов считал, что русские начали колонизацию китайского фронтира.

Ил. 5. Проект станции Маньчжурия, 1908 год. Железнодорожный город даже сегодня буквально рассечен железной дорогой (Российский государственный исторический архив, Санкт-Петербург (РГИА). Ф. 323. Оп. 1. Д. 1026. Л. 9)

Маньчжурия еще не стала хорошо организованным поселением. Однако развитие ее происходило быстро, и волшебное слово «бум» со всех сторон звучало в отношении степи. Многие наблюдатели верили, что превращение приграничного поселка в главный коммерческий центр является делом месяцев, в крайнем случае нескольких лет. «Дома растут здесь как грибы после хорошего дождя», – торжествовал один из них[126]. Завершение строительства постоянного здания вокзала с двумя фасадами, изначально запланированное на 1903 год, было отложено из-за войны с Японией[127]. Общественная баня, открывшаяся в 1905 году, была так переполнена, что люди должны были ждать своей очереди часами. Новая пивоварня производила первое местное пиво для жаждущих монголов, русских и китайцев. Азартные игры на свежем воздухе привлекали представителей всех национальностей. Разногласия и мелкие перепалки, возникавшие между недовольными картежниками, разрешались на искаженном русском языке, родном для людей приграничья. Железнодорожный театр ставил любительские спектакли для избранной аудитории. Люди на час могли забыть о повседневных делах и хлопотах в варьете «Мавритания»[128].

Станция Маньчжурия была разделена как инфраструктурой, так и полуколониальной политикой. Она, как Харбин и другие поселения вдоль Маньчжурской железной дороги, была окружена полосой отчуждения – экстерриториальной зоной на китайской территории, полностью управляемой и охраняемой русскими. Огибая ст. Маньчжурию, эта зона составляла 5462 гектара[129]. Поселок состоял из четырех частей, три из которых находились в экстерриториальной зоне: китайская сторона, расположенная к югу от железнодорожной полосы, забайкальская сторона – к северу от нее и шумный частный поселок. Вытянувшись на север к реке Куладжей, за зоной отчуждения располагался район бедноты, который назывался «заречный поселок». «Китайская сторона застроена казенными, преимущественно каменными, зданиями, в которых живут служащие железной дороги и чиновники и находятся станционные учреждения Китайской Восточной железной дороги; здесь имеются: церковь, больница, школа, общественное собрание, библиотека… канцелярия начальника полицейской охраны (полицмейстера) и другие учреждения. На вокзале – почтово-телеграфная контора и таможня. Эта часть поселка выстроена правильными широкими улицами, застроена довольно оригинальными зданиями… большинство жилых домов – небольшие особняки на 1–2 семейства, окружены садами». Частный поселок, по мнению населения, а также с точки зрения экономической значимости был главной частью поселения: «Здесь сосредоточены все магазины, промышленные заведения, тут же бойкий базар. В частном поселке имеются: миссионерская (Пекинская миссия) церковь (ныне сгоревшая), 4-х классное городское училище, начальное училище, 2 общественных собрания русских и 1 китайское, городское самоуправление, городские: пожарная часть, бойня, больница, ветеринарный врач, библиотека. Среди магазинов большинство – винно-бакалейные и мануфактурные, есть небольшой книжный, два – аптекарских, одна аптека»[130]. Приграничный поселок в целом производил скорее благоприятное впечатление, ухоженная китайская сторона с фонтанчиками и непривлекательная забайкальская сторона, «где возле домов „воют ветры“ и заносят песком все окружающее, где возле домов голо, как в степи»[131]. Районы города, находившиеся под управлением Забайкальской железной дороги, в конце 1910 года были переданы КВЖД и объединены с остальными его частями. Однако разделение между частным и казенным районами сохранилось и подчеркивало значимость железнодорожной компании как политического агента.

Кто жил в этом зарождавшемся городе? Достаточно долго мужское население Маньчжурии преобладало, что характерно для фронтирных поселений[132]. Точность переписей населения, проводимых в приграничных населенных пунктах с их сезонной миграцией рабочей силы, непостоянством населения и многими людьми, которые не стремились оказаться включенными в какую-либо статистику, была близка к нулю. Любые предположения относительно демографии здесь неточны, однако они дают представление о космополитичном характере этого незначительного по размерам поселка на заре ХX века. Отсутствие автохтонных народов в приведенной далее статистике также демонстрирует различия между этим городским поселением и его пасторальным окружением.

Таблица 2.1. Разделение на разные районы отражает изменения населения ст. Маньчжурии, с 1907 по 1940 год

Примечание: Официальная российская статистика за 1907 год. См.: Дальний Восток. Главное управление генерального штаба. Приложение ко второму тому: маршруты и описания путей Забайкальской области / Ред. Болховитинов. СПб.: Тип. А. Бенке, 1911. Т. 2. Вып. 2. С. 224; за 1910 год см. оценки консульства США в: NARA. RG 84. U. S. Consulate, Harbin, China. Vol. 6. P. 307–336, здесь p. 334; за 1921 год см.: Китайская восточная железная дорога. Северная Маньчжурия и Китайская восточная железная дорога. Харбин: Тип. КВЖД, 1922. Приложение № 5; за 1923 и 1925 годы см.: Кормазов В. А. Барга. С. 47, 90; за 1929 год см.: Кормазов В. А. Движение населения в районе Западной линии КВЖД (участок ст. Маньчжурия – р. Петля // Вестник Маньчжурии. 1930. № 4. С. 53; за 1931 год см.: Закат города Маньчжурии // Рупор. 1931. 20 авг. С. 3; за 1936 год см.: Haila’er fengyun lu (1932–1945 nian) / Ed. Cui Guangyu. Hailar: Neimenggu wenhua chubanshe. 2003. Vol. 2. P. 77; за 1933 и 1938 годы см.: Manzhouli shi zhi / Ed. Manzhouli shi bianzuan weiyuanhui. Huhehaote: Neimenggu renmin chubanshe, 1998. P. 53; за 1940 год см.: Keizai Ch. D. «Manshūri Charainoaru hōmen chōsa hōkokusho». 1940 // Mantie diaocha baogao / Ed. Heilongjiang sheng dang’anguan. Guilin: Guangxi shifan daxue chubanshe, 2009. Vol. 1. № 2. P. 470–471

Ст. Маньчжурия обладала чертами, характерными для приграничных городов, где граница является преимущественным источником заработка населения. Однако здесь существовали институты, которые можно было бы обнаружить только в некоторых гибридных, полуколониальных поселениях вдоль этой полосы отчуждения железной дороги в Северной Маньчжурии. Среди них отметим иммиграционный пост с прилегающей больницей, российские военные казармы, китайскую и российскую таможню, дома начальника китайской полиции и китайского префекта – все они находились в частном поселке на забайкальской стороне к северу от железной дороги. Стремясь вернуть контроль над фронтиром, в двух километрах на юг от пос. Маньчжурия в Лубине китайские власти построили собственную заставу с военными казармами[133].

Население ст. Маньчжурии с самых первых дней переживало не только времена бума, но и серьезные неудачи. Приграничный поселок очень скоро почувствовал бремя своего местоположения. Политически этот населенный пункт был частью железнодорожной зоны на китайской территории, но экономически он скорее относился к Забайкалью. Построенный и управляемый русскими, он находился на расстоянии порядка 470 километров от Читы поездом, а это примерно в два раза ближе Харбина, расстояние до которого было 934 километра. Практически не существовало никаких коммерческих связей с другими поселениями в Маньчжурии.

Годы, последовавшие за поражением в войне с Японией в 1905 году, стали особенно сложными. Разрушительные последствия войны были особо ощутимы в Маньчжурии. После того как российская армия покинула Северо-Восток Китая, «этот главный и самый крупный потребитель почти всей нашей дальневосточной и забайкальской торговли… заметно стал хиреть», как отметил очевидец событий[134]. Строительство северной магистрали Транссибирской железной дороги вдоль Амура, начавшееся в 1907 году, подстегиваемое слухами о том, что Япония рано или поздно захватит Северную Маньчжурию, выкачивало из региона людей, деньги и энергию. На ст. Маньчжурии упали цены, и оставшиеся жители могли купить практически любой товар со скидкой[135].

Предприниматели пос. Маньчжурии все же не оставляли надежду. Многие предлагали отделить поселение от железной дороги, военных отраслей и диктата плановой экономики, установленной российским Министерством финансов и Военным министерством. Десятилетиями регион был торговым центром между русскими и монголами, и это могло бы стать основой для его будущего развития. Однако частые разбойничьи нападения на невооруженных пастухов и строительство железной дороги заставили монголов уйти с этих земель в начале 1900-х годов. После Русско-японской войны местные руководители и предпринимательская элита вновь осознали стратегическое положение ст. Маньчжурия, расположенной между монгольскими пастбищами и инфраструктурой, питавшей Российскую и Китайскую империи. Используя свое влияние, они настаивали на оформлении безопасного монгольского торгового пути, который охранялся бы китайскими и российскими солдатами, что было необходимо для возобновления торговли с монгольскими пастухами. Создание караван-сарая для торговли крупным рогатым скотом севернее поселка, где российские и китайские власти могли разместить пункты сбора налогов, а также открытие международной скотоводческой ярмарки, созданной для конкуренции с традиционной Ганьчжурской ярмаркой, обнадеживали[136].

После того как кочевники Хулун-Буира объявили независимость от Китайской республики в начале 1912 года, что мы обсудим подробно в третьей главе, торговля с монголами выросла с беспрецедентной скоростью, такого, согласно старожилам, «не наблюдал<о>сь даже в войну с Японией»[137]. Улицы ст. Маньчжурия были заполнены верблюдами. Многочисленные торговые предприятия, например всероссийская чайная компания «Преемник Алексея Губкина А. Кузнецов и Ко» или торгующая мехами компания Батуева и Зиммермана, направили своих представителей для переговоров с монголами. Даже иностранные фирмы, например лейпцигская компания Бидермана, специализировавшаяся на мехе и сырье, открыла в поселке представительство. В 1914 году стали поговаривать о возможном строительстве новой железной дороги между Ургой и ст. Маньчжурия для дальнейшего развития торговли[138]. Однако в долгосрочной перспективе местная экономика приходила в упадок. Маньчжурия оставалась поселком, населенным русскими и китайскими колонизаторами. Колонизированные кочевники – коренные жители этих мест – оставались незначительным элементом внутри поселения[139].

Некоторые признаки роста были отмечены в годы, предшествовавшие Первой мировой войне. Внешне это пограничное поселение развивалось, наделялось современными чертами и обрастало характеристиками городской жизни ХX века. Первые телефоны появились летом 1911 года. Керосиновые лампы, освещавшие некоторые части забайкальской стороны, вскоре были заменены электрическими фонарями «Сименс и Гальске». В 1914 году открылись два банка, а кирпичная церковь заменила старую деревянную. Помимо уже существовавшей начальной школы, обучение проводилось в новой средней школе на семь классов[140].

Таким образом, энергичные местные политики, возглавляемые главой поселкового совета Аркадием Николаевичем Никитиным, предвидели светлое будущее для Маньчжурии, символически связывая ее с Российской империей. По случаю столетия Бородинского сражения в конце лета 1912 года на небольшой пыльной площади был освящен бюст Александра I[141]. Такое очевидное почитание страны и ее царя, конечно, происходило не без скрытых мотивов. На следующий год Никитин подал прошение в администрацию железной дороги о наделении Маньчжурии юридическим статусом не ниже харбинского, хотя поселок еще оставался пыльным захолустьем в степи, с бездорожьем, плохим водоснабжением и многими другими проблемами базового обеспечения. Власти в Санкт-Петербурге отклонили прошение. Прошение было составлено в год празднования трехсотлетия Дома Романовых в Российской империи, поэтому в том числе предлагало переименовать Маньчжурию в «Романовск». Неизвестно, почему российские подданные больше не желали жить в поселении, носящем название «Маньчжурия». Возможно, они наконец захотели топонимической обособленности внутри империи. Однако Санкт-Петербург отклонил и это предложение. Таким почетным названием наделялись только города, а не фронтирные поселения[142].

Когда грохот первых вагонов прокатился по степям Даурии, жители Приаргунья, казалось, все еще населяли мир без границ, в котором еще крепки были старые социальные и экономические связи. История таможни и контрабанды, которая будет рассматриваться далее, продемонстрирует государственную политику экономического регулирования и ответную реакцию местных жителей, пытающихся ее обойти. Строительство железной дороги, проходившее параллельно с установлением экономического контроля империи над периферией и международной границей, вскоре начнет испытывать неформальные связи на прочность. Однако потребуются десятилетия для того, чтобы этот контроль стал эффективным и смог оборвать эти экономические связи и лишить местное население свободного выбора места проживания.

В 1860-х годах весь российский Дальний Восток (включая недавно приобретенные территории у рек Амур и Уссури, а также Забайкалье) был объявлен зоной свободной торговли с ограничениями на импорт некоторых товаров, например табака, чая и алкоголя, как было показано в первой главе. Импортируемые товары и продукты, произведенные в этом регионе, получили разрешение проходить таможню в Иркутске. Российское государство видело в свободной торговле единственный способ развития отдаленного региона, так как пересмотр тарифов был бы практически неосуществим и не имел смысла с финансовой точки зрения.

Включение в российскую железнодорожную сеть в последнее десятилетие XIX века привело к большей экономической интеграции азиатской имперской периферии. Тогда, пересматривая таможенную политику в отношении дальневосточных земель, Санкт-Петербург преследовал две цели. Первая заключалась в экономической гомогенизации имперских территорий вплоть до государственной границы, что привело бы к укрощению фронтира и в конечном счете завершению политики свободной торговли. Второй целью было усиление российской экономической и геополитической позиции в Северо-Восточной Азии, в частности для противостояния Китаю и Японии в борьбе за господство в Маньчжурии.

В 1894 году, задолго до того как поселок Маньчжурия появился на карте, Министерство финансов направило две экспедиции в Амурское генерал-губернаторство с целью запланировать несколько участков для таможенных служб на российской сухопутной границе восточнее Кяхты и на водной границе на Тихом океане. Таким образом, государственная бюрократия отбросила идею создания плотной сети таможенных органов, подобной той, что существовала вдоль ее европейских границ. Вдоль китайской границы таможня была ограничена установкой пунктов взимания платы в основных городах и транспортных узлах. Временные пункты таможенного контроля были открыты в июне 1899 года во Владивостоке, Николаевске-на-Амуре, Кяхте и Сретенске. 14 января 1901 года режим порто-франко стал делом прошлого[143].

Несмотря на решение ввести таможенные пошлины, Сергей Юльевич Витте – министр финансов, автор идей о расселении русских в Маньчжурии и строительстве железной дороги – со скепсисом относился к перспективе прекращения незаконной торговли на границе с Китаем. Во время своей поездки по Дальнему Востоку в 1902 году Витте заметил:

До этого времени и Забайкалье, и Приамурский край жили своей совершенно обособленной от торгово-промышленных интересов России жизнью, жили вне общей установленной для Империи таможенной черты. Малонаселенность их и отсутствие каких-либо зачатков обрабатывающей промышленности делали совершенно непроизводительной и бесцельной в фискальном, так и в экономическом отношении таможенную охрану границы огромного пространства. Сами же бесконечные, труднопроходимые пространства Забайкалья служили лучшей оградой от проникновения с востока в Сибирь и далее в Европейскую Россию заграничных товаров.

Реалист Витте знал, что у правительства не было других вариантов, кроме как смириться с определенной долей бесконтрольного обмена товарами через границу:

Охрана чинами пограничной стражи границы огромного протяжения будет стоить весьма дорого и, конечно, даже в малой части не покроется возможным доходом от таможен края. Если остановить мысль о полной охране границы, удовлетвориться надзором за наиболее важными путями и наиболее населенными пунктами, то надо предвидеть, что в обходе этих путей и пунктов широкой волной через Приамурский край двинется контрабанда, и для того, чтобы не допустить ее в пределы Сибири, потребуется усилить таможенный надзор на Байкале и таможню в Иркутске. Но сохранение подобной второй таможенной границы поставит в тяжелое положение Забайкалье и Приамурский край и затруднит развитие их торговых сношений с Западной Сибирью[144].

Несмотря на скептицизм, государство продолжило перемещение таможенных органов к государственной границе, однако реализация новой российской тарифной политики столкнулась с сопротивлением со стороны многих местных жителей. Опасаясь потери экономической значимости, торговцы Читы, центра Забайкалья, с самого начала выступили против открытия таможенного поста на западной конечной станции КВЖД в Маньчжурии. В 1902 году члены поселкового совета обратились в Министерство финансов с просьбой открыть таможенную службу у них, а не на границе с Китаем[145].

Санкт-Петербург проигнорировал эту просьбу из-за увеличения контрабандной торговли на железной дороге, и маньчжурская таможня открылась в числе первых. В августе 1901 года опытный таможенник Станислав Николаевич Хмелевский был направлен в Маньчжурию для решения сложных задач по организации новой заставы, начавшей сбор пошлин в марте 1902 года. Регулирование пассажиропотока, оформление железнодорожных грузов и сбор тарифов входили в основные задачи маньчжурской таможни. Охрана и патрулирование границы, так же как и в Кяхте, были лишь второстепенными функциями[146].

Некоторые путешественники, например американский миссионер Маркус Лоренцо Тафт, описали тщательный осмотр в поездах:

Весь багаж был принесен из багажного вагона в просторное помещение на вокзале, где он был вскрыт и подвергнут тщательной и строгой инспекции… Ручная кладь была досмотрена в поезде… Когда таможенные инспекторы вошли в наше купе, один из них длинной тростью проверил под сиденьями и руками прощупал под матрасами. Один из инспекторов заметив, что внешний карман моего пальто выпирал, заподозрил контрабанду сигар. Он указал на него, прощупал его снаружи, и потребовал, чтобы я показал его содержимое. Когда я показал красный «Бекедер», он был полностью удовлетворен, быстро отметил мелом оставшийся багаж, и быстро ушел, сопровождаемый улыбками наблюдателей[147].

Однако опыт такого тщательного досмотра багажа скорее был исключением, чем нормой. Несмотря на постоянное увеличение штата, численность его оставалась недостаточной для тщательной проверки всех пассажиров и грузов, эффективного контроля границы и выполнения консульских обязанностей[148].

Значение маньчжурской таможни росло, и всего за несколько лет она стала ключевым контрольным постом на границе с Китаем. Однако российская таможня все еще располагалась во временных постройках – здания для полноценной канцелярской работы отсутствовали, как и помещения для сотрудников и для хранения конфискованных и пошлинных товаров[149]. Эти временные сооружения отражали условность российской таможенной политики на протяжении 1900-х годов. Таможенный контроль на российском Дальнем Востоке будет еще раз отменен с 1904 по 1909 год, когда свободный обмен товарами снова окажется необходим для обеспечения восточной периферии Российской империи во время и после войны с Японией[150].

Весной 1909 года с окончательной отменой режима порто-франко российское государство реорганизовало таможенный контроль[151]. Теперь, с увеличением финансирования, количество таможенных пунктов вдоль границы с Китаем значительно возросло. В Забайкалье функционировали всего два таможенных пункта первого класса – в Маньчжурии и Сретенске, и одна таможня второго класса располагалась в Кяхте. Четыре таможенных учреждения были добавлены к трем существующим, а число контрольных пунктов подскочило с трех до двадцати[152]. Станция Маньчжурия к 1914 году превратилась в главный сухопутный порт на границе с Китаем, она обошла Кяхту – знаменитый в XVIII и XIX веках российско-китайский перевалочный пункт чайной торговли. Теперь на российскую таможню на ст. Маньчжурия приходилось оформление 78 % экспортных и половина импортных товаров в Забайкалье[153].

Важнейшим изменением в таможенной политике после завершения режима порто-франко в 1909 году было, возможно, постепенное смещение от ограниченного контроля участков границы, считавшихся уязвимыми, к полному контролю (пока только на бумаге) всей сухопутной границы с Китаем. Основным шагом для достижения этой цели стала ликвидация к 1913 году пятидесятиверстной зоны свободной торговли, которая до этого позволяла неограниченную местную торговлю[154]. Контроль сейчас был перенесен напрямую на обширные участки сухопутной и речной границы. Численность работников таможни преумножилось благодаря дополнительному финансированию. К служащим железнодорожной станции Маньчжурия на тринадцать вновь образованных застав и постов были направлены семьдесят пять инспекторов. Все они находились в обширной юрисдикции маньчжурской таможни, раскинувшейся вдоль государственной границы от Аргунска на севере до Борзи на юге[155].

Ил. 6. На этой карикатуре «К закрытию 50-ти верстной полосы», которая появилась во владивостокской газете «Океанский вестник» в октябре 1912 года, изображен новый российский таможенный пост. Карикатура высмеивает китайцев, которые прежде получали выгоду от неограниченной приграничной торговли: «Господа купцы и биржевые комитеты, помогите безработным» (Океанский вестник. 1912. 18 окт. С. 3)

Пока средства контроля были ограничены и прибыль от контрабанды была высокой, незаконная перевозка товаров процветала, а контрабанда оставалась если не основным, то одним из самых распространенных занятий на Аргуни. Незаконная перевозка осуществлялась через границу в обоих направлениях. Ассортимент контрабандных товаров менялся с течением времени, начиная от шелка, чая, сахара и табака и заканчивая бумажными изделиями, однако два товара доминировали на нелегальном рынке Аргуни в конце XIX и начале ХX века: золото и алкоголь. Если бы кто-то рассчитал число раскрытых случаев и стоимость контрабанды, спиртное, как и в других местах, стало бы основным незаконным товаром на аргунском фронтире. Почти четверть всех попыток контрабанды, раскрытых российской таможней в пос. Маньчжурия в 1911 году, приходилась на алкоголь[166]. Чаще всего это был низкокачественный, полученный в результате брожения проса напиток, известный на местном диалекте как «ханшин». Это число возросло в течение последующих трех лет, составив почти 40 % всех случаев раскрытой контрабанды. Рассчитанная из стоимости доля алкоголя так же росла: в 1911 году спиртные напитки составили две трети общей стоимости, а через четыре года весь объем за исключением одной четверти. Золото занимало второе место. Торговля опиумом, безусловно, была яблоком раздора между российскими и китайскими властями на амурской и уссурийской границах, однако, если рассматривать статистику контрабанды, ее доля в Маньчжурии, по сравнению с золотом и алкоголем, была незначительной[167].

Таблица 2.2. Статистика раскрытых российскими таможенниками Маньчжурской таможенной заставы случаев контрабанды по предмету и стоимости, 1911–1915 (некоторые контрабандисты перевозили сразу несколько видов товаров)

Примечание: ГАЧО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 83. Л. 29–30; Д. 125. Л. 6–7; Д. 14. Л. 172 – 174 об.

Производство, контрабанда и потребление различных видов алкоголя значительно увеличились на Аргуни к концу XIX века. Сравнительно низкие цены на зерно и сахар в Китае привели к замещению популярного прежде среди русских и кочевников ханшина водкой. Поддельные марки алкоголя были распространены повсеместно. Дешевая выпивка из Харбина иногда выдавалась за зрелый французский коньяк семнадцатилетней выдержки[170].

Город Маньчжурия стал центром контрабанды китайского алкоголя от Читы до Восточной Сибири, а производство, торговля и потребление спиртных напитков стали здесь важнейшим занятием. Государственная статистика за 1910 год насчитала 103 магазина винно-водочных изделий в железнодорожном городке (то есть один на 120 жителей), в основном ими владели русские, но встречались также китайские и японские хозяева. Несмотря на попытки российской таможни пресечь эту деятельность, местные власти, среди которых преобладали россияне, получали от нее выгоду. Они взимали один рубль налога с каждого ведра спирта, который производился или продавался в поселении[171]. Налоги с предприятий, занятых производством и реализацией алкогольных напитков, к 1910 году составили более двух третей общего налогового дохода администрации города[172]. «…[и] если бы весь ввезенный спирт распивался бы на месте, то этот поселок был бы самым пьяным местом на земном шаре…» – заметил современник. В 1909 году 5168 гектолитров – поражающая воображение цифра – китайского спирта было привезено, а затем продано на ст. Маньчжурия. Однако только примерно 17 % этого объема было употреблено на месте. Остальное было отправлено дальше в Россию[173]. Таким образом, местная фискальная политика на периферии, стремящаяся увеличить ресурсы, облагая налогами алкогольные магазины и рестораны, полностью расходилась с усилиями центральных властей по борьбе с нелегальной торговлей вдоль пористой границы. В торговле с течением времени не наблюдалось никаких признаков спада: статистика, предложенная в брошюре Российского министерства финансов, демонстрирует неэффективность государственных мер по ограничению оборота алкоголя во время Первой мировой войны[174].

Ил. 7. Китайский магазин в г. Маньчжурия в 1935 году, украшенный вывесками: «Оптово-розничный магазин», «Галантерея и парфюмерия», «Винно-бакалейные и гастрономические товары». Алкоголизм был распространенным социальным злом в пограничье с таким большим количеством магазинов дешевых спиртных напитков (Коллекции изображений Восточной Азии (http://digital.lafayette.edu/collections/eastasia). Коллекции: The Gerald & Rella Warner Collection, Special Collections and College Archives, Skillman Library © Lafayette College)

Открытые границы повсюду оставляли лазейки для контрабандистов. Пассажиры поездов часто провозили несколько бутылок в одежде и багаже. Некоторые пытались обойти запрет, подделывая таможенные метки, используя двустенные чемоданы или привязывая бутылки к своему телу. Более крупные объемы контрабанды спиртного доставлялись из Китая служащими железной дороги, тайники под углем или в потолках вагонов организовывались кем угодно, начиная от начальника поезда и заканчивая простым механиком. Другой лазейкой был участок железной дороги между ст. Маньчжурия и первой станцией на российской территории. Поезда там проезжали обычно со скоростью пешехода, и спиртное можно было передать пассажирам или проводникам прямо во время движения. Таким образом, государственная железная дорога обеспечивала контрабанду. Профессиональные контрабандисты обычно были смелее в степи и на Аргуни, там спирт часто перевозился через практически безлюдную границу на телегах или лодках. Если вдруг один из немногих таможенников появлялся в поле зрения, контрабандисты исчезали без следа в лугах или на одном из речных островков[175].

Производство и торговля спиртными напитками, таким образом, участили контакты между китайцами, монголами и русскими в Маньчжурии и на Аргуни. Начиная с 1900 года на китайском берегу реки резко возросла инфраструктура, обеспечивающая межграничную торговлю. Возможность дохода привлекла хань-китайских мигрантов, которые открывали магазины для торговли с русскими. Постоянно расширяющаяся сеть реализации различных товаров создала базу для торговли спиртным[176].

Российские власти с подозрением относились к китайцам – владельцам магазинов. Однако даже британский журнал «Экономист» заметил, что таможенные органы были настолько перегружены количеством инцидентов, что могли «только сложа руки наблюдать за русскими, совершающими поездки на китайскую сторону»[177]. Глава Нерчинско-Заводского округа, находившегося примерно в трех сотнях километров вниз по течению Аргуни, но еще относившегося к маньчжурской таможне, во время инспекционной поездки весной 1908 года заметил, что «почти против каждого нашего поселка на правом берегу построена фанза. Заходя в них, я убедился, что в настоящее время они устроены для торговли спиртом, спичками и табаком. В каждой из них живет два китайца: один молодой, владеющий русским языком, и другой лет 45, по-русски не понимающий». Часто дома китайских пограничников использовались для хранения контрабанды. Таким образом, пресечение незаконной торговли не всегда было в интересах обоих государств. Кроме того, русские опасались, что поддержка китайцами контрабанды алкоголя способствует смешению двух культур и, косвенно, может привести к возникновению политической неблагонадежности. Для российских бюрократов «крещеные китайцы, которые живут в наших приаргунских поселках и некоторые даже женаты на казачках», казались особенно опасными[178]. Пограничная река как разделительная полоса оказалась несостоятельной, напуганные власти опасались связей, которые могли возникнуть в этих условиях между различными фронтирными группами.

Несомненно, последствия торговли алкоголем были вредны для общественного здоровья и морали. Целые деревни пребывали в состоянии опьянения. Иногда даже дети становились алкоголиками. Русские приаргунцы пили «и перед чаем, и во время чая, и после чая, вообще „до“, „во“ и „по“»[179]. Пресса высмеивала печальные сцены приграничной жизни: «Нередко можно видеть казака, плывущего на своей лошади и еле сидящего на своем седле. Это возвращается казак и обыватель с китайского берега, выпивший изрядную дозу „английской горькой“ или просто „горькой“…»[180]

Вплоть до Первой мировой войны государственные деятели размышляли о причинах незаконной торговли спиртными напитками на российско-китайской границе. Консенсус был в том, что бой с контрабандой может быть выигран только с усилением таможенного и фискального контроля. Некоторые бюрократы, предвкушая прибыль, буквально требовали разрешения «ввоза в Империю маньчжурского спирта и изделий из него с оплатой акцизов»[181].

Кроме привлечения дополнительной рабочей силы и введения налогов на импорт и экспорт, контролирующие органы пытались пресечь незаконную реализацию товаров другими способами. Законы и правила также выступали инструментом заделывания дыр на границе. Российское государство попыталось сдержать оборот алкоголя после издания приказа о ликвидации пятидесятиверстной зоны свободной торговли в 1913 году. Более того, между 1911 и 1916 годами оно приняло ряд законов и заключило по этому вопросу несколько соглашений с Китаем. Эти меры ограничили продажи алкоголя государственными монопольными магазинами на российской территории, а покупка и продажа спиртных напитков в китайском приграничном регионе и железнодорожной зоне российским подданным была запрещена. Однако отказ государства от монополии на спирт и полный запрет производства и потребления алкоголя в России во время всеобщей мобилизации в 1914 году подорвал усилия по пресечению нелегальной торговли во фронтире[182].

Попытки использовать законы для насаждения императорской воли на периферии оказали стимулирующее воздействие на незаконную торговлю алкоголем – они подстегнули неформальную экономику в приграничном регионе. Во время Первой мировой войны цены на спиртное на черном рынке в России в двадцать раз превышали цены на китайском берегу Аргуни[183]. Сотрудничество русских и независимых хулун-буирских властей между 1912 и 1915 годами, которое мы обсудим в следующей главе, не смогло остановить переправку алкоголя через границу. Согласно старшему российскому таможенному офицеру: «Многие, расположенные на монгольском берегу реки Аргуни бакалейные лавочки, находятся под одной крышей с пограничными монгольскими властями, кои совершенно не препятствуют продаже из этих лавочек спиртных изделий»[184].

Золото было вторым наиболее распространенным предметом контрабанды на аргунском фронтире, однако механизмы и характер незаконного оборота этого ценного метала в значительной степени отличались. Открытие золотых месторождений в последние два десятилетия XIX века привлекло потоки людей в Восточное Забайкалье, Амурский бассейн и другие районы российско-китайского фронтира. Тысячи авантюристов, крестьян и бродяг приезжали из соседних регионов и других уголков России и Китая, иногда даже из-за границы[185].

Золотодобыча стала важным экономическим сектором на обоих берегах Амура и Аргуни. Десятки рудников к началу века функционировали на севере провинции Хэйлунцзян в окрестностях Хэйхэ на Амуре и в северном Хулун-Буире. Рудниками в основном владели китайцы, русские, британцы и американцы. Обороты золотодобычи на российской стороне были еще внушительнее. Только в Забайкалье было 149 золотых рудников, почти половина которых располагалась в низовье и на среднем течении Аргуни. В 1910 году их годовая добыча составила более 3,28 тонны, тогда как на хэйлунцзянских рудниках только 1,8 тонны[186].

Хотя разработка золота в Забайкалье уже достигла высшей точки в 1901 году, число старателей увеличилось в течение последующих лет. Большая часть из 17 210 работников, нанятых на золотые прииски Забайкалья в 1909 году, приехали из Китая[187]. Русские обозреватели и кабинетные путешественники широко обсуждали присутствие этих китайских рабочих на российской периферии, насмешливо используя выражение «желтая угроза», таким образом они содействовали формированию воображаемого аргунского фронтира[188].

Золото, по крайней мере на протяжении первой половины ХX века, в основном перевозилось из России в Китай, инвертируя поток контрабандного спирта. Объем ежегодно вывозимого российского, а позднее советского золота в Китай, предположительно, составил 2,46 тонны в течение Первой мировой войны, а затем снизился до примерно 1,31 тонны в год в середине 1920-х годов. Другими словами, порядка 20–60 % годовой добычи золота на Дальнем Востоке было вывезено из страны незаконно[189].

Золото, в отличие от алкоголя, было товаром, контрабандой которого занимались по всему миру, однако сети незаконных торговцев были подобны тем, что участвовали в перевозке спирта. Китайские сезонные рабочие, возвращаясь домой на зимние месяцы, составляли основной контингент контрабандистов. Множащиеся ряды этих рабочих в условиях недостаточного пограничного контроля сделали этот канал контрабанды наиболее перспективным[190]. Существовали, однако, и другие сферы соприкосновения русских и китайцев, которые также могли обеспечить контрабанду. Одной такой областью были новые алкогольные и продуктовые магазины в китайских деревнях на Аргуни, там казаки часто за золото покупали повседневные товары и водку. Другим значимым каналом была железная дорога.

В России таможенные офицеры вплоть до Гражданской войны арестовывали пассажиров поездов на станции Маньчжурия почти ежедневно. Среди арестованных были китайские рудокопы, российские чиновники и еврейские торговцы, которых ловили с золотом, вес которого в протоколах обозначался фунтами, а не золотниками[191]. Золото покупали в Иркутске, Чите и на забайкальских золотых приисках и, если верить слухам, часто продавали тут же на одной из первых крупных железнодорожных станций на китайской земле в Маньчжурии, Чжалайноре или Хайларе[192]. Пассажиры и покупатели приграничных магазинов, несомненно, были только вершиной айсберга. Смекалистые контрабандисты знали, как легко обойти таможенников. Если они передвигались поездами, то высаживались в Даурии или Мациевской – на последних станциях на российской территории. В ближайшей пыльной степной деревне они передавали контрабандные товары сообщникам, многие из которых были русскими. Граница за пределами нескольких контрольных пунктов оставалась практически неохраняемой, и золото, так же как и бутылки ханшина и другая контрабанда, спокойно перевозилось через государственную границу на лошадях или лодками[193].

Рассмотрев различные способы создания и оспаривания экономических границ вплоть до Русской революции, сейчас мы сместим фокус на исследование того, как территориальная демаркация, миграционные модели и карантинные правила подвергли испытанию традиционные отношения местных жителей и изменили природу пограничной жизни в верховьях Аргунского бассейна. Два довольно разных явления – эпидемии и территориальные разногласия между русскими, китайцами и монголами – проиллюстрируют этот процесс. Эти феномены взрастили национальные идентичности, изменили восприятие границы и поставили под сомнение традиционные отношения скотоводов и земледельцев фронтира.

Еще до возникновения Маньчжурской эпидемии чумы 1910–1911 годов осознание государственной границы усилилось. Кочевники фронтира были не единственными людьми, пересекавшими границу регулярно. Аргунские казаки переходили на соседние китайские территории, часто по той же причине, что и кочевники, – из-за отсутствия подходящих для их лошадей, рогатого скота и верблюдов пастбищ на российской стороне. Однако, в отличие от сдерживающей российской государственной политики в отношении кочевников, казаки ею официально поддерживались. Несмотря на то что российским казакам в Забайкалье были выделены участки равные по площади тем, которые использовались ими в европейской России, для их экономических нужд этого оказалось недостаточно. Климат, топографические условия, особенности местной экономики и идея о масштабах сельского хозяйства, в основе которой была казацкая культура, создавали ощущение острого недостатка земли. Часто казаки арендовали дополнительные пашни и пастбища у хори-бурят в Забайкалье, а те, кто проживал у границы с Китаем, возделывали китайскую землю.

Казацкое население Аргуни с середины XIX века переправлялось в Хулун-Буир, дополняя свою сельскохозяйственную деятельность охотой, выпасом скота и арендуя землю для возделывания пшеницы и выращивания продуктов на зиму. Плодородные земли просторных долин Трехречья на китайской стороне границы, в отличие от скудных почв на российском берегу, позволяли им возделывать землю как в центральной России. Березовые и сосновые леса на склонах Большого Хингана на севере и востоке Хулун-Буира предлагали условия для лесного хозяйства и охоты. Далее на юг лежала степь с ее пышными высокими лугами, которая была идеальным местом для активного разведения овец, крупного рогатого скота и лошадей[194].

Китайские чиновники или крестьяне не беспокоили россиян, а кочевые племена Хулун-Буира с их коллективным представлением о земле так же не стесняли казаков. Эти условия позволяли им возделывать землю бесплатно. Однако в конце XIX века китайское правительство усилило свои позиции вдоль границы, и чиновники попытались потребовать арендную плату с русских. Японо-китайская война 1894–1895 годов, а затем и Боксерское восстание 1900 года вновь ослабили Китай и его возможности взимать аренду[195].

Эта ползучая колонизация китайского фронтира русскими около 1900 года обсуждалась и открыто поддерживалась современниками во влиятельных литературных журналах, например в «Русском вестнике»[196]: «Нельзя не отметить, что в общем в жизни Забайкальской и Амурской областей аренда за границей, то есть, в пределах Маньчжурии и Монголии, играет очень важную роль… Северные приаргунские станицы, Олочинская и Аргуньская, с лишением аренды в Маньчжурии должны были бы существовать крайне бедно, и многим казакам пришлось бы выселиться»[197]. С этой точки зрения русские казаки и фермеры наделялись естественным правом расширять свою среду обитания за пределы государственной границы – это было единственным способом существования в данных природных условиях.

Однако экономическое благополучие русского фронтирного населения не было единственным мотивом. Когда в результате Боксерского восстания значительные части Маньчжурии все еще были оккупированы российской армией летом 1901 года, заселение русскими китайских территорий Приаргунья обозначило важный шаг в сторону усиления политической и стратегической позиции России в регионе или, по крайней мере, так это представлялось многим наблюдателям. После подавления восстания и последующей оккупации Маньчжурии российскими войсками планы по колонизации западного участка КВЖД стали рассматриваться более серьезно и казались достаточно реалистичными. Военный министр генерал Алексей Куропаткин и его сторонники стремились отодвинуть международную границу дальше на юг к пустыне Гоби по южным склонам Большого Хингана до Порт-Артура. Граница, таким образом, усилилась бы и сократилась, а управление ею упростилось[198].

Приамурский генерал-губернатор Николай Иванович Гродеков в течение четырех лет между Боксерским восстанием и войной с Японией рассматривал планы по заселению полосы, прилегающей к российской железной дороге в Маньчжурии. Правительство направило в регион опытных чиновников и агрономов для выбора подходящих для расселения участков[199]. Летом 1902 года первоначальные обследования самого западного сектора железной дороги на предмет возможности заселения русскими уже были проведены. Отчет описывает Хулун-Буир и в особенности местность вдоль железной дороги так: «…здесь страна почти не населенная, в которой земледелие отсутствует, но кочевое скотоводство ‹…› довольно развито, хотя на первый взгляд и теряется в обширных пространствах степи».

Традиционные способы сезонной миграции местных народов фактически были разрушены в результате строительства железнодорожной линии и Боксерского восстания – кочевники со своими стадами ушли на север через Аргунь или на юг к Халхин-Голу. Пастухи со своим скотом появлялись у железнодорожной линии лишь изредка. Местность в южном Хулун-Буире подходила только для животноводства и рыбной ловли на Аргуни, ее притоках и в окрестностях озера Далайнор. Забайкальские казаки рекомендуются в отчете как наиболее подходящая группа поселенцев, так как местный климат и почвы здесь схожи с привычными для них условиями. Однако в отчете предупреждалось, что «русскому человеку вообще, а казаку в особенности, трудно будет конкурировать здесь с трудолюбием китайца-земледельца»[200].

После того как русские заставили отступить монгольские и китайские пограничные караулы по завершении Боксерского восстания 1900 года, казаков больше не устраивали временные права на землю на китайском берегу реки. Некоторые начали переселяться на китайские земли для постоянного проживания. В районе Трехречья казацкие поселенцы заняли обширные участки земли, которые использовались ими под животноводство и растениеводство. Они построили землянки и хаты, чтобы использовать эту местность круглый год. Однако вскоре после Русско-японской войны китайская администрация потребовала уплаты налога на землю, к которой казацкие поселенцы относились как к своей собственной. Это утверждение власти китайцами, которое было частью более общей «новой политики», к рассмотрению которой мы вскоре вернемся, привело к первым разногласиям между казаками и императорским наместником (амбанем) в Хайларе. Военный губернатор провинции Хэйлунцзян Чэн Дэцюань в январе 1906 года потребовал от Забайкальского военного губернатора высылки полутора тысяч российских подданных, которых подозревали в занятии сельским хозяйством и добыче полезных ископаемых на правом берегу реки Аргунь.

Российские власти пытались обойти официальные каналы, надеясь решить вопрос о российском имуществе на китайском берегу Аргуни с местными монголами. Российский посол в Китае Дмитрий Дмитриевич Покотилов еще весной 1906 года проинструктировал российских дипломатов решать вопросы использования земли на китайском берегу Аргуни и Амура только посредством частных договоренностей с местными властями. Другие соглашения, предупреждал он, могут быть использованы в качестве доказательства нарушения Россией Портсмутского мирного договора, который формально завершил Русско-японскую войну.

Местные российские власти в конце 1906 года строго следовали этим указаниям. Вместо переговоров с губернатором провинции Хэйлунцзян в Цицикаре, Попов, переводчик Генерального консульства России в Харбине, встретился в мае 1907 года в Хайларе с амбанем Хулун-Буира. Амбань не высказал принципиальных возражений против заготовки сена, выпаса скота и строительства временных жилищ в Трехречье в верховьях Аргуни. Однако он был против строительства постоянных российских поселений на китайской территории[201].

Амбань пригласил российских дипломатов в сопровождении монгольских чиновников совершить инспекционную поездку вдоль Аргуни от Хайлара через Новоцурухайтуй вверх по реке Гэньхэ в Трехречье. Попов в ходе инспекции провел переговоры с Чжоу Цинли – главой китайского управления по связям китайских горняков на российском берегу Аргуни, чтобы по его просьбе снизить комиссию на добычу. В ответ на это Попов и Чжоу договорились о ежегодной выплате в 13 500 рублей за использование пастбищ в Трехречье начиная с 1908 года, что было почти неприемлемо для российского переговорщика. Следующей сложностью для него стала задача убедить в справедливости этого решения казаков, привыкших к бесплатному использованию земли[202].

Другой областью конфликта стала дорога, соединяющая Староцурухайтуй и Хайлар, протяженностью примерно 130 километров. Маньчжурский гарнизонный город обладал несколькими привлекательными качествами для россиян, желающих обогатиться, в особенности дешевизной товаров по сравнению с ценами на российском берегу Аргуни и возможностью обмена там с китайцами. Грунтовая дорога в начале 1900-х годов стала такой загруженной, что русские казаки открыли вдоль нее семь постоялых дворов для путешественников. Хозяева сначала получили разрешение от монгольских властей в Хайларе, но из-за давления китайской провинциальной администрации Хэйлунцзяня продления этого разрешения не последовало. Однако, по мнению российских чиновников, эта инфраструктура была необходима для местной торговли, даже несмотря на некоторые негативные аспекты, например контрабанду алкоголя. В 1907 году, когда администрация Хулун-Буира была включена в китайскую административную систему, китайские власти в Хайларе закрыли этот вопрос, поставив ультиматум семи владельцам дворов: им дали неделю на то, чтобы освободить дома и вернуться в Россию. Наиболее близкие к границе постройки были уже сожжены. Оставшиеся постоялые дворы функционировали, пока переговоры продолжались. Стратегия России по достижению успеха в неформальных договоренностях с местными китайскими властями отчасти провалилась[203].

Российские власти вскоре осознали, что формальные соглашения с провинциальными властями были единственной возможностью урегулировать земельные споры. Первый официальный контракт, подписанный российскими дипломатами и военным губернатором Мукдена (сейчас Шэньян) в 1910 году, запретил россиянам пересекать Аргунь для выпаса скота и заготовок сена на китайском берегу. Однако китайская администрация позволила заготовку сена на китайской территории до пяти километров вглубь на территориях, которые еще не были «открыты» для китайского заселения. Теоретически казаки, которые хотели воспользоваться этой договоренностью, должны были заранее получить письменное разрешение от китайской колониальной администрации и затем оплатить пошлину за вывозимое сено. После сбора сена казаки были обязаны вернуться на российский берег[204]. Однако договор 1910 года о земле не принес мира на российско-китайский фронтир. Летом следующего года общая атмосфера накалилась после инцидента, когда китайские солдаты открыли огонь в сторону казака, который нарушил их инструкции. Обычным делом к этому времени стали обыски русских, пересекавших границу по суше и воде, проводимые китайскими таможенниками с оружием наперевес[205].

Таким образом, именно русские казаки стали первыми оседлыми людьми, занявшимися фермерством на обоих берегах Аргуни. Представления о земле казаков походили на представления ханьских китайцев-фермеров и основывались на исключительном праве на землю. Подход монголов был совершенно иной – они воздерживались от формального владения. Монгольские пастбища находились в свободном доступе, открытые для общего пользования. Конфликты между монголами и казаками в Хулун-Буире возникали редко. Монголы-скотоводы и российские фермеры использовали сухие пастбища и хорошо орошаемые долины по-разному, поэтому могли сосуществовать в одном и том же регионе, тогда как китайские и российские фермеры оказались в прямой конкуренции. Поэтому земельные конфликты возникли только после того, как китайские власти начали оказывать прямое влияние и проводить политику в соответствии со своим менее общинным представлением об использовании земли.

Однако не фермер, а торговец оказался самым подходящим предвестником китайской колонизации. Торговцы меньше зависели от плодородия почвы и мягкого климата. Торговцы, которые приезжали в монгольские степи с разрешения цинского двора, селились неподалеку от князей или монастырей, таких как Ганьчжурский, предлагая товары, которые сами монголы не производили.

Продукты с мельниц Дальнего Востока, винокурен, чайных компаний и шелковых и хлопковых предприятий продавались в начале ХX века на ярмарке у Ганьчжура. Торговля лошадьми и крупным рогатым скотом, однако, преобладала. Монголы приезжали на ярмарку, чтобы продать скот китайским торговцам, а на полученную выручку они закупались товарами на целый год. Частные компании, российская и китайская армии и другие государственные организации также покупали там скот. Прямо перед Первой мировой войной, в период расцвета ярмарки, до пятнадцати тысяч голов крупного рогатого скота, пятидесяти тысяч овец и две-три тысячи лошадей сменяли там хозяев ежегодно. Животные перегонялись из Ганьчжура на вновь открытые железнодорожные станции Маньчжурию и Хайлар, а затем отправлялись поездом во Владивосток, Читу и Харбин. Ярмарка была основным поставщиком мяса для жителей российского Дальнего Востока, Забайкалья и Северной Маньчжурии. Шерсть, кожа и другое животное сырье также были ключевыми товарами, продаваемыми монголами на ярмарке[206].

В 1912 году примерно полторы тысячи китайцев вели на ярмарке оживленную торговлю из своих юрт и палаток, среди них были представители крупнейших пекинских компаний, торгующие китайским полотном, шелковыми тканями, атласными костюмами, обувью, металлическими изделиями, седлами, табакерками, плиточным чаем и тому подобным. Четыреста российских торговцев в 1913 году – исключительно большое число, ставшее результатом кратковременной независимости Хулун-Буира (1912–1915), которая открыла новые возможности торговли всем российским: топорами, собачьими ошейниками, чайниками, эмалированной посудой, замками, перочинными ножами, восковыми свечами, одеждой, водкой и сибирским пшеном. Экзотические товары из отдаленных регионов, например кораллы, обменивались на монгольских овец, а наездники одержимо скупали украшения из ракушек, популярные среди их жен и дочерей. Бойкая торговля обогатила таких торговцев, как бурят Бадмадап Ирдынеев[207].

Ил. 8. Схема Ганьчжурской ярмарки. Русские и китайские торговцы располагались в различных частях ярмарки. Представители хошунов и администрация ярмарки установили свои юрты в непосредственной близости к торговцам (Теслер Э. Л. Ганьчжурская ярмарка 1933 года // Вестник Маньчжурии. 1933. № 18–19. С. 85)

Однако с приближением Первой мировой войны объемы продаж на этой ярмарке снизились. Укрепление границы в районе Халхи в восточной части Внешней Монголии, где выращивалось значительное поголовье скота, усложнило торговлю через границу. Среди других факторов отметим рост неформальной торговли между китайцами и монголами, осуществляемой за пределами ярмарки для избегания уплаты пошлин, открытие постоянных торговых домов с большими складскими помещениями и возникновение постоянной инфраструктуры, обеспечивающей потребительские нужды кочевников на основных железнодорожных станциях Хулун-Буира – Маньчжурии и Хайларе. Торговля скотом круглый год в регионе со временем становилась рентабельной. Китайские оптовики скупали скот у монголов для продажи на ярмарке заранее – еще летом. Владимир Алексеевич Кормазов, сотрудник Экономического бюро КВЖД, заметил признаки нового образа жизни: «Отпала надобность монголу торговать в определенном месте и в определенный срок – он уже стал продавать и покупать тогда, когда ему это нужно»[208].

Ил. 9. Китайцы и монголы, торгующие скотом и лошадьми на Ганьчжурской ярмарке в середине сентября 1931 года. Телеги в это время все еще были распространены, однако появились и первые автомобили (публикуется с разрешения University of Cambridge Museum of Archaeology & Anthropology; N.21287.LIN)

Иногда для участия в этой торговле монголы занимали деньги у китайцев. Отход от традиционного ремесленного производства и развитие новых потребительских нужд со временем привели к огромному накоплению долгов. Монгольские пастухи когда-то имели более высокий уровень жизни, чем китайские крестьяне, сейчас же устаревшая монгольская экономика стагнировала. В счет оплаты долгов китайские власти забирали сельхозугодья обедневших монголов. Кроме того, для выплаты своих долгов, причиной которых чаще всего являлись непомерные налоги центрального государства, монгольские князья продавали или сдавали в аренду землю китайцам. Все это усиливало межэтническое напряжение и недовольство цинским правлением[209].

История этой ярмарки, таким образом, отражает судьбу приаргунского фронтира и его коренного населения. Жизнь кочевников с конца XIX века претерпела драматические изменения, так как экономически они все больше интегрировались в международную торговлю. Сейчас кочевники взаимодействовали с внешним миром чаще, чем когда-либо прежде. Сначала железные дороги увеличили торговлю, но в конечном счете они и подорвали эту традиционную форму местной экономики. Эволюция и упадок торговой ярмарки демонстрируют и то, как кочевники жили первоначально и как их территории постепенно захватывались.

Маньчжурские власти в последние годы цинского правления перешли от запрета к поощрению колонизации ханьскими китайцами пограничных регионов, фактически сменив свою политику в отношении Хулун-Буира и других монгольских территорий. Сейчас не только торговец, но и фермер мог зарабатывать на жизнь в степи. Периферия империи больше не воспринималась как отдаленная территория – она превратилась в объект развития. Небольшие группы китайских крестьян, чаще всего прибывшие из голодающих регионов, рассеялись по степи. Особенно активно заселялась Внутренняя Монголия, миграция в которую усилилась в конце XIX века. Численность китайских крестьян здесь значительно превысила число местных, то же самое случилось во многих других частях Маньчжурии в последние годы правления Цин[210].

Причиной таких трансформаций стало внедрение цинской «новой политики» – термин, обобщивший серию масштабных реформ китайской политики, управления, экономики, военной и образовательной сферы, затронувших большинство периферийных районов империи. Централизующаяся власть и расширяющийся бюрократический контроль были направлены на превращение Монголии в обычную китайскую провинцию. Влияние императорского центра сильно различалось во Внутренней и Внешней Монголии. Внутренняя Монголия, расположенная ближе к глубинному Китаю и более продолжительное время находившаяся под маньчжурским правлением, уже демонстрировала сильное китайское присутствие в торговле, политике и культуре. Китайская административная система к концу XIX века была уже частично внедрена в регион. Ситуация во Внешней Монголии отличалась. Она, как один из этнических фронтиров цинской империи, все еще управлялась опосредовано и феодально. Как и в других частях имперской периферии, во Внешней Монголии реформы осуществлялись посредством поощрения миграции ханьских китайцев и административной перестройки. Последнее было нацелено на постепенное приведение монгольской администрации в соответствие с китайскими стандартами с целью полного ее подчинения[211].

Увеличение российской угрозы в пограничных провинциях стало основной причиной усиления внимания к периферии и смещения цинской политики от запрета к поощрению миграции. Среди наиболее острых проблем, стоявших перед цинской властью, была охрана и заселение фронтира. Сложность также состояла в этнической композиции населения Хулун-Буира. Географическая целостность этого отдаленного пограничного района провинции Хэйлунцзян, все еще по большому счету населенного полукочевыми монголами, наделяла его особым политическим весом.

Хулун-Буир был включен в общую административную систему Китая в 1906 году, за несколько лет до Халхи и других районов Внешней Монголии. Трансформация Хулун-Буира следовала образцу разделения на хошуны во Внутренней Монголии. Политически традиционные знаменные структуры были реорганизованы в обычные гражданские администрации и переданы ханьским чиновникам. В июне 1908 года должность имперского наместника (амбаня), который также имел военный ранг знаменного заместителя главнокомандующего хулун-буирского гарнизона (фудутун), была упразднена. Новый китайский чиновник-хань в ранге окружного интенданта (даотай), направленный губернатором провинции Хэйлунцзян, принял полномочия главы Хулун-Буира. Помимо этого, для управления китайским населением был введен пост нового гражданского ханьского губернатора[212]. Регион по китайскому образцу был разделен на три части (фу): Хулун-тин – на востоке, Шивэй-чжили-тин – на севере и Лубин-фу – на западе, с управлением этими районами в Хайларе и новых гарнизонах Цзилалине и Лубине[213].

Реформы также затронули налогообложение и военную сферу. Местное мужское население до реформ призывалось в знаменные войска, основной задачей которых была охрана границ с Россией. Однако после 1906 года китайские военные постепенно взяли контроль в свои руки. Новые гарнизоны, укомплектованные китайскими солдатами, были созданы в трех административных центрах – Хайларе, Лубине и Цзилалине. Другим вопросом были государственные финансы. Китайская администрация ввела для населения Хулун-Буира налоги с продаж скота, рыбы, древесины и зерновых. Культурная и социальная ассимиляция также поощрялась – были разрешены браки между ханьскими поселенцами и монголками, кроме того, монголам разрешили пользоваться китайскими именами и вести делопроизводство на китайском языке[214].

Введение национального образования было одним из наиболее противоречивых элементов реформ. Ранее в Хайларе существовала только одна школа для баргутов, в которой обучались от двадцати до тридцати учеников. Детей учили устному и письменному маньчжурскому, но само обучение проходило на монгольском языке. Начиная с 1906 года китайская администрация открыла в Хулун-Буире несколько школ, в которых детей представителей коренных народов обучали на китайском языке. По сравнению с российской периферией и попытками вовлечь бурят Агинской степи в российскую образовательную систему доля детей кочевников, получавших начальное образование, была значительно выше на китайской стороне Аргуни. Местные элиты, однако, были категорически против введения обязательного образования не только потому, что оно проходило на китайском языке, но и потому, что это противоречило кочевому образу жизни – вряд ли пастухи на продолжительное время стали бы устанавливать свои войлочные палатки у школ. Сопротивление приняло форму открытого протеста, организованного хулун-буирскими лидерами, что привело к свертыванию некоторых планов китайских властей. Помимо недовольства введением китайского начального образования, пастухи и местные элиты не принимали новые институты, правила и налогообложение. Многие правящие монгольские князья, контролировавшие использование пастбищ внутри своих хошунов, опасались, что «новая политика» урежет их права[215].

Кочевники Хулун-Буира не приветствовали ужесточения границ между их хошунами. Хошун, или знамя, представлял собой основную военно-административную единицу во время маньчжурского доминирования в Монголии. Земли знамени в прошлом не могли быть проданы или переданы. Однако Бюро колонизации, как и его российский аналог, в конце XIX века направило в регион землемеров в сопровождении военных, которые должны были произвести исследование перспектив колонизации и поделить выделенную землю на более мелкие участки для дальнейшего развития. Эти агенты колонизации осуществляли экспроприацию земли двумя способами: они покупали территории для постоянного использования или прямо конфисковывали некоторые участки[216].

Местность вокруг западной ветки КВЖД, проходившей по Хулун-Буиру, до открытия железной дороги в 1903 году была малонаселенной. Обеспокоенные российским вторжением в Маньчжурию во время Боксерского восстания в 1900 году и увеличением численности казацких поселенцев, китайцы начали поощрять ханьскую миграцию для усиления китайского присутствия вдоль железной дороги и в приграничных районах Хулун-Буира. Проект развития Хулун-Буира вдоль этих линий с участием ханьских китайцев-мигрантов был разработан под покровительством военного губернатора Хэйлунцзяня и принят в 1902 году. Наивысший приоритет имел участок земли, примыкавший к полосе отчуждения российской железной дороги шириной около пятнадцати километров в обоих направлениях. Переговоры с монгольскими знаменами еще продолжались, однако расселение ханьских крестьян должно было начаться в этом же году. Собственность должна была быть предоставлена только «надежным» китайским семьям, что по большому счету означало выходцев из провинции Шаньдун.

Хулун-буирский окружной интендант Сун Сяолянь, который ранее возглавлял Бюро иностранных связей Хэйлунцзяня, входил в число самых решительных сторонников скорейшего заселения Хулун-Буира китайскими солдатами и крестьянами. Он призывал к «возвращению прав и усилению границ». Испытывая «глубокую ненависть к России и всему русскому», он предпринял ряд реформ, направленных на усиление китайских позиций в Хулун-Буире[217].

Первый шаг Суна соответствовал его призыву – реформа пограничного контроля. Местные кочевники охраняли степную и речную границу вдоль Забайкалья с XVIII века, а физическое укрепление Хулун-Буира продолжало ускоряться во второй половине XIX века. Сейчас для усиления контроля было добавлено больше караульных постов, а внутренние и внешние кольца этих постов были сближены. Однако караульные юрты были еще значительно удалены друг от друга – на расстояние примерно в пятьдесят километров[218].

Начиная с 1904 года китайское правительство восстановило караульные посты, ликвидированные российскими войсками во время Боксерского восстания. Монголы были освобождены от своих караульных обязанностей и заменены ханьцами. Такая ремобилизация повлекла за собой формальный переход от передвижной защиты с земледелием к стационарному контролю с фермерством. В 1909 году государство выделило средства для строительства новых военных поселений. Уже в 1910 году на расстоянии примерно от пятнадцати до шестидесяти километров друг от друга была развернута цепь из двадцати одного нового пограничного поста. Начиная с поста, расположенного напротив российской железнодорожной станции Шарасун, эта цепь протянулась до низовьев Аргуни. Содержание солдат на границе, по мнению властей, обеспечивало лучший контроль над перемещениями людей и товаров и, что особенно важно, не давало русским укорениться на китайской территории[219].

Идеи окружного интенданта Суна о новом пограничном режиме по большому счету копировали российскую модель. Семьи мигрантов расселялись в приграничных деревнях, способствуя непрерывной колонизации. Подобно русскому казачеству, мужчины были одновременно крестьянами и караульными, обеспечивая, таким образом, пассивную защиту границы и подготавливая землю для китайского фермера, который в скором времени превратил бы степь в пашню. Государство должно было поддержать эту миграцию, обеспечивая поселенцев домашним скотом и другим необходимым. В связи с изменчивыми географическими и климатическими условиями в регионе поселенцы должны были заниматься животноводством в верховьях реки, сельским хозяйством на среднем ее течении и лесным хозяйством в низовьях Аргуни. Сложности в привлечении мигрантов требовали усилий в рекрутировании глав новых поселений. Помимо этого, монголы, мигрировавшие на юг после строительства железной дороги, вынуждены были вернуться в окрестности станции Маньчжурия. Реализация этой меры обеспечивалась бы ежегодными проверками, осуществляемыми окружным интендантом[220]. Однако, несмотря на все устремления Сун Сяоляня, программа никогда не была реализована[221].

Вторым элементом принципа «возвращения прав и усиления границ», затронувшего территории вглубь Хулун-Буира, было выделение земли для культивирования китайским фермерам. Для этих целей китайские власти создали специальные бюро в поселениях Хайлар и Маньчжурия. Методы передачи собственности фермерам не всегда следовали букве закона. Сун, например, как говорят, передал землю нескольких знамен китайским мигрантам безвозмездно. Однако даже когда земля была получена законно, между кочевниками и новоселами не прекращались споры относительно ее цены[222].

Российские наблюдатели с самого начала были настроены скептично относительно результатов этой новой китайской политики расселения. Русский путешественник Вениамин Федорович Ладыгин примерно в 1910 году объяснил это так:

…все-таки и теперь еще, несмотря на стремления властей предпочтительно посылать на границу китайцев, преобладают монголы, которых земледелие не соблазняет и за которое они так и не берутся… Таким образом, несмотря на благоприятные сравнительно условия для разведения, например, овса и проса – земледелие здесь пока не привилось и земли ждут и будут еще долго ждать появления здесь земледельца настоящего, который явится сюда лишь тогда, когда все земли в центре провинций будут разобраны до последнего шана. Следовательно, нечего пока китайцам надеяться и здесь об образовании военных поселений[223].

Даже к 1920 и 1930 годам, спустя много лет с тех пор, как Сун Сяолян начал реализовывать эту политику расселения, в Хулун-Буире буквально не было ханьских китайцев-фермеров. Мы рассмотрим это подробнее в четвертой главе.

Ситуация на российской стороне Аргуни отличалась. Этнические русские населили берег реки в конце века. Российское государство поддерживало казаков. Вместе с тем Санкт-Петербург официально стремился сместить границу на восток. Основной аргумент, использованный российским правительством, заключался в том, что водные пути исторически меняли свое русло много раз.

Характер границы между Кяхтой и низовьем Аргуни после подписания договора 1727 года в теории оставался неизменным. Однако линии, прочерченные в пространстве и устраивающие когда-то дипломатов, больше не отражали местные условия. Топография местности в течение двух веков значительно изменилась. Даже основное течение Аргуни сменило русло, вызвав тем самым разногласия относительно принадлежности речных островков и песчаных отмелей. Кроме того, озеро Далайнор обмелело на юге, а река, соединявшая его с Аргунью и служившая для обозначения границы, пересохла[224].

На фоне этой неопределенности и в связи с усилением российских позиций в конце 1900-х годов некоторым местным и центральным представителям власти Кяхтинский договор начал казаться неточным. Они призывали к новой демаркации приаргунской границы и пересмотру легального статуса станции Маньчжурия[225]. Среди местного русского населения в условиях изменчивой топографической природы Аргуни постепенно стало формироваться новое понимание четкой пограничной линии:

Если обследовать теперь долину Аргуни, то уже при беглом взгляде можно ясно заметить, что большинство островов и притоков (старых русел Аргуни) остались на китайской стороне и Аргунь хотя и медленно, но неуклонно продвигает свое русло к самым горам нашей стороны, оставляя луга на китайской… Если к этому еще несколько обширных наводнений, то даже, быть может, наше еще поколение лишится в недалеком будущем всех аргунских лугов… Этот естественный, но непреодолимый, отход русских территорий к китайцам никакими политическими трактатами, видимо, не предусмотрен, т. к. иначе китайцы, во всяком случае не посмели бы захватить вышеупомянутые земли[226].

Казаки опасались перехода приаргунских территорий Китаю, а российские чиновники в основном были озабочены ситуацией на сухопутной границе южнее. Многие критиковали неясный ход границы и под этим предлогом призывали переделать пограничную линию в пользу России. Глава российской таможни в пос. Маньчжурия жаловался: «Большие затруднения возникают при задержании контрабанды вследствие невыясненности пограничной черты и полного отсутствия пограничных знаков. Граница различается местными жителями по некоторым известным им только признакам, как, например, по направлениям „от одной сопки к другой“, или „от маячка к маячку“, разумея под последним названием, кучки камней, которые в случае необходимости могут быть переносимы, и граница подвергается видоизменениям»[227]. Все эти жалобы звучали в свете переговоров о демаркации, которые велись двумя государствами. В марте 1909 года Министерство иностранных дел Китая предложило организовать совместную экспертизу, с чем Россия согласилась. Китайцы были уверены, что они установили правильную сухопутную границу у ст. Маньчжурия, и были рады это доказать[228]. Особым предметом этих переговоров было подтверждение забайкальско-хулун-буирского участка наземной границы между холмами Тарбаган-Даха (пограничный пункт 58) и Абагайтуя (пограничный пункт 63), и его очертаний далее вдоль Аргуни до ее впадения в Амур[229].

Разногласия между русскими и китайцами вскоре омрачили совместный процесс определения границ. Увеличение количества военных застав на Аргуни позволило китайцам проявить большую напористость. Много раз русские задерживали китайских солдат и землемеров в связи с незаконным пересечением границы. Китайские пограничники в ответ неоднократно конфисковывали казацких лошадей, пасущихся на спорных речных островах, и препятствовали работе российских землемеров. Мошенничество и воровство случалось на обеих сторонах, но такие происшествия иногда приводили к перестрелкам через реку. Российские правительственные круги были осведомлены о том, что китайские войска в регионе слабы, однако российская пресса все же требовала лучшего вооружения приграничных казаков, чтобы те могли отвечать на китайские атаки. Фактически в российской прессе велась антикитайская кампания, вселявшая в людей страх войны[230].

Несмотря на напряженную атмосферу летом 1910 года в пос. Маньчжурии с целью определения сухопутной и речной границы были проведены двадцать встреч, но все они зашли в тупик. В итоге обе стороны согласились провести инспекцию на местности. Под пристальным вниманием местного населения объединенная комиссия должна была решить принадлежность 280 островов и песчаных отмелей. Российский представитель подполковник Николай Александрович Жданов – председатель Пограничной комиссии Генерального штаба и генерал Ду – старший член китайской Пограничной комиссии в октябре 1910 года провели четыре дня в Староцурухайтуе на среднем течении Аргуни, а затем проехали двадцать пять километров по суше вниз по течению в Новоцурухайтуй. Они хотели установить старое заиленное русло реки для точного определения пограничной полосы. Относительно этого участка русские требовали возвращения нескольких речных островов общей площадью примерно в пять тысяч гектаров. Делегаты на деревянных лодках лично проинспектировали оспариваемые острова, но наводнения затруднили работу комиссии, затопив значительное число островов так, что их невозможно было определить.

Генерал Ду категорически отрицал существование некоторых спорных островов, а подполковник Жданов утверждал, что почти все они принадлежат России. Местные казаки с нетерпением ждали разрешения спора, так как только владение богатыми лугами на реке гарантировало их процветание. Через день переговоров российская сторона одержала верх. От лица благодарной толпы, кричащей «Ура!», местный казацкий голова Иван Кайдалов сказал Жданову: «Господин полковник! Мы видели вашу работу в прошлом году, видели ее и теперь: ни вода, ни погода, ни холод вас не останавливали. Работа ваша важна для родины и для нас казаков»[231].

Для составления окончательного соглашения в июле 1911 года стороны встретились в столице провинции Хэйлунцзян Цицикаре. Несмотря на сильный интерес к судьбе аргунских островов, обсуждение сухопутной границы между Тарбаган-Дахом и Абагайтуем оказалось самым острым моментом переговоров. Эта граница определила бы будущий национальный статус станции Маньчжурия. Новость об объединенной пограничной комиссии подогрела давние слухи, ходившие среди населения станции. Одни торговцы опасались того, что, если Маньчжурия станет обычным поселком на российской территории, они потеряют возможность торговать беспошлинными товарами. Другие утверждали, что с новым статусом поселение получит прибыль от процветающего животноводства[232].

Среди высших правительственных чиновников также не было согласия. Придерживаясь военной точки зрения, военный министр Владимир Александрович Сухомлинов был сторонником аннексии китайской территории, включая железнодорожную станцию. Он подчеркивал стратегическую важность ст. Маньчжурия, которая «…будет несомненно служить в военное время местом устройства разного рода складов и средоточием тыловых учреждений». Министр финансов Владимир Николаевич Коковцов был согласен с Сухомлиновым. Он настаивал на том, что станцию необходимо уступить России, и не хотел идти на какие-либо компромиссы или сделки с китайцами. Коковцов придерживался статус-кво: российско-китайские договоренности уже обеспечили российское доминирование над железнодорожной компанией на 80 лет (хотя китайцы и сохранили право выкупить КВЖД через 36 лет). Ст. Маньчжурия, как часть железнодорожной зоны, была, таким образом, в полном распоряжении российских властей, независимо от итога переговоров. Однако Коковцов настаивал на том, что международная граница ни в коем случае не должна проходить через станцию, разделяя железнодорожное поселение на две части. Такое разделение привело бы к существенным неудобствам, так как технически и административно усложнило бы работу КВЖД и препятствовало бы дальнейшему развитию поселения. Надлежащий таможенный контроль также бы значительно затруднился[233].

К октябрю 1911 года пограничная комиссия в Цицикаре закончила работу по Аргуни, однако китайцы упорно отстаивали свою позицию в отношении сухопутной границы в Маньчжурии. Они не желали принимать российскую позицию в отношении железнодорожного города, который, как они считали, находился на китайской территории[234]. В то время как Учанское восстание быстро распространялось по территории Китая, вводя в смятение его население, Лу Цзэн-Цян – посол Китая в Санкт-Петербурге – проинформировал русских о том, что, если они откажутся от своих необоснованных притязаний на ст. Маньчжурия, договор может быть заключен незамедлительно. В противном случае китайцы будут вынуждены отложить переговоры, касающиеся спорного приграничного участка, до восстановления порядка в стране[235].

Русские согласились на этот компромисс. Соответственно, поселок остался на китайской территории внутри железнодорожной зоны. Китай в результате дальнейших переговоров потерял примерно тысячу четыреста квадратных километров территории в окрестностях станции. Демаркационная линия сухопутной границы сместилась на несколько километров на юг от предыдущей пограничной линии – ближе к железнодорожному городу. Из 280 аргунских островов 160 были выделены России, а 120 – Китаю.

Спустя почти полгода сложных переговоров на церемонии подписания договора 8 декабря 1911 года в Цицикаре царила сердечная атмосфера. Несмотря на кардинально различавшиеся позиции, генерал-майор Павел Николаевич Путилов, возглавлявший российскую делегацию, высоко оценил ход дипломатических переговоров и продолжение «…еще более тесной дружбы на благо и процветание двух великих народов». Чжоу Шумо – губернатор провинции Хэйлунцзян, который возглавлял китайскую делегацию, в ответ высказал основное пожелание китайцев: «С этого момента, когда вопрос о границе разрешен и граница будет всегда соблюдаться, среди населения устранятся недоразумения и оба государства в своих сношениях, конечно, достигнут еще большего единения и поистине получится такая же взаимная близость соседних народов, как между флагами обоих государств в зале заседания»[236]. Такая возвышенная риторика не могла скрыть чувство глубокого недоверия, возникшее в ходе длительного демаркационного процесса. Местные жители теперь знали, что было «наше», а что «их». Пресса обеих стран высказывала опасения по поводу экспансионизма соседнего государства. Поселения, появившиеся в результате переговоров, едва составили линейную границу, и то, что стало границей, разделило национально территориальные государства, но не местных жителей. На практике же право было на стороне сильного. Казаки признавали новую границу, но, как мы увидели ранее в этой главе, многие не удерживались от проникновения на китайскую территорию.

Цицикарский протокол вступил в силу за несколько недель до падения маньчжурской династии. Вскоре стало ясно, что время подписания договора было выбрано неудачно. Фактическая демаркация новой линии границы у ст. Маньчжурия и земель, выделенных забайкальским казакам, была отложена на несколько лет из-за представлений о слабости китайской стороны, а это разожгло борьбу за владение этой, теперь «свободной» землей.

Русские в г. Маньчжурия игнорировали правила временного землепользования, введенные местными казацкими властями Абагайтуя. Вместо этого сотрудники маньчжурской российской полиции выгнали абагайтуйских казаков с их новых территорий и связались с монгольским руководством, которое пришло к власти после объявления независимости Хулун-Буира в начале 1912 года, попросив их об аренде территорий, которые по факту и так принадлежали России. Маньчжурские полицейские намеревались использовать эти земли для личного обогащения, сдавая их в субаренду по более высокой цене местным русским или китайцам. Скорее из выгоды, а не случайно монголы приняли оседлые представления о собственности на землю. Генерал-лейтенант Андрей Иванович Кияшко, атаман Забайкальского казачьего войска и забайкальский военный губернатор, был поражен этой практикой: «Подобное обращение, быть может, даже совершенно неожиданное для монголов, было ими, конечно, охотно использовано: они подняли голову и стали, хотя и по дешевой цене, сдавать в аренду всякие места, какие только просили у них разные русские подданные, проживающие на станции Маньчжурия. В своей любезности монголы дошли до того, что стали сдавать в аренду даже такие места, которые в споре с китайцем никогда не были, а всегда состояли во владении пограничных казаков Забайкальского войска»[237]. Не только военачальники призывали к скорейшему расселению казаков на этой территории для осуществления эффективного контроля границы и защиты новых приобретений. Заместитель председателя маньчжурского поселкового совета Яков Федорович Шардаков, например, заявил, что устал от постоянных разногласий: «Полковник Жданов с сотней казаков работал над проверкой границы около трех лет, переезжая с сопки на сопку, затратил на это дело более 40 000 рублей, а практического результата нет. Между тем на эти деньги можно бы прорыть канаву и тогда всякий мог уверенно сказать на чьей земле он находится»[238]. Только летом 1913 года российский вице-консул в Хайларе получил распоряжение договориться с хулун-буирскими властями об установке пограничных знаков, которые, в случае восстановления китайской власти, пришлось бы пересмотреть. Российское Министерство внутренних дел в начале 1914 года выделило пять тысяч рублей на установку двадцати пяти пограничных камней. 24 октября 1914 года казацкие командиры из Читы и представители местного казачества совместно проинспектировали новые пограничные маркеры и, наконец, закрыли вопрос о спорном землевладении[239].

Цицикарский протокол установил границу примерно на век. Новые, в том числе и кровопролитные конфликты возникали и в последующие десятилетия, но Советский Союз и Маньчжоу-Го признавали статус-кво даже в конце 1930-х годов, что будет показано дальше. Китайцы вновь подняли те же территориальные вопросы во время советско-китайского раскола в 1960-х годов, однако пересмотр границы произойдет только после распада Советского Союза[240]. Пограничные соглашения между государствами, как показывает пример Цицикарского протокола, не обязательно принимаются раз и навсегда. Разногласия по поводу определения границы между русскими и китайцами углубили осознание границы не только среди представителей государства, но и среди жителей фронтира. Борьба за землю способствовала процессам, в результате которых обострилось осознание этнической принадлежности. Это стало стимулом для формирования национальных идентичностей.

Истории эпидемий проливают свет на многое, так как рассказывают о запутанных биологических реалиях и социальных конструкциях прошлого. Очевидно, что микробы не знают границ, но государственные институты иногда считают иначе. Один, скорее, проигнорированный историографией аспект Маньчжурской эпидемии чумы 1910–1911 годов – это развитие российской политики пограничного карантина. Как мы увидим на следующих страницах, именно эта эпидемия вынудила Россию и Китай объединить усилия и совместно вести карантинную политику на смежной границе. В то же время болезнь наделила некоторых сторонников этнической сегрегации возможностью стигматизировать определенные этнические группы как неизбежно «инфицированные», участвуя, таким образом, в создании понятий «мы» и «они»[241].

Чума 1910–1911 годов не застала российские власти врасплох. В 1890-х годах бубонная чума охватила земной шар. Между 1892 и 1901 годами она убила более пятнадцати миллионов людей по всему миру[242]. Власти в Санкт-Петербурге быстро отреагировали на распространение чумы по территории Китая на север в сторону российской границы. Уже 28 июля 1894 года строжайшие превентивные, как считалось тогда, карантинные меры были введены на сухопутной границе с Китаем и в российских тихоокеанских портах. Во время вспышки чумы в Маньчжурии вся сухопутная граница была закрыта для людей и грузов из Китая. Это распоряжение было отменено только через сорок пять дней после того, как было объявлено о последнем случае заболевания. Вряд ли можно сомневаться в том, что такие строгие карантинные меры в реальности невозможно было обеспечить. Российские территории вдоль азиатских границ в конце века не были оснащены надлежащими механизмами контроля, поэтому оставались проницаемыми.

Однако времена в Восточной Азии менялись, и меньше чем через десять лет после того, как были введены карантинные меры 1894 года, ситуация стала существенно иной. Даже в теории было невозможно неделями держать границу закрытой. Колониальная экспансия Российской империи в Маньчжурию и строительство российской трансконтинентальной железной дороги увеличили скорость и объемы перевозок и меняли модели торговли. В 1901 году Министерство финансов России признало, что карантинные меры и их применение на восточных границах вредны для железнодорожного предприятия, судоходства и торговли. Старые правила необходимо было заменить на новые, которые соответствовали бы местным условиям и учитывали бы вероятный рост перевозок, а это делало полное закрытие границы абсолютно немыслимой мерой[243].

Комитет Министерства финансов подготовил в 1900 году план по стандартизации карантинных правил на российских восточных границах. Вдоль границы с Китаем предлагалось открыть двадцать один пункт наблюдения с целью выявления возможного возникновения очагов болезней среди местного населения. Боксерское восстание отложило реализацию плана. Проект также столкнулся с сопротивлением самого Министерства финансов, глава которого Сергей Юльевич Витте выступал за сокращение расходов. Более того, граф Витте считал, что пункты наблюдения будут расположены не там, где в них есть необходимость: «…такие пункты намечены к учреждению также и в Цурухайтуе, и Абагайтуе, не имеющих никакого значения в отношении передвижения через китайскую границу людей и товаров». Вместо этого министр предложил открыть медицинские пункты наблюдения только в четырех местах, объемы передвижения людей и грузов через которые будут наиболее высокими – на ст. Маньчжурия, в Суйфэньхэ, на южной конечной станции КВЖД и в устье реки Сунгари. Витте настаивал, что такие пункты наблюдения должны функционировать только временно, когда появляются сообщения об эпидемии. В конце концов к 1903 году было открыто только четыре пункта медицинского наблюдения. Они были введены во временную эксплуатацию в том же году после сообщений о случаях чумы[244]. Таким образом, к началу ХX века санитарный кордон был установлен – не вдоль государственной границы, но вдоль линий коммуникации и перевозок.

Чума в ее бубонной и легочной формах не была для аргунского фронтира новым явлением. Время от времени в Забайкалье и Хулун-Буире появлялись сообщения о спорадических вспышках болезни. Первый официальный случай бубонной чумы в ХX веке зафиксирован в 1905 году в российском поселении у чжалайнорских угольных шахт. Болезнь не распространилась существенно, и число погибших составило тринадцать человек в Чжалайноре и два в близлежащем поселке Маньчжурия. В 1906 году от чумы в Абагайтуе умер казак, вскоре за этим погибли еще пять жителей деревни, а затем двое жителей ст. Маньчжурии. Мужчина за несколько дней до смерти освежевал сурков во время охоты в степных равнинах[245].

Отлов тарбаганов (сибирских сурков), родственных белкам, считался основной причиной чумы в Забайкалье, Монголии и Хулун-Буире[246]. Пока охота на сурков оставалась местным промыслом, властей не сильно беспокоил тот факт, что болезнь постоянно возникала среди охотников. Ситуация изменилось, когда мех сурка стал пользоваться спросом за границей. Под влиянием растущих экспортных рынков в Европе, ставших доступными посредством Транссибирской железной дороги, в приграничном регионе увеличилась численность охотников-мигрантов[247]. Увеличение продаж за границу привело к тому, что цены на сурочий мех подскочили от 10 копеек в 1901 году до 1,15 рубля в 1910 году. Более того, китайские власти постоянно увеличивали количество выдаваемых на охоту на сурков лицензий – от тысячи в 1909 году до пятнадцати тысяч на следующий год[248]. Таким образом, в течение нескольких лет охота на сурков в русско-китайской фронтире создала несколько тысяч рабочих мест для китайских охотников во время сезона, длящегося с августа по октябрь, в то время как все попытки привлечь в регион китайских фермеров не принесли результата. Спрос на сурочий мех привел к переплетению местной и глобальной экономик, а также к росту контактов между охотниками из коренных жителей, охотниками-мигрантами и торговцами фронтира. Стекаясь к маньчжурскому меховому рынку, китайские охотники жили, ели и спали, ютясь в бедных лачугах или на дешевых постоялых дворах, создавая, таким образом, идеальные условия для эпидемии. Летом и осенью во время сезона охоты на сурков примерно десять тысяч китайских сезонных мигрантов прибывали в пограничный поселок, удваивая, таким образом, численность его населения[249].

Эпидемией, принесшей наибольшие потери, стала легочная чума 1910–1911 годов. На китайском северо-востоке болезнь появилась на ст. Маньчжурия. Оттуда она на полной скорости распространилась по железнодорожной сети. Начало эпидемии датируется 25 октября 1910 года, однако существуют факты, свидетельствующие, что возникла чума уже в середине сентября. Местные китайские жители сообщали, что эпидемия пошла из Даурии – железнодорожной станции на российской стороне. Согласно этим сведениям, два китайских плотника, занятые на российской военной стройке, заразились во время работы в Даурии и завезли инфекцию на ст. Маньчжурия, где 23 октября 1910 года они скончались, харкая кровью[250].

Российская общественность была не сильно обеспокоена тем фактом, что эпидемия возникла в России, но она была в ярости от того, что переносчиками ее оказалась «масса желтолицых», работавших в Забайкалье[251]. Действительно, в годы, предшествовавшие эпидемии, был отмечен стремительный рост рабочих-мигрантов из провинции Шаньдун и южных районов Маньчжурии в некоторые районы востока России. Однако, несмотря на ксенофобные статьи в прессе, полные драматизма, число сезонных рабочих в Забайкалье оставалось относительно невысоким[252].

Кто здоров, а кто нет, было основным вопросом. Болезнь вскоре создала новые метафорические границы между колонизаторами и колонизуемыми. Рабочие мигранты из Китая в научных кругах и в российском общественном дискурсе изображались как главные переносчики болезни. Это представление спровоцировало сначала ряд дискриминационных ограничений, а затем и массовое изгнание китайских подданных из управляемой Россией железнодорожной зоны. Социальные объяснения болезни усилили метафорические границы – как между классами, так и между этническими группами – и, таким образом, привели к неизбежности создания физических границ[253].

Однако концентрация тысяч китайских охотников в приграничных поселениях, часто проживавших в плохих условиях, была только одной из причин эпидемии. Низкие стандарты гигиены играли как минимум такую же роль. Только спустя неделю с момента официального объявления эпидемии на станции Маньчжурия поселковый совет был раскритикован в популярной харбинской газете «Новая жизнь»: «На ст. Маньчжурия санитарный надзор совершенно отсутствует. <Д>воры ‹…› остаются нечищеными, и даже на общественном базаре – клоака. А уполномоченные только и занимаются сведением личных счетов. Благодаря вмешательству уполномоченных во врачебные дела, у нас за два с половиной года существования самоуправления уволились четыре врача. В настоящее время общественная амбулатория и больница находятся под наблюдением фельдшера и фельдшерицы-акушерки. Только и есть медицинского персонала на семь-восемь тысяч населения»[254]. Несмотря на критику российских властей, газета возложила ответственность за эпидемию на китайцев, потому что чума чаще всего встречалась среди них. С российской точки зрения быстрое распространение чумы в железнодорожной зоне было связано с неудовлетворительными стандартами гигиены, распространенными на территориях, населенных преимущественно китайцами[255].

Когда же о вспышке стало известно, российские власти отреагировали довольно оперативно, что объяснялось и тем, что меры противодействия были уже испробованы в прошлом[256]. В октябре 1910 года, через два дня после объявления эпидемии, первые пациенты были приняты в железнодорожную больницу. Стремясь пресечь переход подозреваемых в переносе инфекции китайцев из России в приграничный город на китайской территории, российский гарнизонный командир в Маньчжурии расставил войска вдоль государственной границы. Забайкальский военный губернатор потребовал проверки всех пассажиров поездов на станции. 2 ноября 1910 года Противочумной комитет объявил ст. Маньчжурия зоной риска. Для пресечения распространения эпидемии вдоль железной дороги медицинское обследование пассажиров стало обязательным условием посадки в поезд. И наконец, 20 ноября комитет объявил регионы Забайкалья и Маньчжурии очагами болезни.

Несмотря на быструю реакцию, ситуация на ст. Маньчжурия ухудшалась драматически. Возможности железнодорожной больницы оказались исчерпанными всего за один день. Конечная железнодорожная станция превратилась в особую чумную станцию. Вскоре число задержанных китайцев исчислялось сотнями. Они содержались на карантине в обычных товарных вагонах, каждый из которых вмещал до двадцати пяти человек. Была введена жесткая расовая сегрегация. Европейцы с подозрением на заражение чумой содержались в тринадцати доходных домах. Чем сильнее распространялась эпидемия, тем жестче становились российские санитарные меры в отношении китайцев. В китайской части города проводились постоянные проверки, больные и умершие вывозились. Установка военных кордонов вокруг китайского квартала с целью пресечь побеги инфицированных людей ограничила свободу передвижения и де-факто создала китайское гетто. 11 ноября китайскому населению пос. Маньчжурия было запрещено садиться в поезда, если они не содержались до этого под пятидневным наблюдением. Многие китайцы физически обходили запрет, пешком перебираясь через границу в Мациевскую, а оттуда уже на поезде отправлялись в Харбин.

Власти Китая сотрудничали с русскими, несмотря на репрессивные меры, принятые ими в отношении китайцев. Хулун-буирский окружной интендант подготовил список жителей китайского квартала в пос. Маньчжурии и назначил старейшин, которые должны были сообщать о случаях возможного инфицирования. 25 ноября 1910 года около трех тысяч шестисот китайцев были интернированы в специальные чумные лагеря, но «еще до эвакуации половина, а может быть и больше населения китайского поселка разбежались»[257]. После окружения китайского квартала в Маньчжурии и выселения всего оставшегося населения в пункты наблюдения российские власти приступили к выселению всех китайцев, находящихся под наблюдением, если те не имели постоянной работы в пограничном поселении. Пять спецпоездов в течение двух недель перевезли 1354 китайца вглубь страны – подальше от границы с Россией[258].

Эпидемия быстро отступила: 14 декабря 1910 года не было зарегистрировано ни одного нового случая заражения. Западная конечная станция КВЖД была официально объявлена свободной от чумы 7 января 1911 года. На станции Маньчжурия болезнь унесла примерно четыреста жизней, включая пятнадцать россиян, некоторые из них были санитарами и фельдшерами, погибшими из-за недостаточных мер профилактики[259].

Вряд ли карантин мог остановить распространение пришедшей из России в Китай болезни в обратном направлении, как надеялись некоторые осторожные чиновники российского Министерства финансов в 1901 году. И тем не менее иронично, что после чумы 1910–1911 годов власти предложили план действий очень похожий на тот, который был отвергнут десятилетием ранее: «Если мы не можем вести противочумные мероприятия на пространствах Маньчжурии и Монголии, то мы должны оградить железную дорогу и Забайкальскую область от заноса чумы. ‹…› По границе с Монголией могло бы быть устроено 3–4 врачебно-наблюдательных пункта. ‹…› Подобные же пункты с обязательным амбулаторным приемом могут быть устроены и вдоль линии Восточно-Китайской железной дороги, в тех же целях постоянного знакомства с болезнями окрестного населения»[260]. Вместо введения санитарного кордона исключительно вдоль коммуникационных линий государство решило защитить собственные границы от микробов и бактерий способом, очень похожим на первоначальные предложения 1901 года. Однако решение установить карантинный контроль вдоль действительной государственной границы было довольно проблематичным и подразумевало признание того факта, что границы в действительности открыты.

Карантинная проверка вдоль железнодорожной ветки продолжилась в разных направлениях и после эпидемии чумы. В марте 1911 года особая противочумная комиссия внутри управления КВЖД определила стратегии борьбы с будущими вспышками. Она призвала к закупке средств дезинфекции грузов, направляемых в Россию, а также к обязательной дезинфекции одежды и багажа, принадлежащих китайским путешественникам, находящимся на карантине на одной из четырех ключевых станций: Харбине, Маньчжурии, Суйфэньхэ и Куаньчэнцзы. Более того, комиссия рекомендовала создание двух постоянных пунктов наблюдения за чумой дальше, вглубь страны – на западе в Хайларе и на востоке в Мулине вместимостью до полутора тысяч человек каждая. Основными задачами этой системы наблюдения было помещение всех китайских рабочих-мигрантов под наблюдение на безопасном расстоянии от государственной границы и осуществление контроля направления их передвижения[261].

Несмотря на то что китайские власти попросту проигнорировали болезнь на станции Маньчжурия в конце 1910 года, вскоре они продвинулись в области гигиены, приблизившись к современным стандартам. Борьбу с эпидемиями они начали, развивая медицинскую и санитарную инфраструктуру. В 1911 году была создана Северо-Маньчжурская противочумная служба, которая, помимо использования западных методов контроля заболеваний населения, привлекала врачей, прошедших обучение за рубежом. Китайская больница с лабораторией и помещениями для сорока больных чумой пациентов, двадцати возможных ее переносчиков и восьмидесяти человек, содержащихся на карантине, открылась в пос. Маньчжурия в тот же год[262].

Маньчжурская легочная чума 1910–1911 годов стала последней разрушительной эпидемией чумы в Восточной Азии, хотя и не последней эпидемией в регионе. В последующие годы сообщалось об отдельных случаях бубонной и легочной чумы в Абагайтуе, Даурие и других поселениях российско-китайского фронтира, унесших жизни нескольких человек. После катастрофического опыта 1910 года российские и китайские власти начали сотрудничать в борьбе с этими вспышками. Когда в сентябре 1911 года чума ударила примерно в шестидесяти километрах к западу от ст. Маньчжурия в Забайкалье, российские власти начали проверку всех пассажиров идущих в Харбин поездов[263]. На ст. Маньчжурия русские караульные на лошадях патрулировали все дороги, ведущие в деревни, а для людей, передвигавшихся пешком или в повозках, были открыты две станции наблюдения. Китайские военные следили за дорогами за пределами железнодорожной зоны. Китайцы передавали всех путешественников русским конным патрулям, которые, в свою очередь, доставляли их на станции обследования[264].

Эпидемия чумы изменила жизнь во фронтире даже на уровне межличностных отношений. Политика сегрегации по этническому признаку во время эпидемии создала отстраненность среди местных жителей. Российская пресса, призывая к более жесткому контролю, также поучаствовала в этом процессе, изобразив мигрантов из Китая переносчиками болезней. Интересно, что российское отношение к монголам, бурятам и другим укорененным в регионе мужчинам и женщинам не изменилось в негативную сторону в связи с эпидемией. В этом смысле для многих местных русских «русскость» заключалась в осуждении китайцев. Таким образом, граница стала возникать как заслон против потенциальных переносчиков как в смысле здоровья и гигиены, так и с точки зрения культуры и этнической или национальной принадлежности.

Несмотря на очевидную пористость и неопределенность российско-китайской границы, границы возникли в умах и на земле. Маньчжурский двор с целью обеспечения национальной безопасности к началу ХX века решил внедрить в своих провинциях «новую политику», которая заключалась в реализации западного представления о территории с зафиксированными границами, создании новых механизмов контроля и поощрении ханьской – китайской колонизации. Последний сохранившийся оплот фронтира – монгольские знаменные земли, служившие промежуточной зоной между Китайской и Российской империями в течение веков, должны были превратиться в обычные китайские провинции.

Борьба с чумой и разногласия по поводу спорных речных островов ускорили возникновение осознанной национальной границы. Оба события продемонстрировали, что формирование нации – это более сложный, чем формальное внедрение институтов и политик, процесс с далеко идущими последствиями. Произошло формулирование местных интересов в национальных понятиях. Эти события изменили восприятие «других» и, таким образом, поставили под вопрос традиционные отношения между коренным населением, китайцами и русскими жителями фронтира.

Оба государства сошлись в понимании необходимости разграничения своих владений, однако территориальные выгоды и потери на Аргуни носили номинальный характер. Нужда казаков в выпасе скота на пышных лугах малых аргунских островов превратилась в вопрос национальной безопасности, породивший тем самым осознание пограничных проблем на удаленной азиатской периферии. Последствиями чумы стали новые способы разделения по этническому и национальному признаку. В дискурсах о российско-китайском фронтире, возникших в результате эпидемии, усилилось метафорическое разделение «европейцов» и «азиатов», что способствовало созданию физических границ. Таким образом, понятие национальной идентичности в определенном смысле было основано на чувстве места.

Благодаря тому что местная экономика часто вступала в противоречия с национальными интересами, эти новые национальные принадлежности не полностью заменили локальные. Местные жители в течение нескольких поколений покупали повседневные товары за рекой без ограничений, поэтому считали эту деятельность вполне законной. Метрополии, противостоя этому, создали таможенные службы, военные статьи расходов, законы, экономическую политику и другие «инструменты империи» для усиления контроля над обширным фронтиром. Именно на ст. Маньчжурия, тесно связанной с обеими империями посредством современной инфраструктуры, фронтирные качества Аргунского бассейна начали исчезать. Эта граница нового вида, однако, не всегда была принята местными жителями. Фактическое присутствие государственной администрации на землях вдоль Аргуни оставалось редкостью, и новые ограничения подстегивали межграничную торговлю, в которой участвовало почти все местное население.

Когда в конце октября 1921 года Чжан Готао, главный герой и рассказчик приведенной ниже истории, сел в советский поезд на станции Мациевская, другие делегаты от Китая и Японии уже ждали его в довольно некомфортабельном вагоне третьего класса. Все они направлялись на Съезд народов Дальнего Востока в Иркутске. Чжан, описавший этот эпизод в своих мемуарах, был основателем и лидером Китайской коммунистической партии, а также ключевым контактом с Коминтерном:

Устроившись в одной русской гостинице, я, следуя инструкции Никольского, прежде всего отправился в указанную им парикмахерскую. Таинственную визитную карточку я положил в карман рубашки, предназначенной для стирки, которую в свою очередь завернул в газету. После стрижки я нарочно оставил в парикмахерской сверток с рубашкой. Побродив по улице, я вернулся в парикмахерскую за свертком. Владелец парикмахерской немедленно отвел меня в заднюю комнату и передал мне рубашку, из которой он, однако, вынул визитную карточку. Я сообщил ему название гостиницы и номер комнаты, где я остановился, и он попросил меня после 8 час. вечера ждать в гостинице.

Он пришел около 9 час. вечера, ни слова не говоря, взял мой багаж и вывел меня к стоявшим перед гостиницей саням, запряженным двумя лошадьми. В сани сел он сам, кучер и я. Он укрыл меня теплым одеялом, и мы быстро поехали к китайско-русской границе. Мы ехали по пустынным местам. Нигде не было видно дозоров и заграждений, как положено на границе. Говорили, что в этом районе действуют белые партизаны и контрабандисты, поэтому оба русских приготовили пистолеты для отражения возможного нападения. Мы быстро неслись по неровному снежному полю, и нас ужасно трясло. Примерно в полночь мы приехали на станцию, находившуюся в 18 километрах от станции Маньчжурия. Здесь уже была русская территория. Стоял сильный, 30-градусный мороз. Один из русских, весь покрытый инеем, спросил: «Холодно? Уже приехали». Я поблагодарил их. Они взяли мой багаж и посадили меня в вагон, стоявший на станции.

Паспортом Чжана для этой секретной поездки стала обычная визитная карточка какой-то компании, которую он получил от Никольского – российского подданного, проживавшего в Шанхае, и помощника голландского эмиссара Коминтерна Хенка Сневлита (псевдоним Маринг)[265].

После контрабандистов, мнимых и реальных переносчиков инфекций и пахотной жизни оседлых казаков мы обратимся к следующим темам: понятию «национализм» и национальной принадлежности кочевников – коренных жителей фронтира и многонационального городского населения Маньчжурии в революционные времена. Политические беспорядки и насилие сопровождали переход от имперского правления в Китае после Синьхайской революции 1911 года и после Октябрьской революции 1917 года в России. Традиционная фронтирная политика оказалась под угрозой, а новые политические процессы, такие как установка буферных зон, официальные и теневые органы местного самоуправления, правление полевых командиров и иностранное вмешательство, еще больше дестабилизировали жизнь населения на Аргуни. На ст. Маньчжурия в революционные времена все изменилось: пограничный город стал местом встреч секретных политических агентов, кочевников, горожан, казаков, охотников и проституток и центром контрабандной торговли. Его расположение способствовало необычайным потокам людей и идей, а также процветанию торговли.

Китайская революция 1911 года открыла десятилетие междуцарствия. Когда династия Цин была свергнута, автохтонные народы, недовольные китайским и российским вторжением в их земли, объявили независимость от Пекина. Однако их суверенитет продлился недолго. Вслед за смертью первого авторитарного президента Китая Юань Шикая в 1916 году хрупкая республика, разрываемая враждующими военно-полевыми командирами, погрузилась в политический хаос. Неграмотный солдат и бандит Чжан Цзолинь зарекомендовал себя как бесспорный правитель Маньчжурии. В 1918 году номинальное китайское правительство в Пекине признало Чжана и официально назначило его генерал-губернатором Трех Провинций Северо-Востока или Маньчжурии. Режим, установленный военачальником Чжаном, замедлил политический подъем коренных народов, но, учитывая его ставку на поддержку Японией, был недостаточно сильным[266].

Русская революция и Гражданская война, конечно, спровоцировали изменения во властной структуре и на российской стороне. Сначала, однако, возник вакуум власти, в результате чего на российско-китайском фронтире возобладала анархия. Забайкальский казак Григорий Михайлович Семенов, бывший есаул, преданный старому режиму, воспользовавшись беспорядком, при помощи бронепоездов и конницы установил свое военное правление в железнодорожных поселениях на восток от Читы и на запад от Большого Хинганского хребта. Далее при поддержке японских сил Семенов с помощью барона Роман фон Унгерн-Штернберга создал политическую неразбериху, просуществовавшую до 1920 года. Этот режим террора пал, когда японские экспедиционные войска отступили, а большевики на российских территориях восточнее озера Байкал создали номинально независимое буферное государство – Дальневосточную республику (1920–1922)[267].

Кочевники, жившие на имперских фронтирах как с одной, так и с другой стороны государственной границы, часто пересекали ее, занимаясь земледелием и скотоводством. Долгое время они жили согласно собственным представлениям о границах. Так, вплоть до начала ХX века жителям Хулун-Буира и других кочевых районов было запрещено перемещаться между знаменами без разрешения, часто границы между хошунами соблюдались более тщательно, чем международные границы. Несмотря на родственные связи между различными знаменами, «кочевая свобода» в действительности не существовала.

Жизнь на российско-китайском фронтире претерпела глубокие изменения в неспокойные годы распада цинской и романовской империй. Два ключевых фактора имели здесь особое влияние. Во-первых, миграция доминирующих этнических групп империй на периферию. Миграция ханьских китайцев в Хулун-Буир и этнических русских в Забайкалье усилилась со строительством железной дороги. Ход ее также менялся под воздействием «новой политики», проводившейся в конце цинского правления в Китае, реформ в поздней имперской России и коллективизации в Советском Союзе. Вторым фактором была концентрация власти в национальных центрах. Россия и Китай усилили свой непосредственный контроль над фронтиром, инкорпорировав его в качестве своих обычных административных единиц. Отношения между метрополией и периферией приобрели более иерархическую природу – периферия все больше оказывалась в подчиненном положении. Межимперский фронтир постепенно превратился из земли кочевников в землю фермеров и чиновников.

Бурятский национализм на российской стороне фронтира зародился как реакция на попытки усиления контроля над прежде независимым образом жизни. Представители небольшой русифицированной бурятской элиты не только осудили российское правительство за подстрекательство к земельному захвату, но также потребовали сохранения их клановых и племенных организаций, самоуправления, судебной системы, образования и религии[268]. Хори-буряты оставались приверженцами тибетского буддизма[269]. Один из наиболее авторитетных российских монголоведов Алексей Матвеевич Позднеев в начале века отметил «чрезвычайный успех ламаизма» в Забайкалье. Вместо 285 назначенных лам бурят региона обслуживали 9185 лам, и строилось несколько новых буддийских монастырей. Религиозная деятельность оказалась под пристальным наблюдением государственных властей, которые опасались, что межнациональные духовные связи бурят приведут к религиозно мотивированному сепаратизму. Ввоз богословских сочинений и религиозных скульптур, так же как и перемещения лам, контролировались, а часто и ограничивались[270]. Буряты, однако, противились не всему российскому. Многие русифицировали свои имена (например, Батуев от Бату). Они добровольно участвовали в распространении российского образования и содействовали открытию средней школы для бурятских мальчиков в Чите. Однако образование все же оставалось делом лам, монахов и ассимилированной городской бурятской элиты. Во всей Агинской степи была только одна начальная школа. К 1908 году только примерно один из сотни бурят Агинской степи умел читать и писать на русском языке и чуть более 5 % – на монгольском или тибетском[271].

Пожалуй, самым спорным вопросом была отмена в 1904 году устава «Об управлении инородцев» в Сибири (1822), который давал коренным народам право на автономию и освобождал от репрессивной опеки государства[272]. В 1906 году представители одиннадцати хори-бурятских родов отправились в Санкт-Петербург, чтобы ходатайствовать перед царем. Буряты просили отмены временных правил и отставки недавно назначенных крестьянских глав. Жизнь до реформ, по их мнению, была тихой и экономически стабильной. Первое требование касалось легальных и административных вопросов. К 1901 году правительство перевело судебные и прокурорские функции во временное управление. Согласно просителям, с этого момента местное управление или земский суд закрепили за собой право участвовать в решении даже самых мелких дел, а земская полиция часто злоупотребляла своей властью[273].

Второе требование касалось коллективного землепользования. Земельная реформа привела к столкновениям, в основе которых лежал тот факт, что российские имперские чиновники и бурятские кочевники обладали противоречивыми представлениями о месте. Бурятские административные единицы (булуки), состоявшие из нескольких сотен юрт, в отличие от российских административных единиц – волостей, не всегда предполагали наличие определенных, закрепленных за ними территорий, что иллюстрирует тезис о различиях в представлении о границах[274].

Некоторые лучшие пастбища ко времени поездки хори-бурят с ходатайством в столицу уже были переданы крестьянам, а к 1908 году примерно десятая часть хори-бурятских семей Агинской степи проживала на землях, принадлежащих крестьянам или казакам. Сопротивление реформе, особенно в Агинской степи, было значительно, и территориальные споры между казаками, фермерами и бурятами продолжались. Буряты Агинской степи зависели от земельной определенности, так как их образ жизни не был чисто кочевым или число оседлым. Они должны были запасать сено, собранное летом для корма скота зимой, когда иссякали родники и пересыхали реки и озера. Однако бесплотная степь не годилась для этих целей. Таким образом, передача земли российским фермерам и казакам привела к сокращению пахотных площадей – годящиеся для сенокоса земли обычно лучше орошались и поэтому больше подходили для культивирования[275].

Вдобавок к изменениям в распределении земли и ее использовании, в последующее за 1897 годом десятилетие десятипроцентное сокращение поголовья скота, вызванное болезнями животных, изменениями практик земледелия и экономических условий, привело бурят в еще более бедственное положение. Строительство железной дороги, которая сейчас проходила по многим пастбищам, также посодействовало ухудшению условий их жизни. В 1908 году кочевники Агинской степи все еще владели примерно 715 тыс. голов домашнего скота, что составляло примерно седьмую часть общего поголовья в регионе. Однако между 1897 и 1908 годами общее поголовье скота, приходившееся на одно домохозяйство, сократилось в среднем с 93 до 74[276].

Несмотря на растущие материальные трудности, международные границы все еще не удерживали кочевников Забайкалья. Хори-буряты Агинской степи со второй половины XIX века время от времени пересекали границу, чтобы несколько месяцев в году пасти скот в Китайской империи. После строительства железной дороги миграция через границу усилилась из-за увеличения числа российских переселенцев и отъема земель кочевников. Буряты Агинской степи заключали с местными монгольскими чиновниками неформальные соглашения по вопросу прав на выпас. Официальные отчеты свидетельствуют, что к Первой мировой войне миграция стала распространенным явлением: примерно четыре тысячи бурят Агинской степи периодически переходили в Монголию, а примерно пятьсот из них поселились там постоянно. Эта новая практика, однако, имела последствия. Увеличение выпаса скота, вырубки леса и заготовки сена в Монголии привело к недовольству местных монголов.

В 1910-х годах независимые власти Внешней Монголии обратились к российским властям с требованием прекратить неконтролируемое перемещение людей и скота через границу. Российские чиновники в целом разделяли их беспокойство, а также хотели установить благоприятные отношения с новым независимым соседом. Развитие местной животноводческой отрасли во все еще открытом фронтире было в интересах России. В феврале 1917 года для урегулирования сложившейся ситуации в поселке Акша, неподалеку от монгольской границы, была собрана российско-монгольская комиссия. Комиссия согласилась определить территорию, по которой буряты Агинской степи могли бы свободно перемещаться, и ожидала совместного утверждения своего решения от российского государства, монгольских властей Хулун-Буира и Сэцэнханского района Внешней Монголии[277].

Отход хори-бурят, таким образом, произошел задолго до появления большевиков в степях Забайкалья. Однако, несмотря на недовольство, вызванное экономическими, политическими и культурными угрозами, возникшими в последние годы романовского правления, бурятский национализм все еще только зарождался. И пока он был значительно слабее, чем у соплеменников в Халхе и Хулун-Буире, – буряты не требовали отделения от царской России. Только после революции 1917 года в России и во время последовавшей за ней Гражданской войны поддержка идей сепаратизма и панмонгольского государства продемонстрировала стремительный рост.

Поглощение земель кочевников в Забайкалье и Хулун-Буире цинской и романовской империями шло не линейно – от нечеткой мультиэтнической империи к территориальному государству. Подстегиваемая Китайской революцией 1911 года Россия поддержала монгольское движение за независимость в создании государства между империями, что привело к тому, что Китай постепенно потерял влияние во Внешней Монголии и временно сдал позиции в Хулун-Буире. Конфигурация между политическими образованиями после революции 1911 года изменилась – возникло несколько государств, часть которых со временем исчезла. Монголия является примером такого нового образования, характеризующегося межнациональным характером истории и потенциальной ролью буферного государства. Наложившись на смежный российско-китайский фронтир, это государство сначала возникло как Богдо-ханская Монголия (1911–1924), а затем, под сильным влиянием Советского Союза, оно превратилось в Монгольскую Народную Республику (1924–1992)[278]. История Хулун-Буира, а соответственно и история Аргунского бассейна, тесно переплетена с историей Монголии. Хулун-Буир также стал полунезависимым образованием (1911–1915) и автономией (1915–1920), а затем снова вошел в состав провинции Хэйлунцзян и Китай[279].

Восстания кочевников и неформальное проникновение России на монгольские земли не были новыми явлениями – это происходило с середины XIX века. Однако масштабы этих явлений изменились после введения «новой политики» и официального открытия пастбищ для возделывания во Внутренней Монголии в 1902 году. Сейчас массовые восстания против агрессивной китайской колонизации возникли в большинстве аймаков Внутренней Монголии[280]. Воспрепятствование работе землемеров, грабеж китайских местных учреждений, убийства чиновников и другие формы насильственного сопротивления монгольских повстанцев обычно приводили к ответным военным кампаниям[281].

Проницаемая российско-китайская граница играла решающую роль в условиях возникновения новой волны активного сопротивления пекинским реформам. Открыто выступавшие против реформ монголы находили на другой стороне границы поддержку или укрытие. Знакомство с некоторыми биографиями монгольских партизан проливает свет на преимущества фактически неконтролируемых государственных границ, озлобление, вызванное хань-китайской колонизацией и реформами «новой политики», а также содействие России в борьбе за самоопределение. Свидетельства кочевников, однако, практически не появляются в архивах – лишь немногие партизаны умели писать, и их скудные письменные свидетельства почти никогда не подшивались в архивные дела. Зоригт Баатар Энхбилэгтийн Тохтого[282] – один из выступивших против ханьского руководства – был допрошен летом 1910 года забайкальским губернатором. Он говорил на китайском и монгольском языках, но был неграмотен. Переводчик Тохтого на русский язык, однако, описал удивительную историю его жизни.

Ил. 10. Зоригт Баатар Энхбилэгтийн Тохтого (1863–1922), представитель монгольской знати и рьяный противник китайской колонизации (Британская библиотека; EAP264/1/8)

Тохтого родился в 1862 году наследником князя (тайджи) южного крыла знамени Горлос, далеко от Хулун-Буира и границы с Россией. Это знамя входило в аймак Джирим (сегодня городской округ Тунляо) в провинции Цзилинь, через которую прошла только построенная КВЖД. Ханьская иммиграция на земли этого знамени началась еще до ее официального объявления и начала налогообложения хошунов в 1902 году[283]. Тохтого был потрясен китайской колонизацией аймака Джирим, повсеместным недобросовестным поведением китайцев в отношении монголов, отсутствием защиты от случайных грабежей и инициативой монгольской знати по решению всех этих проблем.

Тохтого начал открытое сопротивление, когда в 1900 году хань-китайские войска продвинулись на север Джирима. Под прикрытием Боксерского восстания ханьские захватчики начали присвоение земель, конфискацию монгольского скота и похищение женщин и девочек. В ответ на это Тохтого поднял оружие. Заручившись поддержкой группы из десяти старейшин, чьи семьи пострадали от вторжения и резни, он встретил захватчиков в бою, после которого ни один из агрессоров не вернулся домой живым.

Карьера мятежника Тохтого в последующее десятилетие воспринимается почти как сказка о степном герое. Возглавляя группы, численность которых никогда не превышала десяти-шестидесяти вооруженных человек, он сопротивлялся наступлению империи. Он боролся с китайскими солдатами и фермерами, захватывал китайских колониальных чиновников и разрушал их учреждения. Для выживания ополченцы грабили китайских торговцев и раздавали часть награбленного бедным. В 1907 году с княжеского позволения Тохтого убил пятерых японских землемеров. Они проводили земельные работы на территории его родного южного знамени Горлос для подготовки его колонизации китайским правительством. После этого японское правительство также присоединилось к китайским властям, преследующим монгольского мятежника. Пытаясь избежать поимки, он ушел в подполье. Трое его сыновей и несколько партизан присоединились к нему. Убийство японских чиновников прославило Тохтого, и он получил широкую поддержку среди коренного населения. Иногда, как будто знаменные земли все еще не были заняты, он внезапно появлялся в разных местах на Халхин-Голе, в Хулун-Буире и в долине реки Нэньцзян к востоку от хребта Большого Хингана. Китайцы искренне опасались повстанцев. Утверждалось, что в период между 1907 и 1910 годами ополченцы убили и ранили более чем тысячу двести человек, большинство из которых были китайскими солдатами[284].

Естественно, российское правительство следило за происходящим за границей, военный министр и другие ключевые политические лидеры осознавали потенциальную роль Тохтого в борьбе за власть между империями. Весной 1909 года глава Заамурской пограничной стражи – значимого проявления российского военного присутствия вдоль Маньчжурской железной дороги с 1897 года – предположил, что Тохтого может быть полезен для шпионажа в пользу России, кочевых партизанских организаций и политической деятельности в Хулун-Буире против китайского правительства: «Эта популярность Тохтого среди монгол и соседних с ними солон… определяет его важное политическое значение и политический смысл для нас иметь его в своем распоряжении. В случае каких-либо осложнений на Дальнем Востоке значение Тохтого может иметь особую для нас ценность и явиться средством активно использовать… посредничество Тохтого может помочь нам расширить свое влияние в пределах местности, расположенной к северу и югу от линии дороги от ст. Маньчжурия до ст. Чжаланьтунь»[285]. Уже в 1908 году российские власти в Харбине – административном центре русской Маньчжурии – предложили предоставить Тохтого и его сторонникам убежище в Забайкалье. После продолжительных обсуждений между Военным министерством и Министерством иностранных дел и продолжавшихся почти два года секретных переговоров с Тохтого партизаны согласились на то, что Россия предоставит им убежище, но только в том случае, если они пересекут границу без какой-либо открытой помощи. Весной 1910 года российские чиновники тщательно подготовили побег. Посредник получил четкие инструкции и документы от Российского генерального консула в Харбине – российские чиновники знали, что Китай попытается помешать побегу. Они определили подходящее место на Халхин-Голе, где группа могла бы перейти границу незамеченной. Российский пограничный комиссар в Кяхте попытался ввести в заблуждение китайских преследователей Тохтого, распространив среди местных монголов слухи о том, что Тохтого скрывался в отдаленном районе Монголии вдали от российской границы[286].

Несмотря на все эти усилия, заговор провалился. В апреле 1910 года в ночь перед запланированным пересечением границы примерно восемьдесят китайских солдат из батальона Урги атаковали Тохтого и его товарищей в Сэцэнханском районе Халхи. Бойцы Тохтого убили тридцать одного китайца в бою, а шестерых взяли в плен и казнили после допроса. Согласно его собственному, возможно, немного приукрашенному описанию, в бою Тохтого потерял только двоих товарищей, одним из них был его собственный сын. В конце концов Тохтого вышел на российскую территорию с сорока семью мужчинами, оружием, пригнав более двухсот лошадей. Однако секретный план сокрытия монгольского мятежника провалился[287].

Последовала жесткая переписка между китайскими и российскими дипломатами, а также местными властями. Китайский императорский наместник в Хулун-Буире требовал от России задержания и депортации монгольского повстанца. Однако российский военный губернатор Забайкалья отказался вести с ним дипломатические переговоры. Вместо этого он подтвердил позицию российского Министерства иностранных дел, которая определяла Тохтого не как обычного беглого преступника (которого требовалось бы экстрадировать), а как политического беженца[288]. В начале июня 1910 года появились слухи о том, что, преследуя Тохтого, примерно тысяча китайских солдат пересекла озеро Дайланор и достигла Халхин-Гола. Кроме того, говорили, что было мобилизовано примерно восемьсот знаменных Сэцэнханского аймака, на случай возвращения Тохтого они были поддержаны сотней китайских солдат из Урги[289]. Также говорили, что китайцы отправили в Забайкалье агентов для его нейтрализации на российской территории. Российский пограничный комиссар в Кяхте утверждал, что знает о местонахождении как минимум двух китайских агентов, разыскивавших Тохтого. Он описал этих «туристов» военному губернатору Забайкалья как людей, которые «перекостюмированы в сильно поношенную монгольскую одежду – обычный китайский прием для разведки, маскироваться нищим, симулировать идиота»[290].

В России Тохтого и его люди были, наконец, в относительной безопасности. За борьбой последовала повседневная жизнь. Один из соратников Тохтого сказал журналисту, писавшему для читинской газеты «Забайкальская новь» в 1910 году:

Мы несколько лет нападали на китайцев из мести за то, что ранее они ограбили нас и отняли у нас жен и детей. Монгол-ламаитов мы не трогали. Китайские власти неоднократно пытались задержать нас и несколько раз окружали даже, но мы выходили всегда невредимыми, нанося им урон… Мы все привыкли к суровой жизни. В настоящее время предводитель наш Тохтого… нам – сподвижникам своим ежедневно произносит образумительные речи и предлагает вести себя скромно, с населением обходиться дружно и никого не обижать, и не оскорблять – одним словом заставляет забыть прежнюю боевую жизнь. Мы одобряем его учение и всецело к нему присоединяемся[291].

Таким образом, даже до провозглашения независимости Халхой и Хулун-Буиром российская пресса воспевала благородного мятежника.

Несмотря на ценность Тохтого и его соратников для российского правительства, медлительность российской бюрократии задержала предоставление им помощи. Больше года люди проживали в юртах в Западном Забайкалье вдали от Хулун-Буира. Экономические обстоятельства вынудили их распродать четверть своих лошадей, что подрывало авторитет Тохтого в глазах его последователей. Только в июле 1911 года Тохтого и его сторонники были приняты в российское подданство и получили пособие 13 500 рублей. Дальше им было выделено около 1635 гектаров земли в Агинской степи примерно в ста пятидесяти километрах на северо-запад от Аргуни и в девятистах километрах от Джирима – родного аймака Тохтого. Там они впоследствии ассимилировались с коренными бурятскими казаками[292]. В Агинской степи усмиренный бунтарь снова превратился в обычного пастуха – бойца в режиме ожидания.

Поначалу российские власти поддерживали борца за независимое монгольское государство. Оглядываясь назад, можно сказать, что его борьба против хань-китайской колонизации и цинской «новой политики» дала серьезный толчок в мобилизации коренного населения Хулун-Буира и соседних с ним территорий. Поэтому история Тохтого позволяет нам раскрыть две темы. Во-первых, она демонстрирует сопротивление периферийного автохтонного населения китайской имперской политике. Однако, во-вторых, она показывает стремление Российской империи подстегнуть это сопротивление для получения опосредованного контроля над такими китайскими фронтирными территориями, как Хулун-Буир. Таким образом, Санкт-Петербург предоставил убежище этому мятежнику не из альтруистических соображений, а исходя из собственной заинтересованности. Что касается самого повстанца, во всем, что касается противоречивого понимания территории и границы, он остался верен этническому сообществу, а не Российской империи. Тохтого, таким образом, воплотил тип «присоединяемого человека» (detachable man), который оказался между двумя соперничающими империями, каждая из которых относилась к нему как к своему подданному. Присоединяемые люди могут пасть жертвами противоречивых лояльностей, так Тохтого оказался в зависимости от России как внешней силы, будучи связанным со своей собственной группой последователей[293].

Карта 3. Маршрут Тохтого и его сторонников между 1900 и 1922 годами (Cox Cartographic Ltd)

Введение китайского управления и попытка населить регион китайскими фермерами привели к протестам со стороны Тохтого, баргутов Хулун-Буира и других монголов окраин Внутренней Азии, подкрепляя их решимость отделиться от Китая. Результаты влияния «новой политики» на их земли и культуру спровоцировали коренные народы фронтира объявить независимость еще до падения династии Цин. Российских политиков это не удивило, судя по поддержке Тохтого и его сторонников со стороны населения. В апреле 1911 года среди местных российских властей возникли различные слухи. Например, о Джэбцзун-Дамба-хутухте – третьем по влиянию ламе в тибетско-монгольской иерархии, так же известном как «живой Будда». Согласно этим слухам, он был готов попросить у России убежища и принять российское подданство в случае поражения движения за самоопределение, другие слухи касались китайцев, которые якобы собирали войска в Урге[294]. Разнообразная группа лидеров из Внутренней и Внешней Монголии обратилась к монгольскому религиозному главе. Поддержку искали и за границей. В июле 1911 года в Санкт-Петербург с просьбой о помощи отправилась делегация. Вместо того чтобы просить российского вмешательства, монголы обратились к России за помощью в виде дипломатического давления на Китай с целью прекращения ханьской миграции в Монголию и реформ цинского правительства[295].

Россия, таким образом, использовала растущее недовольство коренных народов Халхи и Хулун-Буира и проводила политику тихой дипломатии, оспаривая принадлежность этих фронтирных территорий к китайской сфере интересов. Монголы осознавали, что политика России не бескорыстна, а основывается на имперских интересах. Однако другого варианта, кроме как выбрать меньшее из зол, у них не оставалось. Российская экспансия в Монголию также стала возможна благодаря дипломатическим соглашениям с Великобританией, в результате которых были определены сферы интересов Великобритании, Японии и России. Согласно этим договоренностям, Внешняя Монголия и Хулун-Буир оказались под российским влиянием[296].

Во второй половине 1911 года, спустя год с лишним после того, как Тохтого и его сторонники укрылись в России, положение дел в самом Китае дало монголам новую возможность для восстания. Синьхайская революция вспыхнула под знаменем ханьского национализма. Это означало завершение маньчжурского правления, однако этническая периферия увидела в этом уникальную возможность полного отделения от Поднебесной[297]. Вслед за падением династии Цин Внешняя Монголия провозгласила независимость 1 декабря 1911 года. Руководящая знать объявила Джэбцзун-Дамба-хутухту великим ханом (Богдо-хан) Монголии. Видя, что произошло во Внутренней Монголии, автохтонные руководители Внешней Монголии имели четкое представление о том, каковы результаты колониальной политики Китая. Отделившись от Китая, они надеялись избежать судьбы своих соплеменников во Внутренней Монголии[298].

Следуя примеру Внешней Монголии, автохтонные элиты Хулун-Буира объявили регион независимым в январе 1912 года и призвали к объединению с вновь образованной халхинской империей[299]. Тохтого, покинувший в это время свое российское убежище, поспешил в Ургу, чтобы взять на себя охрану великого хана Джэбцзун-Дамба-хутухту, но не был допущен к участию в этих событиях[300]. Вдобавок в некоторых знаменах во Внутренней Монголии, где угнетение китайцами стало невыносимым, люди восстали и пытались присоединиться к Внешней Монголии. Лидеры в Халхе поддержали их и начали общую военную кампанию. Хошуны Внутренней Монголии, однако, были уже сильно интегрированы в китайские провинции и не смогли выявить светских и духовных лидеров, которые способны были бы объединить коренное население вокруг общей политической цели. В конце концов китайские республиканские силы смогли подавить сепаратистские настроения на этих территориях[301].

Посредством обширной агентурной сети российские власти были хорошо осведомлены о ходе этого восстания. Первая генеральная ассамблея влиятельных глав племен Хулун-Буира прошла в сентябре 1911 года за несколько недель до Учанского восстания, с которого 10 октября началась Китайская революция. Знаменные руководители протестовали против лишения прав и требовали от китайских властей отзыва китайских чиновников, восстановления автономного регионального управления, выведения всех китайских войск и прекращения ханьской колонизации. В ноябре 1911 года во время второго конгресса, следуя указаниям из Урги, было решено приступить к формированию войск для перехода к открытому восстанию. Первый день восстания был назначен на 15 декабря 1911 года[302].

Китайские власти отказались выполнить сентябрьские требования хулун-буирских монголов. Монголы, не доверяя Сунь Ятсену и другим китайским революционерам, обратили свои надежды в сторону России. Среди населения распространялись слухи об убийствах китайскими революционерами монголов, а также предположения о том, что защита возможна только извне. Некоторые хулун-буирские монголы даже попытались получить российское подданство. Поведение китайских чиновников еще больше усилило встревоженность местного монгольского населения. Сообщалось, что глава китайской администрации Хайлара заключил в тюрьму множество невинных монголов и что ночью китайские солдаты совершали грабежи и нападения на местное население. Как сообщало российское секретное донесение: «…по-видимому, этим арестом преследуются начальником уезда и свои личные корыстные цели. Арестованных баргут начальник уезда охотно выпускает за деньги…» Китайский даотай Хулун-Буира пытался использовать более дипломатические меры и расположить к себе монгольских старост в ходе званого обеда. Он ожидал, что в ответ они смогут повлиять на население в его пользу[303].

Надежды китайских чиновников были, однако, напрасны. Один за другим повстанцы сняли китайские караульные посты на границе с Россией, не встретив значительного сопротивления со стороны китайских военных. Все больше вооруженных знаменных стягивалось в окрестности Хайлара. Их численность к российскому Новому году превысила пятьсот человек. 15 января 1912 года они окружили китайскую администрацию и казармы китайских военных. Повстанцы требовали, чтобы китайская администрация и солдаты покинули территорию Хулун-Буира. Китайский даотай и его сотрудники в ночь перед нападением укрылись в контролируемой Россией железнодорожной концессии. Китайские солдаты согласились на предложение российского консульства сдать оружие. Таким образом, утром без единого выстрела Хайлар оказался под контролем монголов. Общественный порядок нарушен не был: не сообщалось о случаях мародерств или насилия против оставшихся китайцев. Китайские торговцы как ни в чем не бывало открыли свои магазины. Однако ненасильственный характер захвата власти вскоре сменился волнениями. Уже через неделю монголы провели ряд обысков в жилых домах по всему городу. Новые хозяева обнаружили униформу, оружие, амуницию и 196 молодых переодетых в гражданскую одежду китайцев, прятавшихся в частных домах. Китайцы были арестованы, переданы российским властям и в тот же день депортированы поездами в направлении Харбина. Таким образом, русские поддержали монголов в их стремлении очистить регион от китайских войск[304].

Между китайскими чиновниками, присланными из Цицикара, и мятежниками еще продолжались переговоры по вопросу будущего статуса Хулун-Буира, а несколько сотен монгольских солдат уже маршировали на запад, приближаясь к контролируемому Россией железнодорожному поселку Маньчжурия, расположенному на международной границе. Он был практически полностью населен русскими и китайцами и расположен внутри подконтрольной России полосы отчуждения. Однако монголов мало заботило то, кто управлял городом. Их интересовал китайский военный отряд, расквартированный в гарнизоне Лубинь, примерно в двух километрах южнее Маньчжурии. Официально только порядка 150 китайских солдат дислоцировались в Лубине, но после начала восстания гарнизон был укреплен. Его главный командир Чжан утверждал, что ожидает вступления в открытый бой с монголами. Уверенный в своей победе, он все же был реалистом, готовым вывести своих солдат в случае поражения. Он считал, что восстание будет недолгим и регулярные китайские войска прибудут в регион в самое ближайшее время[305].

Однако эти меры безопасности были неэффективными, и уверенность Чжана оказалась ошибочной. 2 февраля 1912 года монголы захватили и разграбили китайский гарнизон. Они разрушили постройки, распродали разграбленное и подожгли некоторые районы пыльного военного поселения. По сведениям российской разведки, Эрих фрайхерр фон Зекендорф – немецкий офицер запаса, ответственный за китайскую таможню на ст. Маньчжурия, – призывал китайцев сопротивляться монголам, а не сдавать Лубинь[306]. Американские источники подтверждают, что немецкий барон приказал китайцам открыть по монголам огонь. Побежденных китайских солдат и чиновников заставили маршировать до железнодорожной станции, с которой затем они были отправлены в Цицикар. Таможенный комиссар барон фон Зекендорф, в свою очередь, остался заведовать таможней ст. Маньчжурия[307].

За несколько недель до поражения китайцев в Лубине российское правительство было хорошо осведомлено о надвигающемся восстании. Оно своевременно отреагировало. В конце 1911 года Санкт-Петербург увеличил свое военное присутствие к востоку от озера Байкал. Две дивизии были развернуты на нескольких железнодорожных станциях в Забайкалье для защиты российских интересов в Северной Маньчжурии и восстановления полного контроля над КВЖД. Около трех тысяч вагонов, каждый из которых был рассчитан на сорок солдат, находились в резерве на станции Маньчжурия. Эти вагоны обеспечили бы оперативный вывоз до 120 тыс. человек[308].

Если оккупация Хайлара была осуществлена без прямого российского военного участия, то о степени российской поддержки монголов в выступлении против гарнизона Лубинь двумя неделями позже китайские, российские и иностранные наблюдатели разошлись во мнении. Несколько возможных мотивов объясняют действия России в окрестностях поселка Маньчжурия: стремление сохранить буферную зону между малонаселенными территориями Сибири и территориями, в которых наблюдался рост ханьского населения; предотвращение усиления китайского военного присутствия во Внешней Монголии и Хулун-Буире; сохранение этого региона вне вмешательства иностранных элементов, что позволило бы России получать значительную прибыль без необходимости конкурировать с другими участниками. Согласно указаниям из Санкт-Петербурга, Россия должна была занимать строго нейтральную позицию в случае боевых столкновений между китайцами и хулун-буирскими знаменами[309]. Однако существуют веские основания полагать, что некоторые российские военные руководители действительно открыто вмешивались в боевые действия на стороне хулун-буирских монголов.

Китайские, российские, американские и немецкие источники расходятся в деталях, рассказывая о взятии гарнизона Лубинь, однако они едины в том, что российское содействие сыграло бы решающую роль в отделении Хулун-Буира от Китая[310]. Такое вмешательство определенно соответствовало интересам России того времени – отведение китайских войск от ее государственной границы и концессии Маньчжурской железной дороги позволило бы России обезопасить свою периферию и продолжить получать прибыль на Северо-Востоке Китая с наименьшими затратами и рисками.

Вслед за изгнанием китайских гражданских и военных чинов последовали недели неопределенности. Монголы с недоверием относились к затишью и разместили 250 солдат в гарнизоне Лубинь. Здание китайской морской таможни на ст. Маньчжурия украшал флаг Китайской республики, но на крыше резиденции китайского уполномоченного все еще развивался имперский дракон[311]. После боевых столкновений в Хайларе и на ст. Маньчжурия монголы изложили свои требования в письме к китайской администрации Хулун-Буира: «Мы полны решимости не признавать Республику и не подчиняться притеснениям китайских чиновников. С почтением советуем вам обоим, господа, собраться и в кратчайшие сроки отправиться вместе с вашими подчиненными домой наслаждаться покоем. Мы гарантируем полную неприкосновенность оставшихся, занятых торговлей или другими делами людей; наоборот, им будет предложена особая защита… Если вы не согласитесь и откроете огонь, мы будем обязаны ответить. Наша праведная армия Хулун-Буира уважает принципы человечности, мы не будем убивать китайцев»[312].

Однако, несмотря на эти обещания, насилие в отношении китайцев вспыхнуло в Хулун-Буире вскоре после захвата Хайлара. Встревоженные китайские власти предупредили население, что собственность лиц, оказавших поддержку монголам, будет конфискована, как только город будет снова взят республиканскими силами. Ложные слухи о том, что китайское подкрепление направилось в сторону Хайлара, подогревали и без того напряженную атмосферу[313]. В апреле 1912 года монгольские солдаты, в основном солоны, разграбили китайские магазины и закусочные в Старом Хайларе и арестовали сотни китайцев. «По слухам, – сообщал своим читателям корреспондент газеты «Думы Забайкалья», – монголы на днях выгонят всех китайцев из старого города в пределы полосы отчуждения и оставят лишь торговцев»[314]. Лестер Мейнард, американский консул в Харбине, писал, что «основные здания полностью уничтожены пожаром, а китайское население, подвергаясь нападениям, несет значительные потери… паникует и пытается выбраться из города, однако 600 китайцев были захвачены монголами, которые, по-видимому, хотят удерживать их с целью выкупа. Власти беспомощны, а разграбления продолжаются. Единственное, что сохранилось, – вещи, которые хозяева смогли перенести в русскую часть города». Наблюдатели расходились во мнениях о том, стала ли полная анархия результатом политических или патриотических причин или же беспорядки учинили монгольские солдаты, которым не заплатили. В любом случае на следующее после беспорядков утро русские власти надавили на монгольскую администрацию, чтобы те восстановили порядок[315].

Таким образом, Россия неохотно вмешивалась в происходившее во Внутренней Монголии, опасаясь реакции Японии, однако стремилась включиться в события в Хулун-Буире. Восстанавливая независимость, монголы при поддержке российских военных смогли взять под свой контроль степь между Аргунью и Большим Хинганским хребтом. Однако будущее кочевников, все еще проживающих в регионе, было неопределенным.

После того как монголы объявили независимость и изгнали китайских чиновников и военных, статус Хулун-Буира стал предметом жарких споров российских политиков и комментаторов. В своей речи перед Думой 13 апреля 1912 года, через три месяца после объявления независимости Хулун-Буира, Сергей Дмитриевич Сазонов, министр иностранных дел Российской империи, выступил против аннексии этих земель, потому что эта территория не представляла значительной военной опасности для империи: «Я не усматриваю причин, в силу коих нужно было бы признать, что присоединение Северной Монголии было бы для нас полезным. Наши интересы требуют лишь, чтобы в пограничной с нами Монголии не утвердилось сильное в военном отношении государство. Благодаря соседству монголов, наша граница Сибири лучше охранена, чем если бы мы настроили на ней крепостей и расположили в ней сильные гарнизоны». Сазонов указал на различия между Внутренней и Внешней Монголией и предупредил, что попытки их объединить вряд ли привели бы к политическому успеху. Он был скептически настроен даже в отношении национальной независимости Внешней Монголии. Роль России он видел в посредничестве между Китаем и Монголией, подчеркивая, что Россия должна принять участие в любых переговорах, способных привести к соглашению между сторонами. Он назвал три важнейших условия, на которых должны базироваться отношения Китая и Внешней Монголии. Первое – отказ от введения во Внешнюю Монголию китайской администрации. Второе – в регионе не должны размещаться китайские войска. И третье условие – отказ от колонизации этой территории китайцами[316].

Российский министр иностранных дел отметил, что восстановление китайской власти в Хулун-Буире будет принято Россией, если на этой территории будет гарантировано местное самоуправление и будут признаваться российские экономические интересы[317]. Поселения Маньчжурия и Хайлар оказались под пристальным наблюдением со стороны международного сообщества, которое опасалось полной аннексии этих территорий. В то же время охраняемая российская железнодорожная концессия здесь в достаточной мере обеспечивала российские притязания, и когда в будущем Китай будет отстаивать свои «интересы на железной дороге, это подтвердит китайские связи с Внешней Монголией как раз когда Россия хотела бы подчеркнуть отсутствие таковых»[318]. Россия поддерживала Тохтого до конца правления династии Цин и объявления независимости Угры и Хайлара, затем необходимость в его участии отпала. Китайская позиция была слишком слабой для того, чтобы представлять угрозу российской безопасности и влиянию в регионе.

Санкт-Петербург, очевидно, не поддерживал идею панмонгольской империи и равнодушно относился к местным руководителям Хулун-Буира, советуя им найти компромисс с китайскими властями. Переговоры, однако, не привели к результату, Урга приняла обещания хулун-буирских лидеров стать протекторатом независимой Халхи. В мае 1912 года Шеньфу – руководитель мелкого олётского знамени и представитель даурской знати, который сыграл заметную роль в восстании в Хулун-Буире, получил в Хайларе должность наместника ургинского хутухты. Назначение Шеньфу соответствовало традиции, согласно которой более образованные, по сравнению с представителями других знамен дауры, доминировали в племенных отношениях в Хулун-Буире, монополизируя официальные должности[319]. Россия играла двойную игру во время переговоров с монголами. С одной стороны, российское правительство поддерживало национальное самоопределение местных элит. С другой, оно позволило китайской таможне продолжить работу на станции Маньчжурия[320].

Удержание Монголии и других фронтиров в зависимости обсуждалось в Китае в первые годы существования республики[321]. Независимость Хулун-Буира была нестабильной и ненадежной. В мае 1912 года совет провинции Хэйлунцзян обсуждал два острых вопроса, а именно: как пресечь иностранное вмешательство в дела Хулун-Буира и как уговорить автохтонные народы этого района подчиниться правлению китайской республики. Стремясь завоевать сердца монголов, в тот же месяц провинциальные власти Хэйлунцзяна распространили в Хулун-Буире листовки. Напечатанные на монгольском языке, они обещали равноправие всех этнических групп в республике Китай, а также уважение их права на самоопределение. В листовках призывалось не ожидать поддержки от России, потому что ее оказание означало бы нарушение Россией международных законов, что делало ее маловероятной. В следующем абзаце, однако, дружелюбный тон сменялся холодным: «Следовательно, вы не можете опираться на это и со своей силой не больше 1000 человек не в состоянии противостоять [хэйлунцзянским] правительственным войскам. Тем более что из 1000 необученных солдат найдется не больше половины мало-мальски умеющих обращаться с ружьями. Такое количество и качество ваших солдат недостаточно при настоящей цицикарской военной силе, из которой достаточно послать 3 % войск, и вы будете безусловно побеждены». Листовка завершалась призывом к мирному решению вопроса независимости и обещанием, что захват власти, произошедший в январе 1912 года, не будет иметь последствий[322].

Тем не менее карательная экспедиция, проведенная китайским полком против родного аймака Тохтого Джирим во Внутренней Монголии осенью 1912 года, вызвала озабоченность монголов Хулун-Буира. Местные монгольские чиновники в Хайларе опасались, что эта экспедиция была предвестником возможного перехода Большого Хинганского хребта китайскими войсками для захвата Хулун-Буира. Однако новый губернатор Хэйлунцзяна Сун Сяолянь – бывший китайский администратор Хулун-Буира и активный сторонник китаизации – решил на тот момент отказаться от военного варианта. Сун поддержал идею переговоров с монголами в Хайларе для проработки плана воссоединения с Китаем[323].

Однако Российско-китайская декларация о Монголии, подписанная 5 ноября 1913 года, демонстрировала поражение китайского правительства. Россия признала власть Китая над всей Внутренней Монголией, а Китай признал свершившимся факт независимости Внешней Монголии. Суверенная Монголия, таким образом, сократилась до Внешней Монголии, а Хулун-Буир не был упомянут в соглашении вообще[324].

Высокая политика между Пекином и Санкт-Петербургом по вопросу монгольской независимости вызвала особое беспокойство в Хайларе. Разочарование, возникшее вслед за отказом России поддержать самоопределение Хулун-Буира, и подписание ноябрьского соглашения взволновало представителей хулун-буирской автохтонной элиты и разделило население на два лагеря вдоль знаменных линий. Старобаргутские знамена (солоны, чипчины и дауры) приняли российско-китайское соглашение, тогда как новобаргутские знамена (буряты) продолжили призывать к объединению с Внешней Монголией. Некоторые даже грозились иммигрировать в Халху в случае, если Хулун-Буир снова окажется включенным в Китай. В конце 1914 года наместник Шеньфу достиг предварительной договоренности с дипломатическими представителями провинции Хэйлунцзян. Во-первых, жители Хулун-Буира вновь становились китайскими подданными. Во-вторых, Хулун-Буир должен был быть объявлен особым автономным округом, не включенным в китайскую провинциальную администрацию, но находящимся под непосредственным контролем китайского центрального правительства. В-третьих, обеспечение военными должно было осуществляться за счет привлечения местных добровольцев так, что регион оставался бы свободным от присутствия китайских солдат.

Во время конгресса весной 1914 года раскол между старобаргутскими знаменами, с одной стороны, и новыми баргутскими знаменами, с другой, развернулся открыто. Руководители всех семнадцати знамен собрались на одиннадцать дней в Хайларе под председательством наместника Шеньфу. Новые баргуты открыто обвинили дауров в получении взяток и подарков от китайцев. Дауры, в свою очередь, всеми силами пытались отложить закрытие конгресса. Они все еще ожидали утверждения предварительной договоренности китайским центральным правительством в Пекине и провинциальным руководством Хэйлунцзяня в Цицикаре. Командир даурского полка в какой-то момент повысил голос, обратившись к собранию. Мрачным тоном, говоря от лица многих, испытывающих глубокое разочарование предательством России, он предложил вместо этого китайское решение: «Когда мы, с оружием в руках добивались своих автономных прав, мы были уверены, что будем присоединены к независимой Халхе, причем со стороны русского правительства нам была обещана полная помощь. Ныне, как выяснилось, русское правительство обещания своего не выполнило, вследствие чего мы очутились в тяжелом положении. Если теперь мы сами своими силами, не устроим нашу судьбу, наши враги уничтожат нас… Не лучше ли вместо того, чтобы напрасно противиться и проливать кровь, нам сразу, сейчас же признать власть Китая». Имея в наличии меньше трех тысяч слабо подготовленных и плохо экипированных солдат, никто не стремился воевать открыто. Однако собрание завершилось, не приняв удовлетворительного решения[325].

Российская политика в отношении Монголии после обретения ею независимости была прагматичной и осторожной, что отражало расхождения во мнениях чиновников в отношении Внешней Монголии и Хулун-Буира. Российские политики стремились сохранить некоторую степень суверенитета Внешней Монголии для того, чтобы предотвратить китайское военное развертывание и колонизацию, а также обеспечить особые экономические интересы и права для России. Исходя из этого Внешняя Монголия получила квазинезависимый статус, согласно которому она оставалась и под китайским контролем, и под российской защитой – решение, рожденное под международным давлением на трехсторонней конференции России, Китая и Монголии в Кяхте 7 июня 1915 года[326]. Для российских наблюдателей политически незрелые князья Урги были просто марионетками в «большой игре» между Японией, Россией и Китаем. Основной заботой России было создание буферного государства для пресечения военного усиления Китая на границе с Россией. Для этой цели не нужна была единая монгольская империя, которая могла бы спровоцировать конфликт с Японией из-за сфер интересов. «Но монгольский национализм, – заключал «Вестник Азии», – к сожалению, столкнулся с тенденциями более мощными»[327].

Действительно, спустя несколько месяцев, когда «хулун-буирский вопрос» был наконец решен, российские и китайские переговорщики мало внимания уделили нуждам и просьбам представителей хулун-буирских коренных народов. Согласно окончательной договоренности, автономия региона от Китая была бы слабее, чем квазинезависимый статус Внешней Монголии. Соглашение, определившее статус Хулун-Буира, ратифицированное Республикой Китай и Российской империей 6 ноября 1915 года в Пекине, включило почти все первоначальные российские предложения, в принятии которых Китаем Сазонов сомневался. Хулун-Буир был признан особым районом, напрямую подчиняющимся центральному правительству в Пекине. Дореформенная административная структура была восстановлена: монгольский знаменный представитель генерал-лейтенант хулун-буирского гарнизона (фудутун) получил должность губернатора провинции и должен был назначаться указом президента. Знаменные получили коллективную собственность на землю. В мирное время военное присутствие должно было быть ограничено постоянным местным ополчением, хотя на случай волнений китайское правительство сохранило за собой право направить в регион свои войска после того, как Россия была бы об этом предупреждена. В связи с тем что Россия контролировала основной проход в Хулун-Буир – КВЖД, скрытое военное наступление было маловероятным. Все налоги и сборы, кроме таможенных, должны были отправляться в казну местной власти.

Согласно этому соглашению Россия брала на себя посредническую роль между Хулун-Буиром и Китаем, в обмен она получила дополнительные привилегии, так как декларация сохранила российские экономические интересы в Хулун-Буире. Это было серьезным поражением китайской дипломатии. Между 1915 и 1920 годами регион фактически оставался под совместным контролем России и Китая[328]. Соглашение также оказалось серьезной неудачей в борьбе коренного населения за независимость. Так же как российские власти позабыли о Тохтого, когда тот потерял для них возможную стратегическую ценность, сейчас голоса хулун-буирского автохтонного населения были слышны ровно настолько, насколько они служили российским стратегическим интересам.

Таким образом, неудивительно, что, несмотря на это соглашение, выведшее Хулун-Буир из независимой Внешней Монголии, борьба за самоопределение продолжилась там и после 1915 года. Возможно, наиболее значимой фигурой в этой борьбе стал Бабуджаб[329]. Родившийся в 1875 году, он возглавил восстание харачинов – субэтнической группы в восточной Внутренней Монголии. Борьба за независимость Бабуджаба получила больше внимания современников и историков, чем восстание Тохтого, который с 1911 года жил во Внешней Монголии, где пристрастился к опиуму и, после ареста большевиками, погиб в 1922 году[330]. После отмены независимости Бабуджаб будоражил Хулун-Буир и его непосредственных соседей – Внутреннюю Монголию и Халху[331]. В 1917 году остатки войск Бабуджаба снова заявили о себе. Однако в ходе последней кампании его репутация трансформировалась до роли обычного разбойника. В мае 1917 года, после того как харачинские бандиты выгнали Шеньфу и других ненавистных дауров из их домов в окрестностях Хайлара, они вошли в монгольскую часть города. Там они разграбили все китайские магазины, административные здания и собственность монгольского фудутуна, а также дома даурской олигархии. Коренное население вновь управляло Хулун-Буиром, но на сей раз в режиме террора. Только в сентябре 1917 года солдаты российского гарнизона остановили харачинов. В январе 1918 года китайский президент Юань Шикай обещал пострадавшим денежную компенсацию. Спустя месяцы насилия дауры вернулись в Хайлар[332].

Только после российской Гражданской войны позиции России вдоль китайской границы ослабли[333]. 28 июня 1920 года, когда Россия больше не могла гарантировать самоуправление коренного населения, соглашение, определившее условия управления Хулун-Буира 1915 года, было отозвано, а китайский президентский указ окончательно отменил независимость региона. Хулун-Буир вновь вернулся под административный контроль провинции Хэйлунцзян. Руководство провинции поступило мудро, разрешив монгольскому фудутуну продолжить управление местными делами знаменного населения в Хулун-Буире. Таким образом, монголы еще могли сохранять самобытную структуру местного управления внутри Республики Китай[334].

В изменчивой атмосфере поздних цинской и романовской монархий, свергнутых революциями 1911 и 1917 годов соответственно, и в годы последовавшей Гражданской войны различные силы соперничали не только за влияние на кочевые народы далекого аргунского фронтира, но также и за влияние на космополитическое население поселка Маньчжурия. Приграничные поселения часто становились рассадниками преступности. Станция Маньчжурия в бурные революционные годы не стала исключением. Русско-японская война 1904–1905 годов привлекла на маньчжурскую границу всевозможные подозрительные элементы с других окраин Российской империи и Китая. Освобожденные ссыльные из Нерчинска и с Сахалина смешались с уволенной прислугой, железнодорожниками и разорившимися торговцами. Как сообщали правительственные сообщения: «Здесь поневоле временно задерживались и часто оседали те лица, кои по недостатку средств или за неимением паспортов не могли тронуться в дальнейший путь как из России в Маньчжурию, так и в обратном направлении»[335].

Широкая общественность, подогреваемая местной прессой, вскоре возложила вину за происходящее на кавказцев. Мелкие преступления, такие как ограбления и взломы, происходили повсеместно, даже убийства не были редкостью. Полиция часто оставалась безучастной, а обычные жители становились жертвами. Кто-то был застрелен и задушен группой осетин. Другой человек по фамилии Суровецкий, торговец швейными машинами, был убит в собственном доме сентябрьской ночью 1905 года. Убийцы забрали деньги и другие ценности. Местные жители требовали усиления присутствия полиции, но сотрудники местной полиции, как сообщалось, не обладали должной дисциплиной[336].

Большинство русских и китайских жителей ст. Маньчжурия жили в этнически сегрегированных районах и редко общались друг с другом в повседневной жизни. Тем не менее удивительно, что, несмотря на напряженность, вызванную соперничеством Санкт-Петербурга и Пекина, китайцы редко становились пугалом в общественном российском дискурсе о преступности в поселке. По сравнению с другими полуколониальными городскими пространствами на Северо-Востоке Китая, здесь китайцы избежали роли козла отпущения. Русские считали, что китайцев, промышляющих воровством, интересовали строительные материалы из заброшенных домов или общественная собственность, например уголь в железнодорожных складах. Однако подобное «самообеспечение» не было редкостью и для самих русских. Случайные конфликты русских и китайцев на ст. Маньчжурия разворачивались на самом дне общества – они ссорились по поводу украденного угля, дров или из-за оплаты перевозки багажа на железнодорожной станции. Обычно в таких конфликтах уязвимой стороной оказывались китайцы[337].

Станция Маньчжурия превратилась в очаг преступности национального масштаба для России, когда в 1908 году были ограблены почта и телеграф и было украдено 210 тыс. рублей. После этого набега военный губернатор Забайкальской области описал поселок как «рассадник» преступности, откуда она распространяется по всему Забайкалью. В письме, отправленном в полицейское управление Министерства внутренних дел в Санкт-Петербурге, он пришел к мрачному выводу:

Хроника преступлений, совершаемых на ст. Маньчжурия, конечно, лучше всего показала бы, какие элементы находят там приют и насколько энергично преследуются они местной полицией… Еще более громадно число грабежей и убийств в самом поселке Маньчжурии. Точных сведений о них я не имею. На основании частных сведений могу привести лишь некоторые. Например, 1) вооруженное нападение на почтовой поезд, отправившийся со ст. Маньчжурия на Харбин, вблизи этой станции, с ограблением почтового вагона, 2) нападения на аптеку Подлясокого, 3) квартиры Пахатинского, 4) Партина; 5) ряд зверских убийств, с ограблениями. Наконец, 6) убийство полицейского надзирателя Мержинского. Во всех случаях, кроме последнего, действовали целые шайки разбойников. Но преступники ни в одном из них не обнаружены[338].

Офицеры полиции, рекрутируемые из Заамурской пограничной стражи, которые охраняли КВЖД, не могли противостоять этой волне преступности. Посты их были расположены только в административной деревне, вдали от частных районов поселения, которые по-прежнему охранялись нечастыми и беззащитными патрулями.

Многие характеристики поселка были типичными для поселений с большим числом приезжих, в основном мужчин: бурная ночная жизнь, проституция, азартные игры и места, предназначенные для употребления алкоголя. На ст. Маньчжурия насчитывалось около двухсот продуктовых и алкогольных магазинов, торгующих разливным пивом, восемь таверн, около десяти ресторанов с «частными комнатами» и до тридцати столовых, чаще всего расположенных вокруг базаров, предлагающих дешевую выпивку и женщин для развлечения клиентов. Большинство этих учреждений были открыты круглосуточно, обычно они были переполнены посетителями и регулярно привлекали преступников[339].

Уровень преступности начал падать, когда в 1910 году только избранная общественная администрация арендовала специальные наблюдательные посты, обзирающие частный поселок. Служащие этих постов могли обратиться за помощью к особым патрулям, которые незамедлительно прибывали при первых признаках опасности. Железнодорожная полиция и особая китайская полиция, ответственная за китайских подданных, поддерживали регулярные силы[340]. После особенно жестокой драки между посетителями столовой при базаре в пасхальную неделю 1911 года поселковый совет задумался о том, как решить проблему проституции на станции. Два посетителя напали друг на друга, один из них размахивал топором, другой бросал стеклянные бутылки, одна из которых случайно чуть не убила игравших на улице детей. Члены совета в ходе оживленного обсуждения единогласно решили запретить предоставлять подобные услуги мужчинам младше сорока лет. Также было запрещено трудоустраивать проституток в столовых и ресторанах. Поселковый совет в сотрудничестве с полицией и медицинским комитетом начали поиски подходящего для секс-индустрии места в поселке[341].

С началом Первой мировой войны станция Маньчжурия вновь оказалась атакована организованными преступными группами, которые совершали налеты на жилые дома, магазины и склады, вынуждая горожан оставаться дома, владельцев закрывать свои магазины, а общественную администрацию обеспечивать своих служащих оружием после наступления темноты[342]. Маньчжурская криминальная история показывает, что преступления по большому счету совершались внутри сообщества российских подданных и редко пересекали границы, разделяющие национальные группы.

Вскоре после завершения Русско-японской войны царское правительство с новой силой взялось за крупномасштабные планы реорганизации полосы отчуждения КВЖД в Маньчжурии. Ключевым элементом этих усилий было создание общественного управления в трех поселениях внутри железнодорожной концессии: Харбине, Хайларе и Маньчжурии. Новые общественные органы заменили Гражданское управление на территории КВЖД. Они получили право взимать налоги на недвижимость, налоги с продаж и другие налоги, контролировали торговлю, здравоохранение, городское планирование, образование и другие сферы общественной жизни[343]. Эти изменения в целом улучшили условия жизни, однако такое общественное управление не включало в себя никаких институтов самоуправления населения. Вместо этого их учреждение говорило скорее о желании России сдвинуть баланс сил в гибридных железнодорожных поселениях в свою пользу.

В мае 1908 года общественное управление пос. Маньчжурия приступило к исполнению обязанностей. Оно оставалось под надзором и контролем правления КВЖД до февраля 1921 года. Русский язык был официальным, и его председателем должен был быть российский подданный[344]. Маньчжурское общественное управление состояло из двух органов. Первый – Общее собрание, которое встречалось не реже двух раз в год. Этот орган был ограничен избирательным цензом, и только состоятельные налогоплательщики имели право на членство в нем. Совместно члены собрания решали общие вопросы, например вопросы налогообложения. Другой орган общественного управления состоял из поселкового совета и его председателя, троих представителей Общего собрания и одного, назначаемого КВЖД. Представители Общего собрания переизбирались каждые три года[345].

Избирательная система обладала большей эгалитарностью. Представители всех национальностей могли членствовать в собрании, так в 1912 году, например, правом голоса обладали сто семьдесят пять русских, тридцать шесть китайцев, восемь турок и по одному немцу, греку, итальянцу, японцу и американцу. Как минимум в теории китайцы и иностранцы могли также стать членами поселкового совета.

Несмотря на фасад равноправия всех национальностей, общественное управление в городе гарантировало превосходство русских. Неудивительно, что генерал-лейтенант Михаил Емельянович Афанасьев, заместитель управляющего КВЖД по общим делам, восхвалял превосходство выборной системы, так как «при известной сплоченности и внимательном отношении к выборам русского населения, партия китайцев никакого значения на исход выборов иметь не может»[346].

Однако система играла на руку российского правительства только тогда, когда каждый русский член совета придерживался линии КВЖД. Иначе обстояло дело в поселке Маньчжурия. Управление здесь привлекало эгоцентричных хвастунов, часто с криминальным прошлым, которые использовали власть с целью обогащения. Шумный и недобросовестный Аркадий Николаевич Никитин сменил уравновешенного Сергея Павловича Голикова на должности председателя поселкового совета в 1910 году. Оскорбления и драки не были редкостью на заседаниях совета во время его правления. Жители поселка Маньчжурия неоднократно требовали реформирования Общего собрания, чтобы положить конец клиентелизму, кумовству и власти популистских крикунов[347].

Предложение о реформах получило поддержку с неожиданной стороны – со стороны китайского электората. Несмотря на взятие монголами Хулун-Буира и падение китайского гарнизона в соседнем Лубине в начале 1912 года, китайцы, некоторые уже без бянь-фы (традиционной мужской косы), одетые и обутые на западный манер, возникли на маньчжурской политической сцене. Они были полны решимости утвердить политическое влияние в экстратерриториальном поселении. Однако методы их политического представительства и участия часто были сомнительны. Василий Иванович Аблов – русский член собрания – в июле 1912 года подверг критике то, как китайцы выбирали своих представителей в собрание. Служащие местных компаний появлялись на собрании от имени их владельцев, представляя, таким образом, не себя, а отсутствующих членов собрания[348].

Голоса таких делегатов были решающими на выборах в поселковый совет. Никитин с помощью китайских членов совета остался его председателем в июле 1912 года[349]. Российская пресса негодовала: «…русское население давно перестало быть хозяевами поселка, и на деле управляется он китайцами во главе с председателем поселкового совета Никитиным. Который, сплотив всю китайскую массу, раз и навсегда заручился их голосами… Конечно, китайцы, будучи практичным народом, предоставили голоса свои г. Никитину не даром; начали они с того, что платили чуть ли не половинного размера налога, а кончили тем, что стали фактически хозяевами поселка»[350]. После ожесточенных протестов противников Никитина на 9 октября 1912 года были назначены перевыборы. Никитин снова победил и был утвержден на должности председателя совета[351].

Во время очередных выборов в совет в январе 1916 года, происходивших в разгар Первой мировой войны и всего за год до отречения от престола Николая II, ни один из китайских избирателей, поддержавших Никитина, не участвовал в заседании. Председатель совета снова боролся за переизбрание, но дни его были сочтены. Более двухсот участников в один голос кричали: «Долой Никитина!» Обозленные жители пос. Маньчжурия телеграфировали в администрацию железной дороги в Харбин, требуя его снятия[352]. Они добились успеха, и в феврале 1919 года, в результате последних выборов в этот исполнительный орган под контролем КВЖД, подавляющее большинство снова оказались в руках русских. Путь от декоративной до подлинной демократии оставался еще долгим[353].

На первый взгляд, россияне в поселке Маньчжурия находились в привилегированном положении, так как считалось, что они доминируют в местных органах власти. Однако после поражения России в Русско-японской войне в 1905 году иностранные резиденты пользовались привилегиями экстерриториальности так же, как и в других китайских договорных портах. После войны Китай для удовлетворения требований Японии открыл станцию Маньчжурия и другие маньчжурские города для иностранной торговли. Таким образом, иностранцы, которых Россия прежде стремилась исключить, оказались сейчас у самой ее границы[354].

Когда маньчжурское общественное управление потребовало обложить налогами все предприятия, включая иностранные, появившиеся в результате открытия торговли на станции, напряжение усилилось. Маньчжурия, благодаря своему небольшому размеру и географической близости к России, была для русских своеобразным полигоном, где испытывались меры, которые затем внедрялись в Харбине и других железнодорожных поселениях зоны отчуждения. Дополнительные налоговые поступления были бы несущественны. Однако российские власти проявили решительность в стремлении начать сбор налогов с иностранных компаний, потому что были обеспокоены растущим нежеланием платить налоги среди русских и китайцев. Другой, менее очевидной причиной было стремление снизить чрезмерное потребление спиртного среди русских солдат на аргунском фронтире. Под этим предлогом были введены очевидные санкции против алкогольных магазинов, принадлежащих французам и немцам. Консул США в Харбине Роджер Грин посчитал эти действия абсурдными. Никто, рассуждал он, не мог поверить, что законно существующие магазины – настоящие виновники проблемы алкоголизма: «Маньчжурия – известный центр масштабной контрабандной торговли спиртными напитками, и… для солдат не составит труда получить весь алкоголь, за который они только могут заплатить, из других источников»[355].

Начиная с 1910 года поселковый совет Маньчжурии использовал все возможные способы увеличения налогообложения нерусских жителей и иностранных предприятий поселка. Они должны были оплачивать налоги так же, как российские и китайские подданные. Российские чиновники утверждали, что налоги идут на благоустройство поселка, обеспечение его инфраструктурой, улучшение санитарных условий, на полицию, бесплатное образование и другие блага для всех жителей, независимо от их происхождения[356].

Иностранные торговцы, однако, отказались платить свою долю, и российские власти перешли к крайним мерам. 17 июня 1911 года нанятые незадолго до этого стражи порядка были расставлены перед всеми предприятиями, которыми владели иностранцы. Полиция была проинструктирована не пропускать посетителей, пока те не предъявят иностранные паспорта. Те, кто пытался войти в магазины в обход, «были грубо вытолкнуты и предупреждены о возможном аресте». Эти меры коснулись двенадцати турецко-армянских, трех греческих и одного австрийского предпринимателей – в основном торговцев спиртным, продуктами и выпечкой. Позже распространились сообщения, призывающие к бойкоту всех иностранных магазинов[357]. Российские сторонники запрета скрывались за псевдодемократическим фасадом общественного управления, объясняя через прессу, что «торговлю воспретили не русские, а поселковое самоуправление, избранное русскими, китайцами, японцами, американцами и т. д.». Заместитель председателя поселкового совета Яков Федорович Шардаков выломал вывеску и закрыл магазин турецкого бакалейщика, арендовавшего помещение в его доме[358].

Готовые защищать экстерриториальные торговые привилегии немецкие и французские дипломаты решительно протестовали против препятствий, учиняемых их гражданам и другим иностранным торговцам, находящимся под их защитой, и вмешивались в процесс поиска решения проблемы. Китайцы, однако, заняли в конфликте пассивную позицию. Ситуация смягчилась только после того, как Франц Кун – немецкий вице-консул в Харбине – сам прибыл на станцию для посредничества в переговорах между поселковым советом, железнодорожной администрацией и иностранными торговцами[359]. 4 августа 1911 года, через семь недель после объявления бойкота, полицейские караулы, расставленные перед магазинами, которые принадлежали уклонявшимся от налогов иностранцам, были наконец сняты. Затем Россия пошла на некоторые уступки, а владельцы магазинов начали платить налоги в том же размере, что и русские[360].

Вплоть до революции в России ст. Маньчжурия была особым местом на границе России и Китая. Расположенный на китайской территории, но находящийся внутри экстерриториальной зоны железной дороги, поселок фактически пребывал под российским контролем. Власть России, однако, была ограничена, часто не воспринималась всерьез. Иностранцы, пользуясь статусом поселения как договорного порта, получили здесь привилегии экстерриториальности, которые ими рьяно отстаивались. Китайское присутствие до 1912 года воплощала таможня, а также военный гарнизон в близлежащем Лубине. Маньчжурия была истинно международным поселением, находящимся между империями. Границы между различными этническими группами в поселке не всегда были прочерчены ясно. Некоторые россияне объединялись с китайцами в поселковом совете, другие же – усложняли жизнь своих соотечественников, терроризируя их.

После Февральской и Октябрьской революций 1917 года различные группы боролись за власть в Сибири, на Дальнем Востоке, российской концессии в Маньчжурии, а также в степях и деревнях Приаргунья. Попытка большевиков захватить власть вскоре была пресечена забайкальским казаком Григорием Михайлович Семеновым. Недавно созданный им монголо-бурятский полк очистил от коммунистических сил поселения вдоль железной дороги на восток от Читы и на запад от Большого Хингана. 1 января 1918 года его войска обезоружили российский гарнизон на ст. Маньчжурия. После взятия контроля над пограничным поселком Семенов приступил к разгрому поселкового совета, который, по его мнению, «носил явную социалистическую окраску». Его приспешники ворвались в клуб железнодорожников, где собралось несколько сотен делегатов общего собрания и наблюдателей. Там Семенов лично унизил членов собрания – коммунистов, обратившись к ним: «…дураки и ослы, примкнувшие к большевикам по глупости и неспособности разобраться в сущности большевизма»[361].

Несмотря на довольно уверенное наступление Семенова на российско-китайскую границу, «Особый маньчжурский отряд», как назывались его войска в это время, потерпел поражение от большевиков весной 1918 года и отступил на восток. В августе 1918 года Семенову, однако, удалось вернуть Забайкалье. Там, при поддержке японской экспедиционной армии атаман забайкальских казаков закрепился на окраине Российской империи и установил режим террора, продлившийся два года[362]. Отряд Семенова воплотил в себе сложные отношения центральной власти и казаков, которые иногда проявляли независимость от центра. Следуя за Семеновым, казаки, преданные царской власти, не могли перейти на сторону большевиков, не нарушив собственный военный кодекс. Отряд также олицетворял этническое смешение, характерное для аргунского фронтира, – войска Семенова включали бурят, монголов и даже евреев.

Однако существует еще одно имя, связанное с поселком Маньчжурия и Аргунским бассейном в годы Гражданской войны. В 1918 году Семенов поручил барону Роману фон Унгерн-Штернбергу командование железнодорожной станцией Даурия. Потомок знатной семьи балтийских немцев в конечном счете разошелся с Семеновым и возглавил добровольную Азиатскую конную дивизию – разношерстную группу, включавшую татар, бурят, русских, китайцев, монголов и других наемников. В поисках припасов его войска часто грабили поезда, проходившие через Даурию. После того как в 1920 году Унгерн был вытеснен частями Красной армии и забайкальскими партизанами во Внешнюю Монголию, он, пользуясь антикитайскими настроениями монголов Халхи, начал призывать их возродить Великую монгольскую империю. Летом 1921 года слухи о том, что войска Унгерна двинутся из Монголии в сторону железнодорожной зоны, снова создали панику, в особенности среди еврейских и китайских торговцев ст. Маньчжурия. К счастью для них, в середине августа Унгерна схватили у российско-монгольской границы и казнили[363].

Русская революция 1917 года и Гражданская война 1918–1921 годов свели на нет все попытки установления пограничного контроля. Нестабильные властные отношения, недостатки законодательства, хождение нескольких валют и различные сети обменов означали, что товары и люди пересекали российско-китайскую границу совершенно бесконтрольно. Репутация таможенников была замарана еще до Первой мировой войны[364]. Казаки во многих пограничных деревнях открыто выступали против российских таможенников и налоговых инспекторов. «Раз нет царя – нет и таможни» – стало девизом тех дней. Жители требовали, чтобы таможенники покинули свои посты. Если они сопротивлялись, люди оскорбляли их и некоторых выгоняли. Время от времени офицеры таможни даже обстреливались контрабандистами[365].

Даже на крупных переездах, таких как станция Маньчжурия, авторитет таможенников сошел на нет сразу, как только стало известно о Февральской революции 1917 года. В октябре 1917 года солдаты отказывались предоставлять свой багаж для инспекции, а местные казаки переодевались в солдатскую форму, чтобы пересечь границу незамеченными[366]. В годы Гражданской войны Унгерн и Семенов пользовались безвластием между Читой и китайской границей и пресекали любую возможность пересмотра тарифов. Железнодорожная станция Маньчжурия к этому времени была запружена спекулянтами так, что многие обычные пассажиры испытывали сложности в приобретении билетов[367]. Когда солдаты, казаки и различные авантюристы объединились против таможенных властей и железнодорожное сообщение погрузилось в хаос, стало очевидно, что империя и ее все еще неполноценный пограничный контроль оказались на грани разрушения.

Станция Маньчжурия во время Русской революции и Гражданской войны стала перевалочным пунктом для десятков тысяч беженцев и ссыльных из Российской империи. Фактически только благодаря железной дороге подобная массовая эмиграция в Китай оказалась возможна. Для большинства эмигрантов ст. Маньчжурия была всего лишь остановкой на пути в Харбин, Шанхай и другие места[368]. Однако оставить позади революционную Россию не означало оказаться в безопасности – люди Семенова действовали на обеих сторонах границы; они охотились за политическими врагами и искали источники обогащения.

Ил. 11. Американский красный крест раздает еду беженцам в Маньчжурии, 1 сентября 1918 года. После Русской революции для десятков тысяч беженцев из Российской империи Маньчжурия стала основным пропускным пунктом в Китай (Библиотека Конгресса; LOT 2444)

После 1917 года новая власть в Москве заявила о приверженности антиимпериализму и объявила равенство с Китаем. Однако Москва ввела китайцев в заблуждение, заявив о своем намерении отдать КВЖД Китаю без компенсации. Уже в 1920 году стало очевидно, что эти слова ничего не стоили. Советский Союз продолжил линию царского правительства, когда начал укрепляться вдоль границ с Китаем, забыв об обещаниях отказаться от прежних привилегий в этой стране[376].

Китайцы, со своей стороны, игнорировали большевистские дипломатические маневры и стремились воспользоваться беспорядками в революционной России. Например, в 1921 году Китайская республика вынудила Дальневосточную республику признать Железнодорожный разъезд 86 – первую станцию на российской территории – нейтральной зоной между обоими государствами на основе так называемого Соглашения Рябикова, названного так по имени российского подписанта. Китайское военное присутствие на российской территории стало возможно в обмен на продолжение работы советских учреждений на ст. Маньчжурия[377].

Большевики решили попытаться восстановить колониальные привилегии в Маньчжурии и аннулировать Соглашение Рябикова как только получили контроль над Дальним Востоком. Весной и летом 1922 года Москва приступила к этому маневру, а российская эмигрантская пресса начала распространять слухи о неизбежном прибытии советских войск в железнодорожную зону, внушая страх русским жителям ст. Маньчжурия[378]. Однако советское руководство реалистично оценивало свои возможности. Народный комиссар иностранных дел Георгий Васильевич Чичерин писал, что в условиях возможных столкновений с армией Чжан Цзолиня, разбросанными белыми войсками и японскими гарнизонами «занятие всей Восточной Китайской железной дороги нашей армией нам в настоящее время не под силу». Только иногда Красная армия получала разрешение на пересечение китайской границы, выслеживая белые отряды в приграничных районах[379].

Обе стороны, стремясь понять пределы своих возможностей, между 1921 и 1923 годами неоднократно вступали в конфликты на ст. Маньчжурия или на границе в ее окрестностях. Советская сторона препятствовала свободному перемещению китайских солдат на территории Железнодорожного разъезда 86, а китайские власти настойчиво требовали перенесения советской таможни из поселка на советскую территорию[380]. Взяв дело в свои руки, в июне 1923 года китайские и российские эмигрантские полицейские захватили здание советской таможни и арестовали одного советского караульного[381]. Конфликт обострился, когда осенью 1923 года недалеко от станции произошло столкновение советских пограничников и российских эмигрантов, служивших в Китайской морской таможне. Это привело к дипломатическому кризису между Москвой и Мукденом, где располагалась резиденция маньчжурского военного правительства[382]. Москва постепенно усиливала давление на Чжан Цзолиня, хотя и не стала направлять десять тысяч солдат на обе конечные железнодорожные станции: Маньчжурию и Суйфэньхэ, как было предложено в октябре 1923 года полномочным послом в Китае Львом Михайловичем Караханом. После того как китайцы и служащие на них российские эмигранты атаковали экипаж советского поезда на ст. Маньчжурия, Москва отправила в Железнодорожный разъезд 86 бронепоезд[383].

Напряженная ситуация оказала серьезное влияние на жизнь гражданского населения. Сообщалось о нескольких случаях, когда китайская полиция на станции жестоко обращалась с русскими[384]. Остатки забайкальского казачьего войска, бывшие семеновцы, неоднократно нападали на свои родные приаргунские деревни, еще более дестабилизируя и без того шаткую ситуацию на границе. В октябре 1922 года, например, примерно сотня белогвардейцев напала на Абагайтуй[385]. Китайцам в конечном счете не удалось изменить баланс сил на границе в свою пользу. После включения Дальневосточной республики в состав Советской России в 1922 году они вынуждены были отозвать свои войска из советского Железнодорожного разъезда 86, а советская таможня продолжила действовать на ст. Маньчжурия. Продолжительные и изнурительные переговоры 1924 года привели к тому, что пекинское и мукденское правительства согласились признать КВЖД сугубо коммерческим предприятием, находящимся в совместном управлении Советского Союза и Китая[386]. Таким образом, китайцы так и не смогли отменить старые царские и новые большевистские привилегии на своей территории. 5 октября 1924 года над зданием консульства в поселке был поднят советский флаг[387]. Ответом Чжан Цзолиня на этот обновленный советский империализм стало продление китайского контроля над железнодорожной зоной в 1920-х годах. Совместное управление железной дорогой в результате осуществлялось двумя сторонами в атмосфере общей враждебности[388].

После Русской революции баланс сил на ст. Маньчжурия и на других участках бывшей железнодорожной концессии хоть ненадолго, но изменился в пользу Китая. Например, в 1920 году российская экстерриториальность была отменена. Когда в феврале 1921 года поселковый совет оказался под управлением подконтрольного Китаю Особого района трех восточных провинций, власть перешла к китайцам[389]. Китайские солдаты были расквартированы в городе и уже не русские, а китайские полицейские патрулировали улицы. Китайский юань заменил русский рубль в качестве платежного средства. Военное правительство маршала Чжан Цзолиня, в обход органов местного самоуправления, попыталось обложить прямыми налогами торговцев и население. Только после яростных протестов поселкового совета при внушительной поддержке управляющего КВЖД Бориса Васильевича Остроумова большинство запланированных налогов было отменено[390].

Однако потеря политической власти на ст. Маньчжурия не означала, что старые российские и новые советские элиты были неспособны сдерживать влияние новых китайских хозяев. Фактически близость поселения к Советскому Союзу дала большевикам возможность продемонстрировать здесь власть даже более решительно, чем в Харбине. Таким образом, ст. Маньчжурия превратилась в поле битвы большевиков и российских эмигрантов за контроль. Бывшие царские чиновники сохранили свои должности в поселке, даже несмотря на то что большевики достаточно рано установили свои формальные и неформальные структуры. Представитель Дальневосточной республики в феврале 1921 года приступил к своим обязанностям в пограничном поселении и под его руководством были созданы структуры Коммунистической партии. Однако политическая работа среди русского населения была затруднена. Китайская полиция, отчасти следуя указаниям Чжан Цзолиня, была намерена ликвидировать большевистские структуры в первую очередь из-за увеличения провокаций со стороны эмигрантов. Таким образом, большевики, вынужденные действовать тайно, обладали только нерегулярными контактами с вышестоящими организациями в Харбине и Чите. Более того, неформальные советские структуры соперничали с формальными. Следовательно эффективность деятельности большевистских агитаторов среди местного населения оставалась незначительной вплоть до середины 1920-х годов[391].

Ключевым элементом политической работы в городе было получение преимущества во влиянии на общественную жизнь в условиях политического противостояния красных и белых. Большевики, получив поддержку нескольких сотен железнодорожников, работавших в поселке, начали доминировать в публичном пространстве с самого начала. Общественная жизнь ст. Маньчжурия замерла на пятую годовщину Октябрьской революции в 1922 году. Большинство русских магазинов и общественных институтов не открылось. Профсоюзы дали рабочим и служащим выходной. Днем горожане отметили этот праздник демонстрацией, а вечером был устроен спектакль в железнодорожном училище. Даже председатель антикоммунистического совета Вениамин Васильевич Сапелкин направил поздравление Борису Александровичу Похвалинскому – новому уполномоченному Дальневосточной республики[392].

Однако вскоре, когда эмигранты начали подавлять большевистскую деятельность, праздники, политические митинги, секретные собрания и другие события превратились в арену борьбы между красными и белыми. Один такой случай произошел, когда советский уполномоченный устроил 2 февраля 1923 года проводы для группы солдат Красной армии в железнодорожном клубе. Программа праздника включала выступление русского оркестра и два номера популярного эмигрантского драматурга и сатирика Аркадия Тимофеевича Аверченко. Как только закончилась первая часть выступления, железнодорожная полиция вышла на сцену и заблокировала все выходы. Печально известный помощник коменданта китайской полиции, которого русские в городе называли «Василий Иванович», потребовал немедленного прекращения мероприятия. После некоторых разбирательств под наблюдением полицейских с бамбуковыми палками наготове стороны договорились, и были разрешены танцы и чаепитие. Гости, однако, больше не были настроены праздновать. Музыка больше не играла, и вскоре все разошлись по домам. Эмигранты смогли испортить вечер коммунистов. И хотя «Василий Иванович» был гражданином Китая, предполагалось, что он действовал по указанию генерал-лейтенанта Вениамина Вениаминовича Рычкова, служившего ранее у лидера белого движения Колчака и назначенного сейчас начальником железнодорожной полиции в Харбине[393].

Коммунистические праздники стали особой причиной раздражения. Китайские власти просто запретили празднование годовщины Октябрьской революции в пос. Маньчжурия в 1923 году. Организаторы в ответ перенесли собрание на советскую территорию. По возвращении домой на ст. Маньчжурия они были встречены отрядом китайской полиции. Полицейские – русские эмигранты проверили их документы и арестовали несколько человек[394]. Первого мая 1924 года советские железнодорожники собрались внутри маньчжурского железнодорожного депо. Даже несмотря на то что на этот раз китайские власти разрешили мероприятие, китайская и русская эмигрантская полиция потребовала немедленной отмены митинга. Несколько железнодорожников были арестованы, знамена и портреты Ленина конфискованы. Полиция в тот вечер разогнала членов профсоюза и их семьи, которые собрались в кинотеатре[395]. Однако после взятия КВЖД советской властью в 1924 году русские эмигранты более не могли полагаться на помощь китайцев в деле саботирования советских мероприятий на ст. Маньчжурия. В июле 1924 года китайские власти одобрили поездку в советскую Мациевскую, расположенную поблизости. Члены профсоюза, девушки и юноши – члены комсомола и китайские школьники играли в футбол и занимались гимнастикой в зеленой степи[396].

После укрепления власти большевиков в маньчжурской железнодорожной зоне во второй половине 1920-х годов, никто больше не мешал им проводить свои праздники так, как им хотелось[397]. Коминтерн видел значимость ст. Маньчжурия, стратегически расположенной на границе, в качестве секретного канала между Китаем, Монголией и Советским Союзом. Поселок, по мнению некоторых эмигрантских авторов, превратился в оплот коммунистов: «…в Маньчжурии весьма много советских шпионов, чекистов, красноармейцев и коммунистов». Дипломаты, служащие таможни и железной дороги и владельцы парикмахерских похищали белых эмигрантов и высылали из железнодорожной зоны советских рабочих, которые подозревались в предательстве коммунистических идеалов. Они также способствовали проникновению большевистских агентов с заданиями в Китай и поддерживали китайских коммунистов, которые отправлялись в Москву[398]. Обратившись к воспоминаниям Чжана Готао о незаконном пересечении границы осенью 1921 года, мы узнали, что основатель китайской коммунистической партии был только одним из тех, кому помогли пересечь границу в эти годы[399].

Несмотря на усиление присутствия советской власти, взятие Китаем железнодорожной зоны изменило характер поселения. Маньчжурия еще напоминала русский провинциальный городок, с одноэтажными зданиями, построенными на русский манер, небольшими общественными парками, церковью и русскими извозчиками, однако она уже превратилась в китайский административный город. Здесь размещалась резиденция помощника комиссара по международным делам Хулун-Буира, администрация Лубиньского района и районный суд, а также представительства различных органов Особого отдела Трех Восточных провинций[400].

Советская власть, следуя примеру царского режима, сдерживала влияние китайцев в городе, но она едва ли могла остановить их наступление. В 1929 году 2937 советских граждан проживали на ст. Маньчжурия, в это число входили сотни железнодорожников, служащих советского консульства и таможни и сотрудников советских торговых компаний[401]. Увеличение грузовых и пассажирских перевозок усилило значимость станции как ключевого транзитного узла на границе между Китаем и Советским Союзом[402]. В городе действовали консульства Советского Союза и Японии, а также советская и китайская таможня. Ст. Маньчжурия была важным экспортным центром Северо-Восточного Китая, здесь размещались несколько представительств советских торговых предприятий, китайских и иностранных торговых компаний. Несмотря на политические и этнические трения, Маньчжурия сохраняла свой статус довольно космополитичного железнодорожного поселения на границе между Советским Союзом и Китаем[403].

Экономический пограничный контроль первого советского десятилетия отличался как преемственностью, так и изменениями. Употребление и контрабанда алкоголя оставались насущной проблемой на протяжении большей части 1920-х годов. Основанные на реальных событиях истории похождений пьяных казаков на Аргуни художественно осмыслялись. Например, популярная трехактная пьеса была поставлена в Народном доме в Харбине весной 1922 года. Эта несложная история критиковала как бандитизм в регионе, так и бесчеловечно жесткие меры, предпринимаемые большевиками[404]. Спирт оставался основным контрабандным товаром, составляя более трети всего объема незаконной перевозки товаров. Пропорциональная доля его снизилась только из-за того, что увеличилась незаконная торговля другими товарами. Контрабанда спиртным являлась основной заботой государства не только потому, что его потребление угрожало общественному здоровью и безопасности, но и потому что оплата за него часто осуществлялась золотом. Таким образом, государство стремилось пресечь двойные финансовые потери[405]. Только когда во второй половине 1920-х годов советское государство перешло к жестким мерам, китайские мелкие торговцы на правом берегу Аргуни постепенно исчезли. Экономические структуры фронтира продолжили отделяться друг от друга, поэтому зоны контакта местного населения постепенно сокращались. Советские жители приаргунских деревень больше не могли прогуляться за реку за выпивкой без угрозы оказаться арестованными.

Количество китайцев, занятых на советских золотых приисках, на советских рынках и в других секторах экономики, с укреплением советской власти на Аргуни начало снижаться и значительно уменьшилось в течение 1930-х годов, когда большинство китайцев было выслано из Советского Союза[406]. К этому времени пограничный контроль усилился, и пересечение границы значительно усложнилось. Бутылки были слишком тяжелыми для перевозки, а прибыль от продажи повседневных товаров, таких как спиртные напитки, была недостаточной и не покрывала всех рисков и неопределенности. С золотом же дела обстояли иначе, его продолжали переправлять через границу.

Контрабанда золота преобладала, однако уже не обычные старатели, казаки и железнодорожные пассажиры промышляли его перевозкой. Возникли другие сети контрабандистов и новые способы торговли. Отныне в контрабанде участвовали только определенные жители пограничья, которые использовали для этого свои знания языков и культур. Основной группой были китайцы, укорененные на русском востоке. Многие провели годы жизни бок о бок с русскими, некоторые даже приняли православие и женились на русских женщинах. Продолжительные социальные и экономические связи с русскими, что будет рассмотрено далее в этой главе, позволили им создать сложные контрабандистские сети, эффективно использовавшие оставшиеся лазейки в пограничном контроле.

Многие проблемы, возникавшие между советскими и китайскими таможенниками, остались со времен Первой мировой войны[407]. Морская таможня на китайской стороне по большому счету ограничила свою работу контролем импорта, экспорта и пассажироперевозок на двух основных пунктах въезда по КВЖД (Маньчжурия и Суйфэньхэ), а также в устье реки Сунгари и не покрывала всю границу[408]. Большевиков, однако, такая пористость границы бывшей Российской империи не устраивала. Социалистическая экономика предполагала контроль всех товаров и людей и не могла позволить себе нерегулируемую торговлю или вывоз капитала. Именно это принципиальное изменение в политике фундаментально трансформировало межграничные социальные отношения и экономические сети.

Несмотря на постепенное введение большевиками таможенного контроля, в 1920-х годах контрабанда расцвела. Согласно отчету Дальневосточного революционного комитета, предположительная стоимость контрабанды в 1924 году на границах советского Дальнего Востока составила около трети от ущерба на всех европейских границах. Население европейских территорий, однако, в девяносто раз превышало население советского Дальнего Востока. В 1923 году один процент населения был задержан по вопросам незаконной пограничной торговли еще слабым государственным органом. Поэтому неудивительно, что в октябре того же года комиссия Дальневосточного таможенного округа сообщала о «необычайном развитии контрабанды на ДВ (Дальнем Востоке. – Прим пер.) в размерах, угрожающих срывом внешней экономической политики сов (советской. – Прим. пер.) России». Спиртное, табак, чай, сахар, хозтовары и одежда – продукты, облагаемые самыми высокими тарифными и налоговыми ставками, составляли большую часть незаконно получаемых иностранных товаров[409]. Однако, исходя из стандартов царского времени, осудить русских, китайцев и представителей автохтонных народов за контрабанду было бы несправедливо. «Обнаруженная контрабанда, в большинстве своем, является для местного потребления и редки случаи, когда крестьянское население пограничной полосы занимается торговлей контрабандой городского потребления с целью наживы. Ввоз контрабанды городского потребления ведется исключительно контрабандистами – профессионалами, которые, минуя связь с китайскими бакалейками, закупают большими партиями товары в крупных китайских центрах»[410].

Выделим три основные причины всплеска незаконной торговли в первые советские годы. Первая: определение контрабанды большевиками фундаментально отличалось от бытовавшего в царские годы понимания. Большевики уже в 1918 году установили государственную монополию на иностранную торговлю. Они стремились получить полный контроль над импортом и экспортом. Независимые торговцы в России, в особенности на Дальнем Востоке, до 1917 года в основном имели дефицит торгового баланса с Китаем[411]. Некоторые историки утверждают, что к середине 1920-х годов торговый баланс перешел в профицит из-за запрета государством личной и неформальной торговли на границе[412]. Торговля с Китаем с этого момента велась только лицензированными государством органами – ситуация иронически похожая на разрешенную государством российско-китайскую караванную торговлю в первой половине XVIII века.

Вторая причина заключалась в недостатках социалистической плановой экономики. Постоянный недостаток на регулируемом государством потребительском рынке, слабая сеть продаж в деревнях, высокие цены на советские товары и непомерные пошлины на китайские товары ухудшили ситуацию с обеспечением местного советского населения на международной границе. Однако, в отличие от своих сограждан в глубине страны, жители пограничья все еще обладали возможностью преодолеть эти недостатки. Десятилетиями они покупали товары на китайском берегу. Никто, казалось, не хотел менять свои привычки. Даже советские граждане в униформе практиковали это, поэтому гражданское население вскоре вернулось к пониманию местной пограничной торговли как «законного дела»[413]. Новое законодательство и недостатки контролируемой государством потребительской структуры фактически превратили всех местных жителей в контрабандистов.

Третий фактор, приведший к росту контрабанды, – это реструктуризация пограничного контроля после того, как охрана границы в 1922 году была передана Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК)[414]. Изменения политики отразили усиление задач пограничного контроля. Больше он не ограничивался фискальным контролем и пресечением незаконной торговли, отныне упор делался на паспортный контроль и регулирование перемещений. Значимость таможенных служб в результате этой реформы снизилась. В 1924 году на советском Дальнем Востоке многие таможенные посты были ликвидированы – одиннадцать только в читинском таможенном округе. На оставшихся постах было произведено сокращение штата[415]. Одновременно с этим государство усилило военный контроль. Пять пограничных отрядов были сформированы в Забайкалье. Среди них был 9-й кавалерийский пограничный отряд с управлением, расположенным в Даурии. Отвечая за почти шестисоткилометровый участок границы, этот отряд включал четыре пограничных командных пункта и один пропускной пункт в Мациевской[416]. Однако силы советских пограничников на Дальнем Востоке, составлявшие примерно 2282 человека, оставались крайне недостаточными. На всей советской дальневосточной сухопутной границе каждый командный пункт (25–30 человек) и пограничный пост (10 человек) отвечал за участок в среднем примерно в семьдесят три километра. Низкая мораль, недостаток лошадей и экипировки, зависимость от местных крестьян в вопросах жилья и отсутствие дисциплины еще больше снижали эффективность этих войск. Некоторые русские с тревогой смотрели через границу: «Совсем другую картину представляет Китай. Охрана границы им осуществляется громадным по численности количеством войск – около 40 тыс. человек против наших 2000… китайские таможни находятся в руках англичан, не занимающихся какой-либо борьбой с контрабандой»[417].

Эффективный контроль в таких неблагоприятных условиях был невозможен. Пористая граница все еще обеспечивала процветание скрытой от глаз государственных органов контрабанды. Информированные об этих проблемах члены Дальневосточной окружной комиссии по борьбе с контрабандой пытались убедить правительство в Москве принять прагматические меры. Среди прочего в 1923 году они предложили ослабить государственное лицензирование иностранной торговли, снабжать границу большими объемами повседневных товаров, разрешить местную пограничную торговлю и серьезно снизить пошлины на алкоголь. Просьбы эти по большому счету были проигнорированы[418].

Контрабанда начала заметно уменьшаться только во второй половине 1920-х годов, в особенности после того, как в 1928 году Советский Союз свернул Новую экономическую политику, которая допускала определенную степень коммерческой деятельности частных лиц[419]. Контрабандисты больше не имели доступа в магазины, на ярмарки и в другие места, где они могли бы легко сбыть свои товары. Другие факторы также способствовали снижению незаконных перевозок. Советская политика в отношении контрабанды в эти годы в целом сменилась с мягкой на жесткую. В апреле 1926 года для очистки пограничной полосы от контрабандистов Центральный исполнительный комитет разрешил ОГПУ использование на советском Дальнем Востоке внесудебных мер. Государственные власти приговаривали нарушителей к высшей мере, заключению в лагеря и к высылке. В сентябре 1927 года Москва решила выселять контрабандистов-рецидивистов из пятидесятикилометрового участка приграничной зоны. Областные и районные комитеты были уполномочены осуществлять депортацию в связи с крупными масштабами контрабанды.

Чистки и жестокие наказания участников профессиональных сетей контрабандистов привели не только к снижению контрабанды. Согласно уполномоченному ОГПУ по Дальнему Востоку, к 1928 году эти крайние меры также изменили суть и характер контрабанды: «…если в прошлом преобладали группки одиночек-контрабандистов, с контрабандой чисто потребительского типа, то в данный момент мы наблюдаем совершенно обратное, то есть групповое водворение к нам контрабанды… обязанности же по водворению к нам контрабанды приняли на себя в большинстве китайцы и корейцы, так как последние в следствии того, что проживают на территории Китая, менее уязвлены проводимой нами карательной политикой, ибо при задержании они лишаются лишь товара»[420]. Участники таких групп набирались среди беднейших работников-мигрантов. Часто нанятые торговцами в качестве курьеров, они зарабатывали гораздо меньше, чем контрабандой.

Начиная с конца 1920-х годов коллективизация кочевых пастухов и оседлых крестьян, репрессии против так называемых антисоветских элементов в пограничном регионе и введение режима пограничной зоны, повлекшее за собой крупномасштабные экстрадиции, еще сильнее уменьшили возможности осуществления контрабанды. Фактически депортация оказалась одним из самых безжалостных и грозных инструментов в советском пограничном арсенале. Во время правления Иосифа Сталина контрабанда превратилась в жестоко наказуемое политическое преступление. Контрабандисты осуждались как враги общественного и морального порядка, а само слово «контрабандист» в устной речи фактически приравнивалось к слову «предатель». Во многих случаях, однако, обвинения в контрабанде оказывались только удобным предлогом для ареста. В следующей главе будет показано, что многие из задержанных и обвиненных в контрабанде вообще никогда не пересекали границу и тем более никогда не занимались незаконной торговлей.

Однако, возможно, самая значимая причина такого драматического падения контрабандной деятельности заключалась в военном противостоянии на границе с Маньчжурией[421]. Советско-китайский конфликт по вопросу контроля над КВЖД в 1929 году и оккупация Маньчжурии Японией с 1931 года, которые обсуждаются в следующей главе, спровоцировали истерический страх войны на восточных рубежах Советского Союза и привели к наращиванию военной мощи вдоль границы с японским марионеточным государством Маньчжоу-го на Северо-Востоке Китая. Международные процессы, а не только государственная политика, боровшаяся с нарушителями, привели к успешному упразднению контрабанды[422].

Потребовалось более тридцати лет для создания на государственной границе такого эффективного таможенного контроля, который бы распутал неформальную русско-китайскую экономику в Аргунском бассейне. Используя собственные методы, большевики продолжили то, что начало царское правительство. Некоторые новые межграничные сети все же возникли после 1917 года, особенно те, которые обеспечивали незаконную межграничную торговлю, а нерегулируемые перевозки товаров возросли в первые советские годы. Однако в 1930-х годах в связи с внутренними реформами и столкновениями с внешними врагами Москва наконец преуспела в разрушении традиционных и новых экономических межграничных связей.

До этого мы фокусировались на механизмах таможенного контроля, методах пересечения границы и незаконной перевозки товаров. Историческое исследование контрабандной торговли, однако, интересуется не только официальными потерями государственных доходов, приобретениями неформальной экономики и способами государственного контроля. Изучение контрабандистских сетей и историй конкретных нарушителей также позволяет нам лучше узнать межэтнические контакты и условия, побуждавшие нарушителей делать тот или иной выбор, и, таким образом, предоставляют нам редкую возможность рассмотреть контекст этого явления. Мы рассмотрим, как и почему зоны контакта, которые объединяли жителей пограничья – представителей различных этнических и национальных групп, возникли и исчезли. Контрабанда через советско-китайскую границу будет проанализирована на микроуровне.

Диахроническое сравнение судеб различных контрабандистов показывает постепенно сужающиеся возможности взаимодействия между коренными народами, русскими и китайцами на Аргуни. Изначально контрабанда, по сути, не была чем-то необычным. До середины 1920-х годов почти каждый житель пограничья, будь то крестьянин, бродяга или налоговый инспектор, мог бы быть тайным дилером. Покупка товаров за границей для многих людей была еще обычным делом, потому что запрет импорта долгое время относился только к определенным товарам, а граница еще была проницаемой. Еще до Первой мировой войны группы профессиональных контрабандистов снабжали население, проживавшее дальше от границы, запрещенными ранее товарами[423].

К 1930-м годам, когда зоны контакта между советскими и китайскими жителями пограничья существенно сократились, обычный пассажир поезда, бурятский пастух, русский казак или китайский старатель с золотого прииска уже не могли участвовать в контрабанде золота, спиртного или валюты. Возникли новые стратегии и более сложные контрабандные сети. Перевозка товаров теперь подразумевала равное участие китайских, русских и бурятских жителей пограничья, которые использовали различные идентичности и часто способность изъясняться более чем на одном языке[424]. Такая ситуация продлилась несколько лет, а затем усиливающийся военный и политический контроль границы и пограничного региона уничтожил то, что осталось от контактов коренных жителей, местных русских и китайцев. Даже сложные сети опытных контрабандистов со временем исчезли. И незаконные перевозки осуществлялись уже только людьми, обладавшими особыми государственными привилегиями, как будет показано далее.

История одной группы советско-китайских контрабандистов позволяет понять методы контрабанды, используемые в 1930-х годах, и должна рассматриваться не как отдельное явление, попавшее в архив, а как норма для того времени. Центральной фигурой в этой истории был сорокашестилетний Аркадий Адольфович Янечек из Борзи, расположенной менее чем в двух часах езды на поезде Забайкальской ветки железной дороги от границы. Следователи ОГПУ обыскали дом Янечека 17 июня 1931 года. Ни самого героя, ни его жены и детей не было дома. Вместо них офицеры обнаружили четырех сидящих за кухонным столом китайцев.

Во время обыска дома следователи нашли различные серебряные и золотые предметы, платья, костюмы, несколько метров белого шелка, шерстяные пуловеры, полотенца и много чая. Все эти сокровища, по словам Янечека, были куплены законно, а одежда и ткань не были новыми. Следователи обвинили Янечека в незаконном импорте иностранных тканей и чая из ст. Маньчжурия для реализации среди русских. Также его обвинили в том, что он покупал золотые и серебряные предметы в Советском Союзе и нелегально перепродавал их за границу[425].

Двое жителей Борзи – китайский рабочий Ван Личен и уборщица Марфа Егоровна Бурцова – выступали в качестве свидетелей обвинения. Бурцова недавно видела, как «какие-то китайцы» брали одежду, которая хранилась в доме Янечека в Борзе для перевозки ее дальше на север на шахту Белуха, где они обменивали ее на золото и серебро. По словам Бурцовой, это продолжалось год. Ван, женатый на русской китаец, подтвердил слова Бурцовой. Он добавил, что Янечек сам часто продавал контрабандные товары жителям борзинского района. Говорилось также, что он получал импортные ткани у китайских контрабандистов, которые, в свою очередь, перевозили золото и серебро, получаемое от Янечека[426].

Аркадий Янечек был необычным советским гражданином, поэтому у него было много китайских друзей. Рожденный в 1885 году в Волынской губернии (сегодня северо-западная Украина), с 1907 по 1928 год он работал на российскую и советскую таможню в разных местах и на разных должностях. Дольше всего он проработал на таможне на ст. Маньчжурия – девять лет на должности секретаря. Этого времени оказалось достаточно, чтобы подружиться с китайскими жителями города, как сам он отметил: «Маньчжурских купцов, заехавших ко мне – я знаю из них одного Шин-Фон-Бин, а остальные для меня незнакомые, связи с ними никакой не имею. Познакомился с ним во время проживания в поселке Маньчжурия, так что я у него всегда торговался». Во время допроса Шин, уроженец провинции Шаньдун, также признался в связях с Янечеком, отметив, что дела они вели с 1922 года.

После того как Янечек уехал из города в Борзю в июле 1923 года, его отношения с Шин Фонбином не прекратились. До 1930 года Шин Фонбин ездил в Москву, Екатеринославль (сейчас Днепр), Каменец-Подольский и другие советские города, где он продавал вещи на улицах. Когда советские офицеры спросили его, что он и три других китайца делали в доме Янечека в Борзе, он ответил на хорошем русском языке, что они остановились там по пути в западный Китай, куда они едут в поисках работы. Они хотели попасть в Синьцзянь через Советский Союз, а так как бюджет их был скуден, они решили купить билеты сначала только до Борзи и заехать ненадолго к Аркадию Янечеку[427].

Протокол допроса демонстрирует тесные китайско-русские связи, которым не мешали культурные барьеры и национальные чувства. Можно даже забыть о том, что в 1929 году Китай и Советский Союз воевали, а основным полем боя была именно ст. Маньчжурия. Социальная ткань сонного железнодорожного городка Борзя, примерно в 110 километрах от границы с Китаем, показывает, что в 1930-х годах граница не была герметично закупорена. Множество китайских граждан, таких как Шин Фонбин, а также китайские старатели, на расположенном неподалеку прииске Белуха, еще жили и работали в советском пограничном регионе.

Шин Фонбин и Аркадий Янечек, как и другие представители коренных народов, китайцы и русские, которые жили во фронтире, существовали за пределами установленного культурного пространства. Янечек почти десять лет проработал на таможне на ст. Маньчжурия. Эта работа позволила ему познакомиться с повседневной жизнью китайцев и наделила стратегическим знанием, которое он смог использовать для получения прибыли, занимаясь своим незаконным делом. Связи с Россией Шин Фонбина были также тесны: в течение нескольких лет он ездил по Советскому Союзу, продавая свои товары на черном рынке. Он хорошо говорил на русском языке, был знаком с русской культурой и являл собой включенность китайских мигрантов в российское, а затем и советское общество.

Разница этих двух контрабандистов в том, что Аркадий Янечек, даже проведя девять лет в мультикультурном городе на китайской земле, скорее всего, так и не овладел китайским языком. Уже Оуэн Латтимор, ведущий исследователь Внутренней Азии, отмечал это удивительное различие русских и китайцев этой местности. Успешные русские обычно не учили китайской язык, не создавали с китайцами семьи и не жили как китайцы, в то время как успешные китайцы довольно часто знали русский язык, женились на русских или вообще «становились русскими»[428]. Не все участники этих сетей были мигрантами. Благодаря продолжительным связям с китайцами Янечек, кажется, приобрел определенное понимание китайского менталитета и хорошо с ними сходился. Образ жизни обоих мужчин пересекался, и, несмотря на незнание Янечеком языка, оба они обладали глубоким знанием культуры «другого», что позволяло им в случае необходимости совершать осознанный выбор между культурными вариантами, даже когда их фронтирная культура все больше обрезалась государственной дисциплиной и территориальностью.

На протяжении 1930-х годов зоны контакта русских, представителей коренных народов и китайцев сокращались, а значит уменьшались и возможности запрещенной торговли на советско-маньчжурской границе. Даже для местных жителей с космополитическими биографиями тайная передача товаров все больше усложнялась. Незаконная деятельность теперь по большому счету стала делом привилегированных элит. Определенные профессиональные полномочия, какими, например, обладали дипломаты, могли стать предпосылкой к занятию контрабандой.

В 1930-х годах русская эмигрантская пресса в Харбине задорно описывала случаи, когда советские дипломаты перевозили маньчжурские граммофонные пластинки и семена цветов через советско-маньчжурскую границу[429]. Фактически эмигрантские газеты были полностью правы, обнародуя последние оставшиеся лазейки на границе и тех, кто их использовал. Именно в годы существования Маньжоу-го, когда такие люди, как Шин Фонбин и Аркадий Янечек, уже не могли поддерживать контакты, сотрудники советского консульства в городе Маньчжурия стали извлекать выгоду от усиливавшихся торговых отношений Германии и Маньжоу-го[430].

Жена советского консула в г. Маньчжурия Лидия Владимировна Зимина в 1941 году стала ключевой участницей этих незаконных операций. Она работала в паспортном столе консульства. Там, согласно следственным документам, фальсифицируя квитанции, она присваивала доходы с транзитных сборов, оплачиваемых немецкими компаниями советскому консульству, например за импорт арахиса и других товаров из Маньжоу-го. Обворовывая таким образом представителей этих компаний, она обогатилась более чем на девять тысяч рублей. Муж прикрывал ее деятельность, и, когда ревизия начала детальную проверку счетов, он попросту ее распустил.

Семья дипломатов вела довольно роскошный образ жизни за пределами консульства. Они покупали у местных торговцев в городе Маньчжурия всевозможные товары в кредит. Когда же газета «Харбинское время» сообщила, что в Маньчжурию назначен новый советский консул, владельцы магазинов поняли, что Зимины навсегда уехали, так и не выплатив долги. Смелость семьи Зиминых, возможно, была исключительной. Однако они пользовались дипломатической неприкосновенностью, общались с местными и могли пересекать теперь уже закрытую границу так же, как и другие служащие советского консульства на ст. Маньчжурия. Незаконная деятельность Зиминых, таким образом, не имела ничего общего с повседневной контрабандой прошлого или сетями опытных контрабандистов, состоявших из таких людей, как Аркадий Янечек и Шин Фонбин. Зимины были просто дипломатами, а контрабандой, в перевозке которой они участвовали, было не золото и не алкоголь[431].

Даже такая незаконная деятельность практически прекратилась, когда Германия совершила нападение на Советский Союз летом 1941 года – граница стала практически непроходимой даже для дипломатов. После победы над Японией в 1945 году нелегальная торговля вернулась в поезда, циркулирующие между Китаем и Советским Союзом. Однако по сравнению с прежними масштабами контрабанда послевоенного периода едва ли стоит упоминания.

Китайские граждане десятилетиями были глубоко вовлечены в контрабанду на советско-китайской границе, однако рубежи китайской крестьянской колонизации в конце 1920-х годов находились еще в сотнях километров от Хулун-Буира. К 1927 году ханьские китайцы насчитывали почти четверть населения региона (17 177 из 72 021), в степь они приезжали как торговцы, контрабандисты и охотники на сурков и селились в основном в железнодорожных городах Маньчжурии (8735) и Хайларе (4810). Дальше на север у реки Аргунь и ее притоков трудилось постепенно увеличивавшееся число китайских золотоискателей численностью не более нескольких сотен человек[432]. Сельскохозяйственное развитие Хулун-Буира было ограничено почти исключительно только пахотными землями вдоль железной дороги и небольшими участками в Трехречье, где работали русские казаки. Хулун-Буир за пределами железнодорожной концессии все еще представлял собой кочевье[433]. В отличие от других бывших земель монгольских знамен в Северо-Восточном Китае, где «русские, проложив Китайскую восточную железную дорогу через Северную Маньчжурию в 1898 году, были ответственны за китайскую колонизацию широкого пояса монгольских территорий», железные дороги в Хулун-Буире еще не придали ханьской колонизации такого агрессивного характера[434].

В 1920-х годах многие жители Хулун-Буира и других монгольских земель, еще принадлежащих Китайской республике, продолжали желать большей независимости. Лидеры новой Монгольской Народной Республики вторили призывам, доносящимся из этого региона. Большевики поддерживали иллюзию, что Внешняя Монголия, после ее образования в 1924 году, была независимым государством. Однако в действительности она стала первым политическим сателлитом Советского Союза. Соответственно, стремление монголов вернуть Внутреннюю Монголию и Хулун-Буир и таким образом объединить панмонгольское государство должно пониматься в рамках новой политической ситуации[435].

Движение за самоопределение в Хулун-Буире в 1920-х годах, в отличие от попыток обрести независимость в поздние годы правления династии Цин, когда местные лидеры искали помощи у Санкт-Петербурга, было в значительной мере подкреплено идеологическими связями с Москвой. Хулун-буирские монголы планировали восстание, будучи уверены в тайной поддержке Москвы. Именно из-за этой убежденности в идеологической близости антикитайское восстание в августе и сентябре 1928 года провалилось, когда Москва в итоге отказалась поддержать его даурских руководителей Мэрсэ и Фуминтая[436]. Это была последняя вспышка автохтонного сопротивления в Хулун-Буире, получившая хотя бы малейшую поддержку Советского Союза, который увидел в ней выпад против китайской власти. Оуэн Латтимор отметил, что к концу 1920-х годов «нереалистичный и романтический национализм» Внутренней Монголии был в упадке: «Речь шла уже не о степени автономии или номинальной независимости внутри соперничающих русских, японских и китайских сфер влияния. В экономическом смысле существует только вопрос наличия или отсутствия колониальной эксплуатации; в политическом – в степени социальной революции или контрреволюции»[437]. События во Внутренней и Внешней Монголии в последующие десятилетия подтверждают слова Латтимора. После японской оккупации восточных и центральных частей Внутренней Монголии в начале и середине 1930-х годов большинство монгольского населения оказалось под управлением японцев. Тогда на несколько лет вновь расцвело движение за самоопределение и воссоединение под руководством князя Дэмчигдонрова (Дэ Вана), чьи первые шаги были сделаны независимо от японцев, однако вскоре он получил поддержку Токио – японцы считали, что монгольский национализм будет действовать как противовес ханьскому – китайскому доминированию. Внутри своего государства-сателлита Маньчжоу-го Япония также создала провинцию Синъань – анклав, обладающий значительной автономией. За самостоятельность, однако, пришлось заплатить, когда монгольские амбиции оказались поглощены намерениями японской империи, что будет показано в следующей главе[438].

В то время как монгольские территории Республики Китай по-прежнему сохраняли значительную степень самостоятельности, что в первую очередь объясняется слабостью Китая в 1920-х годах, Москва начала все более уверенно контролировать свою Забайкальскую окраину. Советская национальная политика все еще основывалась на представлениях о порядке, сформированных в последние годы существования царской России, когда началось преобразование имперского самодержавия в национальную империю. Большевики, пытаясь внести ясность в неопределенное существование пограничья, обратились к более радикальным, чем их предшественники, методам. Большевизм в этом смысле был новой, более агрессивной формой империализма. Национальное самоопределение этнических меньшинств через политику коренизации, а также «суверенитет» республик и автономий были тактически полезными фикциями, предложенными государством в 1920-х годах, но реальная политика вскоре пресекла что-либо подобное. Сталин нейтрализовал этнические меньшинства путем насильственного выселения целых народов или их ликвидации. Эта насильственная политика привела к глубоким изменениям социальной ткани на землях вдоль Аргуни, уничтожив последние очаги сопротивления и заложив основу для гомогенного советского пограничья. Традиционная экономика и сети родства, которые не ограничивались государственными границами и находились вне официальных демаркационных линий, больше не имели места в этом отчужденном окружении[439].

Гражданская война в России довела ситуацию до точки кипения, заставив многих кочевников Агинской степи покинуть российские фронтирные территории. Уже к 1917 году в Шэнэхэнском районе Хулун-Буира в результате устного соглашения с местным правительством было основано бурятское знамя. Хори-буряты, однако, воспользовались этой возможностью, только когда война достигла фронтира и большевики увидели в забайкальской границе линию обороны революции. Свыше семисот семей с юртами и скотом покинули Агинскую степь между 1920 и 1923 годами. Они отправились в Шэнэхэн – местность площадью примерно 300 кв. км на расстоянии дня езды в юго-восточном направлении от города Хайлар. Животноводство Хулун-Буира ощутило последствия этого побега. Буряты перегнали через границу примерно сорок пять тысяч овец и коз, пятнадцать тысяч голов крупного рогатого скота и двенадцать тысяч лошадей.

Со временем они отдалились от своей бывшей родины. Если в начале 1930-х годов большинство взрослых говорили на русском и могли читать и писать на кириллице, то последующие поколения уже не сохранили эти навыки. Хорошие пастбища и климат создавали благоприятные условия жизни бурятской диаспоры, однако высокие налоги, установленные местным китайским правительством, омрачали их. Сообщалось, что китайские чиновники конфисковали более шести с половиной тысяч лошадей. Некоторые семьи вследствие этого отправились дальше в Халху и создали в Монгольской Народной Республике собственное знамя. Однако освободившееся место быстро заполнилось новой волной хори-бурятских беженцев из Агинской степи в Шэнэхэн, которая на этот раз была спровоцирована суматохой коллективизации и советско-китайским вооруженным конфликтом в 1929 году[440].

Ил. 12. Бурятская семья в Хулун-Буире, начало 1930-х годов. Гражданская война и коллективизация заставили тысячи кочевников отправиться на поиски убежища в китайские фронтирные районы (Маньчжурия: Экономическо-географическое описание / Экономическое бюро КВЖД, Харбин: Типо-литография КВЖД, 1934. Ч. 1. С. 92)

Коллективизация стала основным механизмом получения советской властью большего контроля над жителями пограничья. Между 1929 и 1933 годами традиционное сельское хозяйство было переведено в крупные единицы – колхозы, таким образом, экономические возможности считавшихся богатыми фермеров или кочевых пастухов (кулаков) были уничтожены, и крестьяне были подчинены морально и физически. Во многих частях страны коллективизация привела к ссылкам, голоду и другим бедам, унесшим миллионы жизней[450].

Коллективизация советского пограничья позволила освободить спорные и уязвимые территории от подозрительных для режима людей. До 1930 года большинство кочевников и казаков аргунского пограничья все еще проживало вполне изолированно от национальных рынков, ведя почти натуральное хозяйство. Однако в течение нескольких лет Забайкалье стало наиболее успешно коллективизированным районом к востоку от озера Байкал. Несмотря на жесткое сопротивление крестьян и кочевников вдоль границы с Китаем и в других районах, к 1934 году в регионе действовало 1145 колхозов[451].

Обратившись к судьбам кочевников в окрестностях Кулусутая – того самого села, из которого бежал Константин Андреевич Зябликов, можно проследить, как сельские жители фронтира становились советскими колхозниками или нарушителями границы. Основанный в 1728 году как казачий караул примерно в сорока километрах от Борзи поселок располагался у монгольской границы. Именно в Кулусутае возник национальный сомон «Новая Заря»[452]. Он был создан в 1925 году после того, как большое число бурят Агинской степи, таких как Тайбог Нимаев, вернулось из Внешней Монголии на советскую территорию. Помимо двадцати семи казацких деревень, «Новая Заря» стала единственным бурятским поселением во всем борзинском районе[453]. Всего 384 юрты и 1503 человека были зарегистрированы в «Новой Заре» в феврале 1929 года. Семьи были распределены следующим образом: 91 юрта принадлежала богатым кочевникам (кулакам и зажиточным), 49 юрт занимали середняки, а 48 юрт – бедняки. Оставшиеся 196 юрт были освобождены от сельскохозяйственного налога: поскольку кочевники пасли свой скот в пределах трехсот километров от сомона, они не могли быть включены в классификацию крестьян местными властями.

Мобильный образ жизни кочевников противоречил политическим целям того времени – коллективизация требовала принятия важнейшего шага, а именно – перевода кочевых бурят на оседлость. Попытки определить землю под этот проект были сделаны уже в 1925 году, но реализован он тогда не был. Усилия по введению здесь системы общественных школ также были безуспешны. Первоначальный план по открытию школы в 1929 году был отменен, потому что только немногие буряты были готовы отдать своих детей в школу. Отсутствие квалифицированных учителей из коренных народов и отказ местного населения от русских учителей, незнакомых с бурятско-монгольской письменностью, способствовали невозможности реализации этого проекта. Кроме того, постоянное проживание в одном месте было обязательным требованием получения образования, и именно этому буряты яростно сопротивлялись[454]. Сложности, с которыми столкнулись большевики, напоминали проблемы, возникшие у китайских властей двадцатью годами ранее, когда они попытались заставить хулун-буирских кочевников установить юрты в определенных местах у школ. Тогда результатом также было яростное сопротивление.

Коллективизация летом 1929 года была в самом разгаре, но старые социальные структуры еще действовали. Ламы и более богатые кочевники с успехом призывали более бедных кочевников держаться за старые обычаи, несмотря на вторжение новых государственных структур. Даже так называемые бедняки и середняки разочарованно вопрошали, как перейти в советское общество, если сельхозугодья, леса, хлеб и другие базовые продукты и сельхозтехника не общедоступны. На карту было поставлено гораздо больше, чем кочевой образ жизни[455]. В «Новой Заре» не успевшие убежать кочевники побогаче и их семьи лишились своего скота. Бурятский кулак Даир Батуев и его жена потеряли шестнадцать лошадей, двадцать семь голов крупного рогатого скота, 335 овец и коз и одиннадцать верблюдов. Иногда ситуация, в которой оказывались казацкие фермеры, была хуже, чем у кочевников. Семья кулака Михаила Кузнецова, состоявшая из семи человек, была выселена, хотя владели они только пятью лошадьми, сорока коровами и 190 овцами и козами. Многие казаки в приаргунских деревнях не видели другого выхода, кроме как продать свой скот китайцам за бесценок[456]. Животноводство и сельское хозяйство серьезно пострадало, и вскоре в Абагайтуе не осталось скота, находившегося в частной собственности[457].

Коллективизация, как показывают примеры «Новой Зари» и Абагайтуя, стала другим названием процессов насильственного переселения, изгнания и деномадизации потенциально нелояльных жителей исчезающего фронтира. Численность населения советского берега Аргуни в эти годы драматически сократилась. Абагайтуй, например, между 1912 и 1935 годами потерял треть всех жителей[458]. Москва до определенной степени преуспела в укрощении кочевников и казаков. Подозрительные для власти люди бежали или были выселены, жители степи перестали переходить границу. Таким образом, даже незавершенная в 1930-х годах коллективизация стала основным инструментом установления центральной власти на периферии, а значит и над государственными границами.

Несмотря на китаизацию, автохтонные народы Хулун-Буира вели традиционный образ жизни вплоть до поражения Японии в августе 1945 года. Коллективизация в Хулун-Буире началась с экспроприаций и создания народных коммун в первые годы существования коммунистического Китая (мы увидим это в главе 6). Границы же Советского Союза и Монгольской Народной Республики к этому времени были плотно закрыты и не играли никакой роли в судьбе кочевников. Эмиграция для них тогда уже не была вариантом.

Подобно кочевым монголам, пересекавшим границу, выпасывая скот, казаки на Аргуни занимались сельским хозяйством на обоих берегах пограничной реки. В конце века плодородные земли долин Трехречья привлекали членов Забайкальского казачьего войска русского берега Аргуни. Обретение Хулун-Буиром независимости в 1912 году, которое обсуждалось в предыдущей главе, позволило русским договориться с местными властями о более благоприятных условиях межграничной сельскохозяйственной деятельности. Слабость местной власти в Хайларе, контролирующей Хулун-Буир в 1912–1915 годах, ее зависимость от России, а также более гибкое понимание монголами землевладения, позволили русским жителям фронтира впервые приобрести стабильные права в этих землях. В 1914 году контролируемое монголами хулун-буирское правительство под давлением российского вице-консульства в Хайларе согласилось дать российским подданным право аренды земли под растениеводство и огородничество. Соглашение предоставило россиянам право аренды земли на срок до двенадцати лет – именно такой период времени российские власти считали достаточным для того, чтобы окупить вложения. Вопреки предыдущим договоренностям, русским также разрешалось возводить постоянные постройки на арендованной земле. Площадь территории, на которой русские могли теперь арендовать землю, была беспрецедентно большой. Русские также получили для возделывания некоторые наиболее привлекательные в Хулун-Буире земли. На север от Староцурухайтуя территория простиралась до пятидесяти километров вглубь от Аргуни и включала оба берега реки Хайлар, а также территории, прилегающие к КВЖД[459].

Ил. 13. Группа фермеров с телегами пересекает Аргунь на пароме 2 июля 1929 года. Зимой местные жители переправлялись через замерзшую реку на санях. Советско-китайский вооруженный конфликт и милитаризация границы сделают такие переправки опасными и почти невозможными всего лишь через несколько недель после того, как была сделана эта фотография (публикуется с разрешения University of Cambridge Museum of Archaeology & Anthropology; N.22060.LIN)

Самоуправление Хулун-Буира оказалось кратким, но его завершение не означало ликвидацию русских сельских поселений на китайском берегу. Аренда казаками пастбищ и орошаемых земель продолжилась и после того, как китайцы вернули полный контроль над Хулун-Буиром в 1920 году. В середине 1920-х годов сотни советских граждан все еще занимались сельским хозяйством на участках за Аргунью. Возникавшие вокруг этого споры напоминали споры прошлого. Казаки платили мало или не платили вовсе. В ответ китайские власти забирали их скот и зерно и иногда арестовывали недобросовестных арендаторов. Органы советской власти со своей стороны искали пути решения проблемы. Местные власти знали о дефиците земли и отстаивали старые практики межграничного землепользования. Органы безопасности, в свою очередь, выступали за единую для всех политику ограничительного пограничного контроля, переход границы только на установленных пропускных пунктах, ужесточение требований для разрешения охоты, фермерства и рыболовства на китайском берегу – меры, направленные на усиление экономического и политического контроля над границей. В конце концов не политика китайского государства, а ужесточающийся режим советского пограничного контроля урезал практику межграничного казацкого сельского хозяйства[460].

Однако Москва не добилась полного прекращения старых практик. Революция, Гражданская война и коллективизация обеспечили китайский берег Аргуни новыми переселенцами из Забайкалья. Новые иммигранты, многим из которых нужно было просто переправиться через Аргунь, поселились там, где они могли физически видеть оставленные ими дома. Они продолжили заниматься фермерством и охотой на хорошо знакомых им землях. В отличие от кочевых диаспор, сформированных внутри советско-китайского пограничного региона, и русской эмиграции в Харбине, миграция русских казаков осталась локальной. Однако на этот раз они уже не вернулись после сбора урожая в родные деревни на российском берегу. Эти люди стали политическими беженцами и не могли возвратиться в советскую Россию под страхом смерти. Многие казаки поддержали белую армию атамана Семенова, поэтому для нового советского государства они были врагами. Аргунь больше не связывала два берега, а разделяла их, а дельта Трехречья превратилась в сельскую казачью диаспору в Китае. Ирония истории заключается в том, что казаки нашли убежище там, где не так давно китайцы сжигали русские деревянные избы и землянки.

Казацкая эмиграция через Аргунь может быть разделена на четыре фазы. Первая волна беженцев перешла реку в связи с событиями Первой мировой войны и не была эмигрантской в общепринятом понимании. Некоторые казаки использовали эти пастбища на китайском берегу в течение нескольких поколений, здесь они заготавливали сено на зиму, и в этот раз они просто не вернулись в свои родные казацкие селения на российском берегу. Вторая волна эмигрантов состояла в основном из более зажиточных казаков Восточного Забайкалья, бежавших во время Гражданской войны. Они надеялись скоро оказаться на родине, поэтому сначала разместились во временном жилье – простых землянках. Так называемые «тридцатники» составили третью крупнейшую волну. Эти эмигранты – русские казаки и крестьяне, бежавшие во время коллективизации, опасаясь расказачивания. Примерно в это же время уступающая по численности группа потерявших работу сотрудников КВЖД из Харбина и других поселений в железнодорожной зоне также переселилась в этот регион. Сельская русская диаспора выросла с 2130 в 1927 году до 5519 в 1933-м и составила примерно 11 тыс. человек, или более 80 % всего населения Трехречья, в 1945 году[461].

Драгоценка, благодаря ее центральному расположению и грунтовой дороге, связывающей ее с Хайларом, стала важнейшим населенным пунктом в регионе. В период Маньчжоу-го ее население резко возросло: в 1933 году оно начитывало 450 человек, а в 1944 году выросло примерно до трех тысяч, при этом половину населения составляли русские, тысяча человек китайцев и пятьсот японцев. В 1930-х годах «И. Я. Чурин и Ко», «Хаяси канэ» и другие торговые дома открыли здесь свои отделения. В деревне имелись электростанция, завод по переработке растительных масел, молокозавод, седельники, сыромятня, кожевенная мануфактура, автомеханик, почтовое и телеграфное отделение и банк[462]. Драгоценка сильно выделялась этой инфраструктурой на фоне двадцати одного казацкого поселения. Безмятежные дома из лиственницы, обрамляющие широкие улицы, почти такие же, как в традиционных селениях на забайкальском берегу Аргуни. Русские Трехречья сохранили дореволюционную веру и мораль, носили традиционную для забайкальских казаков одежду, а православная церковь до сих пор играла здесь важнейшую роль в жизни людей[463]. Казалось, эти деревни выпали из времени.

Ил. 14. Русская учительница в деревне Дубовой в Трехречье, июль 1932 года. Отец ребенка – китаец. Смешанные браки, чаще всего между китайскими мигрантами и местными казачками, были обычным делом в Приаргунье (публикуется с разрешения University of Cambridge Museum of Archaeology & Anthropology; N.81225.LIN)

Приезжим казалось, что село было волшебным образом перенесено в Китай и поэтому сохранило свою идентичность и традиционный русский образ жизни, исчезнувший в советском пограничье после коллективизации. Советский ученый, приехавший в регион в конце 1940-х годов, описал свой опыт как путешествие в прошлое: «Жизнь здесь почти ничем не отличается от жизни в глухих забайкальских деревнях времен Российской империи. Этот район Барги на советского человека производит впечатление какого-то музейного заповедника»[464].

Однако такая идиллическая картина была иллюзией, попыткой задержать уходящую с обоих берегов Аргуни эпоху. Уже к началу 1920-х годов, когда Китай вернул полный контроль над Хулун-Буиром, русские поселенцы столкнулись с ограничительной политикой. Маньчжурское военное правительство к этому времени уже назначило ханьских чиновников управлять регионом. Тогда русские поселенцы впервые должны были пройти процесс регистрации. Россияне Трехречья были включены в китайскую паспортную систему, чтобы ограничить любое экстерриториальное вхождение на китайскую территорию. Налоговое бремя также неуклонно росло. Налог на лошадей, например, вырос почти в четыре раза с 1921 по 1929 год. Российские эмигранты теперь подпадали под китайскую судебную систему или, по крайней мере, так они воспринимали китайские суды всякий раз, когда слушалось дело между русским и китайцем. Свобода вероисповедания также все больше ограничивалась. Среди прочего китайские власти запретили празднование православных праздников. Политические меры распространились даже на такие значимые фигуры, как Харбинский митрополит Мефодий, который был арестован во время визита в Трехречье. Русские считали, что целью этой политики было выдворение их из Трехречья обратно на советский берег реки[465].

Сопротивление этой политике означало для эмигрантов жизнь в изоляции, продолжительные разлуки с семьями на другом берегу Аргуни. Жители Трехречья оказались посреди перекрестного огня, когда Советский Союз столкнулся с режимом маньчжурских военачальников и Маньчжоу-го. Некоторые казаки воевали на стороне Семенова, этот и другие факторы в будущем приведут к их стигматизации.

Когда большевики укрепили власть в Забайкалье к концу 1920-х годов, возможности взаимодействия между русскими и китайцами на аргунском фронтире сузились. Проницаемая граница была неприемлема для советской власти, потому что плановая экономика основывалась на автаркии и не могла принять неформальную торговлю. Контроль экономических и коммерческих операций был, однако, только одним из способов подчинения пограничья. Большевики стремились создать новую форму государства, которое предполагало другую форму пограничного общества. Этот проект требовал преданных людей в сплоченном национальном государстве, объединенных в стремлении построить коммунизм. Кочевники и казаки, вовлеченные в земледелие в пограничье, были равнодушны к марксистской теории и современному пониманию границы и представляли собой потенциальную опасность для советской идеологии и экономики. Несмотря на то что процесс укрощения коренных жителей пограничья начался до 1917 года, советское государство установило контроль над религиозными практиками и образом жизни людей более решительно и комплексно, чем это делал царский режим.

Многие аргунские казаки и забайкальские буряты в результате этого были вытолкнуты в эмиграцию. После Русской революции большая часть казаков осталась на китайском берегу реки в давно знакомых районах. Там они строили свои новые дома в тех местах, где раньше китайцы запрещали им заготавливать корма на зиму. Сейчас, однако, большевики не позволили им вернуться в родные деревни на советской стороне. Возникновение этой небольшой сельской диаспоры убеждает нас в том, что граница стала неоспоримой реальностью для местных жителей в той же мере, что и для государственных чиновников. Сопротивляясь идущему сверху процессу строительства нации, аргунские казаки и кочевники пограничья держались за локальные идентичности. Они оставались непреклонны в сохранении этнической и культурной гордости и тем самым заявили о квазинациональной верности ушедшей Российской империи. Как и кочевники, казаки, таким образом, оказались в сложной ситуации – социально стигматизированные в собственной стране, они демонизировались и в соседнем государстве.

Милитарист Чжань Цзолинь оставался у власти, пока японские офицеры не убили его в 1928 году[466]. Маньчжурия попала под полный японский контроль через три года. Спустя два десятилетия относительного благополучия, когда Северо-Восточный Китай расцвел экономически, регион опять оказался на службе имперской армии. Сейчас японская армия использовала регион как плацдарм для подготовки к войне в Восточной Азии и на Тихом океане. Эти процессы оказали глубокое влияние на политическую ситуацию в Аргунском бассейне и на повседневную жизнь каждого из его обитателей, о чем мы и поговорим подробно в следующей главе.

Специальный корреспондент «Зари» посетил ст. Маньчжурия в сентябре 1931 года. Менее чем за две недели до начала оккупации Японией Северо-Востока Китая он сообщил своим читателям о внезапной смене советского пограничного режима. «Заря» – тогда еще независимая, умеренно либеральная, антисоветская эмигрантская газета, издающаяся в космополитичном городе Харбин, отдала под этот репортаж целую страницу:

Кто-либо из города идет в поле, в сторону границы. Идут спокойно, так как до границы остается еще верста-полторы и на ней как будто никого не видно. Вдруг… появляются три-четыре красноармейца и мчатся прямо на людей. Приходится спешно удирать, потому что советская пограничная стража очень «плохо знает», где проходит граница и с особенным рвением старается изловить таким путем кого-либо на границе… Раньше, сравнительно еще недавно, пограничники не проявляли особого старания в поимке людей на границе и не только хорошо знали, где идет пограничная линия, но часто даже свободно пропускали людей, как с одной, так и с другой стороны. Теперь же пограничники стали проявлять рвение, как оказывается в связи с тем, что у них объявлено новое распоряжение… Поэтому маньчжурцы советуют – не подходить слишком близко к границе и вообще скрываться от советских разъездов, если те появятся в поле зрения.

Агрессивные действия советских пограничников, полных решимости держать людей подальше от пограничной территории, для населения приграничного поселения означали серьезные изменения. Противоположная сторона границы, с расположенным там Железнодорожным разъездом 86 всего в нескольких в минутах езды на поезде, постепенно стала исчезать из повседневной жизни населения пограничья. Это было только начало длительного процесса отчуждения людей друг от друга. «В советской пограничной полосе нет ни деревень, ни хуторов и никого кроме советских пограничников увидеть нельзя, – продолжал корреспондент «Зари». – Голые сопки и пустые поля. Трудно заметить в этом районе даже какую-либо птицу. Появляется жуткое чувство, если долго смотреть на этот пустынный мертвый советский район»[467]. Молчание птиц ознаменовало новую эру.

Обычные контакты людей через советско-маньчжурскую границу практически полностью сошли на нет из-за враждебности режимов обеих сторон в конце 1920-х годов и не существовали на всем протяжении 1930-х годов. Политические разногласия, военные столкновения, национализм, идеологические трения, культурные различия и этническое соперничество подпитывали это отчуждение. Межличностные контакты и международная торговля были все более затруднительными и во многих случаях запрещались. Продолжительное напряжение оставило аргунское пограничье экономически слаборазвитым и малонаселенным. Граница постепенно превратилась в социальный факт. Старые социальные сети с урезанием межграничных контактов постепенно приняли очертания границы, а новые – просто полностью им соответствовали. Таким образом, в этой главе будет показано, как граница вновь возникла в Советском Союзе в конце 1920-х годов, наполнившись новым идеологическим весом и новой легитимностью священности и неприкосновенности.

Новый участник вступил в игру после оккупации Маньчжурии Японией в 1931 году. Строго говоря, четырнадцать последующих лет японской власти могут быть определены как перерыв в развитии пограничья, так как в политическом отношении Советский Союз не сталкивался на своей границе с Китаем. Эти полтора десятка лет тем не менее могут быть так же определены как расширение и, возможно даже, ускорение процесса формирования границы и изменения пограничья, потому что многие изменения, привнесенные японцами, сохранились и после их поражения в 1945 году.

История японского марионеточного государства Маньчжоу-го (1932–1945) не повторила, как может показаться, знакомый сценарий имперской экспансии России или Запада, она стала тем, что Прасенджит Дуара назвал «новым империализмом»[468]. Советский Союз в период высокого сталинизма, который совпал с годами существования Маньчжоу-го, и сам был государством в осаде, так как претерпевал в это время огромные изменения, которые отразились и на пограничье. После трагического окончания коллективизации Сталин усилил свою власть террора и насилия, составляя планы этнических чисток и других устрашающих действий на советском пограничье[469].

Общей у советского и японско-маньчжурского правительств была крупномасштабность их правления. Две набравшие силу имперские метрополии столкнулись на Аргуни. Оба режима теперь могли значительно увеличить свою власть на периферии и найти новые способы навязывания своей воли пограничью. Понимание причин произошедших в регионе быстрых и радикальных изменений возможно через выделение внутренних и внешних факторов им способствовавших. С одной стороны, основным внутренним фактором трансформации являлось усиление политического контроля, навязанного обоими режимами населению как в пограничье, так и за его пределами. Установление пограничных зон, пропагандистская война и этнические, а также политические чистки стали важнейшими инструментами изменения характера региона. Основной внешний фактор, превративший открытый когда-то фронтир в жестко контролируемую пограничную зону, заключался в угрозе войны между Японией и Советским Союзом, что привело к усилению военного присутствия, военным столкновениям и активной шпионской деятельности.

Понимание военного аспекта является необходимым для осмысления истории именно этой пограничной территории в 1930-х годах. Военная история, в чисто материальном значении, является субдисциплиной, которая до недавнего времени не соприкасалась с общественной или культурной историей. Однако, хотя танки и солдаты, кажется, вышли из академической моды, они должны быть включены в исследование физического ландшафта. Именно бронированный транспорт в первую очередь участвовал в разрушении неформальных межграничных сетей, а не любые новые правила или пропагандистские призывы. Поэтому в этой главе фокус внимания сместится с жизни пограничного населения к политике, навязанной метрополиями.

Напряжение по вопросу контроля над КВЖД между Советским Союзом и милитаристским режимом Чжан Цзолиня в Северном Китае (а также националистским правительством в Нанкине) к концу 1920-х годов возросло. Спор о принадлежности железной дороги стал результатом сложного смешения политических, социальных и экономических противоречий. 27 мая 1929 года маньчжурские власти разгромили Генеральное консульство СССР в Харбине и арестовали восьмерых советских граждан, включая главного управляющего КВЖД Александра Ивановича Емшанова. После того как Китай захватил полное управление железной дорогой, 13 июля Москва выдвинула китайскому националистическому правительству ультиматум, требуя возврата железной дороги под контроль Советского Союза в течение трех дней. Обе стороны придвинули войска к границе. Только через несколько недель Советский Союз сформировал Особую Дальневосточную армию[470], собравшую в регионе примерно сто тысяч человек, противопоставив ее примерно шестидесяти тысячам китайских солдат. Последовал бой, в ходе которого Особая Дальневосточная армия под командованием Василия Константиновича Блюхера разбила китайские войска. Ратификация Хабаровского протокола в декабре 1929 года разрешила конфликт о принадлежности КВЖД и восстановила прежнее положение дел[471].

Атмосфера в Харбине и приграничных городах на протяжении этих маневров летом и осенью 1929 года оставалась напряженной. Китайские местные власти на ст. Маньчжурия донимали советских дипломатов, а китайские солдаты запугивали местных советских граждан. Когда в середине июля закончился срок советского ультиматума о возвращении железной дороги, советские предприятия и институты начали закрывать свои подразделения в г. Маньчжурия. Более трех тысяч советских граждан к 22 июля покинули Северо-Восточный Китай через ст. Маньчжурия, за ними последовали работники Забайкальской железной дороги, которые оставили приграничный город в конце месяца. Местные китайские власти подготовили список эмигрантов для заполнения освободившихся постов на железной дороге. Они получили указание поместить всех оставшихся советских граждан под домашний арест и при первой же возможности их депортировать[472].

Ил. 15. Здание пассажирского вокзала на ст. Маньчжурия в начале ХX века с русско-китайскими указателями и пассажирами со всего мира (коллекция автора)

Маньчжурия оказалась в центре этого военного конфликта, однако события в Трехречье – сельском регионе на китайском берегу в верховьях Аргуни – покажут ситуацию с другой стороны. Широко разбросанные отряды белых до конца 1920-х годов изредка нападали на советских пограничников, воровали лошадей на советской территории, а также подстрекали крестьян против большевиков[485]. Вооруженный конфликт за железную дорогу, таким образом, предоставил Москве повод окончательно искоренить эти отряды и осуществить политику геноцида в отношении казаков, которые переселились в этот регион[486]. Сильнейшее наводнение лета 1929 года затопило множество деревень в Трехречье и на аргунских берегах. Вода унесла несколько жизней и оставила многих фермеров без крова, однако она оказалась благословением. Вода обрезала связь между Хайларом и советской границей и предотвратила советскую атаку[487]. Только когда в начале августа небольшие отряды Красной армии без предупреждения начали обстрел и вошли в пограничные деревни на китайском берегу Аргуни, жители Трехречья узнали о конфликте за КВЖД[488].

Карательные экспедиции в речные деревни продолжились до осени. 28 сентября 1929 года примерно 150 солдат Красной армии пересекли Аргунь и оцепили деревню Дамысово. Согласно показаниям свидетелей, советские войска обходили каждый дом, бросали гранаты туда, где, как они считали, спрятались люди. Вскоре полыхала вся деревня. Устояли только четыре дома, из ста пятидесяти жителей двадцать три человека были убиты. Девять китайских пограничников, оказавшихся неподалеку, попытались помочь жителям деревни, но вскоре и сами пали жертвами превосходящих сил: пятеро были убиты, остальные смогли убежать. Советские солдаты действовали в отношении гражданского населения крайне жестоко. Свидетель случившегося Ефим Яковлевич Волоткин сообщал: «Красные били не только мужчин, но и женщин и детей. Последних загоняли в воду и, если они хотели вернуться обратно, били палками, кольями или стреляли, а детей годовых и меньше броском бросали в воду за ручонки и ножки». Списки погибших Аргунска и других поселений, подвергшихся нападениям, демонстрируют похожую жуткую картину. Характер пулевых ранений жертв позволяет считать причиной смерти расстрел[489]. Протоиерей Маньчжурского отделения Православной епархии Пекина Владимир Иванович Извольский, проводя осмотр тела священника Модеста Горбунова и восьмерых русских из Верх-Кулей, убитых советскими гражданами, был шокирован[490].

Фактически русские жители Трехречья были беззащитны перед лицом советской агрессии. Небольшое китайское войско, значительная часть которого располагалась в гарнизоне Лабудалинь к югу от дельты Трехречья, было занято охраной границы и примыкающих к ней деревень. Представители русской эмиграции в августе 1929 года попытались убедить китайские власти в необходимости создать структуру самообороны не только для Трехречья, но и для городов Маньчжурии и Хайлара. Китайские власти изначально позволили создание военизированных формирований с оговоркой, что оружие может быть роздано только в случае войны. Предложение, однако, в конечном итоге не было реализовано. Русские эмигранты не смогли развеять сомнения китайцев в своей лояльности[491]. Фермеры-эмигранты без разрешения китайских властей создали небольшой отряд самообороны[492].

Когда вода отступила, советские войска прошли дальше вглубь от реки. Тыныха – деревня, расположенная в отдалении от пограничной реки, возможно, стала местом наиболее жестокого карательного рейда. Если верить показаниям свидетелей, опубликованным в харбинской эмигрантской прессе, события, произошедшие здесь, были особенно шокирующими. 30 сентября советский отряд, состоявший примерно из двухсот солдат, пересек Аргунь. Вечером несколько солдат отправились в деревню Ценкир-Булак, где, переодевшись в гражданскую одежду, выдали себя за беженцев и расспросили о деревнях, в которых недавно поселились выходцы из Советского Союза. Один из местных жителей согласился проводить их в Тыныху. Когда они добрались до деревни ранним утром 1 октября, не спали только фермеры, доившие коров. Советские солдаты убили своего проводника и вошли в деревню, сжигая все дома и сено, которое было заготовлено на зиму. Все население было согнано на близлежащий холм, где советские солдаты отделили мужчин и мальчиков старше 12 лет. «На расстоянии пяти-шести шагов поставили пулемет. Все 76 человек упали в одну кучу. Красный палач вместе с несколькими чинами своего отряда, не доверяя пулемету, стали переворачивать тела, колоть их штыками и приканчивать из револьверов». Отступая, советские солдаты напали на Ценкир-Булак и еще одну деревню, убив еще двадцать семь человек[493]. Через два дня после выхода на советский берег советский отряд вновь появился в двух деревнях на Аргуни и, предположительно, убил более ста двадцати человек[494]. Харбинская русская эмигрантская газета написала, что общее число убитых составило тысячу человек, хотя эта цифра кажется значительно преувеличенной[495].

Харбинский митрополит Мефодий объявил 13 октября днем траура[496]. Церковные службы в память о погибших продолжались в Харбине несколько дней. 15 октября эмигранты попытались собраться напротив немецкого консульства в Харбине, но вскоре были разогнаны полицией[497]. Советская пресса отмалчивалась о событиях, однако резня в Тыныхе вызвала возмущение и осуждение среди русских эмигрантов, китайцев и международного сообщества на северо-востоке Китая[498]. Посредством международной сети русских эмигрантских сообществ «трагедия казаков Трехречья» привлекла также международное внимание. В Шанхае, например, «Общество взаимопомощи русских женщин» совместно с местными казацкими организациями провело благотворительный концерт в помощь жертвам. Шанхайское русское сообщество также отправило американскому президенту Герберту Гуверу телеграмму, сообщая ему о том, что «творится бесчеловечная, массовая резня невинных людей», и призывая президента заставить «красных палачей прекратить этот кровавый кошмар»[499]. Таковы были международные отголоски забытой вскоре трагедии.

Кратковременное китайское управление русскими эмигрантами не означало для казаков на реках Гэньхэ, Хаул и Дэрбул возвращения к прежней жизни. Урегулирование советско-китайского конфликта после подписания Хабаровского протокола 22 декабря 1929 года не только вернуло КВЖД в прежнее положение, но также привело к разоружению русских эмигрантских сил китайскими властями, изгнанию агитаторов за самооборону, а также к подавлению эмигрантских организаций. Военное правительство в Мукдене делало вид, что проводит жесткую политику в отношении белых в Харбине, Трехречье и других русских поселениях Маньчжурии. Среди девяти эмигрантских лидеров, выдачи которых требовал Советский Союз, был Иван Александрович Пешков – известный руководитель небольшого белого партизанского отряда в Хулун-Буире. Вместо того чтобы арестовать его и других значимых деятелей движения, которые, согласно немецкому дипломату, «при желании китайской стороны» могли бы быть пойманы властями, китайцы арестовали незначительных участников, которых они выдали за «партизан». Китайский суд в Хайларе, например, приговорил семерых молодых крестьян из Трехречья, возраст которых был от шестнадцати до двадцати четырех лет, к смертной казни[500]. Отправляя таких людей на казнь, правительство Мукдена пыталось возложить вину за конфликт на беззащитных козлов отпущения.

Местное население на протяжении всего военного конфликта страдало от наводнений, грабежей и эпидемий скота. После того как китайцы взяли управление в Трехречье в свои руки в марте 1930 года, положение русских только ухудшилось. Вооруженные банды продолжали рыскать вокруг и терроризировать население[501]. Местные жители жаловались в письме, написанном в июле 1930 года Американскому комитету помощи населению Трехречья, на насилие, совершаемое китайскими солдатами по отношению «к нам людям белой расы европейцам» в разных селах и деревушках. Помимо нападений, китайские военные власти, как утверждалось, требовали продовольственного снабжения, например муки и других продуктов. Более того, несмотря на строгий запрет, китайские солдаты, по их свидетельствам, участвовали в выращивании опиума на территориях, населенных русскими. Казацкий домашний скот, который топтал эти поля, забивался насмерть на глазах хозяев. Свобода передвижения для русских эмигрантов также была ограничена. Казакам не только запрещалось покидать Трехречье, но и не разрешалось перемещаться между деревнями[502]. Славяне, которые однажды были на передовой русской колонизации Аргуни, сейчас подверглись нападением со всех сторон.

1929 год оказался переломным для жителей пограничья не только в Приаргунье[503]. В Москве напрасно предполагали, что эти чистки, находясь в тени советско-китайского конфликта 1929 года, пройдут незаметно, не привлекая международного внимания. Массовые расправы в Трехречье навсегда отвратили русских эмигрантов от их бывшей родины. Десятилетиями, если не веками связывавшая жизни торговцев и земледельцев Аргунь теперь превратилась в разделительную линию для женщин и мужчин района Трехречье. Широкое освещение тревожных событий на границе в советской, китайской и международной прессе создало у людей, живущих вдали от нее, ощущение опасности[504].

Публикации в прессе и памятные мероприятия, связанные с советско-китайским конфликтом, оказали существенное влияние на жителей пограничья как Советского Союза, так и Китая. В первую годовщину образования Особой Дальневосточной армии в честь погибших советских солдат 6 августа 1930 года Даурия был переименована в Бойцов ОКДВА. В этом военном гарнизоне были открыты памятник павшим воинам и военное кладбище. Всем пассажирским поездам, включая скорые, было предписано останавливаться на этой станции[505]. Даурия оказалась не единственным переименованным поселением. В связи с важным символическим и стратегическим расположением на границе Железнодорожный разъезд 86 получил название Отпор[506]. Это слово, популяризированное маршем, написанным в честь сражений 1929 года пролетарским поэтом Александром Николаевичем Поморским (Линовским), в начале 1930-х годов оказалось у всех на устах. Припев марша заканчивался словами «Даешь отпор!»[507].

Пограничье переживало драматические изменения еще до оккупации Японией китайского северо-востока. Советско-китайский конфликт 1929 года изменил регион в трех важных сферах. Во-первых, с формированием Особой Дальневосточной армии в августе 1929 года было положено начало милитаризации пограничья. Во-вторых, Москва получила долгожданный предлог для зачистки поселений белых эмигрантов, которые продолжали общаться с жителями пограничья на советском берегу Аргуни. В-третьих, жесткие сражения ускорили распад прежде активных межграничных сетей и разбили еще живую пограничную экономику. Превращение Маньчжурии из оживленного пограничного города в мрачную заводь воплотило в себе изменения. Этот конфликт положил начало трансформации, которая развернется в 1930-х годах.

Спустя всего несколько дней после маньчжурского инцидента 18 сентября 1931 года, когда японские войска использовали в качестве предлога взрыв на контролируемой Японией железной дороге вблизи Мукдена для оккупации Северо-Востока Китая и начала четырнадцатилетней войны между Китаем и Японией, Москва приступила к укреплению положения своих войск на советском Дальнем Востоке. Для усиления патрулирования и защиты КВЖД в случае, если Япония попытается захватить над ней контроль, кавалерия и моторизованные части были передислоцированы из Даурии в Абагайтуй на границе[508].

Беспокойные месяцы предшествовали окончательной сдаче ст. Маньчжурия японской армии в декабре 1932 года. Лояльные Москве железнодорожники оставили ее и другие станции на западной линии КВЖД и укрылись в Советском Союзе уже в начале 1932 года[509]. Китайские солдаты подняли в приграничном городе мятеж в марте 1932-го. В поисках защиты японское население обратилось к японскому консулу в Харбине с просьбой о военном вмешательстве. Через пять дней волнения были прекращены. Флаг Маньчжоу-го был поднят над зданием таможни на ст. Маньчжурия, когда пограничники Маньчжоу-го приступили к своим обязанностям 27 апреля 1932 года[510].

Москва в ходе конфликта между китайскими и японскими войсками действовала осторожно, выбирая роль посредника. Она отказалась от ввода войск, чтобы избежать прямых столкновений с Японией, чьи вооруженные силы вскоре почти подступили к советским границам. Москва оказалась в затруднительном положении, когда китайский военный командир генерал-лейтенант Су Бингвэнь устроил мятеж, взяв в заложники сотню японских гражданских лиц и отдельных военнослужащих. 27 сентября 1932 года китайские повстанцы обстреляли японское консульство на ст. Маньчжурия и напали на японских жителей пограничного города. Таможня оставалась закрытой; примерно двести отступающих японцев укрылись в японском консульстве, готовясь к эвакуации по железной дороге через советскую территорию – Читу и Владивосток[511]. С конца сентября до начала декабря 1932 года примерно тридцать тысяч японских солдат и военнослужащих Маньчжоу-го, а также около четырех с половиной тысяч монгольских кавалеристов начали ожесточенный поход на китайские войска. Загнанный в угол генерал Су наконец согласился на переговоры с японцами благодаря посредничеству советского консула ст. Маньчжурия. Японских заложников китайский генерал выпускал постепенно[512].

Эти переговоры зашли в тупик в конце ноября[513]. Отступая под натиском японских и монгольских войск, оставшиеся войска Су, насчитывавшие более четырех тысяч человек, и другие китайцы вошли на советскую территорию 4 и 5 декабря. Некоторые пришли пешком, а другие прибыли на нескольких захваченных поездах. На советской территории они были разоружены и задержаны в Отпоре и Даурии[514]. Опасность военной конфронтации между Японией и войсками Советского Союза в результате этих беспорядков на границе была предотвращена.

В лагере для интернированных генерал-лейтенант Су с самодельной трибуны выступил перед своими последователями с эмоциональной речью. Он призвал к дисциплине и сотрудничеству с советскими властями, а также похвалил хорошее обращение со стороны хозяев и призвал к патриотизму своих сторонников. Положительно оценив политику Советского Союза в деле модернизации страны, он предложил остаться здесь тем, кто хотел бы работать и учиться в Советском Союзе. Завершая речь, Су напомнил, что важнейшей задачей является сохранение будущего Китайской республики и спасение китайского народа[515]. Однако для Советского Союза китайские солдаты были не очень полезны, и Москва депортировала их при первой же возможности[516]. Ситуация на границе разрешилась даже быстрее. 6 декабря японский самолет разбросал над ст. Маньчжурия листовки. Войска вошли в город и восстановили порядок. Через несколько дней вновь образованная полиция и пограничные войска начали патрулирование города и границы. К середине декабря 1932 года все еще контролируемая Советским Союзом КВЖД возобновила движение поездов между ст. Маньчжурией и Харбином, а также международное железнодорожное сообщение[517].

Захват Японией Северо-Востока Китая в краткосрочной перспективе спровоцировал бегство населения, насилие и беспокойство на границе. В долгосрочной же перспективе стабильные институты заменили слабую смесь милитаристской, республиканской и полуколониальной инфраструктуры, которая так часто срывала планы Москвы по установлению более жесткого режима вдоль границы в 1920-х годах. Этот новый режим, в свою очередь, способствовал ускорению развития сегрегированного пограничья.

Оккупация Японией северо-восточных территорий Китая заставила Советский Союз перенести почти все учреждения пограничного и пассажирского контроля, все еще расположенные в полосе отвода на ст. Маньчжурия, на советскую территорию. В конце 1931 года советские власти поспешили временно переместить советский багажный и паспортный контроль в Мациевскую, а позже в Отпор. Они вывезли почти пятьсот служащих железной дороги, а также все оборудование, принадлежащее администрации Забайкальской железной дороги. Многие русские еще оставались на станции, но Маньчжурия постепенно начала терять свой особый административный статус города с советской «забайкальской» и «китайской» сторонами[518]. Внезапный уход Советского Союза из города предвосхитил продажу КВЖД Японии в 1935 году[519]. Большая часть из тысяч ее советских служащих и их семей в Харбине, Маньчжурии и других поселениях вдоль железной дороги были вынуждены вернуться в Советский Союз. Амбициозные планы Советского Союза по перенесению хотя бы инфраструктуры по обработке грузов со ст. Маньчжурия в Отпор для обеспечения экономической прибыли от транзитных перевозок и региональной экономики на советской территории реализованы не были[520]. Продажа, таким образом, означала, что ст. Маньчжурия сохранила свою позицию транспортного узла на границе Советского Союза и Маньчжоу-го и что Москва потеряла экономическую прибыль на этом последнем крупном плацдарме в Маньчжоу-го.

Ил. 16. Уличная сцена в г. Маньчжурия, июнь 1935 года. Несмотря на то что электрификация города была осуществлена еще в начале ХX века, повозки оставались наиболее распространенным видом транспорта (Коллекции изображений Восточной Азии (http://digital.lafayette.edu/collections/eastasia). Коллекции: the Gerald & Rella Warner Collection, Special Collections and College Archives, Skillman Library © Lafayette College)

Отпор был назван в честь советского сопротивления Китаю в 1929 году, однако это название оказалось наиболее подходящим в годы последующей советско-японской конфронтации. Соперничество за превосходство в Северо-Восточной Азии давно усложняло отношения Японии и России, а впоследствии и Советского Союза. Десятилетиями между этими двумя странами кипело напряжение и вражда. Разгромная Русско-японская война (1904–1905) и Сибирская интервенция во время Гражданской войны (1918–1922) тревожили Москву, но, когда Советский Союз впервые столкнулся с Японией вдоль своей 4200-километровой сухопутной и речной границы, эти страхи получили более серьезные основания.

Несомненно, с конца 1930-х годов советское правительство осознавало возможность нападения Германии и готовилось к войне[530]. Оккупация Маньчжурии Японией теперь означала опасность сразу на двух границах. Последовало десятилетие ускоренного принятия мер по качественному и количественному усилению советской военной мощи. Ситуация здесь в определенном смысле была подобной той, что существовала на западной границе Советского Союза. Численность войск, развернутых в регионах Восточной Сибири, советского Дальнего Востока и Маньчжоу-го, позволяет судить о масштабах гонки вооружений. С 1931 по 1941 год она возросла с немногим более тридцати тысяч до восьмисот тысяч солдат в Советском Союзе к востоку от озера Байкал и с нуля до семисот тысяч солдат в Маньчжоу-го[531].

Реорганизация и рационализация дальневосточных войск на советской стороне начались в 1935 году с создания Забайкальского военного округа, включившего в себя западные гарнизоны Особой Краснознаменной Дальневосточной армии. Ухудшение советско-японских отношений, в особенности после того, как Токио подписал Антикоминтерновский пакт с Берлином 25 ноября 1936 года, привело к тому, что советское военное присутствие в регионе взлетело в конце 1930-х годов и достигло своей высшей точки в 1941 году. Однако статистическая информация о численности войск дает только одномерное представление об изменяющемся характере военного присутствия в пограничье. Советские войска также значительно преобразились в 1930-х годах – конная армия стала моторизованной и механизированной и была укомплектована самолетами и танками[532].

Даже сейчас сложно оценить масштабы военного планирования в пограничье Советского Союза и Маньчжоу-го. Уже в 1934 году военные эксперты полагали, что в случае советско-японской войны будет развернуто два основных фронта: западный – в Забайкалье и восточный – в Приморском крае. Бруно Плечке, немецкий географ, предполагал, что зона основных сражений растянется «на запад от хребта Большой Хинган в высокогорьях Хулун-Буира… и западнее города Хайлар, который станет основной базой японских войск. Незащищенная станция Маньчжурия, вероятно, вскоре окажется в руках русских»[533].

Обрисованные обеими сторонами практические схемы подтверждали это мнение. План эвакуации всех административных кадров, скота и ценного имущества колхозов, а также предприятий пищевой промышленности приграничного региона был разработан в Советском Союзе уже в 1933 году. Люди и имущество в случае военной мобилизации должны были быть переброшены поездом из Борзи вглубь страны. Медики, сотрудники железной дороги и гражданское население Даурии, Борзи и других советских поселений у границы в конце 1930-х годов регулярно принимали участие в учениях ПВО[534]. Советские военные специалисты уже к 1933 году разработали схемы оккупации гор Большого Хингана дивизиями Забайкальской армии в случае японской военной атаки на советский Дальний Восток[535]. Подобным же образом японцы разработали различные сценарии вторжения для нанесения удара по Советскому Союзу или, в случае нападения Красной армии, действий по его сдерживанию[536].

Объем затраченных на оборону Советским Союзом и Японией средств также подтверждает эти прогнозы. Огромные ресурсы были вложены обеими сторонами в укрепление пограничья. Русская эмигрантская газета «Заря» уже весной 1932 года сообщала о массовом пополнении советских войск на другой стороне границы от ст. Маньчжурия и в других значимых областях[537]. Советские пограничники построили заграждения из колючей проволоки и вырыли траншеи вдоль наименее защищенных участков границы. Пограничный участок станции Отпор, который составлял примерно восемьдесят километров бесплодной степи от Абагайтуя до монгольской границы, был особо уязвим[538]. Как и в окрестностях Благовещенска, Биробиджана, Гродеково и других стратегически значимых пограничных районах, Советский Союз возвел железобетонные доты напротив ст. Маньчжурия. Эти точки повторяли военные заграждения, установленные ранее на некоторых участках советской границы с Польшей.

Эти поспешные меры, предпринятые Москвой после 1931 года, предшествовали созданию более надежных защитных позиций на советском пограничье, которые получат название «укрепленные районы». Борзинский и даурский укрепленные районы были созданы для защиты пограничья, прикрытия стратегического развертывания военных сил и защиты Борзи и Карымского – важных железнодорожных узлов вдоль Забайкальской железнодорожной магистрали. Эти укрепления были оборудованы различными установками, например противотанковыми заграждениями, артиллерийскими огневыми точками, траншеями, укрытиями на случай газовой атаки и обеспечены запасами военной техники. Оборонительные укрепления пяти основных районов защиты были расположены не прямо вдоль линии границы, а на стратегических позициях. На западном участке границы в Маньчжоу-го, например, военные выбрали правый берег реки Борзя на расстоянии более сотни километров к западу от ст. Маньчжурия. Строительный батальон в 1939–1940 годах воздвиг вторую линию укреплений ближе к границе. Новые сооружения у гарнизонного городка Даурия были построены в ответ на столкновения на границе у озера Хасан (1938) и на Халхин-Голе (1939), которые будут рассмотрены далее в этой главе. Длиной примерно в шестьдесят пять километров и до пяти километров в ширину эта линия обороны простиралась от Абагайтуя до степных сопок на запад от Даурии[539]. Сотни акров колхозных земель в аргунском пограничье были переданы Забайкальскому военному округу под новые аэродромы и другие военные объекты[540].

Развертывание войск преобразило пограничье не только в смысле усиления его военных возможностей. Тысячи солдат, базировавшихся в непосредственной близости от границы, стали основной движущей силой в этом слабозаселенном и экономически отсталом регионе. Когда немецкий журналист Вольфганг Зорге проехал на поезде Даурию, основную советскую военную базу у границы с Китаем, он увидел, что это был «город с мощеными улицами, с примерно 50 массивными каменными казармами, несколькими усадьбами и множеством мазанок»[541]. Один только масштаб этих новых военных баз изменил экономическую, этническую, социальную и культурную природу пограничья.

Японские позиции в Хулун-Буире оставались относительно слабыми. Население до приобретения советской железнодорожной концессии в 1935 году насчитывало только сорок три тысячи человек[542]. Численность японцев в Хайларе, как сообщалось, возросла за два года, последовавших за оккупацией в декабре 1932 года, с трехсот до полутора тысяч[543]. Хайлар превратился в штаб единственной дивизии к западу от Большого Хингана. Однако в последующие годы армия укрепила гарнизон, а сам город стал крепостью, в которой к 1939 году дислоцировался один из восьми гарнизонов Квантунской пограничной армии[544]. Укрепленные военные зоны Маньчжоу-го в некоторой степени были похожи на советские. Одна располагалась на реке Амур между Хэйхэ и Фуюанью, другая – на восточном участке в окрестностях Суйфэньхэ. Третья – наиболее значимая – была создана в хайларско-маньчжурском районе.

Подобно советским запретам на перемещение в укрепленных районах, Маньчжоу-го строго ограничил доступ в эти зоны. Согласно донесениям американского консула в Харбине, их было запрещено инспектировать, а также фотографировать и делать зарисовки. Более того, пассажирам поездов, проезжавших между ст. Маньчжурия и Хайларом, нельзя было смотреть в окна, а для осуществления этого запрета окна вагонов зашторивались. Власти Чанчуня (Синьцзиня) и Токио опасались саботажа, поэтому в этих зонах они ограничили доступ китайцев к японским военным сооружениям. Таким образом, милитаризация сделала эти пограничные территории еще более недоступными. Защита обеспечивалась не только на земле – Квантунская армия объявила территорию почти всего Хулун-Буира бесполетной зоной[545].

Множество инфраструктурных проектов в пограничном регионе были неотъемлемой частью усилий двух держав по укреплению своих стратегических позиций. До 1931 года какая-либо другая транспортная инфраструктура или сигнальная связь, помимо железной дороги, попросту отсутствовала. В марте 1932 года Турар Рыскулович Рыскулов, заместитель председателя Совета народных комиссаров РСФСР, жаловался на плохое состояние дальневосточных границ: «Никаких дорог вдоль границы, а также и мостов через реки не имеется, а в связи с этим нередки случаи гибели пограничников во время спешных переправ, что также вынуждает делать большие обходы, затрудняя правильную работу сторожевых нарядов и поддержание связи между погранзаставами». Среди основных статей расходов, перечисленных в Трехлетнем плане развития региона, было строительство мостов, покупка барж и патрульных лодок, прокладка дорог, расчистка патрульных путей и очистка четырехметровой пограничной полосы от леса. Однако из-за отсутствия финансирования эти планы часто срывались[546].

Среди труднопроходимых степных и лесных троп в аргунском пограничье к настоящим линиям коммуникации можно было отнести только КВЖД и параллельную ей дорогу. Однако к 1934 году Транссибирская железная дорога была переустроена на двухпутную до Карымского, велась также работа по открытию двухколейного движения на Амурской железной дороге. Строительство железнодорожной ветки, протянувшейся от юго-востока Забайкалья к востоку Монгольской Народной Республики, стало наиболее важным предприятием в пограничье. Построенная между 1936 и 1939 годами эта линия шла от Борзи через Чойбаслан в Тамсагбулаг и примыкала к границе Маньчжоу-го, в первую очередь по стратегическим соображениям[547]. Для обеспечения прохода патрульных флотилий обе стороны оснастили свои берега в низовьях Аргуни навигационными огнями в 1936 и 1937 годах[548]. Таким образом, в 1930-х годах советско-японская гонка вооружений положила конец плохо контролируемым границам и превратила пограничье в обезлюдевшую зону, обнесенную забором с колючей проволокой.

Усиление контроля вдоль аргунского пограничья привело к тому, что эти территории были не просто отрезаны от внешнего мира, но оказались закрыты и для остальной страны. Зоны ограниченного доступа не были уникальным для Советского Союза явлением, однако Москва административно и идеологически усилила эти пограничные зоны так, как ни одно другое современное государство. Такие территории ограниченного доступа служили не просто средствами военной защиты, но стали также и инструментом достижения политического и экономического доминирования и контроля местного населения.

Декрет, изданный Центральным исполнительным комитетом Советского Союза 7 сентября 1923 года, определил особую непрерывную административную территорию вдоль всей советской границы – пограничные районы. Внутри этих территорий были созданы различные полосы шириной в 4 метра, 500 метров, 7,5 километра и 22 километра. Все они оказались под контролем советских пограничных войск – подразделения секретной полиции ГПУ, наделенных обширными полномочиями уже осенью 1922 года. Зоны теперь контролировались не местной администрацией пограничного региона, а из Москвы. Согласно новым правилам, доступ в самую глубокую пограничную полосу был возможен только по специальным пропускам. Пограничные районы скоро были существенно расширены. К 1929 году они включали не только все районы, непосредственно расположенные у международной границы, но также все прилегающие районы. Эти основные приграничные зоны, или фронтовые районы, и вторичные пограничные зоны, или тыловые районы, значительно расширили особо контролируемую территорию[549].

Ил. 17. Фрагмент схемы карты Борзинского района у границ с Монголией и Маньчжоу-го, май 1936 года. Тонкой пунктирной линией отмечена запретная пограничная зона шириной около семи с половиной километров, которая вскоре была расширена на десятки километров (Государственный архив Читинской области, Чита (ГАЧО). Ф. Р-1077. Оп. 1. Д. 273)

Летним вечером советский пограничник Михаил Иосифович Сладковский был с женой на даче, находящейся неподалеку от деревянной пограничной арки в Отпоре. Пронзительный крик неожиданно нарушил вечернюю тишину: «Стой, руки вверх!.. в 25–30 шагах от нас стоял с поднятыми руками рыжебородый, лохматый оборванец, а позади него, в 10–15 шагах, пограничник Никитин целился из винтовки с примкнутым штыком в неизвестного». Сладковский был удивлен внешностью задержанного. Человек на первый взгляд выглядел как бродяга, но его ухоженные руки, розовая кожа и умный взгляд разоблачили в нем шпиона[557].

Нарушителями границы до конца 1920-х годов были в основном контрабандисты и мигранты, пересекавшие Аргунь и степную границу с таким размахом, что герметично закрытая граница оставалась политической фантазией. Практически любой местный житель на протяжении 1920-х годов мог перейти границу, а также осуществлять через нее торговые сделки. Ситуация изменилась после советско-китайского конфликта и оккупации Маньчжурии Японией. Контрабанда и побеги теперь сопровождались смертельным риском. Сокращение зон контакта сказалось и на том, кто теперь был вовлечен в межграничную деятельность. Обыски и патрулирование пограничниками к концу 1930-х годов достигли такой жестокости, что только люди, имеющие особые привилегии, например дипломаты или жена советского консула на ст. Маньчжурия, могли проскользнуть через границу и переправить через нее вещи. Такое ослабление контрабанды, неформальных сетей и неконтролируемых контактов через государственную границу произошло благодаря ужесточению пограничного контроля, а также чисткам и наказаниям кочевников и профессиональных контрабандистов. Важнейшим фактором являются также международные военные действия, которые значительно сократили межграничную деятельность. Все это привело к снижению, но не полному прекращению легальных и нелегальных перевозок через границу. Граница на протяжении 1930-х годов еще оставалась проницаемой, а одним из основных ее нарушителей был шпион.

Шпионаж помимо прочего стал способом противодействия закрытию границ. Советские власти знали пограничье лучше, чем японцы, хотя Токио начал вести антисоветскую разведку задолго до образования соседнего Маньчжоу-го[558]. Согласно секретным советским донесениям, японцы приступили к комплексному обследованию пограничья Маньчжоу-го поздним летом 1933 года. Оно включало сбор топографической информации, сведений о наземных маршрутах, водных путях, климате и почвах. Японцы уделяли особое внимание разведке позиций советской армии. Они исследовали географию региона Трехречья, окрестностей г. Маньчжурия и другие территории на расстоянии ста-двухсот километров вглубь страны от границы. Летом и осенью 1933 года японские самолеты совершили аэрофотосъемку границы, охватив три-пять километров советской территории и передние укрепленные зоны[559].

Картирование границы требовало человеческих ресурсов, но разведывательные операции были гораздо более сложным делом. Обе стороны собирали информацию посредством агентуры, которая действовала на территории противника, также осуществлялся анализ радиопередач и публикаций, беспроводное подслушивание и допросы дезертиров и перебежчиков. Противники не ограничивали свои усилия узким представлением о разведке. Их деятельность включала в себя пропагандистские листовки, плакаты, радиопередачи и тому подобное, а также межграничный шпионаж и контршпионаж, саботаж и контрсаботаж[560].

Задачей группы наблюдателей советской территории Маньчжоу-го с начала 1930-х годов и на протяжении всех военных действий на Тихом океане был тщательный круглосуточный мониторинг советского пограничья с целью выявления каких-либо признаков подготовки противника к наступлению[561]. Советский Союз установил подобные наблюдательные позиции вдоль границы на стратегических участках, таких как Отпор, Абагайтуй, и на пограничных заставах далее на север вдоль реки Аргунь. Обычно они находились на расстоянии примерно десяти километров друг от друга. Эти группы детально фиксировали факты любых перемещений вплоть до движения транспорта или даже отдельных военных Маньчжоу-го. Такие отчеты отправлялись в главное управление ежедневно[562]. Важно то, что эти документы позволяют предположить численность военного персонала, денно и нощно осуществлявшего пристальное наблюдение за противником вдоль границы. Сравнив эти данные с дореволюционными, когда насчитывалось менее одного солдата на километр пограничной линии, можно утверждать, что защита и контроль границы действительно изменились.

Шпионаж стал дополнительным компонентом в сборе разведданных. И Япония, и Советский Союз прилагали большие усилия для проникновения на территорию противника. Задолго до оккупации Японией Северо-Востока Китая Советский Союз обладал плотной подпольной агентурной сетью, которая использовала пограничные станции Маньчжурия и Отпор в качестве узлов передачи информации[563]. Секретные службы проникали на пограничную территорию, а шпионы тщательно изучали отдельные стратегические точки на обеих сторонах реки. Уже в сентябре 1932 года власти Маньчжоу-го обнаружили первых советских шпионов на ст. Маньчжурия в поезде, направлявшемся в Харбин[564]. Центральным органом японской шпионской деятельности была Японская военная миссия, отделения которой располагались сначала только в Харбине, Мукдене, Маньчжурии и Суйфэньхэ, а в дальнейшем и в других городах Маньчжоу-го[565].

Вслед за кровопролитными столкновениями на границе, которые будут нами вскоре рассмотрены, в конце 1930-х годов Япония и Советский Союз усилили разведывательную деятельность. В период между январем и сентябрем 1939 года советские секретные службы выявили 108 случаев незаконного пересечения границы в Читинском пограничном районе. Только двое пытались проникнуть в Маньчжоу-го, а оставшиеся 106 человек направлялись в Советский Союз. Треть из них была определена как шпионы. Эта цифра, по сравнению с данными начала 1930-х годов, кажется удивительно низкой. Однако для советской контрразведки это стало поводом для серьезного беспокойства, так как японцев подозревали не только «в усиленной деятельности по созданию плацдарма в Северной Маньчжурии для удара в будущем на Забайкальском направлении, но и в расширении органов разведки, работающих на Забайкалье»[566].

Белые эмигранты Маньчжурии в связи с их идеологическими убеждениями и этническим происхождением, возможно, были для японцев наиболее ценными агентами. Эмигранты знали язык, культуру и пограничную советскую территорию[567]. Потенциальные шпионы обычно рекрутировались японскими военными миссиями в Хайларе, Маньчжурии и Драгоценке, а также в отделениях Бюро по делам российских эмигрантов (БРЭМ) в этих населенных пунктах[568]. После обучения эмигранты отправлялись в Советский Союз. Несмотря на культурное происхождение, те, кому удавалось проникнуть на советскую территорию, часто сталкивались с многочисленными препятствиями: документы, удостоверяющие личность, внешний вид и советский новояз. Предполагалось, что после сбора информации все они вернутся, но сделали это немногие. Некоторые были арестованы или, поддавшись угрозам и подкупу, стали контрагентами. Нередки были случаи, когда разоблаченные агенты задерживались на какое-то время в пограничных зонах и отправляли по возвращении ложные донесения, утверждая, что выполнили миссию успешно[569]. Обе стороны опасались того, что их разведчики окажутся двойными агентами. Советские власти успешно руководили деятельностью контрразведывательных отрядов и фиктивных антисоветских групп, которые сотрудничали с японской разведкой[570].

Не каждый нарушитель границы работал на госорганы. Уже не пастухи, перегоняющие свои стада, и не группы из сотен беженцев, как во времена коллективизации, а отчаявшиеся люди по одному или небольшими группами спасались от политических преследований и невыносимых условий жизни. Многие, опасаясь ареста, бежали во времена Большого террора. Некоторые были известными личностями, например Генрих Самойлович Люшков, комиссар управления НКВД по Дальнему Востоку, ответственный за массовую депортацию корейцев и китайцев с советского Дальнего Востока в середине 1930-х годов. Получив в июне 1938 года вызов явиться в Москву, он сбежал в Японию, потому что «было известно, что московские вызовы обычно всегда оканчиваются арестами и казнями». После того как маньчжурский патруль задержал Люшкова на границе, он был отправлен в Токио, где проработал на японскую разведку и пропаганду до 1945 года, предоставив противнику ценные разведданные о войсках на советском Дальнем Востоке. История этого побега была широко распропагандирована в Японии. Сведения, полученные от Люшкова, выдавались за подтвержденные участником событий свидетельства подготовки Советского Союза к войне. Также он делился мнением о причинах Большого террора[571]. Бежавшие из Советского Союза в середине 1930-х годов прятались в угольных вагонах поездов или переходили по льду замерзшую реку, буряты и русские также были вовлечены в пропагандистскую войну. Они описывали Советский Союз в прессе Маньчжоу-го как ад на земле, населенный угрюмыми, запуганными и голодающими людьми, лишенными гражданских прав[572].

Эти люди, как и Люшков, опасались массовых репрессий как советской элиты, так и истерических кампаний шпиономании, направленных на обычных людей. Внешние факторы также влияли на характер политических репрессий. Сталин пытался укрепить свою власть и стабильность созданного им режима. Глубоко укорененный страх внутренних врагов сплелся с традиционной ксенофобией и хрупкостью политической и экономической системы. Эта опасная комбинация породила образ внутренних врагов, имеющих этническую принадлежность, – «вражеских» народов[573]. Кремль до 1938 года изгнал почти всех китайских рабочих и корейских фермеров из Амурской области и Приморского края, но позволил хори-бурятам остаться в Забайкальском крае. Эти чистки и планы по заселению этих земель новым постоянным населением из других частей Советского Союза глубоко изменили этническую композицию пограничного региона на Амуре и Уссури. Меньше они повлияли на этническую структуру советского населения на Аргуни[574].

Русские и другие славянские народы Советского Союза в годы террора также не получили пощады. Поиск шпионов на окраинах страны был особенно интенсивен. Москва обвинила десятки тысяч людей в шпионской деятельности в пользу Германии и Японии или в связях с антисоветскими шпионскими сетями. Люди, которые имели опыт проживания за границей, выезжали за пределы страны или имели связи с иностранцами, с высокой долей вероятности могли быть обвинены в шпионаже[575]. 1937 и 1938 годы – пик сталинского террора, когда резко возросло количество арестов за шпионаж: с 10 % от всех арестов в 1937 году до 26,8 % – в 1938 году. В эти же два года 18 341 и 34 565 человек соответственно были обвинены в шпионаже в пользу Японии, что составило примерно пятую часть всех арестов за шпионаж за этот период[576].

Суды над шпионами на Дальнем Востоке начались уже в середине 1930-х годов. Японские шпионы начали «обнаруживаться» повсюду, когда в июле 1937 года вступил в силу оперативный приказ НКВД № 00447 и была введена квота на расстрелы. Советские железнодорожники, работавшие в Маньчжурии, не избежали чисток. Шестнадцать из тридцати девяти служащих железной дороги были определены как политически неблагонадежные или подозревались в шпионаже в пользу Японии – одни, потому что читали эмигрантскую прессу, другие, потому что, как утверждалось, принимали активное участие в местных фашистских организациях. Среди них оказался Андрей Саввич Сизинов, советский начальник станции Маньчжурия. Двадцать один человек (русские), нанятый на месте и работавший в основном уборщиками, был исключен из этой классификации. Тринадцать иностранцев (китайцев), нанятых в качестве чернорабочих, в свою очередь, были признаны шпионами в пользу Японии[577].

Хироаки Куромия попытался наделить убитых в 1937 и 1938 годах голосами, перечитав личные дела расстрелянных, скомпилированные НКВД. Эти документы часто оказываются единственным источником информации для историков, но, по сути, они являются вымыслом. Какими бы сфабрикованными ни были протоколы допросов, они все же позволяют нам предположить, как могла бы работать межграничная шпионская сеть[578].

Одним из этих случаев было дело Петра Петровича Пурина. Во время допроса 21 февраля 1938 года Пурин был обвинен в шпионаже в пользу Японии. Батальонный комиссар служил до ареста главой технической части разведывательного отряда штаба Забайкальского военного округа. Жизнь этого латыша, рожденного в 1897 году на западной окраине Российской империи, трагически закончилась на восточной. Единственным «преступлением» Пурина было то, что он оказался под подозрением в политической нелояльности. Написанное следователями его «признание» включает ровно столько деталей, сколько нужно, чтобы пробудить доверие наивного читателя. Однако вопрос о том, действительно ли он сотрудничал с японцами, остается открытым.

В начале 1929 года Пурин, тогда секретарь советского консульства в Хайларе, снимал комнату в доме, в котором проживал и сотрудник японской компании по имени Терада. Терада хорошо говорил по-русски, поэтому эти двое вскоре стали приятелями. Пурин якобы увидел в их отношениях возможность рекрутировать японского гражданина на службу Советскому Союзу. Согласно протоколу, Пурин показал Тераде документы советского консульства о Хулун-Буире и железной дороге для того, чтобы завоевать доверие. Получив эти материалы, Терада заявил, что вернет их, только если Пурин согласится работать на Японию. Пурину пришлось согласиться. После эвакуации консульства в Хайларе в июле 1929 года во время советско-китайского конфликта Пурин был отправлен в Отпор. Назначенный позже в Староцурухайтуй на Аргуни, он, как утверждается, сохранил связь с японцами, хотя уже без участия Терады, а посредством местных контактов. Согласно его делу, Пурин предоставлял японцам информацию о численности Красной армии, местах ее дислоцирования, а также сведения о добыче и промышленности, в частности военной промышленности, развернутой в советском пограничном регионе. Пурин был приговорен к расстрелу без каких-либо существенных доказательств его вины, а приговор был приведен в исполнение[579].

Все названия деревень и городов, в которых жил и работал Пурин, скрупулезно перечислены в протоколе допроса, в чем заключается поразительное сходство его дела со многими другими. Формулировки этих протоколов похожи по структуре и содержанию, в них использованы взаимозаменяемые повествования[580]. Иностранные связи являлись основной причиной арестов и последующих расстрелов. Контрабандисты, беженцы, бывшие дипломаты и обычные железнодорожники сходным образом оказывались шпионами или предателями. Сталинская ксенофобия предполагала, что образцовый гражданин, проживая на приграничной территории, никак не сталкивается с культурой народа по другую сторону границы.

Японские стратегии проникновения в соседнее государство напоминали советские, однако их подход к управлению пограничными территориями отличался. Даже по сравнению с поздними попытками Российской империи повлиять на монголов Хулун-Буира и собрать их территории в буферное государство, японская власть, хотя бы внешне, была значительно менее агрессивной. Кочевники Хулун-Буира, тогда еще составлявшие почти половину населения региона[581], были настроены антикитайски и сохранили такую степень автономии, которая позволяла им сопротивляться китайскому вторжению более успешно, чем монголам в других частях Северо-Востока Китая. Борьба монгольского партизана Тохтого в начале ХX века демонстрирует отношение монголов к китайцам. Это презрение к оседлому крестьянству было усилено возмущением китайской сельскохозяйственной колонизацией, которая, поддержанная первоначально императорским двором, только усилилась под властью Китайской республики. Монголы Хулун-Буира не спешили приветствовать японцев как спасителей, которыми в некоторых случаях они считали россиян. Однако обещание японцев защитить их пастбища от дальнейшей китайской колонизации, создание полуавтономии в Маньчжоу-го и почтение к политически влиятельным монгольским князьям и ламам привели к тому, что для некоторых коренных жителей пограничья японцы все же стали освободителями[582].

Новый японский режим присоединил отдельную монгольскую провинцию Синъань к Маньчжоу-го на равных с другими провинциями условиях. Несмотря на китайскую колонизацию и непропорциональную малочисленность, монгольская территория все же была крупнейшим образованием в Маньчжоу-го. Синъань, в отличие от других провинций Маньчжоу-го, на основании мартовского указа 1932 года был поделен на четыре субпровинции: северную (Хулун-Буир) с центром в Хайларе, восточную (долина реки Нэньцзян), южную (аймак Джирим – родные места Тохтого) и западную (аймак Джу-уд). Подобно организации китайского провинциального правительства, в каждый из четырех районов Синъани был назначен монгольский губернатор субпровинции, «поддержанный» японским советником. Все четыре субпровинции были гарнизонными округами, находившимися под руководством гарнизонного офицера и его японского помощника. Таким образом, так же как в других провинциях Маньчжоу-го, японцы обладали полным контролем над Синъанем[583].

Монголы, хоть и формально, но получили в Синъане значительную автономию. Это объясняется тем, что японцы считали их возможными посредниками в деле усиления японских позиций в тех частях Внутренней Монголии, которые контролировались республиканским Китаем. Стремление японцев наделить монголов автономией, таким образом, может быть понято только в сопоставлении с попытками Советского Союза заставить кочевников отказаться от своего образа жизни. Также оно может быть рассмотрено в свете ситуации во Внешней Монголии, где чистка старых элит и формирование правительства по советскому образцу вызвали антисоветские настроения среди монголов Маньчжурии.

Можно отметить несколько новых характеристик этой автономии. Новая административная единица больше не была частью провинции Хэйлунцзян. Вместо этого этот автономный монгольский регион подчинялся непосредственно Верховному совету правительства Маньчжоу-го в Синьцзине. Это была единственная провинция, местное население которой превалировало над японцами. Особость провинции Синъань наделяла ее характеристиками национальной резервации. Официально эта территория должна была управляться как автономный район монгольскими князьями и другими руководителями, сохранившими свои посты. Также было обещано, что все монгольские верования, традиции и институты будут сохранены, пока они не препятствуют новой ситуации. Теоретически это ограниченное самоуправление позволило монголам в значительной мере регулировать собственную жизнь[584].

Ил. 18. Хайлар, 1942 год. «Регулировка движения козлов ниже достоинства постового в Хайларе», – гласит подпись к этой фотографии в National Geographic. Транспарант, перетянутый через дорогу, рекламирует: «Низкие цены оптом и в розницу». На двери справа предлагаются «японские прически». Наездник – монгол, маньчжурский полицейский – китаец (National Geographic. 1942. Vol. 82. № 5. P. 630)

Значительное русское эмигрантское присутствие в Маньчжоу-го позволило японцам использовать эту группу против враждебного соседа на другом берегу Аргуни так же, как они пытались настроить монголов Маньчжоу-го против ханьских китайцев. Поддержание хороших отношений с русскими эмигрантами было, таким образом, важно, так как позволяло досаждать Советскому Союзу не только бандитскими набегами, но и различными вариантами мягкой силы, как было показано в этой главе ранее. Обратной стороной монеты, однако, было то, что этот возможный союзник легко мог оказаться непредсказуемым в случае ухудшения отношений. Управление эмигрантским сообществом было деликатной задачей.

Русские эмигранты, как и монголы, неоднозначно относились к новым хозяевам[596]. Сначала они скорее приветствовали захват японцами власти, потому что были недовольны китайцами. Кроме того, они еще залечивали раны после кровопролитных столкновений с Красной армией во время советско-китайского конфликта 1929 года. Примерно пять тысяч казацких фермеров Трехречья оказались под новой властью[597]. 23 декабря 1932 года делегация русских Трехречья передала японским властям в Хайларе декларацию, в которой приветствовала «эру порядка и справедливости» и подтверждала желание всячески содействовать японцам[598]. Многие люди, разделяющие антисоветские убеждения, были готовы к сотрудничеству.

Первоначально японцы также были благосклонны к своим новым европейским подданным. Японские власти в значительной степени сохранили старые традиции и образ жизни русских земледельцев в пограничье Маньчжоу-го. Парадоксально, но они были даже слегка одержимы традиционной русской культурой. Японские этнографы проводили углубленные исследования русской сельской архитектуры, сельского хозяйства и сельского образа жизни в целом. Кинокомпания «Маньчжурия» (Манъэй) в течение десятилетия своего существования произвела несколько немых фильмов, демонстрирующих реалии казацкой жизни на Аргуни. Сохранившиеся фрагменты одного из таких документальных фильмов показывают жизнь казаков Трехречья. Можно увидеть фермера, на лошади вспахивающего поле, девочку-блондинку, изготавливающую сыр. Фильм иллюстрирует традиционную жизнь, которая исчезла в Советской России[599]. Подобно этому русскоязычные журналы и газеты, издаваемые в Маньчжоу-го, подчеркивали важность сохранения «казачьих традиций… направляющих как семейную, так и общественную жизнь по строго патриархальному руслу»[600].

Однако взаимная симпатия испарилась, когда японцы усилили контроль над русскими. Центральным колониальным инструментов было Бюро по делам российских эмигрантов (БРЭМ). Эта организация была создана в 1934 году для управления русским населением Маньчжурии. Бюро содержало отделения в разных городах и селах Маньчжоу-го, а главное его управление находилось в Харбине. Целью бюро было уничтожение советской подпольной деятельности и объединение политически разнородного населения в борьбе с большевизмом. Сотрудники бюро стремились контролировать все аспекты жизнедеятельности русских. Они проводили политику в пользу японцев, посредством заверений в лояльности русских Маньчжоу-го и Японии, а также участвуя в их обогащении[601].

Региональное отделение в Синъане, расположенное в Хайларе, отвечало за русское эмигрантское сообщество Хулун-Буира. В декабре 1944 года около 237 сотрудников трудились в пятидесяти бюро, отделениях и представительствах, которые функционировали буквально в каждой деревне в Хулун-Буире, где были зарегистрированны русские. Это бюро номинально контролировалось русскими. Бюро в Трехречье, например, возглавлялось казацким атаманом, что создавало иллюзию преемственности с дореволюционными российскими структурами[602].

Все взрослые русские должны были зарегистрироваться в БРЭМе. Отказ от регистрации не одобрялся. Отказникам препятствовали в устройстве на работу и получении их детьми образования, также отказ привлекал внимание Японской военной миссии и полиции. И хотя регистрировались не все и статистика остается неточной, но существующие данные позволяют судить о численности русского населения этих мест. В 1944 году в бюро зарегистрировано всего 68 887 русских эмигрантов в Маньчжоу-го. 21 202 человека были зарегистрированы в региональном отделении в Синъане, что делало Хулун-Буир вторым после Харбина (39 421) по численности русского населения[603]. Согласно официальной статистике, более 90 % русского населения города Маньчжурии (или 1499 русских эмигрантов) были зарегистрированы в бюро уже к 1 сентября 1936 года[604].

Ил. 19. Сельская жизнь на русской ферме в окрестностях станции Маньчжурия, 1935 год. Большинство мелких русских землевладельцев, в отличие от русских казаков Трехречья, владели небольшим поголовьем скота и жили в бедности (коллекции изображений Восточной Азии (http://digital.lafayette.edu/collections/eastasia). Коллекции: the Gerald & Rella Warner Collection, Special Collections and College Archives, Skillman Library © Lafayette College)

Утром 31 января 1939 года примерно в пяти километрах на юго-запад от Кайластуя, деревни, расположенной примерно на полпути от ст. Маньчжурия до дельты Трехречья, советские войска, проверявшие полосу пограничного контроля, внезапно оказались под обстрелом на аргунском острове. И Советский Союз, и Маньчжоу-го считали этот речной остров частью своей территории, поэтому восемнадцать маньчжурских солдат, размещенных на острове в устье реки Ганьхэ, открыли по пограничникам огонь. Советское подкрепление прибыло незамедлительно, оцепив район и заставив маньчжурских солдат отступить. Согласно советским подсчетам, в результате столкновения погибли или были серьезно ранены семеро маньчжурских военных, с советской стороны был ранен один командир. Это лишь одна из множества стычек, происходивших вдоль границы между Советским Союзом и Маньчжоу-го в 1930-х годах. Незаконные действия принимали различные формы – от нарушения воздушной границы самолетами-разведчиками до незаконного вторжения на территорию противника или нападений на пограничников. Однако в большинстве случаев они завершались ненасильственно[617]. Эти инциденты были не такими заметными, как бой на реке Халхин-Гол на монгольско-маньчжурской границе, но их цели совпадали – установление власти вдоль границы посредством умышленной провокации противника и создание напряженной атмосферы среди людей в регионе.

Нарушения стали предметом множества дипломатических встреч. Фундаментальное несогласие, конечно, касалось расположения самой границы. Советский Союз не видел необходимости в переопределении границ – они и так уже были ясны. Японцы же считали, что речные острова и многие участки границы на суше были определены нечетко. Действительно, демаркация границ была неполноценной. Только небольшие груды камней на некоторых участках западной пограничной территории обозначали линию границы – как и прежде, их можно было легко разбросать, переместить или убрать[618].

Соглашения между Москвой и маньчжурским милитаристским режимом, а также договор между Советским Союзом и республиканским Китаем были подписаны в 1924 году. Москва согласилась пересмотреть демаркацию границ с помощью комиссии – условие, которое только смутно определялось в предыдущих договорах между Российской и Китайской империями. Пересмотр демаркационных линий, однако, так никогда и не произошел. Москва, противостоя Токио в 1930-х годах, настаивала на том, что граница уже четко определена имеющими обязательную силу соглашениями и что до появления Японии никаких стычек не происходило[619]. Другими словами, несмотря на огромные технические ресурсы, четкая граница установлена не была, потому что Советский Союз опасался потери территории в результате пересмотра демаркационных линий. Японцы, в свою очередь, использовали эту неопределенность и посредством нарушения границ провоцировали Москву. Эта политика постоянной конфронтации была призвана вынудить Москву сесть за стол переговоров.

Недовольство Москвы до весны 1935 года принимало форму сдержанных дипломатических нот, направляемых через ее генеральное консульство в Харбине. Однако эта приглушенная форма протеста не давала никаких результатов. Наконец, в апреле 1935 года Москва направила письмо протеста непосредственно японскому министру иностранных дел Хирота Коки. В письме скрупулезно перечислялись случаи нарушения границы японскими и маньчжурскими солдатами, произошедшие между 18 марта и 17 апреля. Летом 1935 года Советский Союз принял предложение японцев о создании смешанной пограничной комиссии для разрешения спора. Однако переговоры вскоре провалились[620].

Маньчжоу-го в то же самое время обратилась к представителям Внешней Монголии с обеспокоенностью по поводу нечеткой линии границы в южном Хулун-Буире и за его пределами. Монголия занимала стратегические буферные позиции между Советским Союзом и Маньчжоу-го, поэтому граница Внешней Монголии с Маньчжоу-го для Москвы была почти так же важна, как и ее собственная граница с этим японским марионеточным государством.

Конференция с участием представителей двух непризнанных мировым сообществом государств превратилась в настоящую дипломатическую диковинку. Даже определение места переговоров стало симптоматичным. Маньчжоу-го предлагала созвать ее в Улан-Баторе, Синьцзяне или Хайларе, но Москва вынуждала монголов встретиться на ст. Маньчжурия на территории Маньчжоу-го. Так советские дипломаты пытались ограничить доступ японских делегатов в Монголию и в то же самое время с помощью опытного советского консула Владимира Владимировича Смирнова оказать влияние на монгольских делегатов. Однако внешне Советский Союз поддерживал иллюзию невмешательства – среди монгольских делегатов не было ни одного советского представителя. Правительство Маньчжоу-го притворялось меньше и направило японских, китайских и монгольских делегатов[621]. Переговоры начались в июне 1935 года. Однако к концу того же года они прервались, отчасти из-за новых пограничных столкновений. Несогласованные границы продолжили создавать повод для дальнейших пограничных конфликтов[622].

Ситуация вдоль границы между Советским Союзом и Японией, а также между зависимыми от них государствами оставалась напряженной во второй половине 1930-х годов. Пограничные патрули сейчас стреляли уже без предупреждения даже тогда, когда нарушитель прошел всего несколько десятков метров территории. Московское руководство внимательно следило за любым инцидентом, независимо от масштабов, пытаясь предотвратить эскалацию конфликта, оно решало каждую проблему на границе очень аккуратно[623].

Надежды советских руководителей не оправдались, и пограничные стычки достигли пика в двух крупномасштабных столкновениях в конце 1930-х годов. С 29 июля по 11 августа 1938 года произошел первый крупный вооруженный конфликт в регионе вокруг озера Хасан на восточном пограничном участке между Маньчжоу-го и Советским Союзом. Это столкновение было вызвано советским военным усилением на озере Хасан, а также побегом комиссара НКВД Люшкова, который передал Токио важнейшие данные о советских войсках на Дальнем Востоке[624]. Следующим летом, с середины мая до середины сентября 1939 года обе стороны сконцентрировали войска вдоль маньчжурско-монгольской границы. Конфликт на Халхин-Голе примерно в 180 километрах от Хайлара стал вторым и еще более серьезным. Конфликт начался, когда небольшой монгольский кавалерийский отряд вошел на оспариваемую территорию на реке Халхин-Гол и был изгнан японскими войсками. Ситуация эскалировала, когда были втянуты советские и японские войска. Недавно построенная стратегическая железная дорога между Борзей и Тамсагом, на самой восточной окраине Внешней Монголии, дала Советскому Союзу явное стратегическое преимущество во время боя. Японские войска были разбиты танковой атакой Красной армии под руководством Георгия Константиновича Жукова, потерпела поражение почти целая японская дивизия, погибли тысячи человек[625]. Монгольские солдаты участвовали в сражениях и гибли плечом к плечу и с советскими, и с японскими войсками, что явилось еще одним примером того, как местные жители оказались втянутыми в борьбу великих держав[626].

В результате этих столкновений граница воспринималась как опасное место бесконечного противостояния. Однако даже несмотря на то что работы по демаркации советско-маньчжурской и монгольско-маньчжурской границ никогда не были завершены, после Халхин-Гола обе стороны продолжали отстаивать собственные интересы. Москва признала зависимое от Японии государство Маньчжоу-го в обмен на признание Токио Внешней Монголии. Угроза японской агрессии против Советского Союза наконец начала снижаться после подписания Пакта о нейтралитете между СССР и Японией в апреле 1941 года. Эта тенденция продолжилась после неожиданной атаки Японии на Тихоокеанский флот США в Перл-Харборе[627]. Поражение Японии на Халхин-Голе укрепило политический и военный союз Улан-Батора и Москвы и таким обозом имело стратегическую ценность для национальной безопасности Советского Союза на Дальнем Востоке. Вместе с тем оно установило новый баланс сил между Японией и Маньчжоу-го, с одной стороны, и Советским Союзом и Монгольской Народной Республикой – с другой.

Фраза «граница на замке» стала национальным лозунгом начиная с середины 1920-х годов, задолго до военных столкновений на озере Хасан и Халхин-Голе. Советско-китайский конфликт 1929 года сделал дальневосточную границу главной темой национального дискурса, появилась одержимость безопасностью границ[628]. Во время этого конфликта государственная граница была сакрализована, а пограничники предстали положительными героями в более широком официальном дискурсе, заменив героический образ казаков дореволюционного времени. Вскоре возник целый песенный и поэтический репертуар о пограничниках. В период высокого сталинизма в середине 1930-х годов граница опять оказалась в центре внимания. Государственные ритуалы подтверждения священных рубежей на западе и востоке сплелись с нарративом о защите социалистической родины в борьбе с воображаемыми врагами внутри и вовне. За пределами границ теперь была неизвестная вражеская территория. На концептуальном уровне границы представляли баланс безопасности и страха[629].

Благодаря активному выпуску брошюр о советских пограничниках как национальных героях международная граница на реках Аргуни, Амуре и Уссури была удостоена всесоюзного внимания и оказалась в ментальной карте обычных советских граждан. Это было частью более общей политики создания нового советского пантеона героев[630]. Иллюстративным примером может служить брошюра Николая Константиновича Костарева «Граница на замке». Законченная в апреле 1930 года эта наспех написанная «книга фактов» о конфликте на дальневосточной границе в 1929 году в качестве места действия выбрала Отпор – последнюю железнодорожную станцию на советской земле. Когда Костарев прибывает из Ленинграда, один из офицеров ведет его к советской заставе. Силуэты обретают четкость, когда Костарев берет в руки бинокль: «…видны китайские окопы: вон на бруствер высыпали кучки китайских солдат, можно даже разглядеть их серые ватные халаты, такие огромные и неуклюжие. Все они высыпали посмотреть на наш броневик. А вчера – они стреляли в него…»[631]

Труд Костарева представляет собой частично вымышленную смесь различных «хороших» и «плохих» стереотипов, которые, взятые вместе, создают искаженное представление о конфликте. Например, читатель узнает о Сибирякове, который считался героем и преданным членом партии, однако был разоблачен как предатель и приговорен к смертной казни. Через несколько страниц Костарев приводит разговор с Борисом Николаевичем Мельниковым, советским генеральным консулом в Харбине, который чуть не был убит белогвардейцем, переодетым в форму китайского полицейского. Писатель и журналист в своей книжице, вскоре ставшей бестселлером, описывает жалких китайских беженцев из чжалайнорских угольных шахт, членов небольшой банды Мохова и других участников событий – всех возможных пограничных персонажей – как друзей, так и врагов[632].

Ил. 20. Фрагмент обложки брошюры Н. Костарева «Граница на замке». Изданный в 1930 году этот сборник «фактов» о советско-китайском конфликте 1929 года нашел в Советском Союзе широкую аудиторию (Костарев Н. Граница на замке. М.: Молодая гвардия, 1930)

Типажи Костарева не исчерпывали набор антигероев зарождающегося советского пропагандистского наступления. Москва также начала стигматизацию русских казаков Трехречья, которые предстали антигероями. Как и белых русских эмигрантов в Маньчжурии их называли «семеновцами» – последователями атамана Семенова – и описывали как агрессивных и отсталых людей, питающих глубокое отвращение к Советскому Союзу. Этот фантом «казацкого сопротивления» сыграл важнейшую роль в формировании советской идентичности в дальневосточном пограничье. Призрак мифического озлобленного казака выполнял несколько функций, которые не потеряли силы и в более поздние периоды: он эмоционально связывал людей с большевиками времен Гражданской войны, создавая преемственность; пробуждал бдительность в отношении нового врага; способствовал формированию представления о пограничье как территории конфронтации и объединению окраины Советского Союза против вечных врагов за Аргунью[633].

Вскоре после оккупации Японией Маньчжурии, реагируя на непрекращающиеся пограничные столкновения, пропагандистская борьба разгорелась с новой силой[634]. Аудитория ее на этот раз расширилась – она была направлена на население внутри страны, на той стороне границы, а также на международное сообщество[635]. Корреспонденты-международники убеждали читателей в том, что бесчинства в любой момент могут перейти в крупный конфликт[636]. Некоторые советские и японские печатные издания особенно драматизировали битву на Халхин-Голе, четко определяли, кто агрессор, а кто жертва и предлагали детальное описание причин, развития и результатов военной кампании; своя сторона конфликта описывалась в розовом свете. Во втором выпуске «Номонганского инцидента» – брошюры, изданной в Даляне «Маньчжурскими ежедневными новостями» летом 1939 года, японские издатели уверяли, что границы Маньчжоу-го останутся неизменными, так как «непреодолимая решимость объединенных войск Японии и Маньчжоу-го полностью уничтожила механизированную мощь советско-монгольских сил в современной войне». Несмотря на смелость заявления, написанное было далеко от реальности[637]. Однако японская пропаганда оказалась более современной по форме. Некоторые материалы публиковались на английском, статьи были проиллюстрированы фотографиями высокого разрешения и приправлены кажущимися объективными мнениями очевидцев, запрошенными у американских и немецких журналистов[638].

Оба режима стремились извлечь выгоду из боев на Халхин-Голе и других подобных столкновений. Каждая сторона перекладывала на противника ответственность за насилие на границе и заверяла аудиторию в способности своих властей сохранить хладнокровие в случае провокаций. Маньчжоу-го насчитал более пятисот нарушений Советским Союзом в период с 1932 по 1938 год. Если верить этим сообщениям, то западный участок пограничной территории был наименее проблемным – там за эти годы было отмечено только тридцать четыре инцидента[639]. На протяжении 1930-х годов такие же обвинения широко тиражировались и попадали в заголовки русской и китайской прессы[640].

Распространяя обвинения о предполагаемых советских провокациях на границе, японцы стремились склонить русских белоэмигрантов Маньчжоу-го на свою сторону. Пресса, надеялись они, поможет пробудить военный дух, держать «белых в подогретом состоянии и направить их ненависть к Советскому Союзу в интересах Японии»[641]. После подписания Пакта о нейтралитете между СССР и Японией в 1941 году тон антисоветской пропаганды Маньчжоу-го смягчился. Острые атаки на Москву переместились со страниц газет на лекции и встречи. Пропаганда в прессе изображала государство-марионетку как стража, защищающего так называемую Великую восточноазиатскую сферу сопроцветания от северной опасности[642].

С усилением пограничного контроля тайное распространение пропагандистских материалов на территории противника значительно усложнилось. Радио было обычным делом в Москве, Токио и Харбине, но не в пограничье[643]. Таким образом, в конце 1930-х годов сброс Маньчжоу-го листовок с воздуха приобрел особую значимость в деле создания атмосферы нестабильности и беспокойства в советском пограничье. Летом 1937 года поток маньчжурских пропагандистских материалов не прекращался так долго, что на военные участки на границе с Маньчжоу-го было направлено подкрепление[644]. Однако даже этот канал со временем потерял значение. Несмотря на близость Советского Союза, японцы не зафиксировали ни одного случая передачи устной или печатанной вражеской пропаганды среди русских эмигрантов в Маньчжурии в последние годы войны. Японские власти не хотели рисковать и в 1943 году запретили русским эмигрантам Маньчжурии осуществлять любой обмен информацией с советскими гражданами[645].

Ил. 21. Антияпонская карикатура, напечатанная в 1934 году в «Отпоре», официальной газете политического управления Забайкальской железной дороги, с цитатой командующего Особой Дальневосточной армии Василия Константиновича Блюхера (Отпор. 1934. 1 авг. С. 3)

По сравнению с Маньчжурской пропагандистской работой, язык, использовавшийся советскими агитаторами внутри страны и за границей, был менее жестким. Советские газеты пытались разоблачить японские военные амбиции и пропагандистские конструкции, главным образом переводя компрометирующие книжные сочинения и газетные статьи японцев[646]. Советские радиопередачи для все еще немногочисленных слушателей Сибири и Дальнего Востока и новости из-за границы получали незначительное эфирное время[647].

Русские Маньчжурии – обладатели радиоприемников – стали основной целью русскоязычного радиоэфира. В интервью газеты «Заря» с директором местной радиостанции в ноябре 1937 года радиослушателям-эмигрантам сообщалось о некоторых ограничениях. Запрещалось владение мощными радиоприемниками и радиоприемниками, способными принимать другие сигналы, кроме средневолновых частот. Все радиостанции, транслирующие из Маньчжоу-го, Японии и Кореи, работали в этом диапазоне. Устройства с возможностями приемников, выходящими за эти пределы, должны были быть сданы. Люди, пойманные за прослушиванием этих «запрещенных станций» или пользующиеся «запрещенными катушками», были под угрозой судебного преследования и наказания до одного года лишения свободы[648].

Несмотря на бесчисленное количество инцидентов с применением насилия на границе, не танки, солдаты или заборы, а именно агитация посредством радио, газет и вечерних лекций достигала наиболее широкой аудитории. Пропагандистская война создала растущую антипатию к соседней стране, отчуждение между советскими и маньчжурскими жителями пограничья и закрепила границу как четкую линию, разделяющую понятия «мы» и «они». Для людей, проживающих вдали от границы, освещение в прессе и сообщения об удаленных, но таких близких местах сделало войну частью повседневности. Советский миф о героических пограничниках просуществовал гораздо дольше, чем японский[649]. Как мы увидим в седьмой главе, эти народные герои возникнут вновь во время советско-китайского раскола в 1960-х и 1970-х годах.

***

Советско-китайский конфликт за контроль над КВЖД и оккупация Японией Северо-Востока Китая существенно изменили аргунское пограничье с конца 1920-х до середины 1940-х годов. Лишь на нескольких этапах истории этого региона чрезвычайные меры, предпринятые элитами метрополий, трансформировали периферии так быстро. Степи Аргуни превратились в высоко милитаризированные зоны, а бесконтрольные межграничные контакты успешно прекратились.

Гонка вооружений означала тяжелые времена для пограничья. Катастрофическая перспектива войны на двух фронтах заставила советских лидеров быть более осторожными в реакции на провокации Японии. Руководители в Токио знали об этом и до конца разыгрывали этот козырь. Посредством военных столкновений и организованных инцидентов Япония подталкивала к бесконечной войне булавочными уколами. Обе стороны расходились в определении границы, однако ни одна из них не стремилась прочертить ее физически. Ненадежная и неоднозначная демаркация границы продолжала приводить к различным конфликтам. Напряженная атмосфера на границе позволила обеим сторонам реализовать свои стратегические интересы как внутри пограничной территории, так и за ее пределами.

Двумя инструментами, которые использовались в этих целях, были пропагандистская война и разведывательная работа вдоль границы и глубже внутри страны. Сложная японская машина дезинформации могла подорвать новую советскую власть. Ответ Москвы был несколько неуклюжим, но преуспел в создании образа врага и границы в сознании обывателей, в особенности тех, которые проживали вдали от государственного периметра. Граница постепенно возникала в метафорической сфере. Ментальные карты старожилов пограничья, однако, еще не исчезли. Физическое разделение могло быть достигнуто мгновенно, но психологическое отчуждение было более длительным процессом.

Другая важная мера, направленная на усиление власти центра над периферией, заключалась в создании пограничных зон, которые заложили основы пограничного режима, продержавшегося вплоть до распада Советского Союза. Целью Москвы, а также Токио, был контроль перемещения людей, населения у границы и ограничение доступа иностранцев и неблагонадежных «элементов». Осуществление этой новой политики потребовало чисток на пограничных территориях. Во время Большого террора «вражеские национальности» и ненадежные граждане были выселены с территории советского пограничья. Новые жители, часто прибывшие из отделенных частей Советского Союза, пришли им на замену. Они не были знакомы с местной культурой, что облегчило изолирование пограничья от нежелательного внешнего и внутреннего влияния. Японские руководители Маньчжурии также экспериментировали с пограничными жителями и переопределяли роли различных этнических групп. Императорская Япония выгодно распределила власть между различными этническими группами. Токио наделил монголов иллюзорной автономией и ограниченными привилегиями для ослабления позиций ханьских китайцев. Ситуация казаков Трехречья и русских работников железной дороги на ст. Маньчжурия была похожей. Достаточно скоро, однако, все этнические меньшинства пограничья Маньчжоу-го поняли, что действия Японии не были бескорыстными – они имели свою цену.

В августе и сентябре 1945 года в ходе молниеносной кампании Советская армия разбила японские войска в Маньчжурии, а затем оккупировала Маньчжоу-го[650]. Японцы, находившиеся в городе Маньчжурия, были застигнуты врасплох началом атаки 9 августа. Несмотря на сильное сопротивление, японские отряды удалось вытолкнуть за пределы приграничного города, практически не разрушив инфраструктуру. Японское гражданское население в панике бежало. Дороги и мосты были отремонтированы в течение нескольких дней, и советские поезда начали отправляться со станции в Харбин, обеспечивая советскую армию. Читинские газеты приветствовали возвращение нормальной жизни в пограничный город, красные знамена были вывешены на домах, а в городе при помощи китайского населения началась восстановительная работа[651].

Когда победа Красной армии была уже неизбежна, 18 августа 1945 года Михаил Алексеевич Матковский, временно исполняющий обязанности руководителя Бюро по делам российских эмигрантов, написал советскому генеральному консулу в Харбине письмо, в котором лицемерие и страх сквозили в каждом слове. В письме утверждалось, что русские Трехречья были переданы японским властям, когда те взяли контроль над Хайларом в 1932 году. Матковский заявлял, что оставшиеся русские эмигранты Маньчжоу-го «за годы своего нахождения вне пределов своего Отечества… никогда не отделяли себя в своих мыслях от своего родного народа. Они считали своей главной и священной обязанностью готовить себя и своих детей для выполнения своего долга перед Отчизной». Более того, письмо заверяло, что «те российские эмигранты, которые совершили какие-либо действия в результате чего им могло бы быть предъявлено в будущем обвинение в преступлениях против своей Родины, все остаются на месте и готовы с чистым сердцем предстать перед Судом Правительства своего народа»[652]. Матковский не предполагал, как прав он окажется. Военное продвижение, прикрытое пропагандой о советско-китайской дружбе, принесло ужас в пограничные районы – недели грабежей и изнасилований советскими солдатами в августе 1945 года и после сделали этот год особенно разрушительным для населения[653]. Спустя примерно шесть месяцев Красная армия ушла с Северо-Востока Китая. Китайские коммунистические силы быстро «освободили» многие части региона, и город Маньчжурия оказался под контролем Китайской коммунистической партии 17 мая 1946 года. Таким образом, более чем за три года до создания Китайской Народной Республики 1 октября 1949 года китайские коммунисты стали хозяевами Хулун-Буира и были обеспечены непосредственной связью с Советским Союзом[654].

В этой главе рассматривается период конца 1940-х и 1950-е годы – период, который обычно воспринимается как медовый месяц в отношениях Китайской Народной Республики и Советского Союза, хотя и омраченный признаками будущего конфликта. Социальные и экономические последствия Второй мировой войны, несомненно, ощущались в пограничных районах[655], однако многие вещи изменились к лучшему по сравнению с предшествующими годами. Угроза войны, использованная для ужесточения контроля над местным населением и превращения пограничных районов в высоко милитаризированные зоны, отпала. Постепенно угасали на советском берегу Аргуни осадные настроения и тупая ненависть ко всему иностранному. Когда Сталина у власти сменил Никита Хрущев, выросшие в 1930-х годах жители советского пограничья уже не так опасались выселений, тюремных заключений и других репрессий, осуществляемых их собственным правительством[656].

Именно в этой в целом более расслабленной атмосфере развивалась советско-китайская дружба. Хотя межграничные контакты возобновились уже во второй половине 1940-х годов, официально альянс образовался только с подписания Сталиным и Мао Цзэдуном «Договора о дружбе, союзе и взаимной помощи» 14 февраля 1950 года в Москве. Вопреки названию, обсуждение договора проходило сложно, и обе коммунистические партии в условиях исторически сложившихся противоречий проявляли некоторую долю недобросовестности. Договор улучшил отношения на бумаге, но только в 1953 году со смертью Сталина и достижением перемирия в Корейской войне в истории этих отношений начались «золотые годы». Война способствовала формированию подобия братских отношений между двумя режимами, и сталинская властность больше не усложняла двусторонние связи. Экономическая кооперация, техническое содействие и культурный обмен достигли новых высот. Более восьми тысяч китайских студентов поступили в высшие учебные заведения по всему Советскому Союзу, и более двадцати тысяч советских специалистов были отправлены в Китай[657]. Неудивительно, что проблема границы отступила. Пекин проявил терпимость в отношении исторически спорных районов, так как в договоре 1950 года гарантировалось взаимное уважение к территориальной целостности. Несколько приграничных инцидентов были разрешены мирно с заверениями во взаимной доброй воле[658]. Однако, как будет показано в этой главе, несмотря на вездесущую риторику дружбы и усиливавшееся двустороннее сотрудничество в экономической, образовательной, культурной и других сферах, Пекин и Москва продолжили сохранять собственный государственный пограничный контроль и сокращать межграничные взаимодействия местного населения на смежной периферии[659]. Другими словами, отношения между метрополиями потеплели, а контакты на пограничных территориях охладели.

Дипломатический триумф Сталина в Ялте в феврале 1945 года привел к временному восстановлению в Северо-Восточном Китае структур, разрушенных в результате Русско-японской войны 1904–1905 годов. Договор между лидерами союзников имел огромное влияние и на судьбу города Маньчжурия. Согласно договору, две магистральные линии бывшей КВЖД и Южно-Маньчжурской железной дороги должны обслуживаться под объединенным советско-китайским управлением. Эти две линии с августа 1945 года назывались Китайской чанчуньской железной дорогой и управлялись Советским Союзом и республиканским Китаем совместно до тех пор, пока влияние китайских националистов в регионе не ослабло. 1 мая 1950 года, через семь месяцев после создания КНР, Китайская чанчуньская железная дорога была снова восстановлена формально под совместным советско-китайским управлением. 31 декабря 1952 года советское правительство передало права на железную дорогу, включая линии, землю, подвижной состав, недвижимость и примыкающие мастерские, правительству Китая безвозмездно на основании Договора о дружбе, союзе и взаимной помощи 1950 года[660]. Таким образом, после семилетнего периода двоевластия Китай получил железную дорогу и город Маньчжурию в свое полное распоряжение. После 1949 года станции Отпор и Маньчжурия снова стали важнейшими центрами двусторонней торговли и первыми остановками для делегаций из соседних государств. Города-близнецы стали связующим звеном между двумя коммунистическими странами и союзными с ними государствами[661].

Новые обстоятельства и интенсификация экономических и технических связей между двумя коммунистическими режимами спровоцировали рост обоих пограничных поселений. Население ст. Маньчжурия за десять лет выросло почти в четыре раза – с 9180 жителей в 1949 году до 35 131 в 1959 году почти исключительно за счет ханьских китайцев[662]. Несмотря на резкий скачок населения в г. Маньчжурия и на всем китайском пограничье, что вскоре мы обсудим, ситуация в Хулун-Буире оставалась тяжелой. Маньчжурия, Хайлар и другие поселения были затронуты политической нестабильностью, омрачившей первое десятилетие существования коммунистического Китая. Уровень жизни был очень низок, и жители страдали из-за острой нехватки поставок[663].

Весь транзит пассажиров и грузов до 1949 года осуществлялся исключительно через ст. Маньчжурия, однако полное возвращение Маньчжурской железной дороги Китаю в конце 1952 года потребовало скорого восстановления советской железнодорожной инфраструктуры в Отпоре, поэтому мы сфокусируем внимание на развитии советского пограничья.

Некоторые структурные проблемы замедлили процесс пограничного заселения на советской территории, как и на китайской. Несмотря на то что государство поощряло миграцию посредством материальных стимулов и идеологических кампаний, редкое и рассеянное расселение приводило к постоянному недостатку рабочей силы, а это ограничивало дальнейшее развитие. Плотность населения в десяти районах Читинской области, которая граничила с КНР и Монгольской Народной Республикой, в 1950 году составляла только 1,5 человека на один квадратный километр. Сельское население на этой же территории сократилось после коллективизации. Другой проблемой была удаленность от городских и индустриальных центров. Чита, областная столица, находилась в 6208 километрах от Москвы на поезде. Многие потребительские товары, техника, топливо и даже продукты питания должны были ввозиться в пограничный регион по железной дороге.

В послевоенные годы регион занимал низкую позицию в иерархии при распределении капитала, а его экономическая производительность отставала от общегосударственных норм. Ситуация с сельским хозяйством была не лучше. Тракторов было мало, и по большей части выпущены они были еще в начале 1930-х годов. Только девять из 241 колхоза в десяти пограничных районах Читинской области были электрифицированы к 1949 году, три четверти домов в сельской местности нуждались в ремонте или не подлежали восстановлению. Медицинское обслуживание было в плачевном состоянии, а школьная система отставала. Из-за недостатка материального стимулирования существовала острая нехватка врачей и учителей[664].

Несмотря на все эти трудности и на то, что как советский оплот на границе с Маньчжоу-го поселок был малозначим, численность населения Отпора подскочила с 2300 в марте 1952 года до 7767 к началу 1954 года. Рост в первую очередь был вызван высокой потребностью в железнодорожниках для работы с грузовыми поездами. Отпор как следствие был повышен в статусе и 3 июля 1954 года превратился в рабочий поселок[665]. Однако в начале 1950-х годов жилищные условия в Отпоре оставляли желать лучшего, а железная дорога, несмотря на рост численности населения, продолжала испытывать дефицит рабочей силы. Вместо необходимых 1200 железнодорожных служащих, в 1952 году на станции в Отпоре работали только 980 человек. Железнодорожная администрация могла обеспечить только половину своих работников более-менее сносным жильем. Чаще всего целые семьи вынуждены были ютиться в маленьких комнатках. 185 человек проживало в простых избах и землянках, а 298 – в общежитиях или комнатах для проводников поездов. Более того, почти 500 железнодорожников проживали в «красной деревне» – парке вагонов, который в 1952 году состоял из восьми пассажирских вагонов и пятидесяти шести теплушек[666]. Как минимум до 1951 года в Отпоре существовала только одна общественная баня. Обеспечение продуктами питания было неудовлетворительным. Только один железнодорожный вагон, оборудованный под продуктовый магазин, нерегулярно циркулировал между Борзей и Отпором, в столовых также был недостаток еды[667]. Только к середине 1950-х годов жилищная ситуация улучшилась. Летом 1956 года все семьи, проживавшие в вагонах, наконец смогли переселиться в новые дома, и «красная деревня» была ликвидирована[668].

Истории первопроходцев Отпора, рассказанные ветеранами сегодня, часто похожи. В 1955 году сразу после окончания Читинского железнодорожного техникума Вера Николаевна Золотарева приехала в Отпор для работы на станции. Как и большинство новоселов, она была еще подростком. Золотаревой повезло, и в одном из шести общежитий железнодорожников ей предоставили место в комнате, которую она делила еще с пятью девушками. В 1953 году шестнадцатилетний Юрий Иванович Козлов начал свою карьеру на советской железной дороге в Отпоре, где проработал всю жизнь, кроме перерыва для военной службы на Дальнем Востоке. Сначала он работал слесарем, но вскоре переквалифицировался сначала в кочегара, а затем в машиниста. Свой первый год в Отпоре Козлов прожил в теплушке. Его будущая жена Валентина, которая приехала в 1957 году, сильно удивилась, выйдя из поезда: «Когда я приехала из Брянска, это мне показалось дико. Растений вообще не было ‹…› домов было мало». После того как Козловы поженились в 1958 году, им была выдана квартира в новом двухэтажном доме[669].

Создание эффективного канала перевозки людей и грузов между Читой и Советским Союзом, а также новой государственной границы в период дружбы двух народов требовало топонимических изменений. Отпор, как и многие другие пограничные поселения, воплотил в себе политическую историю, как было показано в главе 5. Железнодорожный разъезд 86 во время советско-китайского конфликта 1929 года играл центральную роль. После того как советские войска одержали победу над китайскими и белоэмигрантскими силами на ст. Маньчжурия, железнодорожный разъезд был наделен символической и стратегической значимостью, получив название «Отпор». В 1953 году, однако, областные чиновники попытались убедить Москву в необходимости переименовать пограничное поселение в «Забайкалье», считая, что название «в настоящее время не соответствует нашим дружеским отношениям с Китайской Народной Республикой»[670]. Министерство иностранных дел совместно с Министерством путей сообщения всецело поддержали предложение, так как существующее название «несомненно, может вызвать недоумение у многих китайских товарищей, прибывающих через эту станцию в Советский Союз»[671]. Предлагались также и другие названия. В конце 1958 года среди жителей Отпора ходили слухи, что их поселок вскоре переименуют в «Дружбу»[672]. Возможно, московские бюрократы оказались чутки к некоторому охлаждению двусторонних отношений после того, как на XX съезде КПСС в 1956 году Хрущев зачитал «секретный доклад». И, опасаясь, что в ближайшем будущем потребуется еще одно переименование, ответственные лица в 1958 году сделали выбор в пользу нейтрального названия «Забайкальск»[673].

Советское пограничное поселение в определенном смысле воспроизвело фронтирный дух г. Маньчжурия полувековой давности, однако разница была очевидной. Маньчжурия отчасти была построена на частные средства, а строительство в Отпоре/Забайкальске было полностью обеспечено государственными средствами. Мотивация людей, пустивших корни в г. Маньчжурия в 1900-х годах и Отпоре в 1950-х, годах также различалась. Мигранты в первом случае прибывали отдельно, привлеченные в основном предпринимательскими возможностями, а во втором случае люди приезжали группами, направляемые государством на работу на государственных предприятиях.

Переезд этих людей из внутренних территорий государства к его пограничью демонстрирует еще одно яркое отличие пионеров г. Маньчжурия позднего царского периода и пионеров Отпора 1950-х годов. Валентина Васильевна Козлова и Вера Николаевна Золотарева провели свое детство и отрочество во внутренних советских областях, вдалеке от китайской границы. Только Юрий Иванович Козлов, родившийся в 1937 году в одной из деревень Борзинского района, был «старожилом». Однако правила на границе с Маньчжоу-го были такие строгие, что даже Юрий никогда не бывал в Китае. После 1945 года граница оставалась практически закрытой для местных жителей, а пограничная зона для всех советских граждан[674]. Жителям советского пограничья с 1930-х годов требовалось получение специального пропуска для прохода в пограничную зону. Этот штамп в паспорте отличал их от обычных советских граждан. Власти поддерживали строгий пограничный режим, несмотря на провозглашенную дружбу и настойчивые заверения, что «вопрос о границах, в нынешнем его понимании, постепенно перестанет существовать» внутри коммунистического полушария[675]. Забайкальск оставался «закрытым поселением» внутри зоны, границы которой строго патрулировались.

Советский Союз передал свои права на железную дорогу китайскому правительству к концу 1952 года, однако потребовалось еще два с половиной года, чтобы Забайкальская железная дорога передала маньчжурские ширококолейные пути и прилегающее железнодорожное оборудование, дома, парк вагонов и подвижной состав Китаю. 1 июля 1955 года Китайская железная дорога начала самостоятельную работу на приграничной станции, и более трехсот советских железнодорожников Маньчжурии, постоянно проживавших в общежитии при советском консульстве, вернулись на родину. Другие советские учреждения и предприятия впоследствии закрылись. Советское консульство закрылось в декабре 1956 года, и советские грузоперевозочные компании, на которых в 1950-х годах работало до шестидесяти человек, закрыли свои двери в конце 1962 года. Большинство советских работников, покинувших ст. Маньчжурия, поселилось в Забайкальске. Численность советских граждан (включая русских эмигрантов) в г. Маньчжурии сократилась с 4000 в 1945 году до 2944 в 1951 году и продолжала уменьшаться до 138 – в 1955 году, а в 1960 году составила всего лишь 66 человек[676]. Полное восстановление китайской власти над Северо-Восточным Китаем и репатриация российских эмигрантов, о которой будет говориться дальше, приведут к дальнейшему отдалению китайского и советского пограничных регионов. В начале 1950-х годов советские граждане еще были частью городского пейзажа, а китайские продавцы еще приветствовали советских покупателей на достаточно хорошем русском языке, однако европейское лицо на улицах г. Маньчжурия стало редкостью десятилетие спустя[677].

Несмотря на эти процессы этнической и национальной гомогенизации, железнодорожные перевозки в послевоенный период неуклонно возрастали, что свидетельствует о сближении двух метрополий. В мае 1950 года Забайкальская железная дорога ввела в эксплуатацию скоростные поезда, отправлявшиеся из Отпора в Москву дважды в неделю, а поезда с направлением Чита – Отпор – Чита начали ходить ежедневно. Китайская железная дорога также увеличила свои внутренние пассажирские перевозки в 1950-х годах, добавив пять новых поездов с и на ст. Маньчжурия. Железные дороги также восстановили прямые международные пассажирские перевозки между Москвой и Пекином. Первые скоростные поезда отправились с Ярославского вокзала в Москве и главного железнодорожного вокзала в Пекине 31 января 1954 года[678]. Люди на станции Отпор торжественно встретили направлявшийся в Москву поезд, когда тот пересек границу 2 февраля[679].

Интенсификация экономического сотрудничества Советского Союза и Китая привела к увеличению грузопотока[680]. Начало Корейской войны в июне 1950 года стало другим важным фактором резкого увеличения международных грузоперевозок по железной дороге. Со второй половины 1950-х годов приграничные поселения стали важными узлами в доставке военной техники из Советского Союза и его союзников на Корейский полуостров[681]. Несколько гражданских соглашений облегчили грузоперевозки по железной дороге. 14 марта 1951 года Советская и Китайская железные дороги заключили «Китайско-советский договор о совместных железнодорожных перевозках», а в 1954 году Китайские железные дороги присоединились к «Организации сотрудничества железных дорог». В 1956 году сотрудничество одиннадцати социалистических государств привело к дальнейшему росту возможностей железнодорожных грузовых перевозок. В течение пяти лет грузоперевозки возросли более чем в шесть раз – с 719 тыс. тонн в 1951 году до максимальных 4 млн 864 тыс. тонн в 1955 году, затем в конце 1950-х годов эта цифра неуклонно снижалась и в разгар советско-китайского раскола в 1970 году достигла нижайшего показателя в 119 тыс. тонн[682].

Таблица 6.1. Ежегодные международные грузовые перевозки через ст. Маньчжурия (в тысячах тонн)

Примечание: Manzhouli zhan zhi. P. 133.

Наиболее заметной формой межграничных обменов в 1950-х годах все же была культурная репрезентация дружбы на смежной границе. Общества советско-китайской дружбы в Советском Союзе были основаны только в 1957 году, но в важных городах на китайской стороне советские власти учредили эти символы дружбы между двумя народами еще до возникновения КНР[692]. Отделение общества в Даляне (бывшем Дайрене) на Желтом море, например, было открыто в конце 1945 года, а в г. Маньчжурия – в 1946 году. Эти общества были призваны осуществлять работу по благоприятствованию советско-китайским отношениям. Советский Союз стремился улучшить свой имидж в Китае – память о поведении советских солдат в ходе военной кампании 1945 года, а также образы россиян как угнетателей и советских граждан как невоспитанных освободителей Северо-Востока Китая необходимо было стереть[693].

Однако на начальной стадии этого проекта пропаганда дружбы была затруднена. Существовал недостаток печатных материалов, предназначенных для распространения среди жителей ст. Маньчжурия; доступны они были только в России. Газеты и журналы передавались из рук в руки, но не достигали большинства местных монголов и китайцев. Русские эмигранты оставалась незнакомы с культурой и образом жизни новых правителей[694]. Ассоциация устраивала регулярные собрания и организовывала митинги в памятные дни, например в честь стопятидесятилетия А. С. Пушкина, а также в дни советских и китайских коммунистических праздников. Маньчжурские городские власти к 1949 году полностью переняли советский репертуар публичных мероприятий. Порядка двух тысяч китайцев и двухсот советских граждан собрались в парке вокруг советского военного мемориала в день годовщины Октябрьской революции, почтив ее минутой молчания, за которой последовало несколько выступлений по вопросу советско-китайской дружбы. Играл оркестр, и улицы были украшены флагами, транспарантами и портретами Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, Мао и Сунь Ятсена. Численность организации утроилась за два года – с 500 человек в октябре 1947 года до 1641 человека в сентябре 1949 года, что составило примерно 18 % от общей численности населения города[695]. Дворец китайско-советской дружбы народов, ставший центром различных совместных мероприятий на ст. Маньчжурия, был открыт в 1952 году[696].

Общество китайско-советской дружбы в приграничном городе Маньчжурия с первых дней существования стремилось охватить самую широкую аудиторию. При нем были организованы несколько культурных кружков, театральная труппа, хор и спортивные команды, также устраивались фотовыставки. Общество проводило кампанию по борьбе с неграмотностью и организовало курсы обучения русскому языку – обе программы привлекли в 1949 году от пятидесяти до сотни человек. Маленькая библиотека, открытая при обществе, вскоре приобрела популярность среди монголов, китайцев и советских граждан. В городе было два кинотеатра. Один показывал фильмы на русском языке и содержался Ассоциацией русских эмигрантов города Маньчжурии, а другой – частный китайский кинотеатр – показывал советские кинофильмы, а также китайские фильмы производства харбинских киностудий. Успехом местных жителей пользовались оба кинотеатра. Иван Михайлович Голкин, глава общества советских граждан в Маньчжурии, был также членом управляющего комитета Китайско-советского общества дружбы. Некоторые другие члены комитета могли похвастаться своим революционным прошлым. Например, Чжань Яньцинь, вступивший в китайскую компартию в Яньане в 1933 году. Первым секретарем общества был руководитель г. Маньчжурия Лю Фуцзу[697].

Несмотря на такой представительский состав, отбор подходящих кадров проходил сложно. Как минимум с 1947 года руководство Лю считалось временным, что объяснялось лишь тем, что другим кандидатам на пост было отказано, а некоторые из них даже оказались за решеткой из-за их происхождения или политического прошлого, например из-за членства в Китайской национальной партии Гоминьдан или коллаборационизма с властями Маньчжоу-го[698]. Однако, несмотря на кажущуюся строгость отбора, принятие в общество дружбы не предполагало даже самого базового знания культуры или языка Советского Союза. Соседнее государство буквально находилось на расстоянии вытянутой руки, но некоторые руководящие члены комитета никогда в нем не бывали или посещали его только с краткими визитами и не имели базовых языковых навыков и какого-либо знания о культуре соседней страны. Цель организации в реальности заключалась не в сближении культур. Несмотря на название – Китайско-советское общество дружбы, – эта организация имела целью не объединение людей, а контроль над ними и их контактами.

Общественная репрезентация встреч двух народов в пограничье тем не менее заявляла о чистой и прочной связи. Начиная с 1950-х годов железнодорожная станция Маньчжурия стала местом бесчисленных приемов и шумных празднований дружбы, бесконечно освещаемых в газетах и буклетах в обеих странах[699]. Эти сюжеты противоречат негативному впечатлению Капущинского о границе и, удивительным образом, практически совпадают в китайских и советских публикациях. Например, вот описание группы узбекских артистов, отправившихся на гастроли по Китаю, опубликованное в феврале 1953 года в «Правде»: «Ясный солнечный день. Наш поезд подходит к границе Советского Союза. Станция Маньчжурия. Еще до выхода из вагона мы услышали голоса встречающих нас людей. Выходим из вагона. Восторженные приветствия: „Сталин ваньсуй“, „Сталин ваньсуй“, „Да здравствует дружба с Советским Союзом!“ – несутся со всех сторон»[700]. Хотя реальные чувства путешественников были, несомненно, приукрашены, такие заявления как минимум являются доказательством того, что, в отличие от периода Маньчжоу-го, иностранцам снова позволили путешествовать поездами. Китайские газеты повторяют эти восторженные описания. Так статья в «Жэньминь Жибао» («Народная ежедневная газета») ликующе описывает приезд советской делегации на станцию Маньчжурия в конце октября 1951 года: «Шелковые знамена всех цветов колышутся на станции. Железнодорожная платформа украшена портретами председателя Мао, советские и китайские флаги развеваются на ветру. Огромное красное полотно украшено лозунгом, провозглашающим: „Да здравствует вечная крепкая дружба китайско-советского народа“ и „Китайско-советская дружба – залог мира на Дальнем Востоке и в мире“. Музыка, барабанная дробь и бурные аплодисменты сопровождают поезд, который подходит к станции»[701]. Станция Отпор, как и Маньчжурия, стала сценой таких постановочных актов демонстрации дружбы. Каждый раз, когда специальный поезд подходил к станции, железнодорожники выходили с плакатами. Когда молодые делегаты из Азии пересекали границу для участия в VI Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве летом 1957 года, граждане тепло их встретили. «На вокзал все ходили, встречали ‹…› Духовой оркестр в то время был у нас в Забайкальске ‹…› Сфотографировались ‹…› В будни, даже если вот рабочие часы, это мы ходили с организации на встречу, встреча на вокзале, встречались иностранцы, вообще такой теплый прием был, танцы были всегда», – вспоминает Валентина Васильевна Козлова эти демонстративно дружеские встречи[702].

Пограничные станции сделались символами вечной дружбы между странами не только в центральных газетах. В китайских путевых заметках, созданных руководителями обществ дружбы или участниками молодежных делегаций, Советский Союз описывался как рай на земле, а его жители представали образцами просвещенной и чарующей добродетели. Китайские паломники этого времени начинали свои рассказы о путешествии в светлое будущее знакомыми сценами перехода границы, когда они должны были пересаживаться на другие поезда, а затем проезжать все те же крошечные деревянные ворота, отмечавшие государственную границу между станциями Маньчжурия и Отпор[703].

Подтверждая данные государственной статистики о торговле, санкционированные государством тексты того времени о дружбе между двумя народами повествуют о том, что после двух десятилетий противоречий и недоверия граница вновь стала полностью проницаемой. Однако число местных жителей, которым в действительности было разрешено пересекать государственную границу, иллюстрирует неточность этих повествований. Реальное сотрудничество и взаимодействие на китайско-советских пограничных территориях этого периода намеренно сокращалось.

Ил. 22. Советская пропагандистская открытка, созданная Виктором Семеновичем Ивановым, приветствует союз с Пекином. Открытка отпечатана тиражом в 100 тыс. экз. в 1954 году (М.: Изобразительное искусство, 1954. 6 сент.)

Встречи советских делегатов с русскими эмигрантами в Хайларе и с кочевниками в кооперативе иллюстрируют, что и города, и сельская местность в Хулун-Буире оказались интегрированы в центральный Китай в первые десятилетия после образования КНР. Как следствие обе группы – и русские эмигранты, и кочевники на пограничных территориях – к этому моменту стали довольно-таки малочисленными.

Русская жизнь в Хулун-Буире пришла в упадок, об этом говорит и уменьшившееся число советских граждан, проживавших в г. Маньчжурия. Ситуация в дельте Трехречья была похожей. После «освобождения» в 1945 году казацкое сообщество столкнулось с серьезными репрессиями со стороны советских властей и пало жертвой политики советизации. Офицеры НКВД тенью следовали за армией. Они арестовали и отправили в советские лагеря примерно четверть всего мужского казацкого населения, в основном тех, кто бежал из Советского Союза в годы коллективизации и сотрудничал с японцами. После того как Президиум Верховного Совета СССР выпустил указ о восстановлении в гражданстве СССР подданных бывшей Российской империи в ноябре 1945 года, остальным русским жителям Китая были выданы советские паспорта. Осенью 1949 года, после сбора исключительно хорошего урожая, оставшиеся русские фермеры Трехречья пережили кампанию по экспроприации. Сведения о казнях отсутствуют, однако раскулачивание привело к массовому вымиранию скота. До середины 1950-х годов агитаторы, направляемые советским консульством в г. Маньчжурия, заручившись поддержкой Китая, призывали казаков вернуться «домой». Последовавшие этому призыву были расселены в Казахстане и на Урале. Люди, чьи имена не оказались в списках НКВД, например Василий Михайлович Якимов, покинувший район Трехречья в 1959 году добровольно, получили разрешение поселиться тут же, на другом берегу реки. Якимов со своей семьей переехал в село Абагайтуй. Однако в результате коллективизации эта процветавшая когда-то казацкая станица на Аргуни обеднела, как вспоминает сам Якимов: «Колхоз, нищий колхоз ‹…› вот этот колхоз имел меньше, чем один русский хозяин в Китае [то есть в Трехречье]». Когда Пекин в 1962 году позволил казакам, посмевшим остаться на китайской земле, подать на гражданство третьей страны, большинство предпочли переселиться в Австралию или Латинскую Америку. Китайские же переселенцы заняли заброшенные русские фермы[720].

Советско-китайские отношения продолжали ухудшаться и в 1960-х годах, а китайские власти и дальше ограничивали оставшихся в Хулун-Буире русских. Речь идет о закрытии в сентябре 1962 года эвфемистически названной Ассоциации советских эмигрантов[721]. Оставшиеся жить в своих деревянных домах в селах и деревнях Трехречья были в основном бедны, не имели родственников в Советском Союзе и чаще всего были потомками русско-китайских смешанных пар. Несколько лет спустя, во время Культурной революции (1966–1976), политического подъема в Китае, направленного на возвращение к революционным маоистским убеждениям, русских обвинили в шпионаже в пользу Советского Союза. Приверженцев русской православной веры – в суевериях. Наличие советского паспорта защитило некоторых эмигрантов на пике беспорядков. Люди со смешанным происхождением чаще всего не имели советских документов, однако были жестоко атакованы: некоторых пытали, убивали, «даже в колодец скидывали»[722]. Ян Юйлань, она же Тамара Васильевна Ерёхина, дочь китайца и русской, с ужасом вспоминает эти дни: «Тогда нам даже дома было по-русски разговаривать нельзя, хотя мы здесь родились, а русские жили здесь около века»[723]. Представительница второго поколения жителей пограничья Ян хорошо владела обоими языками.

Во время Культурной революции и советско-китайского раскола Москва организовала последнюю кампанию по репатриации, в ходе которой члены русской диаспоры Трехречья были переселены за реку на советский берег Аргуни. Большинство репатриантов пережили это не как возвращение, а как начало новой жизни в чужой стране, в которой они никогда до этого не бывали. Иван Мефодьевич Соколов, например, эмигрировал со своей женой и восемью детьми в 1970 году. Он родился в 1927 году в Трехречье в деревне Верх-Урга, куда его родители бежали во время Гражданской войны. На китайской стороне у них была ферма крупного рогатого скота. После переезда в советский Абагайтуй – бывшую казацкую станицу, расположенную вверх по течению недалеко от Забайкальска, Иван Мефодьевич Соколов был трудоустроен в местный совхоз кормить государственный скот. Его семья была одной из последних на Аргуни знакомой с обеими культурами, хорошо владевшей обоими языками и привычной к традиционным формам земледелия[724].

Ил. 23. Вид на Абагайтуй на фоне города Маньчжурия, расположенного за рекой Аргунью, 2009 год. Основанная как казацкая станица на русском берегу реки в XVIII веке, она превратилась в обычную советскую деревню с животноводческим совхозом (фотография автора)

Дореволюционный образ жизни сельской русской диаспоры был не единственной мишенью для коммунистических властей Пекина. Сначала, после советской военной кампании против Японии в августе 1945 года, граница на некоторое время вновь оказалась проницаемой. Многие кочевники во Внутренней и Внешней Монголии надеялись на объединение двух разделенных территорий в одну страну. Москва вновь заинтересовалась Хулун-Буиром, как это уже происходило в 1910-х и 1920-х годах, когда российские и советские власти, приобретя новые земли, поддерживали сепаратистские настроения коренных народов. Новая, поддержанная Москвой автономная территория была создана 1 октября 1945 года. Управление ею в значительной степени было построено по образцу администрации Маньчжоу-го в провинции Северный Синъань. Хорлогийн Чойбалсан, глава Монгольской Народной Республики, выразил надежду на слияние Хулун-Буира, северо-восточной окраины Внутренней Монголии и других китайских монгольских территорий с Монгольской Народной Республикой. Народное автономное правительство Восточной Монголии было создано в январе 1946 года под единым прокоммунистическим руководством. Многие монголы Хулун-Буира в последующие годы нашли убежище в Монгольской Народной Республике. Однако советский подход к коренным народам пограничья вновь оказался слишком оппортунистским. В мае 1946 года, когда Коммунистическая партия Китая закрепилась в Маньчжурии, Сталин прекратил поддерживать сепаратизм коренных народов Хулун-Буира и других китайских пограничных земель. Эта территория была передана китайским коммунистам[725].

Ил. 24. Русский казак Трехречья Иван Мефодьевич Соколов за кухонным столом в Абагайтуе, 2009 год. Он родился в эмигрантской семье русских казаков в Трехречье в 1927 году, вся его семья репатриировалась в 1970 году в Советский Союз – страну, в которой он никогда прежде не бывал (фотография автора)

Автохтонные народы Хулун-Буира, как и других частей Автономного района Внутренней Монголии, после 1949 года стали предметом насильственной реорганизации китайским коммунистическим режимом[726]. Межэтнические отношения, особенно отношения между ханьскими китайцами и коренными кочевыми народами, были далеко не гармоничными. Этнические меньшинства были интегрированы в новое китайское государство в ходе массовой китаизации и разделения с тесно связанным прежде населением приграничных территорий по другую сторону Аргуни[727].

Новые хозяева ограничили религиозные свободы и отобрали все особые привилегии, имевшиеся у знати и лам. В ходе кампании по борьбе с «контрреволюционерами» в 1951 году половина из двадцати двух храмов была подвергнута жестоким атакам, хотя буддизм и не был полностью искоренен, а некоторые монастыри остались нетронутыми. Монахов Ганьчжурского монастыря, где до середины ХX века проводилась крупнейшая ежегодная ярмарка, в попытке их секуляризации организовали в бригады. Однако они продолжили проживать при храме, читать священные книги и молиться. Монастырь был разрушен, а монахи сильно пострадали во время Культурной революции. Практика ламаизма к этому времени была почти уничтожена[728].

Период после 1949 года может также быть описан как революционный с точки зрения переустройства землевладения и форм сельского хозяйства. В первые годы коммунистического правления была объявлена земельная реформа и проведено комплексное перераспределение собственности крупных скотоводов в пользу «бедных». Маоистские руководители для улучшения сельскохозяйственного производства во время Большого скачка в 1958–1960 годах «рационализировали» хулун-буирское скотоводство посредством введения народных коммун. Китайская государственная пресса трубила, что автохтонное население Хулун-Буира «перескочило несколько стадий общественного развития», однако цена этого прогресса была высока. Несовершенное планирование привело к частичной потере поголовья скота. В то же самое время площадь сельхозугодий увеличилась более чем в два раза, однако вновь резко сократилась после 1961 года. Большая часть животноводства оказалась в руках государства, а от традиционной экономики скотоводов периода до 1949 года осталось совсем немногое[729].

***

Самая длинная на тот момент сухопутная граница после войны на короткое время стала местом организованной дружбы, но затем надолго вернулась к роли разделительной линии. Если обратиться только к первому послевоенному десятилетию, что мы и делали большую часть этой главы, период союзничества, кажется, привел к росту межграничных контактов, особенно в сфере пассажирских и грузовых перевозок. Железная дорога, однако, функционировала как узкий коридор, почти не влиявший на окружающие его районы. Пассажиры поездов обычно ездили на большие расстояния между Шанхаем и Варшавой или Пхеньяном и Ленинградом, только ненадолго останавливаясь на границе для смены вагонов. Соответственно, железная дорога обеспечивала международный поток людей и товаров, тогда как местные и неформальные формы приграничной торговли не получили новой жизни.

Официальные ритуалы дружбы на обеих пограничных станциях, восторженно описанные в прессе пустыми фразами, не сблизили население двух берегов Аргуни. Когда местные жители с другого берега и приезжали, эти поездки были заранее официально организованы и тщательно расписаны государственными органами. Таким образом, контакты между жителями приграничья больше не были спонтанными – они ритуализовались. Официальная демонстрация дружбы подтверждала и усиливала различия между двумя народами, а не уменьшала их.

Формализованные межграничные связи объяснялись и демографическими изменениями, которые произошли на обеих сторонах Аргуни. Советская территория у международной границы была этнически гомогенизирована в 1930-х годах, а на китайском приграничье этот процесс произошел двумя десятилетиями позже. Москва способствовала этому – оба правительства сотрудничали в деле «репатриации» русских эмигрантов. Вместе с изгнанием русских из деревень Трехречья и города Маньчжурия китайское правительство начало ограничивать традиционные сферы жизнедеятельности кочевых скотоводов Хулун-Буира – настоящих жителей пограничья. Таким образом, посредством насильственной деномадизации, ограничения религиозных практик и запрета представителям российской диаспоры пользоваться русским языком Пекин атаковал последние символы пограничного единства и подавил еще теплящуюся тогда пограничную культуру.

Благодаря наплыву населения из глубины страны в обоих государствах возник новый вид пограничья, постепенно заменив коренных и квазикоренных жителей. Ханьские китайцы переселились на восточный берег Аргуни в результате похожих на сталинские политических кампаний. Иммиграционные стратегии на советском пограничье были менее жестокими в послевоенные десятилетия. Советские власти пытались привлечь новоселов, в основном используя экономические стимулы, и, судя по цифрам, не так преуспели в этом деле, как китайцы. Большинство колонистов были безразличны к традиционному пограничью, так как не имели опыта пересечения границы и не были знакомы с культурой и языком их нового окружения. Эти новые поселенцы уже не оспаривали установленный государством режим, а принимали его и следовали контурам политической границы.

В 1950-х годах над всей советско-китайской границей витала тема дружбы. Вскоре, однако, граница вновь превратилась в арену конфликта, на этот раз между двумя коммунистическими гигантами. Быстрое разрушение их союза, которое завершилось жесткими пограничными столкновениями на Уссури в марте 1969 года, изменило не только риторику, но и реальность повседневной жизни в пограничье. Жители Аргуни были разделены и изолированы сильнее, чем даже в неспокойные годы существования Маньчжоу-го. Только с середины 1980-х годов слабые признаки примирения обнадежили людей.

Под знаменем дружбы ли или вражды граница после 1949 года оставалась уродливым символом навязанной государственности, мрачным местом, заполненным солдатами и таможенниками. Рышард Капущинский, польский журналист-путешественник, приехав на советскую приграничную станцию Забайкальск в 1958 году, не смог обнаружить хоть какие-то признаки межнациональной дружбы. Несмотря на официальную риторику, его описание дает представление скорее о существующем жестком пограничном режиме:

Заграждения. Проволочные заграждения – вот что сразу бросается в глаза. Они торчат из снега, будто возносясь над ним – ровные бесконечные ряды колючей проволоки… Этот колючий, хищный заслон, растянувшийся вдоль границы, поначалу воспринимаешь как нелепую, сюрреалистическую выдумку: ну, кто и куда попробует через него пробраться – везде, куда ни кинь глазом, снежная пустыня, ни дорог, ни людей, а сугробы двухметровые, шагу нельзя ступить, однако эти заграждения хотят что-то тебе сказать, что-то сообщить. Да, они говорят: будь осторожен, ты пересекаешь границу другого мира. Отсюда уже не выберешься, не убежишь. Этот мир, где не шутят, мир приказов и послушания. Научись подчиняться, научись смирению, научись занимать как можно меньше места в пространстве. Лучше всего, выполняй то, что от тебя требуют. Лучше всего, помалкивай. Лучше всего, не задавай вопросов[730].

Впечатления польского журналиста и путешественника кажутся лишь субъективным мнением одного пассажира. Однако поляки, вьетнамцы, шведы и граждане различных стран вскоре стали основными пассажирами, пересекавшими границу. Их число во много раз превысило число путешественников из Советского Союза, или Китая, или даже жителей Приаргунья. Таким образом, вопрос, преувеличены ли наблюдения Капущинского, являются ли они вымыслом, как может показаться на первый взгляд, представляет для нас интерес.

Столицы к этому времени определяли локальные межграничные отношения, поэтому до того, как мы приступим к обсуждению изменения жизни в аргунском пограничье в период советско-китайского раскола, нужно кратко обрисовать события, произошедшие на уровне высокой политики. Критика Никитой Хрущевым Сталина на XX съезде КПСС в феврале 1956 года часто воспринимается как переломный момент в истории советско-китайского союза, приведший ко второй фазе вражды. Мао воспринял разоблачения Хрущева как угрозу, так как китайское сталинистское руководство идеологически оправдывало действия своего режима ролью Сталина в советской истории. В последующие годы глубокие разногласия в идеологической, экономической, военной сферах, в вопросах пограничных территорий, международной политики и лидерства в коммунистическом мире приводили к бурным дипломатическим столкновениям и публичным выпадам[731]. В 1960 году двусторонняя торговля оказалась в свободном падении, и Москва отозвала советских специалистов из Китая[732]. Весной и летом 1962 года пограничный инцидент в Синьцзяно-Уйгурском автономном районе, в ходе которого около шестидесяти тысяч человек незаконно пересекли границу, направившись в Советский Союз, обнажил неурегулированные проблемы между двумя режимами[733]. Другой проблемой стало требование СССР к Китаю заплатить компенсацию за оказанную помощь. Именно необходимость осуществления китайским правительством крупных выплат стала национальным мифом, который использовался для объяснения голода, настигшего сельский Китай[734]. Ситуация усугубилась, когда Москва уступила США во время Карибского кризиса в октябре 1962 года, тогда как Пекин одержал победу в ходе Китайско-индийской пограничной войны, которая произошла практически в то же самое время, что придало Мао Цзэдуну уверенности в его риторической войне против советского доминирования. Испытания первой атомной бомбы Китаем в 1964 году, решение Мао прекратить партийные отношения в 1966 году и введение войск стран Варшавского договора в Чехословакию в 1968 году еще сильнее ускорили ухудшение отношений[735].

Конфликт завершился жесткими пограничными столкновениями на неизвестном доселе острове Даманский на реке Уссури в марте 1969 года. Существует бесчисленное множество факторов, начиная с местных столкновений и внутренней политики и заканчивая международным давлением, побудивших Китай начать атаку[736]. Столкновения на замерзшей пограничной реке выявили две проблемы. Первая – заново возникли разногласия по поводу демаркационных линий, которые Пекин использовал в своих политических целях[737]. Вторая проблема заключалась в том, что боевые действия обозначили серьезную перестановку сил в холодной войне. Пограничные стычки на Уссури могут рассматриваться как сообщение, переданное Пекином в Вашингтон, о том, что советско-китайскому союзу пришел конец, что, в свою очередь, открывает возможности для нового сотрудничества[738].

В 1970-х годах страны снова обменялись послами, возобновили пограничные переговоры и восстановили двустороннюю торговлю в незначительном масштабе, однако никакого существенного сближения Москвы и Пекина не наблюдалось. Ситуация снова грозила выйти из-под контроля, когда Вьетнам – союзник Москвы – в ноябре 1978 года напал на Камбоджу – зависимое от Пекина государство. Китайское руководство в ответ в начале 1979 года развернуло карательную кампанию против Вьетнама. Эти конфликты в Юго-Восточной Азии, а также ввод советских войск в Афганистан в 1979 году вновь ухудшили отношения между двумя коммунистическими странами[739].

В данной главе рассматривается то, как разрыв между Пекином и Москвой оказал существенное влияние на ситуацию вдоль границы, напрямую и опосредованно отразившись на жизни населения этого региона. Два вооруженных до зубов коммунистических режима столкнулись на границе, постоянно усиливая свою военную мощь, которая значительно превзошла силы, имевшиеся у стран во время советско-японской гонки вооружений в 1930-х годах. Пропагандистские кампании возродили старые темы инфильтрации, саботажа, шпионажа и дезинформации, легитимируя границу как пространство вражды. Это, конечно, была не только пропагандистская война за сердца людей. Настоящей войны не случилось, но страх ее возникновения повлиял на оборону, экономику и демографию пограничных регионов Хулун-Буира и Забайкалья, а сопутствующий этому рост национализма изменил то, как местное население в смежном пограничье воспринимало эту границу, а также соседнюю страну.

Даже во время золотого периода двусторонних отношений Москва никогда полностью не отменяла пограничный режим, введенный в 1930-х годах. Фактически посредством нескольких указов начиная с начала 1950-х годов Совет министров Советского Союза расширил законодательство 1930 года, регулирующее внутренние пограничные зоны[740]. Местные газеты подробно изложили новые правила и законы[741].

Начиная с 1960-х годов к существующим механизмам контроля были добавлены некоторые новые элементы – часовые, наблюдательные посты, патрули, пункты паспортного контроля, минирование и заграждения на границе с Китаем. Наиболее заметным нововведением стало расширение «контрольно-следовой полосы», следующей непосредственно за линией границы и протянувшейся как минимум на девяносто километров советско-китайской границы под Забайкальском. Полоса в некоторых местах состояла из двух отрезков колючей проволоки, окружавших простой выровненный коридор. Высоко-зернистый грунт этого коридора служил естественным датчиком, позволяющим с легкостью обнаружить следы людей или транспорта, что фактически делало невозможным любое незамеченное пересечение этой местности. Тревога срабатывала при прикосновении ко второму ряду колючей проволоки. Прожекторы, 260 километров электрической сигнальной системы и другие отслеживающие устройства дополняли эти охранные мероприятия[742].

«Зона А» прилегала к «контрольно-следовой полосе». Это была в целом незаселенная территория, большая часть которой была отделена от остальной страны забором. Поселения и совхозы, которые существовали здесь до установления зоны, оказались единственным исключением. Только там могли теперь жить обычные люди, обрабатывающие землю непосредственно на границе в пределах видимости соседнего государства. Семья Козловых в Забайкальске, например, содержала небольшое подсобное хозяйство – «маленький земельный участок внутри зоны ‹…› всего в 400 метрах от границы». Китайские пограничники могли слышать Козловых, которые, не боясь быть застреленными, собирали свой урожай огурцов[743].

Вторая (населенная) зона, созданная в 1930-х годах, называлась «запретной пограничной зоной». Она растянулась как минимум на тридцать километров от границы и «зоны А», но часто простиралась даже дальше, потому что охватывала все районы, граничившие с Китаем. Предупреждающие знаки, контрольно-пропускные пункты, отряды пограничников в поездах и патрули, объезжавшие открытую степь, отделяли эту территорию от остальной страны. Как и в прошлом, для доступа в эту зону советские граждане должны были получать специальный паспорт от Министерства иностранных дел[744].

Пограничный контроль простирался за пределы забора с колючей проволокой в 1950-х годах и на китайской стороне. Здесь общие структуры контроля были не такими жесткими, как на советской стороне. Однако под лозунгом «Наблюдение за всей границей, блокировка опасных участков» Шивэй, Маньчжурия и семь других поселений и стратегических пунктов в окрестностях Хулун-Буира у государственной границы были объявлены запретными зонами и оцеплены уже в 1953 году. Эти пограничные зоны расширились далее в 1963 году, когда всего 84 977 квадратных километров было добавлено к «запретной пограничной зоне», что составило порядка трети всей территории Хулун-Буира. Строгость правил для населения, проживающего здесь или пересекающего запретные территории, была сопоставима с советской. Только местные жители могли получить специальное разрешение на въезд[745].

Когда отношения между Пекином и Москвой начали остывать, обе стороны усилили пограничный контроль. Начиная с сентября 1962 года наблюдательные посты были установлены на международных границах Хулун-Буира с Монголией и Советским Союзом. Военная полиция, а также 156 групп народной милиции, составленных из местного населения, были добавлены к отделению пограничного контроля полиции Хулун-Буира. Структурные усовершенствования и увеличение штата в течение года позволили сократить участки, за которые был ответственен каждый пограничный пост, от среднего показателя в 343 километра всего лишь до 60 километров (и до 73 километров на монгольской границе)[746].

Уже в 1964 году Советский Союз приступил к модернизации существующих объектов пограничного контроля, а также их транспортному и радиокоммуникационному технологическому оснащению – оборудование в некоторых случаях датировалось периодом Маньчжоу-го. Посты пограничников Даурского отделения были обеспечены дополнительными укрытиями и укреплениями для пулеметов. Два больших биплана Ан-2 были введены в эксплуатацию для осуществления разведывательных полетов. Между 1967 и 1969 годами шесть дополнительных пограничных застав были возведены вдоль почти 1050-километровой границы с Китаем для контроля зоны длиной примерно в 20 километров и шириной до 5 километров. Моторизованные отряды наблюдения еще больше усилили контроль[747].

Во время обострения советско-китайских отношений Кремль избрал двойную стратегию переговоров и тихого усиления военной мощи. В январе 1966 года Леонид Брежнев подписал с Монголией новый договор об обороне, что наделило Москву правом размещать там войска и разворачивать базы всего лишь в нескольких сотнях километров от Пекина. Китай, в свою очередь, также начал размещение крупных военных гарнизонов у границ с Монгольской Народной Республикой и Советским Союзом. К 1968 году шесть готовых к бою советских дивизий в Монголии и еще шестнадцать на советском Дальнем Востоке были расположены у границы с Китаем. Им противостояли сорок семь легковооруженных китайских дивизий. Между 1968 и 1973 годами число дивизий Народно-освободительной армии удвоилось, а мощь советских войск утроилась[748]. В последующие годы, и в особенности после атаки Вьетнама на Камбоджу в 1978 году, что стало новым испытанием для советско-китайских отношений, Москва и Пекин продолжили укрепление и модернизацию своих пограничных сооружений и защитных укреплений. Минные поля и укрепленные районы были восстановлены на советском аргунском пограничье, например одно под Даурией, а также развернуто новое, между Забайкальском и Абагайтуем[749].

Забайкальский военный округ на протяжении почти двадцатилетнего конфликта стал основной базой советской армии на советской стороне. В верховьях Аргуни никогда не происходили тяжелые бои, но даманское кровопролитие марта 1969 года сказалось на жизни в Забайкальске и других местах пограничья. «Самолеты вдоль границы полетели, уже невозможно было ‹…› и БТР стояли на границе ‹…› Мы жили на военном положении ‹…› меньше месяца, несколько недель», – вспоминала Вера Николаевна Золотарева весну 1969 года в Забайкальске[750]. Гул самолетов и танков ознаменовал для жителей пограничья начало новой эры.

Усиление пограничного контроля, возможно, сократило количество пересечений границы, но никогда не смогло полностью их остановить. С 1960 по 1965 год в китайских документах зафиксированы пятьдесят четыре попытки перехода из китайского пограничного района Хулун-Буира в Советский Союз. Между 1970 и 1979 годами только пятнадцать китайских граждан сбежали из Хулун-Буира в Советский Союз. Шестьдесят восемь человек, в основном кочевников, за этот же период, как сообщается, ушли из Хулун-Буира в Монгольскую Народную Республику[751].

Китайские и советские показатели пограничных нарушений значительно различаются. Оба источника ненадежны, так как данные эти невозможно проверить, сложно также реконструировать содержание различных категорий нарушений и методологию сбора информации. Согласно советским источникам, число незаконных пересечений границы из Китая в Советский Союз на забайкальско-хулун-буирском участке увеличилось в годы, последовавшие за сражениями 1969 года. Советские власти арестовывали сотни нарушителей. Только за 1973 год было зарегистрировано 315 нарушений на территории, за которую отвечала Даурская дивизия. Почти половину нарушителей составили граждане Китая, хотя эти цифры значительно превосходят китайские данные. Новые механизмы контроля, безусловно, облегчили выявление нарушителей границы. 13 июня 1972 года под Забайкальском, например, советские пограничники задержали Пань Сюэбо. Его аресту предшествовала крупномасштабная поисковая операция, начавшаяся после того, как сработала сигнальная система, а на контрольной полосе были обнаружены следы[752].

Нарушители пограничных режимов наказывались на обеих сторонах, к ним применялись «воспитательные меры» или более суровые уголовные наказания[753]. Однако не каждый нарушитель сталкивался с законными последствиями. Китайские власти в тот же день или не позднее недели депортировали пьяных или психически нездоровых нарушителей границы, которые по ошибке проникали на китайскую территорию. Когда 20 июня 1966 года китайские пограничники, например, заметили у железной дороги между станциями Маньчжурия и Забайкальск Владимира Ивановича Сорокина, страдавшего психическим расстройством, они не упрятали его за решетку, а спустя одиннадцать дней отправили в Советский Союз. Однако подозреваемых в умышленном пересечении границы в поисках убежища в Китае задерживали и на месяцы, и на годы. Группа из пяти монгольских солдат столкнулась с особенно суровым наказанием, когда их охотничья вылазка завершилась 29 декабря 1972 года на китайской территории на необозначенном забором участке китайско-монгольской границы. Источники умалчивают, пересекли ли они границу умышленно. Только по прошествии шести с половиной лет, проведенных в заключении, им было позволено вернуться на родину[754].

Отдельные нарушения границы были не единственной проблемой, дестабилизировавшей ее. Спровоцированные государством инциденты, в основе которых лежали территориальные разногласия, еще больше расшатывали перемирие на границе. Взаимные советские и китайские обвинения прочитываются как бесконечное, поддерживающееся пропагандой перетягивание каната, напоминающее ситуацию периода Маньчжоу-го. Китайские источники свидетельствуют о не менее чем 198 случаях нарушений вдоль хулун-буирского участка международной границы с Советским Союзом в период между 1959 и 1965 годами. Эти, как считалось, советские провокации включали безосновательные задержания, использование огнестрельного оружия, воровство, нарушение воздушного пространства, незаконное патрулирование китайской территории и передвижение камней, демаркирующих границу. В 1960 году, как утверждалось, Советский Союз возвел пятикилометровое металлическое ограждение на склоне холма, захватив, таким образом, три квадратных километра территории, которую китайцы считали своей. Вновь вспыхнули старые территориальные разногласия. Советский Союз также обвиняли в том, что он посредством громкоговорителей и секретных агентов призывал этнические меньшинства Хулун-Буира выступить против ханьских китайцев[755]. Обвинения со стороны Советского Союза следовали по такому же сценарию[756].

Каждая сторона имела собственное мнение по поводу этих инцидентов. Для начальника политического отдела Забайкальского пограничного округа Ивана Андреевича Скотникова не существовало сомнений в том, кто сторона-виновница. Китайские провокации он считал частью «антисоветской стратегии маоистов», которая проявлялась в организации массовых беспорядков на границе, истеричных «спектаклей» и хулиганских выходок. Действия эти, по его мнению, имели целью «вызвать нас на такие ответные действия, которые можно было бы представить как вооруженное нападение на мирных китайских граждан». Ложные обвинения против Советского Союза, таким образом, относились к репертуару китайской «психологической войны», как он утверждал:

Во-первых, мы имеем дело с постоянными и бесчисленными претензиями, надуманность которых настолько бывает откровенной, что на первый взгляд кажется, что на них не стоило бы обращать внимания. На, например, скажем, проходил автомобиль где-то недалеко от линии границы и луч фар – свет попал где-то на китайскую территорию, нам тотчас предъявляют претензии, что мы специально освещаем китайскую территорию в интересах разведданных, что мы таким образом беспокоим великий китайский народ, мешаем ему мирно трудиться. Или, вот буквально на днях, например, два охотника где-то примерно, в полутора километрах от китайской границы сделали два выстрела. Китайцы, буквально, на следующий день нам предъявили претензию, что имел место обстрел китайской территории со стороны советских военнослужащих. Вот эти претензии, которые мы ежедневно, изо дня в день буквально получаем пачками, являются специально, нарочито накапливаемыми материалами маоистов для обработки китайского населения. И не только для этого. Он используется (так в оригинале документа. – Прим. ред.) в пропаганде на внешний мир и против нас[757].

Разделяющая братьев по оружию советско-монгольская граница также оказалась в центре внимания во время советско-китайского раскола. Контроль почти восьмисоткилометрового участка границы в Забайкалье был усилен, так как он мог служить для тайного прохода нарушителей границы[758]. Как минимум с 1964 года Москва и Улан-Батор обменивались информацией и сотрудничали в деле контроля над общей границей[759]. Региональным советским исполнительным властям полагалось напоминать монгольским гостям о необходимости неукоснительного следования правилам, установленным для иностранцев, но делать это нужно было «с соблюдением соответствующего такта в отношении друзей из Монголии»[760].

Контроль приграничных зон ограниченного доступа был другой важной стратегией в отслеживании иностранных нарушителей, а также диверсантов, информаторов и других «врагов» советского народа. Все советские районы, граничившие с Китаем, считались оперативными зонами, подлежащими наблюдению. После событий 1969 года контроль осуществлялся даже за пределами этих границ, особенно вдоль линий коммуникаций, которые могли использовать нарушители, а также у мест, которые могли служить укрытиями, например оленьи стойла и пастушьи хижины. Контроль более отдаленных от границы территорий уже в 1930-х годах следовал известным протоколам и привлекал к процессу граждан: защита границы стала коллективной задачей, включавшей каждый элемент пограничного общества. Партийные и комсомольские организации, региональное и местное управление, профсоюзы – чуть ли не все население было призвано к участию[761].

Осуществляя патрулирование, инспекции и проверку документов, добровольные народные дружины (ДНД) составили ядро гражданского участия. Добровольцы в первую очередь отвечали за выявление любого несанкционированного предоставления жилья или транспорта иностранцам и советским гражданам. Дружины включали в себя и милитаризированные группы, которые могли быть привлечены в случае войны[762]. В 1977 году порядка 4 % местных жителей в приграничных районах Читинской области состояли в группах гражданского контроля[763]. Высока была доля женщин. Людмила Ивановна Машукова, начальница станции Мациевская, находящейся примерно в десяти километрах на северо-запад от Забайкальска, состояла в те годы в числе дружинников. Помимо управления небольшой железнодорожной станцией, она должна была следить за путями и окрестностями станции и немедленно сообщать пограничным войскам о любых подозрительных личностях. Членство в народной дружине для Машуковой было честью. «Я работала дружинником, потому что я была патриотом», – вспоминала она[764].

Многие граждане, такие как Машукова, добровольно сообщали властям о подозрительных людях в приграничной зоне[765]. В небольших поселениях у границы все знали друг друга. Жизнь на последнем форпосте Советского Союза, конечно, содействовала четкому отождествлению людей с их окружением и росту скептицизма в отношении всего чужого. Большинство подозрительных людей, которых выявляли патрули добровольцев в приграничных зонах, были советскими, а не китайскими гражданами. Причины, побудившие их нарушить пограничный режим, были разными: от тайных любовных свиданий в пограничной зоне и других безобидных нарушений до дезертирства и серьезных противозаконных действий[766].

Несмотря на тотальный контроль на внешних и внутренних границах, лазейки еще обнаруживались. Дружинники постоянно обходили железнодорожную станцию в Забайкальске, но служащие железной дороги регулярно нарушали пограничный режим, скрывая неизвестных людей или не регистрируя их должным образом; постояльцы также могли заехать в станционную гостиницу, не предъявляя необходимых документов[767]. Однако, как уже было сказано, в связи с участием гражданского населения в защите пограничной зоны, во многих районах Забайкалья незаконный переход в Китай и другие нарушения пограничного режима значительно сократились после 1969 года[768].

Шефские отношения между отрядами советских пограничников (которые оставались в составе КГБ СССР) и ДНД, комсомолом и другими организациями были устроены так, чтобы сильнее размыть границы между гражданскими лицами и военными. Пограничники, агитбригады и ветераны выступали перед населением с лекциями и концертами для повышения политической бдительности в приграничных регионах. Военные игры Добровольного общества содействия армии, авиации и флоту (ДОСААФ) готовили молодежь к будущим военным обязанностям. Дружинники представлялись героями[769]. Граница стала частью обыденной жизни, когда все члены семьи оказались включены в дело ее защиты.

Степень, с которой защита границы оказалась коллективной задачей, была, помимо некоторых технических инноваций, основным изменением со времен существования Маньчжоу-го. «Границу охраняет весь народ» – изречение, появившееся впервые в прессе и размещенное над входом на железнодорожную станцию Забайкальск, а также на фасаде городского клуба – жители видели его буквально на каждом шагу[770]. Эта же тема звучит со страниц советской военной прозы: «Случись сигнал тревоги, не только застава поднимается по ней. Пожилые люди и юноши оставят домашний очаг, чтобы перекрыть все дороги. Тропинки. На границе все часовые: солдат, тракторист, учитель, агроном, коммунист, пионер… стоят во втором эшелоне пограничных застав»[771]. Конечно, даже граница, оснащенная полосой датчиков движения и находящаяся под постоянным наблюдением дружинников, все равно могла быть перейдена. Однако в восприятии многих обычных местных жителей граница была сильна, а сами они были важнейшим элементом ее защиты.

Через два месяца после столкновения китайских и советских войск на реке Уссури в мае 1969 года, Василий Степанович Рудометкин, директор рыбного и овцеводческого совхоза «Абагайтуйский», переселил свою семью и перевез имущество подальше от границы без разрешения государственного и партийного руководства. Расположенный в пределах видимости границы с Китаем совхоз «Абагайтуйский» больше не казался Рудометкиным безопасным местом. Еще до столкновения Рудометкин не вел себя как «правильный» советский житель пограничного района. Он не сотрудничал с советскими пограничниками, не вступал в народную дружину и оставался дома всегда, когда в деревне объявлялась боевая тревога. «Рудометкин испугался напряженной обстановки на границе и решил сбежать», – утверждалось в отчете пленума райкома[772].

Решение, принятое Рудометкиными, иллюстрирует серьезные экономические и демографические последствия советско-китайского разрыва в экономически отсталом пограничье. Уменьшение численности населения и недостаток квалифицированных кадров были в числе самых насущных проблем. Общая численность населения районов, граничащих с Китаем, составляла только 90 050 человек (или 7,4 % общей численности населения Читинской области) – территория была крайне малонаселена[773].

Утверждалось также, что китайцы препятствуют экономической деятельности советского гражданского населения, например в рыболовстве и охоте[774]. Однако действия Китая не были основной причиной, по которой советские жители пограничных регионов считали земли вдоль Аргуни непригодными для проживания. Выдача с начала 1960-х годов крестьянам краткосрочных паспортов, необходимых для перемещений внутри страны, способствовала массовому оттоку населения. Однако для Михаила Ивановича Матафонова, первого секретаря Читинского обкома партии, именно внутренние экономические сложности были причиной массового исхода населения: «…из-за недостаточной энерговооруженности, необустроенности хозяйств, слабого развития строительной базы, транспортных коммуникаций, недостатка кадров… все это, а также отсутствие надлежащих жилищно-бытовых и культурных условий явилось основной причиной оттока населения из приграничья… Массовый отток населения привел к полной ликвидации в течение 1966–1976 гг. 10 населенных пунктов в приграничной зоне»[775].

Советские власти давно знали о сложностях жизни в Сибири и на Дальнем Востоке в целом и на границе с Китаем в частности. Уже после войны Москва разработала политику экономического стимулирования в попытках привлечь население в районы, граничившие с Китаем. Эти программы только частично показали эффективность[776]. Даже после того, как трения с Пекином были как-то сглажены в начале 1970-х годов, Кремль не хотел возобновлять какую-либо существенную двустороннюю торговлю с КНР. Региональные власти в советских приграничных районах, наоборот, призывали к возобновлению пограничной торговли для улучшения стагнирующей экономики. Однако советские пограничные регионы оставались отрезанными от китайского соседа вплоть до возобновления приграничной торговли в 1980-х годах[777].

Кремль пытался разрешить эту, созданную им самим проблему, разрабатывая программы внутреннего развития. В 1976 году Совет министров СССР утвердил долгосрочный план по ускорению экономического развития в районах, граничивших с Китаем. Основной его целью было привлечение населения из центральных регионов Советского Союза. Стимулы для переселенцев включали единовременные выплаты, арендные вычеты, налоговые льготы и увеличенный отпуск. Надбавки к зарплате, или в просторечье «гробовые надбавки» (люди, живущие у границы, в случае нападения Китая, скорее всего, погибли бы, были значительно выше, чем в других районах Читинской области[778].

Кроме того, отдаленная территория, прилегающая к государственной границе, должна была стать более привлекательной для возможных мигрантов благодаря вложениям в инфраструктуру. Члены читинского областного государственного планового комитета подготовили комплексный план для приграничных районов по привлечению средств в сельское и лесное хозяйство, добычу полезных ископаемых и инфраструктуру. Вопросы жилья и бытовой инфраструктуры, однако, были в числе приоритетов. Надеясь получить средства для большего количества приграничных районов, первый секретарь областного парткома Матафонов продвигал в Москве идею значительного расширения запретной приграничной зоны в Читинской области. Действительно, многие партийные секретари городов и сел ходатайствовали о включении в зону действия политики стимулирования[779].

Численность населения Забайкальска, незначительно превышающая 10 тыс. человек, во время советско-китайского разрыва не менялась. Стратегическое положение Забайкальска на международной границе с Китаем было пересмотрено в ходе административно-территориальной реформы 1967 года, тогда статус его был повышен до поселка городского типа и центра нового района. Затем в поселке было реализовано несколько строительных проектов[780]. Уровень жизни в поселке был действительно выше, чем во многих других советских населенных пунктах такого же размера. Но кто хотел бы переехать в сонный степной поселок городского типа, не сулящий лучшей жизни?

Ситуация в приграничных деревнях была гораздо хуже. Надеясь привлечь переселенцев из других регионов, Забайкальская районная администрация публиковала ежегодные призывы на страницах местной газеты, например с таким заголовком: «Приезжай к нам жить и работать»[781]. Однако в поисках лучшей жизни и культурного досуга молодежь переселялась в города, оставляя в деревнях стареющее население[782].

Депопуляция сельской местности неадекватно освещалась в местной прессе. В 1982 году Валентин Румянцев, сменивший сбежавшего Рудометкина на должности директора совхоза «Абагайтуйский», восторженно рассказывал о своем новом доме на китайской границе. После того как его семья переселилась в район из Перми в 1978 году, они получили трехкомнатный дом, сарай, огород и корову[783]. Однако государственная поддержка и расширение совхозов, уже существующих и новых, не смогли развернуть движение по оттоку населения вспять[784]. Вместо ожидаемого увеличения численности жителей в структурно слаборазвитых пограничных районах их количество продолжало уменьшаться[785].

Вспоминая массовый приток ханьских китайцев, деномадизацию и ассимиляцию коренных кочевых народов Хулун-Буира, о которых говорилось в шестой главе, становится очевидно, что ситуация в китайских пограничных районах отличалась. Пекин не способствовал увеличению численности населения посредством стимулов, экономических и других мер. Китайская политика в пограничье была похожа, скорее, на управляемое разрушение, происходившее в советских пограничных районах в сталинский период.

Последние следы традиционного монгольского образа жизни исчезли, когда группы хунвейбинов начали действовать в районах пастбищ Хулун-Буира во время Культурной революции в конце 1960-х годов. Эти юные солдаты нападали на монголов с «плохим» политическим происхождением, а также на семьи, которые считались зажиточными скотоводами. Маоистский режим насилия, таким образом, был нацелен против всего, связанного с традиционным коренным пограничным обществом. Именно монголы по этой причине стали основными жертвами этих кампаний, а ханьские китайцы считались их организаторами. Культурная революция подтвердила уже бытовавшее среди коренного пограничного населения недоверие к китайцам. Хаос и неразбериха последнего десятилетия власти Мао, безусловно, стали апогеем насилия в ассимиляционной политике государства[786].

Помимо коллективизации и ограничений свободы вероисповедания, усиление миграции, возможно, было наиболее устойчивым симптомом трансформации китайского аргунского пограничья в период после 1949 года. Численность ханьских китайцев значительно превышала монгольское население в Хулун-Буире в 1949 году, но с образованием КНР коммунистическому государству удалось сделать то, чего Сун Сяолянь, китайский окружной интендант Хулун-Буира, так и не смог достичь в последние годы цинской власти. Уже к 1950 году доля коренного населения упала примерно до 10 %. Многие ханьцы бесконтрольно бежали в Хулун-Буир из глубины страны, спасаясь от голода во время Большого скачка, и численность представителей этой этнической группы в регионе резко подскочила. Когда этнические конфликты по поводу земли стали слишком серьезными, центральное правительство в Пекине предприняло попытки остановить нерегулируемую миграцию в Хулун-Буир и другие периферийные районы. В результате этих ограничений и голода, от которого страдало и население Хулун-Буира, иммиграция ханьских китайцев в Хулун-Буир временно прекратилась. Однако вскоре она снова начала набирать обороты, особенно во время «движения вниз к деревне» в конце 1960-х и начале 1970-х годов, когда городская молодежь отправилась жить и работать в сельскую местность. В 1970 году, несмотря на рост численности населения среди коренных жителей местности, только 4 % населения Хулун-Буира составляли монголы[787].

Таблица 7.1. Оценка численности населения Хулун-Буира

Примечание: Данные за период с 1950 по 1970 год приблизительные. Источник: Sneath D. Changing Inner Mongolia. P. 97, 99, иллюстрации 3.4 и 3.5. Данные за 1927 год приблизительные. Источник: Кормазов В. А. Барга. С. 44. Советские граждане, русские эмигранты, японцы и представители других национальностей в таблицу не включены.

Большинство местных жителей пограничья, как и Юрий Иванович Козлов, никогда не пересекали Аргунь, хотя жили в непосредственной близости от нее. Однако, несмотря на конфликт между Москвой и Пекином, достаточное количество людей перемещалось туда и обратно. Большинство пересекавших границу, однако, были пассажирами международных скоростных поездов, прибывавших издалека.

Несмотря на бряцание оружием Пекина и Москвы и провокации времен Культурной революции, например разрушение Дворца китайско-советской народной дружбы в Маньчжурии озлобленной толпой в августе 1968 года, железная дорога по большому счету функционировала стабильно и задержки случались нечасто[789]. Незначительное количество инцидентов демонстрирует, как работала железная дорога на техническом уровне, несмотря на идеологические расхождения и геополитическое противостояние Москвы и Пекина, распад политических, экономических и культурных отношений, который завершился семимесячным необъявленным военным конфликтом между Китаем и Советским Союзом на разделяемой ими границе в 1969 году. Однако более пристальное изучение данных литерных вагонов специальных пассажирских поездов, а также купе международного экспресса 17/18, проходящего между двумя столицами, обнаруживает другую интерпретацию последствий конфликта на границе. Статистика пассажиров в этом случае может рассказать больше, чем отчеты разведки.

После того как в ходе милитаризации, введения механизмов контроля и нескольких пропагандистских кампаний граница была закупорена в годы Маньчжоу-го, осталось всего несколько пропускных пунктов, через которые грузы и люди пересекали границу официально. Это привело к установлению жесткого контроля над людьми, перемещавшимися через границу и живущими в пограничье, а также к созданию метафорического бастиона в сердцах и умах людей, защищающих родину от враждебного и чуждого соседа. Ухудшение двусторонних отношений между Москвой и Пекином привело к еще большему сокращению числа пропускных пунктов. Забайкальск долгое время оставался единственным железнодорожным пропускным пунктом, открытым для перевозок между Китаем и Советским Союзом. Только несколько сотен пассажиров пересекали границу каждую неделю во время раскола, а общее число пассажиров даже на этом последнем пропускном пункте было очень низким.

Самая удивительная находка, сделанная в результате анализа статистики пассажироперевозок, – это сокращение числа китайских и советских граждан среди пассажиров поездов. В 1966 году китайские путешественники еще составляли большинство (54 %). Однако в 1969 году только двое из почти семи тысяч пассажиров, которые пересекли границу поездом, были гражданами Китая. Статистика по советским путешественникам не полная, однако она позволяет утверждать, что численность советских путешественников менялась подобным же образом. Ухудшившееся состояние советско-китайских отношений отразилось на численности советских и китайских пассажиров, что означает, что переезд Маньчжурия – Забайкальск в это время стал основным транзитным участком для людей из других стран.

В 1970-х годах подавляющее большинство транзитных пассажиров были родом из двух социалистических стран: Северного Вьетнама и Корейской Народно-Демократической Республики. Будучи союзниками Москвы, оба государства отправляли студентов и делегации от предприятий в Советский Союз, а Пекин позволял их транзит через китайскую территорию[790]. Начиная с конца 1970-х годов число путешественников из третьих стран (других стран, помимо Советского Союза, Китая, Вьетнама и Северной Кореи) возросло. На международных поездах, следовавших маршрутом Пекин – Москва – Пекин, доля этой категории пассажиров возросла от 1 % (1974) до трети всех пассажиров (1981). Большинство путешественников были из стран Восточного блока и Западной Европы. Совсем немного было американцев (только два человека между 1966 и 1976 годами), но были сотни финнов, которые пользовались неприсоединившимся статусом своей страны[791].

Таким образом, статистические данные перевозок отразили политические отношения в Восточной Азии и за ее пределами. Они демонстрируют жестко регулируемую границу, которую нельзя было просто пересечь обычным туристам, путешественникам и предпринимателям. Каждая статистическая аномалия обладает вполне убедительным политическим объяснением. 19 280 человек пересекли границу в Забайкальске в 1973 году, при этом международные пассажирские перевозки возросли на две трети по сравнению с предыдущим годом, потому что делегации из нескольких тысяч молодых граждан Вьетнама и Северной Кореи пересекли советско-китайскую границу на специальных поездах для участия в XX Всемирном фестивале молодежи и студентов в Восточном Берлине[792]. Наиболее значимая деталь здесь – вышеупомянутое соотношение советских и китайских пассажиров. Мерилом политической атмосферы между Москвой и Пекином является то, что только около дюжины советских и китайских путешественников ежегодно пользовались международными поездами. Пассажиров из этих стран в поездах, отправляющихся в Москву или Пекин, к моменту советско-китайского раскола практически не было. Во время дипломатических размолвок и военного противостояния оба правительства ограничили поездки студентов, специалистов и туристов. Вьетнамский и корейский стали основными языками, на которых говорили пассажиры поездов Пекин – Москва – Пекин. Все другие языки, включая русский и китайский, привлекали внимание. Только с середины 1980-х годов, когда отношения между двумя странами начали улучшаться, доля советских и китайских пассажиров вновь возросла.

Пропускные пункты удостаивались особого внимания советских властей. Поезда в Забайкальске, как и в Бресте на границе с Польшей, направлялись в пограничные перевалочные переходы, где вагоны поднимались и стандартные китайские вагонные тележки заменялись на советские тележки широкой колеи. Двухчасовая остановка на советской приграничной станции давала Москве возможность произвести благоприятное впечатление о советском государстве на международных путешественников. Впечатление, которое, хотя бы теоретически, противоречило воспоминаниям Капущинского о мрачных лицах и хмурых таможенниках в 1958 году.

Осенью 1953 года в Отпоре состоялась совместная советско-китайская церемония открытия нового пассажирского терминала. Это был образцово-показательный вокзал, гордость Советского Союза, построенный для того, чтобы поражать прибывающих превосходством коммунистической системы[793]. Новое здание пассажирского вокзала на ст. Маньчжурия, построенное примерно в то же самое время и той же самой группой новосибирских архитекторов, заменило дореволюционное здание КВЖД в стиле модерна. Смешав стиль рококо с неогреческим, ренессансным и византийским, эта постройка фактически воспроизвела советское здание вокзала, находящееся на другой стороне международной границы[794].

Однако несмотря на всю помпезность и эклектичность вокзала, по крайней мере, на советской стороне строительство и отделочные работы не были завершены. Платформы были грязными, а условия в здании вокзала, ресторане, туалетах и вагоне-гостинице были откровенно антисанитарными. Зал ожидания и комната таможенного декларирования не прогревались из-за постоянно ломающейся системы отопления. Станционный буфет предлагал только сложенные пирамидой консервные банки с камчатским крабом и спиртное. Нередко некоторые местные жители и завсегдатаи ресторана в чрезмерном подпитии устраивали дебоши[795]. Служащие вокзала были грубы с иностранными пассажирами[796]. Эти недостатки смазывали эффект государственного проекта создания витрины цивилизованной и развитой нации.

Ил. 25. Здание пассажирского железнодорожного вокзала в Забайкальске, 2009 год. Открытое осенью 1953 года, оно стало витриной Советского Союза на границе с Китаем (фотография автора)

Даже после заметного охлаждения двусторонних отношений в начале 1960-х годов советские железнодорожники, профессиональные обязанности которых включали межграничные контакты, продолжали поддерживать дружеские отношения с китайскими коллегами и местным населением[805]. И хотя зоны контакта советских и китайских жителей пограничья сжались, присутствие специалистов с другой стороны границы на железнодорожных станциях Забайкальск и Маньчжурия не было чем-то особенным. Межнациональные обмены железнодорожников были заморожены только тогда, когда Культурная революция достигла своего апогея[806].

Число сцепщиков и машинистов, пересекавших границу, неуклонно сокращалось. Основной причиной этого стало уменьшение товарообмена. В 1970 году только 119 тыс. тонн от всего объема международных грузоперевозок (значительную часть грузов составляла советская военная техника для Северного Вьетнама) было переправлено через Маньчжурию и Забайкальск, что составило только 3 % всего объема грузоперевозок середины 1950-х годов. Работы по подгонке и расцеплению вагонов, с сокращением их количества, требовали все меньше людей[807]. Таким образом, в 1970 году большая часть почти полуторатысячного штата служащих железной дороги Забайкальска знали Китай только по очертаниям за степными сопками[808].

Сцепщица Вера Николаевна Золотарева, в отличие от большинства коллег, входила в число немногих жителей пограничья, которым было позволено ездить в г. Маньчжурия по долгу службы даже в такие непростые времена. Китайские коллеги познакомили Золотареву со своим государством. Будучи 1938 года рождения, она приехала в советский приграничный станционный поселок в 1955 году, где в течение многих лет проработала в железнодорожном грузовом депо, проверяя поезда, отправляющиеся в Китай. Несколько десятков других железнодорожников, служащие советских экспортных предприятий, почты и сотрудники некоторых других советских учреждений также ездили в г. Маньчжурия по работе даже в моменты обострения отношений с Китаем. Эти люди были отданы на милость великих держав. Золотарева подтверждает, что раскол между двумя коммунистическими странами повлиял на то, как ее воспринимали китайские коллеги; иногда она даже подвергалась опасности. Вспоминая одну из таких ситуаций, произошедшую в январе 1967 года, она свидетельствует:

Конечно, еще было контактов. Я знаю, что мы с этим человеком в дружеских отношениях были, но он ничего не показывал. Они преследовали друг друга во время Культурной революции. Вообще очень сложно было работать. Я была на смене, когда прошла демонстрация там на Красной площади в Москве, студенты там, по-моему, их выступили. Сразу откликнулись в Маньчжурии. У них вся Маньчжурия собралась, столько было там человек – больше 1000 наверно. Они выступали. Они потом все этой толпой ринулись на станцию. Ихние работники попрятались, а мы вот всего трое были. Мы прямо уже не знали, что делать. Потом начальник станции приехал. Они даже его не пустили. ‹…› Я не знаю, что их удержало, они просто в наше помещение не вошли. Тем не менее, на стенах, они написали: «Долой Брежнева! Долой Косыгина! Долой Советскую власть!»[809]

Другое столкновение произошло в конце 1960-х годов, когда поезд Пекин – Москва был передан работникам советской железной дороги.

В какой-то день пришел пекинский поезд. Они его весь нарисовали. Наш начальник поезда не хотел выезжать на станцию [Забайкальск]. ‹…› Тогда у них были маломощные паровозы. Он нажимал стоп-кран, поезд сутки, даже больше, стоял, пока от нашего правительства не пришло разрешение вывести на станцию Забайкальск. В Забайкальске пассажиров в наш местный поезд пересадили. А этот поезд потом отмывали[810].

Люди, подобные Золотаревой, во время Культурной революции иногда оказывались на ст. Маньчжурия в самом центре конфронтации. Рассказы, которыми они тайно делились со своими соседями и друзьями, возможно, действовали эффективнее, чем антикитайская пропаганда Москвы, которая будет здесь вскоре рассмотрена. Однако даже до усиления пропагандистской войны в 1969 году обычные жители Забайкальска могли почувствовать серьезность ситуации. Начавшиеся в 1963 году учения по эвакуации и гражданской обороне свидетельствовали, что времена изменились к худшему[811].

Таким образом, деятельность машинистов и сцепщиков обеих приграничных станций выходила за пределы работы с грузовыми и пассажирскими поездами. Деликатные и важные задачи, которые иногда им приходилось выполнять, были необходимостью в сложившихся отношениях Москвы и Пекина. Читинский обком партии получал инструкции и должен был регулярно отчитываться в ЦК в Москве о контактах между советскими и китайскими железнодорожниками. 1 мая 1972 года двенадцать железнодорожников из г. Маньчжурии прибыли в Забайкальск. Программа их визита включала прием в привокзальной гостинице «Интурист», просмотр фильма о Великой Отечественной войне и обед в Клубе железнодорожников. Делегаты из КНР предлагали тосты в честь Первомая, за солидарность и дружбу между китайским и советским народами и за железнодорожников Маньчжурии и Забайкальска. Все вместе они спели «Интернационал». Затем советские участники исполнили военную песню «Катюша» и подарили китайским гостям сувениры. В ходе краткосрочного визита ни разу не упоминались «идеи маоизма или Мао-Цзе-Дуна». Возможно, для Центрального комитета в Москве это было самым главным пунктом всего отчета. Следуя подобному формату, советские делегаты нанесли ответный визит на ст. Маньчжурия на следующий день. Они отметили, что «чувствовалось доброжелательное отношение к советской делегации». Гости получили разрешение китайских властей посетить городской памятник советским воинам[812]. Эти встречи уступали масштабом, но по форме и содержанию напоминали обмены делегациями, происходившие в период дружбы между странами. Сейчас, в сложные времена двустороннего напряжения, такие поездки способствовали реализации дипломатии доброй воли на нижайшем уровне.

Иногда, в зависимости от меняющегося состояния дипломатических отношений, обе стороны могли отклонить предложение о посещении. В 1975 году партийное руководство г. Маньчжурии отказало райкому партии Забайкальска в просьбе о торжественном возложении венка к мемориалу павшим советским солдатам на станции в честь тридцатой годовщины освобождения Маньчжурии от японцев. Это решение было согласовано с центральной властью в Пекине. Начальник станции Забайкальск Евгений Дорогой затем был проинформирован своим маньчжурским коллегой о том, что китайский народ почтил память павших советских солдат в ходе ежегодной церемонии возложения венков к мемориалам и на кладбищах[813]. Однако в ситуации крупномасштабного развертывания советских военных сил на советско-китайской границе и в Монголии и надвигающейся советско-китайской прокси-войной в Индокитае между просоветским правительством Вьетнама и Лаоса и прокитайским правительством Камбоджи китайские чиновники решили, что организация совместного поминовения будет неуместной. Дорогой в конце концов смог сохранить лицо, договорившись о том, что 3 сентября 1975 года железнодорожники, прибывшие в г. Маньчжурия на смену, возложат памятные венки. Железнодорожное управление ст. Маньчжурия позволило им возложить венки от лица железнодорожников Забайкальска. Советских железнодорожников у мемориала окружили более сотни случайно оказавшихся там китайцев[814].

Немногие железнодорожники станций Маньчжурия и Забайкальск оказались практически единственными законно пересекавшими границу гражданами СССР и КНР в период конфликта. Иногда они подвергались опасностям политических беспорядков, а иногда выполняли роль метеозондов. Эти метафорические метеозонды «поднимались в атмосфере», собирая важные сведения от лица политического руководства Пекина и Москвы. Взаимные визиты позволяли достаточно точно измерить реальные условия в контексте болезненных отношений между двумя коммунистическими гигантами. Однако обычно сцепщики и машинисты просто выполняли свою работу, а возможность ее выполнять являлась косвенным свидетельством того, что граница никогда не была полностью закупорена.

Наряду с военной конфронтацией между двумя коммунистическими державами и ограничениями на перемещение через полузакрытую границу идеологическая борьба также сыграла важнейшую роль в этом конфликте. Визуальные и акустические бомбардировки явились значимыми инструментами воздействия на сердца и умы людей в пограничье и за его пределами. Идеологическая работа вышла за пределы освещения новостей в газетах, по радио и телевизору, она оказалась и в сферах псевдонаучной литературы, учебниках и романах. По сравнению с периодом Маньчжоу-го теперь такая пропаганда была более успешной, что связано с ростом грамотности населения[815].

Ил. 26. «Все реакционеры – бумажные тигры» – китайские пограничники забавляются с захваченной советской каской. Иллюстрация из антисоветского пропагандистского буклета «Долой новых царей!», изданного на нескольких языках и широко распространенного Пекинским издательством иностранных языков в 1969 году (Долой новых царей! Антикитайские злодеяния советского ревизионизма на реках Хэйлунцзян и Усулицзян. Пекин: Издательство литературы на иностранных языках, 1969. Без нумерации страниц)

Советско-китайский конфликт оставался важной темой в областной и районной прессе на протяжении 1969 года, но в последующие годы ситуация изменилась. Обычно региональная пресса с недельным опозданием перепечатывала сообщения центральных газет о столкновениях на острове Даманский. Первая полоса новой газеты забайкальского района «Забайкалец»[829] опубликовала статьи информационного агентства ТАСС о похоронах погибших советских солдат и привела содержание пресс-конференции в МИД СССР. На той же странице на видном месте в верхней левой колонке под заголовком «В полный голос» газета сообщала о воскресном митинге жителей Забайкальска, созванном партийным руководством через неделю после первой перестрелки на реке Уссури. Местные служащие собрались в здании станции и ознакомились с новой ситуацией. Насак Иролтуевич Юдинов, первый секретарь райкома КПСС, открыл собрание. Руководящие работники местного отделения железной дороги выступили с речами, к ним присоединились рабочие и железнодорожники, которые призывали к защите «священных рубежей». Если доверять приведенным в газете отрывкам собрания, железнодорожник Михаил Максимович Войтков выступил с волнующей речью: «Нарушив нашу границу, китайские провокаторы показали свое лицо. Поэтому мы должны оберегать нашу границу, как зеницу ока. Китайские власти от провокаций на идеологическом фронте перешли к провокациям вооруженного восстания. Мы, советские люди, клеймим позором китайских провокаторов. Вместе с матерями погибших пограничников скорбим и мы»[830]. Корреспонденты районной газеты сообщали о подобных организованных мероприятиях в течение последующих недель и месяцев. Наиболее значимое собрание произошло в Забайкальске июльским вечером на площади за клубом железнодорожников. «Забайкалец» напечатал подробную статью об этой «встрече с героями Даманского», как она была названа в статье. Школьники, рабочие и пенсионеры собрались вместе, чтобы послушать выступления пограничников, некоторые из которых сражались прямо на передовой. Они не только рассказали о китайских провокациях на Даманском, но также вспомнили о предшествовавших столкновениях и героической защите родины, вызвав «бурные аплодисменты» аудитории[831].

Районная газета в 1969 году, помимо этих специальных областных репортажей, посвятила несколько страниц заявлению советского правительства о Китае, интервью с участниками событий, а также сообщениям о советском возмездии 15 марта. Были также опубликованы фоторепортажи агентства ТАСС о пограничниках на Уссури и об участвовавших в сражениях солдатах и пограничниках из Читинской области, некоторые из которых были впоследствии посмертно награждены[832]. Публикуя свидетельства очевидцев, газета напоминала читателям о советско-китайском конфликте 1929 года и подчеркивала героическую борьбу Красной армии за КВЖД[833].

Однако с 1970 года Китай стал упоминаться в местной газете, лишь когда Москва ожидала новых актов агрессии со стороны Пекина вдоль границы, получала информацию о новых антисоветских выступлениях в Китае или сообщала о китайских внутренних политических сложностях или горестях китайского народа[834]. Кроме отчетов о китайской политике в государственной прессе в период конфликта, советские жители приграничья получали удивительно мало информации о самом Китае. Это сильно отличалось от характера информирования населения до конца 1950-х годов, когда официальные отношения между Пекином и Москвой были добросердечными. В главе 6 мы проанализировали статью местной газеты «Ленинский путь» 1959 года, в которой описывалась дружная совместная работа советских и китайских железнодорожников на приграничных станциях Забайкальск и Маньчжурия[835]. Уже тогда формулировки были клишированными и грубыми. Однако описания, использованные в повествовании, были яркими и конкретными. Люди в нем, как героиня Раиса Алексеевна Кузнецова, обладали именами, места на обеих сторонах границы имели конкретные названия[836]. Читатель мог узнать эти места, а возможно даже некоторых людей. Эта статья оказалась одной из последних, в которой описывались непосредственные отношения между советскими и китайскими гражданами пограничья, а г. Маньчжурия упоминался под своим именем. Станции Забайкальск и Маньчжурия располагались на расстоянии только десяти километров друг от друга, и из одного поселения можно было увидеть другое, однако в течение двадцати шести лет советская региональная пресса воздерживалась от упоминания ст. Маньчжурия и других мест, расположенных в китайском приграничном регионе.

Только летом 1986 года, когда исчезло идеологическое соперничество как основной двигатель советско-китайского напряжения, новые интересы Пекина и Москвы подтолкнули оба режима к нормализации двусторонних отношений, и местные межграничные контакты постепенно возобновились, а в региональных публикациях на советском пограничье Китай вновь начал упоминаться в положительном свете. Сначала в общих репортажах, посвященных возобновлению работы обществ дружбы и обмену делегациями в июле 1986 года[837]. Спустя полтора месяца в публикации о визите делегации из четырех человек из маньчжурского Китайско-советского общества дружбы в Забайкальский район. Эта заметка была короткой, язык сохранялся деловой, но редакторы поместили фотографию совместной советско-китайской делегации[838].

Возвращения к обычному в прошлом пафосному стилю «Ленинского пути», воспевающему дружбу между двумя народами, еще не произошло, но тенденция была очевидна. Только через четыре года в августе и сентябре 1990 года появился первый репортаж, посвященный соседней ст. Маньчжурия с заголовком «Семь дней в Китае». Он состоял из нескольких частей. Читателя призывали разделить энтузиазм журналиста, который, очевидно, не мог поверить своим глазам[839]. Подобные статьи разрушали стену из матового стекла, за которой на протяжении четверти века соседнее государство имело лишь размытые очертания. Они возвращали конкретного «чужого», возвращали людей и места.

Пекин и Москва вели пропагандистскую войну большого территориального масштаба, однако во время советско-китайского разрыва именно приграничный регион оказался на передовой линии фронта в войне за радиоволны[840]. Основной целью агитации стали жители районов в непосредственной близости от границы. Ефим Борисович Маликов, глава комитета по телевидению и радиовещанию Читинской области, через пять с лишним лет после столкновений на уссурийском острове Даманский, описал ситуацию на границе так: «Со стороны Китая не прекращаются попытки идеологического воздействия спецорганов и спецслужб на советских граждан и прежде всего на пограничников. В населенных пунктах Китая, расположенных у нашей границы, через мощные динамики постоянно транслировались радиопередачи антисоветского характера на китайской территории, против советских населенных пунктов, регулярно устанавливались лозунги и транспаранты антисоветского содержания»[841]. Однако не только люди у границы становились целью пекинских русскоязычных передач. Кремль выявил слабые места в радиообеспечении своих восточных районов еще до того, как Пекин начал трансляцию на советскую территорию. Секретное донесение в ЦК КПСС уже к началу 1960 года утверждало, что утренняя и вечерняя передачи радионовостей не подходят для жителей Забайкалья и других сибирских областей, так как не достигают их[842].

В декабре 1962 года «Радио Пекин» начало трансляцию передач на русском языке, и Москва с беспокойством отслеживала их антисоветское содержание. Советское руководство в это время все еще не решалось установить дорогие и часто неэффективные станции глушения и надеялось заставить Пекин отступить, используя эффективную контрпропаганду[843]. Скоро стало ясно, что эти надежды напрасны. В 1969 году слушатели в Советском Союзе могли слушать пропагандистские передачи из Китая днем и ночью не менее чем на десяти радиочастотах. Такие передачи начали глушить в августе – октябре 1963 года. Начиная с середины 1964 года московская радиостанция «Маяк» с целью воспрепятствования китайцам настроила свои дальневосточные и центральноазиатские передатчики на те же частоты, которые использовало для русских передач «Радио Пекин». Позже то же самое случилось с шестью средневолновыми передатчиками, но только спустя много лет Советский Союз преуспел в «звукоизоляции» больших частей страны[844].

Ключевым технологическим методом защиты вещательных операций от умышленного вмешательства врагов было быстрое развитие Советским Союзом кабельных радиосетей. Это оборудование больше не могло принимать китайские передачи, а выбор программ был оставлен за местными функционерами. Все, что теперь требовалось от слушателей, – это регулировка громкости. Приграничные районы должны были оказаться в числе приоритетных для распространения кабельного вещания, однако оно никак не достигало всех граждан. В 1974 году Забайкальский район с его 26 169 жителями и 6218 домохозяйствами имел всего 2078 радиоточек, из которых работали только 1528. Кабельного радиовещания вообще не было в Мациевской, Абагайтуе и некоторых других поселениях района. Слушатели должны были использовать традиционное беспроводное радио[845].

Пекин умело воспользовался этими недостатками. Новостные программы, обзоры прессы и репортажи о жизни и «колоссальном» прогрессе Китая передавались по китайским радиоволнам на советское пограничье[846]. Согласно Михаилу Ивановичу Матафонову, первому секретарю обкома партии, значительное число людей, в особенности степных пастухов, хотя бы изредка слушали китайские радиопередачи. Считалось, что большая часть населения не сильно доверяет программам из Пекина, однако, отмечал он, было бы наивно верить, «что буквально у всех наших людей выработан достаточный иммунитет против антисоветской пропаганды». Китайская пропаганда находила отклик у некоторых советских граждан, что было очевидно из «панических слухов… в виде высказываний в поддержку маоистской политики, в пересказе содержания пекинских радиопередач»[847].

Радио было не единственной проблемой. Телевидение не играло практически никакой роли для людей, проживающих в приграничных районах Китая[848], но в Советском Союзе оно получало все большее распространение. Порядка двадцати пяти миллионов советских домохозяйств к концу 1960-х годов имели телевизор. В начале 1970-х годов, когда в Краснокаменске, расположенном примерно в девяноста километрах на северо-восток от Забайкальска, была введена в эксплуатацию приемная станция «Орбита», большинство поселений в пограничных районах верховья Аргуни начали получать телевизионный сигнал. Однако даже в конце десятилетия домохозяйства, владевшие телевизорами, составляли в пограничных районах меньшинство[849]. Счастливые семьи, в комнатах которых телевизор все же имелся, не обязательно отдавали предпочтение московским телепередачам и тайно могли смотреть «восточное телевидение»[850].

Оба правительства преуспели в контроле и ограничении потоков людей и грузов во время советско-китайского раскола, но им никогда не удавалось полностью закупорить границу. Однако, оглядываясь назад, можно констатировать, что нарушение границы радиоволнами было скорее безобидным. Возможно, в завершении битвы радиоволн сыграла роль не техническая неспособность расправиться с вражескими радиостанциями, заглушив их радиосигналы, а содержание программ, большая часть которых предлагала грубую и очевидно ложную критику врага, что до смерти наскучивало слушателям.

Наряду с газетами, радио и телевизионными программами существовали и другие методы обработки населения в период конфликта с Китаем. Музеи, например, также были важным инструментом. Александр Петрович Тарасов пережил события на Уссури, будучи учеником китайской языковой школы в Чите. Уже в марте 1969 года его класс посетил наспех устроенную выставку в читинском музее Забайкальского военного округа. Целая комната была посвящена мартовским событиям, а Тарасов был особенно впечатлен детальными фотографиями тел погибших советских пограничников, представленными на выставке[851].

Довольно важную роль играло Всесоюзное общество «Знание». После эскалации конфликта на Даманском этот орган создал несколько пропагандистских групп, а особое внимание было уделено работе на приграничных территориях. Так, в Читинской области работали более трехсот квалифицированных лекторов, которые выступали и проводили дискуссионные вечера, предоставляя массам «информацию» о маоизме и внешней политике КПСС[852]. Вопросы, связанные с Китаем, также обсуждались на мероприятиях, устроенных по ходу движения агитпоезда, который, в добавок к музеям, клубам, кинотеатрам и библиотечным вагонам, приезжал в Забайкальск, Даурию, Борзю и другие станции области в 1970 году во время торжеств в честь столетия со дня рождения Ленина[853].

Пограничники и солдаты Забайкальского пограничного округа должны были не только защищать границу от вражеских атак, но и проводить пропагандистскую работу среди населения пограничья. Группы пограничников посещали деревни и сельхозпредприятия в непосредственной близости от границы. Выступали там с речами о внутренней политике китайских властей и обсуждали «антисоветскую, антисоциалистическую направленность политики маоистского руководства». Стенды «Маоизм – пособник империализма» и другие подобные ему были установлены с помощью пограничников в клубах некоторых деревень[854].

Ил. 27. Пропагандистский плакат художника Георгия Владимировича Гаусмана, появившийся в местной газете «Забайкалец» в июле 1978 года. На нем изображены сознательные и бдительные пограничники (Забайкалец. 1978. 15 июля. С. 4)

В феврале 1981 года во время одного из редких визитов иностранцев два американских журналиста получили разрешение осмотреть китайские пограничные защитные укрепления у города Маньчжурия. Одно это уже свидетельствует о значительном изменении режима контроля и охраны на китайской стороне. Майкл Вайскопф и Ховард Саймонс в ходе этой поездки обнаружили, что китайская граница была практически незащищена. Она охранялась только 280 легковооруженными солдатами, распределенными по нескольким пограничным постам в окрестностях города: «На последней заставе этого важнейшего участка китайско-советской границы семеро молодых китайских часовых с овчаркой – единственное препятствие на пути советской армии, если вдруг она решит выдвинуться на эту широкую замерзшую равнину во Внутренней Монголии. Эта группка солдат стоит на страже… глядя в бинокль на занятых делом и хорошо вооруженных советских солдат на той стороне границы». В начале 1980-х годов, слабо надеясь на возможность остановить советское наземное вторжение, поддержанное превосходящими авиавойсками, китайская армия для защиты центральной части региона отошла на десятки километров вглубь страны к горам Большого Хингана. Это ознаменовало внезапное изменение общей атмосферы. Двумя годами ранее, в феврале 1979 года, пока Пекин боролся с союзником СССР в Китайско-вьетнамской войне, китайские войска на Аргуни были приведены в готовность в связи с возможной атакой. На протяжении последующих дней советские войска в Забайкальске начали перемещение танков Т-54 на расстояние нескольких сотен метров от границы, а небо в это время рассекали боевые самолеты МиГ-23. К февралю 1981 года, когда советские военные увязли в Афганистане, а экономика страны пришла в упадок, такая демонстрация советского военного превосходства и напряжение, которое она вызывала, стали делом прошлого[859]. Кровопролитные пограничные столкновения также возникали крайне редко[860].

В этой завершающей главе анализируется развитие советско-китайских отношений и их влияние на аргунское пограничье, начиная с постмаоистских и постбрежневских лет и заканчивая началом 1990-х годов. Мы рассмотрим то, как граница между двумя коммунистическими государствами постепенно вновь стала проницаемой в результате политического и экономического восстановления дружеских отношений этих стран. Также будет рассмотрено то, как ослабление контроля на границе, сопровождаемое распадом политической и экономической мощи Советского Союза, привело к восстановлению неформальных межграничных контактов. Граница еще тщательно охранялась, когда пограничье выскользнуло из-под контроля метрополии, по крайней мере на советской стороне забора из колючей проволоки. Более того, местные инициативы ускорили процесс сближения сторон, а официально разрешенные каналы взаимодействия вскоре были заменены зонами, созданными местными жителями.

С появлением осторожных признаков примирения эхо советско-китайского раскола постепенно затихало. Антимаоистская пропаганда среди железнодорожников Забайкальска продолжалась, несмотря на постепенно увеличивающееся число регулярных контактов с коллегами с другой стороны границы. Иногда эти контакты выходили за пределы чисто профессиональной сферы[861]. В конце декабря 1980 года ЦК КПСС запланировал производство телевизионного фильма, который вновь разоблачил бы злонамеренные действия соседа в пограничном регионе. Действие должно было развернуться вокруг показаний китайских шпионов, снятых на пленку советскими секретными службами. Фильм должен был рассказать о том, как шпионы были завербованы на территории Советского Союза и о тонкостях их деятельности по внедрению. Согласно заявлению КГБ, фильм «в политически выгодный момент можно было бы продемонстрировать на внутрисоюзном экране и распространить в третьих странах в целях… создания выгодного нам мирового общественного мнения»[862]. Только когда Михаил Горбачев пришел к власти в середине 1980-х годов, советское правительство начало пересмотр информационной политики и движение в сторону гласности и объективности освещения событий. Пропагандистский фильм КГБ никогда не был показан, и в конце сентября 1986 года ЦК в Москве решил прекратить требовавшее огромных затрат глушение передач «Радио Пекин»[863].

Пекинская международная политика в отношении Москвы подверглась осторожному пересмотру в сторону сближения, когда Дэн Сяопин вернулся к руководству в Китае, в 1978 году. В 1982 году на XII Конгрессе Китайской коммунистической партии китайские власти объявили, что страна будет проводить независимую международную политику и воздержится от союзов с США или СССР. Осторожные инициативы Юрия Андропова в период его краткого пребывания у власти с 1982 по 1984 год не привели к фундаментальной трансформации советской негибкой внешней политики, но проложили путь для более прагматичной советско-китайской политики под руководством Горбачева. После его вступления в должность в марте 1985 года новая внешнеполитическая линия Кремля была направлена на разрешение того, что китайские чиновники называли «три препятствия»: вторжение Москвы в Афганистан, поддержка вьетнамской оккупации Камбоджи и, самое важное для аргунского пограничья, советское военное присутствие в Монголии и вдоль советской границы с Китаем.

Среди советской внешнеполитической элиты в годы перестройки сформировался консенсус о необходимости выделения ресурсов на экономические реформы, а не на дорогостоящие международные операции. Обсуждение границы, приостановленное в 1978 году, было возобновлено в начале 1987 года. Кремль сейчас был значительно меньше обеспокоен китайской военной угрозой. Китай под руководством Дэн Сяопина, как и капиталистический мир, более не представал милитаристическим агрессором, а значит, сотрудничество с ним было возможно. Одновременно с этим реформы, проводимые в КНР, помогли укрепить сотрудничество и доверие между странами. Советско-китайский саммит, прошедший в середине мая 1989 года в Пекине, стал символическим прорывом в двусторонних отношениях. Обе стороны договорились о возобновлении отношений между коммунистическими партиями и о строительстве двусторонних отношений на основе мирного сосуществования[864].

Еще до прихода Горбачева к власти Москва и Пекин предприняли шаги по ослаблению политического напряжения в культурной сфере. Общества дружбы восстановили контакты в 1983 году. Они возобновили свою деятельность в столицах, организовывая выставки и образовательные вечера в честь писателей и значимых дат в истории соседнего государства. Первые делегации на высшем уровне начали курсировать между Москвой и Пекином. Обмен студенческими и туристическими делегациями начался в 1984 году[865].

Представители обоих обществ дружбы возобновили работу в приграничном регионе спустя примерно шестнадцать лет, после того как Дворец дружбы китайско-советских народов в г. Маньчжурия был разрушен во время Культурной революции в августе 1968 года[866]. Советско-китайское общество дружбы пополнилось новыми отделениями на советской стороне границы с Китаем в Забайкальске, Благовещенске, Пограничном и Находке[867]. Президиум Советско-китайского общества дружбы призвал местных сотрудников провести торжественное открытие в Забайкальске в первом квартале 1984 года. На последовавшей за этим региональной конференции в Чите были выбраны председатель, заместитель председателя и секретарь местного отделения. Первая официальная делегация местного маньчжурского отделения Китайско-советского общества дружбы в честь годовщины Октябрьской революции совершила двадцатичетырехчасовой визит в Забайкальск в ноябре 1984 года. В этой встрече приняли участие пятеро китайских и пятеро советских специалистов из местных жителей, большая часть которых работала на грузовых предприятиях. Программа визита включала посещение забайкальской средней школы, показ двух фильмов и торжественную демонстрацию, посвященную Октябрьской революции. Забайкальская делегация за месяц до этого уже посетила г. Маньчжурия во время празднований в честь тридцатипятилетия КНР[868].

Ил. 28. Китайская делегация в Забайкальске, середина 1980-х годов. Эти официальные обмены визитами сыграли важнейшую роль в возрождении формальных экономических связей в годы перестройки (Архив редакции газеты «Забайкальская магистраль»)

Очевидно, что центральные и региональные власти в Москве и Чите воспроизводили традицию организации и прописывания «дружбы». Советский Союз осторожно двигался в сторону восстановления межграничных контактов. Обком партии рекомендовал своим подчиненным в Забайкальске отмечать важные исторические даты китайской компартии и китайской революции. Обмен делегациями 1 октября и 7 ноября 1985 года охарактеризовался «внешне благожелательной атмосферой», что соответствовало хорошо к этому времени отлаженной традиции. Представители китайской делегации во время этих встреч неоднократно высказались за расширение общественных, культурных и профессиональных связей для того, чтобы собираться «не только по знаменательным датам». Они предложили «встречи делегаций ветеранов, женщин, молодежи, обмен опытом работы преподавателей, работников сельского хозяйства и т. д.». Советской стороне пришлось сбавить энтузиазм китайских партнеров, напомнив им, что их деятельность «ориентируется на развитие отношений между ‹…› центральными органами». Московские партийные власти, как и в 1950-х годах, согласовывали деятельность местных советско-китайских обществ дружбы и местного руководства[869].

Москва и Пекин в 1986 году впервые позволили членам двух местных обществ дружбы организовать рабочие встречи. Трехдневная поездка китайцев в Забайкальск в августе 1986 года и советских делегатов в г. Маньчжурия осенью 1987 года оказались особенно плодотворными. Культурный фасад программы был сохранен. Однако экономические вопросы главенствовали в повестке дня. Китайские делегаты посетили совхоз «Степной» и предприятие «Агропром». Местная советская газета «Забайкалец» в краткой статье, наконец, рассказала читателям об этих встречах[870].

Китайцы в ответ показали своим советским гостям чжалайнорскую дореволюционную угольную шахту, построенную русскими, которая располагалась примерно в тридцати километрах на юго-восток от г. Маньчжурия, провели экскурсию по химическому заводу, а затем все вместе отправились на прогулку по городу. Маньчжурский заместитель секретаря компартии У Инъхан неоднократно выражал надежду на то, что «визит будет способствовать расширению отношений между пограничными районами в области экономики и культуры». У Инъхан говорил о сотрудничестве станций Маньчжурия и Забайкальск в области культуры, спорта, трудовой активности и организованного туризма, однако развитию непосредственной межграничной торговли придавалась особая значимость[871].

Впервые в истории оба общества перестали быть просто сценой для одобренной государством дружбы. Они стали органами экономического сотрудничества, по крайней мере на китайской стороне. Всего лишь через месяц после прогулки советской делегации по г. Маньчжурия товарищ У Инъхан вновь посетил Забайкальск. Он ясно изложил свои идеи. Так, он предложил устроить в Забайкальске китайскую столовую, которая снабжалась бы персоналом и продовольствием из-за границы, а советскую сторону он призвал сделать то же самое в г. Маньчжурия. Посетив новое общежитие китайских железнодорожников при станции Забайкальск, он предложил прислать больше постоянных китайских работников для обеспечения растущих грузоперевозок[872].

Действительно, увеличение количества железнодорожных грузовых перевозок через границу стало первым заметным признаком роста экономических связей между двумя странами. Китайское руководство с начала 1980-х годов призывало Москву не ограничиваться лишь культурными мероприятиями. В октябре 1982 года в Хабаровске стороны провели переговоры о возобновлении межграничной экономической деятельности. В апреле 1983 года соглашения были подписаны между советским Дальним Востоком и провинцией Хэйлунцзян, а также между Восточной Сибирью и Внутренней Монголией[873]. Объемы международных грузоперевозок на станциях Забайкальск и Маньчжурия в период между 1980 и 1985 годами подскочили более чем в десять раз. Грузоперевозки так и не достигли рекордных показателей середины 1950-х годов, однако транспортная инфраструктура вскоре перестала справляться и с существующими объемами[874]. Учитывая, что двусторонние деловые отношения в 1980-х годах начались фактически с нуля, эти цифры были более чем впечатляющими. Даже в 1990 году доля советско-китайской торговли составляла только небольшой процент общих международных показателей. Товары перевозились по железной дороге, поэтому помимо создания дополнительных рабочих мест в грузовых терминалах, рост двусторонних экономических отношений не сильно изменил жизнь людей в Забайкальске и в г. Маньчжурия[875].

Ил. 29. Секретарь маньчжурского горкома партии Чжан Чжи и первый секретарь забайкальского райисполкома Виктор Иванович Колесников во время обсуждения экономических соглашений в г. Маньчжурия, апрель 1988 года (предоставлена Александром Петровичем Тарасовым, Чита)

Экономическое соглашение, заключенное в апреле 1988 года, привело к прорыву в региональном межграничном сотрудничестве между Забайкальским районом и городом Маньчжурия. Среди областей возможного сотрудничества в нем перечислялись: обмен техническими знаниями, доставка китайских строительных материалов, содействие в строительстве и размещении рабочей силы, а также доставка советского сырья. Бартерные операции преобладали, так как в обеих странах циркулировали неконвертируемые валюты. Довольно негибкие общества дружбы, не обладающие подходящей экспертизой, а поэтому непригодные в условиях быстрого экономического развития, были заменены двусторонней торгово-экономической рабочей комиссией[876].

Возрождение экономического обмена было взаимовыгодным. Большинство зданий в Забайкальске, население которого в 1989 году составило 7500 человек[877], были построены еще в 1950-х годах. Апатичные рабочие и повсеместная нехватка материалов, а также устаревшие краны и экскаваторы замедляли работы по прокладке канализации и строительству жилья. Даже небольшие, но символически значимые сооружения, такие как арка станции, оставались незавершенными[878]. Первый китайский строительный проект в городе, задействовавший двести пятьдесят рабочих харбинского железнодорожного управления, начался в 1988 году и включал несколько многоквартирных домов, столовую, маслобойню и спортзал с крытым бассейном. Репортажи местных советских газет воспевали старания «китайских друзей», а не использовали ксенофобскую риторику о «желтых рабочих», как в царские времена[879].

Сельское хозяйство стало другой важной сферой кооперации. Советское сельское хозяйство, в отличие от китайского, пережившего после реформ и приватизации 1978 года резкий скачок производства, было еще по большому счету коллективизированным, планируемым из центра и неэффективным. Китайские крестьяне ждали возможности выращивать картофель и другие культуры в окрестностях Забайкальска. «Наши советские соседи хотели бы научиться выращивать арбузы, как мы это делаем здесь», – сказал мэр Маньчжурии журналисту «Тайм» в 1988 году. Сибирские фермеры научились китайским техникам посадки, выращивания и сбора урожая. Такое сотрудничество советских чиновников Забайкальска не только означало урожай местных дынь и арбузов, но принесло также ряд взаимных выгод: «Дела идут. Мы производим то, что хотят они, они выращивают то, что нужно нам»[880].

Китайские арбузы и дыни смогли завоевать расположение местного советского населения по отношению к бывшему врагу более эффективно, чем любая демонстративная дружба. Отдаленное поселение вскоре стало одним из символов общесоветского дискурса о советско-китайской дружбе. «Забайкальск – станция приграничная» – таков был заголовок статьи на первой полосе ежедневной всесоюзной многотиражки «Известия» с фотографией двух улыбающихся железнодорожников – советского и китайского[881].

Однако щель в заборе из колючей проволоки оставалась узкой, и контакты обычных людей все еще сводились к совместному участию в нескольких государственных проектах. Формальные отношения поддерживало относительно небольшое число железнодорожников, пограничников, фермеров, строителей и местных чиновников. Мэр Маньчжурии осенью 1989 года назвал серьезным недостатком отсутствие регулярного пропускного пункта на автомагистрали. Местные политики с обеих сторон пытались решить эту проблему, но им пришлось ждать разрешения центра, прежде чем они смогли приступить к строительству. Московские власти, опасаясь потери контроля, проявляли нерешительность. Движение по автотрассе, в отличие от поездов, управляемых государством, регулировалось индивидуально[882].

Общества дружбы потеряли статус осторожных дипломатических каналов, однако теперь, поскольку контакты и обмены постепенно интенсифицировались, они продолжали выполнять свою первоначальную роль агентов культурного, общественного и профессионального обмена, организуя встречи между людьми. Деятельность забайкальского местного отделения в основном ограничивалась сферой транспорта. Люди, не работавшие в этой сфере, редко имели возможность общения с китайцами. Члены Советско-китайского общества дружбы, библиотекари, учителя и врачи практически не контактировали с гражданами КНР. Зная это, чиновники пытались улучшить ситуацию, например уделяя большее внимание преподаванию китайского языка в средней школе[883]. Однако в 1989 году начались профессиональные обмены в других сферах, например между врачами и агрономами, а также были организованы двусторонние спортивные мероприятия. Только в 1990 году местные чиновники на станциях Маньчжурия и Забайкальск позволили встречаться делегациям учителей, переводчиков, работников здравоохранения и ветеранам[884].

Однако к этому времени для поездок в соседнюю страну многие жители пограничья больше не нуждались в таких организациях. Большинство представителей малочисленной китайской диаспоры в Читинской области встречались с родственниками на родине или принимали китайских дипломатов из Москвы[885]. По прошествии более полувека русские казаки Трехречья и хори-буряты из Шэнэхэна, чьи предки бежали в Китай во время революционных беспорядков, Гражданской войны и коллективизации в Советском Союзе, пережившие репрессии Культурной революции в Китае, наконец получили возможность повидаться со своими советскими родственниками на другой стороне Аргуни. Советские и китайские власти до того запрещали какие-либо родственные контакты[886]. Ян Юйлань, дочь русской и китайца, провела всю свою жизнь в сельской казацкой диаспоре на китайском берегу Аргуни. Теперь она нашла применение своей двуязычности, которая однажды была стигматизирована. В 1991 и 1992 годах во время распада Советского Союза она работала переводчиком для маньчжурской компании, сопровождая китайские делегации в Читу и другие населенные пункты Забайкалья[887].

Воссоздание добросердечных отношений между Пекином и Москвой благотворно повлияло на международный туризм. Он больше не был исключительным делом, как это было в начале 1970-х годов, когда каждый год немногим западным путешественникам было разрешено пересекать границу[888]. Однако в конце 1980-х годов международные железнодорожные путешествия все еще оставались прерогативой избранных. В 1988 году шведский «Ностальгический стамбульский восточный экспресс» привлек большое внимание, как на международном, так и на местном уровне. Рекламное объявление в «Нью-Йорк таймс» расхваливало девятнадцатидневное путешествие из Парижа в Гонконг, предлагавшее опыт «представителей королевских семей прошлого»[889]. Японская телекомпания создала двухчасовой документальный фильм, посвященный путешествию на Восток, а «Забайкалец» в подробностях рассказал о четырехчасовом пребывании поезда на советском вокзале[890].

Элитный поезд, переехавший границу, ознаменовал затишье перед бурей. Автомобильное сообщение между станциями Забайкальск и Маньчжурия значительно увеличилось. В 1988 году общее число автомобилей, проходивших проверку каждый день, составляло от пятнадцати до двадцати, эти цифры за последующие три года возросли многократно – проверку проходили до трехсот автомобилей ежедневно. Каждый месяц 1991 года порядка двенадцати тысяч человек пересекали пропускной пункт на шоссе – вдвое больше числа пассажиров железной дороги. В 1992 году это был крупнейший пропускной пункт для автомобилей вдоль советско-китайской границы, однако он оставался временным и не был адекватно оснащен таможенным оборудованием[891].

Число пассажиров на международных поездах росло медленнее, но рост этот тем не менее был впечатляющим: в течение пяти лет их число выросло в пять раз с 16 004 в 1988 году до послевоенного рекорда в 76 605 пассажиров в 1992 году[892]. Объекты железнодорожного вокзала Забайкальска не были приспособлены для такого большого числа путешественников. Иногда от двухсот до трехсот пассажиров заполняли пропахший вокзал, в котором «негде им отдохнуть, перекусить»[893]. Иммиграционные процедуры оставались по большому счету такими же, как в 1950-х годах. После 6293 километров из Москвы в Забайкальск пассажиры выходили из поезда, который ненадолго отгонялся для замены тележек вагонов. Пассажиры в это время шли на визовую проверку, а затем переходили в здание забайкальского вокзала, где пытались обменять остатки рублей на доллары. Спустя два-три часа железнодорожное путешествие возобновлялось. Не спеша поезд проходил мимо стены, украшенной лозунгом «СССР строит коммунизм», и через пятнадцать минут достигал станции Маньчжурия.

Ил. 30. Направляющийся в Москву международный поезд под пристальным наблюдением вооруженных пограничников проходит ворота, отмечавшие советскую государственную границу в 1991 году. Герб с серпом и молотом приветствует пассажиров в Советском Союзе (фотография Филлипа Патриджа, Лондон)

Однако столь строгие таможенные процедуры оказались недолговечными. Распад политической системы в Москве и экономический кризис, охвативший всю страну, привели к резкому увеличению советско-китайских межграничных контактов, которые в конечном счете приобрели характер полной анархии. Значительный дефицит потребительских товаров и продовольствия в российских приграничных регионах компенсировался импортом из китайских пограничных городов. В 1992 году международные поезда были заполнены не только людьми. Китайско-российская челночная торговля быстро разрослась. В 1993 году торговля у российской границы с провинцией Хэйлунцзян составила треть общего объема китайско-российской торговли. Политика Пекина ускорила эту тенденцию, Китай дал четырем приграничным городам – Маньчжурии, Хэйхэ, Суйфэньхэ и Хуньчунь – право создавать зоны экономического сотрудничества. Создание этих зон должно было простимулировать иностранные инвестиции, технологический обмен и экспорт рабочей силы[898].

Возможно, наиболее важными предпосылками бума местной приграничной торговли было ослабление советского контроля границы с Китаем и изменения экономической политики КНР, что привело к расцвету мелких производств. Режим пограничной зоны был отменен вслед за концом строительства коммунизма в СССР и распадом самой страны. Поездки в Забайкальск и другие поселения у государственной границы больше не требовали получения специальных документов[899]. Паспорта на границе еще проверялись, однако межграничный обмен на местах вскоре бросил вызов системе централизованного контроля. Зоны взаимодействия между русскими и китайцами вышли за пределы железнодорожных станций. Любой человек, а не только избранные, которым дозволялось путешествовать в связи с профессиональной необходимостью, мог теперь пересекать границу. Забайкальск, еще недавно сонное и изолированное приграничное поселение, превратился в эльдорадо для новой постсоветской касты предпринимателей. Люди приезжали со всех концов бывшего Советского Союза. Для увеличения вместимости гостиницы в начале 1992 года железнодорожная администрация переоборудовала два пассажирских вагона. Всего за несколько дней в них не осталось свободных мест[900].

Государственные комиссии больше не контролировали торговлю между двумя странами. В начале 1992 года граждане обоих государств взяли бартерную торговлю в свои руки. Порядка полутора тысяч китайских торговцев к этому времени поселились в Забайкальске постоянно. На улицах, на железнодорожных путях, в залах ожидания, а вскоре и повсеместно россияне «обменивали золото на… адидас». Местные жители больше не носили советскую серо-коричневую одежду, теперь они облачились в яркие вещи из Китая. Небольшая площадь напротив здания вокзала с дозволения местных властей превратилась в базар, ставший центром низовой экономики и известный в народе как «Пять копеек». Теперь уже не опытные контрабандисты, а челноки оказались теми, кто оспаривал российский пограничный контроль. Новые туристические агентства начали предлагать регулярные поездки в Китай. Для многих жителей Читы поездка в город Маньчжурия стала таким же обычным делом, как рыбалка или поход за грибами[901].

Когда количество продавцов и покупателей разрослось, центральные власти дернули стоп-кран. Москва в начале августа 1992 года приказала закрыть пропускной пункт на автомагистрали. Только официально разрешенным делегациям и товарам было позволено пересекать здесь границу. Власти заявили, что КПП никогда и не предполагалось использовать для пересечения границы частными лицами[902]. Цены на китайские товары мгновенно подскочили. Толпы китайцев, совершавших обычно однодневные поездки за границу, ожидали на ст. Маньчжурия. Бесчисленное множество людей из всех советских республик и Восточной Европы ждали в Забайкальске разрешения на пересечение границы. Распоряжение Москвы в неразберихе, сопровождавшей распад Советского Союза, немногими было воспринято всерьез. Люди, застрявшие на границе, придумали другие способы приобщения к произведенному в Китае западному образу жизни. «Началось все с того, что жители поселка, уставшие от своего беспросветного существования на фоне пустых витрин магазинов, обратили в начале этого года взоры к железной дороге, а простаивающие у себя под боком эшелоны с добром расценили как „безвозмездную гуманитарную помощь“. В этот миг и родился среди части населения боевой клич „На вагоны!“. Очень скоро выяснилось, что грабить составы особого труда не составляет»[903]. Реформирование советской таможенной системы, отказавшейся от государственной монополии на экспорт в конце 1980-х годов, привело к резкому увеличению количества вагонов, подлежащих таможенному оформлению. Вскоре после этого была зарегистрирована первая кража железнодорожных грузов[904]. Масштабы воровства в течение следующих нескольких лет значительно увеличились. В 1992 году до двух тысяч вагонов с импортными товарами из Китая ожидали таможенной проверки. Станция Маньчжурия также была заставлена товарными вагонами. Практически неохраняемые вагоны с обувью, велосипедами, электронной техникой, водкой, сигаретами и другими ценными товарами месяцами простаивали на путях. Железнодорожный парк не был оснащен даже элементарным забором, прожекторы не работали, и на тысячу вагонов был выделен только один охранник. Российские железнодорожные служащие часто отказывались выполнять свои обязанности по охране грузов, вместо этого они сами иногда помогали участникам грабежей. Изолированное однажды приграничное поселение стало центром региональной преступности[905]. СМИ сообщали о регулярных грабежах, перестрелках и безудержном моральным разложении, рисуя портреты людей, променявших совесть на кроссовки. «Дети забросили учебу, взрослые – работу, инвалиды, пенсионеры забыли о своих болячках, железнодорожники – о должностных обязанностях – все ринулись в парки станции, безжалостно грабя вагоны с народным добром… хватают все подряд: от презервативов до кожаных курток и меховых шуб. Ничем не гнушаясь, заходят в вагон, снимают с себя отечественные одежды, облачаясь во все китайское». Семьи и даже целые школьные классы – самым юным из учеников было всего девять лет – обходили вагоны организованными группами. Местная молодежь устроила собственный черный рынок на школьном дворе. Там торговали всем, что удалось вынести из вагонов. Скотник Апилов вместе с женой и дочерью украл 107 кожаных курток, спортивные костюмы, а также сорок пять бутылок водки. Вскоре в Забайкальске вырос собственный класс нуворишей. Наиболее преуспевшие жители поселились на улице Победы, недалеко от железнодорожных путей. Эту улицу вскоре прозвали в народе «улицей миллионеров»[906]. Беспорядки достигли апогея в декабре 1992 года, к этому времени Забайкальск выглядел как поселение на линии фронта во время войны. Жилища торговцев были обстреляны из автоматов, что привело и к жертвам.

В начале января 1993 года областные власти в Чите вернулись к режиму пограничной зоны. Были восстановлены пропускные правила, введенные в 1930 году, по которым только местные жители, путешественники с соответствующими документами и пассажиры, направляющиеся в Китай, могли въехать в Забайкальский район[907]. Чрезвычайно холодная зима заморозила здесь жизнь и, возможно, отразилась на дальнейшем снижении потока авантюристов[908]. Только весной власти смогли восстановить контроль полностью. Грузовое депо было огорожено, были возведены наблюдательные вышки и дополнительные прожекторные мачты. Некоторые источники оценили экономические потери от грабежей в миллиарды рублей[909]. Власти сообщили, что в результате прошлогодних стычек семь человек были убиты и одиннадцать серьезно ранены[910]. Среди убитых оказался местный житель, застреленный при попытке кражи шести перин. Милиция обыскала его тело и нашла у него 72 217 рублей и баллон со слезоточивым газом. Зимой число задержанных милицией и военными исчислялось сотнями. Только в феврале 1993 года было задержано более трех тысяч человек. Многие из них были привлечены к ответственности за кражу и взяты под стражу. Тем не менее большинство, вероятно, никогда не предстало перед судом. Для общественности многие стали «национальными героями»[911].

Последняя глава этой книги о жителях аргунского бассейна заканчивается этим неистовым разграблением. Грабители в основном были из числа новоселов, мотивы их были разнообразны, начиная от сопротивления ограничениям государства и заканчивая скрытым желанием приобрести атрибуты запретного «другого». Среди мотивов было также чувство несправедливости, которое возникало у оставленных в бедности жителей отдаленной периферии, тогда как столица, по общему мнению, богатела.

Дипломатическое сближение сопровождалось снятием барьеров на общей границе, плотно закрытой во время советско-китайского конфликта в 1960-х и 1970-х годах и в годы существования Маньчжоу-го. Повестка официальных встреч в течение нескольких лет сместилась с культурной на экономическую, а зона контакта между гражданами обеих стран снова расширилась. Сейчас не только таможенники или проводники поездов пересекали международную границу, но и китайские фермеры и строители. Число пассажиров международных поездов значительно увеличилось, и прибывающие дважды в неделю поезда значительно разнообразили атмосферу на железнодорожных станциях. Однако все это разнообразие оставалось формальным и находилось под государственным контролем.

Смещение от формального к неформальному произошло моментально, как только политическое ослабление и экономический беспорядок достигли пограничной территории Советского Союза. Возможно, впервые с 1920-х годов периферия явно преобладала над метрополией – инициативы снизу в обход формальных каналов между Москвой и Пекином начали определять отношения на границе. Вскоре после того как в Кремле был спущен советский флаг, а российский триколор занял его место, пограничные бункеры были заброшены, а минные поля вдоль широкой границы между горами Тань-Шань на западе и Японским морем на востоке были обезврежены. С тех пор появились новые экономические, общественные и культурные межграничные сети, которые вошли в новую главу постсоветских российско-китайских отношений.

Библиотека Бэнкрофта (Bancroft), Калифорнийский университет, Беркли (США): Oral History Documents: Lialia Sharov, Life in Siberia and Manchuria, 1898–1922. A Memoir, Los Angeles, 1960

Эргунские правознаменные архивы (E’erguna), Лабудалинь (Китай): q. 1: Shiwei xian quanzong huiji

Государственный архив Амурской области (ГААО):

Ф. И-53: Благовещенская таможня (1913–1917)

Ф. Р-81: Благовещенский городской исполнительный комитет (1916–1962)

Ф. Р-114: Амурский областной исполнительный комитет (1916–1991)

Государственный архив Читинской области (ГАЧО):

Ф. 1: Забайкальское областное правление (1851–1917)

Ф. 13: Военный губернатор Забайкальской области (1851–1917)

Ф. 14: Особая канцелярия военного губернатора Забайкальской области (1866–1915)

Ф. 78: Инспектор Читинского таможенного участка (1885–1920)

Ф. 107: Маньчжурская таможня (1902–1916)

Ф. 334: Забайкальский областной комиссар Временного правительства (1917–1919)

Ф. П-3: Читинский обком КПСС

Ф. П-75: Читинский окружной комитет ВКП(б) (1926–1930)

Ф. П-81: Забайкальский губернский комитет РКП(б) (1921–1926)

Ф. П-1710: Первичная организация КПСС станции Забайкальск (1937–1990)

Ф. П-3945: Первичная организация КПСС таможни станции Забайкальск (1951–1964)

Ф. П-6748: Забайкальский райком КПСС (1967–1991)

Ф. Р-15: Министерство внутренних дел ДВР (1920–1922)

Ф. Р-79: Читинская таможня (1917–1959)

Ф. Р-251: Борзинский уездный исполнительный комитет (1923–1926)

Ф. Р-404: Маньчжурская таможня (1902–1930)

Ф. Р-586: Мациевская таможня (1929–1930)

Ф. Р-604: Управление Забайкальской железной дороги

Ф. Р-608: Управление Читинской железной дороги (1920–1925)

Ф. Р-1077: Борзинский райисполком (1926–1963)

Ф. Р-1243: Забайкальская таможня (1930–1958)

Ф. Р-1257: Борзинская районная инспектура государственной статистики (1928–1963)

Ф. Р-1645: Читинское областное управление статистики

Ф. Р-2610: Борзинское отделение Забайкальской железной дороги (1973–1997)

Государственный архив Иркутской области (ГАИО):

Ф. 25: Канцелярия иркутского генерал-губернатора (1887–1917)

Ф. 29: Канцелярия приамурского генерал-губернатора для управления Забайкальской областью

Государственный архив Хабаровского края (ГАХК):

Ф. И-286: Коллекция документов «Органы управления Забайкальского, Амурского и Уссурийского казачьих войск» (1871–1928)

Ф. П-2: Дальневосточный краевой комитет ВКП(б)

Ф. Р-18: Министерство иностранных дел народно-революционной власти Дальневосточной Республики (1918–1922)

Ф. Р-424: Особый отдел полномочного представительства отдела госполитуправления ДВ области (1920–1924)

Ф. Р-830: Главное бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурии

Ф. Р-1128: Харбинский комитет помощи русским беженцам (1923–1945)

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ):

Ф. 102: Департамент полиции Министерства внутренних дел (1880–1917)

Ф. 543: Коллекция рукописей царскосельского дворца (1863–1916)

Ф. 818: Плансон Георгий Антонович (1869–1916)

Ф. А-385: Верховный Совет РСФСР (1937–1990)

Ф. А-612: Министерство иностранных дел РСФСР (1944–1991)

Ф. Р-1235: Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов Рабочих, Крестьянских и Красноармейских Депутатов (1917–1938)

Ф. Р-3316: Центральный Исполнительный комитет СССР (1922–1938)

Ф. Р-5283: Всесоюзное общество культурных связей с заграницей (1925–1957)

Ф. Р-5446: Совет министров СССР (1923–1991)

Ф. Р-5963: Казачий союз в Шанхае (1925–1939)

Ф. Р-6081: Управление Китайской восточной железной дороги, г. Харбин (1896–1945)

Ф. Р-7523: Верховный Совет СССР (1937–1989)

Ф. Р-8131: Прокуратура СССР (1924–1991)

Ф. Р-8300: Министерство государственного контроля СССР (1940–1957)

Ф. Р-9576: Союз советских обществ дружбы и культурной связи с зарубежными странами (1958–1992)

Муниципальный архив г. Хайлар (Haila’er) (Китай): q. 1 Minguo wenjian

Библиотека Конгресса (LOC), Вашингтон (США): Manuscript Collection: The Papers of Owen Lattimore

Национальное управление архивов и документаций (NARA), Колледж-парк, штат Мэриленд (США):

RG 59: Records of the Department of State

RG 84: Records of the Foreign Service Posts

RG 165: Records of the War Department General and Special Staffs

Политический архив Федерального министерства иностранных дел (PAAA), Берлин (Германия):

Peking II: Akten der Gesandtschaft/Botschaft in China

R: Auswärtiges Amt, Abteilung A and Politische Abteilung IV

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ):

Ф. 5: Фонд аппарата ЦК КПСС (1935–1991)

Ф. 89: Коллекция рассекреченных документов (1919–1992)

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ):

Ф. 17: Центральный комитет КПСС (1898, 1903–1991)

Ф. 159: Чичерин Георгий Васильевич (1872–1936)

Ф. 372: Дальневосточное бюро ЦК РКП(б) (1920–1925)

Ф. 514: Коммунистическая партия Китая

Ф. 558: Сталин (наст. фам. Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1878–1953)

Ф. 613: Центральная контрольная комиссия ВКП(б) (1920–1934)

Российский государственный исторический архив Дальнего Востока (РГИА ДВ):

Ф. 702: Канцелярия приамурского генерал-губернатора (Хабаровка, Хабаровск) (1861–1920)

Ф. 704: Канцелярия военного губернатора Амурской области (Благовещенск) (1858–1918)

Ф. Р-2422: Дальневосточный революционный комитет (Чита, Хабаровск) (1920–1926)

Российский государственный исторический архив (РГИА):

Ф. 323: Правление Общества Китайско-восточной железной дороги (1896–1935)

Ф. 560: Общая канцелярия министра финансов (1811–1917)

Ф. 1276: Совет министров (1905–1917)

Ф. 1298: Управление главного врачебного инспектора МВД (1897–1919)

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА):

Ф. 404: Военно-топографическое управление Главного штаба и военно-топографические съемки (1817–1919)

Ф. 1482: Военный губернатор Забайкальской области (1900–1916)

Ф. 1553: Забайкальское казачье войско (1881–1919)

Российский государственный военный архив (РГВА):

Ф. 25871: Управление Забайкальского военного округа, г. Чита (1921–1922, 1935–1941)

Ф. 32114: Управление Забайкальской группы войск Особой Краснознаменной Дальневосточной армии, г. Чита (1929, 1932–1935, 1939)

Ф. 33879: Особая Краснознаменная Дальневосточная армия, г. Хабаровск (1929–1938)

Время

Даль

Думы Забайкалья

Забайкалец

Забайкалье

Забайкальская магистраль

Забайкальская новь

Забайкальские областные ведомости

Забайкальский рабочий

Забайкальское обозрение

Заря

Захинганский голос

Известия

Комсомолец Забайкалья

Ленинский путь

Маньчжурия

Маньчжурская газета

На боевом посту

Наш путь

Новая жизнь

Новости жизни

Отпор

Правда

Российская газета

Рубеж

Рупор

Русское слово

Харбинский вестник

Харбинское время

Binjiang Shibao

Dongfang Zazhi

Economist

Gongren Ribao

Gun-Bao

Guo Wen Zhoubao

Heilongjiang Ribao

Hulunbei’er Ribao

Los Angeles Times

Neimenggu Ribao

Neue Zürcher Zeitung

New York Times

Renmin Ribao

Time

Times Literary Supplement

Xuelu

Yuandong Bao

Вера Николаевна Золотарева, 3 июля 2007, Забайкальск (Россия)

Юрий Иванович Козлов, 3 августа 2009, Забайкальск (Россия)

Валентина Васильевна Козлова, 3 августа 2009, Забайкальск (Россия)

Людмила Ивановна Машукова, 3 августа 2009, Забайкальск (Россия)

Саяна Баировна Намсараева, 27 ноября 2016, Кембридж (Великобритания)

Иван Мефодьевич Соколов, 4 августа 2009, Абагайтуй (Россия)

Клавдия Михайловна Сушкина, 4 августа 2009, Абагайтуй (Россия)

Александр Петрович Тарасов, 16 августа 2008, Чита (Россия)

Ян Юйлань (Тамара Васильевна Ерёхина), 10 августа 2009, Эньхэ (Китай)

Василий Михайлович Якимов, 4 августа 2009, Абагайтуй (Россия)

Азиатская Россия: Издание переселенческого управления Главного управления землеустройства и земледелия. СПб.: Переселенческое управление. 1914. Т. 1.

Азиатская Россия: Иллюстрированный географический сборник / Сост. А. Крубер и др. М.: Т-во И. Н. Кушнерев и Ко., 1903.

Александров В. Аргунь и Приаргунье: Путевые заметки и очерки // Вестник Европы. 1904. № 9. С. 281–310.

Анучин В. А. Географические очерки Маньчжурии. М.: Гос. изд-во географической литературы, 1948.

Бакаев Д. А. В огне Хасана и Халхин-гола. Саратов: Приволжское кн. изд-во, 1984.

Баранов А. М. Барга. Харбин: Типо-лит. Заамурск. окр. отд. корпуса погран. стражи, 1912.

Баранов А. М. Халха: Аймак Цецен-хана. Харбин: Типолит. Охранной стражи КВЖД, 1919.

Баранов И. Г. Административное устройство Северной Маньчжурии // Вестник Маньчжурии. 1926. № 11–12. С. 5–26.

Боржимский Ф. Краткое историко-географическое и статистическое описание Хулунбуирской области. Иркутск: Тип. Т-ва печатн. дела, 1913.

Брежнев Л. И. Ленинским курсом. М.: Изд-во политической литературы, 1976. Т. 5. С. 201–216.

Бутин М. Д. Исторический очерк сношений русских с Китаем и описание пути с границы Нерчинского округа в Тянь-дзинь. Иркутск: Тип. Н. Н. Синицына, 1871.

Васильев А. Забайкальские казаки: Исторический очерк. Чита: Тип. воинского казачьего правления забайкальского войска, 1916. Т. 1–3.

Верещагин А. В. В Китае: Воспоминания и рассказы 1901–1902 гг. СПб.: В. Березовский, 1903.

Временные правила для действия китайских таможен на станциях Маньчжурия и Пограничная (Суйфэньхэ). Харбин: Русско-кит. тип. газ. «Юань-дун-бао», 1908.

Высочайше учрежденная под председательством статс-секретаря Куломзина комиссия для исследования землевладения и землепользования в Забайкальской области: Материалы. Исторические сведения / Сост. А. Щербачев. СПб.: Гос. тип., 1898. Вып. 5.

Высочайше учрежденная под председательством статс-секретаря Куломзина комиссия для исследования землевладения и землепользования в Забайкальской области: Материалы. Население, значение рода у инородцев и ламаизм / Сост. Н. Разумов, И. Сосновский. СПб.: Государственная тип., 1898. Вып. 6.

Гарин Н. По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову. Карандашом с натуры. СПб.: б. и., 1904. С. 25–29.

Главное бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурии / Великая Маньчжурская империя: К десятилетнему юбилею. Харбин: Изд. Гос. орг. Кио-ва-кай, 1942.

Голицын В. В. Очерк участия охранной стражи КВЖД в событиях 1900 г. в Маньчжурии. Харбин: Изд-во штаба Заамурского округа пограничной стражи, 1910.

Голорбуева М. А. По обе стороны хребтов. Чита: Изд-во АНО «Центр гигиенического обучения», 2001.

Гроза Б. Поджигатели мировой революции за работой (Заграничная работа ГПУ). Харбин: б. и., 1937.

Давидов Д. А. Колонизация Маньчжурии и С.-В. Монголии (области Тао-Нань-Фу). Владивосток: Восточный институт, 1911.

Дальневосточное областное статистическое управление. Сельскохозяйственная перепись 1923 года на Дальнем Востоке. Поселенные итоги. Хабаровск: б. и., 1925. Вып. 3.

Дальний Восток. Главное управление генерального штаба. Военно-статистический обзор / Ред. Болховитинов. СПб.: Тип. А. Бенке, 1911. Т. 3.

Дальний Восток. Маршруты и описания путей Забайкальской области / Ред. Болховитинов. СПб.: Тип. А. Бенке, 1911. Т. 2.

Департамент таможенных сборов. Обзор внешней торговли России по европейской и азиатской границам за 1914 год. Пг.: Типолит. М. П. Фроловой, 1915. Ч. 1.

Доброловский И. Хейлунцзянская провинция Маньчжурии: Краткий очерк географии, путей сообщения, населения, администрации и экономического положения. Харбин: Типолит. штаба Заамурск. округа пограничной стражи, 1906.

Доклад Городского Совета Маньчжурского Общественного Управления по вопросу о жизни и деятельности названного Управления в периоде трехлетия 1919–1922 гг. Харбин: Тип. Т-ва «Заря», 1922.

Долой новых царей! Антикитайские злодеяния советского ревизионизма на реках Хейлунцзян и Усулицзян. Пекин: Изд-во литературы на иностранных языках, 1969.

Домбровский А., Ворошилов В. Маньчжурия. СПб.: Тип. Н. В. Васильева, 1897.

Жернаков В. Н. Трехречье. Неопубликованная монография. Оклэнд, Калифорния, б. д. (любезно предоставлена Ольгой Михайловной Бакич, Торонто).

Забайкальская таможня (таможня на Тихом океане: Документы и материалы) / Сост. Н. А. Беляева, Н. А. Троицкая. Владивосток: ВФ РТА, 2008. Вып. 5.

Закон о приграничной зоне. Харбин: б. и., 1937.

Казаков В. Г. Немые свидетели. Шанхай: б. и., 1938.

Капущинский Р. Империя. М.: Логос, 2010.

Кара-Мурза Г. С. «Новый порядок» в Маньчжурии // Идеологическая обработка населения Маньчжоу-Го. Чита: б. и., 1944. Т. 4. Ч. 4.

Кашин Н. И. Несколько слов об Аргуни и об истинном истоке этой реки // Записки Сибирского отдела Императорского русского географического общества. Иркутск: Тип. штаба войск, 1863. Кн. 6. С. 97–104.

Кашин Н. И. Ежегодный выход мэргэнцев на р. Аргунь для осмотра границы и для торговли с жителями Приаргунья // Записки сибирского отдела Императорского Русского географического обществ. Иркутск: Тип. окружного штаба, 1867. Кн. 9–10. С. 567–581.

Китайская восточная железная дорога. Северная Маньчжурия и Китайская восточная железная дорога. Харбин: Тип. КВЖД, 1922.

Кларк И. С. Адрес-календарь и торгово-промышленный указатель Дальнего Востока, и спутник по Сибири, Маньчжурии, Амуру и Уссурийскому краю. Иркутск: Паровая типолит. П. Макушина и В. Посохина, 1910.

Кондратьев В. Н. Современный Китай. Благовещенск: В. М. Бутряков и сын, 1908.

Кормазов В. А. Барга: Экономический очерк. Харбин: Тип. КВЖД, 1928.

Кормазов В. А. Движение населения в районе Западной линии КВЖД (участок ст. Маньчжурия – р. Петля // Вестник Маньчжурии. 1930. № 4. С. 51–57.

Кормазов В. А. Золотопромышленность в Хейлунцзянской провинции // Вестник Маньчжурии. 1927. № 3. С. 41–46.

Кормазов В. А. Кочевая Барга (население, религия, легенды, занятия) // Вестник Маньчжурии. 1928. № 8. С. 50–59.

Кормазов В. А. Хинганская провинция (Синъань) // Вестник Маньчжурии. 1934. № 1. С. 31–73.

Корнакова А. Д. По поводу провозглашения монголами независимости // Труды Троицкосавско-Кяхтинского отделения Приамурского отдела Императорского Русского географического общества. СПб.: Сенатская тип., 1913. Т. 15. Вып. 2. С. 17–37.

Костарев Н. Граница на замке. М.: Молодая гвардия, 1930.

Костарев Н. Китайские дневники. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1931.

Котвич В. Краткий обзор истории и современного политического положения Монголии: Приложение к карте Монголии, составленной по данным И. Я. Коростовца. СПб.: Картографическое заведение А. Ильина, 1914.

Краснов П. По Азии: Путевые очерки Маньчжурии, Дальнего Востока, Китая, Японии и Индии. СПб.: Тип. Исидора Гольдберга, 1903.

Кроль М. Страницы моей жизни. 1944. М.: Мосты культуры, 2008.

Кропоткин П. А. Две поездки в Маньчжурию в 1864 году князя П. Кропоткина // Записки сибирского отдела Императорского русского географического общества. Иркутск: Тип. штаба войск, 1865. Кн. 8. С. 1–57.

Крюков Н. А. Восточное Забайкалье в сельскохозяйственном отношении. СПб.: Тип. В. Киршбаума, 1895.

Лежнин П. Д. Дальний Восток (богатства Приамурья и Забайкалья). Чита: Тип. Забайкальского Объед. Союза Копер, 1922.

Любимов Л. И. Речной транспорт // Вестник Маньчжурии. 1932. № 9–10. С. 11–25.

Люшков Г. Почему бегут из СССР? Шанхай: ВЕГА, 1939.

Манакин М. Описание пути от Старо-Цурухайтуевского караула до г. Благовещенска, через города Мерген и Аигун // Записки Читинского отдела Приамурского отдела Императорского Русского географического общества. Чита: Тип. Торгового дома Н. А. Батмаев и Ко. 1899. Вып. 3. С. 1–79.

Материалы для статистики населения в Забайкальском казачьем войске, собранные из данных, доставленных переписью, произведенной 1-го января 1883 года. Чита: Забайкальск. обл. тип., 1884.

Меньшиков П. Н. Краткий очерк Маньчжурии // Вестник Азии. 1917. Г. 9. № 42. С. 27–44.

Меньшиков П. Н. Отчет коммерческого агента Китайской Восточной железной дороги по обследованию Хейлунцзянской провинции и части Чжеримского сейма Внутренней Монголии. Харбин: Тип. КВЖД, 1913.

Мещерский А. Автономная Барга. Шанхай: Русское книгоизд-во, 1920.

Министерство путей сообщения, Управление по сооружению железных дорог, ред. Отчет по постройке соединительной ветви от Китайского разъезда Забайкальской ж. д. до ст. Маньчжурия Китайской-Восточной ж. д. 1898–1901 гг. СПб.: Тип. Мин-ва путей сообщения, 1904.

Монголия // Вестник Азии. 1913. № 14. С. 12–16.

Монголия // Вестник Азии. 1915. № 35–36. С. 112–119.

Начальное образование на Китайской Восточной железной дороге и Уссурийской линии (1908/1909 уч. г.). Харбин: Тип. Китайской Восточной железной дороги, 1910. Т. 3.

Обзор Забайкальской области за 1892 год. Чита: Забайкальский областной статистический комитет, 1893.

Обзор Забайкальской области за 1910 год. Чита: Изд. Забайкальского областного статистического комитета, 1911.

Описание Маньчжурии / Ред. Д. Позднеев. СПб.: М-во фин., 1897. Т. 1.

Описание населенных пунктов, рек, гор и прочих географических названий Маньчжурии и Вн. Монголии (пер. с японского). Б. м.: б. и., б. д. Ч. 1.

Орлов Н. Забайкальцы в Маньчжурии в 1900 г.: Очерки из похода Хайларского отряда генерала Н. А. Орлова в Китай в 1900 г. СПб.: Тип. Н. Н. Клобукова, 1901.

Орлов П. Вдоль границы с Китаем по верхней Аргуни // Известия общества изучения Забайкальского казачества. Чита: Тип. войскового хозяйственного правления, 1917. С. 9–31.

От Иркутска до Пограничной // Спутник по Сибири, Маньчжурии, Амуру и Уссурийскому краю / Сост. И. С. Кларк. Владивосток: Тип. П. М. Емельянова, 1906–1913. С. 1–20.

Отчет о состоянии Забайкальского казачьего войска за 1912. Чита: б. и., 1913.

Чжан Г. Становление Коммунистической партии Китая: автобиография. М.: Прогресс, 1975. Т. 1.

Перечень золотопромышленных районов Сибири и описание приисковых дорог / Комиссия для собрания и разработки сведении о сибирской золотопромышленности и для составления программы исследования золотоносных районов. СПб.: Тип. Л. Смольянинова, 1901.

Перминов В. В. Наказание без преступления. Чита: б. и., 2007.

Петерсон Н. Л. Возможность и условия поземельного устройства забайкальских кочевых инородцев: Докладная записка по поводу командировки в Забайкалье летом 1900 г. СПб.: Гос. тип., 1901.

Промышленность Северной Маньчжурии // Материалы по Маньчжурии, Монголии, Китаю и Японии / Ред. Т. Каваками. Харбин: Типолит. штаба Заамурского округа пограничной стражи, 1909. № 33.

Птицына В. В. Селенгинская Даурия: Очерки Забайкальского края. СПб.: Типолит. Б. Вульфова, 1896.

Путеводитель по Великой сибирской железной дороге, 1901–1902 / Ред. А. И. Дмитриев-Мамонов, А. Ф. Здзярский. СПб.: М-во путей сообщения, 1902.

Разъяснение Министра Иностранных дел Сазонова // Государственная дума: Третий созыв. Стенографические отчеты. 1912 г. Сессия 5. Часть III. Заседания 84–119. СПб.: Гос. тип., 1912. С. 2141–2196.

Райский Д. Сношения забайкальских крестьян и казаков с Монголией и Маньчжурией // Русский вестник. Кн. 46. № 274. С. 585–595.

Романов Ф. Маньчжурия и Китайская восточная железная дорога. Томск: Паровая типолит. П. И. Макушина, 1898.

Сборник документов, относящихся к Китайской Восточной железной дороге. Харбин: Канцелярия правления общества КВЖД, 1922. С. 68–72.

Семенов А. О себе: Воспоминания, мысли и выводы. Харбин: Заря, 1938.

Семенов А. Три года в Пекине: Записки военного советника. М.: Наука, 1980.

Сергеев В. Л. Очерки по истории белого движения на Дальнем Востоке. Харбин: Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи, 1937.

Серебренников И. И. Великий отход: Рассеяние по Азии белых русских армий. 1919–1923. Харбин: Изд-во М. В. Зайцева, 1936.

Сладковский М. И. Знакомство с Китаем и китайцами. М.: Мысль, 1984.

Смольников П. Н. Монгольская ярмарка в Ганьчжуре в 1912 году. Харбин: Тип. КВЖД, 1913.

Советско-китайские отношения 1917–1957 гг.: Сборник документов / Ред. И. Ф. Курдюков и др. М.: Изд-во восточной литературы, 1959.

Соглашение автономного провинциального правительства 3-х Восточных Провинций Китайской Республики с правительством СССР // Вестник Маньчжурии. 1925. № 1–2. С. 88–89.

Соколов Н. А. Западная линия КВЖД перед открытием сквозного движения // Вестник Маньчжурии. 1930. № 1. С. 48–51.

Солдатов В. В. Железнодорожные поселки по Забайкальской линии: Статистическое описание и материалы по переписи 1910 г. / Ред. Д. М. Головачев. СПб.: Тип. «Слово». 1912. Т. 5. Ч. 1.

Соловьев А. Тревожные будни забайкальской контрразведки. М.: Русь, 2002.

Спафарий Н. Путешествие через Сибирь от Тобольска до Нерчинска и границ Китая русского посланника Николая Спафария в 1675 году. СПб.: Тип. В. Киршбаума, 1882.

Справочник по с. Маньчжурии и КВЖД. Харбин: Изд. экономического бюро КВЖД, 1927.

Стахеев Д. И. От Китая до Москвы: История ящика чая. СПб.: Изд. М. О. Вольфа, 1870.

Стрельбицкий И. И. Отчет о путешествии в 1894 г. по Маньчжурии // Записки Приамурского отделения РГО. Хабаровск: Типолит. канцелярии приамурского генерал-губернатора, 1896. Т. 1. Вып. 4. С. 211–312.

Таможенная политика России на Дальнем Востоке, 1858–1917 / Сост. Н. А. Беляева. Владивосток: Изд-во Дальневосточного университета, 2003.

Теслер Э. Л. Буряты в Барге // Вестник Маньчжурии. 1933. № 20. С. 30–34.

Теслер Э. Л. Ганьчжурская ярмарка 1933 года // Вестник Маньчжурии. 1933. № 18–19. С. 82–88.

Теслер Э. Л. Грунтовые дороги и гужевой транспорт в Барге // Вестник Маньчжурии. 1933. № 23–24. С. 63–66.

Торгашев В. Золото в Маньчжурии // Вестник Маньчжурии. 1927. № 8. С. 47–52.

Третьяк И. А. Дневник путешествия вокруг Хингана (результаты командировки в 1908 и 1909 гг.) // Записки Приамурского отдела Императорского русского географического общества. 1912. Т. 8. Вып. 1. С. 1–175.

Труды Агинской экспедиции / Ред. Д. М. Головачев. Чита: Паровая Тип. Заб. Т-ва печ. дела, 1911. Вып. 7.

Федеральная служба контрразведки Российской Федерации. Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Накануне (ноябрь 1938 г. – декабрь 1940 г.). М.: А/О Книга и бизнес, 1995. Т. 1. Кн. 1.

Федотов В. П. Полвека вместе с Китаем: Воспоминания, записи, размышления. М.: РОССПЕН, 2005.

Хилковский Н. Путевая записка о поездке в китайский город Хайлар // Записки сибирского отдела Императорского русского географического общества. Иркутск: Тип. штаба войск, 1865. Кн. 8. С. 149–156.

Хмара-Больщевский Э. В. В степях Монголии: путевые записки. Харбин: Тип. КВЖД, 1915.

Хоуз Ч. Г. На восточной окраине: отчет о науч. исслед. среди корен. народностей и каторжников Сахалина и заметки о путешествиях в Корею, Сибирь и Маньчжурию. Южно-Сахалинск: Сахал. кн. изд-во, 2003.

Шестаков М. Благодатное Трехречье // Сборник статей о казаках и казачестве. Вестник Казачьей выставки в Харбине 1943 г. / Ред. Е. П. Березовский. Изд. представительства союза казаков в Восточной Азии. Харбин: б. и., 1943.

Широкогорова Е. Н. Северо-Западная Маньчжурия. Владивосток: Тип. Обл. зем. управы, 1919.

Шишкин П. Большевизм в Китае. Обзор деятельности северо-маньчжурской коммунистической партии. Шанхай: Тип. изд-ва «Время», 1930.

Штейнфельд Н. И. Местное купечество о последствиях закрытия 50-ти верстовой полосы // Вестник Азии. 1913. № 13. С. 1–19.

Эпов Н. И. Забайкальское казачье войско. Нерчинск: Тип. М. Д. Бутина, 1889.

Яшнов Е. Е. Китайская колонизация Северной Маньчжурии и ее перспективы. Харбин: Тип. КВЖД, 1928.

IV Отдел штаба Особой Краснознаменной ДВ армии // Захват и освоение Маньчжурии японским империализмом. Хабаровск: Дальпартиздат, 1934.

Barber N. Trans-Siberian. London: G. G. Harrap, 1942.

Brand A. Beschreibung der dreijährigen Chinesischen Reise: Die russische Gesandtschaft von Moskau nach Peking 1692 bis 1695 in den Darstellungen von Eberhard Isbrand Ides und Adam Brand // Quellen und Studien zur Geschichte des östlichen Europa / Ed. M. Hundt. Stuttgart: Steiner, 1999. Vol. 53.

Chang K. The Rise of the Chinese Communist Party: The Autobiography of Chang Kuo-t’ao. Lawrence: University Press of Kansas, 1971. Vol. 1.

Chen D. Zhong E guanxi shulüe. Shanghai: Shangwu yinshuguan, 1929.

China (The Maritime Customs). Documents Illustrative of the Origin, Development, and Activities of the Chinese Customs Service. Shanghai: Statistical Department of the Inspectorate General of Customs, 1939. Vol. 5.

Cordes E. Das jüngste Kaiserreich: Schlafendes, wachendes Mandschukuo. Frankfurt a. M.: Societäts-Verlag, 1936.

Dong X. Dong lu Zhong E juelie zhi zhenxiang. Shanghai: Zhenmeishan shudian, 1929.

Dongbei juan. Waijiao bu dang’an congshu. Bianwu lei / Ed. Waijiao bu. Taibei: Waijiao bu, 2001. Vol. 1.

Dongsansheng guofang shiyi diaocha baogao // Qingdai Minguo diaocha baogao congkan / Ed. Guojia tushuguan gujiguan. Beijing: Beijing yanshan chubanshe, 2007. Vol. 30.

Fetherling D. Year of the Horse: A Journey through Russia and China. Toronto: Stoddart, 1991.

Fleming P. To Peking: A Forgotten Journey from Moscow to Manchuria. London: Tauris Parke, 2009.

Fleming P. Travels in Tartary: One’s Company and News from Tartary. London: Jonathan Cape, 1948.

Foreign Affairs Association of Japan / Ed. Manchoukuo-Soviet Union Border Questions. Tokyo: Kenkyusba Press, 1938.

Gatti A. Sibérie – Zéro + L’ Infini. Paris: Du Seuil, 1958.

Giller A. Opisanie Zabajkalkskiej krainy w Syberyi. Leipzig: F. A. Brockhaus, 1867. Vol. 2.

Goebel O. Über Sibirien nach Ostasien: St. Petersburg und Moskau, Tscheljabinsk-Mandschuria, Wladiwostok und Dairen. Frankfurt a. M.: Hendschel, 1914.

Goebel O. Volkswirtschaft des Ostbaikalischen Sibiriens ums Jahr 1909 // Berichte über Landwirtschaft, herausgegeben im Reichsamte des Innern. Berlin: Paul Parey, 1910. № 19.

Guo D. Hulunbei’er wenti. Shanghai: Da dong shu ju, 1931.

Hawes Ch. In the Uttermost East: Being an Account of Investigations among Natives and Russian Convicts of the Island of Sakhalin, with Notes of Travel in Korea, Siberia, and Manchuria. New York: Charles Scribner’s Sons, 1904.

Heilongjiang quan sheng sizhi ditu quanji // Ou Benlin, Diaocha weiyuan Ou Benlin fu ji jiang liang sheng diaocha yanwu li bi. N. p., n. d. Vol. 2.

Heilongjiang zhigao / Ed. F. Wan // Hei shui congshu. Harbin: Heilongjiang renmin chubanshe, 1992. № 1.

Heilongjiang zhilüe // Qingdai Heilongjiang guben fangzhi sizhong / Ed. Liu Chengde. Harbin: Heilongjiang renmin chubanshe, 1989.

Heissig W. Der mongolische Kulturwandel in den Hsingan-Provinzen Mandschukos. Vienna: Siebenberg-Verlag, 1944.

Hidaka N. Manchoukuo-Soviet Border Issues. Dairen: Manchuria Daily News, 1938.

Ho F. L. Population Movement to the North Eastern Frontier in China. Shanghai: Thomas Chu & Sons, 1931.

Holmes W. M. An Eye-witness in Manchuria: How Japan is Waging War in the Far East. London: Martin Lawrence, 1932.

Hulunbei’er gaiyao // Zhongguo bianjiang shizhi jicheng, Neimenggu shizhi. 1930. Beijing: Quanguo tushuguan wenxian suowei fuzhi zhongxin, 2002. Vol. 41.

Hulunbei’er zhilüe. 1924 / Ed. J. Zhang. Hailar: n. p., 2003.

Kapuściński R. Imperium. New York: Vintage Books, 1995.

Kawakami K. K. Manchoukuo: Child of Conflict. New York: Macmillan, 1933.

Keizai Ch. D. «Manshūri Charainoaru hōmen chōsa hōkokusho». 1940 // Mantie diaocha baogao / Ed. Heilongjiang sheng dang’anguan. Guilin: Guangxi shifan daxue chubanshe, 2009. Vol. 1. № 2. P. 425–746.

Manchurian Plague Prevention Service Memorial Volume, 1912–1932 / Ed. L. Wu. Shanghai: National Quarantine Service, 1934.

Meng G. Zhong E guanxi ziliao xuanbian. Jindai Menggu bufen. Huhehaote: n. p., 1976.

Minzheng bu jingwu si. Hukou diaocha tongji biao. N. p., 1936.

Moore H. L. Soviet Far Eastern Policy, 1931–1945. Princeton: Princeton University Press, 1945.

Nan manzhou tiedao zhushi huishe, Ha’erbin shiwu suo diaocha ke / Ed. Cong zhengzhi fangmian kan Hulunbei’er. N. p., 1927.

Nomonhan Incident: Manchoukuo-Outer Mongolia Border Clashes. Dairen: Manchuria Daily News, 1939. Is. 2.

Plaetschke B. Die nordwestliche Mandschurei als Operationsgebiet // Militär-Wochenblatt. 1934. № 25. P. 819–821.

Report of the International Plague Conference Held at Mukden, April 1911. Manila: Bureau of Printing, 1912.

Song X. Hulunbei’er bian wu diaocha baogao shu // Qingdai Minguo diaocha baogao congkan. 1909 / Ed. Guojia tushuguan gujiguan. Beijing: Beijing yanshan chubanshe, 2007. Vol. 8. P. 3–111.

Sorge W. Erlebtes Mandschukuo: Die Jugend eines altneuen Kaiserreiches. Berlin: Kommodore Verlag, 1938.

Taft M. L. Strange Siberia: Along the Trans-Siberian Railway: A Journey from the Great Wall of China to the Skyscrapers of Manhattan. New York: Eaton & Mains, 1911.

The China Year Book / Ed. H. G. W. Woodhead. London: George Routledge & Sons, 1914.

The Japan-Manchoukuo Year Book. Tokyo: Japan-Manchoukuo Year Book Co., 1937.

Travel in Manchoukuo. Dairen: Manchuria Daily News, 1941.

U. S. Department of State, Office of Intelligence Research, Office of Strategic Services, Research and Analysis Branch. Social Conditions, Attitudes, and Propaganda in Manchuria with Suggestions for American Orientation toward the Manchurians. 1942. № 295.

United States Army, Forces in the Far East. Japanese Intelligence Planning Against the USSR // Japanese Special Studies on Manchuria. N. p., 1955. Vol. 10.

United States Army, Forces in the Far East. Japanese Operational Planning Against the USSR // Japanese Special Studies on Manchuria. N. p., 1955. Vol. 1.

United States Army, Forces in the Far East. Study of Strategical and Tactical Peculiarities of Far Eastern Russia and Soviet Far East Forces // Japanese Special Studies on Manchuria. N. p., 1955. Vol. 13.

Wu H. Fang Su yinxiang // Fang Su yinxiang / Ed. Zhong Su youhao xiehui zonghui. Beijing: Xinh ua shudian, 1950.

Xu Sh. Dongsansheng zhenglüe. 1911. Changchun: Jilin wenshi chubanshe, 1989.

Yanjing, Qinghua, Beida 1950 nian shuqi Neimenggu gongzuo diaochatuan / Neimenggu Hunameng minzu diaocha baogao. 1950. Huhehaote: Neimenggu renmin chubanshe, 1997.

Zhao Zh. Qingji Zhong E Dongsansheng jiewu jiaoshe // Zhongyang yanjiu yuan jindaishi yanjiusuo. Taibei: Zhongyang yanjiu yuan jindai shi yanjiusuo, 1970. Vol. 25.

Zhong Su youhao xiehui zonghui / Ed. Fang Su biji. Beijing: Shidai chubanshe, 1955.

Zuo L. Zai xingfu de guojia li: Fangwen youji. Beijing: Qingnian chubanshe, 1951.

Аблажей Н. Н. С востока на восток: российская эмиграция в Китае. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2007.

Аблова Н. Е. Деятельность белоэмигрантских организаций в Китае во время обострения советско-китайских отношении (1929–1931 гг.) // Проблемы Дальнего Востока. 2005. № 4. С. 143–153.

Аблова Н. Е. КВЖД и российская эмиграция в Китае: международные и политические аспекты истории (первая половина ХХ в.). М.: Русская панорама, 2005.

Аргудяева Ю. В. Русское население в Трехречье // Россия и АТР. 2006. № 4. С. 121–134.

Балдано М., Дятлов В. Шэнэхэнские буряты: из диаспоры в диаспору? // Диаспоры. 2008. № 1. С. 164–192.

Беляева Н. А. От порто-франко к таможне: Очерк региональной истории российского протекционизма. Владивосток: Дальнаука, 2003.

Большая советская энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1972. Т. 9.

Бушуева Т. С. Халхин-гол: Взгляд через 70 лет: Малоизвестные страницы предыстории Второй мировой войны // Российская история. 2009. № 5. С. 34–51.

Варнавский П. Границы советской бурятской нации: «Национально-культурное строительство» в Бурятии в 1926–1929 гг. в проектах национальной интеллигенции и национал-большевиков // Ab Imperio. 2003. № 1. С. 149–176.

Границы Китая: История формирования / Ред. В. С. Мясников, Е. Д. Степанов. М.: Памятники исторической мысли, 2001.

Гусеинов Г. Карта Нашей Родины: Идеологема между словом и телом. Helsinki: Institute for Russian and East European studies, 2000.

Дворниченко Н. Е. На страже восточной границы родины: Очерки о боевом пути войск Забайкальского пограничного округа. Кызыл: Тувинское кн. изд-во, 1978.

Жамтсарано Ц. Ж. Коллективизация сельского хозяйства в Агинском округе // Новости агинских краеведов. Чита: РИС Забайкальского филиала геогр. об-ва СССР, 1971. Т. 1. С. 36–44.

Жеребцов Г. А. Крестьянские восстания в Забайкалье (1930–1931 гг.). Чита: б. и., 1996.

Залесская О. Государственная торговля советского Дальнего Востока с Северо-Восточным Китаем в 1920-гг. // Проблемы Дальнего Востока. 2008. № 3. С. 43–57.

Киреев А. А. Дальневосточная граница России: Тенденции формирования и функционирования (середина XIX – начало XXI в.). Владивосток: Изд-во Дальневосточного федерального университета, 2011.

Кравчук С. А., Мотрич Е. Л. Демографический потенциал как фактор социально-экономического развития и пограничной безопасности СССР на Дальнем Востоке в 1950–1970 годы // Проблемы Дальнего Востока. 2008. № 4. С. 80–89.

Ларин А. Китайские мигранты в России: История и современность. М.: Восточная книга, 2009.

Ларин В. Российско-китайские отношения в региональных измерениях (80-годы XX – начало XXI в.). М.: Восток-Запад, 2005.

Лузянин С. Г. Дипломатическая история событий на Халхин-Голе, 1932–1939 гг. // Новая и Новейшая история. 2001. № 2. С. 41–51.

Нацагдорж Ц. Б. О причине подписания «международного протокола» между Цинской и Российской империями в 1792 году в Кяхте // Трансграничные миграции в пространстве монгольского мира: История и современность / Ред. Б. Нанзатов. Улан-Удэ: Изд-во Бурятского научного центра СО РАН, 2012. Вып. 2. С. 73–101.

Очерки истории Восточного Забайкалья: Читинская область / Ред. Н. В. Гордеев. Чита: Экспресс изд-во, 2007. Т. 2.

Попенко А. Деятельность Дальревкома по организации борьбы с контрабандой на советском Дальнем Востоке (1922–1925 гг.) // Проблемы Дальнего Востока. 2007. № 6. С. 112–120.

Попенко А. Опыт борьбы с контрабандой на Дальнем Востоке России (1884 – конец 20 гг. XX в.). дис. … канд. ист. наук. Хабаровск, 2008.

Прохоров А. К вопросу о советско-китайской границе. М.: Международные отношения, 1975.

Русский Харбин / Сост. Е. П. Таскина. М.: Изд-во Московского университета «ЧеРо», 1998.

Сибирь в составе Российской империи / Ред. Л. М. Дамешек, А. В. Ремнев. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Сибиряков Н. С. Конец Забайкальского казачьего войска // Минувшее: Исторический альманах. М.: Прогресс, 1990. С. 193–254.

Скрынникова Т. Пограничные идентичности: буряты между Монголией и Россией // Ab Imperio. 2003. № 1. С. 395–420.

Сорокина Т. Н. «Взаимное соглашение о спирте и опиуме»: Опыт совместной борьбы России и Китая с контрабандой в начале XX в. // Миграции и диаспоры в социокультурном, политическом и экономическом пространстве Сибири: Рубежи XIX – XX и XX – XXI веков / Ред. В. И. Дятлов. Иркутск: Оттиск, 2010. С. 229–251.

Федеральная служба безопасности Российской Федерации // Пограничная служба России: Энциклопедия. М.: Военная книга, 2009.

Фролов А. Развитие советско-китайских приграничных отношений на Дальнем Востоке СССР (1949–1969 гг.). Дис. … канд. ист. наук. Хабаровск, 2007.

Хинганский Краснознаменный пограничный отряд. 80 лет на страже границ Отечества. Чита: Экспресс изд-во, 2004.

Хитин М. Пограничная охрана Дальневосточной Республики // Россия и АТР. 2006. № 4. С. 5–15.

Цыбин А. Роль органов ОГПУ в борьбе с контрабандой на Дальнем Востоке России в 20–30-е годы XX в. // Таможенная политика России на Дальнем Востоке. 2008. № 3 (44). С. 114–124.

Чернолуцкая Е. Вытеснение китайцев с Дальнего Востока и депортация 1938 г. // Проблемы Дальнего Востока. 2008. № 4. С. 133–145.

Энциклопедия Забайкалья: Читинская область / Ред. Р. Ф. Гениатулин. Новосибирск: Наука, 2000. Т. 1–4.

Adelman J., Aron S. From Borderlands to Borders: Empires, Nation-States, and the Peoples in between in North American History // American Historical Review. 1999. Vol. 104. № 3. P. 815–816.

Adelsgruber P., Cohen L., Kuzmany B. Getrennt und doch verbunden: Grenzstädte zwischen Österreich und Russland, 1772–1918. Vienna: Böhlau, 2011.

Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. London: Verso, 1983 [пер.: Андерсон Б. Воображаемые сообщества: Размышления об истоках и распространении национализма. М.: Канон-Пресс-Ц, 2001].

Appadurai A. Introduction: Commodities and the Politics of Value // The Social Life of things: Commodities in Cultural Perspective / Ed. A. Appadurai. Cambridge: Cambridge University Press, 1986. P. 3–63.

Ascher A. P. A. Stolypin: The Search for Stability in Late Imperial Russia. Stanford: Stanford University Press, 2001.

Atwood C. State Service, Lineage and Locality in Hulun Buir // East Asian History. 2005. Vol. 30. P. 5–22.

Atwood C. Sino-Soviet Diplomacy and the Second Partition of Mongolia, 1945–1946 // Mongolia in the Twentieth Century: Landlocked Cosmopolitan / Ed. S. Kotkin, B. A. Elleman. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1999. P. 137–161.

Atwood C. Young Mongols and Vigilantes in Inner Mongolia’s Interregnum Decades 1911–1931. Leiden: Brill, 2002. Vol. 1–2.

Baberowski J. Der Feind ist überall: Stalinismus im Kaukasus. Munich: Deutsche Verlags-Anstalt, 2003.

Baberowski J. Der rote Terror: Die Geschichte des Stalinismus. Munich: Deutsche Verlags-Anstalt, 2003.

Bakich O. Charbin: «Rußland jenseits der Grenzen» in Fernost // Der große Exodus: Die russische Emigration und ihre Zentren, 1917 bis 1941 / Ed. K. Schlögel. Munich: C. H. Beck, 1994. S. 304–328.

Baldano M. People of the Border: The Destiny of the Shenehen Buryats // Frontier Encounters: Knowledge and Practice at the Russian, Chinese and Mongolian Border / Ed. F. Billé, G. Delaplace, C. Humphrey. Cambridge: Open Book, 2012. P. 183–198.

Ball A. Private Trade and Traders during NEP // Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and Culture / Ed. Sh. Fitzpatrick, A. Rabinowitch, R. Stites. Bloomington: Indiana University Press, 1991. P. 89–105.

Bassin M. Imperial Visions: Nationalist Imagination and Geographical Expansion in the Russian Far East, 1840–1865. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

Baud M., Schendel W. van. Toward a Comparative History of Borderlands // Journal of World History. 1997. Vol. 8. № 2. P. 211–242.

Beckwith C. I. Empires of the Silk Road: A History of Central Eurasia from the Bronze Age to the Present. Princeton: Princeton University Press, 2009.

Bernstein A. Pilgrims, Fieldworkers, and Secret Agents: Buryat Buddhologists and the History of an Eurasian Imaginary // Inner Asia. 2009. Vol. 11. № 1. P. 23–45.

Billé F. On Ideas of the Border in the Russian and Chinese Social Imaginaries // Frontier Encounters: Knowledge and Practice at the Russian, Chinese and Mongolian Border / Ed. F. Billé, G. Delaplace, C. Humphrey. Cambridge: Open Book, 2012. P. 19–32.

Boeck B. J. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

Boikova E. Aspects of Soviet-Mongolian Relations, 1929–1939 // Mongolia in the Twentieth Century: Landlocked Cosmopolitan / Ed. S. Kotkin, B. A. Elleman. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1999. P. 107–121.

Bolton H. E. The Spanish Borderlands: A Chronicle of Old Florida and the Southwest. New Haven, CT: Yale University Press, 1921.

Breuillard S. General V. A. Kislitsin: From Russian Monarchism to the Spirit of Bushido // South Atlantic Quarterly. 2000. Vol. 99. Р. 121–141.

Brophy D. Uyghur Nation: Reform and Revolution on the Russia-China Frontier. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2016.

Brunero D. Britain’s Imperial Cornerstone in China: The Chinese Maritime Customs Service, 1854–1949. London: Routledge, 2006.

Bulag U. E. Clashes of Administrative Nationalisms: Banners and Leagues vs. Counties and Provinces in Inner Mongolia // Managing Frontiers in Qing China: The Lifanyuan and Libu Revisited / Ed. D. Schorkowitz, Ch. Ning. Leiden: Brill, 2017. P. 349–388.

Bulag U. E. Collaborative Nationalism: The Politics of Friendship on China’s Mongolian Frontier. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2010.

Bulag U. E. Inner Mongolia: The Dialectics of Colonization and Ethnicity Building // In Governing China’s Multiethnic Frontiers / Ed. M. Rossabi. Seattle: University of Washington Press, 2005. P. 84–116.

Bulag U. E. The Mongols at China’s Edge: History and the Politics of National Unity. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2002.

Burbank J., Cooper F. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton: Princeton University Press, 2010. P. 185–218.

Burds J. The Soviet War against «Fifth Columnists»: The Case of Chechnya, 1942–1944 // Journal of Contemporary History. 2007. Vol. 42. № 2. P. 267–314.

Chandler A. Institutions of Isolation: Border Controls in the Soviet Union and Its Successor States, 1917–1993. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1998.

Chen J. Mao’s China and the Cold War. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2001.

Chiasson B. R. Administering the Colonizer: Manchuria’s Russians under Chinese Rule, 1918–1929. Vancouver: University of British Columbia Press, 2010.

Clubb O. E. Chinese Communist Development Programs in Manchuria: With a Supplement on Inner Mongolia. New York: Institute of Pacific Relations, 1954.

Coox A. D. Nomonhan: Japan against Russia, 1939. Stanford: Stanford University Press, 1985. Vol. 1–2.

Coquin F.-X. La Sibérie: Peuplement et immigration paysanne en XIXe siècle. Paris: Institut d’études slaves, 1969.

Crossley P. K. The Manchus. Cambridge, MA: Blackwell, 1997.

Dabringhaus S. Grenzzone im Gleichgewicht: China und Rußland im 18. Jahrhundert // Frieden und Krieg in der Frühen Neuzeit: Die europäische Staatenordnung und die außereuropäische Welt / Ed. R. G. Asch, W. E. Voß, M. Wrede. Munich: Fink, 1999. S. 577–597.

Dobrenko E. The Art of Social Navigation: The Cultural Topography of the Stalin Era // The Landscape of Stalinism: The Art and Ideology of Soviet Space / Ed. E. Dobrenko, E. Naiman. Seattle: University of Washington Press, 2003. P. 163–200.

Duara P. Nationalism, Imperialism, Federalism, and the Case of Manchukuo: A Response to Anthony Pagden // Common Knowledge. 2006. Vol. 12. № 1. P. 47–65.

Duara P. Sovereignty and Authenticity: Manchukuo and the East Asian Modern. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2003.

E’erguna youqi zhi // Ed. E’erguna youqi shi zhi bianzuan weiyuanhui. Hailar: Neimenggu wenhua chubanshe, 1993.

Echenberg M. Plague Ports: The Global Urban Impact of Bubonic Plague, 1894–1901. New York: New York University Press, 2007.

Elleman B. A. Moscow and the Emergence of Communist Power in China, 1925–30: The Nanchang Uprising and the Birth of the Red Army. London: Routledge, 2010.

Elleman B. A. Secret Sino-Soviet Negotiations on Outer Mongolia, 1918–1925 // Pacific Affairs. 1993–1994. Vol. 68. № 4. P. 539–563.

Elleman B. A. Sino-Soviet Tensions and Soviet Administrative Control over the Chinese Eastern Railway, 1917–1925 // Manchurian Railways and the Opening of China: An International History / Ed. B. A. Elleman, S. Kotkin. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 2009. P. 59–80.

Elleman B. A. The Final Consolidation of the USSR’s Sphere of Interest in Outer Mongolia // Mongolia in the Twentieth century: Landlocked Cosmopolitan / Ed. S. Kotkin, B. A. Elleman. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1999. P. 123–136.

Elliott M. C. The Limits of Tartary: Manchuria in Imperial and National Geographies // Journal of Asian Studies. 2000. Vol. 59. № 3. P. 603–646.

Elliott M. C. The Manchu Way: The Eight Banners and Ethnic Identity in Late Imperial China. Stanford: Stanford: Stanford University Press, 2001.

Erickson J. The Soviet High Command: A Military-Political History 1918–1941. London: Macmillan, 1962.

Esherick J. W. How the Qing Became China // Empire to Nation: Historical Perspectives on the Making of the Modern World / Ed. J. W. Esherick, H. Kayali, E. Van Young. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2006. P. 229–259.

Fedorovna K. Transborder Trade on the Russian-Chinese Border: Problems of Interethnic Communication // Subverting Borders: Doing Research on Smuggling and Small-Scale Trade / Ed. B. Bruns, J. Miggelbrink. Wiesbaden: VS Verlag für Sozialwissenschaften, 2012. P. 107–128.

Fisher C. T. Bubonic Plague in Modern China: An Overview // Journal of the Oriental Society of Australia. 1995–1996. № 27–28. P. 57–104.

Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. Oxford: Oxford University Press, 1999.

Fitzpatrick Sh. Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. New York: Oxford University Press, 1994.

Foust C. M. Muscovite and Mandarin: Russia’s Trade with China and Its Setting, 1727–1805. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1969.

Frontier Encounters: Knowledge and Practice at the Russian, Chinese and Mongolian Border / Ed. F. Billé, G. Delaplace, C. Humphrey. Cambridge: Open Book, 2012.

Gamsa M. California on the Amur, or the «Zheltuga Republic» in Manchuria (1883–1886) // Slavonic and East European Review. 2003. Vol. 81. № 2. P. 236–266.

Gamsa M. The Epidemic of Pneumonic Plague in Manchuria 1910–1911 // Past & Present. 2006. № 190. P. 147–183.

Gessen M. Two Babushkas: How My Grand Mothers Survived Hitler’s War and Stalin’s Peace. London: Bloomsbury, 2005.

Geyer D. Der russische Imperialismus: Studien über den Zusammenhang von innerer und auswärtiger Politik 1860–1914. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1977.

Giersch C. P. Asian Borderlands: The Transformation of Qing China’s Yunnan Frontier. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.

Glantz D. M. Soviet Operational and Tactical Combat in Manchuria, 1945. London: Frank Cass, 2003.

Glantz D. M. The Soviet Strategic Offensive in Manchuria, 1945. London: Frank Cass, 2003.

Goldman S. Nomonhan, 1939: The Red Army’s Victory That Shaped World War II. Annapolis, MD: Naval Institute Press, 2012.

Goldstein L. J. Return to Zhenbao Island: Who Started Shooting and Why It Matters // China Quarterly. 2001. Vol. 168. P. 985–997.

Gottschang T. R., Lary D. Swallows and Settlers: The Great Migration from North China to Manchuria. Ann Arbor: University of Michigan, Center for Chinese Studies, 2000.

Günther H. Broad is My Motherland: The Mother Archetype and Space in the Soviet Mass Song // The Landscape of Stalinism: The Art and Ideology of Soviet Space / Ed. E. Dobrenko, E. Naiman. Seattle: University of Washington Press, 2003. P. 77–95.

Haila’er fengyun lu (1732–1932 nian) / Ed. G. Cui. Hailar: Neimenggu wenhua chubanshe, 2000. Vol. 1.

Haila’er fengyun lu (1932–1945 nian) / Ed. G. Cui. Hailar: Neimenggu wenhua chubanshe, 2003. Vol. 2.

Haila’er tielu fenju zhi / Ed. Haila’er tielu fenju zhi bianzuan weiyuanhui. Beijing: Zhongguo tiedao chubanshe, 1997.

Hämäläinen P., Truett S. On Borderlands // Journal of American History. 2011. Vol. 98. № 2. P. 338–361.

Herlihy P. The Alcoholic Empire: Vodka and Politics in Late Imperial Russia. Oxford: Oxford University Press, 2002.

Hess Ch. A. Big Brother is Watching: Local Sino-Soviet Relations and the Building of New Dalian, 1945–1955 // Dilemmas of Victory: The Early Years of the People’s Republic of China / Ed. J. Brown, P. G. Pickowicz. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007. P. 160–183.

Hosking G. A. Russia and the Russians: A History. Cambridge, MA: Belknap, 2001.

Hsu Ch. Y. The Chinese Eastern Railroad and the Making of Russian Imperial Orders in the Far East. PhD dissertation, New York University, 2006.

Hughes J. Stalin, Siberia, and the Crisis of the New Economic Policy. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Hughes J. Stalinism in a Russian Province: A Study of Collectivization and Dekulakization in Siberia. Basingstoke: Macmillan, 1996.

Hulunbei’er gong’an bianfang zhilüe / Ed. Hulunbei’er meng gong’an chu bianfang ju. Hailar: Neimenggu zizhiqu xinwen chubanju, 1991.

Hulunbei’er meng waishi zhi / Ed. Hulunbei’er meng waishi zhi bangongshi. Hailar: n. p., 1994.

Hulunbei’er meng zhi / Ed. Hulunbei’er meng shizhi bianzuan weiyuanhui. Hailar: Neimenggu wenhua chubanshe, 1999. Vol. 1.

Humphrey C. Detachable Groups and Kinship Tensions: The Tsongol at the Russian-Qing Border // Inner Asia. 2014. Vol. 16. № 1. P. 34–63.

Humphrey C. Trust and Mistrust in the Economies of the China-Russia Borderlands. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2018.

Humphrey C., Onon U. Shamans and Elders: Experience, Knowledge, and Power among the Daur Mongols. Oxford: Clarendon, 1996.

Hurelbaatar A. Survey of the Mongols in Present-Day China: Perspectives on Demography and Culture Change // Mongolia in the Twentieth Century: Landlocked Cosmopolitan / Ed. S. Kotkin, B. A. Elleman. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1999. P. 191–222.

Ichiko Ch. Political and Institutional Reform, 1901–1911 // The Cambridge History of China / D. Twitchett, J. K. Fairbank. Cambridge: Cambridge University Press, 1980. Vol. 11. Pt. P. 375–415.

Iwashita A. A 4,000 Kilometer Journey along the Sino-Russian Border. Sapporo: Slavic Research Center, Hokkaido University, 2004.

Janhunen J. Manchuria: An Ethnic History. Helsinki: Finno-Ugrian Society, 1996.

Jansen M., Petrov N. Stalin’s Loyal Executioner: People’s Commissar Nikolai Ezhov, 1895–1940. Stanford: Hoover Institution Press, 2002.

Jersild A. Sino-Soviet Alliance: An International History. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014.

Kaplonski Ch. Prelude to Violence: Show Trials and State Power in 1930s Mongolia // American Ethnologist. 2008. Vol. 35. № 2. P. 321–337.

Kappeler A. Rußland als Vielvölkerreich: Entstehung – Geschichte – Zerfall. Munich: C. H. Beck, 1992.

Kim L. E. Marginal Constituencies: Qing Borderland Policies and Vernacular Histories of Five Tribes on the Sino-Russian Frontier. PhD dissertation: Harvard University, 2009.

Kindler R. Stalins Nomaden: Herrschaft und Hunger in Kasachstan. Hamburg: Hamburger Edition, 2014.

Kirby E. S. The Soviet Far East: A Broad View // International Affairs. 1971. Vol. 47. № 1. P. 63–78.

König H. Der sowjetisch-chinesische Rundfunkkrieg // Osteuropa. 1969. B. 19. № 8. S. 560–574.

Krebs G. Japan and the German-Soviet War, 1941 // From Peace to War: Germany, Soviet Russia and the World, 1939–1941 / Ed. B. Wegner. Providence: Berghahn Books, 1997. P. 541–560.

Kuromiya H. The Voices of the Dead: Stalin’s Great Terror in the 1930s. New Haven, CT: Yale University Press, 2007.

Ladds C. Empire Careers: Working for the Chinese Customs Service, 1854–1949. Manchester: Manchester University Press, 2013.

Lahusen T. A Place Called Harbin: Reflections on a Centennial // China Quarterly. 1998. Vol. 154. P. 400–410.

Lan M. China’s «New Administration» in Mongolia // Mongolia in the Twentieth Century: Landlocked Cosmopolitan / Ed. S. Kotkin, B. A. Elleman. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1999. P. 39–58.

Lan M. The Mongolian Independence Movement of 1911: A Pan-Mongolian Endeavor. PhD dissertation, Harvard University, 1996.

Lary D. China’s Civil War: A Social History, 1945–1949. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Lattimore O. Manchuria: Cradle of Conflict. New York: Macmillan, 1932.

Lattimore O. Studies in Frontier History: Collected Papers 1928–1958. Paris: Mouton, 1962.

Lattimore O. The Historical Setting of Inner Mongolian Nationalism // Pacific Affairs. 1936. Vol. 9. № 3. P. 388–405.

Lattimore O. The Mongols of Manchuria: Their Tribal Divisions, Geographical Distribution, Historical Relations with Manchus and Chinese, and Present Political Problems. New York: Howard Fertig, 1969.

Lee R. H. G. The Manchurian Frontier in Ch’ing History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1970.

Lensen G. A. The Damned Inheritance: The Soviet Union and the Manchurian Crises, 1924–1935. Tallahassee, FL: Diplomatic Press, 1974.

Lensen G. A. The Strange Neutrality: Soviet-Japanese Relations during the Second World War, 1941–1945. Tallahassee, FL: Diplomatic Press, 1972.

Li D. The Sino-Soviet Dispute over Assistance for Vietnam’s Anti-American War, 1965–1972 // Behind the Bamboo Curtain: China, Vietnam, and the World beyond Asia / Ed. P. Roberts. Stanford: Stanford University Press, 2006. P. 289–318.

Li R. M. Migration to China’s Northern Frontier, 1953–1982 // Population and Development Review. 1989. Vol. 15. № 3. P. 503–538.

Lieven D. Empire: The Russian Empire and Its Rivals from the Sixteenth Century to the Present. London: John Murray, 2000.

Limerick P. N. The Legacy of Conquest: The Unbroken Past of the American West. New York: Norton, 1987.

Lindgren E. J. An Example of Culture Contact without Conflict: Reindeer Tungus and Cossacks of Northwestern Manchuria // American Anthropologist. 1938. Vol. 40. № 4. P. 605–621.

Lindgren E. J. North-Western Manchuria and the Reindeer-Tungus // Geographical Journal. 1930. Vol. 75. № 6. P. 518–534.

Little L. K. Introduction // The I. G. in Peking: Letters of Robert Hart, Chinese Maritime Customs, 1868–1907 (Letters Written to J. D. Campbell) / Ed. J. K. Fairbank et al. Cambridge, MA: Belknap, 1975. P. 3–34.

Lo B. How the Chinese See Russia. Russie. Nei Reports. Paris: Institut français des relations internationales, 2010. № 6.

Lohr E. Nationalizing the Russian Empire: The Campaign against enemy Aliens during World War I. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003.

Ludden D. Presidential Address: Maps in the Minds and the Mobility of Asia // Journal of Asian Studies. 2003. Vol. 62. № 4. P. 1057–1078.

Lull J. China Turned On: Television, Reform, and Resistance. London: Routledge, 1991.

Lüthi L. M. The Sino-Soviet Split: Cold War in the Communist World. Princeton: Princeton University Press, 2008.

Lynteris Ch. Ethnographic Plague: Configuring Disease on the Chinese-Russian Frontier. London: Palgrave Macmillan, 2016.

Lynteris Ch. Skilled Natives, Inept Coolies: Marmot Hunting and the Great Manchurian Pneumonic Plague (1910–1911) // History and Anthropology. 2013. Vol. 24. № 3. P. 303–321.

Maier Ch. S. Once within Borders: Territories of Power, Wealth, and Belonging since 1500. Cambridge, MA: Belknap, 2016.

Mancall M. Russia and China: Their Diplomatic Relations to 1728. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1971.

Manzhouli haiguan zhi. 1949–1999 / Ed. Manzhouli haiguan zhi bianweihui. Huhehaote: Yuanfang chubanshe, 1999.

Manzhouli shi zhi / Ed. Manzhouli shi bianzuan weiyuanhui. Huhehaote: Neimenggu renmin chubanshe, 1998.

Manzhouli zhan zhi. 1901–2001 / Ed. «Manzhouli zhan zhi» bianweihui. Beijing: Zhongguo tiedao chubanshe, 2002.

Marks S. G. Road to Power: The Trans-Siberian Railroad and the Colonization of Asian Russia, 1850–1917. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1991.

Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001 [пер.: Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М.: РОССПЭН, 2011].

Matsusaka Y. T. The Making of Japanese Manchuria, 1904–1932. Cambridge, MA: Harvard University Asia Center, 2001. P. 312–348 passim.

Matsuzato K. The Creation of the Priamur Governor Generalship in 1884 and the Reconfiguration of Asiatic Russia // Russian Review. 2012. Vol. 71. P. 365–390.

Matthews M. The Passport Society: Controlling Movement in Russia and the USSR. Boulder, CO: Westview, 1993.

McClain Ch. J. In Search of Equality: The Chinese Struggle against Discrimination in Nineteenth-Century America. Berkeley: University of California Press, 1994.

McKeown A. M. Melancholy Order: Asian Migration and the Globalization of Borders. New York: Columbia University Press, 2008.

Mehnert K. Die Schüsse am Ussuri und ihr Echo // Osteuropa. 1969. B. 19. № 8. S. 549–559.

Meng S. The E-lo-ssu Kuan (Russian Hostel) in Peking // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1960. Vol. 23. P. 19–46.

Mitter R. The Manchurian Myth: Nationalism, Resistance, and Collaboration in Modern China. Berkeley: University of California Press, 2000.

Murphy D. E. What Stalin Knew: The Enigma of Barbarossa. New Haven, CT: Yale University Press, 2005.

Nakami T. On Babujab and His Troops: Inner Mongolia and the Politics of Imperial Collapse, 1911–1921 // Russia’s Great War and Revolution in the Far East: Re-Imagining the Northeast Asian Theater, 1914–1922 / Ed. D. Wolff, Y. Shinji, W. Sunderland. Bloomington, IN: Slavica, 2018. P. 352–368.

Nakami T. Russian Diplomats and Mongol Independence, 1911–1915 // Mongolia in the Twentieth century: Landlocked Cosmopolitan / Ed. S. Kotkin, B. A. Elleman. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1999. P. 69–78.

Namsaraeva S. Caught between States: Urjin Garmaev and the Conflicting Loyalties of Trans-border Buryats // History and Anthropology. 2017. Vol. 28. № 4. P. 406–428.

Nathan C. F. Plague Prevention and Politics in Manchuria 1910–1931. Cambridge, MA: East Asian Research Center, Harvard University, 1967.

Naumov I. V. The History of Siberia / Ed. D. N. Collins. London: Routledge, 2006.

Niu J. The Origins of the Sino-Soviet Alliance // Brothers in Arms: The Rise and Fall of the Sino-Soviet Alliance, 1945–1963 / Ed. Odd Arne Westad. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 1998. P. 47–89.

O’Rourke Sh. The Cossacks. Manchester: Manchester University Press, 2007.

Osterhammel J. Die Verwandlung der Welt: Eine Geschichte des 19. Jahrhunderts. Munich: C. H. Beck, 2009.

Paine S. C. M. Imperial Rivals: China, Russia, and Their Disputed Frontier. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1996.

Paine S. C. M. The Chinese Eastern Railway: From the First Sino-Japanese War until the Russo-Japanese War // Manchurian Railways and the Opening of China: An International History / Ed. B. A. Elleman, S. Kotkin. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 2009. P. 13–36.

Pallot J. Land Reform in Russia, 1906–1917: Peasant Responses to Stolypin’s Project of Rural Transformation. Oxford: Clarendon, 1999.

Park A. Sovereignty Experiments: Korean Migrants and the Building of Borders in Northeast Asia, 1860–1945. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2019.

Pasternak B., Salaff J. W. Cowboys and Cultivators: The Chinese of Inner Mongolia. Boulder, CO: Westview, 1993.

Patrikeeff F. Russian Politics in Exile: The Northeast Asian Balance of Power, 1924–1931. Basingstoke: Palgrave, 2002.

Perdue P. C. China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia. Cambridge, MA: Belknap, 2005.

Peshkov I. In the Shadow of «Frontier Disloyalty» at Russia-China-Mongolia Border Zones // History and Anthropology. 2017. Vol. 28. № 4. P. 429–444.

Peshkov I. Politicisation of Quasi-Indigenousness on the Russo-Chinese Frontier // Frontier Encounters: Knowledge and Practice at the Russian, Chinese and Mongolian Border / Ed. F. Billé, G. Delaplace, C. Humphrey. Cambridge: Open Book, 2012. P. 165–181.

Peshkov I. The Trade Town of Manzhouli: Trust Created and Undermined // Trust and Mistrust in the Economies of the China-Russia Borderlands / Ed. C. Humphrey. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2018. P. 121–142.

Petrov V. New Railway Links between China and the Soviet Union // Geographical Journal. 1956. Vol. 122. № 4. P. 471–477.

Polian P. Against Their Will: The History and Geography of Forced Migrations in the USSR. Budapest: Central European University Press, 2004.

Prescott J. R. V. Political Frontiers and Boundaries. London: Allen & Unwin, 1987.

Quested R. K. I. «Matey» Imperialists? The Tsarist Russians in Manchuria, 1895–1917. Hong Kong: Centre of Asian Studies, University of Hong Kong, 1982.

Radchenko S. Soviet Withdrawal from Mongolia, 1986–1992: A Reassessment // Journal of Slavic Military Studies. 2012. Vol. 25. № 2. P. 183–203.

Radchenko S. Two Suns in the Heavens: The Sino-Soviet Struggle for Supremacy, 1962–1967. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 2009.

Reardon-Anderson J. Reluctant Pioneers: China’s Expansion Northward, 1644–1937. Stanford: Stanford University Press, 2005.

Ren G. 1945 nian Su, Ri zai Haila’er shi de jizhan // Haila’er wenshi ziliao. Vol. 5. Edited by Zhongguorenmin zhengzhi xieshang huiyi Haila’er shi weiyuanhui wenshi ziliao weiyuanhui. Hailar: Haila’er shi chubanshe, 1995. P. 54–61.

Rieber A. J. Stalin and the Struggle for Supremacy in Eurasia. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Rieber A. J. The Struggle for the Eurasian Borderlands: From the Rise of Early Modern Empires to the End of the First World War. Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

Ristaino M. R. Shanghai: Russische Flüchtlinge im «gelben Babylon» // Der große Exodus: Die russische Emigration und ihre Zentren, 1917 bis 1941 / Ed. K. Schlögel. Munich: C. H. Beck, 1994. S. 329–345.

Robinson T. China Confronts the Soviet Union: Warfare and Diplomacy on China’s Inner Asian Frontiers // Cambridge History of China / Ed. R. MacFarquhar, J. K. Fairbank. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. Vol. 15. P. 218–301.

Roth-Ey K. Finding a Home for Television in the USSR, 1950–1970 // Slavic Review. 2007. Vol. 66. № 2. P. 278–306.

Rupen R. A. Mongolia in the Sino-Soviet Dispute // China Quarterly. 1963. Vol. 16. P. 75–85.

Rupen R. A. The Buriat Intelligentsia // Far Eastern Quarterly. 1956. Vol. 15. № 3. P. 383–398.

Sablin I. National Autonomies in the Far Eastern Republic: Post-imperial Diversity Management in Pacific Russia, 1920–1922 // History and Anthropology. 2017. Vol. 28. № 4. P. 445–460.

Sahlins P. Boundaries: The Making of France and Spain in the Pyrenees. Berkeley: University of California Press, 1989.

Sanders A. J. K. Mongolia 1975: «One Crew in Battle, One Brigade in Labour» with the USSR // Asian Survey. 1976. Vol. 16. № 1. P. 66–71.

Sanjdorj M. Manchu Chinese Colonial Rule in Northern Mongolia. London: Hurst, 1980.

Sassen S. Territory, Authority, Rights: From Medieval to Global Assemblages. Princeton: Princeton University Press, 2006.

Schivelbusch W. The Railroad Journey: The Industrialization of Time and Space in the 19th century. Berkeley: University of California Press, 1986.

Schlögel K. Polenmarkt // Das Wunder von Nishnij oder die Rückkehr der Städte: Berichte und Essays. Frankfurt a. M.: Eichborn, 1991. S. 259–266.

Schlögel K. Terror und Traum: Moskau 1937. Munich: Hanser, 2008.

Scott N. B. Sino-Soviet Trade // Soviet Studies. 1958. Vol. 10. № 2. P. 151–161.

Shan P. F. Taming China’s Wilderness: Immigration, Settlement and the Shaping of the Heilongjiang Frontier, 1900–1931. London: Routledge, 2014.

Shao D. Remote Homeland, Recovered Borderland: Manchus, Manchoukuo, and Manchuria, 1907–1985. Honolulu: University of Hawai‘i Press, 2011.

Shaw Ch. Friendship under Lock and Key: The Soviet Central Asian Border, 1918–1934 // Central Asian Survey. 2011. Vol. 30. № 3–4. P. 331–348.

Shen Zh., Li D. After Leaning to One Side: China and Its Allies in the Cold War. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 2011.

Shi F., Liu Sh., Gao L. Ha’erbin E qiao shi. Harbin: Heilongjiang renmin chubanshe, 2003.

Shu G. Zh. Sino-Soviet Economic Cooperation // Brothers in Arms: The Rise and Fall of the Sino-Soviet Alliance, 1945–1963 / Ed. O. A. Westad. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 1998. P. 189–225.

Shulman E. Stalinism on the Frontier of Empire: Women and State Formation in the Soviet Far East. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

Siegelbaum L. H. Another «Yellow Peril»: Chinese Migrants in the Russian Far East and the Russian Reaction before 1917 // Modern Asian Studies. 1978. Vol. 12. № 2. P. 307–330.

Siri S. Minguo, weiman shidai yihou de Hulunbei’er // Hulunbei’er wenshi ziliao / Ed. Zhongguorenmin zhengzhi xieshang huiyi Hulunbei’er meng weiyuanhui wenshi ziliao weiyuanhui. Hailar: Neimenggu wenhua chubanshe, 1994. Vol. 5. P. 89–107.

Sneath D. Changing Inner Mongolia: Pastoral Mongolian Society and the Chinese State. Oxford: Oxford University Press, 2000.

Snow R. E. The Russian Revolution of 1917–1918 in Transbaikalia // Soviet Studies. 1971–1972. Vol. 23. P. 201–215.

Song N. Making Borders in Modern East Asia: The Tumen River Demarcation, 1881–1919. Cambridge: Cambridge University Press, 2018.

Sontag J. P. The Soviet War Scare of 1926–1927 // Russian Review. 1975. Vol. 34. № 1. P. 66–77.

Stephan J. J. The Russian Far East: A History. Stanford: Stanford University Press, 1994.

Suleski R. Civil Government in Warlord China: Tradition, Modernization and Manchuria. New York: Peter Lang, 2002.

Summers W. C. The Great Manchurian Plague of 1910–1911: The Geopolitics of an Epidemic Disease. New Haven, CT: Yale University Press, 2012.

Sunderland W. Empire without Imperialism? Ambiguities of Colonization in Tsarist Russia // Ab Imperio. 2003. Vol. 2. C. 101–114.

Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004.

Sunderland W. The Baron’s Cloak: A History of the Russian Empire in War and Revolution. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2014.

Suny R. G. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union. Stanford: Stanford University Press, 1993.

Tagliacozzo E. Secret Trades, Porous Borders: Smuggling and States along a Southeast Asian Frontier, 1865–1915. New Haven, CT: Yale University Press, 2005.

Tang P. S. H. Russian and Soviet Policy in Manchuria and Outer Mongolia. Durham, NC: Duke University Press, 1959.

Tarasov A. The Chinese in the Transbaikal // Far Eastern Affairs. 2004. Vol. 32. № 1. P. 93–114.

The Frontier in History: North America and Southern Africa Compared / Ed. H. Lamar, L. Thompson. New Haven, CT: Yale University Press, 1981.

The Invention of Tradition / Ed. E. Hobsbawm, T. Ranger. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

The Russo-Japanese War in Global Perspective: World War Zero / Ed. J. W. Steinberg et al. Leiden: Brill, 2005, 2007. Vols 1–2.

Tolmacheva M. The Early Russian Exploration and Mapping of the Chinese Frontier // Cahiers du monde russe. 2000. Vol. 41. № 1. P. 41–56.

Treadgold D. W. The Great Siberian Migration: Government and Peasant in Resettlement from Emancipation to the First World War. Princeton: Princeton University Press, 1957.

Turner F. J. The Frontier in American History. 1893. New York: Henry Holt, 1920 [пер.: Тёрнер Ф. Фронтир в американской истории. М.: Весь мир, 2009].

Urbansky S. Challenges of Subalternity on the Northeast Asian Frontier // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2018. Vol. 19. № 4. P. 867–876.

Urbansky S. Der betrunkene Kosake: Schmuggel im sino-russischen Grenzland (circa 1860–1930) // Globalisierung imperial und sozialistisch: Russland und die Sowjetunion in der Globalgeschichte 1851–1991 / Ed. M. Aust. Frankfurt a. M.: Campus, 2013. S. 301–329.

Urbansky S. Der Kosake als Lehrer oder Exot? Fragen an einen Mandschukuo-Dokumentarfilm über die bäuerliche russische Diaspora am Grenzfluss Argun’ // Osteuropäische Geschichte und Globalgeschichte / Ed. M. Aust, J. Obertreis. Stuttgart: Steiner, 2014. S. 103–127.

Urbansky S. Diplomacy of Shunters: The Sino-Soviet Split Seen from a Provincial Archive in Russia // PRC History Review. 2017. Vol. 2. № 3. P. 16–18.

Urbansky S. Ebbe statt Sturmflut: Chinesen in Russlands Fernem Osten // Osteuropa. 2012. Vol. 62. № 3. P. 21–40.

Urbansky S. Kolonialer Wettstreit: Russland, China, Japan und die Ostchinesische Eisenbahn. Frankfurt a. M.: Campus, 2008.

Urbansky S. The Unfathomable Foe: Constructing the enemy in the Sino-Soviet Borderlands, ca. 1969–1982 // Journal of Modern European History. 2012. Vol. 10. № 2. P. 255–277.

Urbansky S. Tokhtogo’s Mission Impossible: Russia, China, and the Quasi- independence of Hulunbeir // Inner Asia. 2014. Vol. 16. № 1. P. 64–94.

Vámos P. «Only a Handshake but No Embrace»: Sino-Soviet Normalization in the 1980s // China Learns from the Soviet Union, 1949 – present / Ed. T. Bernstein, Li H. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2009. P. 79–104.

Ven H. van de. Breaking with the Past: The Maritime Customs Service and the Global Origins of Modernity in China. New York: Columbia University Press, 2014.

Walker E. W. The Long Road from Empire: Legacies of Nation Building in the Soviet Successor States // Empire to Nation: Historical Perspectives on the Making of the Modern World / Ed. J. W. Esherick, H. Kayali, E. V. Young. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2006. P. 299–339.

Walker M. The 1929 Sino-Soviet War: The War Nobody Knew. Lawrence: University Press of Kansas, 2017.

Wemheuer F. Famine Politics in Maoist China and the Soviet Union. New Haven, CT: Yale University Press, 2014.

Westad O. A. Introduction // Brothers in Arms: The Rise and Fall of the Sino-Soviet Alliance, 1945–1963 / Ed. O. A. Westad. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 1998. P. 1–46.

Westad O. A. Struggles for Modernity: The Golden Years of the Sino-Soviet Alliance // The Cold War in East Asia 1945–1991 / Ed. Ts. Hasegawa. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 2011. P. 35–62.

Westad O. A. Struggles for Modernity: The Golden Years of the Sino-Soviet Alliance // The Cold War in East Asia 1945–1991 / Ed. Ts. Hasegawa. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 2011. P. 35–62.

White R. Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Widmer E. The Russian Ecclesiastical Mission in Peking during the Eighteenth century. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1976.

Wilson J. L. Strategic Partners: Russian-Chinese Relations in the Post-Soviet Era. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 2004.

Wishnick E. Mending Fences: The Evolution of Moscow’s China Policy, from Brezhnev to Yeltsin. Seattle: University of Washington Press, 2001.

Wolff D. Stalin’s Postwar Border-Making Tactics: East and West // Cahiers du monde russe. 2011. Vol. 52. № 2–3. P. 273–291.

Wolff D. To the Harbin Station: The Liberal Alternative in Russian Manchuria, 1898–1914. Stanford: Stanford University Press, 1999.

Worster D. Under Western Skies: Nature and History in the American West. New York: Oxford University Press, 1992.

Wu T. «Manzhouli jieyue» zhi xingcheng jiqi qianyin houguo zai tan // Manzhouli wenshi ziliao / Ed. Zhengxie Manzhouli shi weiyuanhui wenshi ziliao yanjiu weiyuanhui. N. p., 1995. Vol. 5. P. 1–17.

Xu Zh. Canjia Aotebao’er chezhan lüke zhanshe luocheng yishi jingguo // Manzhouli wenshi ziliao / Ed. Zhongguorenmin zhengzhi xieshang huiyi Manzhouli shi weiyuanhui. Hulunbeir: n. p., 2003. Vol. 9. P. 133–134.

Xu Zh. Zhong Su renmin youyi gong jianshe shimo // Manzhouli wenshi ziliao / Ed. Zhongguorenmin zhengzhi xieshang huiyi Manzhouli shi weiyuanhui. Hulunbeir: n. p., 2003. Vol. 9. P. 217–219.

Yamamuro Sh. Manchuria under Japanese Dominion. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2006.

Yang K. The Sino-Soviet Border Clash of 1969: From Zhenbao Island to Sino-American Rapprochement // Cold War History. 2000. Vol. 1. № 1. P. 21–52.

Young L. Japan’s Total Empire: Manchuria and the Culture of Wartime Imperialism. Berkeley: University of California Press, 1998.

Zatsepine V. Beyond the Amur: Frontier Encounters between China and Russia, 1850–1930. Vancouver: University of British Columbia Press, 2017.

Zhang Sh. Return of the Chinese Changchun Railway to China by the USSR // Manchurian Railways and the Opening of China: An International History / Ed. B. A. Elleman, S. Kotkin. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 2009. P. 171–194.

Zhang Sh. The Main Causes for the Return of the Changchun Railway to China and Its Impact on Sino-Soviet Relations // China Learns from the Soviet Union, 1949 – present / Ed. T. Bernstein, Li H. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2010. P. 61–78.

Zhonggong Manzhouli shi difang jian shi / Ed. Zhonggong Manzhouli shiwei «jian shi» bianxie zu. Beijing: Zhonggong dang shi chubanshe, 1997.

Zubkova E. Russia after the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1998 [Пер.: Зубкова Е. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945–1953. М.: РОССПЭН, 1999].

Zubok V. Gorbachev’s Policy toward East Asia, 1985–1991 // The Cold War in East Asia 1945–1991 / Ed. Ts. Hasegawa. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 2011. P. 265–288.

Zubok V. The Soviet Union and China in the 1980s: Reconciliation and Divorce // Cold War History. 2017. Vol. 17. № 2. P. 121–141.