— Бар-рышня, бар-рышня, — раздавалось над ухом Кати.

"Телевизор, что ли, работает? — подумала она. — И что за голос такой странный — мурчащий, пушистый какой-то голос? Пушистый? Голос? Бред!"

— Да, бар-рышня же! Вс-ставай!

"Если уж барышня, то почему на "ты"? — мелькнуло в голове.

— Ес-сли ты не вс-станешь сейчас-с же… Он уведет Гриш-шку в своё цар-рство.

Почему-то последняя фраза испугала Катю до такой степени, что она мгновенно распахнула глаза и подхватилась на постели…

Я — Катя Семëнова. Мне тридцать семь лет. Где этот… мурчащий? По инерции осматриваю комнату — привычную, обычную, до боли знакомую. В ней нет никого и ничего, что могло бы издавать хоть какие-либо звуки. Даже телефон по случаю выходного оставлен в кухне — там он лучше заряжается. Здесь, в моей спальне, розетка совсем расшаталась. Точно сон приснился. Странный какой-то сон… За закрытой дверью, в коридоре, нетерпеливо пляшет Джонни — я проспала дольше, чем обычно, и ему не терпится на улицу по своим собачьим делам.

— Эй, дружочек, ты совсем измаялся тут? Потерпи, малыш, сейчас твоя мамочка умоется, оденется и пойдем!..

Во дворе полно людей. И это плохо. Мне неуютно. Так и кажется, что во-он тот дедуля незнакомый с подозрением смотрит на меня.

В соседнем подъезде снова жильцы сменились. Две квартиры в нём сдаются — раз в год переезд случается обязательно. Сейчас новые жильцы въезжают — у подъезда разгружается грузовик. Я стараюсь не пялиться на новоиспеченных соседей. Тем более, что один из грузчиков почему-то навязчиво посматривает в мою сторону. Или мне это только кажется…

Но любопытство никто не отменял — взгляд то и дело отрывается от резвящегося вокруг куста на небольшой площадке перед входом в парк, Джонни и возвращается к ним, к новой семье, которая будет жить в соседнем со мной подъезде.

Мужчину, главу семьи, помогающего грузчикам, одетым в специальные комбинезоны с логотипом фирмы "Март. Погрузки и перевозки", я по своему обыкновению не рассматриваю. Мужчина пугает меня самим фактом своего наличия поблизости.

А вот женщина привлекает мой взгляд. Высокая, очень стройная, с длинными пепельными локонами, она одета так, словно не в новый дом переезжает, а, как минимум, на прием к английской королеве отправляется.

— Максим! Максим! Скажи им, чтобы поосторожнее были с этими коробками — там хрусталь! — нервничает она, сжимая в руках маленькую жемчужно-серую в тон костюму сумочку.

— Мам, а можно я к собачке подойду, — слышу я фразу, обычную для детей, впервые увидевших Джонни, и перевожу свой взгляд на мальчика лет шести, сидящего возле женщины на одной из коробок.

— Только не близко — иначе укусит! — командует его мать, даже не взглянув на ребенка. Конечно, у неё есть дело поважнее — за хрусталем следить нужно! У меня, как бы, тоже спросить можно было бы — кусается пес или нет! Но до меня ей дела нет. Меня для нее не существует… Мальчик уверенно шагает к Джонни, без опаски — чего бояться-то, если пёсик такой милаха и малыш? А то, что у Джонни — отвратительный характер, знают немногие…

— Стой, где стоишь! — говорю ему, как можно менее дружелюбно. Я умею так! Я недобрая тетенька! Он останавливается, не дойдя до нас с Джонни метров пять. И это меня устраивает. И меня и собаку. Дистанция — наше всё.

— Он, наверное, кусается? — спрашивает мальчик с милой улыбочкой. У них, у будущих мужиков, в детстве всегда такие милые улыбочки — ангелочек, милаха прямо! И не скажешь, что из него потом очередной монстр вырастет…

— Он отгрызает руки и иногда даже головы, — заговорщицким тоном без тени улыбки говорю в ответ и добавляю. — Напрочь.

Глупого пацана эта новость не пугает. Попробуй шокируй подобными словами современного ребенка, который играет в "Call of Duty" или подобные шутеры какие-нибудь! А они все играют… Он делает ещё один шаг в нашу сторону.

— Да у него же зубы, как зубочистки, тонкие — что он там отгрызть может? — поражается он. — Давай проверим? — говорю ему и протягиваю свою руку, выразительно глядя на его ладонь — мол, давай скормим псу твою конечность! Но мальчик решает продолжить наш увлекательный разговор, предусмотрительно спрятав ладошки в карманы штанишек.

— А скажите, как вашу собаку зовут?

— Джонни, — отвечаю я.

— Привет, Джонни, — очень вежливо говорит собаке мальчик. — А меня зовут Гришей…

Так, стоп! Где-то я недавно слышала это имя…

День проходит как обычно в выходной — ненавистное посещение пары магазинов, чтобы пополнить запасы продуктов и кое-каких вещей, приготовление обеда и ужина для себя, мамы и Джонни, вечерняя прогулка с последним, звонок Алёны с тысячей обязательных вопросов, будто она не в курсе скудных событий нашей жизни, вязание, сидя у телевизора, сон…

"— А ты-то кто такой? — спросила Катя, садясь на постели и обводя взглядом комнату.

"Нет-нет, не комнату, светёлку! Что за слово такое "комната"? Ладно бы уж горница, что ли!" — подумалось с радостью. Вспомнилось с восторгом, что так, светёлкой, ее светлый девичий уголок называла Дусенька — кормилица, любимица всей семьи, с детства опекавшая и обожавшая самую младшую из детей Малейкиных — Катеньку.

Девушке чудилось, что она проснулась после долгой болезни, после недельного, а может быть, и более долгого по сроку, забытья. Она хорошо помнила, что она — Катенька Малейкина, младшая дочь Фёдора Игнатьича Малейкина, члена городского собрания, важного и уважаемого всеми человека в городе. Помнила, что ей вот-вот исполнится восемнадцать лет и совсем скоро, вот совершенно на днях (спросонья только в памяти все не появлялась точная дата!) ее ждет бал, на котором будет и Мишенька Васнецов, молодой поручик, возвращающийся с Кавказа! Красавец Мишель с кудрявыми кудрями солнечным видением ворвался в ее утро! Катя помнила и знакомство их тогда, давно, почти два года назад, на катке! Он ведь всего на три года старше, а ей, гимназистке, казалось, что на целую жизнь — так был серьезен, так гордо и с воодушевлением рассуждал он о необходимости служить на благо Отечества! Помнилось с восторгом, как размахивая коньками, они шли по улице, вдыхая морозный воздух и считая ранние зимние звезды! С легким смущением вспоминалось, как ругалась маменька, что Катюша припозднилась и домой возвращалась по темноте! И еще более ругалась, когда узнала, что возвращалась она не с сестренками Шаинскими, подружками-соседками, а с Мишелем!

И хоть встреча эта запала в самую душу девушки, была она единственной. Потому что спустя ровно сутки после встречи Михаил Васнецов был отправлен к месту службы — на Кавказ, а она — обратно, в Мариинскую гимназию… И мимолетная встреча эта, казалось, должна была забыться, стереться из памяти, растаять зимним снегом, что мгновенно исчезает, ручьями разбегается по мостовым, стоит только пригреть весеннему солнышку! А нет… Не исчезла и не растаяла! Вылилась Мишенькиными письмами, полными обожания и надежды на будущую встречу. А сколько прекрасных слов писал Мишель о ней самой, о ее красоте — и что лучше нее не встречал девушки, и что покорен, влюблен до искр из глаз, что во снах ее видит… А на балу он будет — записку прислал с оказией, что к ее именинам, к 17 февраля, вернется!

Взгляд девушки, до того мечтательно скользивший по стенам девичьей светелки, медленно прошелся по столику у стены, тронул лежащие на нем любимые мелочи, подаренные маменькой к Рождеству: новое зеркальце на длинной ручке, гребень из слоновой кости — резной, камешками украшенный, бусы жемчужные белые, так красиво смотрящиеся в вырезе нового белоснежного платья, сшитого специально к балу! Катенька улыбнулась и только потом, заметив легкое движение на полу, вдруг увидела его — того самого, мурчащего, помешавшего ее сну!

— Жанни, проказник! — погрозила пальчиком рыжему коту-увальню, легко вспрыгнувшему на постель и тут же по-хозяйски развалившемуся на кровати у неё в ногах. — Ты чего мне спать не дал?

Приснится же такое — Жанни с нею во сне разговаривал!"…

— Эт-то что за зоопарк? Милочка, иди сюда, доченька! Посмотри, сколько твоя тетушка сделала для тебя игрушек! — прокричала Алена в приоткрытую дверь моей спальни и тут же передумала. — Хотя нет… Ванечка, придержи ее там, в кухне, я сейчас!

Усевшись на любимый широкий подоконник в своей комнате, я наблюдала, как Алёна, бормоча себе что-то под нос, быстро сгребала моих вязаных "детишек" и бросала их на кровать, совершенно не переживая, что у некоторых одежка отваливается, у кого-то (у кого есть) выбиваются из прически волосы, а кто-то теряет яблоки, сумочки, очки и другие запчасти. Потом сестра завернула всю игрушечную братию в покрывало и отодвинула этот сверток к спинке кровати.

— Лучше бы Милка зашла, чем ты! — проворчала я. — От нее меньше ущерба… Зачем ты их вообще трогала?

— Она ж, когда увидит, половину домой загребет! — возразила сестра. — Я их спрятала от ребенка!

— Ну и пусть бы забрала. Мне-то их куда девать?

И правда, куда мне девать их? Я вязала вечерами уже несколько лет. Носки, шапочки, шарфы, свитера себе, маме и семье Алёны. Но недавно увлеклась именно изготовлением игрушек — так увлеклась, что за три летних месяца, которые сестра с мужем и дочкой отдыхали на даче у Ваниных родителей, сотворила ровно двадцать вязаных животных и кукол. Последнюю неделю тоже вязала куколку, но эта работа пока была незакончена.

— Нет, жалко — красивые они у тебя получились! А что Милка? Растреплет всех, замусолит! Мала она ещё для такой красоты! Да и на нитках ведь волосинки там, ворсинки всякие. Выложи их фотографии в интернете! В «Одноклассниках» или «ВК»! Нет, лучше в «Одноклассниках» — я там часто подобное вижу! Хочешь, я Ванечку попрошу, он тебе прямо сейчас сделает страничку и нафоткает твоих зверушек? Между прочим, сейчас очень модно покупать деткам именно такие игрушки — ручного производства!

— Не надо Ванечку, — я даже подумать не могла о том, что муж Алёны зайдет в мою комнату, в мое убежище, куда только маме и сестре, ну еще Милке, можно! — Если мне будет нужно, я сама всё сделаю.

— Пойдем, посидишь с нами — мы торт принесли! Чаю попьем, — Аленка подошла ближе, остановилась, почти упираясь животом в мои колени. — Как ты тут без меня?

Как я? Да так же, как всегда. Один день — точная копия предыдущего. Новый месяц — повторение того, безымянного, который подошел к концу, а этот год ничем от того, предыдущего, не отличается…

— Нормально я. Как всегда. Иди, чай с мамой и с твоими попей. Ты же знаешь, не смогу я есть с вами.

Ни есть, ни пить, ни сидеть рядом с другими людьми долго не могу. Пятнадцать лет назад меня не просто изнасиловали, меня уничтожили, как личность, как человека, превратили в больное психически, сломленное существо без желаний, без стремлений, без воли к жизни.

Я иногда задумывалась о том, почему до сих пор живу, для чего Я нужна на земле. И по всему выходило, что нет от меня толку, нет пользы. Нет у меня цели, нет будущего. Ненавидя себя за слабость, презирая себя с самого первого дня после того кошмара, я все-таки покончить с собой не смогла… Хотела, несколько раз пыталась, но не смогла… Слабое безвольное существо не способно даже на такую малость — убраться из этой жизни!

У меня, конечно, было оправдание — мама, Алёна, Джонни… Надежды не было, веры не было, жизни не было… А я почему-то продолжала жить.

Я еще помнила наивные девичьи мечты, которыми было переполнено сердце девчонки-студентки до той вечеринки — хотелось встретить красивого, умного парня, встречаться-влюбляться. Туманно думалось о том, как я буду счастлива с любимым потом, в будущем, когда у нас будут дети… Обычные такие мечты, которым не суждено было сбыться.

Работая в полиции, я, наверное, так никогда не уставал — ноги гудели, подошвы стоп буквально горели огнём. От голода буквально потряхивало — утром, кажется, была чашка кофе с сухарем. Или это было вчерашним утром?

Хотелось пожрать… Не поесть, а именно пожрать — горячего борща со сметаной, например! Стоило представить себе бордово-красный наваристый бульон с обязательным ломтем свинины на косточке, как рот наполнился слюной — сто лет не ел такой роскоши!

И сегодня не съем. Потому что у меня дома снова гости.

— Папочка! Наконец-то! Я так тебя ждала!

Дочка бросилась на шею и повисла, как обезьянка, покрывая поцелуями щеки. Только ради нее я каждый день приходил в этот дом, чувствуя себя в собственной квартире гостем, чужим, ненужным, инородным элементом. Моя соседка "по общежитию", а по-совместительству, юридически жена, но фактически — жена бывшая, Инна, жила жизнью особенной, как принято было говорить в ее компании — богемной. Она была поэтессой и, соответственно, вращалась в околохудожественных кругах. В нашей квартире вечно отирались бородатые художники, всклокоченные писатели, пьяные поэты и бесконечные ценители талантов этих "великих", но пока недооцененных обществом гениев.

Выставить их за дверь было делом простым. И я выставлял. Не раз. Только Инна уходила в подобные нашей квартире "заведения", а иногда гораздо более запущенные, заполненные всяческим сбродом, вместе с Маринкой. Разве мог я позволить, чтобы ребенок, которого растил почти с пеленок, жил по чужим углам рядом с вечно пьяными, часто склонными к агрессии и самоуничижению, людьми?

Если бы хватило ума в те годы, когда все у нас с Инной было хорошо, настоять на удочерении Маринки, сейчас бы просто отобрал ее и всё! Но по документам и по крови, она была не моей дочерью. А значит, чтобы отобрать ее у родной матери, нужны очень веские причины. А вечеринки и друзья Инны таковыми вовсе не являются. Поэтому я терпел. Пока терпел. Но собирал улики. Постепенно готовился к тому, что рано или поздно должно было случиться. Инна ошибется, а я это зафиксирую. Возможности и средства для этого у меня есть…

— Что там у нас сегодня? — я кивнул в сторону гостиной, где за закрытой дверью слышались приглушенные голоса.

— Сегодня по-минимуму, только Черкашка, Любонька и Хомячок.

— А что так? И даже Смирновского нет? — надо же, заявились только самые близкие друзья Незабудки, так в их кругах называли мою формально все еще жену.

— У них там горе какое-то. Вроде бы, помнишь, такой дяденька, в берете черном, что в прошлом году у нас неделю жил, умер. Смирновский ушел разузнавать. У них — траур.

— Пьют?

— Пьют, — с тяжелым вздохом ответила Марина.

"Пьют" — это плохо. Это, к счастью, не часто бывает. Иногда обходится без алкоголя — соберутся, стихи почитают, повосхищаются и расходятся. Или, что тоже случается, моя благоверная отчалит куда-нибудь и до полуночи мы с Маринкой предоставлены сами себе и наслаждаемся одиночеством.

А ведь сам виноват! Ведь видел, какая она! И, что скрывать, десять лет назад восхищался ее необычностью, ее возвышенностью, ее талантом! Это потом оказалось, что гораздо приятнее, когда жена встречает тебя с борщом на кухне и одна, чем с вечными стихами, тебе посвященными, но и с публикой!

На кухне был извечный бардак — посуда, окурки в пепельнице, крошки хлеба на изрезанной, местами прожженной клеенке, служащей нам скатертью. И ведь чего, казалось бы, такого трудного — пойти и купить нормальную посуду, продукты, мебель, в конце концов? Да только мне вечно было некогда, а ей, видимо, не нужно…

— Ты ела сегодня? — Маринка из-под моей руки, открывшей холодильник, с интересом заглядывала вслед за мной внутрь агрегата, имевшего внутри все, что угодно, даже почему-то черные чернила в пластмассовом тюбике, только не имевшего еды…

— Ага. Она мне сварила два яйца и отдала последний кусочек хлеба. Но это было, когда я из школы пришла, — и как бы извиняясь передо мной, девятилетняя девчонка добавила. — Есть очень хотелось… Ничего не оставила. А денег, чтобы в магазин сходить за пельменями, она мне не дала. Сказала, чтобы ты сам о еде для себя позаботился.

И я бы, конечно, никуда сейчас не пошел. Мне бы в душ и завалиться спать. Но голодные глаза дочки, которую Инна, утонченная, всегда болезненно худая, считала толстой и кормила очень скудно, заснуть все равно не дали бы! Задушив, вспыхнувшую было адским пламенем в мозгу, ярость сильнейшим усилием воли, я накинул куртку и зашагал в круглосуточный продуктовый, расположенный на соседней улице.

Уже потом, наминая вместе с Маринкой вечные пельмени, с тоской следил за ее жадными взглядами, бросаемыми в сторону пакета конфет, приобретенных "на десерт". Сука! Как я докатился до такого? Как дожился до того, что стал тряпкой в собственном доме? Почему, в конце концов, не устрою слежку за этой тварью, почему не отберу у нее ребенка?

Голос разума тут же возражал: "Вспомни, дорогой, что вышло из этого в последний раз! Вспомни, как она обвиняла тебя в педофилии! Вспомни, как рыдала в отделении участковой полиции, утверждая, что ты "не так" смотришь на Маринку, "не так" держишь ее за руку, "не так" укладываешь спать! И особенно упор делала, тварь неблагодарная, на то, что "девочка ему неродная"! И ей, конечно, никто не поверил. И доказательств у нее никаких не было и быть не могло. И подобные вещи можно было легко опровергнуть, проведя экспертизу с участием детского психолога и гинеколога на крайний случай. Но разве я мог подвергнуть свою девочку такому позору? Да и старые друзья в полиции не давали никаких гарантий, что я через суд смогу забрать девочку у родной матери, не лишенной прав, не имевшей приводов, не замеченной ни в чем предосудительном (о чем несколько лет назад, когда все у нас было хорошо, ещё работая в полиции, кстати, я позаботился сам!).

— Пап, давай я посуду помою? — Марина подхватилась со своего места, выхватывая и мою тарелку.

— Ну, помой, — сыто откинувшись на спинку стула, ответил я, дико мечтая закурить, но никогда не делая этого при ребенке.

— Пап, а можно я завтра с Анжелой и Лизой посижу в кафе, помнишь на пути из школы есть такое с пальмами?

Я было уже открыл рот, чтобы сказать, что в ее возрасте рановато еще по кафе ходить, но вдруг осенило — е-мое, у Маринки же завтра день рождения! А сюда подружек она привести не сможет! Да и угощать девчонок здесь мать не станет. А, возможно, ребенок стесняется того, что в нашей квартире вполне могут находиться чужие нетрезвые люди и поэтому не хочет вести одноклассниц в свой дом…

— Марусь, я тебе денег дам. Угостишь девчонок. Справишься сама?

— Па, ты забыл, что мне уже почти десять? Конечно, справлюсь! — она заулыбалась, расцвела, затарахтела тарелками.

Инна хорошо одевалась, следила за собой, имела маникюр и шикарные волосы. Ее шкаф был заполнен одеждой, хотя в последний год я совершенно не снабжал ее деньгами, а еду для себя и Марины, частенько подъедаемую гостями, покупал сам, оплачивая также налоги, коммуналку и всяческие квартирные нужды. Инна нигде никогда не работала. Но деньги имела. Я уже давно не вдавался в подробности, где она их брала, хотя догадаться, каким местом зарабатывала моя ненормальная бывшая, было нетрудно.

Маринку одевал я. Инна иногда покупала ей совершенно не применимые в реальной жизни ребенка кружевные платьица с перчатками до локтя, сарафанчики до пят и туфли на высоченной платформе. Маринка носить это отказывалась, как и все дети в ее возрасте мечтая о джинсах, балахонах, кроссовках. И носила в основном пару купленных нами штанов, серенький спортивный костюм и школьные сарафаны с белыми блузками и футболками.

— Марин, может, на выходных съездим в магазин и что-нибудь тебе купим? — осторожно начал я, намекая на подарок ко дню рождения.

Я был уверен, что она поймет мой намек и сама расскажет, что хочет получить в качестве подарка на праздник, но Марина почему-то промолчала. Подозрения возникли в тот момент, когда, уже собираясь подняться из-за стола и помочь ей, я поймал быстрый и какой-то, то ли разочарованный, то ли обиженный взгляд. Уселся обратно, напряженно обдумывая — не обещал ли я ей чего-то уже? Не просила ли она о чем-то?

Что-то неясное, непонятное крутилось в голове, словно был уже разговор… словно… И вот если так подумать, какая это мелочь — забыть о желании ребенка, о его просьбе! Ну, жизнь же от этого не прекратится? Нет! Я же обеспечиваю, кормлю-пою, одеваю, люблю, в конце концов… Но вечное чувство вины перед этой девчонкой, лишенной самого главного — семьи — мучило, изводило сердце. Хотелось подарить ей чудо, сказку, порадовать, сделать так, чтобы хохотала, веселилась, чтобы глаза светились от счастья!

— Марин, а хочешь, я за вами завтра заеду в школу и в кафе отвезу?

Намыленная тарелка выпала из ее пальцев, звонко стукнув о раковину. Она на секунду замерла на месте, а потом запищала, размахивая мокрыми руками, резко развернулась и бросилась мне на шею.

— Правда? И с нами посидишь?

— Угу.

— А потом… потом нас в кино отвезешь?

Я улыбнулся — правильная тактика у ребенка, нужно брать быка за рога, пока есть такая возможность!

— А как же домашнее задание?

— Пап, ты что? Какая домашка? Завтра же пятница!

И хоть еще вчера о том, чтобы выложить фотографии своих работ в интернет, я совершенно не думала, после ухода Алёны с семейством, неожиданно для себя уселась за компьютер.

Создавать группу в "Одноклассниках" оказалось делом увлекательным — выискивать подходящие картинки в интернете, придумывать надписи, загружать фотографии моих игрушек и эти фотографии делать, возясь с фонами и даже подсветкой. Долго думала, как назвать себя, кем представиться. О том, чтобы настоящее имя и фото показать всему миру, не шло и речи.

Нашла картинки девушек для аватарки. Долго разглядывала и выбрала — красавицу в платье с кринолином. Ну, а что, можно же помечтать? Легкомысленная шляпка на голове, завитки волос у лица, открытая улыбка — воздушное, милое создание, располагающее к себе, счастливое, такое, каким я никогда не стану…

Имя придумалось в то мгновение когда картинка заняла своё место в окошечке в левом верхнем углу экрана. Барышня! А саму группу назову: "Барышня со спицами"! Здорово как!

…Два дня после создания группы я ждала реакции, надеялась на возможные заказы. И не-то, чтобы я очень нуждалась в деньгах, просто хотелось, чтобы дело моих рук кому-то понравилось, чтобы оценили, увидели, может быть, совсем немного, восхитились даже! К концу первой недели после создания пылу поубавилось. А через месяц он исчез совсем.

Сегодня вечером, скорее по привычке, чем в надежде увидеть сообщение от возможного заказчика, я включила компьютер. И увидела!

Марк Изотов:

— Здравствуйте, Барышня! Скажите, ваши игрушки продаются?

Ух, ты! Не может быть! Здорово! Какой-то мужчина хочет купить… Хотя, если подумать, зачем мужику игрушки? Эти подлые существа могут использовать мои поделки, как предлог, чтобы подкатить. Это женщина могла бы игрушку вязаную искать для своего ребенка. А мужики, они, детям разве игрушки покупают? И если вдруг покупают, разве они заказывают их по интернету?

Конечно, самый простой способ что-то узнать об этом человеке и из полученной информации выудить понимание того, есть ли у него вообще дети или их нет, это залезть на его страничку. Что может быть проще? Только не для меня. Я не могу. Это тоже самое, что зайти в дом к незнакомым людям, это то же самое, что приблизиться к человеку, рассмотреть его вблизи, а мне такое не нужно! Я не хочу и не могу! Я боюсь, что могу увидеть знакомое лицо и вдруг понять, что ОН написал именно МНЕ, а не просто вязальщице игрушек!

Я долго сомневалась, но не смогла удержаться — всё-таки набрала ответ, успокаивая себя тем, что ОН в любом случае находится сейчас далеко от меня. Он был в сети.

Барышня:

— А вы с какой целью интересуетесь?

Буквально через несколько секунд пришёл ответ — он что, сидит и гипнотизирует мою страничку?

Марк Изотов:

— У меня дочке скоро исполнится 10 лет, и она хочет вязаную игрушку. Точнее, она хочет куклу. Говорит, что сейчас в моде какие-то куклы из ниток, у которых есть только глаза, а носа и рта нет. Вы такую смогли бы связать?

Именно такую Я и вяжу сейчас! Почему-то стало радостно — надо же, кому-то ещё, кроме меня, такая прелесть нравится! Тем более, что четыре красавицы во всевозможных одежках уже готовы!

Барышня:

— Да, Я вам сейчас фотографии пришлю. У меня есть похожие на ту, которую вы описываете.

Пока он рассматривал фотографии, я перечитывала переписку, цепляясь взглядом за имя мужчины — надо же, а я своего бычка-громовержца назвала Марком! Почему-то вдруг стало смешно! Вчера только пришивала бирочку с именем бычку. Имя придумала неспроста — вычитала на каком-то сайте, что "Марк" переводится с греческого, как "молот". Ну вот и назвала, ведь тридцатисантиметровый бычок был связан в образе бога-громовержца, типа героев " Марвел" — с плащем героя, кувалдой в копытах и знаком супергероя на груди.

Что меня заставило сделать то, что я вдруг, неожиданно для себя сделала, я объяснить бы, наверное, никогда не смогла, только почему-то взяла и отправила ему фотку быка, именно ту, где хорошо видна была бирочка с именем. Потом опомнилась, удалила, но было уже поздно… Тут же пришло сообщение.

Марк Изотов:

— Две беру — Марка и куклу в розовой юбке. Сколько они стоят, как перевести деньги и как нам встретиться, чтобы я смог их забрать?

Два первых вопроса были просты. Цену я давно подсчитала, как советовала одна знакомая девушка-вязальщица, давно продававшая свои игрушки, потом урезала её до минимума, а деньги решила переводить на с трудом созданный недавно Яндекс. Кошелек и написала сразу же:

Барышня:

— По 900 рублей каждая.

На самом деле, за эти деньги едва-едва окупится материал, ушедший на изготовление игрушек — нитки, глазки, ткани, волосы для куколки, ботиночки из кожи для бычка… Но сам факт того, что кому-то мои игрушки понравились настолько, что их готовы были купить, стоил гораздо больше денег!

Марк Изотов:

— Как забрать?

И ни слова о том, что дорого! Ура! Я даже подхватилась со стула и заплясала вокруг него от избытка чувств. Потом села, вспомнив, что совсем не продумала момент доставки. Как же их ему передать? Личная встреча совершенно исключена…

Барышня:

— Вам завезет, куда нужно, мой родственник. Пишите адрес.

Он неожиданно воспротивился.

Марк Изотов:

— Так не пойдет. Я не хочу обременять. Давайте, я сам заеду.

Только как объяснить совершенно незнакомому человеку, как рассказать, что даже на минутную встречу с ним я не смогу решиться? Не напишешь же, что я психически ненормальная и до ужаса боюсь мужчин?

…Утром на площадке меня и Джонни уже поджидал Гриша. В руках пакетик, в пакетике открытая и ополовиненная упаковка от кошачьего корма. Два дня назад, когда мальчик протянул пакетик мне, убеждая, что корм собачий от корма кошачьего практически ничем не отличается — он знает наверняка, он пробовал… Я не смогла отказать. Джонни тоже не смог. Более того, корм из кролика, как значилось на упаковке, очень понравился моему псу. Настолько, что Гриша получил позволение почесать за ушком.

— Кать, а можно с вами погулять?

— Ты же говорил, что мама не разрешает от дома далеко уходить, а мы с Джонни до конца парка доходим! Вдруг она выйдет, а тебя нет на месте?

Гриша расстроенно вздохнул. Я уже давно поняла, что он буквально до дрожи боится свою мать и не брала его с собой не потому, что не хотела, а потому только, что эта высокомерная, недобрая женщина могла отругать мальчика, расстроить его.

А он оказался очень милым — открытым, добрым, общительным, веселым. Была в нем какая-то искра, что-то располагающее, привлекающее к себе.

— Кать, а вечером вы во сколько гулять выйдете? Как обычно в восемь?

В соседней комнате надрывным, слезливо-пьяным голосом моей жены вещалось:

…Не думай, что здесь — могила, Что я появлюсь, грозя…Я слишком сама любилаСмеяться, когда нельзя!

И кровь приливала к коже, И кудри мои вились…Я тоже была, прохожий! Прохожий, остановись![1]

Мне не спалось. И дело было вовсе не в том, что в комнате Инны набирали обороты поминки или что там на этот раз происходило… Шуметь, драться и делать что-то подобное после моего возвращения домой эти долбанные интеллигенты не посмели бы, потому как бывали мною не единожды биты, выбрасывались неоднократно на улицу, сдавались в полицию. Меня боялись. Но все равно ходили в мой дом! И, сука! Я ничего с этим не мог поделать! Развестись с Инной, означало потерять Марину, оставить ее одну с "этими". А кто знает, на что способны они в пьяном угаре на своей, не на моей, территории? А Инне я бы даже котенка не доверил, не говоря уж о девочке, которую считал своей дочерью!

Может, я не понимаю чего-то? Может, сам виноват — не оценил метаний творческой души бывшей жены? И как же это всё достало! Как же достало-то! С легкой завистью вспомнился друг и напарник Олег Якунин, с которым вместе пять лет назад ушли из полиции, сменив серые будни оперов на веселую жизнь детективов собственного агентства, специализирующегося на розыске людей. Он и его жена Светлана — образец любящей семьи, где заботятся друг о друге, где ждут по вечерам домой…

Усилием воли заставил себя думать о работе, о деле, которое знал и любил. Розыск людей — не единственное, чем мы занимались. За последние годы чего только не делали! Собирали доказательства измены жены для важного дипломата, параллельно уголовному отделу расследовали дело о хищении крупной партии бриллиантов, поступивших на склад фабрики ювелирных изделий "Аметист", кучу всего еще… и даже разыскивали породистого кота старой генеральши, загулявшего по случаю весны. Наши услуги стоили дорого, работа выполнялась качественно… и всегда выполнялась, чего не скажешь о полиции. Поэтому клиентов было предостаточно.

И завтра, как обычно, будет нелегкий день! И завтра снова в конце него возникнет соблазнительная мысль остаться на работе или, наконец, ответить взаимностью на влюбленные взгляды нашего нового администратора, милой девушки Альбины, дипломированного юриста, между прочим, и отправиться не домой, а куда угодно, только подальше отсюда! И завтра я снова приду сюда, проклиная Инну, обстоятельства, нехватку времени и усталость…

Единственное, что радовало — это воспоминания о том, как сегодня в кафе принес для Маруськи из машины большую коробку, перевязанную алыми лентами. Закрывал глаза и видел восторженное, восхищенное, изумленное дочкино лицо. Помнил, как, уронив стул, она бросилась навстречу, как дрожащими руками развязывала ленты. Как кривились ее губы, не от недовольства, нет! От явно сдерживаемых слез радости! От счастья!

…И с благодарностью вспоминал незнакомую женщину, называвшую себя в сети Барышней, которая зачем-то собрала в подарочную коробку помимо заказанных мною вязаных игрушек, море всяких милых мелочей — энциклопедию для девочек, заколочки для волос, детский лак для ногтей, наушники, сладости! Все это было красиво переложено стильной упаковочной бумагой, украшено какими-то бусиками, цветочками, открыточками. И вдруг меня осенило — да она ж затратила больше, чем я ей заплатил!

Сон пропал окончательно. Глухо загудел включенный компьютер. В двенадцать ночи она была в сети. Не зная, с каких слов начинать благодарить ее, я просто сбросил с телефона несколько фотографий, где Маринка с подругами разбирает коробку, где прижимает к себе игрушки, где счастливо хохочет, размахивая игрушечным быком.

Барышня:

— Спасибо вам огромное! Вы очень-очень порадовали меня!

Э-э… хм… Это ж должны были быть мои слова? Или я что-то не так понял? Несколько раз перечитал, пытаясь вникнуть в смысл фразы. ОНА МЕНЯ благодарит! ОНА!

Марк Изотов:

— А как вы порадовали меня! И меня, и мою дочку! И, по-моему, всех посетителей кафе, не говоря уж о подружках моего ребенка! Она сейчас обложилась вашими игрушками и спит… Это вам спасибо! А мне совершенно не за что!

Барышня:

— Здорово, когда отец так любит свою дочь, так заботится о ней!

Марк Изотов:

— Я думаю, это естественно.

Барышня:

— Да, вы правы… Наверное. Просто я не помню своего отца. Он давно умер, еще когда мы с сестрой были маленькими. Я очень рада, что сделанные моими руками вещи кому-то так понравились! Не думала, что испытаю такие чувства приятные!

Марк Изотов:

— Я бы хотел заплатить за всё остальное, что было в коробке. И за саму коробку тоже. Я знаю, что все эти "мелочи" стоят немало и как бы не больше того, что я перевел вам за игрушки.

Барышня:

— Я не возьму ваших денег. Это от чистого сердца.

Марк Изотов:

— Я обижусь на вас!

Барышня:

— Мы с вами совершенно незнакомы. И никогда не увидимся! Обижайтесь на здоровье!

Улыбающиеся смайлы говорили мне о том, что девушка шутит. И ничего такого особенно веселого написано не было. Но я ловил себя на том, что губы невольно растягиваются в улыбке. Почему-то хотелось поговорить с ней. И это совершенно не важно, что мы абсолютно не знакомы. Даже, наверное, это хорошо — не нужно обрисовывать весь бред, в который превратилась моя жизнь!

Марк Изотов:

— Разрешите вам задать вопрос? Это очень важно для меня.

Не понимал, зачем пишу это, ведь, в принципе, можно было позвонить Олегу или даже сестре, если бы уж так припекло поговорить по душам. Они бы выслушали, посоветовали… Хотя все их советы были мне давно известны. Я даже мог воссоздать наш возможный разговор с каждым из них дословно. Сейчам мне хотелось взгляд со стороны увидеть — услышать мнение постороннего, незаинтересованного человека. Просто она была единственной, с кем в соцсетях я общался не по работе.

Барышня:

— Спрашивайте!

Марк Изотов:

— Хотел спросить: "Что нужно женщине для счастья?" Но, наверное, проще так сформулировать: "Что нужно для счастья человеку? "

Барышня:

— Не уверена, что знаю ответ, но могу предположить, что семья, наверное, дети в первую очередь.

Марк Изотов:

— Тогда так: что нужно женщине ещё, если у нее есть уже и семья, и ребёнок?

Барышня:

— Деньги?

Марк Изотов:

— А если и деньги есть?

Барышня:

— А что это за феномен такой, счастье? Оно есть?

Марк Изотов:

— Ой, только не говорите, что с вами не было такого, чтобы… ну, эйфория, удовольствие от жизни, от всего в ней происходящего, когда все хорошо и, кажется, скоро будет ещё лучше!

Барышня:

— Может, и было, но я этого не помню.

Марк Изотов:

— А что помните?

Она долго не отвечала. Я видел, что печатает, сочиняет что-то, но в итоге после почти получасового ожидания на экране появилась всего одна странная строчка…

Барышня:

— Вам этого лучше не знать.

Она отключилась, а я ещё долго перечитывал наш диалог и понять не мог — чем обидел, что написал не так.

Зачем отвечала ему вчера? Зачем переписывалась? Может быть потому, что это был в тот момент для меня не мужчина, не представитель ненавистного мне противоположного пола, а просто человек, выражающий свои мысли, задающий свои вопросы? Я ж не видела его! А на аватарке изображено что-то настолько мелкое, что разобрать черты лица было попросту невозможно.

Укладываясь спать, я почему-то то и дело подходила к компьютеру, словно ждала еще одного сообщения от него. И уже потянувшись рукой к мышке, чтобы выключить, внезапно сделала совсем другое — несколькими щелчками открыла его профиль…

Глаза уставились на фотографию мужчины. Сердце на мгновение замерло, а потом понеслось вскачь, как мячик с горы. Мне казалось, что чужие мужские глаза на фотографии видят меня насквозь, видят все мои страхи, всю мою поднаготную! И меня на части разрывали два противоположных ощущения — страх и желание рассмотреть, увидеть… запомнить. И, наверное, впервые в моей жизни второе пересилило первое.

Из скромных пяти фотографий выбираю портрет. Смуглая или загорелая кожа, чёрные брови вразлет. Глаза карие, яркие, смеющиеся. Аккуратный нос, легкая улыбка, приподнимающая один уголок губ чуть выше другого, короткая стрижка, темные волосы, но не чёрные, скорее коричневые, насыщенного медового оттенка, совсем немного вьющиеся, небрежно откинутые назад. Интересное лицо. Запоминающееся. А самое главное… Самое главное, что лицо это было не страшным! Не отталкивающим, не пугающим, а наоборот, притягательным, таким странно-привлекательным, что я долго не могла оторвать от него взгляд.

"Мне не страшно, потому что он далеко," — убеждала себя. Этот человек находится где-то там, в самом дальнем от меня конце города! Мне ничего не угрожает! Я никогда не встречусь с ним. И совершенно нет причины его бояться! Этот мужчина вчера всего лишь спросил мое мнение, как… человека, как… женщины?

Я понять не могла, зачем уселась снова за компьютер! Зачем, вместо того, чтобы отправиться спать, вдруг залезла в чат с Марком Изотовым и начала печатать. Просто его не было онлайн… А когда он там появился, я, увлеченная своими мыслями, быстро формирующимися в текст, не заметила…

— Счастье — это когда соседи и знакомые смотрят на тебя с любопытством потому, что ты — интересный, красивый человек, а не потому, что знают о тебе что-то такое, что тебе самой забыть хочется, то, что они до конца своих дней помнить будут и говорить новым своим знакомым: "Это та, помнишь, о которой я тебе рассказывала вчера! Да-да, бедная…" Счастье — это когда ты не лишний, не за чертой, не за гранью общих интересов, общества всего… Это когда ты вместе с людьми. Это отсутствие одиночества в общем… Наверное…

И вдруг, перебивая мою следующую мысль, еще не успевшую сформироваться, на экране появилось:

Марк Изотов:

— Это когда тебя понимают, да? Помните, как в фильме "Доживем до понедельника"? Старый такой был когда-то, чёрно-белый ещё…

Барышня:

— И это тоже. Понимают, принимают, без жалости, без подозрения, как равного, как обычного человека.

Марк Изотов:

— А каким по вашему должен быть мужчина в семье?

Хороший вопрос. А главное, задан он человеку, который абсолютно, совершенно ничего в этом не смыслит — ни в мужчинах, ни в семейных отношениях!

Барышня:

— Не знаю. Я никогда не была замужем.

Марк Изотов:

— Правда? Извините за вопрос, но вы, наверное, молоды? Я не хотел бы показаться вам дяденькой, который в сети пристает к девочкам. Просто нужен был совет. Очень нужен. И именно женский совет. И, желательно, человека, который ничего о моей семье не знает. Чтобы объективно…

Все можно было прекратить — и общение это непонятное, и странное желание мое читать сообщения от него. Можно было просто написать сейчас, что так, мол, и так — да, я — молодая девушка, и мне неинтересно переписываться с вами.

Барышня:

— Мне тридцать семь. Просто моя жизнь не сложилась. Совсем. Поэтому мои советы — курам на смех…

И вдруг неожиданное.

Марк Изотов:

— Вы любите читать?

Барышня:

— Обожаю.

Марк Изотов:

— Что именно?

Барышня:

— Все — от любовных романов до фантастики, даже Зигмунда Фрейда на досуге…

Марк Изотов:

— Серьезно? Фрейд… это интересно?

Барышня:

— Хм… Ну, не так, как можно подумать… И ответов на свои вопросы пока не нашла.

Марк Изотов:

— А какие вопросы тебя мучают?

Я долго не могла решиться написать правду. Но он сейчас казался мне не совсем реальным человеком — так, картинка на экране, буквы, складывающиеся в слова. И почему-то захотелось поделиться… Почему-то хотелось рассказать ему… Пусть не все, пусть не самое главное, но выплеснуть, выдавить из себя, описать что-то из бед, отравляющих мою жизнь. Я даже не заметила, что мы уже перешли на ты…

Барышня:

— Хочу понять, как такого изгоя, как я, вернуть в общество обычных людей?

Написала. Отправила. Потом только стало стыдно и за то, что зачем-то рассказываю об этом чужому человеку, и за то, что я такая — больная, ненормальная, а этот… красивый мужчина теперь об этом знает! И почему только? Почему вдруг стало так важно, что обо мне думает какой-то человек? Почему вдруг захотелось, чтобы он написал что-то ободряющее, что-то хорошее в ответ? Только бы не начал сейчас неискренне убеждать меня в обратном, в том, о чем понятия не имеет, в том, что я — прекрасна, что все мы имеем недостатки…

Марк Изотов:

— Ты уверена, что нужно туда возвращаться? Может быть, свой, особенный мир, лучше? Только близкие люди… А общество, оно, никуда не денется — пусть существует параллельно!

Барышня:

— Мои близкие люди — это старенькая мама и такой же старенький шпиц.

Зачем, вот зачем я это пишу? Чтобы он меня пожалел? И вдруг…

Марк Изотов:

— Давай встретимся?

Минут десять я невидящим взглядом всматривалась в эти два слова. Потом только дошло. Волна ужаса подняла волосы на затылке дыбом, прошлась по всему телу, судорогой сведя пальцы на левой руке. И я, выдернув шнур из розетки, выключила компьютер.

Не могу заснуть. Знаю, что нужно расслабиться… Не только тело расслабить, но и мозг тоже — выбросить из головы все мысли, все тревоги, думать только о том, о чем думается, что само, без напряжения, без усилий формируется в голове… А думается о переписке с Марком Изотовым. Я расслабляюсь, выбрасываю из головы все лишние мысли и… ловлю себя на том, что продолжаю "беседовать" с ним! И даже представляю себе его ответы!

"— Зачем нам встречаться?

— Поговорим. Пообщаемся. Как все. Ты же хотела вернуться в социум — вот и будет такая возможность!

— С тобой пообщаемся?

— Ну, а с кем? Со мной, конечно.

— С тобой я не могу.

— Почему это?

— Потому что ты мужчина!"…

… - Потому что ты — мужчина! — с нажимом, как само собой разумеющееся, сказала Катенька Грише, прижимая к кровоточащей ссадине на щеке мальчика белоснежный носовой платок. — А ревущих мужчин мне в своей долгой жизни видеть пока не приходилось!

— Какая же она долгая-то у тебя, барышня? Вот у деда Мирона — долгая, а у тебя — так… У тебя и коса ещё белой не стала!

Катенька отвлекала мальчика разговором, а сама осторожно уводила его к своему дому. На вид ребенку было лет пять-шесть, а может, и того меньше — грязный, с давно нечесанными вихрами, торчащими в разные стороны из-под старой, рваной шапки, он встретился девушке, когда та возвращалась с учёбы. Мальчик воровал на торгу, куда Катенька с подружкой Варварой по пути из гимназии зашла за петушками.

И ведь понятно, что воровал не от хорошей жизни — вон какой худющий, одна кожа да кости! Тулупчик не по размеру, в заплатках, этого скрыть не мог! Но ведь нехорошо это…

Толстая торговка пирогами и булками грозилась в другой раз, как увидит его, сразу жандармов позвать! А он так быстро убегал, так ловко уворачивался от множества ловящих рук, так петлял по торговым рядам, что напомнил Катеньке зайца, из последних сил удирающего от гончих! И смешно было — не поймали ведь, и горько — если поймали бы, никто бы не посмотрел, что он совсем ещё малыш, наказали бы жестоко.

А нашла она мальчика случайно. Расставшись с Варенькой у её дома, пошла дальше вдоль по мостовой, скрипя подошвами новеньких сапожек по слепящему глаза, искрящемуся в лучах солнца, снегу. Он выскочил из подворотни и врезался в неё сбоку. Оба упали в сугроб.

Со двора с палкой наперевес бежал старичок, махал своим оружием и ругался. Катенька быстро догадалась, что, видимо, и здесь мальчишка успел набедокурить! Споро подхватилась с земли и, запихнув его к себе за спину, собралась давать отпор обидчику, да только делать этого не пришлось — старичок то ли плохо видел и попросту не заметил мальчика, то ли решил не связываться с приличной барышней — выкрикнув напоследок: "Ну, я тебе покажу!", махнул ещё раз палкой и повернул обратно.

Катенька не стала сразу расспрашивать, что еще успел натворить мальчик, и даже не подала вида, что видела его недавно на торгу.

— Как тебя зовут? — спросила, как можно ласковее.

— Гринька! — ответил мальчик, настороженно поглядывая на неё.

— Пойдешь ко мне в гости? Я тебя петушком угощу!

Он боялся. И в гости точно не хотел. Но петушок, вытащенный из кармана и показанный мальчику, легко сумел перебороть страх. Растирая кровь по щеке Катенькиным платочком, Гриша ответил:

— А батька твой меня не поколотит?

— А у меня дома только старенькая нянечка да кухарка. Они добрые. А больше никого. Маменька с папенькой к брату в гости уехали в Борщень. Знаешь, где это?

— Где? — любопытные глазенки уставились на девушку.

— Ну, деревня далеко от города! Теперь хоть бы к балу успели вернуться. У моего старшего брата, он там, в Борщени, с семьей в имении живет, вчера сын родился — вот родители на крестины-то и отправились!

Так за разговорами, отвечая, почему её не взяли в Борщень, на каких конях поскакали, да чем угощают на крестинах, они пришли к дому…

…Вечером после работы, наскоро поужинав и погладив выстиранную вчера куртку, я вместе с Джонни сходила в продуктовый за молоком и яблоками, а потом, занеся продукты домой, решила отправиться в парк — собаке прогулки в магазин было явно недостаточно. Раньше, когда Джонни был помоложе, такой тяги к пешим прогулкам за ним не наблюдалось, а пару лет назад вдруг взял, да и полюбил! И я привыкла каждый вечер подолгу ходить, благодаря чему, наверное, сильно похудела в последнее время.

Мы уже возвращались домой — лето заканчивалось, и в девять вечера начинало темнеть. Чуть в стороне от сидящих на скамейках пенсионеров снова в одиночестве гулял мой новый друг — Гриша Мерцалов.

— Привет, Джонни! Привет, Катя! — мальчик радостно бросился навстречу. Нет, ну, это, на самом деле, странно — ребенок который вечер сам по себе, одинокий! За ним никто не присматривает, никто не покрикивает с балкона, проверяя, на месте ли он, не пропал, не исчез ли, — так делала в нашем с Аленкой детстве мама.

— Привет, Гриша! — улыбнулась я.

Мальчик стойко выдержал мой трехдневный негатив, явно показанный при знакомстве, и сумел расположить к себе любопытством своим, жизнерадостностью и искренним взглядом, который как бы говорил без слов: "Хоть ты не гони меня! Поговори! Послушай!" Я знала отчего так бывает, как такой взгляд появляется у человека… От одиночества. Когда люди вокруг имеются, и ты окружен заботой, да только нет того человека, кому искренне интересно, что ты думаешь, что видел по пути домой, что смотрел по телевизору, что ел, в конце концов, на завтрак! Это такое необычное одиночество, когда ты и не один вроде бы формально, но на деле — никому не нужен, неинтересен…

Мне тоже всегда было одиноко. Мама в силу возраста говорила на строго ограниченные темы — Милочка с Аленой, болячки, сериал любимый и новости от нескольких подружек, с которыми общалась на лавке у подъезда или во времена сезонных обострений, когда "проклятый радикулит" не позволял выходит из дому — по телефону.

На работе в архиве мы, конечно, дружили с девочками и любили поговорить. Но городок у нас небольшой, а значит, невелик размерами и наш архив. Пять сотрудников были рассредоточены по огромному зданию, заполненному стеллажами с документами, подшивками, папками, стопками… А работы было море! Мы и виделись-то утром-вечером, да на обеде, когда в специальной маленькой комнатке накрывали маленький столик, питаясь не каждый своим, принесенным из дому, а все вместе, как бы вскладчину, щедро выставляя незамысловатые повседневные блюда.

Алену теперь, после рождения Милы, я видела достаточно редко — и это понятно, у сестры была семья, любимый муж, дочка. А вечерние короткие разговоры с нею часто прерывались плачем ребенка или важным вопросом от Ивана…

Вот, пожалуй, и весь мой круг общения… Ну, разве еще с соседками иногда остановлюсь возле дома, да к старушке-коллеге, давно вышедшей на пенсию, заеду накануне праздника.

Мы с Гришей были родственными душами. Поэтому, наверное, так сразу потянулись друг к другу. Вот уже который вечер встречались возле подъезда и, отыскав свободную лавочку или просто отойдя подальше от любопытных взглядов пожилых соседей, болтали, играли с Джонни, смотрели ролики в его телефоне.

— Кать, а можно я завтра с вами в парк схожу? Во сколько вы выходите? — в нашем доме были дети, но как-то так получилось, что подходящих Грише по возврасту не оказалось — две девчонки постарше, парень-студент и малышня детсадовского возраста. А далеко уходить, к соседнему дому например, он явно не решался — видимо, родители не позволяли.

— Можно. Только у мамы разрешения спроси! Скажи, что я обещаю за тобой приглядеть!..

— Лёнька, что там у нас? Чего подняли ни свет ни заря?

Звонок помощника, хорошего исполнительного парня, специализирующегося в нашей команде на слежке и всевозможном техническом оснащении, Леонида Трофимова, в шесть утра был неожиданным — обычно все наши дела могли подождать хотя бы до восьми. Частная детективная контора — дело такое, это вам не государственная круглосуточная служба — можно не бояться опоздать на работу. Правда, и окончания смен на было — порой без сна, без еды, в постоянных разъездах проходили не дни — недели!

— Товарищ майор, — по уставному, как пять лет назад, отчеканил Трофимов. — У нас ЧП. Пропал ребенок.

Сон исчез моментально — в такой ситуации порой счёт идет на минуты. А тот факт, что обратились именно к нам, означать мог следующее — либо полиция ничего сделать уже не может, либо имеются какие-то подозрения на тот счёт, куда делся пропавший, и тогда полиция может не то, что не помочь, а даже спугнуть возможного похитителя!

Я заметался по комнате, вытаскивая из шкафа смену чистого, правда, неглаженного белья — жена уже давно подобными проявлениями заботы себя не утруждала.

— Через полчаса буду. Собирай всех. Позвони в отдел, если родственники туда уже обращались. Если нет, все равно звони, обрисуй ситуацию… Впрочем, сам знаешь…

Отключился, вспомнив что мы не на службе и вовсе не обязательно, как старшему по званию, раздавать приказания сейчас. В нашей команде все всё знают и без слов.

…- Привет, дорогой! — Ольга с улыбкой шагнула навстречу, поцеловала в небритую щеку, прижалась на секунду сбоку, окутав, как в кокон, в аромат своих духов. — Рубаха мятая, небритый… Не завтракал, наверное? Сейчас кофейку сделаю с блинчиками — вчера своим пекла! И рубаху сними — поглажу! Нехорошо руководителю, и та-акому мужику красивому вот так ходить…

— Не успел с утра… А с вечера не подумал… Олька, уходи от своего Димки ко мне! На руках носить буду!

Потянувшись к пуговицам, начал быстро расстегивать — знал, что к месту сможем выехать только через полчаса, Олег с Тимуром опаздывали. Они жили дальше всех, на окраине.

— Ох, не соблазняй! Куда ты от своей грымзы? А я от своего выводка? Слу-ушай, как Маринкин день рождения прошёл? Я тут ей футболочку купила, сейчас принесу, — взяв рубаху, наш собственный эксперт-криминалист, Ольга Иванова, ушла в свой кабинет, перед дверью почему-то остановилась, словно что-то добавить хотела, но потом передумала и, качнув головой, скрылась из комнаты.

Та-ак, что тут у нас по мальчику? На столе лежало заявление от матери, набранное на компьютере — Ленька уже успел, молодец, фотография ребенка и набросанное от руки описание — возраст, рост, имя, некоторые данные о родственниках. Вгляделся в лицо, запоминая, фиксируя в памяти детские черты, пробежал глазами скупые строчки — первый класс закончил, семь лет, бабушка в другом городе, здесь родственников нет, отчим, родной отец… сидит? Та-ак, за что сидит? Не указано? Эх, Лёнька-Лёнька, ты ж не пацан какой-нибудь, не первый год в нашем деле!

— Трофимов! — прокричал, не вставая из-за стола — знал, услышит или он или Альбина, молоденькая девчонка-администратор, закончившая недавно юридический.

По опущенным в пол глазам Леонида было понятно сразу, что о своем проколе он уже знает.

— Извини, товарищ майор, так получилось…

Ну, если уж "товарищ майор", а не просто Марк, как было принято у нас, то дело совсем плохо.

— В полицию…, - начал я.

— Да, запрос сделал на его отца. В течение часа Перекальский обещал прислать.

— Почему не узнал у матери, за что он сидит? — я искренне этого не понимал — забыть Трофимов не мог однозначно.

— Марк, сейчас увидишь ее и поймешь сам…

— Да что там с мамашей-то не так?

— Там такая сука, что забываешь, как дышать, от страха.

Через час мы с Олегом сидели в просторной квартире с окнами, выходящими на городской парк, свежеотремонтированной, обставленной новенькой недешевой мебелью. Олег допрашивал, я внимательно осматривался, то и дело с интересом перебегая глазами с хозяйки на ее мужа. Вот именно так хотелось их называть. Она — "хозяйка", а он — всего лишь "муж"! Причем без права голоса и возможности самостоятельно принимать решения. Отвечает на вопросы Якунина только с ее разрешающего кивка, смотрит глазами, полными обожания.

Объективно сказать, причина тому есть. Мерцалова Анна Сергеевна — женщина потрясающей красоты, утонченная, ухоженная, одетая так, словно собралась на парад, с макияжем… в такой-то ситуации, кажущемся просто абсурдным, неуместным, вызывающим даже, хотя мейк-ап аккуратен и в меру! Он — полная противоположность, серенький, невзрачный, щупленький, с лысиной в полголовы. Странная пара. Ну, не пара совершенно!

— Давайте уточним еще раз, — напирал Олег. — Когда в последний раз вы видели сына?

— Сколько можно задавать один и тот же вопрос? — возмущалась она, гневно сверкая яркими синими глазами. — Я уже и вам, и вашему… этому, как там его, говорила. Вчера я забирала его из школы.

— Нашему сотруднику, Леониду Трофимову, вы говорили, что видели в последний раз сына вечером, когда укладывали спать, — спокойно уточнил Якунин.

Путаясь "в показаниях", она совершенно не тушевалась, словно не для нее сейчас было жизненно необходимо точно рассказать об обстоятельствах, предшестовавших исчезновению ребенка, словно это мы пришли ее допрашивать, а не она сама нас позвала!

— Не помню, что я там вашему странному "сотруднику" говорила — я в шоке была! Неужели вы не понимаете? У меня ребенок пропал!

— Вы уверены, что он пропал вечером? — выдержке Олега я сейчас мог только позавидовать, он говорил всё тем же ровным голосом.

— Да. Не ночью же?

— У него в этом городе есть друзья? Родственники? Кто-то, к кому мог пойти ребенок?

— Нет. Никого нет. Вы что, думаете, что он мог сам уйти из дому? Вы в своём уме вообще? Ему всего семь лет!

Мне дико захотелось встать с мягкого, удобного кресла, шагнуть к этой бабе и, схватив за плечи, встряхнуть ее, да так, чтобы зубы клацнули, чтобы спесь с нее слетела вмиг! Что за бред такой, сука, — каждое слово из нее клещами вытягивать приходится! Да ещё и недовольна она! Наши вопросы, вполне объяснимые и адекватные, ей неправильными, видите ли, кажутся! Неужели не понимает, что ее ребенка сейчас какой-нибудь маньяк убивать может? Неужели не понимает, что нужно торопиться и в ее интересах быстро, четко и, как можно более полно описать все, что касается мальчика?

Но Олег спрашивал. Она, пусть и окольными путями, отвечала. Я думал. Нужно было успокоиться, нельзя так выходить из себя, тем более из-за клиентов. Но эта тупая баба просто выводила меня из себя! Я вообще в последнее время стал женоненавистником — Инну убить готов… а ведь когда-то любил. Взгляд скользил по новым обоям, шторам, в окно…

Там, на небольшой площадке перед домом Ленька с Тимуром опрашиваюли соседей — беседовали со старичком в черном, чем-то напоминающем женский, берете и с тростью в руке. На скамье возле них сидела старушка, чем-то неуловимо похожая на этого старичка — сестра, что ли? Старик рассказывал, старушка согласно кивал. Я видел, как Лёнька отвлекся — посмотрел куда-то в сторону. И я посмотрел вслед за ним. От парка по узкой тротуарной дорожке шла девушка с собачкой, похожей на одуванчик на тонких лапках. Лёнька что-то сказал ей. Девушка испуганно шарахнулась от него, инстинктивно дергая поводок, собака начала оглушительно лаять — это было слышно даже через стекло, даже на втором этаже! Старушка стала яростно креститься. Старик пал на скамейку, стягивая с головы берёт и вытирая им лицо. Тимур схватился рукой за сердце. Я, забыв, где нахожусь, улыбался — милый одуванчик чуть не довел до инфаркта пятерых людей! И, в первую очередь, похоже, свою хозяйку — девушка только испуганно покачала из стороны в сторону головой и явно не смогла ни на один вопрос Трофимова, всё время что-то говорящего, ответить.

…Я зависаю, разглядывая ее. Красивая девушка. Невысокая, стройная. Одетая в спортивный костюм, но при этом выглядящая так изящно, словно на ней красивое платье, словно она в королевском наряде, словно не в кроссовках, а на каблуках — плечики развернуты, подбородок приподнят. Волосы… С моего места хорошо видно, как лучи утреннего августовского солнца горят в ярких, каштановых, с рыжим отливом, пушистых волосах чуть ниже плеч. Они небрежно перекинуты на одно плечо. Эх, не понимаю, зачем такую красоту так варварски обстригать? Никогда не понимал стремления к коротким стрижкам у современных девушек — всегда был неравнодушен к длинноволосым…

Что-то настораживало в ней. Только что? Взгляд, опущенный в землю? Явный страх перед моими ребятами? Нежелание отвечать на вопросы — бросив пару слов Трофимову в ответ, девушка развернулась к подъеду и ушла…

Утром смутно помнилось что-то невероятно сказочное, необычное… Медового цвета петушок на гладко струганной длинной палочке, детский смех, запах безумно вкусных щей, которыми, вроде бы, я сама кого-то угощала, да еще, пожалуй, желание вернуться туда, в зимний вечер, где я была кому-то нужна… Только кому? И зачем?

Ночной сон быстро забылся, рассеялся с темнотой вместе. Зато оставил после себя какое-то волнение, предчувствие необычное, странное.

В это утро мальчика на площадке не было. Три дня подряд до этого был. А теперь вот не было. Странно! Очень странно, ведь именно на сегодня мы с ним договаривались вместе выгулять в парке Джонни. Вчера я его с собой не взяла — Гришина мама без спросу не разрешала уходить далеко от дома, а спроситься у неё было почему-то никак нельзя.

Выгуляв Джонни, я спешила домой — нужно было собираться на работу в последний перед отпуском день. Возле столика со скамейками, где вечерами любили сидеть пожилые жители нашего дома, со стариками Голубевыми разговаривали двое чужих мужчин. Стараясь остаться незамеченной, я ускорила шаг. Но, когда проходила мимо, один из них вдруг позвал:

— Девушка!

От страха я даже не поняла, что он от меня хочет, дернулась в сторону. Джонни разразился оглушительным лаем. А я, с трудом выдавив из себя что-то вроде: "Простите, я очень спешу", скрылась в подъезде.

Быстро собравшись на работу, выглянула в окно, чтобы убедиться в том, что эти мужчины ушли со двора. Поняла, что уже можно — путь свободен, двор абсолютно чист. Обулась, взяла сумочку и… успела только шагнуть в сторону входной двери — раздался звонок.

В спальне заворчала мама:

— Катя, кого там принесло в такую рань?

Мама знала, что чужому человеку я ни за что не открою дверь — просто не смогу. Поэтому начала одеваться. С её радикулитом сделать это быстро было невозможно. Кто-то за дверью позвонил снова. На цыпочках, словно мои шаги можно было расслышать снаружи, я прокралась к двери и заглянула в глазок.

Я сразу узнала. Неважно, что маленькая линза глазка искажала. Это был Марк Изотов! За моей дверью… В моем доме! Зачем? Для чего? Он меня искал? Он же предлагал встретиться! Он меня нашел?

Самый страшный кошмар, который только мог мне присниться, сейчас воплотился в жизнь — я понадобилась мужчине! Что он хочет от меня?

Ни за что бы не открыла. Но мама… Она-то не знала! А я дар речи потеряла — сказать ей что-либо просто не смогла.

Дверь распахнулась. И я, как в замедленной съёмке, наблюдала за тем, как Марк Изотов улыбается, как говорит что-то, чего я, оглушенная шквалом эмоций, просто не слышу! И смотрит на маму… потом на меня… С интересом, но явно без узнавания! Он меня не узнает? Или… Что это значит? Я изо всех сил постаралась взять себя в руки, заглушить чувство страха и паники, охватившее меня, и вслушаться в диалог, который у мамы и Марка уже завязался.

— Да что вы говорите? Да как же так! — удрученно качала головой мама. — Да он же совсем ещё малыш… Был!

— Почему вы решили, что именно "был"? — тут же спросил Марк. — Мы уверены, мальчик найдется! Раз вы его знали, то помогите нам, расскажите обо всем, что помните!

Мальчик… Чужие люди во дворе… Расспрашивают… Гриша не пришёл сегодня… У Гриши явные проблемы в семье… Мама странная… Паззл в моей голове сложился и, запихнув свои страхи поглубже, я заговорила с мужчиной. Сама!

— Я общалась с мальчиком вчера вечером.

Мне хотелось спрятаться за дверь, закрыть лицо руками, сбежать или хотя бы сделать пару шагов назад, увеличивая расстояние между нами. Но я стояла рядом с ним и даже… Даже медленно, но уверенно смогла поднять взгляд вверх и посмотреть в его глаза!

Я давно не смотрела людям в глаза. Да. Не могла. Понимала, что из-за этого некоторые, особенно редкие новые знакомые могут плохо думать обо мне. И тот факт, что я не находила в себе сил выдержать чужой взгляд, был неприятен самой, словно преграда какая-то существовала между мною и остальными, словно я недостойна… но не могла. Просто не находила в себе сил.

А тут вдруг смотрю в глаза! Да еще мужчине. Но просто Гриша пропал… Просто это был знакомый-незнакомый человек, который очень любит свою дочь и считает красивыми мои игрушки. Просто помимо обычной неприязни и страха, именно к Марку Изотову я испытывала еще и нечто похожее на расположение.

И какие же у него были глаза! К своему стыду я забыла о Грише. Я потерялась. Я выпала из действительности. Утонула, забылась… Даже комнату, привычные предметы и мамино удивленное лицо, перестала замечать, словно размылось все вокруг, словно отошло на второй план. Ни страха, ни боли, ни прошлого — все исчезло, растаяло, растворилось… в темно-карем, почти черном, омуте его глаз.

И мыслей в голове никаких, только сердце от страха барабанную дробь в груди выстукивает, да ногти до боли впиваются в ладони.

— Мы можем с вами поговорить? — спрашивает он мягко, словно с ребенком разговаривает, и взгляд не отводит, только ресницами на секунду глаза прикрывает. И мне бы, воспользовавшись секундной передышкой, оторваться от его взгляда, спрятаться в свою раковинку, а лучше всего, сбежать в свою комнату и запереть дверь, но я вдруг замечаю, какие у него ресницы — чёрные, длинные, изогнутые… И искренне удивляюсь — разве такие бывают у мужчины? И разглядываю его дальше. И отвечаю, не задумываясь над тем, что говорю. Отвечаю одновременно с мамой.

Я:

— Да, можем.

Мама:

— Нет, Катя не может.

Я ахаю — дошло, наконец, что делаю! Накрыло пониманием — я сама чуть не впустила его к себе! Нельзя! Ни в коем случае нельзя! Мама теряет дар речи. Последний взгляд, брошенный на Марка, прежде чем я скрылась в своей комнате, успевает впихнуть в мою память его удивленный вид и бровь, чуть изогнувшуюся в немом вопросе.

Десять минут я общаюсь в маленькой, напоминающей оранжерею или джунгли тропические, кухоньке с Натальей Аркадьевной и понимаю уже, что эта женщина толком ничего о мальчике и его семье не знает. А то, что знает, уже нам с Олегом известно. А вот Катя (я услышал и запомнил, как её зовут) помочь могла бы. И я почти готов был спросить у её матери, чем напугал, почему она так неожиданно скрылась в своей комнате. Но не успел.

Она пришла сама. Нерешительно, словно была гостьей, а не хозяйкой, в этом доме, замерла в дверном проеме. Несмело, будто ища поддержки, посмотрела на свою мать. Наталья Аркадьевна снова казалась мне удивленной, будто впервые видит свою дочь! Странные какие-то женщины. Загадочные. Непонятные.

Но тем меня и зацепившие… Ну, конечно, если по-честному, то зацепила только Катя. Вблизи она была ещё привлекательнее, чем из окна квартиры Мерцаловых. Волосы оказались рыжими — яркого, насыщенного цвета. "Сколько ей лет?" — думалось отчего-то. — "Ну, не двадцать пять уже, но и точно не сорок". Я так навскидку определить не мог — ни седины, ни морщин заметно не было. Светлая кожа, как у всех рыжих, зелёные глаза — пугливые, нерешительные… Только взгляд странный — словно боится меня, словно пересиливает себя, чтобы смотреть. Но всё-таки смотрит. И странно так смотрит — с неподдельным интересом, изучающе, словно и хочет смотреть, и не хочет одновременно…

— Я думаю, вдруг поможет в поисках то, что Гриша мне рассказывал, — робко произносит она, не сходя с места и опустив глаза в пол.

— Нам сейчас каждая мелочь важна, — говорю несомненное, обычное в таких случаях, а сам почему-то взгляд от неё оторвать не могу. И думаю о том, как в одном человеке сочетаться может такая яркая, такая вызывающе красивая внешность и робость, неуверенность в себе? Современные женщины, хоть мою Инну взять, цену себе знают и умеют пользоваться своими плюсами. Нет, Изотов, не зависай на ней снова! Ты что, бабы не видел? Как дикарь в самом деле!

Но уговоры не помогали — я снова смотрел, снова любовался изгибом губ, тем, как соблазнительно они двигаются, когда она говорит, как в глубине её рта виднеется кончик розового язычка…

— … тоже рассказывать? — вопросительные нотки в её голосе привели в чувство. И я, словно вынырнул из толщи воды — очнулся, вдохнул глубоко, вдруг поняв, что, оказывается, не дыша смотрел в её рот! Сука! Что со мной? Ну это же обычная женщина! А я ни слова не слышал! Только голос ее отпечатался в сознании, а что она там говорила…

— Вы меня извините, я задумался, — с ужасом подумал, что и дальше сосредоточиться не смогу, а ведь, вполне возможно, Катя была последней, кто видел мальчика, значит, допросить её нужно как можно внимательнее. — Разрешите, я позову сюда своего помощника?

— Нет! — категорично и в один голос выкрикнули они обе. Я удивился, но расспрашивать, почему нельзя, конечно не стал.

— Хорошо. Ладно. Тогда давайте по порядку, — сказал и достал из кармана блокнот и ручку, указал Кате на стул возле Натальи Аркадьевны, справедливо полагая, что рядом со мною она ни за что не сядет.

— Дня два назад он рассказывал, что убежит из дома, потому что мама его не любит. Он говорил, что поедет искать отца. Но мне тогда казалось, что Гриша просто поругался с матерью, поэтому и сказал так. Я пыталась объяснить мальчику, что ссоры у всех бывают, что в детстве я тоже с мамой часто ругалась. В общем, старалась успокоить его. И мне показалось, что он согласился с моими доводами.

— Что он рассказывал об отце? — быстрый взгляд на меня и она вновь пряталась за веером из темных ресниц, отгораживалась и отвечала так, словно сама с собой беседу вела.

— Отец его родной где-то далеко живет. Вроде бы в Сибири…

— Отец его сидит в тюрьме. Срок немаленький. Мерцалов Святослав Игоревич, — Ленька уже успел получить инфу от Перекальского до выезда сюда, поэтому о родном отце мальчишки я был хорошо осведомлен. — Уехать к нему мальчик никак не мог бы. Мать Мерцалова живет в Краснодаре с семьёй младшего сына, Гришиного дяди. Как думаете, Гриша мог бы в такую даль один отправиться? Вообще, раз вы с ним общались, как считаете, мальчик был склонен к побегу из дома? Для нас сейчас очень важно понять, он сам ушел или его кто-то увел, выкрал?

В поднятых на меня зеленых глазах плескался такой ужас, что мне казалось, Катя сейчас просто упадет в обморок или начнет биться в истерике. Глаза стали огромными, зрачки расширились, заполняя радужку. Руки, сложенные на коленях, сжались в кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели. В моей голове промелькнула странная мысль — взять за руку, успокоить, сказать, что, вполне возможно, последнее мое предположение не соответствует действительности.

Но версии нужно было отработать все. Да и, собственно говоря, когда было такое, чтобы мы успокаивали свидетелей? Бред же? Бред! И с чего бы я должен брать за руку чужого, малознакомого человека?

Сосредоточился. Заговорил максимально спокойно, максимально доверительно и тщательно подбирая слова:

— Вполне вероятно, мальчик находится у кого-то из друзей. И вернется сам. Но, раз уж его мать обратилась к нам, мы обязаны отработать все версии…

Я хотела рассказать ему о том, что Барышня и Катя Семенова одно и то же лицо. И должна была. И так было бы возможно что-то узнать о ходе поисков Гриши — уже под своим настоящим именем просто написать Марку Изотову в соцсетях. И если бы я призналась сразу, то можно было бы запросто объяснить и себе, и ему, зачем я ему написала! Но я не призналась. И поэтому совершенно не понимала, что заставило меня это сделать.

Однако, когда в полдвенадцатого ночи Марк появился в интернете, я, до этого честно искавшая в сети образец юбочки для новой куклы, и только иногда украдкой проверявшая страничку, тут же написала:

— Доброй ночи, Марк! — и отправила, не сумев придумать, что же такого спросить у него, о чем рассказать.

Да и вообще не понимала, зачем пишу! Хотя нет, понимала. Он же не знает, что я — это я? Точнее, он не знает, что Барышня — это я, Катя Семёнова! А значит, я могу притвориться обычным человеком! Могу обмануть… обмануться! И пообщаться с мужчиной.

Столько лет я жила и не хотела иметь ничего общего ни с одним представителем противоположного пола. Столько лет искренне верила в то, что среди них нет хороших людей, что в глубине души даже самого распрекрасного семьянина живёт похотливый монстр, способный изнасиловать, унизить только потому, что сильнее, только потому, что так хочет.

Что заставило меня передумать? Ничего. Я продолжала так считать. Но… Он понравился мне. Да, я больна. Да, я психически не совсем нормальна. Но я вовсе не дура. И нет никакого смысла врать себе самой.

Закрой глаза Катя… Закрой. Что ты видишь? Что видишь ты спустя целый день? Прожив целый день с того момента, когда Марк Изотов вошёл в твой дом и ты разговаривала с ним? Ты видишь красивое лицо, умный, проницательный взгляд. Глаза его видишь?

— Вижу.

В такие глаза можно смотреть вечно. Кроме мамы, кроме Алены, кроме пары коллег по работе и давней подружки — старенькой Евдокии Петровны, которая когда-то была начальницей в архиве, а потом, выйдя на пенсию, частенько приглашала тебя на чай, в чьи глаза ты, Катя, могла смотреть? До сегодняшнего дня ни в чьи. Но ни у мамы, ни у Алены, ни у, тем более, Евдокии Петровны, не было таких потрясающих глаз, как у Марка Изотова…

Марк Изотов:

— Милая Барышня, добрый вечер! Я очень рад, что ты мне написала. Пообщаемся? Ответишь на один вопрос?

Барышня:

— Да. Да.

Марк Изотов:

— Ты безумно красноречива!

Сделав над собой усилие, я тоже перешла на ты. А что, он же далеко? Он же меня не видит! Он даже не знает, кто я!

Барышня:

— Даже не представляешь, насколько… Шучу. На самом деле, я нелюдима, молчалива сверх меры и жуткая злюка.

Марк Изотов:

— А еще ты здорово умеешь врать. Игрушки для детей описанный тобою монстр вязать просто не смог бы! Ты — милая барышня, скромная, добрая, красивая… Расскажи мне, какая ты, только честно!

Барышня: — Я никакая. Меня нет. Марк Изотов: — А я тебя вижу! Ответить я не смогла — меня охватила паника! ОН МЕНЯ ВИДИТ! Он подглядывает за мной! Следит! Я заметалась по комнате, судорожно ища место, куда бы было можно забиться, подобно раненому зверю — спрятаться, укрыться от его глаз! Звук входящего сообщения заставил чуть ли не ползком добраться до экрана компьютера и прочесть:

Марк Изотов: — Вижу в том смысле, что очень хорошо себе представляю!

Больная, ненормальная дура! Ну, конечно, он не может видеть тебя сейчас! Хотя бы потому, что он за компьютером сидит у себя дома. Продышавшись и успокоив сошедшее с ума сердце, я написала ответ.

Барышня:

— И какой же ты меня представляешь?

Ответ пришёл очень быстро. И снова чуть не довел меня до инфаркта.

Марк Изотов:

— Невысокая. Стройная. Волосы длинные рыжие. Глаза зелёные. Веснушки на носу….

Он догадался, кто я? Как? Я ведь не могла выдать себя! Но, кроме длины волос, все подходит! Придумать, что написать в ответ, я не смогла. Он успел первым.

Марк Изотов:

— Не угадал, наверное. Смешно, но с сегодняшнего дня мой идеал женщины выглядит именно так!

Я была сбита с толку. Что все это значит? Как это понять? Он сейчас говорит, то есть пишет о том, что я, Катя Семёнова, ему… понравилась?

Барышня:

— Странный какой-то у тебя идеал получился! А где же в списке длинные ноги, большая грудь, белоснежная кожа?

Я написала, отправила, ужаснулась тому, ЧТО именно написала, но, гипнотизируя экран, с нетерпением ждала ответа.

Марк Изотов:

— Это было бы слишком скучно. Признавайся, похожа? Или ты другая?

Барышня:

— Ладно, не буду тебя мучить. Сейчас пришлю фото.

Довольно хихикая, я нашла в интернете фотографию упитанной тетеньки лет этак пятидесяти пяти и отправила ему.

Пять минут… Пять долгих минут, пока я смеялась, представляя его лицо, он ничего не писал в ответ.

Марк Изотов:

— Красивая. Особенно тебе идет эта восхитительная бородавка над верхней губой!

Какая такая бородавка? Нет, у меня… А, ну да, Что-то такое есть на фотке. Я хохотала. До слез. И остановиться не могла.

— Катюш, — в комнату заглянула мама, напугав до полусмерти. — У тебя все в порядке?

— Мам, ты меня напугала! Нормально все! Просто… я анекдоты читаю.

Краем глаза я заметила, как недоверчиво и удивленно покачала головой мама, но, когда она ушла, была рада — можно было продолжать!

Барышня:

— Вот объясни мне, почему женатый мужчина, имеющий дочь, по ночам переписывается в соцсетях со всякими барышнями?

Марк Изотов:

— Коварная женщина! Расслабила, развеселила, а потом… бац! И убила одним вопросом. Ты не поверишь, если я напишу правду. Не хочу выглядеть лжецом в твоих глазах. Это я по поводу жены сейчас… Но вообще, я — хозяин детективного агентства и в соцсетях работаю. Ищу информацию. И общаюсь вот так, не по работе, только с тобой.

— Значит, я единственная? — зачем, зачем я это пишу? Провоцирую, заигрываю, делаю то, что мне не свойственно, чуждо даже! И получаю такое удовольствие от этого, какого никогда не ощущала! Я ведь с мужчиной сейчас общаюсь! Что же Я делаю, Господи? Но он далеко ведь? Мне же ничего, совершенно ничего, не угрожает!

Он долго не отвечал. Просидев перед экраном компьютера полчаса, не меньше, я с тяжелым разочарованным вздохом собралась идти спать. И тогда пришло сообщение. Целое письмо. О том, что они с женой — чужие друг другу люди. О том, что она, совершенно не стесняясь, приводит своих любовников под его крышу, о том, что он терпит всё это потому, что любит дочь. И что девочка ему не родная, что не успел, не додумался вовремя ее удочерить, а теперь вот никак не может выгнать бывшую жену — вместе с нею уйдет ребенок. О странной компании жены-поэтессы, о вечных гулянках, обернутых в блестящую шелуху творческих вечеров, о притонах, в которые превращаются эти вечера к утру… О своем одиночестве. Об этом больше всего. О том, что к сорока годам хочется простого семейного тепла, хочется, чтобы ждали, чтобы переживали и звонили из дому, если задержался на работе, хочется женской нежности — не сиюминутной, отдаваемой ради мгновений страсти, а сладкого трепета настоящих чувств, нежелания расставаться и радостных поцелуев при встрече. Чтобы у порога, при возвращении домой встречали, бросаясь на шею. Чтобы ревновала, хоть он повода и не давал. И он бы любил. И был бы верен. И никогда не посмел бы обидеть. И в конце, наверное, перечитав и разочаровавшись в себе самом, Марк добавил: "Вот такой я. Не герой, в общем и целом".

О том, что Марк Изотов может врать, я ни на секунду не подумала, даже мысль такая не закралась в голову. Другое ошеломило, почву из-под ног выбило… Я как-то привыкла думать о мужчинах как о маньяках, как о насильниках, практически повально склонных к жестокости и агрессии. Я не знала… Я не задумывалась, что бывают другие мужчины.

А когда от одиночества и тоски сжималось сердце, я думала о ненависти к ним, черствым и бездушным, одинаковым в своей природе, ну, а о о том, что и среди них есть ЛЮДИ, даже мысли не допускала!

— Барышня! — тоненький голосок под Катиным окошком послышался в тот момент, когда, разбуженная стуком в стекло, она приоткрыла форточку, забравшись коленями на узкий подоконник.

— Чего тебе, Гринька? — сегодня ей было не до мальчика. Сегодня вечером Катя ехала на бал! И мысли о Мишеньке Васнецове, о танцах, о приближающемся счастье, всю ночь мучили бессонницей…

…Я никогда не спала днем, а уж вечером так тем более. Проснулась и резко села на диванчике у телевизора. Я помнила! Помнила сон! И Гриньку! И Катю… то есть себя в образе молодой девушки! И то, как кормила мальчишку в темном чулане большого дома со старинной мебелью и скрипящими половицами — моего дома, богатого, красивого; дома, в который нельзя было открыто привести мальчика-оборвыша с улицы.

И его рассказ. О том, что это — последняя наша встреча, что отец отдал его в услужение к помещику Радулову, которого мальчик страшно боится, и о котором ходят страшные слухи, якобы он в полнолуние пьет кровь маленьких детей. И его, Гринькину, кровь скоро выпьет!

Я проснулась и села, ошарашенная мыслью. Гринька-Гриша — это же как будто о соседском мальчике сон! И фамилия Радулов в памяти отложилась, засела крепко, словно я твердо знала, что она обязательно пригодится.

Третий день в отпуске тянулся долго. Я вязала, готовила, снова вязала. Я обходила стороной компьютер, к которому тянуло словно магнитом. Мысли крутились возле одной фразы: "Вдруг ОН что-то написал мне?"

И да, конечно, я пыталась себя убедить в том, что общаюсь с Марком Изотовым исключительно с целью иметь возможность узнать от него, как идут поиски Гриши. Но… решиться и написать ему что Барышня-вящальщица и Катя Семенова — одно лицо, никак не могла, а значит, спросить его о Грише — тоже.

Уже который вечер ровно в половину двенадцатого он появлялся в сети. И я, конечно, больше первой не писала ему! Он писал сам. Рассказывал истории, когда-то происходившие на работе, шутил, задавал вопросы, иногда казавшиеся мне странными, отвечал на мои, присылал смешные картинки… Мне казалось, я знаю Марка Изотова всю жизнь, и вместе с тем ощущение чего-то нового, чего-то будоражещего мысли и душу, не покидало, заставляло жить в предчувствии, в волнении. Я не могла понять, нравится ли мне это состояние или оно меня пугает, но оно делало мою жизнь другой, оно заставляло меня ощущать себя живой! И, как я ни уговаривала себя прекратить это общение, решиться на это никак не могла.

Он был умен, грамотен, интересно строил предложения — я читала сообщения Марка, словно небольшие отдельные истории, наполненные важным скрытым смыслом. Я пыталась разгадать этот смысл. И казалось мне, в каждом слове так и сквозит, так и сочится: "Я хороший! Поверь мне!"

Сегодня вместо обычного "Привет!", он прислал мне цветы. Картинка с ромашковым полем вызвала улыбку и, ответив стандартное "Спасибо!", я задумалась, что бы мне отправить в ответ.

Марк Изотов:

— Я бы мог подарить тебе настоящие. Не так… Я бы хотел подарить тебе настоящие!

Барышня:

— Вспомни мой портрет, который присылала тебе несколько дней назад и сразу передумаешь!

Марк Изотов:

— Барышня, я завтра уезжаю.

Он — мужчина. Он уезжает. Месяц назад я даже представить себе не могла, что буду переписываться с мужчиной! А сегодня стало грустно от того, что больше этих переписок не будет! Я не знала, что ему ответить. Просто смотрела в экран, пока не появилось ещё одно сообщение.

Марк Изотов:

— Давай попрощаемся?

Барышня:

— Давай!

Марк Изотов:

— Ну, тогда выходи!

Барышня:

— В каком смысле?

Но я уже поняла. Но сердце мое уже колотилось о грудную клетку со скоростью света. Неужели…

Марк Изотов:

— Я, кажется, не скрывал, что работаю в детективном агентстве. Хочешь знать, как я догадался, выходи!

Трясущимися руками я уперлась в стол. Медленно встала из-за компьютерного стола. На дрожащих ногах подошла к окну, чуть отодвинула штору и выглянула во двор, ещё надеясь, что это — шутка! Но в темном дворе в ту же секунду чья-то машина мигнула фарами! Это не могло быть совпадением! Таких совпадений просто не бывает!

Звук входящего сообщения на компьютере заставил вздрогнуть. Я не могу! Я не пойду ни за что! Там темно, и ночь, и мужчина в машине! Я не могу-у-у!

— Я не могу-у-у! — сжала в кулаки руки, стиснула зубы, чтобы не выбивали противную дробь. — Уезжай!

Проскулила жалобно, наполняя звенящую тишину комнаты звуками собственного голоса и очень надеясь, что вот сейчас окажется, что все происходящее — просто сон, просто почудилось мне! Стоило только порадоваться, поверить, что можно вот так, запросто, общаться с мужчиной, стоило только найти себе друга, человека, с которым можно было безопасно переписываться, стоило поверить, что можно считать мужчинучеловеком и даже хорошим человеком, как он тут же все испортил!

Сообщения на компе щелкали, не переставая. Сквозь слезы я все-таки начала их читать:

Марк Изотов:

— Про Гришу хочешь знать?

— И цветы завянут!

— Я клянусь, руки распускать не буду!

— Катя, пожалуйста!

И нет, страх никуда не делся. И желания встретиться со страхом своим лицом к лицу не появилось. Просто мне вдруг показалось, что Я могу притвориться! Я ведь могу смело и открыто выйти, взять цветы, узнать про Гришу и, пожелав Марку счастливого пути, уйти к себе? Как сделала бы обычная, нормальная женщина? Я ведь могу попробовать хотя бы? Леночка из соседнего подъезда каждые выходные уходит в ночь с очередным кавалером! И, главное, возвращается утром, когда я уже выгуливаю Джонни. Счастливая возвращается… А мне нужно выйти всего на несколько минут. Пересилить себя, пережить свой ужас, доказать себе… Что именно доказать, я не успела придумать. Решительно шагнула к двери.

Я устала бояться всего на свете! Разве Я — тварь дрожащая? Разве Я не имею права… Есть у меня право быть человеком? Или Я всегда буду такой — трусливой, глупой, всеми презираемой, всеми жалеемой, никому не нужной?

И это же Марк Изотов! Он же не такой, как другие! Он не такой, как они, как ТЕ! Он Гришу ищет. Он любит свою дочь. Он терпит изменщицу-жену. Он рассказывает замечательные — добрые, веселые — истории! Он ничего мне не сделает.

А потом, когда я уже обувалась, когда почти спокойно завязывала шнурки на кроссовках, в голову пришла еще одна мысль. Я подумала: "А даже если со мной сейчас и случилось бы что-то… Что-то подобное тому, что было тогда… Пусть лучше так! Пусть лучше умереть от разрыва сердца! Или нет! В этот раз я бы орала, я бы кусалась, я бы дралась, я бы доказала всем, и насильникам, и себе, что я не безмолвное, согласное на все существо, которое когда-то, жутко боясь боли и смерти, СОГЛАШАЛОСЬ делать все те ужасы, которые требовали ЭТИ… А ведь, возможно, кричи я тогда, дерись, бейся изо всех сил, и не было бы всего того, что БЫЛО!

Презирая себя, желая себе всех бед и несчастий, и даже надеясь на то, что вот сейчас у меня будет шанс проявить свою силу и смелость, я почти бегом преодолела два этажа и, на секунду остановившись у двери из подъезда и переведя дыхание, открыла ее…

Он стоял у скамейки. В круге света далекого фонаря, установленного у входа в парк. Наш, тот, что возле подъезда, уже месяц как сломался. Его лицо было едва различимо. Но не узнать было невозможно.

Он курил. Но тут же затушил сигарету, как только, повернувшись на звук открываемой двери, увидел меня. Я застыла, не решаясь шагнуть из подъезда, из своего укрытия, рассматривая и отмечая для себя то, отрицательное, что было в нем — высокий рост, широкие плечи, обтянутые короткой кожаной курткой, длинные ноги — легко догонит, легко схватит, и я не смогу ТАКОМУ дать отпор! Не смогу, наверное! Но я буду кричать! Обязательно заору так, чтобы весь дом проснулся! И кусаться буду, и…

— Здравствуй, Барышня! Я понимаю… нужно было приехать к тебе днем, когда люди вокруг, когда светло. И я собирался сделать именно так — через пару дней, когда ты привыкнешь получше. Но так получилось, что завтра утром я уезжаю. И не знаю, как долго меня не будет. Я хотел тебя увидеть.

— Зачем?

У меня и вправду не было предположений. Хотя… может быть, он хочет что-то уточнить о Грише? Ах, Гриша! И не давая ему ответить, я затараторила:

— Ты сказал, что знаешь что-то новое о Грише! Ты его нашел? Он жив?

Наверное, мне показалось — в полутьме не разберешь, но я видела, как Марк чуть приподнял, а потом опустил плечи, словно вздохнул с облегчением. А почему… почему он говорит, что хотел приехать днем? И как он узнал, кто я? И зачем ему делать так, чтобы я привыкла…

Забыв о своих страхах, я шагнула к нему ближе и всмотрелась в лицо. Он улыбался.

— Он скорее всего жив. Вчера похожего мальчика видели на железнодорожном вокзале. Кассирша запомнила его потому, что билет не продала. А не продала она его потому, что при покупке билетов для детей на поезда дальнего следования нужно свидетельство о рождении. И оно у мальчика было. Но… судя по свидетельству и паспорту сопровождавшего ребенка мужчины, они — не родственники. Женщина насторожилась и решила вызвать дежурного полицейского. И тут мужчина рассказал душещипательную историю об умершей матери мальчика, о том, что единственный оставшийся в живых родственник — бабушка, которая живёт в Подмосковье, что он всего лишь сопровождает ребенка.

Гриша жив! Но что это за мужчина такой с ним? Кто он? Зачем ему мальчик? В памяти вдруг всплыла фамилия, услышанная мною во сне. Не боясь показаться странной — я знала, чувствовала, что и без того странной выгляжу — я сказала:

— Его фамилия, случайно, не Радулов?

Руки Марка, положение которых я внимательно отслеживала, неожиданно взметнулись вверх. Я отшатнулась в ужасе. Но он всего лишь запустил пальцы в собственную шевелюру, ероша волосы. И рассмеялся:

— Радулов? Не зря меня к тебе так тянуло! Чуйка! Откуда знаешь эту фамилию? Гриша тебе о нём рассказывал?

Хм, я скептически вгляделась в повернутое к свету лицо Изотова — он медленно обводил меня взглядом с ног до головы. И мне так сильно захотелось сжаться, слиться с асфальтом под ногами, туманом рассеяться, исчезнуть куда угодно, только бы не быть объектом такого пристального внимания. Я попятилась назад. Он было пошатнулся, чтобы шагнуть следом, но, к моему счастью, не сделал этого, а наоборот, перестал рассматривать, перевел взгляд на окна Гришиной квартиры. Только поэтому я смогла не сбежать. И мне уже было безразлично, что этот человек обо мне подумает — мне было физически тяжело находиться с ним рядом, мне уже было нужно уйти. Я четко ощущала, как последние крохи выдержки тают. Так долго с мужчиной я не разговаривала со времён учёбы в институте… Поэтому и сказала правду:

— Нет, он мне не рассказывал. Фамилия эта мне приснилась.

— Чего? Серьезно?

Он не засмеялся надо мною. Но удивлен был сильно.

— Да.

— А что еще тебе приснилось? Ты не подумай, что я не верю… В моей практике всякое бывало. Например, парень один в отделе дежурным работал… Так вот он, заступая на смену, заранее следака предупреждал — будет в этот раз выезд на труп или нет. И никогда не ошибался. То есть существует некоторая вероятность, что ты права. А это — уже зацепка и неплохая. Можно базу данных по фамилии поднять… Так, что тебе ещё приснилось?

— Ну… Даже не знаю, как это все рассказать. Мне снилось, что я — молодая девушка по имени Катя Малейкина, что мой отец — член дворянского собрания города, что я живу в старинном таком особняке, мне 18 лет и я собираюсь на бал…

У Марка зазвонил телефон. Вытащив его из кармана, он сбросил звонок.

— Рассказывай-рассказывай! — скомандовал мне, запихивая мобильный обратно.

Но он зазвонил снова.

— Ответь, — теперь уже скомандовала я, удивляясь, что набралась смелости достаточно для того, чтобы раздавать команды мужчине!

— Да, Тимур! Точно все готово? Машину проверил? Документы? Нет, ты, я и Ленька… Кто? Альбина хочет? Ну, не знаю… Хотя, может, и правда ее пора к расследованию привлечь — сколько можно юристу дипломированному на телефоне сидеть? Нет, домой тебе пока нельзя. Найди мне инфу о человеке по фамилии Радулов из окружения Григория Мерцалова. Очень срочно! Нет, имени не знаю, — он вопросительно посмотрел на меня, и я покачала головой, мол, нет, имя мне не приснилось. — Попробуй так, может, что-то вылезет. И пусть Ленька запрос Перекальскому делает о нем… Кто это? Это, дорогой мой, возможный похититель мальчика!.. Как нашел? Я, в отличие от вас, бездельников, работаю даже по ночам… Все, не ной! Делай, что сказано…

Когда он не обращал на меня внимания, мне было проще. И даже как-то дышалось легче. И я могла рассматривать… И рассматривала! Он ходил взад-вперед на расстоянии метра, и от такого движения до меня долетал аромат его туалетной воды. И это был такой приятный запах, что мне хотелось закрыть глаза и втягивать воздух носом, поворачивая голову вслед за Марком! Мне даже… захотелось шагнуть ближе, чтобы получше почувствовать.

И я, почему-то решившая, что он увлечен разговором и поэтому на меня внимания не обращает, со странной смесью ужаса и восхищения рассматривала его. Марк Изотов был, без сомнения, самым красивым мужчиной, которого я видела в своей жизни. Красивее всех актеров вместе взятых, красивее самых обаятельных телеведущих, красивее Кирилла Шепелева, моего одногруппника, в которого я была влюблена когда-то… И который, узнав о произошедшем со мною, бросил, ни разу не прийдя в больницу. Он, правда, позвонил… Позвонил и сказал, что ему, конечно, очень жаль, но встречаться со мной он не может больше… Ну, это как-то по-другому, естественно, звучало, но мне запомнилось именно так. Впрочем, тогда этот удар был одним из многих и, совершенно точно, не самым болезненным.

Но даже не внешняя красота, не идеально правильные черты лица, не совершенные пропорции фигуры, которые легко угадывались под одеждой, заставляли меня смотреть, не отрывая глаз. Что-то другое… Какое-то немыслимое притяжение, словно нитями призрачными, глазу невидимыми, удерживало мой взгляд на нем. Каждое его движение казалось совершенным, грациозным, как у хищника… А я, как жертва, как тот кролик, застыла и глаз от "удава" отвести была не в силах…

Не прерывая разговора по телефону, он отошел к дороге а потом, открыв дверцу машины, наклонился и вытащил из салона букет цветов.

А мне никогда никто не дарил цветов. Нет, не так. Мне никогда не дарил цветов мужчина… На работе на каждый день рождения девчонки вручали мои любимые орхидеи в горшочках. Но до этого момента я и не задумывалась о том, что цветы без повода от малознакомого человека… это приятно. Интересно, сколько там, в букете, их? Судя по тому, как Марк с трудом обхватывает рукой перевязанные лентой стебли, много. В темноте не разобрать.

— Всё, Тимур! В пять утра чтобы были возле моего дома, я собирать вас по городу не буду. Что? Решите это с Олегом! Нет. Мне не звони сегодня…

Его разговор подходил к концу, и я напряглась снова, подобралась, словно теперь, когда внимание мужчины было нацелено исключительно на меня, мне угрожала какая-то опасность.

— Катя, я могу подойти ближе? — спросил он, остановившись на том же расстоянии от меня, в рамках которого разговаривал со мною до телефонного звонка.

Колени подкосились. И чтобы не расплакаться от унижения и боли, я крепко зажмурила глаза. ОН ВСЁ ЗНАЕТ! Он знает мою страшную грязную тайну! И вчера, наверное, знал… Когда читал мои шутки в сообщениях. Он читал и думал, и представлял, как я… как меня… Не сдержавшись, я всхлипнула и закрыла лицо ладонями.

Мне убежать было нужно! Мне было нужно опрометью нестись в свой домик-раковину, чтобы, сжавшись под одеялом в холодной постели, пережить, перетерпеть эту боль. А я стояла перед ним — раздавленная — и не могла сдвинуться с места! Меньше всего на свете я бы хотела, чтобы ОН знал!

А ведь лицо закрывать было нельзя. Только не при нем. Не при мужчине. Не при чужом. Его на виду держать было нужно! Следить за каждым движением! А я, дурочка, потеряла контроль. И когда очнулась, когда убрала руки, почувствов, что он стоит ближе, чем было нужно… чем было можно, то поразилась тому, что вижу!

Он был так близко, что руку протяни — дотронешься, упрешься в мощную грудную клетку, туго обтянутую светлой тканью футболки. И мне казалось, что я не просто его запах ощущаю, я чувствую жар его тела, от которого, как от печки, идет тепло ко мне. Я вижу его руки, открытыми ладонями выставленные передо мной — мол, смотри, я без каких-либо скрытых намерений! А… цветы где? Пока я в испуге взглядом ищу цветы — ну, не могли же они мне привидеться — он говорит:

— Катя, я не обижу, я не трону, ничего не сделаю. Клянусь тебе. Обещаю, слышишь?

— Зачем тебе всё это? — выдавливаю из себя, не смея поднять взгляд в его лицо, желая, но не решаясь шагнуть, убраться подальше от него. — Что ты от меня хочешь?

Еще утром я и предположить не мог, что ночью буду стоять перед Катей, перед моей Барышней, странной, загадочной женщиной, из-за которой не мог спать ночами, из-за которой поставил на уши весь город. Но узнал, нашел, понял, кто она!

А ведь искал я зря. Понять, что Барышня — это Катя Семёнова, соседка Гриши Мерцалова, оказалось проще простого! Всего-то нужно было внимательно рассмотреть фотографии с ее игрушками, те самые, которые Барышня присылала мне в первый день нашего виртуального знакомства! Кукла, например, была сфотографирована на подоконнике в ее кухне, ровно в том ракурсе, с какого видел помещение я, когда разговаривал с Натальей Аркадьевной, матерью Кати, а потом и с ней самой. А бык — в прихожей, на комоде, ровно в центре его поверхности, сидящим на белой кружевной салфеточке. Когда я снимал обувь, взглядом упирался именно в нее, в салфетку эту!

У меня была хорошая память. Профессиональная. Особенно четко откладывались в голове мелочи. Если бы сразу же после посещения их квартиры я додумался посмотреть фотографии, понял бы еще быстрее. А так почти неделю, урывками, отрывая такое необходимое, такое быстротечное сейчас время от поисков ребенка, я искал Катю или, точнее, искал я, кто такая Барышня, напрягая одного своего хорошо знакомого хакера. А параллельно (нет, ну бывают же такие совпадения!) наводил справки о Екатерине Семёновой! И каково же было мое удивление, когда ровно за полчаса до звонка того самого программиста, который пробивал месторасположение компьютера Барышни, я додумался посмотреть фотографии и по задним планам на них понял, кто она такая!

… - Зачем тебе всё это? Что ты от меня хочешь? — спрашивает она отрывисто, и даже в полутьме, даже в неярком свете далекого фонаря, я вижу слезы, еще не пролитые, но вот-вот готовые побежать по щекам.

Я знаю о ней все. И это знание такую бурю подняло в моей душе, что впору заорать сейчас, или, что еще лучше было бы, разогнаться на машине так, чтобы спидометр зашкаливал, чтобы от адреналина, от эмоций этих сгорело, вытеснилось из сердца странное чувство… Дикое желание найти и голыми руками разорвать тех уродов, которые морально и физически когда-то уничтожили эту женщину. И, сука, за столько лет не нашлось никого — ни среди ее близких, ни среди наших доблестных правоохранительных органов, кто наказал бы обидчиков, кто просто дал бы им по заслугам! Я уже знал их имена… Из троих мудаков, которые фигурировали в уголовном деле об изнасиловании, давно сданном в архив, только один отсидел в тюрьме. Да и то за преступление, не связанное с Катей. Дело было развалено, причем достаточно грубо — при желании, можно было и сейчас попытаться…

Из троих мразей, по сути, наказан был только один, Стас Морозов, по кличке Лоцман, причем наказан, так сказать, высшими силами — он умер около шести лет назад от рака желудка. Остальные до сих пор топчут землю… нашего города! Они, бл. ь, ходят где-то здесь, вполне возможно, иногда встречают Катю…

Я стоял рядом с ней и не мог выдавить из себя ни звука, но мысленно разговаривал с нею:

"Что я хочу от тебя? Если бы я знал, Катя, если бы я только знал! Просто еще до того, как в моей голове соединились два твоих образа — виденный мною здесь в день пропажи Гриши Мерцалова и тот, виртуальный, который сложился во время нашей переписки, уже тогда, испытывая странное чувство раздвоения сознания, я… хотел вас обеих. И эта тяга, она ведь не только в физиологической потребности заключается… Не столько в ней…"

Иррациональное, малообъяснимое чувство заставляло меня, как маньяка какого-то, всматриваться в Катины фотографии, сделанные Тимуром по моей просьбе…

Такая удивительная, такая особенная женщина. Необычная, странная, пугливая и, одновременно с этим, гордая, с глазами, наполненными болью, хрупкая и сильная, ни от кого не зависящая и безумно одинокая, очень красивая — яркая с этими волосами рыжими и в то же время неприступная, совершенно точно не понимающая, какой она видится окружающим… Женщина, обладающая удивительным качеством — она умела слушать, умела сочувствовать, умела понимать! И я ведь не был большим любителем рассказывать подробности из собственной личной жизни, а выложил ей все о себе! Она была принцессой, заточенной в башне. Барышней, которую мысленно вот уже который день я называл своей. Моя Барышня…

— Я, пожалуй, пойду уже, — так и не дождавшись от меня ответа, говорит она и разворачивается к подъезду.

И я понимаю, что вот сейчас упущу свой единственный шанс! Я не для того столько искал! Интуитивно запрещаю себе говорить ей о том, что она мне нравится и, тем более, о том, что я хочу добиться ее расположения. Нельзя. Это — табу… пока это табу. Но говорить что-то нужно и прямо сейчас.

— Барышня, — окликаю ее, подошедшую к самому подъезду, и она останавливается, но ко мне лицом не решается повернуться. — Я скажу, зачем мне все это! Но ты мне ответь первая! Только честно! Скажи, какое-такое колдовство знаешь, чем приворожила меня? Почему к тебе тянет так? Я ж тебя не знаю почти! Что мне от тебя надо? Да я сам не понимаю! Ты иди-иди, только учти, у меня сердце не каменное, завянет, как вот эти несчастные розы, для которых ты воды пожалела!

И мне кажется, что на мгновение, на секунду только, когда Катя поворачивается, на ее губах появляется улыбка. Но могло и привидеться просто — все-таки темно под козырьком подъездной двери. Брошенные мною, розы сиротливо лежат на скамейке. Беру их, шагаю к ней, протягиваю, вглядываюсь в красивое лицо, пытаюсь прочесть эмоции, понять, как с нею себя вести, что делать, что говорить, как не оттолкнуть от себя, а наоборот, приблизить. И продолжаю:

— Номер телефона дашь? Комп я с собой, конечно, беру, но хрен его знает, будет ли там, куда еду, интернет, — и уже зная, что испуганно вскинется, что этот простейший вопрос ее выбьет из колеи, даю время осмыслить мою вполне закономерную просьбу и добавляю. — Буду держать тебя в курсе, как идут поиски.

А мысленно добавляю: "Ага, вру, конечно, не только для этого. И даже больше, совсем не для этого телефончик твой нужен. Привык. За неделю какую-то привык по вечерам строчить тебе послания! Мне это нравится. Душой отдыхаю, расслабляюсь я так!"

— Записывай! — говорит она и, по-видимому, ждет, что я достану телефон, брошенный на сиденье в машине.

— Диктуй! — смеюсь в ответ. — Буду поражать тебя своими способностями. У меня феноменальная память, между прочим.

— Хм, ну, ладно тогда, — совершенно точно улыбается она. И пусть эта улыбка только на секунду озаряет лицо, пусть я толком ее рассмотреть не могу, я знаю, помимо набора цифр, помимо своего телефонного номера, Катя сейчас, может не осознавая этого сама, делает маленький шаг мне навстречу. — 8-952-492…

Ненормальная дура! Сумасшедшая идиотка! Ни о чем толком не расспросила его! Ничего не узнала! Даже… Даже забыла спросить то, зачем вышла — куда он едет и как связана поездка с Гришей! А теперь вот стой и думай! И переживай! Ведь сумела перебороть себя! Ведь вышла — разговаривала, сдерживалась, не истерила, не убежала, хоть и пыталась! А могла спрашивать обо всем! О том, откуда он все обо мне знает, какие предположения о пропаже Гриши у него есть… да мало ли о чем еще — столько всего сейчас нахлынуло, столько мыслей закрутилось в голове, стоило мне только спрятаться в спасительную темноту родного подъезда.

Я знала, что нужно идти в квартиру. Не столько для себя самой даже, сколько для того, чтобы Марк смог уехать. Он сказал, что поедет только после того, как я выгляну в окно. Я не спрашивала, почему он так решил. Не задумалась сначала об этом даже. А сейчас замерла, прижавшись спиной к входной двери, уткнувшись лицом в сладко пахнущие нежные лепестки.

А потом, медленно топая вверх по ступенькам, я вдруг на половине дороги остановилась… Мысли буквально взорвались пониманием — не так уж и страшно мне было рядом с ним! Я минут сорок стояла буквально в метре и только один раз попыталась сбежать! Уму непостижимо!

И вот ведь удивительно — мне чудилось, что розы пахли вовсе не розами! Мне чудилось, что они пахли Марком… Точнее, той самой туалетной водой, запах которой я так явно чувствовала, когда он ходил возле меня. И, шагая наверх по ступенькам, не могла оторваться от цветов, то и дело прислоняла букет к лицу и дышала их ароматом.

… Не спится. Знаю, стоит только провалиться в спасительную пучину, начнется тот же сон — необычный, яркий, словно о другом человеке рассказывающий. А мне столько обдумать нужно. Входящее сообщение на watsap телефона становится неожиданностью.

Незнакомый номер:

— Проверка связи. Надеюсь, не разбудил? Барышня, ответь, чтобы я знал, что номер твой…

Я волнуюсь так, словно вновь стою перед Марком у двери подъеда. Я волнуюсь и не могу сразу придумать ответ — мысли разбегаются в разные стороны и никак не ухватить ни одну из них за хвост. Я волнуюсь, но не боюсь! А руки уже сами набирают:

— Я в отпуске, поэтому подолгу не ложусь спать.

Марк:

— Отпуск — это здорово! Значит, тебе нечем заняться и скучно?

Я хочу написать, что привыкла к одиночеству и умею занять себя и не страдать от скуки. Но это кажется мне немного унизительным — признаться ему в том, что живу вот так — одиноко и однообразно. Поэтому пишу только часть своей мысли:

— Ну-у, мне редко бывает скучно.

Марк:

— Хочешь мне помочь в поисках Гриши?

— Конечно. Что нужно сделать?

Я была бы рада быть полезной. Тем более в таком важном деле. Около десяти минут я жду и вот:

Марк:

1. Понаблюдать за матерью Гриши. Не специально. Но обрати на неё внимание — гуляешь со своим монстром, посматривай по сторонам.

2. В сети нужно собрать информацию о Мерцалове Александре. Он — известная личность в Краснодаре, должно быть много всего. Я скину адрес электронной почты — ты мне файл на нее.

— Монстр, стесняюсь спросить, это кто? И кто этот человек?

Марк:

— Он — дядя Гриши по отцу. А монстр — это псина твоя. Я понаблюдал немного за ним — премерзкое создание.

— Ты наблюдал за мною???

Марк:

— Нет, что ты! Только за твоим псом. Вчера вечером, когда вы гуляли. Ты — милая. Он — мерзкий. Вы не пара.

— Кто тогда пара?

Марк:

— Ему — псина какая-нибудь, конечно. А тебе — Я! И не спорь, сама скоро это поймешь.

Я смеюсь — он ведь шутит! И, не думая ни о чем, не переживая из-за своих проблем и заморочек, быстро печатаю в ответ:

— Он — мой друг! А ты мне зачем?

Марк:

— Я могу все, что может он. И даже больше. Выгуливать меня можно? Можно! Кормить можно? Даже нужно! Лаять я умею. Только хвоста нет…

— Это — существенный недостаток! Без хвоста ты мне не подходишь!

Марк:

— Я буду спать на коврике возле двери! Я буду кусать мужиков, бросающих тебе вслед взгляды! Я буду тапочки приносить!

— Джонни не носит тапочки — он слишком старый для этого.

Марк:

— Во-от! А я еще совсем молод. И полон сил! Слушай, а пойдешь со мной на свидание? В кино или ресторан?

И хоть я даже представить себе не могу, как иду с Марком в кино и уж тем более в ресторан, мне почему-то приятен тот факт, что он пригласил! Мне приятно, что он ясно даёт понять, что я ему интересна! А ведь совсем недавно чужое внимание ко мне вызывало ужас!

И я с каким-то странным восторгом набираю его имя — четыре буквы, но они звучат так необычно, так странно и так подходят ему… Пишу и вдруг ловлю себя на том, что произношу себе под нос это имя!

— Марк, а куда ты поехал? Это как-то относится к Грише?

— Вот домой к Мерцаловым, в Краснодар, и поехал! Мы предполагаем, что семья Гришиного отца выкрала мальчика у матери…

Марк описывает, что его агентство узнало об отце мальчика, о его родственниках, о том, где Гриша с матерью жили раньше. Потом рассказывает о возможных вариантах того, где мальчик мог бы быть. Я задаю наводящие вопросы. И, выяснив все, что только приходило в голову, сама, без стеснения и страха, неожиданно для себя шучу!

— У меня образовались мозоли на пальцах — я столько не печатала никогда…

— Так и быть, спасем твои пальцы — завтра, когда мы будем в гостинице, я позвоню тебе. Возьмешь трубку?

Не знаю. Это ведь тоже страшно — чужой голос, раздающийся у самого твоего уха! Это жутко — и слишком близко, и неприятно… Я по телефону разговариваю только с самыми близкими. Долго раздумываю над этим его предложением и понимаю, что уже очень поздно только тогда, когда Марк пишет:

— Прости, Барышня, моя очередь сесть за руль! Мы решили выехать ночью — трасса загружена меньше.

Укладываясь спать, я пытаюсь убедить себя в том, что мною движет исключительно желание помочь соседскому мальчику, попавшему в беду. Это и ничего больше. Только почему-то вспоминаются сообщения Марка, только зачем-то я легко представляю себе его лицо… И даже могу нафантазировать, как он улыбается, когда свои шутки пишет! Вот откуда у меня такие мысли? Я видела его всего пару раз в жизни! А впрочем, он один из немногих людей, кого я сумела так подробно разглядеть…

…- Папа! — Катя ворвалась в отцовский кабинет без стука, чего обычно не позволял себе никто из членов семьи. Да и Катя делала это очень редко и только в детстве. Но вопрос был слишком серьезен, чтобы ждать — нужно было спасать Гришу! — Папа! Мне нужно с тобой погово…

— Катюша, — неожиданно радостно откликнулся отец и даже, встав из-за стола, шагнул навстречу дочери. — Ты очень вовремя, дочка. Я как раз собирался за тобой послать.

И хоть Фёдор Игнатьевич обращался к Кате, с каким-то странным, не присущим ему выражением лица, он смотрел на человека, сидящего спиной к застывшей в дверях девушке.

У Малейкиных в доме часто бывали чужие люди — положение отца обязывало "приносить работу домой", как глава семьи любил повторять. И обычно на детей эти чужие люди внимания практически не обращали, как, впрочем, и дети на них. Отец четко разделял работу и семью, поэтому одно с другим почти никогда не смешивалось. Вопросы решались в кабинете, люди уходили, попутно поздоровавшись с теми, кто встречался на пути, и на подобные визиты никто не обращал особого внимания.

Но сейчас мужчина, вальяжно развалившийся в кресле, повел себя иначе, чем и заставил Катю приглядеться к себе. Он неспеша повернул голову в сторону девушки. Прищуренные, словно у близорукого человека, глаза пристально уставились в Катино лицо. И Катя смутилась. Во взгляде этого человека она каким-то непостижимым образом почувствовала жгучий интерес к себе самой, который был непонятен и необъясним, потому хотя бы, что мужчина казался Кате незнакомым. И это ведь было даже неприлично так рассматривать! И папа должен был обязательно сделать замечание! Но не сделал… И Кате стало неприятно настолько, что она неожиданно для себя тоже смерила взглядом незнакомца, гордо выпрямив спину.

— Познакомься, Катенька, это Радулов Виктор Антонович, промышленник, владелец мебельных фабрик, сталилейного завода, ювелирных… — наконец, очнулся Федор Игнатьевич.

— Друг мой, ни к чему перечислять девушке все источники моего дохода, — неожиданно низким и неприятным голосом перебил Малейкина посетитель.

Он всё также не сводил глаз с Кати. И ей почему-то подумалось, что примерно так он выбирает товар на рынке… приценивается к ней, как будто она — это не она вовсе, а… самовар с медалями! Это тот самый Радулов-кровопийца? Или другой? Но разве такие совпадения бывают?

— Катерина, — между тем продолжал Радулов. — Я бы хотел сопровождать вас и вашу семью на бал!

— Это вам, наверное, с папенькой решать нужно, — не понимая, куда он клонит, неуверенно ответила девушка.

— Что же ты, Фёдор, дочери не объяснил, не рассказал, зачем я приду? — мерзкий взгляд, наконец, переполз на отца, и Катя с облегчением выдохнула, желая сейчас только одного — побыстрее убежать из отцовского кабинета.

— Катя, — смущенно, неуверенно как-то, словно сомневаясь в собственных словах, проговорил отец. — Виктор Антонович оказал нам великую честь — он хочет просить твоей руки, дочка!..

… - Барышня… Нет, Катюша мне всё-таки нравится больше, скажи, только честно, думала обо мне сегодня?

Глубокий, мягкий голос, словно бархатом касается моей кожи. Хотя, как он касаться может — Марк ведь находится в нескольких сотнях километров от нашего города. Но у меня ощущение именно прикосновения! И мурашки бегут по телу — от страха… и совсем немного от странного необъяснимого удовольствия. Хотя почему необъяснимого — его голос ведь не зря напомнил мне бархат, он прекрасен…

И мне совсем не страшно с ним разговаривать! И пусть целый вечер накручивала себя и была уверена, что не возьму трубку! Пусть взяла только на третьем звонке! Сейчас-то мне страшно не было совершенно! Он ведь далеко? Так чего бояться?

— Катя, ты меня слышишь? — тревожно спросил он. — Это ты вообще? Или у тебя телефон сперли?

— Я. Это всего лишь я. Слышу. Молчу потому, что твой голос непривычно звучит в трубке телефона — не сразу узнала, — безбожно вру, но сказать правду о том, что мне хотелось его просто послушать, даже в слова не вникая, конечно, не могу.

— Ты вяжешь? — спрашивает он.

— Нет. Выполняю твое задание — ищу информацию по Мерцалову.

— Много удалось нарыть? — в вопросе мне явно слышится улыбка.

— Ну, кое-что нарыла, — не могу скрыть нотки довольства в голосе, ведь, порывшись в сети, я узнала практически всю биографию этого мужчины, а также — историю жизни его брата, Святослава Мерцалова, отца Гриши. — Как тебе это передать?

— Я пришлю тебе сообщением адрес электронной почты — скинешь на неё все.

— Мать Гришину я сегодня не видела…

— Катя-я, — как-то странно, протяжно вдруг говорит он.

— Да?

— Давай перейдем в Ватсап и включим видео-режим?

Нет-нет, Я так не могу! И не хочу так! Мне и без всяких видео трудно!

— Зачем?

— Видеть тебя хочу, — хрипло выдыхает он. — Ты знаешь, что у тебя безумно красивый голос? И он очень действует на меня. Прямо-таки все инстинкты пробуждает к жизни!

И ведь понимаю, что не нужно ничего спрашивать! Понимаю! Но губы сами выталкивают изо рта слова:

— Какие-такие инстинкты?

— Обычные мужские, — бархатно смеется мне в ухо он. — Завоевать, поцеловать, обнять… И дальше по списку.

Меня передергивает от ужаса! Рука сама, я вроде бы даже не думала о таком, отбрасывает в сторону телефон. Он скользит по покрывалу на кровати и утыкается в подушку.

— Катя? — доносится чуть слышно из трубки. — Что случилось? Ты упала? Я что-то не то сказал?

И тут вместо страха меня охватывает ярость! Да что же это такое! Чего он хочет от меня? Зачем мучает своими намеками? Я дотягиваюсь до трубки и громко говорю в неё:

— Слушай, Марк! Мне все это не нужно! Я всего этого не хочу! И не могу! Оставь меня в покое! Зачем тебе такая, как Я? Найди себе нормальную девушку, если уж с женой не сложилось… Такому красивому мужчине это просто сделать! Только от меня отстань!

— Ты считаешь меня красивым? — из всей моей пламенной речи он почему-то выхватывает только эту фразу! И я в запале иду у него на поводу:

— Ты — потрясающе красивый мужчина! И не говори, что не знаешь об этом!

— Я-то знаю, — самодовольно произносит он. — А вот то, что и ты это заметила, меня очень радует! Ты мне нравишься. Врать и говорить, что нравишься исключительно, как человек, не буду. Как женщина нравишься. Кроме того, что красивый, я еще настойчивый и терпеливый. Я добьюсь…

Ярость переполняет, клокочет внутри меня. Мне хочется… зубами вцепиться в телефонную трубку, из которой потрясающий мужской голос продолжает спокойно вещать:

— Мой номер в гостинице на десятом этаже находится, представляешь? Окна огромные. А внизу — насколько глаз хватает — огни большого города! Слева колесо обозрения ещё работает, и кто-то очень смелый и такой же глупый сейчас умирает от страха в кабинке, чтобы увидеть то же самое, что вижу в безопасности я…

Это сбивает меня с толку! Только что об одном говорил, а теперь вдруг — раз, и о другом совершенно! Я ловлю себя на том, что, склоняюсь к телефону и слушаю, едва сдерживая нервный смех. Вот такой перепад эмоций, он несвойственен для меня! Я всегда другая! Безразлично-спокойная или испуганно-дерганная, но в одном режиме, в одном ритме! А чтобы вот так переключаться и не иметь сил при этом избавиться от раздражителя!!! Этого не было со мной никогда!

Я — в раздрае! Я не понимаю, чего мне хочется больше — отключить телефон и не слышать больше ничего, или приложить трубку к уху и слушать, слушать бархатный, глубокий голос! А он, чтобы добить меня, не иначе, вдруг говорит:

— Ты боишься высоты?

И я явно слышу в его голосе нотки ужаса! Не могу пересилить свое любопытство и все-таки снова подношу телефон к уху.

— Нет, вроде бы, — хриплю в трубку.

— А я, оказывается, боюсь! Только ты смотри, никому об этом не говори! Пожалуйста!

И, забыв о недавней злости, я шучу над ним!

— Это ты просто из окна смотришь? А что было бы, если бы с колеса обозрения?

— Остановка сердца, вот что! И тебе пришлось бы делать мне искусственное дыхание!

— Меня там нет! — расслабляюсь и смеюсь я!

— Пока нет! Но когда-нибудь мы поедем с тобой… Куда бы ты хотела поехать? — сбивает с толку окончательно.

И я понимаю, что он меня переиграл, но все равно говорю:

— В… Сочи? Или нет! В Крым!

И он хохочет — заразительно, с оханьем, так понятно, так по-доброму, что и я не могу удержаться — смеюсь вместе с ним. Ведь только что почти ненавидела! А теперь сама согласилась… И при этом почему-то не испытываю ни ужаса, ни обиды!

— Катюш? — вдруг совсем другим тоном, как-то сдержанно и грустно говорит он.

— Что? — затаив дыхание, спрашиваю я.

— Ты про свои сны рассказывала… Вспомнил… Я тебя тоже во сне видел. Ещё до того, как узнал, что Барышня — это ты.

— И что я в твоем сне делала?

— Любила меня…

— Тимур, давай я за руль? — то, что парень измотан, я заметил километров через сто от города. Прошлую ночь мы перекантовались в гостинице, сегодня целый день мотались по городу, а к вечеру рванули домой.

И ведь все указывало на то, что родственники Гришиного отца могли выкрасть мальчика у матери! Даже тот факт, что его дядя, Александр Мерцалов, несколько дней назад был в нашем городе. Это подтвердила Анна Мерцалова, Гришина мать. Женщина даже встречалась с ним. Правда, дать нам информацию о том, что хотел от неё Александр, она наотрез отказалась.

Кроме того, сама мать Гриши, похоже, думала так же, как и мы, — говорила, как родственники бывшего мужа её ненавидят, как угрожали из-за того, что она развелась со Святославом, когда тот сел в тюрьму. Мы выяснили, что братья Мерцаловы были очень близки, с детства горой стояли друг за друга. И старший, рано лишившись отца, помогал матери учить младшего — Александр закончил МГУ по какой-то привилегированной специальности.

Самого Александра дома мы не застали. Жена утверждала, что он был в командировке в Крыму. Причем, поехал туда на своём автомобиле… Либо врала, либо, на самом деле, не была осведомлена. А мать, бабушка Гриши, вообще, лежала в больнице с воспалением поджелудочной железы. То есть ребенок точно был не у неё. Толком ничего не выяснив, мы решили уезжать, оставив Леньку с Альбиной временно в Краснодаре, следить за домом Мерцаловых и ждать возвращения Александра.

— Ещё часок порулю и тебе отдам, поспи пока, — Тимур потер указательным пальцем правый глаз и продолжил вглядываться в темноту. Разделительная полоса раздражала взгляд — то рябила прерывистыми линиями, то белела длинной сплошной. На трассе знаков было меньше, чем в населённых пунктах и вблизи от них, но те, редкие, которые все-таки встречались, выхватывались из кромешной тьмы фарами и отблеском на мгновение слепили глаза. Если я себя так чувствую, то Тимуру, третий час сидящему за рулем, наверное, ещё хуже.

Настоять надо было! Прогнать мальчишку на заднее — дать перекемарить пару-тройку часов! Но мне в голову пришла мысль, что он ещё потерпит, а я сейчас наконец-то могу с Катей попереписываться!

Вчера вечером мы так здорово поговорили!

Доставая телефон, брошенный куда-то на заднее сиденье, я ловил себя на мысли, что улыбаюсь! О Кате было приятно думать. Она оказалась девушкой с юмором и при этом так искренне всему верила, так неподдельно удивлялась и так явно стремилась ко всему новому, что хотелось показать, дать попробовать, научить, увезти туда, где она ещё не была! И смотреть, смотреть со стороны, как восхищенно горят её глаза, как, склонив на бок рыжеволосую голову, Катя рассматривает… море… горы… лавандовые поля в Крыму… в котором она, оказывается, никогда не была!

Да и вообще нигде на была! Дальше своего города никуда не ездила. Ничего не видела. И она бы, конечно, обиделась, но я жалел её. Очень жалел. Никогда бы не сказал этого ей вслух, но помимо всевозможных других эмоций, которые появлялись в моем сердце при воспоминании об этой женщине, была в нём и жалость тоже… Такая странная жалость… Когда хочется спрятать себе за спину и сказать: "Здесь не страшно. Не опасно. Я защищу тебя от всего на свете. Тебе больше нечего бояться!" И потом всегда держать свое слово…

Ни сети, ни, тем более интернета, к сожалению, не было. Покрутив в руках бесполезный телефон, я бросил его обратно на заднее сиденье.

Поспать что ли часок перед тем, как сменить Тимура?

— Тим, разбудишь ровно через час. И попробуй только не сделать этого — выговор получишь… с занесением…

— Спи уже, командир. Разбужу! Я своему здоровью не враг!

Что она там рассказывала о своих снах удивительных — она была в них Катенькой Малейкиной, дочерью дворянина какого-то? Интересно, как бы она выглядела в старинном платье с кринолином… Совсем уж глупые мысли лезли в голову. И я посмеивался сам над собой в глубине души, но продолжал представлять себе это все…

А нужно было думать о мальчике. Это было сейчас самым важным. И хоть Олег прорабатывал версию похищения ребенка маньяком, кем-то, не имеющим отношения к отцу мальчика, она пока не подтвердилась. Ребенок словно сквозь землю провалился!

Если выкрал Мерцалов-младший, то есть дядя, то зачем он приводил ребенка на вокзал — Александр ведь на машине уехал из дому?

Если с целью выкупа украли — почему до сих пор требований никаких не выдвинули?

Если кто-то по просьбе отца, то смысл в этом какой? Святослав Мерцалов сам недавно поселение получил, ему проблемы сейчас ни к чему. Но, с другой стороны, ему теперь встречи с родственниками разрешены в неограниченном количестве и даже совместное проживание не запрещается… Но если Анна Сергеевна в полицию обратится и мальчика найдут у отца, залет ему обеспечен и отмена смягчения приговора тоже. А не поэтому ли она в полицию и не пошла? Мужу бывшему навредить боится? Хм, нужно поговорить с ней после возвращения…

Проснулся я вовсе не от того, что машину резко повело в сторону, и даже не от того, что яростный визг тормозов, казалось, взорвал салон, а от испуганно выкрикнутого Тимуром мата.

Сориентироваться быстро не получилось. Единственное, что успел понять и запомнить — яркий свет фар встречной машины, идущей в лобовое с нами…

Как объяснить себе самой тот факт, что я третий день только и делаю, что думаю о мужчине? Ругаюсь с ним мысленно! Рассказываю недовольно и зло о том, что не желаю больше знать такого человека, как Марк Изотов! Я ведь относительно спокойно жила столько лет! И во мне не клокотали, не обжигали, не взвивались яростно, смущая и волнуя, пугая и радуя, выводя из себя и успокаивая, вот эти все странные чувства! И понять не могу, что больше меня расстраивает — что он так меня донимал… Или что позавчера предупредил, что, возможно, позвонить в ближайшие дни не сможет… И не звонит больше!

— Сегодня сразу после прогулки лягу спать! — уверенно говорила я себе и…

После вечерней прогулки с Джонни заснуть не могла! Попробуй засни, если в свете вечно зажженного ночника я гипнотизирую экран телефона!

Зачем мне это? Зачем? Общения не хватает? Так ведь можно выходить по вечерам на посиделки с соседками, а там за пару часов наобщаешься на две жизни вперёд! Я привыкла к такой жизни, какая есть, не страдала от нехватки новых впечатлений и событий в моем окружении! Меня устраивало так… Так тогда зачем?

Телефон вдруг зазвонил! И я, даже не сделав вид, что сплю, выдавая себя, открывая свое нетерпение, ожидание, волнение… тут же ухватила трубку!

— Екатерина Семёнова? — женский голос испугал и удивил, но не настолько, чтобы я не нашла в себе сил ответить.

— Да, я. А… вы кто? — ведь она же с телефона Марка звонит! Мне звонит зачем-то! А вдруг… Ну, нет! Но всё же… Вдруг с ним что-то случилось? И еще до того, как позвонившая женщина ответила, я ужаснулась этой возможности! Он ведь мне чужой человек! А страшно за него стало так, будто бы свой, родной, близкий…

— Я — сестра Марка, Нина Изотова. Он, когда в себя приходил, очень просил вам позвонить.

— Что случилось? — в ужасе выдохнула я.

— Они с Тимуром возвращались из Краснодара и попали в аварию. Тимура уже прооперировали… А Марк… в общем, довезли его в нашу хирургию. Сейчас ему тоже операцию делают. Перелом. Черепно-мозговая у него…

И нет-нет, мне совершенно не нужно туда было! Это меня почти не касалось! Но уже сердце забилось чаще, уже стало жутко от понимания, что Марка Изотова в моей жизни больше может не быть! И от меня ведь ничегошеньки не зависело! Но я зачем-то спросила:

— В нашей областной?

— Да, в нашей.

… Остаток ночи я практически не спала. Пару раз порывалась вызвать такси и поехать в больницу. Обрывала себя — к кому поехать? К чужому человеку? Да меня ночью и не пустят туда! И зачем? Что скажу я его родственникам? Как представлюсь — знакомой? Я же ему никто! Мы всего лишь дважды виделись!

И даже если приеду, даже если пустят (хотя, разве не родственников, разве чужих людей пускают?), что скажу ему? Как это выглядеть в его глазах будет? И в глазах его родственников? А вдруг там жена? Да я же со стыда сгорю!

Хотя… О чем это я? Я ведь ничего предосудительного не делала! Не делала? А переписываться в соцсетях с чужими мужьями можно? Как это в обществе расценивается вообще? И цветы от него брать…

Взгляд невольно скользнул на букет, стоящий в вазе на столе.

Мама была в шоке, когда его увидела! Даже пришлось ей валерьяночки накапать… Увидела, и ноги подкосились — я тащила ее к кровати, взглядом ища телефон и собираясь вызывать скорую, а она шептала что-то странное, что-то про свои молитвы и Его долгожданный ответ на них.

Я смотрела на цветы и думала, что это благодаря Марку, впервые за столько лет мне интересно жить! Впервые я жду чего-то. Впервые вижу радость и надежду в маминых глазах. И я себе не прощу никогда, если не приду к нему в больницу. Да и просто навестить можно даже малознакомого человека. Тем более что он сам просил свою сестру мне позвонить. Наверное, для него важно, чтобы я знала…

…Безумно волнуясь, сходя с ума от тысячи разнообразных эмоций, устроивших настоящий торнадо в моем сердце, я уже в десять утра стояла перед дверью, ведущей в его палату. Гипнотизировала ручку и все никак не могла решиться и войти.

Да только, видимо, кто-то свыше решил всё-таки дать мне знак, помочь принять решение. Я уже протянула руку, когда дверь распахнулась сама…

— Нет, Марк, я так не могу! Мать узнает, она меня убьет просто! Ты ж знаешь, какая она — рано или поздно выпытает, кто-нибудь проболтается. Да она же может без предупреждения примчаться сюда! Мы тогда пропали! Я пропала… Тебе-то что!

Нина металась по палате, заламывая руки. Да, мамочка у нас была женщиной строгой и характерной. Узнай она, что я попал в больницу, а ей ничего не сообщили сразу же, обида на полжизни обеспечена! А она и без того со мной в натянутых отношениях — из-за Инны, конечно! Будь мамина воля, она бы Инну давно выставила за двери моей квартиры, причем с треском и скандалом! Мама требовала от меня действий, требовала разобраться с тем бредом, в который бывшая превратила мою жизнь. И, кстати, да! Нужно было что-то решать уже…

Голова болела — об дверь в машине все-таки треснулся хорошо. Но легкое сотрясение, конечно, на черепно-мозговую тяжелую, не тянуло. Так, лоб справа был свезен и заклеен пластырем. И, собственно говоря, если бы не комбинация, созревшая в моей, пусть пострадавшей, но работавшей как надо, голове, я бы уже домой собирался, наплевав на требования доктора отлежаться в палате под присмотром три дня.

Отделался я достаточно легко — вывих руки, сотрясение это, ну, царапины там, да синячище на пол-лица. Рука была вправлена и временно зафиксирована в лангет, остальное обработано и заклеено там, где это было нужно.

Тимур пострадал намного сильнее. Нам вообще очень повезло, что он успел вывернуть руль в сторону от встречки. Задело только боком с его, водительской, стороны. Но покидало машину по обочине знатно! Сработавшие подушки безопасности, при этом меня защитили, а Тиму, наоборот, сломали ключицу, слишком резко и сильно зажав в момент своего открытия. Но жизни его ничего не угрожало.

— Марк! — Нина резко остановилась, приложив ладони к пылающим щекам. — Мне так стыдно! Я же ее обманула! Разве можно так знакомство начинать? Вдруг родственниками станем? Как я ей в глаза посмотрю?

— Скажешь, что я тебя заставил, если вдруг претензии со стороны Кати будут. Но поверь мне, она поведет себя совершенно не так, как сделали бы все, кого ты знаешь! — я говорил уверенно, хотя совершенно не понимал, придет ли Катя ко мне в больницу. И даже наоборот, больше склонялся к тому, что все-таки не придет…

— Ага, заставил! С рукой твоей… — она прислушалась, кивнув на дверь. — Кто-то идет, кажется.

И я, конечно, не был уверен в том, что это — Катя, но, откинувшись на подушки, принял самый страдальческий вид, на какой был способен. А потом решил, что лучше всего сейчас "сознание потерять", тем более с Ниной договорились уже, что она найдет предлог и уйдет, если Катя всё-таки решится.

Нина пару раз глубоко вздохнула, прежде чем открыть дверь. А потом, изобразив на лице милую улыбку, потянула ее на себя. Усилием воли я заставил себя не смотреть, лежать с закрытыми глазами, притворяясь чуть ли не умирающим.

— Здравствуйте, мне администратор сказал, что в этой палате лежит Марк Изотов…

А-а! Пришла все-таки! Так, Марк, спокойно! Только не выдай себя! И, главное, не радоваться слишком явно. Блин, Нинке не сказал, чтобы сразу же уезжала! А она из любопытства может сейчас начать приставать к Кате! Прийти в себя уже, что ли?

— Да-да, он здесь лежит, — шепотом начала сестра, потом, видимо, посмотрев на меня, добавила. — Он заснул недавно. Вы проходите-проходите! Слушайте… А вы не могли бы побыть с ним немного? Очень прошу! Дело в том, что доктор просил не оставлять пока одного — вдруг ему плохо станет! А мне очень срочно отлучиться нужно… Я сестра его, это я вам звонила.

По тому, как Катя долго не отвечала, я понял, насколько ей трудно решиться, но Нинка, она любого уболтать может! Видя растерянность Кати, сестренка поднажала:

— Дело в том, что Тимур… я говорила вам, это тот парень, что за рулем был, он еще сильнее, чем Марк пострадал. А у него никого совершенно нет — родители на Севере живут. Ему лекарства нужны такие, каких в больнице не найти. Я в интернете поискала, где их можно купить. Но это аж в другом городе! И попросить сейчас некого — Марку коллеги звонили, сказали, там ребенка какого-то ищут… Все заняты очень.

— Конечно, Нина, я побуду с ним, сколько нужно. Вы не торопитесь, — решилась Катя.

Блин, как же не улыбаться-то? Так и хотелось открыть глаза и увидеть ее! Нина, не прекращая болтать, заметалась по палате, собирая свои вещи. А я, даже с закрытыми глазами, каким-то странным образом мог отслеживать местонахождение Кати. Что, собственно говоря, и делал.

Вот постояла немного у входной двери. Вот шагнула, пропуская Нину. Вот прошла к окну, не решаясь, видимо, сразу подойти ко мне. Но масштабы моих повреждений ей все-таки оценить было нужно (я бы поступил именно так), поэтому на полпути к первоначальной цели, она передумала и робко направилась ко мне.

Я, бессовестная, радовалась, что Марк был без сознания! Корила себя за это мысленно, но радовалась! Потому что у меня было время взять себя в руки и успокоиться! И да, конечно, посмотреть на него… Исключительно с целью понимания — сильны ли повреждения, выживет ли, все ли будет хорошо!

Он лежал на спине, укрытый по самую грудь одеялом в застиранном, но чистом больничном пододеяльнике. Руки — сверху. Одна — вдоль тела, вторая согнута в локте и размещена на груди. Эта, левая, была упакована в подобие желобка с открытым верхом… Что это, кстати, такое? На гипс не похоже…

Марк был в футболке. И, не решаясь перевести взгляд на его лицо, очень боясь увидеть страшные раны, разбитую голову, я упрямо смотрела на мужские плечи, обтянутые плотной серой тканью. И, наверное, еще долго не смогла бы решиться и поднять взгляд выше. Но показалось вдруг, что он пошевелился! Глаза тут же в лицо уставились! Сердце подпрыгнуло в груди, с силой ударившись о грудную клетку, словно желало сбежать из моего тела и искало для этого выход! Нет, спит вроде бы!

Слева у него на лбу пластырем был зеклеен достаточно большой участок кожи, а от него вниз по виску шли две царапины, варварски смазанные зеленкой. Левый глаз был отекшим и внизу, под ним, на пол-щеки расползался багрово-красный синяк. Да, удар был, наверное, сильным! Больно ему, конечно! Бедный… Спит? Или без сознания? И есть ли еще какие-то повреждения на теле? Нина же говорила, что операцию ему делали вчера! Но под одеялом разглядеть что-то было невозможно.

Взгляд скользнул на прикроватную тумбочку, где были разложены лекарства — ужас, сколько всего! Ноги сами несли меня ближе. И я, подумав, что человек, находящийся без сознания, да еще и после операции, совершенно точно никакого вреда мне причинить не сможет, уселась на стул, стоящий у кровати. И замерла, пытаясь привыкнуть к этой жуткой близости! Руку протянешь — и легко дотронуться можно! Кисть его здоровой руки лежала прямо возле моих колен!

Все звуки — шум за окном от парковки, где машины то и дело сигналили друг другу, требуя уступить дорогу, уезжали, взвизгивая тормозами или, наоборот, приезжали, стараясь приткнуться поближе ко входу в здание больницы; постоянное хождение больных и медперсонала за дверью, чьи-то окрики вдали, не иначе, как у стойки регистратуры… все это ушло далеко на задворки моего сознания. Я сидела и смотрела на эту мужскую руку, на длинные пальцы, на светлые волоски, покрывающие тыльную сторону ладони, на жилистое запястье… Он, наверное, очень сильный…

Так задумалась, что громом среди ясного неба стали его слова:

— Катя-я, — низкий голос и испугал до дрожи и, одновременно, заворожил, пригвоздил к стулу, напрочь лишив сил. — Скажи… только честно, ты согласна с утверждением, что шрамы украшают мужчину?

Он умел сбить с толку! У Марка Изотова был удивительный дар все мои, с огромным трудом выстроенные в четкий строй, мысли, переворачивать с ног на голову! Вот и сейчас…

— Не знаю. Смотря какие шрамы… — сказала откровенную глупость, учитывая, что передо мною лежал человек, пострадавший в автомобильной аварии, которому, конечно же, нужны были слова поддержки.

— Вот представь себе мое красивое лицо. Ну, такое, каким оно было в нашу последнюю встречу. Представила? Та-ак! А теперь посмотри на этот огромный синяк и… Ну как?

— Тебя не портит совершенно…

— Подлецу все к лицу, да? — Марк попытался улыбнуться, но было видно, как ему больно это делать. — Пить хочется…

— Тебе подать? — засуетилась я.

— Да, если не трудно. Там, на тумбочке бутылка с водой и трубочка — щеку изнутри прикусил во время удара… Болит, зараза!

Желая только одного — помочь, быть полезной, как-то облегчить страдания человека, я схватила бутылку, открутила крышку, вставила трубочку и подала Марку. Я в тот момент совершенно не подумала, что, передавая бутылку Марку, буду вынуждена коснуться его здоровой руки! Меня будто огнём обожгло или ударило током, даже в висках противно застучало, когда чуть коснувшись своими пальцами его ладони, я ткнула бутылку и тут же одернула руку!

Мне показалось даже, что он понял, как меня от страха приложило — тоже дернулся на кровати, да так, что часть воды выплеснулась на грудь.

Не совсем отдавая себе отчет, что делаю, я вдруг поняла, что уже стою посреди комнаты и смотрю в сторону спасительного выхода, при этом руками вцепившись в свою сумочку, которую повесила на спинку стула, когда присаживалась к кровати Марка! Я даже не помнила, как ухватила её!

Хотелось просто уйти. Больше всего хотелось сбежать домой. Но Нина же сказала, что ему может стать плохо, и нужно быть рядом, пока она не вернется… Стоп! Что-то на умирающего он с шутками своими не очень-то похож!

Прищурившись, я обернулась, внимательно вглядываясь в карие глаза… а, если точнее, в один глаз — второй был едва виден в узкую щель, оставшуюся между опухшими веками. И, конечно, по лицу его, изуродованному аварией, я могла не правильно понять, но мне показалось, что он… на секунду только… улыбнулся!

— Катя? Между прочим, перед тобою сейчас находится практически беспомощный человек. Как, по-твоему, я пить буду? — словно не заметив разлитой воды, говорил он. — Голову мне приподнять нужно!

Ну, нет! Голову приподнять? Со смесью ужаса и удивления я во все глаза уставилась на Марка! Приподнять? Да как же… Да я же не смогу! Это что же… за голову нужно руками взять? За волосы…

Видимо, догадавшись, что я на грани побега, Марк неожиданно сменил тактику:

— Пошутил я! У меня же трубочка есть! Сам попью! Садись, давай! И можешь спрашивать — я прямо-таки чувствую, как куча вопросов копошится в твоей рыжей головке, и каждый из них хочет стать первым…

Я сосредоточилась. Уселась, предварительно отодвинув стул от Марка подальше, и начала спрашивать, оставив самый главный вопрос напоследок.

Смешно, конечно. Смешно себя со стороны представлять! Лежу такой на больничной койке, чуть поцарапанный… В годы моей бурной молодости бывало в сто раз хуже… Но это неважно. Лежу, страдаю изо всех сил и понимаю, что в данной случае, с этой конкретной женщиной притвориться больным и слабым — лучший способ расположить к себе! Первый раз в моей жизни такое. Обычно женщины без ума от сильных мужиков… Но Катя не обычная, Катя особенная, а я… Я — просто гений! Догадался, что с Катей играть мускулами не нужно… пока не нужно, потом, конечно, я ей все о себе расскажу и покажу, какой я замечательный, обязательно!

Несмешно стало, когда она ткнула мне в руки бутылку. И дело даже не в том, что меня шарахнуло от легкого прикосновения её руки так, что бутылку эту еле в руках удержал — и ни хрена ведь не разряд статического электричества! Просто стало полнейшей неожиданностью это касание и моя странная на него реакция, хотя ведь и знал, что вот сейчас оно случится! А ещё поразил тот ужас, который в ее глазах отразился! И что-то подсказывало мне, что не меня конкретно Катя боится, точнее, не только меня одного. Что же такого эти твари сделали с ней, что от касания одного, от легкого прикосновения к другому человеку, эта женщина готова бежать на край света?

Я видел ее страх, понимал, что она очень хочет сейчас уйти, укрыться ото всех, остаться в одиночестве — эти все чувства Катины легко угадывались по лицу. Но при этом она все-таки вернулась. Неловко повесила свою сумочку обратно на спинку стула, чуть отодвинула его в сторону от моей кровати и села, сложив подрагивающие руки на коленях.

Я рассказывал об аварии, отвечая на ее вопрос о том, что случилось и как, а сам рассматривал Катю. Длинная юбка в складочку полностью скрывала ноги, футболка с закрытыми плечами, тонкая золотая цепочка, уходящая под нее… Никаких других украшений — ни колец, ни сережек, ни браслетов там — ничего такого, что могло бы привлечь взгляд. Юбка голубая, футболка белая — ни единого яркого пятнышка… Разве что волосы. Глупая-глупая Катя! Не получается у тебя быть незаметной! И не получится никогда! Ну, невозможно это совершенно! Странно, что до сих пор не нашлось никого, кто бы понял, насколько ты красива, кто бы захотел спасти барышню из лап злых монстров прошлого! Но, с другой стороны, и замечательно, что никого не нашлось… до меня!

Рыжие волосы, хотя… не рыжие они совершенно! И слова такого нет, не придумано, чтобы их цвет описать! Пышной волной легко перекинуты на одно плечо — судя по всему, Катя всегда так ходит. На лице — ни грамма косметики, ни туши там, ни помады. Веснушки на носу… Точно! В первую встречу нашу, там, в ее квартире, я как-то их не разглядел, что очень странно… Светлая кожа, глаза зеленые, брови — обычные, не нарисованные, не выгнутые дугой на пол-лба, а самые простые, человеческие брови, одна из которых почему-то упрямо поднимается домиком, делая удивленным ее лицо…

Чему удивляется?

— Ну…и дальше что? — вдруг говорит она, и я понимаю, что настолько увлекся разглядыванием, что нить рассказа потерял и молчу, прервавшись, скорее всего, на полуслове. Идиот! Так, о чем там? В голове было совершенно, стерильно пусто…

— Ка-атя, — я постарался произнести ее имя с таким ужасом, на какой только был способен. — Катя, у меня походу последствия удара головой… Вообще не помню, о чем говорил! Совершенно! Кошмар какой-то…

Ее бровки сошлись к переносице, выдавая беспокойство своей хозяйки за меня, обманщика. На секунду стало стыдно. Но только на секунду — я ж во благо! Если правду скажу, что засмотрелся на нее, залюбовался ею, сбежит же!

— Ну, про аварию ты рассказал. Про то, что Гриши в Краснодаре нет тоже. И где он, как думаешь? — робкий взгляд скользил по моему лицу, по плечам, по рукам, только иногда, как бы украдкой, ненадолго поднимался к моим глазам. А я вспоминал, как в первые две наши встречи, она смотрела практически все время в пол и не смела поднять глаз! Самодовольно подумалось вдруг, что я — просто молодец, что правильно все делаю, что прогресс на лицо! Но тут же обожгло пониманием — одно мое неверное движение, неосторожное слово и… будет еще хуже, чем было! Психологу бы ее показать… Или даже лучше психотерапевту! Но ведь не пойдет! откажется, скорее всего! Стало страшно — как понять, что делать и что говорить ей? Я ж в этих всех тонких психологических делах абсолютно ничего не понимаю!

И вот ведь беда — когда не задумывался об этом, когда действовал, подчиняясь интуиции, получалось нормально, а теперь вдруг оказался в ступоре! Та-ак, спокойно! Выбрасываем из головы все лишние мысли и просто наслаждаемся процессом — кайфуем от разговора! Вот же она — рядом! Как ты, мой дорогой, и хотел! И это тебе не одна из девиц, которыми ты довольствовался в последние годы — пальцем помани, сами на шее повиснут! Это женщина, за которую побороться придется! Впрочем, тем и интереснее, тем желаннее будет награда…

— Есть у меня пара мыслишек… Сейчас расскажу. Слу-ушай, ты ж в отпуске сейчас, правильно? — мысль, пришедшая в голову, была ещё более гениальной, чем всё, что я придумал до этого! Она кивнула, и я продолжил. — У меня в агентстве рук не хватает! Я сам завтра хоть ползком, хоть… как угодно, пойду туда! Девчонку-администратора нашего пришлось в Краснодаре оставить — следить за домом Александра Мерцалова. Может быть, поработаешь у меня хоть пару дней, а? Зарплата у нас хорошая. И в поисках Гриши поможешь!

Мысленно добавил: "Работы у тебя, правда, будет выше крыши, но, с другой стороны, поближе ко мне… Блин, да это же будет просто здорово!"

— Так что, Барышня, ты согласна?

Если до этой его фразы мне было моментами страшно, а потом немного отпускало, то сейчас накатила волна самой настоящей паники! Не то, что руки, ноги задрожали от ужаса! И, не подумав, что немного приукрасить свои слова нужно, прикрыться, переформулировать то, что сказать хотела, я выдала так, как есть, впервые вслух назвав его по имени:

— Марк, я ж социопат! Мне с людьми нельзя! Я по телефону говорить не умею! И общаться не могу! Я новых людей, как огня, боюсь! Я в своем архиве первые полгода из отведенной мне каморки не выходила вообще!

— А потом? — снова сбил меня с толку он.

— Что "потом"?

— Полгода прошли, и что дальше случилось?

— Выходить потихоньку стала. То девчонки зайдут, спросят что-нибудь, то посетитель дверью ошибется… Мне повезло просто — там все нормальными людьми оказались, не давили на меня, не пытались вытянуть из моего болота сразу. Привыкла. Если можно так сказать, сейчас мы дружим, обедаем даже вместе, — я понимала, что последняя фраза звучит совсем уж абсурдно, но для меня есть за одним столом с чужими людьми, было чем-то совершенно неприемлимым! У меня просто кусок бы в горло не полез! И я по пальцам одной руки могла пересчитать тех, с кем могла это делать.

— У меня на тебя никто давить не будет. Каморку я найду. Обедать будешь в одиночестве. По телефону разговаривать будет тот, кто в агентстве на тот момент окажется — тебе только позвать к нему нужно будет. Ты будешь информацию в интернете искать, документы печатать, цветы поливать, квитанции всякие подшивать, расходы на поездку подсчитывать. Там просто все, разберешься по ходу! Я помогу, если что! Зато смотри, Гришу найти поможешь — мы же четверых человек лишились! Четверых, представляешь? Олег, мой напарник, привлек паренька одного, своего племянника, но это — капля в море! Нам руки нужны! Двое — в Краснодаре, Тим — в больнице! Остались я, Олег да Ольга! Кто пацана искать будет?

— Да как ты-то сможешь? Чем ты им поможешь теперь? Тебе отлежаться нужно! И не выпустят из больницы тебя! — неужели он, на самом деле, собирается в таком состоянии идти на работу? Да это же невозможно! Как?

Марк тяжело вздохнул, взмахнул пальцами здоровой руки и сказал:

— Выбора нет! Придется. Статистика, моя дорогая, гласит, что пропавших детей нужно искать в первые три дня после исчезновения. Потом следов становится все меньше, а вероятность, что поиски закончатся удачно — все призрачнее! У нас уже неделя прошла! Впору в розыск мальчишку объявлять! Но мать не позволяет! Не знаю, что в голове у этой ненормальной, но, если бы мы с Олегом позавчера вечером не обнаружили зацепку одну, я бы уже в органы опеки обратился и в полицию заодно!

— А что за зацепка? — невольно подалась в сторону Марка, чтобы ни слова не пропустить, чтобы следить за его мимикой и иметь возможность по ней делать выводы, как он оценивает Гришины шансы. Что-то похожее на улыбку мелькнуло на разбитом лице Марка. Да ну, какие ж тут улыбки — показалось, наверное!

— Мы выяснили, что его отец, родной, настоящий, получил смягчение приговора — живет в поселке, рядом с той зоной, где пять лет сидел. За примерное поведение поселение получил. Представь, человек живет рядом с зоной, еженедельно, а то и чаще, отмечается, работает. Но при этом может относительно свободно передвигаться в рамках населенного пункта, общаться с вольными людьми и даже разрешено к таким поселенцам семьям перебираться. Не все, правда, на такое решаются… Но вдруг по просьбе Мерцалова к нему сына какой-нибудь хороший товарищ везет? Это предположение, конечно, оно зыбко и тут все проверить нужно, но все-таки… вероятность такая быть может.

— Но ведь если отец Гриши сидит в тюрьме уже пять лет, то получается, мальчик его помнить ну никак не может! Через пол-страны ехать с чужим дядькой к совершенно незнакомому отцу! Неужели он мог на такое решиться… — я даже представить не сумела подобное.

— Дети — они бесшабашные, бесстрашные… А если предположить, что ему с матерью плохо жилось, то… сама подумай! Ты, как раз, и можешь подсказать нам, какие отношения у пацана с матерью были!

— Да-а, отношения были не очень. Он ее, как огня, боялся. Она совершенно мальчику внимания не уделяла. Он — сам по себе, она личную жизнь устраивает… Ой, конечно, я не знаю, так ли на самом деле, — мне вдруг стало стыдно — какое право я имела судить эту женщину! Разве я знаю то, о чем говорю, наверняка? Это — предположения всего лишь! Догадки! А сплетни разводить, по меньшей мере, некрасиво! Но ведь с другой стороны, Анна Мерцалова не позволяет, как положено, Гришу искать! А вдруг его украл какой-нибудь маньяк? Вдруг ребенка мучают в подвале каком-нибудь? Вдруг… его насилуют сейчас?

— Кать, ты чего? Что с тобой?

Словно издалека до меня донесся голос Марка. Я видела, как он садится на кровати, видела обеспокоенное лицо и слышала какие-то успокаивающие фразы, обращенные ко мне, но перед глазами мелькали картинки моего прошлого, того самого, о котором я столько лет пыталась забыть! И я не понимала, то ли мальчика представляю в роли главной жертвы, то ли снова вижу себя саму со стороны — униженную, избитую, превращенную в куклу, в игрушку для удовлетворения чьей-то похоти, чьих-то извращенных сексуальных фантазий!

И я уже не слышала, как из моего горла рвался полустон-полукрик — дикое, страшное: "А-а-а!" Я не видела, как подкосились ноги, когда попыталась подняться со стула и бежать, бежать, куда глаза глядят — не от кого-то, не от чего-то — от себя, от кошмаров, живущих в моей голове! И не смогла — перед глазами потемнело и я бы, обязательно, рухнула на пол, если бы не Марк…

— Сделайте хоть что-нибудь! Вот эта ватка — всё, на что вы способны?

— Что вы предлагаете?

— Укол там, капельницу какую-нибудь… таблетку, в конце-то концов!

— Ну, какой укол, Марк Анатольевич, какой? Не нужно так паниковать! У девушки просто обморок… Сейчас нашатырь понюхает и очнется!

— Ты, Машенька, позвала бы дядю-доктора сюда! Сама-то, наверное, вчера только школу закончила?

Органы чувств начинали работать как-то неравномерно. И сначала, почему-то включился именно слух — я начала понимать слова и различать голоса. Марк разговаривал с молоденькой девушкой, наверное, медсестрой. Которая при этом отвечала ему ласково и даже, кажется, немного кокетничала.

Потом вернулось осязание. И я поняла, что не просто лежу на какой-то горизонтальной поверхности, а меня еще и держит кто-то, гладит по волосам, а иногда даже трогает подушечками пальцев лицо! От осознания этого я вполне могла бы снова упасть в обморок, но именно в этот момент девушка поднесла к моему носу ватку с нашатырем и обоняние в ту же секунду тоже вернулось!

Стараясь увернуться от жуткого запаха, я распахнула глаза.

Я лежала на больничной койке Марка, тесно прижатая… к его груди. Здоровая рука его приобнимала меня за плечи, перебирала волосы… Под моим ухом гулко билось его сердце.

Я что… на него упала? Я ему, наверное, повредила все!

— Марк, — хрипло прошептала, пытаясь встать, отстраниться, оттолкнуться от него. — Я тебе больно сделала…

Рука прижала меня крепче. И некоторое время я так и лежала нам нём, пытаясь понять, что не так… Что именно так сильно волнует и пугает меня! Сначала дошло, что медсестры в палате уже нет и мы снова вдвоем. И только потом я поняла, что потеряла сознание ДО того, как меня потрогал мужчина, а не ПОСЛЕ! А вот сейчас лежу рядом с ним и…

Я даже прекратила все попытки подняться. Сосредоточилась на своих ощущениях. Замерла. Дышать перестала. Я знала, что последует дальше. Волнение должно очень быстро вырасти до состояния паники. Потом меня обязательно затрясет, как паралитика какого-нибудь. Потом… два варианта. Первый: я убегу и где-нибудь подальше отсюда успокоюсь, забившись в безлюдный уголок. Второй: меня ждет ещё один обморок, если убежать не получится!

Волнение было… Только какое-то странное волнение. Необычное. Совершенно непохожее на то, которое я испытывала, например, в маршрутке, если вдруг приходилось ехать на ней (что бывало о-очень редко — я передвигалась по городу только пешком или на такси).

Это волнение мое похоже… похоже не собиралось сегодня перерастать в панику!

Я приподнялась на локте и с удивлением, прямо-таки чувствуя, как округляются мои глаза, уставилась Марку в лицо! Он лежал на спине… Я на боку на самом краю больничной койки.

Я прикасалась к нему всем телом. Ноги вдоль его ног вытянуты. Туловище возле его туловища лежит. Рука! Рука на животе! На его животе! На футболке, конечно! Но все равно на животе у мужика!

И я почти спокойна! Ну, как спокойна… Не спокойна, конечно! Но до обморока далеко!

Когда он рассмеялся, я все еще круглыми от удивления глазами, осматривающими положение дел (тел), тут же перескочила выше и вгляделась в его глаза.

— Вот как только на меня не смотрели женщины! Но так, словно целовали мужика, а он вдруг превратился в жабу — никогда.

— Ты меня целовал? — уровень моего удивления зашкалил до отвисшей челюсти, и разум, наконец, вернулся — я достаточно медленно села на кровати, отдаляясь от Марка, а потом, сильно ускорившись, буквально перепрыгнула на стул, стоявший теперь практически в центре палаты.

— Хм… Нет, ну таких вопросов…

— Женщины тебе еще не задавали, — неожиданно для себя самой продолжила его фразу я.

Он рассмеялся… и я, явно теряя остатки разума, неожиданно для себя рассмеялась вместе с ним! И только потом мозг пронзила мысль, что лежа рядом с Марком на кровати, я ни на секунду не вспомнила ТО, что вспоминала всегда в те мгновения, когда ЛЮБОЙ человек оказывался слишком близко ко мне! Я совершенно не вспомнила то, что было со мною когда-то!

Меня прямо-таки грызла совесть. Со всех сторон, как ни посмотри, я был виноват! Маринка звонила и просила возвращаться быстрее домой, вроде бы мать её совсем без меня с катушек съехала. Я, конечно, рассказывать ребенку об аварии не стал — к чему расстраивать её ещё и этим! Нужно было домой срочно.

Олег не говорил, когда звонил утром, что зашивается там на работе. Но по усталости в голосе, по коротким, отрывистым фразам, которыми он описывал положение дел, мне было понятно, насколько все плохо. На работу нужно было срочно.

Да и навестить отца Гриши Мерцалова тоже было нужно — вероятность найти у него мальчика, судя по информации, собранной по моей наводке Олегом, была достаточно велика. Кому-то нужно было ехать через две области в дикую глухомань, где в небольшом посёлке отбывал остаток своего срока Святослав Мерцалов.

А я лежал в больнице. И это — ладно бы, с кем не бывает! Но ведь мне в больнице нравилось! А особенно нравилась моя новая сиделка! Ох, чует мое сердце, когда она поймет, что я практически цел и невредим, несдобровать мне!

Катя кормила меня с ложечки, когда санитарочка принесла обед! И ничего, что у меня вообще-то правая рука цела… Мне нравилось, что она меня кормит! И я старательно играл роль несчастного инвалида, страдающего от боли. Даже, кажется, начинал в неё вживаться. Главное, чтобы доктор лечащий не вошёл невовремя…

Суп был невкусный — мутный, словно в нем муку размешивали, с разваренными макаронами. Но вкус его — без соли совсем, вязкий какой-то, я ощутил только при проглатывании первых двух ложек. Потом я уже не думал о супе. Если бы Катя только подняла взгляд, если бы только в мое лицо посмотрела! Я уверен, тогда вряд ли сумел бы ее поймать и удержать — убежала бы, совершенно точно! Но она занималась супом! А я занимался разглядыванием Кати.

Она была близко. Да, сидела на стуле возле моей кровати, но стул этот вплотную пришлось поставить. Набрав полную ложку, Катя наклонялась ко мне и… тонкая цепочка скользила, чуть поблескивая, по ее шее, трогая кожу. А кожа эта была на вид такая нежная, такая гладкая — прозрачно-белая, беззащитная… Вот там бы у самой горловины ее футболки прижаться губами, попробовать ее на вкус… Потом неспеша, смакуя, добраться до маленького ушка, того, которого не касаются убранные на другое плечо волосы. Прихватить зубами розовую мочку, сжать едва-едва, а потом…

— А что за операцию тебе сделали вчера? — старательно удерживая взгляд в тарелке, из которой набирала ложкой суп для меня, спросил Катя.

Я поперхнулся едой — закашлялся, стараясь не выплюнуть противную жидкость. Операция… Врать слишком явно было нельзя — скоро все равно станет известно истинное состояние моего здоровья! Максимум до утра я еще мог здесь задержаться — но больше, ни под каким предлогом! И что бы там не говорил доктор — у меня просто не было права отлеживаться сейчас! Да я и чувствовал себя вполне сносно. Врать было нельзя — я рисковал утратить Катино доверие совершенно. Но если совсем немного преувеличить…

— Вот вывих руки вправляли, — осторожно проговорил я, указав глазами на свою руку и собираясь ещё что-нибудь добавить, если это на Катю не произведет впечатления. Но она продолжала кормить, как мне казалось, задумавшись над моими словами.

— Катя, ты поможешь мне сегодня вечером сбежать отсюда?

Я отлично понимал, что веду себя странно — обманываю Катю, мучаю её даже — ей явно тяжело давалась необходимость сидеть со мной в одной палате. И, вполне отдавая себе отчет в неправильности моих поступков, я все равно не хотел её отпускать!

Насколько проще сейчас было бы с любой другой женщиной — намекнул бы только на то, что нужна круглосуточная помощь и десяток знакомых девушек начали бы тут же паковать чемоданы! А если бы еще сказал при этом, что она нравится, что насмотреться на неё не могу, несколько бывших в чем были бы, и без чемоданов даже, примчались тут же…

А тут, как по минному полю идешь — лишнее слово вполне может быть последним в нашем общении! А мне отпускать её не хочется! Я ведь там в машине, за секунду до удара, о чем подумал? Такое сожаление сильное сердце сжало, что показалось — от инфаркта помру, а не от аварии! В сознании мелькнуло, что Маринка пропадет без меня… А потом я подумал о Кате…

А дальше, уже в больнице, на волне эйфории от осознания, что жив, что ВСЁ ещё будет, все возможно, так дико захотелось её увидеть, что комбинация по приближению Кати к себе тут же созрела в голове!

— А вдруг у тебя осложнения какие-то начнутся? Вдруг плохо станет? Что тогда? Нина же сказала, что даже здесь за тобой присматривать нужно! — когда она была с чем-то несогласна, когда эмоции пересиливали её страхи, Катя ненадолго забывалась и смотрела мне в глаза. И мне казалось, что в такие мгновения между нами натягивалась тоненькая ниточка, соединявшая, притягивающая друг к другу!

Да, Изотов, головой ты все-таки хорошо приложился — романтиком стал!

— Да, Катюш… А присмотреть-то за мною и некому. Домой поехать нужно — вдруг поэты недоделанные квартиру оккупировали, Маринка жаловалась на мать. Правда, не знаю, как я в таком состоянии смогу их за порог выставить. Но хотя бы на Маринку взглянуть нужно. Еды ей прикупить — Инна держит девчонку впроголодь, фигуру её бережет. Она голодная постоянно. А потом… На работу поеду, у меня там кабинет собственный есть. В нем диван. Поработаю немного и спать лягу…

— Но вы же обещали! Вы же говорили мне, что не станете заставлять! Что позволите самой выбрать! — впервые в своей жизни Катя позволила себе повысить голос на отца! И также впервые подобное со стороны домочадцев позволил по отношению к себе Фёдор Игнатьевич.

Но сейчас Катенька почти кричала, крепко сжимая тоненькими пальчиками резные деревянные подлокотники своего кресла. А Фёдор Игнатьевич молча смотрел в её раскрасневшееся от переживаний личико и с трудом сдерживался, чтобы не опустить глаза в столешницу полированного дубового стола.

— Я же так мечтала… Я так хотела! Бал, танцы, платье… Вы хотите меня лишить всего этого? Вы хотите сделать меня несчастной! — Катенька долго держалась, но слезы все же неудержимо собирались в уголках её глаз. Ей хотелось спросить: "А как же Мишель? Что она скажет ему? Как она сама без него будет? Да еще и с этим страшно неприятным человеком!"

— Катерина! — отец все-таки вышел из себя, что было закономерно и объяснимо, его тяжелый характер знала вся семья. — Бал, танцы и платье я пока не отменяю! Более того, таких балов в твоей жизни будет ещё множество! А вот отец у тебя всего один. И другого не будет. Ты знаешь, в моей власти заставить тебя сделать так, как я скажу. Но я не хочу, чтобы ты считала меня чудовищем, распоряжающимся твоей судьбой по своему капризу. Я объясню тебе…

Отец помолчал немного, а потом заговорил. И если до этого в его словах, а больше в голосе, чувствовались нотки вины, то теперь он говорил уверенно и твердо. Так, как обычно говорил на заседаниях дворянского собрания города, гордо и свысока глядя на собственную дочь.

— Твой брат Николай сражался на Кавказе. Он — дважды кавалер Святого Георгия, не посрамивший чести ни своей Родины, ни своей семьи. Твой брат Владимир выбрал иной путь. И в духовном служении, в служении Господу нашему, нашел своё призвание. Георгий стал дипломатом. И служит не где-нибудь… в самом Париже! Маруся — сестра милосердия при больнице. При этом она — примерная жена и мать. Каждый из моих детей, выбирая свой путь, прислушался к советам отца. Каждый нашел себя и благодарен мне за подсказку, данную вовремя. И я уверен, выбрав свой путь однажды, никто из них не сойдет с него посередине. Так и ты… Раз уж решила детей грамоте учить, так и держись пути выбранного!

Вот при чем здесь это? И как связано её призвание с Радуловым? Катя, слушавшая отца всем сердцем понять пыталась — почему же им отец позволил выбрать самим, пусть и по его совету, а ей, получается, нет?

— Так случилось, Катенька, — прервав неожиданно речь о заслугах своих старших детей, Федор Игнатьевич тяжело вздохнул. — Что ответить прямым отказом на предложение Виктора Антоновича я не могу. Но ведь пока и замуж за него не отдаю тебя — посмотришь, приглядишься, а там, может быть, пригланется он тебе чем-нибудь. Я ему многим обязан. Помнишь, как в позапрошлом году мануфактуру нашу инспекция проверяла. Так вот, Радулов главным инспектором был. Неполадок обнаружено было много, но Виктор Антонович даже штрафа не наложил, наоборот, помог с поставкой новых станков, с рассчетами многими. Он тогда уже бывал в нашем доме. Видел тебя, тогда еще совсем девочку.

— Папа, о нем же говорят, что он кровь детскую пьет! — выдвинула Катенька свой последний, самый главный, пусть и звучавший по-детски, аргумент.

А отец вдруг, запнувшись на полуслове, запрокинул голову к потолку и захохотал…

Я проснулась с сердцем, бешено трепыхающимся в груди. Но вовсе не страх заставлял его биться, что было сил. Возмущение, обида, разочарование, злость — все эти чувства, вполне объяснимые во сне, но совершенно неприемлимые в моей обычной жизни, буквально переполняли. Так и хотелось спросить в темноту комнаты: "Да как же это так? Да зачем же? За что? И кто имеет право?" Но тут же вспоминалось, что это был всего лишь сон! И он уже закончился!

… А ведь действительность была гораздо страшнее сна. И удивительно, в принципе, что я смогла уснуть так легко и просто! Думала ведь, что сегодня мне обеспечена бессонная ночь.

Что разбудило меня? Не шорох ли там, в соседней комнате? Не шаги ли в прихожей… крадущиеся такие… тихие… К моей комнате?

Вот теперь стало, на самом деле, страшно. И почему-то никак не помогали успокоиться мысли о том, что в квартире есть еще и моя мама, и Марина, и при них, да ещё и в своём физическом состоянии Марк совершенно безопасен для меня…

В голове не помещалось просто, как я могла привести его в свою квартиру! Как я могла придумать такое? Как могла предложить?

А может, может тоже приснилось? Хм, а правда, может это тоже сон?

Дойдя в своих размышлениях до такого логического финала, я вдруг поняла, что именно меня разбудило — из кухни снова донеслись голоса.

Был слышен свист чайника на плите — закипает… И тихий мамин голос — рассказывает что-то. Хотя ведь, скорее всего, рассказывает о своей главное беде — обо мне! Голос Марка, даже дверью и расстоянием заглушаемый, звучавший реже маминого, слышался мне мягким, глубоким, сочувствующим. Я невольно ловила каждый звук, приподняв голову от подушки и напряженно вглядываясь в запертую изнутри дверь своей спальни.

Почему они не спят? Зачем на кухне сидят? Он ведь говорил, что завтра дел куча и нужно выспаться, а теперь, вместо того, чтобы отдыхать, сил набираться — зачем-то сидит с моей мамой…

Если бы кто-то решил спросить меня, почему я привела чужого человека к себе домой, как смогла решиться на такое, я бы не нашла ответа. Просто о себе и своих страхах я не думала в тот момент, когда с ужасом из окна машины Олега Якунина, друга Марка, приехавшего за нами в больницу, наблюдала за скандалом, разворачивающимся возле его дома.

Изначально предполагалось, что Марк и Олег возьмут там вещи Изотова, проверят девочку, а потом — отправятся ночевать к Якунину, по пути завезя меня домой. Я была очень удивлена тем, что Марка отпустили в больнице. Была уверена, что врач, к кабинету которого Изотов дошел сам, с трудом держась за стену, откажет ему, отправит в палату снова! Но этого не случилось. Ему было разрешено уехать!

Под удивленными взглядами медсестры, наверное, той самой, которая приводила меня в чувство после обморока, помогавшей Марку одеться, я ждала его у двери, стараясь смотреть только в пол или окно, но ни в коем случае не на него! Мне чудилось, что эта молоденькая приятная девушка так и хочет сказать мне: "Что же вы? Лежать в одной койке с мужчиной могли, а помочь ему рубашку натянуть, не в состоянии!"

Но я, действительно, этого не могла. А он не настаивал. Он много говорил, шутил и даже смеялся, обращаясь одинаково по-дружески и ко мне и к девушке-медсестре. Но если на нее он смотрел задорно, по-мальчишески, с озорными искрами в карих глазах, то мне доставались совсем другие взгляды — чуть настороженные, задумчивые, словно Марк что-то сказать мне хочет, но решиться не может или слов подобрать…

Я практически молчала в машине, вслушиваясь в разговор Марка и Олега о ходе поисков Гриши. Потом они вместе вошли в нужный подъезд, а я осталась сидеть и ждать. Но даже я не смогла сдержаться и выскочила из машины, когда на балкон, расположенный практически у входа в подъезд, вдруг выскочила молодая красивая женщина с длинными распущенными волосами и в красивейшем халате, завязанном широким поясом.

Даже мне, даже снизу, было понятно, что женщина не в себе и, скорее всего, находится в состоянии опьянения. Она, оглядываясь в проем балконной двери, что-то кричала, размахивая руками и рыдая. А потом, открыв окно, попыталась перегнуться через него сюда, на улицу! И мне показалось, что она вот-вот вывалится прямо на дорогу с третьего этажа! Я выскочила из машины и даже, кажется, пыталась что-то кричать ей снизу, от ужаса не запоминая, что именно кричу!

На балконе появился Олег. Он схватил женщину и втащил обратно. До меня доносились крики и странные звуки из квартиры, как будто бы там что-то падает на пол или бьется в стены. Дико вопила красивая женщина, отбиваясь, некрасиво матерясь и пытаясь развернуться и ударить Олега в лицо кулаком.

А потом открылась подъездная дверь и изнутри на улицу повалили люди. Кто-то шел сам, кого-то вели под руки, а один, зажимая ладонью кровоточащий нос, на коленях полз куда-то вбок, прямо на приоконные клумбы! Были здесь и мужчины, и женщины. Кто-то был одет красиво и даже роскошно, что ли… А некоторые, наоборот, выглядели мятыми и неухоженными. Но все, без исключения, показались мне странными и пьяными!

Чтобы не столкнуться ни с кем из них, я села в машину и даже заперла ее со своей стороны. Неужели они все из квартиры Марка вышли? Это те самые друзья его жены? А та красавица, получается, Инна и есть?

Пытаясь осмыслить всё происходящее, я сидела в машине. Долго. Приехала полиция, потом скорая помощь. А Марка все не было. И я уже почти решилась выйти и подняться в его квартиру, когда, наконец, показался он сам с большой сумкой на плече. Он вёл за руку растрепанную девочку лет десяти.

Девочка села ко мне на заднее сиденье, пробормотав испуганное: "Здрасте!" В руках у нее был мой вязаный бычок Марк.

— Посиди здесь пока! Катя, присмотри за ней, пожалуйста! Я скоро, — бросил Марк и снова скрылся в подъезде.

И я поразилась тогда… Насколько быстро в трудной ситуации этот мужчина смог взять себя в руки! Он практически не хромал, шагал спокойно и уверенно, как будто не было аварии, как будто он практически не пострадал, и не он вовсе утром еще сам есть не мог…

Но подумать над таким несоответствием тогда мне было некогда — нужно было познакомиться с ребенком.

— Вы знаете, Наталья Аркадьевна, я Марину, как свою дочку, люблю. И понять не могу, как быть в такой ситуации! Ведь, с одной стороны, в моей квартире, при ребенке, подобное происходит! И может, мне нужно сейчас, так сказать, помочь следствию, тем более, что у меня есть связи и рычаги для этого. Направить его в нужное мне русло. Посадить эту идиотку на пару лет за… да там за многое можно! За распространение и сбыт наркотиков — от пяти лет дают, кстати! И, главное, все это при Маринке происходило! И ребенка тогда можно взять под опеку, при себе оставить! И ее наказать! Но ведь…

Болела устроенная в треснувшем лангете рука — не разбирая какой, бил друзей Инны, кажется, обеими! Ныли ребра — по ним, еще не отошедшим после аварии, кто-то из хануриков, выбрасываемых мною из квартиры, все-таки сумел заехать! Но больше всего гудела голова — от мыслей, от безысходности, безнадеги какой-то — именно так мне сейчас виделась моя собственная жизнь.

Олег остался разбираться с полицией. Я сел за руль его машины и повез домой Катю. И, наверное, мы, как было уговорено с Якуниным, высадили бы Барышню и поехали бы к нему ночевать, но Маринка заснула, прислонившись лбом к Катиному плечу. И когда я остановил машину и открыл дверцу, неожиданно для себя поймал в зеркале заднего вида Катин взгляд.

— Марк! — шепотом сказала она. — Может быть, переночуете у меня? У нас отдельная комната есть…

Но даже не ее предложение заставило меня согласиться. Катя придерживала голову ребенка, поглаживая Марину по щеке так нежно, с таким благоговением, словно касалась чего-то диковинного, чего-то невиданного. И мне показалось даже, что ей ХОЧЕТСЯ, чтобы мы пошли в ее дом!

Наталья Аркадьевна накрыла своей ладонью мою руку:

— Но, с другой стороны, она — мать… Вы это хотите сказать, Марк? Какая-никакая, но мать… И, вполне возможно, когда-нибудь исправится, будет жить по-другому?

Я кивнул, не очень-то веря в подобные вещи. Столько лет по одному сценарию жила Инна, что исправить ее, изменить положение дел можно было либо… кнутом, либо… тюрьмой, но никак ни разговорами и убеждениями. Пряник тут уже не подействует. Моя бывшая пряники не ест.

— Что посоветуете? — спросил, переходя на деловой тон.

— Посоветую засунуть жалость поглубже. Может быть, на время вообще о ней забыть. И отправить вашу жену в какую-нибудь закрытую клинику для лечения разного рода зависимостей. Лишить ее возможности общаться с друзьями. Во-первых, будет надежда на выздоровление. А во-вторых, если уж это не поможет, у вас появятся…. э-э… как же это сказать?

— Доказательная база? — помог я.

— Да, точно! Доказательная база! Потом если что, всегда ей пригрозить можно будет!

В словах Натальи Аркадьевны был резон. И Маринку под опеку оформить будет можно, во всяком случае временно уж точно — пока мать будет на лечении! А там посмотрим, подумаем… Да и сколько можно! Сколько я терпеть это должен? Сегодня Инна пусть в участке поночует — Олег обещал позаботиться. А завтра прикрою ее в одной специализированной клинике, вроде бы Ольга говорила когда-то, что есть у нее знакомый доктор по этой части, тем более, что у Инны скорая анализы взяла, а результат, по-любому, наличие в крови наркоты покажет!

— Наталья Аркадьевна… — начал я, собираясь спросить о том, что волновало сейчас гораздо больше надоевших, обыденных проблем с Инной, но Катина мама перебила. И хоть мы сидели в едва освещенной кухне — верхний свет не горел, чтобы не разбудить Катю и Марину, а скудное освещение от лампочки на вытяжке едва-едва давало представление об окружающем, я все-таки разглядел тревогу в глазах пожилой женщины.

— Марк, позвольте я спрошу. Вы знаете, что Катя… что она не совсем нормальна? — спросила и замерла, с силой сжав руками чашку с горячим чаем.

— Знаю. Всё о ней знаю, — врать и делать вид, что не в курсе, чтобы выудить какие-то подробности, я смысла не видел. Да и не хотел обсуждать Катю даже с ее матерью. Но все-таки понимал, что она — человек, который столько лет был с Барышней вместе, рядом, знает, как с ней нужно себя вести, совет дать может, поэтому и сдерживал свое недовольство. И более того, почему-то сейчас показалось, что Наталья Аркадьевна непременно скажет, что мне не нужно мучить Катю, не нужно настойчиво приближать ее к себе. Мне думалось, что она сейчас упрекнет меня в том, что спешу, в том, что… официально ещё женат, в конце концов! А "кручусь" возле Кати. — Хотите сказать, чтобы не лез к ней?

Она молчала некоторое время, задумчиво глядя в кружку с нетронутым чаем, а потом медленно сказала:

— Нет, Марк, не это хочу сказать. Пусть даже не получится… Пусть даже ей станет хуже потом… Пусть даже тебе это однажды надоест, ведь с нею не будет просто и быстро… Я смотрю на нее в последние дни и вижу — моя девочка другая стала. И нет, не прыгает до небес от счастья, не болтает без умолку, не поет песни веселые, просто во взгляде жизнь появилась. Она на меня смотрит, а я знаю, что ей жить хочется, вижу по глазам! Может быть, она и сама еще не понимает, что хочется, а я вижу! Столько лет этой жизни в ней не видела, а сейчас вижу! Ты не подумай, я не потому говорю, что она — моя дочка, что люблю ее. Хоть, конечно, это так и есть… Она, как никто, заслуживает счастья. И я очень благодарна тебе за то, что ты хотя бы пробуешь ей его дать.

— Наталья Аркадьевна, я не обижу Катю.

— Это я тоже вижу, Марк…

Шорох у двери, ведущей в Катину спальню, я услышал первым и моментально сориентировался:

— Что вы там о бутербродах говорили, Наталья Аркадьевна? С колбасой я бы съел! Простите, что заставляю вас, женщину, да еще и ночью кормить меня, но знаете, ваша дочь в больнице кормила чем-то настолько несъедобным, что я просто умираю от голода…

— Ну, что давали в больнице, тем и кормила…

И вот ведь странное дело, сонный Катин голос, чуть хрипловатый, негромкий, мурашками отозвался на моей коже! Ну, что за бред-то такой! Где я, а где мурашки? Но было, было! И я легко мог себе представить, еще до того, как обернулся и увидел, какая она сейчас — сонная, со спутанными волосами, разметавшимися по плечам, в длинном махровом халате, с голыми маленькими ступнями…

Каково же было мое удивление, когда обернулся к ней и увидел…

Катя, конечно, очень неплохо подготовилась к выходу! Никаких тебе, Марк, обнаженных пальчиков! Носки, да еще и тапочки домашние! Размечтался! А еще — джинсы, футболка, рубашка… Расстегнутая, правда, но руками удерживаемая так, чтобы и футболки почти видно не было!

Наталья Аркадьевна, бросив на меня странный взгляд, шагнула к дочери и что-то спросила у нее на ухо. И когда Катя утвердительно кивнула, бросила на меня еще более странный взгляд и тяжело, сильно прихрамывая, вышла из кухни.

Оперевшись спиной о стену, я молча наблюдал, как Катя заняла место ушедшей матери, как, достав из холодильника масло и колбасу, она аккуратно раскладывала их на порезанный Натальей Аркадьевной батон. А потом, медленно повернувшись ко мне, вдруг спросила:

— А хочешь, я борщ погрею? Позавчера варила.

— Серьезно? Настоящий борщ? Ты сама варила? — поразился я.

— А что тут такого, вообще? Ну, сама. Настоящий. Я ж не безрукая, — совершенно не робко и абсолютно без всякого страха ответила Катя.

— Пять лет, Катя! Пять лет!

Она резко развернулась, возмущенно взмахнув ножом, испачканным в сливочном масле:

— Снова меня с толку сбить хочешь! Что значит "пять лет"?

— А то и значит, что я пять лет борщ не ел! Конечно, хочу! Мечтаю даже! Только не говори, что сметана тоже есть! Услышу и в голодный обморок упаду! — сказал последнюю фразу и понял, что, наверное, зря её произнес! Вроде как напомнил ей о ее обмороке в больнице.

Катя снова повернулась ко мне спиной и некоторое время так и стояла, глядя куда-то в стену. И я уже был готов начать извиняться, что-то там объяснять — в общем, исправлять глупую ошибку, так невовремя совершенную, когда она всё-таки ответила:

— Это потому случилось, что я представила себе, что может быть с Гришей, если он попал в руки маньяка. Поэтому так… У меня бывает иногда, когда слишком сильно нервничаю. Я обычно таблетки пью успокоительные, чтобы не переживать слишком сильно, но в последние дни ничего подобного не случалось, и я… забыла совсем про них.

— Нет, Катя, ты о таком даже не думай, — сказал, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче, ласковее. — Если бы это маньяк был, то он не стал бы ребенка выводить на вокзал, куда-то в людное место, да еще и с документами. Он бы его запер где-то… В общем, это маловероятно! Тут явно что-то семейное, что-то с матерью и отцом связанное. Хотя, признаю, поначалу я тоже на маньяка грешил! Потом с психиатром одним практикующим, знакомым моей коллеги Ольги, по телефону посоветовался, и он объяснил все тонкости.

Помолчав немного, давая ей возможность осознать сказанное, все-таки напомнил:

— Катя, борщ… Ты обещала!

Странная, непредсказуемая все-таки штука — наша жизнь! Вот же два часа назад, в своей собственной квартире мне хотелось убить женщину, которую я когда-то любил! Своими руками растерзать ее "друзей" — алкоголиков, повыбрасывать их со всеми шмотками — гитарами, бутылками, писаниной на мятых тетрадных листах прямо из окон! Я буквально дымился от ярости! И казалось, успокоиться никогда не смогу! И ведь бил и крушил, и кого-то, несмотря на руку в лангете, достал…

А сейчас сердце сжималось от нежности. И хотелось защищать и оберегать, хотелось видеть женскую улыбку, ласки хотелось и заботы… И пусть именно эта женщина дать всё это не могла, мне сейчас достаточно было и того, что вот она — села рядом… пусть через стол, но в одной комнате. Достаточно того, что погрела мне ужин, о котором давно мечтал, нарезала хлеб и сложила горкой на тарелочке примитивные бутерброды! Мне сейчас от того только хорошо было, что я не чувствовал в ней страха! Всего-то…

— И что, даже не покормишь меня с ложечки? — изобразил на лице изумление.

— Мне кажется, когда выбрасывал из своего подъезда этих странных людей, ты делал это обеими руками, — улыбнулась Катя.

— Да? А я и не заметил!

— Почему ты не спишь?

— Есть захотел.

— Врешь!

— Зачем сразу "врешь"? Не знаю, почему. Мысли донимают. Маринку жалко. Ребенок три дня, что меня не было, в аду жил! Как подумаю, что они там не только водку пили, но и наркотой баловались… Поэты, чтоб их! Ведь все, что угодно могло… Хм… Нет, Катя, ничего не могло случиться, все в порядке, Маринка со мной. И как только Гришку найдем, займусь документами. Лишу эту заразу, Инну, родительских прав — посмотрим тогда, как она зашевелится! Там, в квартире, нужно генеральную уборку делать! Бригаду этой… как ее, клининговой компании нанимать — окурки везде, бутылки, блевал кто-то в углу! Как ребенка туда…

— Пусть она пока у нас поживет.

— А я? — и я очень постарался посмотреть на нее самым умоляющим взглядом из своего арсенала, еле сдерживая довольный смех.

— И ты, — прошептала Катя.

Второй раз за этот бесконечный день я засыпала спокойной. Как это ни странно, меня больше не пугал тот факт, что в нашей квартире, в соседней комнате даже, на диване, разложенном в зале, спал малознакомый мужчина. Хотя… ну какой же он "малознакомый"? Да я с родной сестрой столько не разговаривала давно! Да с кем, вообще, я столько, сколько с ним сегодня, в своей жизни разговаривала? И не вспомнить… Ведь утро почти, а мы не замолчали ни на минуту…

А говорить с Марком было даже увлекательнее, чем переписываться! Потому что это, оказывается, жутко интересно — следить за эмоциями другого человека, видеть их в глазах, в движениях рук, в мимике… А еще, оказывается, смотреть на то, как другой человек, как мужчина, ест, это заразительно! Мне и самой хотелось… И я не взяла себе бутерброд только потому, что не хотела от разговора отвлекаться! А вовсе не потому, что не смогла бы в его присутствии есть… Наверное, смогла бы…

И еще он там спит рядом с девочкой. Милой, удивительной и очень худенькой девочкой… Кудрявой, как та красавица на балконе. Так доверчиво льнувшей ко мне в машине. Марина была еще не подростком, но уже и не малышкой. И я очень удивилась, когда Марк с моей помощью, конечно, но достаточно легко закинул у подъезда ее, спящую, к себе на плечо и понес по ступенькам на третий этаж…

И, конечно, я отлично понимала, топая за ним с большой спортивной сумкой на плече, что он меня немножечко обманул… И мне почему-то даже смешно было от воспоминаний о том, как я в больнице, словно курица-наседка, кружилась над ним… Обманул ведь не со зла, это же видно! А почему тогда? Потому что я… потому что Катя Семенова, странная, нелюдимая, ненормальная… ему нравится!

…Катенька старалась не смотреть на Виктора Антоновича. И даже, сосредоточившись на мечтах о Мишеньке Васнецове, не вслушиваться в его разговор с отцом и маменькой. Но иногда, особенно когда карета проезжала освещенные большими круглыми фонарями участки дороги, не имея сил удержаться от любопытства, она все-таки украдкой бросала взгляд на Радулова.

Нет, все-таки не страшный он! Не такой красивый, может быть, как Мишель, но точно не страшный… и не мерзкий! Высокомерный и холодный — да! Но не мерзкий точно… И голос у него вовсе не противный, как показалось ей тогда в кабинете отца…

Да и как Виктор Антонович может быть мерзким после того, что Кате рассказала о нём маменька, пришедшая, как обычно, пожелать ей добрых снов? Нет, ну, в это же поверить невозможно даже! Кто бы мог подумать…

— Как вы считаете, Катерина Федоровна, с какого возраста лучше всего начинать обучение? — спросил вдруг он, и Катенька в испуге заметалась взглядом по стенкам кареты — задумавшись, она совершенно забыла, что смотрит на Виктора Антоновича в упор!

— Что, простите? — с трудом выдавила она из себя.

Именно в это мгновение карета, противно заскрипев рессорами, остановилась возле ярко освещенного дома Стояновых, где и должен был вот-вот начаться бал. Вопрос исчез сам собой, и Катенька облегченно выдохнула. А еще больше обрадовалась она, когда папенька, пропустив вперед Радулова, сам протянул ей руку, помогая спуститься из экипажа.

Дом Стояновых можно было запросто назвать дворцом! И тяжелые гардины на окнах, и огромные люстры с тысячами зажженых свечей, и большая винтовая лестница, уходящая на второй этаж, все производило впечатление богатства, ощущение необъятного пространства, масштаба. Всё впечатляло и наполняло Катенькину душу восторгом и ожиданием чего-то необычного!

Девушка старалась не смотреть слишком уж удивленно и восторженно, но так и чувствовала, что это все — и восторг, и ожидание, и радость, и… много чего еще, это всё заметно окружащим, потому что искрится в глазах, румянцем выплескивается на щеки!

И приветствия гостей и хозяев дома, и звуки музыки, которые уже доносились со стороны оркестра, и звонкий смех дам, и шутки мужчин, все сливалось в ее ушах в веселую какафонию звуков. И Катенька трепетала и волновалась, и сердце замирало, и голова немного кружилась!

Он появился из ниоткуда! Вот только не было рядом… И вдруг — он! Сердце замерло, забыв, как биться, забыв, что делать это оно просто обязано! А потом, попавшей в силки птицей, затрепыхалось в груди. "Мишенька!" — беззвучно прошептали губы.

Лихо щелкнув каблуками сапог, бравый молодой военный вытянулся в струнку перед Катиным отцом, раскланялся с матерью, спросил и, что было удивительно, получил разрешение, и тут же увлек Катеньку в танце.

И она была счастлива! Безмерно! По-настоящему! Именно так — в первый раз в своей жизни…

Ей не показалось странным вовсе, что от Мишеньки немного пахнет спиртным. И она почти не слышала его слов, обращенных к ней… Ведь она сейчас была вся, как оголенный нерв, как одно большое сердце… А слушать было нужно. И понимать было нужно обязательно. Ведь, если подумать, что, кроме писем и одного единственного свидания связывало Катеньку с Мишелем Васнецовым? Что она знала о нем? На оба этих вопроса ответ был один — ничего.

Совершенно неожиданно это стало трудно. Хотя, что неожиданного в моей реакции? Я — мужчина! Она — женщина! Она мне нравится. И, казалось бы, что было плохого в том, чтобы физически желать симпатичную тебе женщину? Но в данном конкретном случае, именно с этой женщиной, лучше всего было бы, если бы все объяснимые физиологические процессы происходили со мной не так явно и заметно!

Я посадил её в самый дальний уголок нашего офиса. И, пожалуй, только с моего места был виден её стол и её спина… и эти волосы, ставшие моим наваждением. Я уже знал, какие они наощупь. Но лучше бы не трогал тогда в больнице! Лучше бы, вообще, не прикасался пока к ней! Так было бы лучше не только для Кати, но и для меня самого!

Я то и дело откидывался на спинку своего кресла. И делал это вовсе не потому, что тело все еще болело и требовало отдыха. Так мне было видно её спину. Прямую, словно она чувствует взгляд, словно напряжена и волнуется… Так мне был виден небольшой участок белой кожи — тот кусочек шейки, с которого на правое плечо откинуты волосы… И пыткой было смотреть на нее, на тонкую фигурку, напряженно застывшую перед монитором компьютера, пыткой было взглядом застывать на белой коже ее шеи. Но и не смотреть я уже не мог.

В офисе больше никого не было — все разъехались по Гришиному делу. В принципе, теперь, когда стало известно, кто такой Радулов, можно было собирать вещи и гнать в Смоленскую область в маленький посёлок, расположенный неподалёку от колонии и искать пацана у отца.

Радулов Антон Викторович был тренером Святослава Мерцалова в те годы, когда последний профессионально занимался боксом, его давним другом, единственным, кроме родных, кто свидетельствовал на суде за него.

И, судя по тому, что он не раз приезжал к своему бывшему ученику на свидания, а потом дважды посещал, когда Мерцалов получил поселение, мог договориться с отцом о краже мальчишки, пообещать ему помочь в этом деле.

Более того, Олег выяснил, что Радулов некоторое время снимал квартиру неподалёку от старого местожительства Григория Мерцалова и его матери. То есть, по всему получается, он следил за жизнью пацана и, наверное, докладывал о нём отцу.

Альбину с Лëнькой пока было решено из Краснодара не отызвать — нужно было проверить наши предположения и все-таки дождаться Александра Мерцалова, еще не вернувшегося из командировки. Завтра утром, обязательно выспавшись, мы с Олегом решили выезжать в колонию к Мерцалову. Сегодня вечером нужно навестить Гришину мать, рассказать ей о наших догадках, на реакцию посмотреть и потребовать дать четкий ответ на вопрос — что делать, если мы найдем мальчика у его отца? Потому что тут тоже были варианты…

У нас уже был фоторобот Радулова. И Олег с племянником объезжали автостанции, выясняя, не автобусом ли мальчишка едет к отцу.

Еще утром я "позаботился" об Инне. Выслушал кучу проклятий и угроз в свой адрес. Но устроил ее в клинику. Теперь вот пытался заставить себя съездить домой за вещами и заказать все-таки уборку в квартире. Но не мог. Не работалось. Не сиделось на месте. Тянуло в комнатушку, где я усадил Катю. Она получила задание найти нам жилье на одну ночь в поселке, где живет Мерцалов, скачать на навигатор маршрут и кое-что еще по-мелочи. А я уже битый час придумывал предлог, чтобы пойти к ней… Хотя, есть хороший вариант! Вспомнив, что в маленькой кухоньке Ольга обязательно держит кофе и конфеты для нас всех, я, придумав повод, отправился туда.

А когда вернулся, неся в здоровой руке чашку горячего напитка, из Катиной коморки доносились голоса! Бл…, я же никого не предупредил! Они же теперь к ней поперлись! Напугают, сволочи! Разлив половину кофе на стол Тимура, я кое-как пристроил чашку и рванул спасать Катю! Идиот! Совсем из ума выжил! Ведь обещал же ей! Но возле чуть приоткрытой двери невольно притормозил и прислушался.

— А как тебя все-таки зовут, красавица? — мужской голос был для меня незнакомым и явно спрашивал с интересом.

— Екатерина Сергеевна Семенова, — четко и холодно ответила Катя. И я усмехнулся, не торопясь спасать ее — со мной она так не разговаривает! А тут явно дистанцию держит!

— Семенова! Надо же! Я тоже Семенов! Сама судьба свела нас с вами, Екатерина Сергеевна, — безбожно клеил Катю невидимый мне посетитель. — Меня зовут Кирилл, Кирилл Алексеевич…

Я настолько увлекся подслушиванием, что не сразу услышал раздавшиеся за спиной шаги.

— Слышь, босс, ты чего тут замер на пороге? — еле слышно спросил Олег. "Босс" меня не напряг — мы хоть и были равноправными партнерами по бизнесу, все документы оформлялись на меня и как-то изначально так пошло, что я считался главным. Олега это устраивало, а мне было все равно.

И до меня дошло! Это же…

— Это твой Кирюха там Катю клеит? — спросил тоже почти шепотом.

— Ты Катю уговорил все-таки? Ну ты и продуман, дружище! А че хмуришься? Чего злой-то такой? А-а-а, ревнуешь! Так я его сейчас позову и все объясню, — голос Олега на протяжении речи становился все громче и выдохнув последнее слово, он уже откровенно ржал на все помещение.

— Идиот! Объяснит он! Я сам!

Распахнув дверь в Катин кабинетик, поймал ее напряженный взгляд — она развернула кресло к двери и испуганно вжалась в него спиной. Кирилл стоял у самого входа, сохраняя некоторую дистанцию между собой и Катей, расслабленно прислонившись плечом к стене. Объяснять ему что-либо по поводу Кати я был вовсе не обязан, но дать понять, что к ней приближаться не стоит, было необходимо. Поэтому, не придумав ничего лучше, я и сделал это одной фразой:

— Уважаемый господин Семёнов, еще раз я застану вас возле моей жены, оторву голову… и, может быть, что-то еще! На выход!

— Я ему не мать, — глаза Анны Сергеевны Мерцаловой наполнились слезами. Она очень старалась "держать лицо", но на виске заметно пульсировала венка, а красивые ухоженные руки комкали белоснежный носовой платок. — Когда Свят сел, я оформила над Гришей опеку, потому что… Я очень любила Мерцалова, очень! Всегда только его одного… И когда мы поженились, была так счастлива! Я и сейчас…

Слезы все-таки полились, побежали по щекам, оставляя дорожки на пудре.

— А он любил только ЕЁ! И меня никогда… Просто так получилось, мы дружили, точнее, он с Максом дружил, с моим нынешним мужем, мы общались тогда, он с Ленкой встречался, я с Максимом. Потом они поссорились, а я оказалась рядом. Мы со Святом провели ночь вместе. Я сказала, что беременна, он женился. Потом пришлось притворяться, что случился выкидыш… Мы жили вместе, я очень старалась быть хорошей женой, я всё для него… Когда узнала, что они встречаются за моей спиной, жить не хотела! А потом у Ленки родился Гриша! И Стас запросил развод. Вы поймите меня, я очень старалась относиться к Грише, как к своему! Я надеялась, что смогу полюбить! Я ни разу на него руку не подняла! Даже в детстве! Даже, когда он вел себя отвратительно!

— Но и полюбить не смогли… — прошептала пошедшая со мной к Мерцаловой Катя.

Я обернулся. Катя плакала, растирая слезы по щекам сгибом пальца. Она жалела Анну Сергеевну! Я пытался это принять и понять и не мог! Сама же виновата! Зачем было лезть в чужие отношения! Да еще обманывать мужика!

— Не смогла.

— Как получилось так, что Святослав Мерцалов оказался в тюрьме? — официальную версию я уже знал. Стас был телохранителем главного Питерского бандита… то есть бизнесмена, Ждановского Юрия Витальевича. Уйдя из профессионального спорта, он был нанят лично Ждановским, не столько в качестве охранника, сколько из уважения и преклонения — криминальный авторитет обожал бокс и всячески поддерживал бойцов-земляков. Кто ж знал, что начнутся разборки, что у Ждановского развернется настоящая война с другим местным воротилой. Когда полетели головы, Свят Мерцалов просто попал под замес. Он выполнил работу, для которой и был нанят. На Ждановского было совершено покушение в самый неожиданный момент. Юрий Витальевич, по кличке Ждан, отмечал юбилей в загородном доме. Видимо, хотел, чтобы друзья, к которым несомненно относил Мерцалова, отдохнули вместе с ним. Для охраны гостей и юбиляра были наняты ребята из частного охранного предприятия. Для врагов Ждановского появился самый подходящий момент.

— Он убил того, кто Ленку застрелил. Они у Ждановского вместе были. Там все с женами… А он с ней! Хотя мы еще женаты были… Гришка тогда маленький совсем был — восемь месяцев всего. С Ленкиной матерью остался. На юбилее, когда перестрелка началась, Свят рядом со Ждановским был, от пули его собой закрыл. Ранение получил в плечо. В общем, Ленка случайно пулю получила. Если бы под столом сидела, никто бы не тронул — они в гостей не стреляли. Но она к Святу побежала, и… Там полиция приехала, еще кто-то… На глазах у них Свят и убил того, кто в Ленку попал — одним ударом, никто ничего и сделать не успел. А отмазать его от тюрьмы вдруг стало некому — Ждановского другим способом устранили, отравили в собственном доме — в водку яд подсыпали. Пока передел сфер влияния шёл, в том деле виновными пешки оказались, Свят в том числе.

— Ребёнок же у бабушки был? — задавал наводящие вопросы я.

— У тети Светы было больное сердце. Когда она узнала, что случилось с дочерью, оно не выдержало. Я забрала мальчика. У Ленки больше никого не было. А родителям Свята я его не отдала — официально мы в браке были. Подкупила кого нужно… Я надеялась, что вот он выйдет… Увидит, как Я забочусь о Грише… И… Не дождалась… Как-то прошло всё, утихло. Я повзрослела. Поняла, что не полюбит… Никогда. А так, без любви, зачем мне…

— Почему Гриша сбежал? — задал я главный вопрос.

— Максим ударил его. Максим — программист, у него оборудование очень дорогое. Гриша что-то там в компьютере повредил… Меня в тот вечер дома не было — я с подругами в ресторан ходила. Они вдвоем остались дома. Пришла поздно и сразу спать… Я даже не знала, когда именно он ушёл из дома! А Макс не обратил внимания, что Гриша сбежал — чинил свои железяки!

— Почему отказывались в розыск подавать?

— А если он у Свята, и я навредила бы…

— Почему не связались с Мерцаловым?

— Если он не у него, Свят бы меня убил, узнав, что не усмотрела!

— Катюша, Марина, а давайте торт купим? Завтра мне уезжать, отпразднуем! — улыбался Марк, поглядывая на нас в зеркало заднего вида. Под разными предлогами уже были куплены роллы, шампанское, куча фруктов и, как оказалось, любимые Мариной гамбургеры.

— Катя, давай торт! — девочка всплеснула руками и сложила ладошки в умоляющем жесте.

— Давайте торт! — я не могла не согласиться — их болтовня в машине звучала так по-семейному, так успокаивающе и, одновременно с этим, заразительно, что и мне хотелось быть причастной, хотелось быть с ними заодно…

— Здорово! Праздник настоящий получается!

Было уже решено, что эти несколько дней, когда Марка не будет, Марина поживет у нас с мамой, хоть её и собиралась взять к себе Нина, приезжавшая в агентство днем. Но Нина жила в другом городе, в области, а значит, школу ребенку пришлось бы пропустить…

Я сама им предложила. Мне не хотелось расставаться с этой девочкой… Мне хотелось чего-то невозможного, нереального… Мне хотелось представить себе ненадолго, что я — это не я, Катя Семёнова… или даже пусть это я, но другая, нормальная, обычная женщина. Мне хотелось думать, что сейчас я еду домой со своей семьёй. Вот рядом сидит моя дочка. И я могу взять её ручку в свою ладонь. А если захочу, вообще обниму её за плечи и в макушку поцелую!

И я косилась на Марину, с любопытством смотрящую на проносящиеся мимо здания и прохожих. И не решалась взять за руку… И мечтала дальше…

Представляла, что за рулем сидит мой муж. Мужчина, которого я… люблю! Это не укладывалось в голове, это было несовместимо с моей действительностью! Но отчего-то думалось, что мои фантазии вреда никому причинить не могут. А значит, можно думать и мечтать, сколько угодно! Тем более, что Марк зачем-то женой меня и представил своему сотруднику.

А раз так, осуществляя свою странную идею, я имею право смотреть на него! И я смотрела. Лангет, ту штуку, в которую была засунута его левая рука, Марк снял и бросил на пассажирское сиденье впереди. Но видно было, что эту руку он приберегает, что она все еще доставляет ему дискомфорт. Вот и сейчас он управлял машиной одной правой.

Старалась не пялиться слишком уж откровенно. Но снова и снова цеплялась взглядом за широкое запястье правой руки, которое туго охватывал кожаный ремешок часов. Удивлялась, как уверенно, как естественно, как красиво лежат его пальцы на руле. И какие у него пальцы! Никогда в своей жизни я не задумывалась о том, что руки могут быть красивыми! Такими, как у Марка…

А лицо? Боже мой, какое у него лицо! Вот молчит же сейчас, а по глазам, только по ним одним, в зеркало заднего вида понятно, что улыбается. Губы не улыбаются, а глаза… Я резко отвернулась к боковому окну и невидящим взглядом уставилась на мелькающие за ним здания. Он заметил, как я разглядываю! Поэтому и улыбался! Стыдно-то как! Даже щеки загорелись от стыда! Посмотреть в сторону Марка я теперь не решалась, даже когда он затормозил возле кондитерского магазина.

…Кажется, моя жизнь — привычная, скучно-размеренная, устоявшаяся, спокойная, — дала трещину! Кажется, всё не так, всё изменилось, всё стало другим! Это и пугало меня, заставляло внутри, в душе, волноваться и нервничать, и, одновременно, мне чудилось, что я свыкаюсь с этими изменениями, принимаю их. Я сидела на подоконнике и смотрела на спящий город. Все отправились спать, а я не могла. Не от страха, не из-за присутствия в квартире посторонних людей. По другой причине не спалось…

Я пила с ними чай! Есть не могла, да! Но чай пила, сидя за столом с мамой, Марком и Мариной. И даже сумела не разлить, не разбить, не убежать! И даже, что было совсем уж странно, дважды я касалась Его рукой и… ничего не происходило! Ничего. Ни обмороков, ни приступов, ни паники — ни-че-го! Почти ничего. Кроме понимания, что кожа у него горячая, что…

В дверь постучали.

— Да? — негромко спросила, не зная, то ли сорваться с места и бежать, то ли сидеть и не дергаться.

— Катя, можно я войду? — раздалось вкрадчивое, негромкое.

Что сказать? Чтобы уходил? Сказать, что я не могу впустить в свою комнату постороннего человека или… пусть войдет? Он же ничего мне не сделает! Тут же и мама, и Марина рядом. Да и не станет Марк причинять мне боль. Или все-таки пусть уходит? Потому что, если задуматься, то ведь… зачем он пришел? Что он может хотеть от меня? Что мужчина может хотеть от женщины?

Вот теперь мне было страшно! Мысли балансировали на грани: вспомнить-не вспомнить, воскресить в памяти мой персональный ад или сюда, в настоящее вернуться! И только понимание, что дверь заперта, что он не сможет открыть ее сам, помогало держать себя в руках.

— Кать, ты знаешь, я подумал, не впускай меня, ладно? Просто присядь сюда, возле двери, на пол. А двери не отпирай. Поговорим.

Судя по тому, что голос раздавался снизу, Марк уже сидел на полу, прислонившись спиной к двери. И я, обрадовавшаяся тому, что он нашел выход для нас обоих, что он понял меня, почувствовал мой ужас, что он такой — хороший, добрый, заботливый… что ему хочется со мной разговаривать и, пусть через дверь, пусть через стену, быть рядом… Я за пару секунд преодолела расстояние от окна к выходу из комнаты, села на пол и прислонилась к двери спиной.

— Сидишь? — еле слышно донеслось из-за двери.

— Сижу, — улыбнулась я.

— Как ты думаешь, я смогу когда-нибудь взять тебя за руку?

— Для тебя это важно?

— Важно.

— Не зна-аю, — вздохнула я в ответ. — Но думаю, что сможешь.

— Правда? — почему-то обрадовался он. — Я думал, ты скажешь, что ни за что на свете, никогда, что тебе это не нужно, этого не хочется…

— Мне хочется, — если бы ты только знал, как хочется быть такой, как все, быть счастливой, быть нужной кому-то! Если бы ты знал, как хочется быть любимой…

— Подумай, Катя! Подумай, пожалуйста! КАК тебе не страшно? ГДЕ тебе не страшно? Ведь есть же, наверное, что-то, что успокаивает тебя, что помогает не бояться?

— Есть.

— Что?

— Таблеточки мои… розовые и желтые.

— Нет. Так я не хочу. Я хочу, чтобы ты понимала…

Когда Маринка заворочалась на диване, а он заскрипел всеми своими старыми пружинами, я прервался на полуслове — мешаю спать ребенку. Собака, запертая в прихожей, услыхав движение в комнате, пронзительно заскулила, тоже просыпаясь. И нет, чтобы мне тоже спать отправиться — отдохнуть ведь перед дальней дорогой хотел! Не-ет, я полчаса взад-вперед по комнате ходил, возле Катиной двери круги наматывал, пока решился постучать. Ходил и думал: "Вот же рядом, вот, за дверью она!" А не войдешь… Не проникнешь никак.

…Понимаю же — глупо всё это! Ну, что мы в последний раз, что ли, видимся? Чего сидеть вот так, прижавшись спинами к двери с обеих сторон? Можно ведь и в другой раз поговорить! Всего-то пару дней меня не будет! Но не уходил. Не мог оторваться от нее. Не хотел. Мне казалось даже, что я Катино тепло даже через дверь чувствую, что оно каким-то странным образом проникло ко мне, сюда, в другую комнату…

— Марк, мы мешаем Марине? — спросила Катя, и я разочарованно вздохнул — сейчас скажет, что спать нужно укладываться! И она, подтверждая мою догадку, поднялась с пола. — Я сейчас двери отопру. Отодвинься, а то упадешь!

И я, ошарашенный, так и остался сидеть на полу, успев только от двери оторваться — неужели откроет? Открыла! Встала в центре дверного проема. А за спиной… широкая полоса лунного света обрисовывает ее тонкую фигурку, подсвечивает странным серебристым сиянием волосы. В пижаме, кажется. Ножки босые. Как я вчера мечтал. Только в темноте не разглядеть пальчиков…

— Входи, — шепотом, еле слышно.

— Ка-атя, — медленно встал с пола, шагнул в комнату, стараясь не испугать, не спешить, не делать резких движений. И сказать хотел что-то веселое, чтобы отвлечь, чтобы успокоить, а вырвалось почему-то. — Девочка моя милая…

И она вдруг всхлипнула и шагнула навстречу. Набатом в голове стучало: "Не смей! Не трогай! Не смей!" Но я и не тронул… первый! Она сама шагнула в распахнутые объятия. И уже потом, когда рыдала на моей груди, уткнувшись лицом в футболку, я ногой прикрыл дверь, чтобы не разбудить ребенка, чтобы не поднять по тревоге Наталью Аркадьевну. Осторожно обнял, едва касаясь, заставляя себя всё время в голове держать, что она должна быть уверена в любую секунду, что отпущу сразу, как только захочет! Но не дернулась, не вырывалась — стояла близко-близко, и плечи ее тряслись.

Я не знал, что сказать, и нужно ли сейчас говорить что-то. Мне и хотелось успокаивать, по голове гладить, и слова всё не находились, всё не подбирались, не выискивались из кучи зудящих в голове мыслей. А она плакала так безутешно, так горько, что сердце разрывалось от жалости.

И в то же время я совершенно ясно понимал, что даже сейчас, даже на нее такую реагирую, как на женщину! Даже ревущая в три ручья, она меня не отталкивает этим. Наоборот, горячие ладошки ее на груди жгли немилосердно и дико хотелось, чтобы футболка испарилась сейчас, растворилась в пространстве, чтобы руки ее легли на мою обнаженную кожу! А еще так легко было прижаться сейчас лицом к волосам, вдохнуть их запах, что противиться этому желанию было выше моих сил.

Она переступила на полу и коснулась моей ноги своей ледяной ступней. Замерзла же совсем!

— Катюша, — тихонько позвал, легко поглаживая дрожащие плечики. — Ты скоро в ледышку превратишься. Давай, я тебя в одеяло закутаю? Иначе начнешь кашлять. Как я буду с тобой по телефону разговаривать завтра? Во-о-от!

Не отпуская, придерживая за спину, стащил с кровати одеяло. Завернул ее всю, с ног до головы, поднял на руки, успев уловить испуганный вздох. Плюхнулся в кресло, стоявшее у окна и усадил боком к себе на колени.

— Слушай, — проговорил, стараясь, чтобы голос звучал, как можно, более весело. — Я тебя та-акому научить могу! Маринке тоже недавно показывал. Есть масса замечательных способов сделать больно мужчине! Просто куча способов! Я покажу тебе приемчики! Потренируешься. И будешь совершенно неуязвима! И бояться тебе будет некого!

— На тебе тренироваться буду? — хрипловато, все еще всхлипывая, прошептала она.

Блин, Катя! Что же ты делаешь! Зачем так дышишь… влажно в мою шею? Вроде бы, я постарался обезопасить себя от тебя одеялом этим — согреть и преграду возвести между нами. А ты что делаешь? Два слова всего — и все старания мои коту под хвост! Но не сказал всего этого — от подобных заявлений, как пить дать, убежит! Сказал другое:

— На мне-е? Да вы, Барышня, совсем совесть потеряли! Я ж это… в аварии пострадал! На мне нельзя! Да и знаешь ли, эти приемчики могут привести к потере некоторых мужских функций. А мне очень бы не хотелось в расцвете сил стать импотентом! Так что не форсируй события!

Это было рискованно! Я понял уже в процессе, уже когда начал говорить. Может быть, вообще, нельзя с ней на темы подобные? Но она все так же смирно сидела на моих коленях, все так же горячо дышала в мою шею. Мука! Чистая мука, Изотов! А надо терпеть… Ну, не всё, не всё сразу! Но она вдруг засмеялась! Хм…

— Изотов, кто из нас их форсирует? Ты полчаса назад спрашивал, сможешь ли меня когда-нибудь за руку взять! А сейчас взял… и взял за… всё!

— Ты сама взялась! А хотя… Да! Я такой — я всё могу! Чего ты хочешь? О чем мечтаешь? Я ведь, если захочу, любую твою мечту исполню!

Ну, чего она может хотеть? Я догадывался уже, ведь обсуждали это в переписке — на море не была, не видела ничего. А может, скажет, что нормальной стать хочет — об этом ведь тоже разговаривали. И у меня были варианты, как эти желания исполнить! Но Катя сказала другое…

— Ребенка хочу.

— Ч-ч-что? — меня точно молнией пронзило! Кто это сейчас говорит? Может быть, вместо Кати в комнате какая-то другая женщина пряталась? Может быть, у меня слуховые галлюцинации? Сразу курить захотелось — когда напряженно о чем-то думал, всегда этого хотел дико, хоть и бросал уже столько лет!

— Э-э, нет-нет, не в том смысле! Я не сама хочу… Я это… в детском доме бы взяла! Вот такую бы девочку, как твоя Марина — милую, ласковую, кудрявую.

— Вот еще! Кудрявую! С ума сошла! Лучше мальчика и лысенького — знаешь как тяжко по утрам ей косы плести!

— А ты умеешь косы? — восхитилась она. Я еще и не то умею, Катюша!

— А то! Хочешь, покажу на тебе?

— Нет-нет, на мне не нужно! — Катя дернулась в сторону.

— Всё-всё, не буду! — я развел в стороны руки, испугавшись, что такой мелочью напугал все-таки!

И она осталась.

Я совсем забыла, что Марку ехать завтра, что спать давно пора. Я упивалась новыми ощущениями, я напитывалась ими! Мне было волнительно и страшно, но вовсе не так, как всегда до… него, как всегда с другими людьми до появления в моей жизни Марка.

Я могла не просто коснуться его, я могла сидеть у него на коленях! Он обнимал меня! Я ревела у него на груди! И от воспоминаний об этом становилось стыдно, конечно, но испытанное мною непередаваемое, сильнейшее облегчение было сильнее стыда. Словно я долго-долго несла в гору огромный груз, а потом оказалось, что рядом шагает кто-то, с кем можно этим грузом поделиться!

Ну, и сам факт того, что Я могу его касаться обескураживал! Только мама могла трогать меня до этого! Даже Аленины прикосновения я не всегда выносила! А ему можно! И мне от этого не плохо! И даже совсем немного, в глубине души, мне чуть-чуть хорошо от его прикосновений!

Вот гладит Марк меня по спине через одеяло, а я чувствую нежность… Он говорит-говорит что-то… А мне тепло и уютно. Мне нормально. Он не тронет. Он не обидит. Он не причинит боли. Он… Марк… И я не хочу засыпать сейчас — мне слишком хорошо, чтобы пропускать эти мгновения… Но ничего с собой поделать не могу..

— Давай все-таки в парк выйдем? Только по очереди, хорошо? — настаивал Мишель.

— Но я одежду отдала слуге! Там же мороз. И сапожки сняла, — Катя с сомнением посмотрела на свои новенькие туфельки.

Конечно, ей тоже очень хотелось поговорить с Мишенькой наедине, но ведь в парке снег! Да и если папенька об этом узнает, такой скандал будет!

— Там в парке домик стоит — личные владения Жоржа Стоянова, это сын хозяев и, по совместительству, мой лучший друг! Там праздник получше этого сейчас начинается! Честное слово! Я тебя перенесу от крыльца к крыльцу, обещаю! Ты даже снега и не заметишь! — убеждал Мишель. И глаза его так призывно искрились, так притягивали Катин взгляд, что она готова была на все, лишь бы он и дальше так смотрел на неё!

— А если папенька узнаёт? Если кто-то заметит? Позору не оберешься! — ещё пыталась возразить, изо всех сил ещё цеплялась за доводы рассудка Катенька. Но любопытство уже пересиливало! Уже представлялось, как Мишенька подхватит её на руки и легко, словно пушинку, понесёт далеко-далеко! В детстве старшие братья часто носили её на руках — Катя была самой младшей в семье, к тому же девочкой, и каждый из них считал своим долгом заботиться, всячески демонстрировать чувства к ней. Но ведь это совсем другое — быть на руках у Мишеньки!

— Никто ничего и не заметит! Мы ненадолго совсем! Туда и обратно…

Миша ушёл, пообещав ждать её у выхода с одеждой, а Катенька улучила момент, когда отец отправился курить сигары с другими мужчинами, а мать ушла к столу с хозяйкой дома, и, осторожно озираясь по сторонам, вышла из бальной залы. Она почти не помнила, как на плечах оказалась шубка — то ли сама забрала, то ли Мишель постарался. Как привязанная, шла за мужчиной, поражаясь ширине его плеч, восхищаясь статью, любуясь красивой волной, в которую на Мишином затылке были уложены темные волосы.

Путь до сравнительно небольшого домика, как показалось Кате, занял всего несколько мгновений — вот только она задохнулась от восторга, очутившись на руках у Мишеля, мороз едва-едва коснулся ног, и вот уже она стоит в теплом и странно темном доме… А мужчина зачем-то запирает дверь… И голосов не слышно… И никто навстречу не выходит! Да и что-то подсказывает, что нет в этом доме никого сейчас, кроме них двоих. Или… или все-таки есть? Кто-то крадется в темноте — скрипят половицы!

— Мишель? — Катенька шагнула к нему, ища объяснений своей внезапной тревоге, а ещё рассчитывая на защиту! Ей казалось, что сейчас эта странная ситуация перейдет в шутку — окажется, что где-то здесь прячутся люди, что они выпрыгнут из своих укрытий и… — Мишель, что происходит?

Теперь он был совсем не такой, каким казался совсем недавно в большом, заполненном людьми, доме. В полутьме… (Катеньке все не удавалось понять, где находится источник неяркого света) мужская фигура казалась мощнее и плечистее, чем была на самом деле. Он молчал, стоял, закрывая своей спиной выход, и смотрел на неё. Катя кожей своей, всем телом чувствовала этот обжигающий, пугающий до дрожи в коленях, взгляд.

И хоть сейчас Мишель пугал её, в тот момент, когда откуда-то сбоку донесся скрип половиц, Катенька бросилась с нему, как к единственной защите…

— Привёл? — раздался насмешливый незнакомый голос.

— Принёс, — в тон ему ответил Мишель. — Что если кинутся искать?

— Сюда, точно не сунутся — я же ещё из поездки не вернулся! Никто не знает, что прибыл ещё вчера. А ты сделал вид, что уезжаешь?

— Да, даже экипаж отправил домой…

— Ну, тогда не будем терять время зря… Милая барышня, прошу вас следовать за мной!

Катенька не понимала, что от нее хотят, не понимала, зачем её привели сюда, но совершенно четко знала, что вот-вот с нею произойдет что-то ужасное, мерзкое, жуткое, что навсегда изменить жизнь, что испортит все хорошее, что в ней когда-либо было…

— Катя, — Алена, сжав пальцами виски, ходила по моей комнате, всем своим видом показывая, что она в ужасе от происходящего. — Помнишь, пять лет назад у вас парень был на стажировке? Помнишь, чем закончилась эта его стажировка? Мы два месяца лечились после того, как он тебя в подсобке зажал.

О том случае сейчас я вспоминала спокойно. И чем больше времени проходило, тем больше казалось мне, что Семён тогда вовсе не зажал меня, а всего лишь обнял. Просто я, наверное, тогда к такому была не готова. А сейчас? Сейчас, получается, готова?

— Не "мы" лечились, а я! — заявила сестре, забираясь на подоконник с ногами.

— Ты думаешь, твои срывы мы с мамой переносили безболезненно? Ты думаешь, нам легко было? — Алена в праведном гневе остановилась рядом со мной, заглядывала в лицо и ловила взгляд…

— Ничего я не думаю, — буркнула ей в ответ.

— Да мы с ума сходили из-за тебя! Да я…

— Алёна! — перебила её, не желая больше слушать то, что слышала сотни раз в своей жизни. — Позволь мне Мою жизнь прожить без вашей помощи! Самой!

Она опешила. И некоторое время я, бессовестная, с плохо скрываемой улыбкой наблюдала, как сестра осмыливает услышанное.

— Я не хочу потом вытаскивать тебя из полубессознательного состояния! Не хочу, чтобы из-за тебя с мамой снова инсульт случился! Тебе, наверное, пролечиться пора, раз так заговорила! — сестра, высказавшись, тут же сменила тон, заговорила ласково, уговаривая меня. — Давай, я позвоню Сергею Викторовичу и договорюсь с ним, чтобы тебя положили на недельку в отделение? И с этим твоим… С Марком Изотовым поговорю… Чтобы не ходил больше… Я тебе только добра хочу, Катюша! Я за тебя переживаю!

Ох, как же мне хотелось закричать сейчас! Как хотелось, сказать ей, что в мою жизнь не нужно лезть, что я себя замечательно чувствую, лучше, чем в те дни, когда лечилась в том самом отделении у Сергея Викторовича! А еще… Предупредить, чтобы даже подходить к Марку не смела! Она снова все за меня решила! Снова хочет сделать так, как ей нужно! А мне? А меня кто-нибудь спросил?

— Оставь меня в покое! Я жить хочу! Я устала существовать в ожидании появления в моей жизни раздражителя, который вызовет очередную истерику! Пусть я с ума сойду сейчас! Пусть сегодня даже! Но жить в ожидании этого момента я больше не буду! Как всегда жила… А ты, Алена, мне уже однажды помогла…

Это было жестоко! Я понимала. Я знала! И в её глазах я успела разглядеть такую боль, моими словами причиненную, что тут же пожалела о них! Но… слово — не воробей.

— Да-а, — обиженно протянула сестра. — Я очень перед тобой виновата! И буду всю свою жизнь эту вину чувствовать! Но… Скажу все-таки! Мама сказала, что этот твой Марк — видный мужик, понимающий… Знает о тебе всё, и при этом, готов добиваться. А ты? Ты понимаешь, что рано или поздно, при всём его понимании, обязательно наступит момент, когда ему понадобится что-то еще, что-то, кроме разговоров? Ты понимаешь, что мужчины не могут без этого? Это совершенно не означает, конечно, что это плохо! Наоборот, для обычной женщины знать, что мужчина желает ее, это очень волнующе, это замечательно! Но ты… Ты что делать будешь, когда он захочет прикоснуться к тебе? В обморок упадешь? Истерику ему закатишь? Закричишь? Он все равно рано или поздно сбежит… А тебе будет больно вдвойне!

— Ну, предположим, я не заорала, не грохнулась в обморок, — не стала ей говорить, что была очень к этому близка. — И он не сбежал… вроде бы пока…

Вот теперь Алёна была по-настоящему в шоке! Она стояла посередине комнаты с открытым ртом и округлившимися глазами смотрела на меня.

— Он трогал тебя?

Спрыгнув с подоконника, победно посмотрев на сестру, я быстро вышла из комнаты — вот тебе, сестренка, моя маленькая месть — мучайся теперь от любопытства!

Гуляя с Джонни, при этом посматривая на часы — скоро нужно было забирать Марину из школы, — я очень старалась думать исключительно о хорошем. Главное, не возвращаться мыслями в пугающий ночной кошмар. То, что это был именно кошмар, причем странный — с еженочным продолжением, — я уже не сомневалась!

А думать о хорошем это — думать о Марке! Я переключалась, выбрасывала из головы всё пугающее, все страшное, и снова переживала потрясающие мгновения нашего вчерашнего вечера! Его тихий мягкий голос, который сам по себе был прекрасен, а в сочетании с руками, крепко, но как-то аккуратно, не настойчиво, легко, придерживающими, поглаживающими, согревающими, давал эффект полного расслабления, уверенность в безопасности. Причем, я очень четко понимала, что нахожусь в безопасности, как ото всего на свете, так и от него самого — не стал бы Марк заворачивать в одеяло, если бы собирался со мною сделать что-то…

Со странным, не знакомым ранее томлением внизу живота я вспоминала, как прикасалась лицом к его шее. Я прикасалась! И ощущала вовсе не страх, не желание убежать, не потребность отдалиться! Я чувствала жар его кожи, ее гладкость, ее приятный аромат, удивительный запах — мужественный, и при этом ненавязчивый, легкий, запоминающийся…

И жалела только об одном! Жутко жалела, что уснула, не дослушав Марка! Что не договорила, и даже не попрощалась с ним — он очень рано уехал…

— Давай-давай! Во-от! Подхватывай крючком снизу! Да-да, за ту, за ту ниточку подхватываешь! Аккуратненько! Да-а, умница!

Мариша, закусив от усердия губу, упрямо тыкала непослушным крючком в провязанную мною цепочку из плотных голубых ниток. Сегодня у неё уже получалось намного лучше, чем вчера. И пусть детские ручки еще неловко держали злополучный крючок, и пусть нить затягивалась слишком сильно, делая невозможным сам факт существования следующего ряда, девочка была увлечена вязанием! Это — самое главное. А техника и качество — дело опыта, только и всего!

Мама отправилась спать, а мы все еще вязали — полдесятого, время еще детское, уроки на завтра сделаны, вещи приготовлены…

Занятие вязанием с Мариной помогало мне отвлечься от мыслей о её отце. Хотя все равно где-то на краешке сознания я все время держала в памяти, что он вчера так и не позвонил. И это было объяснимо — долгий путь, потом, наверное, устроиться нужно было в гостинице, где я заказала для них номера.

Но он и сегодня не позвонил… Целый день я ждала звонка. Целый день волновалась и нервничала. И понять не могла — что со мной, почему никак успокоиться не могу. Ведь этот разговор у нас с Марком будет (если он всё-таки будет) далеко не первый, и мне бы уже привыкнуть пора к нему самому и к нашему общению. Но все не привыкалось. Наоборот, чем дольше я ждала, тем сильнее накручивала саму себя. Перебирала в уме, что скажу ему, как отвечу, когда услышу в трубке знакомый голос. И додумалась до того, что ждала звонка на каком-то надрыве — с дрожащими руками и пересыхающим горлом… Даже вязать не могла — только Марине подсказывала…

И когда телефон все-таки зазвонил, вскочила, роняя на пол и клубок, и запчасти для следующей куклы, и сам телефон, который держала на коленях!

— Катя, что ты? — испугалась Марина.

А я даже не расстроилась трещине, ровно по центру разделившей защитное стекло мобильника, ухватила его, боясь только одного — что Марк сбросит вызов, что не успею!

— Катя-я! — донеслось оттуда привычно протяжное, низкими нотками царапающее сознание. А я истуканом застыла, забыв разом все слова, которые придумывала. — Эй, ты там вообще? Катюша! Отзовись!

— Да, здесь… Привет, — шепотом проговорила в трубку.

— Маринка спит уже? Или нет… Постой! Дай-ка я угадаю! Вы на кухне сейчас? Борщ едите? Мы с нею часто в это время ужинали…

— Нет, мы не на кухне. Мы вяжем. И у нас борща больше нет. Съели. Есть суп.

Я снова ощущала себя глупой и ни на что неспособной — не знала, о чем с ним говорить, что спрашивать. Забыла напрочь, зачем и куда он поехал! В голове только одна мысль крутилась — вот же рядом, буквально у моего уха… Его голос!

— Катя, представляешь, а Гриши здесь, у отца, нет. Мы пообщались со Святославом. Нормальный мужик оказался, кстати. Мне кажется, он знает, где мальчик. Только почему-то не признается. Завтра еще одну версию проверим, связанную с Радуловым, и домой отправимся! Мерцалов говорит, что с радостью бы забрал сына к себе, но в настоящий момент ему никто этого сделать не позволит, потому что малейшее нарушение, и он снова окажется за решеткой. Слушай, давай о Григории я потом в подробностях расскажу тебе, когда вернусь, а? Неудобно как-то — мы ночуем у Мерцалова в доме, обсуждать эту ситуацию некрасиво даже…

— А гостиница? Я ж заказывала…

— А вот об этом я и хотел с тобой поговорить сейчас. Ты, Катерина, заказала нам та-акую гостиницу, что ни в сказке сказать, ни пером описать! И я, как твой, пусть и временный, начальник выражаю тебе порицание!

Он шутил, но я привыкла свою работу всегда выполнять хорошо! Да и стыдно было как-то выйти в агентство к Марку, чтобы помочь, и неожиданно что-то сделать не так!

— А что не так с гостиницей? — спросила, чувствуя, как краска стыда покрывает щеки.

— Лучше спроси, что не так с этим городом! В Смоленске, представляешь, проводят мировой конкурс собак мелких пород. Как же конкурс этот называется? "Псина года"? "Шавка мира"? Забыл… Так во-от… В самом областном центре не нашлось ни одной гостиницы, которая бы согласилась принять всех участников этого потрясающего события. А в городе Десногорске одна такая есть… Догадываешься, что за гостиница?

Он шутил. Я уже научилась понимать, когда он шутит, даже не видя реакции, даже по телефону, только по голосу одному! Да и меня никто не предупредил, что там собаки будут! Внезапно вспомнились странные взгляды Марка, которые он бросал на моего Джонни, как с опаской проходил мимо… И меня осенило!

— Слушай, Марк, ты, кроме высоты, еще и собак боишься?

Он хмыкнул в трубку, потом тяжело вздохнул и грустно сказал:

— Плохого же ты обо мне мнения! Я боюсь только одиночества. Вот как сейчас. Без тебя…

Я боялась ложиться спать. Была уверена, что меня ждет продолжение ночного кошмара, в котором я представляю себя Катенькой Малейкиной (где же в реальности я слышала это имя?). Именно поэтому не спешила прекращать разговор с Марком — и Марина уже улеглась на разложенном в зале диване, и я сама сидела на расстеленной постели… Мы сначала разговаривали, потом, решив не мешать моим домашним, переписывались. И в какой-то момент я решила признаться:

"Марк, мне каждую ночь снятся ужасные сны. Вот прошлой ночью, например, было о том, как меня, то есть Катеньку Малейкину, (помнишь, я говорила тебе?) унес с бала в охотничий домик молодой человек".

Марк:

"Катя, представь себе, что ты фильм смотришь! И воспринимай свои сны именно так — посмотрела и забыла!"

"Не могу! Всё настолько реально, что мне кажется даже, будто на самом деле происходит! Я иногда, просыпаясь, понять не могу, где настоящее, а где сон! Я порой думаю, что могу там, во сне, навсегда остаться — просто не проснусь однажды утром и всё!"

Марк:

"Ты пугаешь меня. Это же невозможно! Так не бывает! Но если что, я знаю один замечательный способ, чтобы тебя расколдовать!"

"Какой?"

Марк:

"Ты что, книжек не читаешь? Поцелуй, конечно! Или снова в обморок упадешь?"

И конечно, он решил, что я шучу, а может быть, не поверил своим собственным глазам — ответа мне пришлось ждать очень долго — но я написала то, чего мне, действительно, очень хотелось.

"Тогда меня срочно нужно заколдовать. Я очень хочу попробовать…"

И спустя двадцать бесконечно долгих минут.

Марк:

"Что попробовать?"

"Твой поцелуй"

И тишина. Ну вот, Катерина! Отпугнула мужика! Я долго гипнотизировала погасший экран мобильного телефона. Написать, что пошутила? А впрочем, может быть, ему не нужно все это — не нужна головная боль по имени Екатерина Семёнова! Может быть, он передумал вообще! Может быть, ему просто удобно сейчас так — Марина под присмотром, пока он сам в командировке. Самой стало неприятно от таких мыслей. Но они все равно, как тараканы какие-то, упрямо заползали в голову! Видеовызов по WhatsApp заставил перепугаться до дрожи! Но ведь звук мог разбудить Марину, спавшую в соседней комнате! Пришлось принять…

— Это как понимать? — фраза звучала с претензией. Она могла бы означать, что Марк решил отчитать меня за что-то, но голос-то голос звучал так бархатно, так нежно! Но взгляд с экрана из-под растрепавшейся челки — он явно, как и я, лежа в кровати разговаривал! Глаза улыбались… — Я ведь могу и поехать к тебе сейчас! К утру как раз успею!

Смотрела на него — такого удивительно близкого, такого неожиданно родного… Смотрела на человека, которому я по необъяснимой причине нужна, и знала — позови его сейчас, он не посмотрит на расстояние, не посмотрит на усталость — ведь явно весь день на ногах! Он приедет КО МНЕ! И я хотела этого! Чтобы Марк, как угодно — через одеяло, через дверь или… даже без всего этого, без преграды всякой, просто был сейчас рядом!

И я бы сумела ВСЁ забыть! Я бы очень постаралась! Изо всех сил!

— Как сказала, так и понимай, — смело ответила, радостно улыбнувшись в трубку.

— Я надеюсь, ты сейчас серьезно. Потому что если шутишь, то… разобьешь сердце одному влюбленному мужчине!

— Я еще никогда не была так серьезна, — сказала в тон его словам. — Только ты, пожалуйста, не вздумай приезжать сейчас! Последняя поездка ночная вон как неудачно закончилась! Так что выспись, отдохни, а потом уже выезжай!

— Заботливая моя. Красивая. Готовишь замечательно. Детей любишь. Вяжешь, в конце концов! Мне все в тебе нравится. Ты мне очень нравишься, Катя! Я серьезно сейчас. Посмотри на меня. Видишь? Не улыбаюсь даже! И если нужно, я буду ждать столько, сколько тебе потребуется, чтобы привыкнуть. Я не буду тебя ни к чему принуждать. Я дождусь, когда сама придешь ко мне. Но честно скажу, мне уже сейчас это нелегко дается. Если бы ты знала, как я тебя хочу… Если бы ты знала, как мне хочется, чтобы ты не боялась меня!

— Марк, я тебя не боюсь. Я себя боюсь. Боюсь, что могу вдруг начать реагировать неправильно! Я не хочу, чтобы так было! По-человечески, по-настоящему хочу! Но у меня ничего ни с кем не было после… той ночи. Я просто не знаю…

— Расскажи мне… Хотя нет! Ничего не рассказывай сейчас. Ты мне расскажешь потом, когда я рядом буду. И знаешь что, я накажу их! Я придумаю что-нибудь и накажу…

— К-кого их? — все эти годы я не раз думала о том, что кто-то из тех, кого мне лучше не вспоминать, может жить где-то поблизости. Но отчего-то абсолютно уверилась в мысли, что они не запомнили меня. Мне казалось, что я была одной из многих, кто побывал в руках у этих мужчин. Просто другие девушки знали, на что шли. А я нет.

А ведь мама тогда пыталась обращаться в полицию, какие-то следственные мероприятия даже шли. Правда, я в то время была в таком состоянии страшном, что почти ничего не запоминала… А теперь оказывается, что они где-то здесь, поблизости от меня? И Марк их даже знает, раз собирается наказать…

Но он удивительно тонко чувствовал меня:

— Катюша, это я так, в общем, в принципе говорю! Тебе нечего бояться! Совершенно нечего! Слышишь? Потому что, если вдруг что-то подозрительное рядом… Ты сразу звонишь мне! У меня куча знакомых в полиции — через пять минут возле тебя будет хренова туча ментов!

Последний разговор со Святославом Мерцаловым, проведенный в некотором подобие стиля "хороший-плохой полицейский" мною и Олегом, дал свои плоды. Когда мужчина понял, что мы не желаем зла его сыну, что, наоборот, как искренне обещал я, можем всячески способствовать благополучию мальчика, он признался, где искать Гришу.

Оказывается, Антон Радулов около десяти лет назад создал в Подмосковье школу единоборств для трудных подростков, куда брал мальчишек, желающих заниматься спортом. Иногда даже талантливых пацанов отбирали из интернатов, из семей, находящихся в трудных жизненных ситуациях. Он и пара его бывших учеников практически на благотворительных условиях занимались с детьми, возили их на соревнования, помогали устроиться в жизни. На какие деньги существовал этот спортивный клуб, мне пока было неясно. Но, собственно, выяснить мне предстояло другое и подробностями я не интересовался.

Организация Радулова, помимо небольшого спортзала в самой Москве, имела свою базу для тренировок на берегу небольшого озера в подмосковном поселке. У Антона Викторовича при базе был собственный дом. Вот туда, по просьбе Мерцалова и увез Радулов Гришу.

Антон, действительно, следил за Мерцаловым-младшим. И оказался рядом с домом, где жил Гриша с матерью, именно в тот момент, когда у ребенка произошел конфиликт с отчимом.

Меня поражал только один момент — неужели взрослые мужики, увозя ребенка, не понимали, что мать, ну, ладно, пусть не мать — мачеха, начнет его разыскивать? Она ведь могла и в полицию обратиться! Но Мерцалов не отвечал на этот вопрос ничего, кроме короткого: "Ему будет безопаснее с Антоном!" В общем, у меня осталось стойкое убеждение, что кроме желания уберечь ребенка от не очень-то любящих, но не желающих зла, приемных родителей, была еще какая-то причина, из-за которой Святослав Мерцалов отдал своего сына на воспитание другу.

Оставалось последнее — съездить в маленький подмосковный городок, на окраине которого находилась база Радулова, и удостовериться в том, что Гриша находится там. А потом уж пусть Анна Мерцалова, как опекун ребенка, решает сама, что делать дальше — оставить его там или забрать обратно. С отцом пусть договаривается…

Всего на одну ночь мы вернулись домой. И времени у меня было в обрез. И очень хотелось сразу, даже в офис не заезжая, рвануть к Кате с Мариной. Особенно хотелось этого после нашего ночного разговора. После ее обещания! И потребовать… нет, потребовать все-таки нельзя. Осторожно взять то, что она мне обещала! Ведь обещала же?

В глубине души я ликовал! Не так уж и сложно было Кате помочь — ей всего-то и требовалось немного заботы, ласка и искренние чувства! Это ведь даже меньше, чем требовало абсолютное большинство других женщин! Ни бриллиантов тебе, ни денег, ни ресторанов! Но при всей кажущейся простоте у Кати перед всеми другими было удивительное преимущество — она, открываясь передо мною, доверяясь мне, поражала своей внутренней красотой! Я видел теперь, какая она замечательная!

Теперь, когда почти перестала бояться, она могла шутить и смеяться, без умолку болтать обо всем… почти обо всем. А вчера, когда обещала мне поцелуй, она кокетничала со мной! И была при этом такая милая, такая манящая, так забавно волновалась и искренне смущалась, что я умилялся, восхищался и волновался вместе с ней… или за неё… или из-за неё?

Но как бы я ни торопился к ним, пришлось вначале заехать домой. Во-первых, почти целый день за рулем — это вам не шутки, не мешало переодеться и помыться. Во-вторых, клининговая компания прислала на электронную почту отчет об уборке — нужно было проверить, за что я отдал такие немыслимые деньги. В-третьих, нужно было взять кое-что для следующей поездки.

Закинув Олега домой, приехал к себе. Бросил на пороге сумку, взял в спальне сменную одежду и, первым делом, отправился в ванную, решив, что осмотрюсь позже.

Горячая вода расслабляла, но и настраивала на вполне определенные мысли… Отчетливо вспоминалось, как Катя трогает кончиками пальцев свою нижнюю губу — была у нее такая ужасная привычка. Слушает меня, а сама прикасается пальчиками там, где должны быть мои губы! Я вчера нарочно рассказывал ей без остановки одну историю за другой, чтобы посмотреть… Пожалел потом, правда, потому что ночевал у Мерцалова, да еще и в одной комнате с Олегом. При нем сбросить напряжение было невозможно. А сейчас это было просто необходимо — еще одна ночь рядом с Катей… Поцелуй, который она обещала… А-а-а, как сдержаться-то?

Рука привычно легла на давно готовую плоть. Прошлась по всей длине, чуть массируя головку. Глаза закрылись сами собой. Я представлял себе Катины губы… Сначала просто губы. Потом в голове появилась уже более пошлая картинка того, как эти губы обхватывают мою плоть. Рука убыстрялась…

И я понял, что в квартире кто-то есть только в тот момент, когда дверца кабинки неожиданно отъехала в сторону.

Передо мной стояла Инна. Только не такая, какой я видел ее в последний раз — пьяная, растрепанная, с потекшей тушью, помятая — а прежняя, ухоженная и красивая, словно не в клинику лечится была мною отправлена, а на курорт или в многодневный спа-салон. Я ошарашенно смотрел на нее — какого фига она здесь делает вообще? А она на мою правую руку… или на член в ней. И, наверное, с примерно такими же, как и у меня, мыслями.

— Охренеть! Ты что здесь делаешь, наркоманка? — я попер из душа, хватая висящее на крючке у входа в него полотенце.

Но вместо того, чтобы бежать и прятаться, разумно реагируя на опасность, которую я для нее представляю, Инна почему-то смотрела на меня странным, знакомым, но неуместным сейчас взглядом. Она знала, что в душе Я? Она специально сюда пришла?

Замерев посередине ванной с полотенцем в руке, я оторопело смотрел на то, как моя бывшая одним движением сбрасывает с плеч халатик и грациозно становится на колени передо мной. Хотелось кулаками протереть глаза, чтобы наваждение исчезло! Я даже зажмурился на мгновение, надеясь, что это мне снится, или, на худой конец, галлюцинация такая! Но Инна, похоже, расценила мои закрытые глаза, как радость от встречи с нею и неожиданно обхватила своей рукой стремительно опускающийся член.

— Ты что делаешь? — сквозь зубы выдавил я, пытаясь отцепить наглую руку.

— Я делаю тебе приятно, — улыбнулась она и, не разрывая зрительного контакта со мной, открыла рот и засунула туда мой испуганно-вялый орган.

Только на секунду, до того, как отстраниться и уйти, я позволил ей. Я и успел-то только осознать, что у нее во рту влажно и горячо. Я не хотел. Поэтому поднял руку, собираясь оттолкнуть ее, заметил какое-то движение у входа в комнату и… увидел Катю…

— Может, мы все-таки дождемся твоего отца? — уже у самого подъезда, подчиняясь какому-то неясному предчувствию, пошла напопятный я.

— Ага! И ты, значит, будешь его встречать в том своем красивом платье, а я в школьной форме? Ну, уже пришли же! Платье возьмем и поедем домой! — Марина тянула наверх по лестнице, лифт в их доме не работал. — И по субботам у нас дополнительные занятия по английскому, а мы словарь забыли, когда собирались с папой!

Словарь меня убедил — у меня дома его нет, а заниматься ребенку нужно! Да и, действительно, мы были уже практически на месте! Ключ, который нам оставил на всякий случай Марк, легко повернулся в замке, и мы шагнули в квартиру.

Я была уверена, что здесь никого нет — Марк рассказывал, что Маринина мать находится в клинике. Но свою ошибку я поняла сразу же, как только переступила порог — буквально на входе стояла спортивная сумка Марка. Он приехал! В моей голове сразу же созрело логическое объяснение — он решил сначала заехать к себе домой, а потом уже к нам! Сердце наполнилось бешеной радостью, захотелось позвать его — хотя бы просто произнести имя! Но я не решилась.

Маринка молча и сосредоточенно развязывала узел на шнурках своих кроссовок. Мои балетки снимались быстрее и проще. Я не знаю, где взяла столько смелости, чтобы без приглашения хозяина, не предупредив, что нахожусь здесь, пройти по коридору! Словно кто-то невидимый нашептывал прямо в ухо: "Молчи и иди! Иди и молчи!" И, совершенно не зная расположения комнат, завернула за угол и сделала ровно два шага к открытой настежь двери.

Обнаженный Марк стоял посреди ванной комнаты. А его красавица-жена — на коленях спиной ко мне. Перепутать, не понять, что происходит, ошибиться, я не могла. То, что она делала, было мне знакомо — это входило в программу моих мучений. Я сама когда-то делала ТАК мужчине! Я помнила это… Помнила, как меня удерживали, как тянули за волосы, как было противно и больно, как…

Не знаю, что именно больше удивило меня. То ли ужас от того, что вот сейчас мои кошмары вернутся, сейчас ударят в голову, заставят потерять сознание, размажут по стенке и собьют с ног. То ли мысль о том, что ни в коем случае нельзя дать увидеть ЭТО Марине. То ли странное ощущение, что вот такой Марк — без единого клочка ткани на теле — вовсе не страх вызывает во мне… Совершенно не страх! А что-то другое — незнакомое, заставляющее трепетать сердце, а глаза жадно рассматривать обнаженное мужское тело…

— Катя, ты где? Я всё уже взяла! — издалека раздался голос девочки, и я резко перед своим собственным носом захлопнула дверь в ванную. Но до этого, то ли услыхав Маринин голос, то ли почувствовав мой взгляд, он поднял глаза и посмотрел на меня. Через секунду практически бегом я уже неслась в прихожую.

К моему счастью, Марина уже была обута. Кое-как запихнув в балетки ноги, я буквально выпихнула девочку на лестничную площадку и, уже закрывая двери, услышала своё имя из квартиры, как если бы Марк догонял нас! О, только не это! Я не готова сейчас! Я не могу! Взгляд, брошенный на Марину, подсказал, что девочка, успевшая спуститься ниже по лестнице, и без умолку болтавшая, ничего не поняла и даже, похоже, не обратила внимания на сумку отца, стоявшую в прихожей!

— Марин, догоняй! — заторопилась вниз я. Очень не хотелось сейчас смотреть в глаза Марку. Очень не хотелось сейчас думать о том, что только что увидела. Но и не думать я не могла.

Уже в такси снова и снова прокручивала в голове одну и ту же картинку — Марк смотрит вниз, туда, где эта женщина держит во рту… его орган! А что если он заставил ее? Что если он такой же, как те, которые насиловали меня? Что если она не по своей воле так делает… ведь разве может подобное женщина делать по своей воле? Хотя он ведь ее не удерживал. Не наматывал на кулак волосы… Не связывал за спиной руки… Не толкал на себя, обхватив ладонью затылок… Как делали со мной… И, судя по тому, как она изгибала спину, как цеплялась рукой за его бедро… ей самой это все нравилось! Эта догадка молнией пронзила мой мозг! Перед глазами появились мелкие черные мушки, в ушах зашумело и словно издалека донесся Маринин голос:

— Пожалуйста, остановите машину! Кате плохо!

Но я сумела удержаться. Сумела, крепко зажмурив глаза и вдыхая мелкими глотками свежий вечерний воздух через открытую водителем дверь, не потерять сознание.

А когда мы добрались домой, практически успокоившись, я сделала то, что и собиралась делать в ожидании Марка — засунула в духовку замаринованную курицу с картошкой, заплела красивый колосок на голове Марине, надела свое единственное красивое платье и приготовилась ждать…

— Совсем охренела? Т-ты что делаешь? — вырвал свой многострадальный член изо рта Инны, которая смотрела на меня снизу вверх затуманенным взглядом. Обогнул ее, все также стоящую посреди ванной на коленях, и бросился за Катей, едва прикрыв полотенцем причинные места. Вот же идиот! — Катя! Постой, Катя!

Потом, увидев себя самого во всей красе в зеркале, висящем над комодом у выхода из квартиры, остановился. Это ж Катя! Ей лучше не видеть меня такого… И что теперь? Всё коту под хвост? Она ж теперь меня и на километр к себе не подпустит!

Стоял перед долбаным зеркалом и, как последний идиот, смотрел на себя. Ну, ни за что ведь не поверит, что у меня с Инной ничего на было! Ха! Как же не было? Это для меня не было… Но она-то видела! Нет, ну надо же так лохануться! Если бы мне кто-то из друзей рассказал о подобном случае… никогда бы не поверил такой отмазке — "не хотел", "она сама", "не верь глазам своим — поверь моим словам"!

— Марк, — сзади на плечи легли женские руки. — Марк, давай всё сначала начнем? У нас же раньше всё так хорошо было! И Маринка будет счастлива. Ты же знаешь, как она тебя любит, как она хочет, чтобы наша жизнь наладилась.

Ее руки зашарили по моей груди, нарочно касаясь сосков, спускаясь вниз, к полотенцу, которым я успел обмотаться, но останавливаясь ровно на границе ткани и пока не переходя ее.

— Я клянусь, никаких друзей больше, никаких стихов… Ни пьянок, ни… наркотиков. Я готовить буду. На работу пойду. Буду из агентства тебя вечерами ждать. С Мариной уроки буду делать… Давай попробуем! Прошу тебя!

Она твердила, как в бреду, что будет жить только для нас с Мариной, что никогда больше ни с кем и ни за что… Что любит и всегда любила… А я стоял голый посреди квартиры и понять не мог — она что, не слышала, что здесь была Катя? Не заметила, что я звал другую женщину, что нас видели? Что за…

— Инна, ты что… Ты под кайфом, что ли? — дошло наконец-то.

Потянул за руку, закатал накинутый ею халатик, сначала на левой, потом на правой руке. Но следов от уколов там не было. Подумал было, что ошибся, что она просто распереживалась и в чувствах своих не обратила внимания на Катю. И даже мысль мелькнула, что это мне самому моя Барышня повсюду чудится, а на самом деле её никак здесь быть не могло!

Но вдруг вспомнилось, как один бывший коллега рассказывал, что его знакомый наркоман кололся в ноги, потому что в вены на руках попасть не мог. Грубо задрал подол длинного халата, не обращая внимания на визги Инны, и увидел кучу синюшных синяков, кровоподтеки и красные точки от проколов иглой.

— Дура! Зачем из клиники ушла? Тебе же там помочь могли! Идиотка! Угробишь себя! Всю жизнь свою угробишь! Что ж ты делаешь? Зачем? Что ж тебе не живется? Ну, чего не хватает? Хоть бы о ребенке подумала!

Она заплакала, спиной сползая по стенке на пол. Вцепилась руками в длинные, когда-то так любимые мною, волосы и начала раскачиваться из стороны в сторону, подвывая:

— Ма-а-арк, помоги мне! Я жить хочу! Я не могу больше! Не хочу та-а-ак!

Присел на корточки рядом, обхватил ладонями лицо, заставил посмотреть на себя.

— Завтра обратно в клинику отвезу. И попрошу, чтобы тебя в отдельную палату под присмотром положили. Но если сбежишь оттуда, больше вытаскивать не буду! Поедешь?

— Да-да! Поеду!

— Инна, я уеду сейчас… ненадолго уеду. Тебя запру в квартире. Ты спать ляжешь. Утром отвезу. Согласна?

— Помоги мне-е! Так жить хочется! — она рыдала, и я, конечно, бросить её в истерике не мог. Напоил чаем, заваренным из чудом сохранившегося в кухонном шкафчике пакетика. Потом уложил трясущуюся, как от температуры, под два одеяла, дождался пока уснет, и решил ненадолго, часа на полтора только сгонять к Кате и вернуться обратно.

Понимал, что сейчас, наверное, не имеет смысла ехать и приглядеть за Инной было нужно… Просто потому приглядеть, что у неё, у дурочки, никого для этого больше нет…

Но у самого было тяжко на душе и, пусть поездка будет бессмысленной, пусть Катя видеть меня не захочет, я вот так все оставить просто не мог!

Расстроенный, уставший, несся по улицам уснувшего города и понимал, что, наверное, нужен подарок или, на худой конец, букет цветов — в прошлый раз она была в восторге от роз. Но ни времени, ни сил на это у меня не было.

Примчался к ней, как был — в наспех натянутом на голое тело спортивном костюме, с мокрыми на затылке волосами, непослушно завернувшимися в колечки.

Взлетел вверх по лестнице и… даже не успел позвонить в дверь — она приоткрылась сама…

Рыжеволосая головка высунулась в дверной проём и проговорила — спокойно, без ноток злости или обиды, без ревности и упрека:

— Марина и мама спят. В квартиру не пущу.

— Здорово! И где мне ночевать? На улице? — непреложная истина — лучшая защита, это — нападение! Я знал, что уеду все равно, но не мог не сказать именно так.

— А ты у себя дома переночуй! С женой…

И снова в её словах не смог различить упрека. Да ей безразлично все! Ей все равно! И ты, Изотов, Кате не нужен! И никто не нужен, наверное… Стало так обидно, словно она в чем-то виновата, словно ОНА виновата, а не я сам! Лучше бы ругалась — так я бы понял, что не совсем ей безразличен!

— А я не хочу с ней. С тобой хочу! — буркнул, неожиданно встречаясь с ее задумчивым взглядом — надо же, разглядывает меня! И даже глаз не опускает!

Дверь открылась, выпуская Катю ко мне на лестничную площадку. Она тронула меня за рукав и молча указала на лестницу, ведущую вниз. Потом начала спускаться сама, а я, пожав плечами, последовал за ней. Когда мы оказались на улице, она села на скамейку возле подъезда и сказала:

— Как это всё работает? Каковы правила? Ты зачем-то приехал сейчас… К Марине или ко мне приехал? Если бы я могла дать тебе то, что дала она, ты бы был мне верен? Объясни мне! И ещё…

Она замялась, не решаясь говорить дальше, но потом, видимо, решила, что договорить явно заготовленную фразу все-таки нужно и быстро выдавила из себя, сосредоточенно разглядывая носки собственных тапочек:

— И ещё… Ей… твоей жене ведь ЭТО нравилось также, как и тебе? Да? Это на самом деле может нравиться женщине?

Хм… И что на это все я должен ответить? Как рассказать взрослой женщине те прописные истины, которые человек познает в течение многих лет, ошибаясь и получая удовольствие, теряя и находя? Как рассказать взрослой женщине о чувствах? Если столько лет она, похоже, избегала всяческого упоминания о них…

Я не был психологом. И не мог подобрать слов. И почему-то именно сейчас ничего хорошего в голову не приходило. Приходило только плохое… В смысле, для меня хорошее, а для Кати — плохое… Просто сейчас далекий фонарь светил ей в лицо. И оно казалось таким притягательным, таким милым! Левая бровь чуть приподнята — Катя ждет ответа на свой вопрос. Личико немного запрокинуто вверх — со скамейки не очень-то удобно на меня, стоящего, смотреть.

Заглянул в её глаза, обвел взглядом аккуратный носик, бледный в фонарном свете овал лица и… остановился на губах. И забыл о том, что собирался провести ликбез… Об Инне тоже забыл. И о том, что мы, как подростки, у подъезда на свидании…

Протянул ей руку. Нет, дело было вовсе не в том, что она сидела, а я стоял, и из-за этого мне было неудобно. Дело было в том, что я хотел дать ей возможность самой решить, как я должен поступить… И она решила за нас двоих — вложила холодную ладошку в мою. И эта ладонь, чуть подрагивающая, словно птица в силки попавшая, позволила мне сделать то, что давно уже хотелось.

Потянул со скамейки. Поставил рядом, но так, чтобы не касалась меня нигде больше, кроме ладоней. Протянул вторую руку… медленно, очень медленно… кончиками пальцев коснулся ее щеки, провел вниз к подбородку. Она ощутимо вздрогнула, но не отстранилась. А потом и вовсе закрыла глаза — видимо, чтобы не так бояться.

И я с бешено стучащим сердцем, словно у меня самого всё происходит впервые, медленно наклонился и поцеловал ее в уголок губ. Просто прикоснулся, успел ощутить мягкость полной нижней, вишневый аромат дыхания и, уже отрываясь, буквально силой заставляя себя самого прекратить то, что еще и не началось толком, столкнулся со взглядом ее широко распахнутых глаз.

— Что, Катя? — может, ей плохо? Может, в обморок сейчас упадет? Горько усмехнулся своим мыслям — вот и наступил тот момент, Изотов, когда от твоего поцелуя женщины теряют сознание!

Она долго задумчиво рассматривала мое лицо, а потом сказала:

— Ничего неприятного в этом, вроде бы, нет. Впрочем, было слишком мало, чтобы понять.

Ах, мало тебе было! Ничего не поняла? Ее размышления были восприняты мною, как чистой воды провокация. И я, естественно, сделал то, что сделал бы на моем месте любой нормальный мужик — начал склоняться к ее губам снова!

И понимал, конечно, ЧТО для нее значит обычный для всех других поцелуй — пальцы в моей руке были так напряжены, что казалось, их свело судорогой. Катя затаила дыхание, а я остановился на расстоянии нескольких миллиметров от ее губ и ждал… Долго ждал, наблюдая за Катиными трепещущими ресницами… Наконец, ее глаза распахнулись и… теперь уже так, глядя в них, я поцеловал по-настоящему…

— Мне нужно уехать. Понимаешь, — шептал он в мои волосы, прижимая к себе за плечи, гладя по голове, лежащей на его плече. — Она под кайфом была. Проснется — натворит каких-нибудь дел! С собой что-то… Завтра перед отъездом верну ее в клинику обратно.

А мне отпускать не хотелось. Я стояла бы вот так вечно — в круге его рук, ошарашенная, расслабленная, восхищенная. Я сама себе напоминала нагретый воск — еще пару градусов добавь, по пальцам растекусь, ноги слушаться перестанут, так и осяду на асфальт перед домом! В голове была каша из обрывочных мыслей и ощущений! Но все они фоном размытым служили для одной, самой главной, которая пульсом в висках билась — держись за него, Катя! Крепко держись! Это — твой последний шанс, твое спасение… твое счастье… Не зря ведь ты, не позволяющая даже сестре себя касаться, ему, Марку, малознакомому, чужому, МУЖЧИНЕ! позволяешь! И вовсе не страх, вовсе не отвращение испытываешь, когда он прикасается! А что? Понять бы! Разобраться бы в собственных чувствах…

А губы… губы каждое движение, каждое прикосновение его запомнили, вкус его, дыхание его… Его стон, когда попыталась повторить, своими губами захватить, удержать его язык, так легко, так просто, так естественно, так нежно… проникший в мой рот! Пульсом в голове стучало: "Боже мой! Боже мой!"

Пыталась сосредоточиться и понять, наконец, его слова. Ругала себя за то, что слышу только голос, а смысла не понимаю… Кроме одного — уехать хочет!

— Нет!

Руки, до этого не подозревавшие даже, что тоже, как и он, могут позволить себе обнять, прижать, потрогать, вдруг опомнились, подчиняясь однозначному приказу мозга, вцепились в его куртку на спине, в кулаки ткань сжали.

А страх-то никуда не делся! Он все также, словно я срослась, сжилась с ним, заполнял каждую клеточку тела, царапал тонкой иголкой сердце. Только бояться можно разных вещей. Можно бояться других людей. Можно бояться чужих прикосновений. Можно бояться всего мира. А можно… оказывается, можно бояться потерять то внезапное, то неожиданное, что чудом в твою жизнь ворвалось! Всю степень случившегося я еще не осознавала, но уже твердо поняла — крепко держись, Катя! Другого такого у тебя никогда не будет! Другого… не надо…

— Что "нет" Катюша? — он отодвинулся, хитровато улыбаясь, немного щурясь — фонарь возле подъезда недавно починили, и он сейчас ярко светил прямо Марку в лицо.

— Нет, значит, не отпущу!

— Ого! — засмеялся он. — Дайте-ка посмотрю — ты ли это, Катюша! Или мой поцелуй сделал из скромной пугливой Барышни смелую…

— Дурочку? — закончила за него.

— А-а, пусть будет и дурочку! Я согласен! Главное, будь такой всегда!

— Э-эй! Не-ет! Так нечестно! — опомнилась я.

— Да, шучу я, шучу! Ты чего так близко к сердцу принимаешь? Должна уже к моему юмору привыкнуть!

— Привыкнешь тут с тобой… То поездки по всей стране… То жена…

— Мне чудится или в твоем голосе проскальзывают нотки ревности? — обрадовался Марк.

А я не хотела спорить. Потому что не знала, как это ревность. Что это за зверь такой? Может быть, это, и правда, ревность была — вот та странная мысль, появившаяся в моей голове там, у Марка в квартире, о том, что она, та женщина, которая все права на это имеет, все-таки не должна его касаться! Но пока не хотелось об этом думать…

— Марк, ты голодный? — понимала, что вряд ли она его кормила, раз под кайфом была, да и запахов готовившейся еды в квартире я не запомнила. А он ведь с дороги.

— Я… — он почему-то запнулся, начав отвечать, но потом продолжил, снизив звук голоса практически до шепота. — Я очень голоден, Катя. Потому что то, чем могла меня… хм, накормить Инна, я есть не стал! Расшифровываю для скромницы-Барышни. Глупо и неправдоподобно прозвучит, но скажу все равно. Она меня врасплох застала. Физиология, блин! Я не ожидал, что она так сделает и сексом с Инной заниматься не стал бы. И не стал. И не стал совершенно не потому, что ты нас увидела… Блядь! Я бы ни за что себе не поверил на твоем месте!

Но Катя Семёнова… она же ненормальная! Ей же все можно! Обрадовавшись этой странной мысли, я благополучно поверила каждому его слову, вырвалась, наконец, из объятий, схватила Марка за руку и строго сказала:

— Сейчас поднимаемся, ты быстро поешь, а потом сможешь уехать.

Не стала говорить ему сразу, ЧТО буду делать я сама, пока он будет есть… А у меня был план.

Пока Катя накрывала на стол, я заглянул к Маришке. У ее изголовья горел ночник. Его точно не было два дня назад. Катя позаботилась, не иначе. Чтобы моей девочке ночью не было страшно. Спит на животе, смешно сопит, уткнувшись личиком в подушку. А на голове — хитрые косы, зигзагами выведенные, тонкими прядками заплетенные. И одета она во что-то новое, другое, чего в гардеробе не было и при Инне быть не могло — комбинезон какого-то зверя-не зверя, с хвостом, желтого, с черными пятнами — жирафиха, что ли? Капюшончик с ушами… Хм. Катя купила?

— Марк! — позвала она, чуть приоткрыв дверь в комнату. И я, поцеловав дочку в лоб, быстро вышел на кухню.

Катя выглядела виноватой.

— Что? Борщ пересолила? — со всей возможной строгостью спросил ее, надеясь, что поймет мою шутку.

Она помотала головой и сказала:

— Ты не будешь ругаться, что я Марине кое-что из одежды купила? Просто нам очень хотелось…

— Буду. Но не сегодня. Потом. Придумаю, как сформулировать свое недовольство, и обязательно буду ругаться… И деньги тебе верну! Потому что ты совершенно не обязана на нас тратиться — продукты переводить, одевать-обувать!

— Это обидно сейчас…

— Обидно? — я удивленно взглянул на Катю. Судя по виду, ей было не просто обидно, а до глубины души! Даже слезы на ресницах дрожали! А я, дурак, увлеченно разглядывавший обилие всевозможных блюд на столе, говорил прописные истины… для меня прописные! И не думал, какую реакцию они у Кати вызывают! Осмотрел ее с головы до ног — стоит в полуметре, теребит полотенце кухонное в руках! И так невыносимо успокоить ее хочется! И переборщить страшно! А впрочем, я очень осторожно… Шагнул к ней, с радостью понимая, что не убегает, не дрожит от ужаса! И не трогал ее совсем. Просто склонился к тому самому ушку, волосы от которого у нее всегда были переброшены на другую сторону, маленькому, с аккуратной круглой мочкой, и прошептал, едва касаясь губами. — Невозможная моя Барышня, ну, хочешь, забирай нас к себе навсегда! Возьмешь?

Пожала плечами, но не отодвинулась, так и стояла, замерев и явно не дыша! А когда я сделал маленький шаг назад, просто чтобы взглянуть в ее лицо, маленькая ладошка вдруг взлетела вверх и легла на мою щеку! И, по всей видимости, Катя сама от себя подобного не ожидала! Такое лицо у неё было, словно ребенок впервые видит фейерверк! И я, конечно, знал, что вот сейчас, через пару секунд опомнится и уберет руку, поэтому был готов — как только она дернулась в сторону, поймал и поцеловал в ее середину.

А потом, словно ничего не случилось, уселся за стол и начал накладывать в свою тарелку все, что видел перед собой — мясо, картошку, салат…

— Марк, ты же завтра утром уезжаешь? — спросила смущенно Катя.

— Угу.

— А можно… Возьми меня с собой!

Хорошо, что успел проглотить то, что было во рту, потому что от удивления вилку уронил на пол! Но зато громкий звон от удара столового прибора по кафелю привёл в чувство.

— Серьезно? — обрадовался я.

— Ну-у, да-а! — очень неуверенно ответила Катя.

— Тогда я Олега могу не брать — заснуть за рулем ты мне не дашь! Да мы ночью уже и приедем, наверное! А вообще, так еще лучше, чем с Олегом будет — вдруг Гриша там, ты с ним пообщаться сможешь, он тебя знает… Собирайся!

Она тут же скрылась за дверью. А я продолжил запихивать в рот восхитительно сочные кусочки курицы. Да со всех сторон хорошо получается! Я ведь даже мечтать о таком не мог! И для Гриши так лучше, и мне попутчик… Ну да, ну да, ври больше, Изотов! Самое главное, что больше всего сейчас радует — двое суток с Катей вместе проведешь! За это время она так привыкнет, что… Додумать не успел — Катя заглянула в кухню снова:

— Насчет Марины можешь не волноваться — я договорилась, что её на английский и обратно моя сестра Алена отвезет. А здесь мама присмотрит.

Смешная! Я даже и не сомневался, что ты Марину мою одну не бросишь! Конечно, завтра утром неудобно будет сюда, на другой конец города, за Катей возвращаться — Инну ведь еще сначала отвезти в клинику нужно. Лучшим вариантом было бы если бы Катя у меня в квартире переночевала. Но это совершенно нереально. На такое она ни за что не согласится!

Мыл посуду, запихивал в чужой холодильник оставшиеся продукты. Вёл и чувствовал себя, как дома, в общем… А сам ломал голову и ничего придумать не мог. Как бы так все устроить, чтобы утром завтра быстрее собраться? Нет, все-таки за Катей заезжать придется! Так задумался, что и не заметил, как она вошла в кухню. Обернулся на Катин голос:

— Марк, ты долго ещё? Поехали! Я готова!

Ох, как же страшно было вновь, второй раз за этот день, входить в квартиру Марка. Но я дала себе обещание — держать под контролем свои страхи и чувства, и очень старалась не отклоняться от намеченного пути!

И если со страхами ещё как-то удавалось справиться — в этом очень сильно помогала рука Марка, которая в особо трудные моменты легонько подталкивала, обхватив за талию, то с чувствами творилось что-то невообразимое! Я поверить не могла, что вот это все происходит со мной! До последнего была уверена, что не решусь, что отложу, что струшу в последний момент. Алене наврала с три короба! А мама спросила только о том, не с Марком ли я уезжаю. И на мой положительный ответ одобрительно покивала головой. А потом весь вечер, что бы ни делала, я чувствовала на себе ее внимательный взгляд…

О том, в какую ситуацию я сама себя поставила, поняла не сразу. Дошло, когда в прихожей Марк запер дверь изнутри. Замок в двери громко щелкнул, и в моей голове ураганом взметнулись разные мысли, пугающие и заставляющие пожалеть о последних поступках. Как он меня завтра жене представит? Как я с нею буду ехать в одной машине? А что если Инна поймет, что мы с Марком… А что, собственно, мы сделали такого? А вот они… Он с нею здесь, в этой квартире… Может быть, это мне здесь не место? Может быть, это я — лишняя? Я остановилась посередине прихожей, не решаясь иди дальше.

— Катя, только не говори, что ты передумала!

— Да, я… — а что если он решил, что мы теперь вместе спать будем?

Наверное, в моих глазах отразилась паника, которая сейчас подчинила себе все мои чувства, потому что Марк вдруг засмеялся:

— Не-е, ну я же не изверг какой-то! Я помню про твои фобии. У меня для тебя есть Маринкина комната с внутренним замком. Вон она, — Марк указал в нужную сторону. — Так что можешь сразу туда пойти и запереться! Да и, если честно, я сейчас так устал, что рухну на свою кровать и сразу отрублюсь! Так что никакой опасности для тебя не представляю. Если хочешь помыться…

— Где находится ванная, я уже в курсе, — пробормотала я, отправляясь в указанном направлении, в Маринину комнату.

— А ты, Катюша, та ещё язва! — восхищенно отозвался Марк, сворачивая в свою комнату.

Через полчаса, расстелив кровать и взяв из собранной дома сумки пижаму и полотенце, я проскользнула, как мышка, в ту самую комнату, где несколькими часами раньше видела Марка с Инной. Минут десять, войдя туда, смотрела, как ненормальная на то место, где они стояли, пол гипнотизировала… И так четко видела его, так ясно представляла себе, словно и сейчас Марк стоял передо мной без одежды.

А ведь он потрясающе красиво сложен! И пусть в канонах мужской красоты я совершенно не разбиралась, тут все было очевидно — Марка можно в фильмах снимать. Зажмурилась… Протянула руку… И потрогала… воздух там, где были его широкие плечи. Потом осторожно коснулась его груди, покрытой темными завитками волос. Потом, даже сейчас, в одиночестве, ужасаясь своей смелости, пальцем прочертила линию вдоль косых мышц, выраженных, четко прорисованных… на его животе. Стоп! Нет-нет! Ненормальная! Помотала головой, заставляя картинку исчезнуть! Стыдно-то как! И как я успела это все запомнить? И почему, то, что связано с ним в моем сознании не ассоциируется даже с тем, что когда-то было в моей жизни? Почему Марк воспринимается иначе, не так, как все другие мужчины?

Со скоростью ветра ополоснулась под душем, вымыла голову — кто его знает, где буду ночевать следующей ночью. Вдруг там не будет такой возможности! И отправилась в отведенную мне комнату.

Заперлась. Уселась на подоконник — излюбленное место у меня в доме.

А у Марка в квартире такого вида, как у нас, к сожалению, нет. Его окна выходят во двор.

В свете уличных фонарей я быстро изучила высотку напротив, машины, детскую площадку, луну и облака вокруг неё… Все! Больше рассматривать было нечего. А до утра ещё ох как далеко! А спать нельзя…

Спать было страшно. Я и прошлую ночь не спала. Днём подремала пару часов, заводя будильник через каждые пятнадцать минут. Я не хотела возвращаться в свой сон и старалась изо всех сил ни в коем случае не заснуть крепко, чтобы мне ничего не успело присниться. Мне в этот сон никак нельзя! Мне здесь хотелось жить! Мне здесь было хорошо! Впервые здесь мне было хорошо…

Я была совершенно уверена, что дальше в моем сне со мною, а точнее, с Катенькой Малейкиной, будут происходить страшные вещи. И знала наверняка, что, увидев ЭТО снова, пережив ЭТО снова, никогда уже не смогу стать нормальной.

Спать хотелось дико. Спать хотелось так сильно, что веки то и дело смыкались сами, без моего на то приказа. Голова отяжелела и буквально требовала опереть её обо что-то… Пусть даже о стекло… Пять минут только. Будильник нужно завести на телефоне… Где телефон?

Губы ещё шептали спасительное: "Телефон!" Но я уже чувствовала запах горящих восковых свечей… Сердце наполнялось диким животным ужасом.

Меня, перекинув через плечо, кто-то куда-то нес…

Несколько секунд и Катя, словно очнувшись от долгого обморока, словно вынырнув из-под толщи воды, глубоко вдохнула и тут же вспомнила всё, что происходило с ней в ближайшее время — бал, Мишеля, домик, свой страх…

Что было сил она заколотила руками и ногами по телу того, кто её нес. Ей казалось, что очнувшись после обморока или… что это только что с ней было? Что очнувшись, она упустила что-то важное, что-то, о чем сейчас помнить было нужно обязательно! Одно понимала ясно — несет её тот, другой, чужой, незнакомый человек. А Мишель? Мишель где? Почему он её не спасает? Почему не защищает Катеньку?

— Мишель! Миша! Помоги! Отпустите меня! Немедленно отпустите! — завопила она, надеясь даже не столько на здравый смысл того, кто её нес, сколько на то, что кто-то услышит! Ведь рядом, в нескольких десятках метрах в огромном доме были, наверное, сотни людей — гости, хозяева, прислуга… Вдруг кому-то оттуда что-то понадобится здесь!

— Даже не надейся, что тебя услышат. Там веселье в разгаре. А это — мои владения, и сюда без моего ведома никто не войдет, — он остановился возле двери, повернул ручку и вошёл в комнату.

В этом помещении было тихо. Но Катя, не видя ничего, кроме узких деревянных половиц, четко ощущала присутствие людей. Здесь, в комнате, было несколько человек! И сейчас они с интересом разглядывали ее саму, лежащую, словно мешок, на плече хозяина этого дома.

А еще… после морозной свежести улицы, с которой Катеньку занес в этот дом Мишель, особенно хорошо чувствовался неприятный спертый запах в комнате, в котором ей удавалось различить нотки спиртного и дыма, но не такого, какой бывал в кабинете папеньки, когда он со своими посетителями курил сигары, а немного другого, сладковатого, удушающе приторного.

— Друзья мои, я добыл для нас развлечение! — усмехнувшись, заявил мужчина, а потом… потом он больно шлепнул ладонью по Катиным оттопыренным вверх над его плечами ягодицам!

СТут же в ответ на это заявление, раздались радостные возгласы, послышались смешки и странные фразы… Что-то о том, как им хочется "свеженького мяса"… И много разных пошлых, мерзких фраз, которые оглушили Катю, заставили задохнуться от стыда и гнева.

И когда её, не очень-то заботясь, удержится ли на ногах, не упадет ли от резкого движения, вдруг перевернули и поставили на пол, Катя сначала и не поняла вовсе, что в комнате находится всего лишь трое мужчин вместе с хозяином. Ей почудилось, что их много, что голоса их, смех их, летят в нее изо всех уголков комнаты и вонзаются, словно стрелы, и жалят, и пугают своим свистом, самим своим звуком!

Теперь она стояла перед ними, рассматривающими её грубо и нагло, словно она — действительно, просто кусок мяса, который кухарка выбирает на рынке, чтобы приготовить обед своим хозяевам.

А потом один из них встал со своего места и подошел к ней. Обошёл вокруг, словно принюхиваясь, словно пытаясь уловить её, Катин, запах. Он был высок и плечист, с резкими, но приятными чертами лица. И Кате даже показалось, что он взглянул на неё с сочувствием или какой-то другой, хорошей мыслью во взгляде. И она обратилась к нему, надеясь на то, что, может быть, ей удастся вызвать хотя бы в одном из этих людей доброе отношение к себе:

— Сударь, прошу вас, помогите мне! Там, в большом доме, на балу находится мой отец. Он — член дворянского собрания города, уважаемый человек. Если он узнаёт, что вы меня без моего желания привели сюда, он будет очень зол!

Тот, к кому она обращалась на мгновение замер, а потом медленно поднял голову и захохотал, показывая на Катеньку пальцем:

— Господа, мне послышалось или она нам угрожает?

— Да-да, Жорж, кого ты привёл нам? Мы заказывали молоденького невинного цыпленочка, а тут целая кудахчущая курица подана! — со своего места поднялся маленький кругленький мужичок с редкой бородкой, внешне — полная противоположность тому, кто теперь уже совершенно, не стесняясь, уткнулся в Катенькину шею носом и пошло нюхал её кожу!

— Эту курочку принес нам в качестве извинения за невозможность вовремя отдать вчерашний долг Мишель Васнецов. Уверял, что она невинна, как ангел! Чего вы ждете, господа? Давайте пощипаем этого цыплёнка! — донеслось из-за её спины.

Катя пыталась уворачиваться от нескольких рук, которые тут же, как по команде, потянулись к ней. И ей даже почти удалось вырваться — она выскочила из комнаты, да только не сумела сориентироваться в коридоре, ведь сюда, на второй этаж, её несли на плече, и она почти ничего не успела разглядеть, и побежала не в ту сторону — не к лестнице, ведущей вниз, а наоборот вдоль по коридору, в тупик…

По обе стороны этого коридора были двери, и Катенька дергала за их ручки, но все они были заперты. Из-за спины доносился смех — ее загоняли, словно дикое животное, явно получая удовольствие от погони, от охоты на нее, а возможно, целенаправленно подгоняя к какому-то определенному месту!

Последняя дверь неожиданно поддалась — Катенька нажала на ручку, забежала в комнату и застыла в центре нее, потеряв дар речи от ужаса…

Комната явно предназначалась для сна — в центре нее стояла огромная кровать. Таких больших Катеньке видеть ещё не доводилось. Свечи, укрепленные в замысловатых подсвечниках по периметру комнаты и зажжённые кем-то, хорошо освещали светлые простыни, маленькие подушечки, разбросанные по всей поверхности кровати, какие-то веревки, плетки, и другие непонятные, но пугающие предметы.

Катенька в ужасе попятилась.

— Попалась, птичка, — тут же прошептали в самое её ухо. — Залетела прямо в гнездышко!

— В курятник! — добавили тут же во второе Катино ухо.

— Отпустите меня, пожалуйста! Зачем вы… За что? — повторяла без остановки девушка, пытаясь сбрасывать чужие руки, оглаживающие её тело, задирающие платье, трогающие её, казалось, одновременно и повсюду!

Ей было и страшно, и стыдно, и больно — чья-то рука настойчиво сжимала грудь, то и дело щипая через ткань платья сосок. Катя уже и сама не понимала, кто и что делает сейчас с нею — не различала их лиц, не понимала фраз, которыми то и дело перекидывались её мучители. Словно сквозь стену до её сознания долетали звуки. И последние слова одного из них она тоже поняла не сразу:

— Раздевай её!

Одежда на ней трещала и рвалась. Катенька дико кричала и билась в мужских руках. Она плакала и не понимала, что плачет! Она просила снова и снова отпустить ее, хотя уже в глубине души понимала, что все её просьбы бессмысленны. А когда хозяин дома ударил её ладонью по лицу, Катин крик оборвался, и она осела на пол, чувствуя, как темнеет в глазах от боли и дикого животного ужаса.

И она была бы, наверное, счастлива, если бы удалось потерять сознание, не видеть и не чувствовать всего того, что делают с нею три пары бездушных рук. Но, к сожалению, быстро пришла в себя и как бы со стороны наблюдала, как её подхватили подмышки и за ноги и бросили на кровать. Потом она видела, как сразу три пары рук стаскивали с неё одежду — смеясь, рвали тонкую ткань новенького белого платья с тончайшими кружевами по подолу. А потом, не слушая её "не на-адо, пожалуйста, не надо", эти бесстыжие руки зашарили по обнаженной груди, по животу, ниже… ниже…

Она подумала, что теперь уж точно ей не спастись, не убежать! Теперь нет выхода, нет жизни, нет спасения для неё! Но словно издалека, словно из другого измерения, из какого-то параллельного мира в самое ухо кто-то негромко шепнул ей: "Милая, борись! Сражайся! Не сдавайся, что бы ни случилось! Ты сильная! У тебя получится!"

Казалось бы, ЧТО в нашей жизни значат слова? Вы скажете, что они не решают проблем, не спасают в беде. А Катеньке, почти сдавшейся, почти решившей для себя, что любое сопротивление сейчас бессмысленно, вдруг, эти слова, сказанные самим её ангелом-хранителем, или, может быть, просто нафантазированные ею, стали смыслом жизни!

Она забилась из последних сил, пытаясь скатиться с кровати, отдалить тот ужас, который приближался, который должен был вот-вот случиться с нею. И ей показалось, что в какой-то момент это ей удалось — вдруг её отпустили! Более того, у нее даже получилось ударить кого-то из насильников ногой — Катенька вдруг услышала крик боли, и грохот чьего-то тела.

Она не сразу увидела, что это была вовсе не её заслуга! И в мужской фигуре, которая метнулась от входной двери и стала молча и остервенело драться с её мучителями, Катенька не сразу узнала его…

Потом, когда отползла к спинке огромной кровати, нащупывая дрожавшими руками кусок своего же собственного платья, и прикрывая им голую грудь, увидела, узнала! Виктор Антонович Радулов, знакомый отца, который так хотел сопровождать её на первый бал… и которому она так явно, так открыто предпочла на этом балу Мишеньку Васнецова, сбив с ног одного противника, сейчас одновременно сражался с двумя другими!

И Катенька поначалу думала, что он не справится — их больше, да и выглядел ее защитник более щуплым, слишком хилым, слишком тонким, по сравнению с ними. И был он сейчас не похож на себя на токого, каким его запомнила Катя — волосы растрепаны, лицо искажено злостью, губа разбита, подбородок в крови. Но при этом, вот такое ужасное, страшное, его лицо казалось Катеньке родным и близким — он же за неё сражается! Её спасает сейчас от боли, от позора, от смерти, может быть!

Когда он начал отступать ко входу, теснимый двумя противниками — тем самым высоким и хозяином дома, Катенька внезапно очнулась. Она подхватилась с кровати, одной рукой все еще придерживая лоскут ткани у своей груди, обвела глазами комнату и увидела стоящий на полу в самом углу комнаты тяжелый бронзовый подсвечник.

Решившись, ухватила его рукой. Но он был тяжел, сил едва-едва хватило только на то, чтобы просто поднять, а уж о том, чтобы замахнуться им, и речи быть не могло! Заставив себя забыть о наготе, Катя схватила подсвечник обеими руками и бросилась к дерущимся мужчинам. И успела как раз вовремя — один из противников точным ударом в живот заставил Радулова согнуться пополам. Именно в этот момент Катя размахнулась изо всех сил и ударила тяжёлым предметом того, кто был к ней ближе. От удара сама плюхнулась на пол. Но и хозяин дома рухнул, как подкошенный, раскидав руки в разные стороны на полу.

Катя тут же подхватилась, собираясь повторить свой успех. Но этого уже не потребовалось — пока последний из насильников с ужасом смотрел на падение своего сообщника, Виктор Антонович распрямился и одним точным и сильным ударом в челюсть сбил его с ног!

… - Катюша, милая, надо уходить и быстро! Отпусти меня, пожалуйста! Если они сейчас придут в себя, нам несдобровать!

Он уговаривал уходить, спасаться, осторожно гладя по растрепанной Катиной голове. Но она, дрожа и заливаясь слезами, не могла заставить себя разжать руки, которыми обхватила Виктора за талию, не могла себя заставить убрать лицо с его груди, где под её щекой быстро и сильно билось его сердце. В кольце его рук ей было сейчас не страшно…

— Там Фёдор Игнатьевич ищет тебя…

Упоминание отцовского имени отрезвило девушку. Она шагнула в сторону, позволяя Радулову обернуть себя в одеяло, сдернутое с кровати.

Второй раз за вечер мужчина нес её на руках по тропинке. Только это был совершенно другой мужчина. Тот, кого еще совсем недавно она считала неприятным. А ощущение счастья, испытанное ею совсем немного времени назад, сейчас сменилось другим чувством. Его трудно было понять, а уж тем более описать словами. Катеньке было противно и мерзко, больно и страшно (что папенька теперь скажет! Что все скажут!). Её била дрожь, да такая, что зуб на зуб не попадал! И только одно удерживало от того, чтобы не завыть, не заорать дурным голосом, криком спасаясь от того ужаса, который пришлось пережить — тихий шепот на ухо:

— Никто никогда тебя больше не посмеет обидеть. Все хорошо будет. Я смогу тебя защитить. Все пройдет. Все закончится. Все забудется, как страшный сон, моя милая!

И, засыпая у него на руках Катенька верила каждому слову…

Громкий крик из Марининой комнаты поднял меня посередине ночи. От усталости и спросонья не сразу поняв, кто именно кричит, я уже бежал, на ходу протирая глаза. Когда включил свет и увидел Катю, то решил, что у нее лихорадка, что, возможно, поднялась температура, и поэтому она так мечется на постели, сбив на пол одеяло. Но её лоб не был негорячим, а руки, которые, словно отбиваясь от невидимого противника, то и дело поднимались над кроватью и тут же падали обратно, вообще были ледяными.

— Катя, — осторожно потрепал её за плечо, но она не спешила просыпаться, правда, затихла ненадолго, и лишь под тонкими веками продолжали быстро-быстро двигаться глаза. — Катя, проснись!

Понимал, что, проснувшись и увидев меня возле своей постели, да еще и напуганная одним из своих снов, она может запаниковать, но как-то некстати в глаза бросилась быстро вздымающаяся, прикрытия тоненькой тканью пижамной маечки, грудь…

— Марк, сволочь такая, не смотри туда! — скомандовал сам себе и… сам себя же не послушал!

На неё было трудно смотреть спокойно! Невозможно просто. И если с груди взгляд после некоторого усилия все же послушно поднялся выше, то белая тонкая кожа её шейки… особенно там, в вырезе одежды, где эта кожа так соблазнительно так беззащитно натягивается на ключице, заставила мои глаза надолго приклеиться к себе.

А потом я сделал еще одну ошибку — посмотрел на Катины губы. Чуть приоткрытый влажный рот, в глубине которого виднелись белые зубки и розовый язычок… Я помнил, что нельзя её трогать, но, как последний сексуальный маньяк, склонялся к её губам! Я мысленно проклинал себя! Но не мог сдержаться! И был уже в миллиметре… Когда Катя выдохнула прямо в мои губы:

— Помогите!

Из-под тёмных подрагивающих ресниц, по Катиным щекам вдруг покатились крупные слезинки, заставляя от жалости к ней, от желания помочь и непонимания, как это сделать, сжаться мое сердце.

Что же там, во сне, с тобою происходит сейчас? Как я могу помочь? Как помочь, если она там, а я — здесь? Лёг рядом с нею, переложил её головку к себе на плечо, обвил руками, очень надеясь каким-то необьяснимым способом достучаться до неё сейчас и зашептал, почти не подбирая слов то, что просто приходило в данный момент на ум:

— Милая, борись! Сражайся! Не сдавайся, что бы ни случилось! Ты сильная! У тебя получится!"

А потом, когда она вцепилась в мою руку, не отталкивая, но прижимая к себе, понял, что поступаю правильно! Теперь гладил Катю по голове и говорил уже быстрее и увереннее:

— Никто никогда тебя больше не посмеет обидеть. Я рядом. Все хорошо будет. Я смогу тебя защитить. Все пройдет. Все закончится. Все забудется, как любой страшный сон, моя милая!

Я прижимал к себе спящую женщину. Все просто, ничего необычного. Кроме, разве что, того, ЧТО я испытывал при этом. Обнимал ее и думал, что в моей жизни не бывает легких путей, в моей жизни нет простых обыкновенных отношений, как у Олега и Светы, например, когда всё понятно — живут два человека вместе, растят детей, уважают и, наверное, даже любят друг друга. Всё у них так, как положено — встретились, повстречались, женились, родили детей, работают, родителям помогают, летом на море отдыхать ездят…

А у меня вечно кувырком — с Инной проблемы. С Маринкой — неопределенность. С Катей… С Катей вообще всё очень-очень сложно. Но при этом я очень остро чувствовал, что держу в объятиях СВОЮ женщину. Усмехнулся своим мыслям — так разве бывает? Люди полжизни вместе проживают, а потом расстаются — получается, не тот, "не свой" человек был? Но было так естественно думать, что со мною рядом сейчас МОЯ Катя, что когда-нибудь это поймет и она сама! Когда-нибудь, возможно, она сама захочет стать МОЕЙ, и это уже не будет только глупой фантазией разыгравшегося воображения!

Она успокоилась — дышала тихо-тихо, щекой прижимаясь к моей голой груди. Я был уверен, что кошмар закончился, что она теперь спокойно будет спать и, возможно, мне нужно уйти в свою комнату, чтобы не напугать Катю, когда она проснется. Но… уходить не хотелось. Я был уверен, что она спит, поэтому не ожидал услышать шепот:

— Где же ты был всё это время? Где ты был ТОГДА?

И что мне сказать на это? Уверять, как жаль мне, что не сумел уберечь, что судьба-злодейка по одной лишь ей понятной прихоти не свела нас тогда, в молодости? Но что ей моя жалость теперь, когда уже поздно? Да и я сам не хотел ее жалеть! Я хотел любить ее! Заниматься с нею любовью! Беречь и заботиться о ней сейчас, теперь… всегда! И, проклиная свой обычный ступор, когда нужно говорить серьезные вещи, когда нужно суметь подобрать слова, я выдохнул в ее волосы то, единственное, что пришло на ум:

— Катя, я люблю тебя!

Она медленно приподнялась, опираясь на локоть, и посмотрела в мои глаза. И я впервые не заметил в зеленых Катиных омутах страха! В ее глазах были слезы, но что-то подсказывало мне, что это вовсе не слезы горя и боли! А чего тогда?

— Марк, покажи мне… Покажи мне, как ЭТО должно быть! Меня словно разрывает внутри! Я не знаю, как объяснить это даже… Словно шарик до краев гелием наполнили… До пределов просто! И теперь у него… у меня… два пути всего — взорваться, ошметками по полу разлететься или сдуться, превратиться в пустую, никому не нужную оболочку! И валяться в уголочке, незаметно старея…

Марк — он ведь ни разу не психолог! Марк — толстокожий и ни грамма не чуткий! Но ведь понял, догадался, о чем она! Дошло, озарением накрыло! И аккуратно выбираясь из-под нее, я сказал:

— Есть еще один путь… Просто шарик пока о нем не знает. Шарик может взлететь в небо… Высоко-высоко! Я покажу тебе, как. И поймаю за веревочку, когда будешь падать… Веришь мне?

— Верю…

Хотелось зажмуриться. Крепко-крепко закрыть глаза, чтобы не позволить Марку понять, как, на самом деле, мне страшно! Но я ведь не Марка боялась! Не его рук! И даже не того, что сама просила у него! Я боялась, что отпугну его своим страхом, что закричу, отшатнусь, забьюсь под кровать, на худой конец! И он отступит, не желая обидеть или сделать больно!

Но… я впервые в своей жизни эгоистично и глупо захотела его для себя! Никогда и никто не был нужен мне. А сейчас я не хотела делиться! Не хотела, чтобы этого мужчины когда-нибудь еще раз коснулись чужие женские руки! Он должен был быть целиком и полностью моим! И если для того, чтобы он стал моим, нужно снова пройти через ад, каковым мне виделась близость мужчины и женщины, я изо всех сил постараюсь вытерпеть! Цепочка в моей голове выстроилась четкая: я хочу Марка — Марк хочет секс — нужно дать секс Марку — Марк будет со мной. И пусть хотелось кричать от одной мысли об этом! Зато он не уйдет! Он будет обнимать меня всегда… А некоторым женщинам ЭТО даже нравится! Мне просто потерпеть нужно. Выдержать! И надеяться, что Марк сделает ЭТО осторожно и быстро…

А он сидел на краю кровати и смотрел на меня. Задумчиво и так странно… Не читаемо. Словно прикидывал, с чего бы ему начать. И я только сейчас поняла, что он в одних трусах! Что он такой, каким я видела его с Инной в ванной! И я ведь уже так делала вечером! А повторить всегда легче, чем сделать впервые! Поэтому не дожидаясь, каких-либо действий от него, я протянула руку и потрогала тугие, округлые мускулы на мужском плече. Горячий и гладкий, упругий и… его рука напряглась, раздувая и делая каменным бицепс под моими пальцами. Надо же как! Я попыталась обхватить его одной ладонью — но это было совершенно невозможно! Удивленно взглянула в лицо. Марк улыбался.

И мне показалось, что этой улыбкой он как бы дает мне разрешение трогать его, одобряет мою смелость! А это было… приятно. И мне хотелось еще…

Усевшись в Маришкиной кровати, я поняла, что нахожусь совсем вплотную к Марку, так близко, что могу разглядеть черные крапинки на радужках его карих глаз. А в голове пульсом бьется: "Потрогай его еще! Коснись его кожи, поправь упавшую на лоб челку!" Вот откуда у меня такие мысли?

— Потрогай меня. Смотри, какой я хороший! — вдруг говорит Марк.

И пока я удивляюсь тому, как у него получилось залезть в мою голову, большая ладонь захватывает мою ладошку и кладет себе на щеку! Короткая щетина едва покалывает ладонь — щекотно… Но при этом волнительно как-то, и немного стыдно от странного и совершенно неуместного сейчас ощущения того, как неожиданно напряглись соски, как обычно тонкая и мягкая, сейчас ткань моей майки раздражает их, делает больно. С чего бы вдруг так? Ведь мне не холодно…

Я веду ладонью по его шее, оглаживаю плечо, и когда спускаюсь к груди, понимаю, что, как это ни удивительно, но мои собственные непонятные ощущения и прикосновения к Марку взаимосвязаны! Как иначе объяснить тот факт, что в поросли темных курчавых волос на мужской груди виднеются такие же напряженные, как и у меня, превратившиеся в маленькие горошинки, соски?

Удивленная своим открытием, не могу удержаться — подушечкой среднего пальца легко касаюсь тугой вершинки и тут же одергиваю руку, пораженная его неожиданным тихим стоном! Быстрый взгляд в его лицо дает понять, что Марку либо нравятся мои прикосновения… либо причиняют боль — его глаза зажмурены, а на лбу, между сдвинутых к переносице бровей, образовались маленькие вертикальные складочки, зубы сжаты, челюсти напряжены…

Чтобы решиться на новое прикосновение к нему, у меня точно ушли бы годы! Но Марк, по-видимому, все же получал какое-то удовольствие, раз поймал мою ладонь и вернул обратно! А потом, положив сверху свою большую горячую, так и вел моей рукою по своему боку, по животу… И я с пересохшими от волнения губами восторженно следила за тем, как мои пальцы очерчивают те самые мышцы, те самые кубики на его прессе, которые я тогда рассмотрела в ванной!

И я вовсе не хочу об этом думать! Совершенно не желаю! Но когда чего-то сильно не хочешь, именно это и случается! В голове появляется предательская мысль о том, ЧТО еще я видела в ванной. О том, ЧТО Инна держала во рту! И, о Боже! Глаза невольно спускаются ниже, туда, куда, влекомая Марком, неудержимо приближается моя собственная рука!

Под тонкой тканью мужских трусов, плотно облегающих узкие бедра, я вижу большую выпуклость. И напускная смелость вмиг испарается, оставляя меня один на один с извечными страхами, и я готова бежать, куда глаза глядят, куда угодно! Дергаюсь, пытаясь обогнуть Марка и спрыгнуть с кровати, больше всего боясь сейчас, что он попытается удержать, поймать! Потому что если он это сделает, я обязательно заору на весь дом!

Только он не ловит. Не хватает руками, хотя я и успеваю заметить, как его крупное сильное тело подается ко мне! Но когда я уже спрыгиваю с кровати на пол, в спину мне доносится хрипловато-насмешливое:

— Беги-беги, трусиха! Довела до белого каления, а теперь в кусты! А мне что прикажешь делать? Дрочить, как сопливый пацан?

Я резко разворачиваюсь, ошарашенная его неожиданной наглостью и пошлостью фразы. И хочу сказать, что "он сам такой", и что "пусть делает, что хочет", а губы неожиданно произносят совершенно иное:

— Это как так…? — решиться и повторить вслед за Марком некрасивое слово, я не могу. Но он понимает — выразительно поднимает вверх бровь и говорит:

— Хм, показать тебе?

Вдоль моего позвоночника от одного этого предложения пробегает табун неприятных мурашек, заставляя встать дыбом короткие волоски на шее и руках! Я не совсем дура — я понимаю, что означает это слово, хотя никогда не видела самого процесса. И никогда бы не захотела смотреть на это… Но ведь это же Марк! И, как это ни странно, мне неожиданно становится любопытно…

Так и не дождавшись от меня ответа, он медленно, показывая всем своим видом, что не тронет, встает, отходит чуть в сторону, поворачивается ко мне и, просунув большие пальцы рук под резинку трусов, медленно стягивает их с себя.

А когда выпрямляется, отбросив в сторону комок ткани, я перестаю дышать, стою, открыв рот от странной смеси ужаса, удивления и… восхищения.

Думала ли я когда-нибудь, что буду искренне считать красивым мужское тело? Думала ли, что смогу открыто и без особой паники разглядывать тот самый мужской орган, который… А-а-а, нет, Катюша, ты переоценила свои возможности! Ты никогда не сможешь дать ему то, что нужно каждому мужику! Ты не сможешь — Алёна была права! Потому что спустя пятнадцать лет, ты отлично помнишь, ЧТО ОНИ делали с тобой! Ты помнишь, как, совершенно не заботясь от твоих ощущениях, тебя использовали, как резиновую куклу, как кусали грудь, оставляя кровоподтеки, как рвали плоть…

Я всё помню, и не хочу смотреть на него больше! И хочу отвернуться! Но именно в этот момент он обхватывает рукой свой член и под моим взглядом неторопливо проводит снизу вверх, оголяя темную от прилившей крови головку. И член дергается в руке и, кажется, становится ещё больше… Хотя, куда уж больше…

Ладонь неторопливо и ритмично двигается. Вместе с нею сдвигается крайняя плоть… А я, как завороженная, хочу взглянуть в лицо Марка, узнать, что он думает, что он чувствует сейчас, но оторвать глаз от этой руки не могу!

И хоть взгляд сосредоточен в одной конкретной точке его тела, я замечаю сейчас все каким-то боковым зрением — его широко расставленные ноги, его напряженный пресс, его вторую руку, особенно пальцы, сжатые в кулак, с силой сжатые… И только в лицо взглянуть не могу!

Внизу вдоль его плоти мне видны выступающие вены. И там, наверное, пальцами можно почувствовать неровности кожи, все бугорки эти, даже если не смотреть… Я вижу, как после очередного движения его руки на самом кончике выступает небольшая капелька… И понять не могу, почему именно тогда, когда я это замечаю, зачем-то облизываю губы и непроизвольно сглатываю наполнившую рот слюну. А еще больше мне непонятно, почему Марк вдруг громко стонет. И, наконец, мои глаза подпрыгивают к его лицу, когда я слышу:

— Бля-ядь! Я от одного твоего взгляда сейчас кончу! Еще раз так сделаешь и все…

В голове пусто. Внизу живота странно тянет, словно перед месячными… И я не замечаю, как делаю эти два шага к нему. И вот уже моя рука, не решаясь коснуться сразу, осторожно отводит его ладонь, и освобожденный от захвата член тяжело покачивается…

Затаив дыхание веду указательным пальцем вдоль венки сбоку, начав путь от колечек волос в паху и, замедляясь до предела, заканчиваю его на самой вершине, пройдясь по влажности и растирая её по головке.

Марк втягивает воздух сквозь стиснутые зубы — по звуку это понимаю, и завороженно смотрю, как моя рука, по своей личной инициативе, без приказа мозга, обхватив мужскую плоть, повторяет те самые движения, которые Марк только что делал сам…

Очень надеялся, что она тоже меня хочет. Хоть и не понимает этого сама. Хоть и не поверит, если я скажу. Потому что не осознает даже, что смотрит с такой жадностью, с такой жаждой, что меня от её вида только ведёт дико! Так ведет, что я на грани всё время, и рука на члене в этом совершенно не виновата!

В Катиных глазах видна вся борьба, которая внутри, в бедной рыжей головке, происходит сейчас — ей страшно, потому что помнит, потому что какие-то мудаки когда-то поиздевались над этой девочкой, но ведь природа, она требует своего! И как же здорово, что это так!

Я боялся только одного — сорваться, накинуться на неё, испортив все, чего с таким трудом добился. Особенно трудно стало, когда, отодвинув в сторону мою руку, она неожиданно обхватила член своей ладошкой!

Я готов был рассмеяться — так сосредоточенно, с таким любопытством разглядывала Катя мою плоть и действия своих рук! И в другой ситуации, если бы не со мной это сейчас происходило, например, я бы точно хохотал, но…

Было не до смеха. Ей не нужны были усилия, чтобы довести меня до оргазма. Ей нужно было просто смотреть и вот так легонько скользить ладошкой вдоль члена. А прикушенная губа и румянец на щеках доделали бы за неё всю работу!

И ведь если так рассуждать — я пытался растянуть удовольствие, поэтому размышлял о каких-то глупостях — если так рассуждать, секс — он и есть секс. И какая бы мне была разница, с кем он происходит? Ну, вечером с Инной в ванной… Ну, с Катей сейчас… Но ведь с Инной тогда в голове словно блок стоял — нельзя, не могу, не буду! Хотя мог же с ней раньше, и делал, и не скажу, что секс с бывшей женой мне не нравился! И откуда этот запрет взялся? Откуда это желание — быть верным вот этой удивительной женщине с грустными глазами? Откуда такая реакция именно на нее — такое чувство, что и у члена глаза появились — с нею хотел, как угодно, пусть даже только взглядом…

Ладошка все увереннее и увереннее скользила по готовому вот-вот взорваться стволу. Катя сосредоточенно, словно выполняла ответственную работу, прикусив нижнюю губу, наблюдала за процессом. Ее алые щечки подсказывали мне, что не страх она сейчас испытывает! И пусть даже стыд — с ним проще справится! Не страх — и хорошо! А мой взгляд вдруг с ее лица переполз вниз и уперся в проступающие под майкой соски.

Она меня, на самом деле, и физически тоже хочет! Ах, ты ж… Неожиданно острым наслаждением прострелило позвоночник и я, еще минуту назад собиравшийся растягивать удовольствие, вдруг запульсировал в Катиной руке и выплеснулся в ее ладонь. И ведь на пару секунд только от дикого удовольствия зажмурил глаза, а когда открыл их, не смог сдержать улыбку — на Катином лице большими буквами можно было написать: "ЗАМЕШАТЕЛЬСТВО". И, конечно, отправляясь в ванную за полотенцем, не смог удержаться, чтобы не пошутить над нею:

— Что, Катюша, не можешь решить, что тебе дальше с этим делать?

А когда вернулся, она лежала под одеялом, натянув его до самого подбородка.

— Тебе никто не говорил, что перед сном нужно мыть руки? — грозно свел брови, с трудом сдерживая улыбку.

— Я салфеткой вытерла, — пропищала она, снова покрываясь краской и явно избегая смотреть в мою сторону — а ну, конечно, трусы же я так и не надел!

Сама справилась, значит! Ну и хорошо, если так. Впрочем, если Катя думала, что теперь может спокойно улечься спать, она ошибалась. Градус моего возбуждения был немного понижен, голова приобрела способность связно мыслить. И пусть я догадывался, что рядом с Катей это ненадолго, я собирался продолжить… Выключил свет и шагнул к кровати.

— Пустишь меня к себе? — приподнимая краешек одеяла, ласково спросил ее.

— Э-э, ну-у, может, я и не засну уже… И сон мне больше не приснится… Иди к себе лучше, наверное…

Ага, сейчас! Всё так здорово складывается, и тут вдруг "иди к себе лучше"! Уйти и не позаботиться о тебе? Я ж не изверг какой-то! Но говорил Кате я не то, что думал:

— Ты знаешь, мне тоже часто кошмары снятся… Под утро особенно. А теперь, после того, как ты меня разбудила, точно нормального сна в одиночестве не будет. Я полежу рядышком, — не видя сопротивления, неторопливо забрался к ней. — Погреюсь немного и потом, когда пойму, что засыпаю, пойду к себе. Угу?

В теплом коконе под одеялом обвил руками напряженное тело, легонько погладил плечи — давая понять, что всё будет целомудренно и я ни в коем случае не перешагну черту, которую Катя уже успела между нами нарисовать. Обманывал ее…

И очень скоро она расслабилась. Я остро почувствал этот момент — вот была точно каменной, а теперь сдалась, "растеклась" сбоку, даже, кажется, стала на пару градусов теплее.

Я долго ждал — в каком-то невероятном предчувствии понимая, что все равно заснуть сегодня уже не смогу. И когда понял, что дыхание ее выровнялось, решил, что пора, что засыпает или, вообще, спит уже! Проверяя, начал медленно поглаживать ее плечо, легонько массировал руку, надолго остановившись на тонких пальчиках, особенно на подушечках. И это было странно, но прикосновение к ним почему-то заставляло представлять, как эти пальчики касаются моей кожи, вспоминать об этом!

Я бы почувствовал ее напряжение, уловил ее страх, если бы он вдруг появился! Но его не было. И я осмелел. Блин, неудобно-то как! Вот бы развернуть ее на спину — больше простора для маневра было бы! Но проснется ведь! Под одеялом нащупал край ее майки и, наконец, приподняв его, погладил горячую кожу на боку. Меня самого ощутимо тряхнуло от этого… представилось, как сменяю пальцы губами… А рука уже ползла вверх, куда меня тянуло неудержимо. Жаль справа Катя грудью крепко прижимается к моему боку, очень жаль… Зато левая совершенно свободна! Хотелось накрыть ее рукой и сжать, почувствовать, как острый сосок упрется в середину ладони. Но я с нею все время делал не так, как хотел сам, поэтому и действовал сейчас от противного. Огладил кончиками пальцев вокруг, едва касаясь кожи, наслаждаясь удивительной мягкостью и упругостью ее и только потом, очень боясь реакции, все-таки прикоснулся к соску! Совсем немного сжал его двумя пальцами.

И, конечно, по Катиному сбившемуся дыханию понял, что не спит она, что притворяется, но и не убегает же, значит я на верном пути!

— Клянусь, только руками и губами… Никак больше!

Дыхание Марка опалило ухо, жаркий шепот заставил сердце сбиться с ритма на мгновение, замереть, пропустив пару ударов, а потом с удвоенной силой забарабанить в груди. О чем он сейчас говорит? Что не сделает мне больно? Ведь руками и губами — это не может быть больно и неприятно? Или может? И зачем он это говорит? Предупреждает, чтобы я не боялась?

Но нет! Он усыплял мою бдительность! Он отвлекал для того, чтобы вдруг вывернуться, приподняться, одновременно одним ловким движением укладывая меня на спину ровно посередине кровати. Стараясь не паниковать, я пыталась отвлечься мыслью, что в соседней комнате в этой же самой квартире спит Инна, но это не успокаивало совершенно! Потому что сразу в голове появлялась картинка ее, стоящей на коленях перед Марком. И отчего-то эта картинка сейчас волновала меня!

Моя майка как-то быстро оказалась задраной вверх. И я толком ничего не успела понять, как обнаженной груди коснулся сначала показавшийся неожиданно прохладным воздух комнаты, а потом… губы Марка! И конечно, я испугалась, подсознательно, видимо, ожидая грубости и боли! И вцепилась обеими руками в его волосы, чтобы оторвать от себя, оттолкнуть! Но… вдруг поняла, что это не так, как я думала… что это — горячо, влажно, очень-очень нежно… и волосы у него мягкие, густые, и они так удивительно плотно наполняют мои ладони, так льнут к ним, словно живые, словно им тоже приятно меня касаться.

Не замечала, что уже не отталкиваю, а наоборот, зарываюсь, легко потягиваю за пряди, ласкаю его голову… И хоть я внимательно следила за всеми действиями Марка, стало неожиданностью, когда он выпустил изо рта сосок одной груди и вдруг приник во второму. И, видимо, решив, что я готова к другой, более активной ласке, не просто, взяв в рот, погладил языком вершинку, как делал до этого, а всосал, втянул моментально сжавшуюся плоть, чуть прижал ее зубами, заставляя меня балансировать на грани между страхом ожидания боли и… удовольствием…

В ушах глухо запульсировало и поэтому я не сразу поняла, что вот этот сдавленный писк произвела сама! Зато он, конечно, это понял. И над скомканной у моего горла майкой, над моими бесстыдно выставленными влажными на вершинках грудями, вдруг поднялось его лицо.

Я уже многое знала о Марке. Я уже почти научилась читать его эмоции, понимать, когда он шутит, когда серьезен. Сейчас у него был очень довольный вид! Словно у кота, вдоволь напившегося жирных сливок. И пока его лицо приближалось к моему, пока его глаза осматривали мои губы, я размышляла над тем, чему это он так радуется. Но когда его растянутые в улыбке губы накрыли мой рот, когда пошлый язык влажно обвел контур моих губ и, не встречая сопротивления, толкнулся внутрь, все мысли из головы исчезли… все мысли… все страхи… все воспоминания…

Только эти движения, только его потрясающий вкус, мятный, словно перед тем, как сюда, ко мне идти, он заглядывал в ванную и чистил зубы… И мне самой хотелось убедиться в том, что мне этот вкус не чудится, что Марк, действительно, так восхитительно пахнет. И я убедилась… Просто вытолкнула его язык, своим обвела его рот, повторяя его недавние действия, скользнула в глубину и, опьяненная поцелуем, совершенно не чувствовала поначалу, как он расплющивает своими бицепсами мою грудь, как рука его пытается найти кромку резинки на моих пижамных шортах.

Потом, когда осознала, когда поняла, что происходит, когда попыталась сбросить с себя, невольно коснулась бедром каменного члена, снова твердого, снова огромного, он отпустил губы, и, не позволяя мне запаниковать, зашептал, глядя в глаза:

— Помнишь, что говорил? Только поласкаю… Ничего больше. Не бойся меня. Ничего против воли… Не смогу против воли…

Я не хотела этого. И не понимала, почему ощущаю влагу между ног, когда свожу их, стремясь закрыться, не позволить ему! Не понимала, почему внизу живота все горит и тянет, почему мне хочется не плакать, нет! Почему мне хочется жалобно хныкать, зажмурив крепко-крепко глаза!

Изумленное "А-а-ах!" сорвалось с губ, когда настойчивые пальцы все-таки накрыли лобок, когда легко скользнули по предательской влаге, раздвигая лепестки плоти. И я еще осознавала, что в тот момент, когда палец Марка коснулся изнывающего клитора, все-таки чуть не сбросила его с кровати — выгнулась так сильно, что он едва удержался рядом. А потом, как безумная, металась по постели, не понимая, чего хочу — чтобы убрал руку или продолжал эту невыносимую пытку!

Я не знаю, отчего мой серый мир взорвался, рассыпая перед глазами разноцветные искры. То ли от уверенных движений чутких мужских пальцев, кружащих по моей плоти. То ли от ощущения трущегося об его кожу соска. То ли от неразборчивого шепота на ухо. И мне казалось, что я не теряла сознания, только на какое-то время выпала из жизни… а когда пришла в себя, рыдающая в голос у него на груди, чувствовала только нежные руки, беспрерывно гладящие, обнимающие, оберегающие… любящие руки…

Я была рада, когда он заснул. Мне нужно было серьезно подумать. А еще лучше было бы, если бы удалось выбраться из крепких объятий, которые не разжимались даже когда Марк спал и посидеть подальше от него в тишине и, желательно, полной темноте. И вовсе не потому, что мне рядом с ним было плохо! Совершенно не поэтому. Просто думать связно не получалось, прижимаясь спиной и ягодицами к крепкому горячему мужскому телу, переплетаясь ногами, в обхвате его рук. Меня сводил с ума его запах и к нему не получалось привыкнуть — легкий поворот головы и я снова ощущула его! Меня сводила с ума горячая кожа на его руке — и я снова и снова поглаживала ее кончиками пальцев. Меня сводило с ума ощущение его силы, его мощи — сзади словно бетонной плитой привалило, не пошевелишься, не оттолкнешь! Но разве я хотела оттолкнуть? Разве теперь я могла оттолкнуть?

Я думала, что вдали от него смогу мыслить связно. И в какой-то момент, когда на свое имя, произнесенное мною шепотом он никак не отреагировал, приподняв тяжелую руку, я все-таки выбралась на свободу! Закуталась в собственный халат и уселась по своей извечной привычке на подоконник. Только и в окно не смотрелось тоже! Я то и дело поворачивала голову и проверяла — не проснулся ли, не смотрит ли на меня! С замиранием сердца вглядывалась в темноту. И не сразу поняла, что мне хочется… чтобы он проснулся!

Я пыталась анализировать, понять и решить для себя, что же все-таки произошло сегодня, но мысли крутились около Марка, над Марком, вокруг него… Я попыталась себя заставить пойти в его комнату и лечь спать там. Но даже сама мысль об этом отчего-то была мне неприятна. Поэтому, посидев с полчаса, ни до чего не додумавшись, а только отморозив себе босые ноги, тихонечко подошла к кровати и попыталась очень осторожно заползти с краю под одеяло. Только поднять руку Марка и устроиться на свое прежнее место смелости не хватило — так и улеглась кое-как лишь бы не упасть.

Когда он начал крутиться на узкой кровати, вообще испугалась и готова была убежать обратно к окну. Но Марк отвернулся к стене лицом и снова затих. Немного подумав, с тяжелым вздохом, прижалась к его спине, уткнулась носом в лопатку и тихонечко обняла рукой за талию. И если бы не бессовестные мысли о том, что он совершенно… просто абсолютно голый, заснула бы в ту же секунду! А так еще какое-то время лежала, думая о том, что мне впервые хочется касаться кого-то, что я впервые не просто терплю чужие прикосновения, а получаю от них удовольствие!

И как ни старалась не зареветь снова, слезы сами бежали из глаз… И я не заметила, как заснула.

Виктор Антонович Радулов никому ничего о Катенькином позоре не сказал, хоть она и была уверена, что, принеся в карету, тут же поднимет шум, жандармов вызовет и устроит скандал. Только он завернул ее в полуразорванное платье, укутал поверх него в пушистое покрывало, сорванное со страшной кровати, и отнес в карету. Но и усадив в неё, не оставил одну — довез до дома, шепча слова утешения, поглаживая по голове. Потом очень тихо, стараясь не разбудить слуг, так же на руках, внес сонную от пережитого, измученную слезами Катю в ее комнату. А потом сидел рядом, на её девичьей постели, успокаивал, держал за руку, пока она не уснула. Когда домой вернулись перепуганные Малейкины, которых о том, что Катя уехала, предупредил по просьбе Радулова слуга хозеяв, он, здраво рассудив, что Федор Игнатьевич всё-таки должен знать, что произошло, что подобное скрыть не получится, все им рассказал.

Как такового скандала устраивать не стали — все-таки была затронута Катина честь. Но Малейкин имел серьезную беседу с хозяином дома, в котором проходил бал, и его сыном. Катенька не вникала в результат этой беседы и всячески старалась избегать разговоров о том, что тогда произошло.

Постепенно воспоминания стали блекнуть, подробности забылись, а чувство страха исчезло — все-таки она была спасена и самое плохое не случилось! А когда она вернулась к учебе, лишнего времени на размышления и страдания не стало.

И только одно заставляло порой задуматься Катю. Те слова, что говорил ей в карете по пути домой человек, спасший не только ее честь, но и, возможно, жизнь. Все забывалось, а слова эти помнились так четко и ясно, словно сказаны были не два месяца назад, а вот буквально только что!

"Я понимаю, что, наверное, стар для вас, Катенька. Пятнадцать лет — это вам не шутки! Я понимаю, что предложить вам что-то большее, что-то, чего не дал ваш отец, не могу — я не так уж богат, да и все имеющиеся средства сейчас вложены… в одно дело. И вам, наверное, трудно будет понять мои чувства. Вы были слишком молоды, вы даже не смотрели на меня, когда я приходил к вашему отцу… Зато я смотрел. И понимал, что мои чувства к вам неправильны, неуместны… Но ничего не мог с собой поделать! Вам было всего пятнадцать, когда я впервые увидел… Я ждал, когда подрастете и очень надеялся, что не опоздаю, что какой-нибудь франт не украдет вашего сердца…"

И он не говорил тогда, но Катенька чувствовала, как расстроен он тем, что франт такой нашелся. Девушка чувствовала, как больно этому сильному и смелому человеку из-за того, что она, Катенька Малейкина, оказалась не прекрасным ангелом, как думал он, а легкомысленной девицей, которая ушла наедине с малознакомым мужчиной…

Больше он не приехал. Сначала Катя со стыдом вспоминала тот бал и тот вечер, но потом, потом, когда на деревьях набухли почки, дожди вконец размочили дороги, а в воздухе запахло весенней свежестью и предчувствием чего-то необычного, чего-то, что обязательно должно случиться, Катя стала вспоминать тот вечер с непонятной тоской. Словно потеряла что-то важное, словно упустила что-то прекрасное, не смогла разглядеть, не постаралась понять и теперь никогда не увидит этого больше!

А потом ей стали сниться сны. Удивительные сны, которые почти не запоминались. К утру в Катиной памяти оставались только упоительные ощущения прикосновений его рук, нежный шепот, легкое дыхание на щеке, едва ощущаемые поцелуи в ее волосы. Она просыпалась, надеясь поймать, ухватить руками… Его. И не могла! И тогда Катя плакала, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал…

… - Мне нужно будет уехать завтра Лидонька, — сказал отец за ужином матери.

Катя безучасно размешивала серебряной ложечкой в маленькой фарфоровой чашечке чай и почти не прислушивалась к разговору родителей.

— Ты к Виктору хочешь съездить? — спросила мать и Катя будто очнулась от сна — встрепенулась, разбуженная звуком Его имени.

— Да, ты же знаешь, что школу он уже отстроил — зимой крышу накрыли, когда морозы немного спадали. Но только два класса сейчас работают. Остальные ещё в ремонте. Он хочет купить парты и другую мебель, с тем и обратился к моему управляющему на фабрику. Он же свою мебельную мануфактуру продал. Но, ты знаешь, моя дорогая, мне бы хотелось… отблагодарить его, — отец запнулся и Катенька, смущенно разглядывавшая скатерть, поняла сразу же, за что…

— Конечно, Феденька, конечно! Поезжай! Виктор Антонович — такой человек замечательный человек, мы так ему обязаны! Так обязаны!

Катенька не смогла сдержаться — подхватилась, роняя серебряную ложечку на пол и выбежала из-за стола. И за ней никто из родных почему-то не побежал…

В день перед отъездом отца Катя не пошла в гимназию. Сказалась больной и целый день до самой темноты ходила взад-вперед по комнате, не зная, чем занять руки. А когда рано утром отец прощался с матерью у ворот, она, в простеньком дорожном наряде совершенно без вещей, выскочила на крыльцо и замерла, не зная, как сказать им… как просить Федора Игнатьевича взять её с собой.

Только он ни о чем спрашивать не стал — лукаво взглянул на маменьку и кивком головы указал дочке на карету. Попрощавшись с маменькой, девушка, сгорая от смущения, уселась к окну, стараясь не смотреть на отца.

Он долго молчал. И когда Катенька расслабилась, когда успела поверить, что расспросов удастся каким-то чудесным образом избежать, вдруг сказал, задумчиво теребя кончик своей бороды:

— Вот и правильно, дочка, вот и правильно…

… Катя была уверена — Гриша зимой рассказывал, — что Радулов живет в городе, но карета спустя полчаса уже тряслась по ухабистой грунтовой дороге. Возница негромно поругивал лошадей, папенька дремал, а Катя со странным волнением, подступающим комом к горлу, смотрела в окно. И едва ли она видела белые барашки облаков, плывущие в необъятной высоте неба. Едва ли замечала она нежно-зеленый пух, тонкий ажур неразличимой ещё глазу молодой зелени на деревьях. Её душа сейчас была соткана из волнения, стыда, ожидания и желания вновь увидеть Его! Она так теребила кружево на белоснежном носовом платке, что к концу пути тонкие нити не выдержали и распустились у одного края! И когда карета проползла по непролазной грязи на длинной улице большого села и остановилась возле нового двухэтажного кирпичного дома с балкончиком над входом, едва нашла в себе силы, чтобы подняться, и на дрожащих ногах выйти наружу.

У крыльца строгал доску старик с длинными седыми усами. Он с веселым прищуром оглядел приезжих:

— Вам барина надобно?

— Да, отец, его родимого! Где бы нам Виктора Антоновича найти? — в тон ему с хитрой улыбкой ответил Малейкин.

— Так знамо где, урок ведет наш барин! Читать детвору учит! — с гордостью, словно о важном, родном человеке, сказал старик.

Катенька не сразу поняла смысл услышанного. Она, конечно, уже знала, что Виктор Антонович строил школы. И эта, новая, хоть и каменная, но отчего-то пахнущая стружкой, была у него не единственной, но чтобы сам детей учить! Да нет, как это возможно! Он же в приказе служит! Он же поместьями владеет! Да и где такое видано, чтобы барин сам крестьянских детей учил?

— Ну, мы тогда, пожалуй, подождем? — не то спросил, не то предупредил отец.

— Дак вам можно и осмотреться здесь! Проходите со двора, там вход для работников школьных, — со знанием дела, с гордостью, сказал старик.

В помещении пахло свежим хлебом. Его знакомый аромат тут же заставил рот наполниться слюной — Катенька не завтракала и даже, кажется, не ужинала вчера.

В широком коридоре на вбитых в беленые стены гвоздях висели какие-то карты. Дощатый пол весело поскрипывал под сапогами. А издалека, из самого конца коридора, звенел детский голосок — сразу понятно было, что ребенок читает стихотворение.

Кате хотелось пойти на звук — заглянуть в класс… Но она не решалась. Испуганно обернулась на отца.

— Иди, милая, я уверен, ничего плохого тут с тобой не случится! — подбодрил Федор Игнатьевич. — Я, пожалуй, наведаюсь на кухню — котлы для столовой сюда аж с самого Урала везли, давно хотел посмотреть на них!

И Катенька пошла, стараясь ступать на носочках, чтобы не мешать чтецу.

— Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя.

То, как зверь, она завоет,

То заплачет, как дитя…

На последнем слове она остановилась в проеме распахнутой двери и взглянула внутрь класса. У большой, во всю стену, коричневой доски стоял лысый мальчик в черных форменных штанишках и такой же курточке с блестящими медными пуговицами. Повернувшись лицом к классу, он читал стихотворение. За длинными деревянными партами сидели дети, много детей. Катя даже сразу понять не могла, по-скольку человек помещается за каждой. Перед некоторыми из них лежали буквари и они следили за чтецом, водя пальцами по строчкам. Другие просто слушали.

Но стоило ей подойти, большинство детских голов вдруг повернулись, дети зашумели, зашелестели страницами, чтец сбился и тоже повернулся к ней.

— Гриша! — изумленно воскликнула Катя.

Мальчик недоверчиво несколько раз оглядел ее с ног до головы, а потом, неожиданно подпрыгнув на месте, бросился навстречу, в Катины распахнутые объятия!

— Барышня Барышня, как ты здесь? Откуда взялась? — обнимая за юбку, запрокидывая вверх лицо, радостно повторял вновь и вновь он.

— Приехала… — отвечала она.

Катя скорее почувствовала, чем увидела, когда сбоку от двери, из глубины класса, к ней шагнул Он! Потом только взгляд уперся в странную обувь — кожаные ботиночки, мягко облегающие ноги до щиколоток. И уже по этим ботиночкам, а потом по штанам, по белой рубахе навыпуск глаза ее медленно, но неотвратимо поползли вверх.

— Катя? — ошеломленно спросил он. — Вы… здесь?

И только услышав этот голос, она решилась и взглянула в Его лицо.

Был он слегка растрепан — словно ветром взъерошило волосы. На носу висело немного перекошенное пенсне. Распахнутый ворот рубахи, открытая книга в руке, чернильный след на щеке — всё это придавало Виктору Антоновичу мальчишеский вид. Перед Катей стоял сейчас совершенно другой человек. Не тот, которого она видела на балу или еще раньше у себя дома.

На лоб его падали пряди темно-русых волос. И почему когда-то они показались ей бесцветными? А в глазах… нет, вовсе не блеклых, вовсе не мерзких, в нежно-голубых глазах его сейчас плескалось самое настоящее счастье!

— Катя-я, — доносилось сквозь сон.

— Катю-юша, — ласково тянулись гласные.

— Барышня моя! — теплые губы чуть тронули мочку уха. — Нам пора уже… Хотя, как же не хочется — так и лежал бы рядом с тобой целый день!

Я уже не сплю, но не тороплюсь открыть глаза — мне немного стыдно. Уже светло в комнате, это чувствуется даже сквозь закрытые веки. А еще я ощущаю на себе взгляд Марка… и не только взгляд!

Его руки гладят мой голый живот, забравшись под майку! Я вроде бы засыпала, повернувшись лицом к его спине… А теперь мы оба развернуты в другую сторону!

— Я знаю, что ты не спишь, — бархатный тембр ласкает мою шею, губы прокладывают дорожку нежных поцелуев к уху. — У тебя ресницы дрожат…

А я прислушиваюсь к себе. Я жду отторжения, жду неприятия — каких-то отрицательных эмоций, но… мне нравится его нежность! Мне странно… Я волнуюсь… Но… все-таки оказываюсь неготовой к продолжению, когда Марк вдруг прижимается к моим ягодицам своей твёрдостью.

И звонок его телефона становится моим спасением! Тихо матерясь, Марк нащупывает мобильный на полу и встает с кровати. И уже совершенно не скрываясь, с непередаваемым удовольствием я внимательно наблюдаю, даже не пытаясь отвести свой бесстыжий взгляд за тем, как он голый поднимает с пола свои трусы, полотенце и спокойно, словно так и нужно, словно так можно, идет к выходу из комнаты. И я смотрю, разучившись дышать, на его упругие ягодицы, поджарые, сильные. Мне стыдно, я понимаю, что можно, например, смотреть на его спину или ноги, но смотрю всё равно на мужскую задницу! Какое счастье, что он этого не видит! Полнейшей неожиданностью становится резкая остановка Марка. Он оборачивается, ловит мой предательский, безумно заинтересованный взгляд и подмигивает мне, прежде чем выйти за дверь.

Теперь у меня, кажется, горят от позора даже уши! Как? Ну, как теперь в глаза ему смотреть? Как с ним ехать в одной машине? Но ведь я бы, наверное, и из комнаты не решилась выйти — в этой квартире можно столкнуться в узком коридоре ещё и с Инной!

Заправляю постель, расчесываюсь, готовлю одежду, но не одеваюсь. Потому… потому что после вчерашнего мне очень нужно в душ! И об этом тоже немного стыдно думать — о том, что я почему-то до сих пор влажная там… Марк появляется спустя минут десять:

— Встала уже? Умничка! Пять минут тебе на душ, пьем кофе-чай и уезжаем. Кстати, ты что больше любишь? Я в магазин быстренько сгоняю — тут в соседнем подъезде…

И ни слова не сказал о вчерашнем — ни намека, ни словечечка, только по глазам все было и так ясно! Мне казалось, что он сейчас думает: "Что, Катюша, понравилось тебе ночью со мной? А я еще и не то умею!"

— Кофе, — ответила, стараясь ничем не выдать собственного смятения.

— Я так и думал, — и уже почти ушёл, уже отвел взгляд от меня, но вдруг зачем-то повернулся снова и с невинным видом спросил. — Как насчет короткого утреннего поцелуя?

Но ответа дожидаться не стал — рассмеялся и вышел из комнаты! И я неожиданно для себя самой разозлилась — он же меня специально выводит из равновесия! Он надо мною издевается зачем-то! Подшучивает! Провоцирует! Играется, как кот с мышкой! Собрав вещи, метнулась в душ, краем глаза углядев, как Марк одевается в прихожей. Мог бы и в ванной одеться, что ли! Хотя… чего ему стесняться — в квартире всего две женщины, и с обеими он спал… А считается, вообще, то, что у нас прошлой ночью было, сексом? Или нет? Как понять?

Под душем я рассматриваю свое тело. Оно такое же, каким было и вчера, и позавчера, каким было всегда. Но в то же время, оно другое… Оно словно помнит недавние ласки Марка! Оно тут же отзывается даже внешне на воспоминания об этом мужчине — соски напрягаются, по рукам бегут мурашки. Невидимой глазу, но существующей реально, ощущаемой мною тяжестью наполняется низ живота. И все эти странности становятся во сто крат сильнее, когда я закрываю глаза и представляю его…

Вытираясь и одеваясь, я слышу разговор в кухне — видимо, Марк разбудил Инну. Отпущенные мне для того, чтобы привести себя в порядок, минуты очень быстро заканчиваются, но выхожу из своего убежища я только тогда, когда в него стучатся и… сталкиваюсь в коридоре с ней! Инна показательно смеривает меня взглядом с головы до ног, фыркает и молча протискивается мимо.

— Катя, — кричит из кухни Марк. — Иди сюда!

И иду. И я пью кофе и даже ем бутерброды! В его присутствии! При постоянной вероятности того, что вот-вот сюда придет Инна! Я не помню своего извечного комплекса — есть в присутствии посторонних! Наоборот, дико желая наконец-то уехать из этой квартиры, я ем и пью очень-очень быстро, пока Марк разговаривает по телефону с матерью Гриши.

Потом практически в тишине, если не считать негромко играющей в салоне музыки, мы едем втроем в клинику. И мне снова есть, о чем подумать. И повод к размышлениям снова дает Марк. Конечно, это такая мелочь, особенно для меня, не понимающий в принципе особенностей взаимоотношений в нормальной обычной семье, но, когда перед поездкой мы спускаемся к машине, и Инна пытается занять место на пассажирском впереди, он неожиданно указывает ей на сиденье сзади, а меня практически насильно усаживает рядом. И мне неловко, и, конечно, это — мелочь, но… Для Марка, похоже, такое распределение что-то означает — он довольно посматривает в мою сторону всю дорогу до клиники.

От Инны я подсознательно жду какой-либо подлости — так и кажется, что вот-вот скажет что-то обидное, но она молчит, лишь иногда левой стороной лица я ощущаю её обжигающий взгляд…

— Это кто у нас моется в ванной? — помятая и недовольная Инна, кутаясь в махровый халат, выползла на кухню, где я варил нам троим кофе.

— У меня в ванной моется моя женщина, вполне вероятно, будущая жена.

— Да ладно! А… а Маринка как же? А я?

— Ну, с Маринкой решим, а ты… А что, собственно, ты? С тобой мы разводиться будем!

— А где, кстати, моя дочь?

— Наконец-то вспомнила. Она у Кати дома с Катиной мамой. Так что можешь не волноваться — ребенок под присмотром. Ты собирай свои манатки давай — через полчаса я уезжаю.

Инна уселась за стол и подвинула к себе чашку с кофе.

— Значит смотри сюда, дружок, — в своей обычной нравоучительной манере, словно она хоть какие-то права имела меня учить, Инна начала нести бред… но осознанный бред. — Пока мы с тобой не в разводе даже. И я ещё очень серьезно подумаю, давать ли тебе развод…

Её пальцы заметно дрожали, лицо было осунувшимся и бледным. Ломка. Я примерно знал, чего от неё ждать. И даже представлял себе, о чем Инна говорить сейчас будет. Но времени, чтобы слушать и реагировать как-то, у меня сейчас не было.

— В клинику поедешь? — перебил ее, прямо физически чувствуя, как хорошее настроение, с которым я проснулся, обнимая Катю, улетучивается.

— Нет.

— Тогда поступаем так. Наркоту в этой квартире нашли. Меня в те дни, когда ты гуляла здесь, дома не было — это есть кому подтвердить. Так что наркотики точно не мои. То, что ты до сих пор была в клинике, это — только результат моего вмешательства в твое дело. Но ход у него будет все равно. Я прохожу, как свидетель. Ты — как подозреваемая в сбыте и хранении наркотиков. Срок от пяти лет, дружок. Один мой звонок прямо сейчас и будет следующее — ты сядешь, я с тобой заочно разведусь, Маринку удочерю и женюсь на Кате. А ты будешь на нарах чалиться и проклинать свою тупость!

Говорить ей о том, что барыгу, сбывавшего наркоту в их компании, уже давно задержали, я, конечно, не стал. Запрещённые препараты, найденные в квартире, на данный момент квалифицируются, как "применяемые для личного пользования", а это совсем другой сорк, не тот, которым я сейчас пугал Инну. А если она пролечится в клинике, срока вообще может не быть, даже условного — народу в квартире было много, и некоторых уже нашли за что привлечь.

Я немного преувеличивал, но она поверила. Молча и быстро собралась, пока Катя завтракала. Я обсуждал с Анной Мерцаловой порядок наших действий, если мы найдем Гришу, и гордился собой — и Катю с Инной мне удается разводить в квартире так, что они практически не видят друг друга, и первая реагирует на меня так, как нужно, и вторая — испугалась и собирает вещи вместо того, чтобы устроить истерику! Какой же я молодец! Просто гений!

А в клинике, дожидаясь у стойки охранника дежурного врача, не сразу обратил внимание, как Инна, до этого стоявшая у входа на крыльце — "желавшая подышать напоследок воздухом свободы" — подошла к машине. Увидел, что происходит, уже когда она распахнула дверь с той стороны, где сидела Катя.

Даже сквозь стекло входной двери, как мне казалось, я слышал крики Инны! И бежал туда изо всех сил! И почему только чудилось, что дверь входная открывается безумно медленно? Почему я сам, как в замедленной съёмке двигался — понять не мог!

С ужасом видел, перепрыгивая ступеньки крыльца, как обезумевшая Инна склоняется к Кате, как бьет её, как хватает обеими руками за горло и при этом кричит так оглушительно и так дико, что даже мне становится страшно! И слов я не разбирал совершенно — не понимал, что она хочет, за что… не понимал!

Подлетел к ней, с разбега обхватывая руками, успел разглядеть, как за секунду до моего приближения она почему-то согнулась пополам, почему-то сделала шаг назад от машины. Откуда-то появились врачи или санитары, или кто там еще в белых халатах, Инну увели, как-то совершенно спокойно, без эмоций отреагировав на подобное поведение.

…И я, наконец, прорываюсь к Кате! Даже представить себе боюсь, как она отреагровала, в каком она сейчас состоянии — только-только оживать начала моя Барышня, а тут такое! А ей ведь нельзя… Ей всякое насилие противопоказано!

Склоняюсь внутрь салона и вижу донельзя перепуганные глаза, закушенную губу, руки, которыми она обнимает себя за плечи, глубокую царапину на щеке, красные пятна на шее…

— Боже мой, Катя!

Протягиваю к ней руки, боясь и ожидая, что шарахнется от меня в сторону, но она неожиданно обнимает за шею! Сам не понимаю, как вытаскиваю её из машины, как прижимаю к себе, ощупываю, осматриваю.

— Испугалась? — говорю глупое.

Жду, что расплачется, что сознание потеряет, жду чего-то ужасного от неё! И вдруг слышу почти спокойное для такой ситуации:

— Марк, я не хотела! Я не знаю, как так получилось!

— Да ты-то здесь при чем! Я не должен был её оставлять на крыльце! Это я виноват!

— Нет! Ты не понимаешь! Я её ударила!

Че, серьезно? Отстраняю её, заглядываю в глаза, не могу поверить, что Катя, нежная, милая, спокойная, безобидная моя Барышня, способна кого-то ударить. Но вижу — не врет! И более того, вижу, что чувствует себя виноватой в этом!

— Да ты у нас — боец, Катерина…

У меня играет старое доброе "Кино", перемежаясь с "Арией", иногда включается "Сплин"… И я порой замечаю, бросая короткие взгляды в её сторону, как Катины губы беззвучно повторяют слова. Мы с ней в этом похожи — любим одну и ту же музыку…

Здорово придумано было — взять её с собой! Просто супер задумка! Поначалу, действительно, так было — ехали, разговаривали, слушали музыку, следили за маршрутом по навигатору — замечательно! О том, что случилось возле клиники, о нападении Инны не говорили — Катя сама смазала царапину на лице перекисью, которую я достал из автомобильной аптечки и упорно делала вид, что ничего не произошло.

А я наблюдал за ней. Сначала старался понять, о чем думает, насколько сильно переживает случившееся, но признаков какого бы то ни было расстройства не наблюдал. А ближе к ночи я вдруг стал замечать, как соблазнительно изгибаются её губы, когда Катя улыбается. Мне бросались в глаза её пальчики, рассеянно поглаживающие колено. И колено само — едва выступающий кусочек обнаженной кожи в узкой прорези джинсов. Там и смотреть-то не на что было — сейчас все в рваных джинсах ходят, и модные дыры на одежде порой гораздо больше открывают, чем открыто у Кати! Не на что смотреть… А я все равно смотрел!

Вот ведь фигня получается — попутчик мне был необходим, чтобы не уснуть за рулем, но при этом, я не смог просчитать, что попутчик этот будет меня настолько отвлекать! И главное, проведя почти целый день в пути, я не чувствовал усталости совершенно! А вот возбуждение — да, и уже давно! И этот факт уже был очевиден! Хорошо хоть Катя почти не смотрела в мою сторону, и уж точно не смотрела так низко…

Мысли донимали, не давали покоя, и я все чаще посматривал на неё отвлекаясь от дороги. Пока однажды не поймал ответный взгляд. И уже был готов услышать, понял, что сейчас начнет рассказывать… По глазам, по решительности, в них отражающейся.

— Марк, я хочу, чтобы ты понимал… — заговорила вдруг еле слышно, а я выключил музыку, чтобы не пропустить ни одного слова. — Мне стыдно, что я такая… слабая! Я не хочу быть такой! Я недавно статью прочитала. О девушке, которая десять лет провела в подвале маньяка, насиловавшего, избивавшего ее. Она там, в подвале, от него ребенка родила. И при этом, когда ее спасли, она как-то смогла это всё пережить — замуж вышла спустя какое-то время, даже дети у неё появились… Понятно, что она помнит, понятно, что кошмары там, переживания… Но она смогла жить, как человек. А я? А я, как трусливый зверек какой-то — вечно голову в песок засовываю!

Я пытался перебить, пытался вставить хоть слово, но она не давала — Катин голос набирал обороты, становился громче, глаза сверкали, руки, обхватившие колени, казалось, подрагивали. Я, конечно, мало что понимал в психологии, но догадался, что нужно припарковаться, что нужно быть готовым, а вот эта вспышка — это всего лишь выход наружу того водоворота, который у Кати внутри! Только что с этим со всем делать мне? Успокоить, заставить на время улечься бурю, терзающую Катину душу, или наоборот позволить ей разбушеваться, выпустить наружу боль и гнев и улечься самостоятельно, просто растратив свой боевой запал?

— Вот ты! Ты же такой человек замечательный! Ты Марину любишь очень. Ты об Инне, которая столько проблем доставляет, заботишься. Ты всем искренне, не ради денег, помочь пытаешься — вот Гришу ищещь, хотя сам недавно в аварию попал! А я? Какой от меня толк? Какая польза от такого никчемного человека! Никакой пользы! От меня только вред! Мать со мной всю жизнь свою няньчится — "Катюша бедная, несчастная. Катюшу надо жалеть"! Алёна вместо того, чтобы жить и радоваться постоянно переживает о своей обделенной сестре! Я — как тот сорняк, что вроде бы и часть природы, а в то же время колет своими колючками всех, кто приближается, портит жизнь! А зачем я? Кому я нужна? Вот ты! Ты разве не понимаешь, что я недостойна тебя? Ты разве не видишь, что рядом с тобой должна быть женщина тебе под стать, а не такая — больная, ненормальная, странненькая, как я? Зачем тебе это всё? Зачем тебе возиться со мной? Я же никогда не стану нормальной! Я не смогу!

Я хотел сказать, что она мне нужна! Хотел, перегнувшись через коробку передач, обнять ее, разъяренно сверкающую своими зелеными глазищами! Но почему-то вид вот такой, другой, до сих пор незнакомой мне Кати, удивлял, поражал и… нравился! На кого она злится сейчас? На себя, что ли? Она себя за то, что не может жить, как все, наказывает одиночеством? И почему сейчас, когда она со мной, когда знает, как я к ней отношусь, почему именно сейчас говорит мне все это? Зачем именно сейчас?

И меня самого вдруг накрыло неприятное чувство обиды — я же ей вчера в любви признавался! За кого она меня, вообще, принимает? За болтуна, который бросает такие слова на ветер? За идиота, который не способен отличить цветок от сорняка? Смешно… Да нет! Не смешно совершенно!

— Катя! — прервал ее, не желая больше слушать. — Ты сейчас о чем говоришь, вообще? О том, что ты слишком плоха для меня? Или о том, что никому не нужна? Ты определись как-то! То ли ты пытаешь разжалобить меня, рассказав, как плохо тебе живется, то ли ты хочешь убедить, что мне с тобой не нужно иметь ничего общего! Ты, вообще, как-то определись, Катя! Потому что ведешь себя, как девчонка взбаломошная! Как дурочка себя ведешь!

И последнюю фразу я, видимо, ляпнул зря — Катя вдруг вскрикнула, яростно дернула дверцу и выскочила из машины.

Не понимала, что со мной происходит — почему я кричу на него, почему жуткая злоба переполняет сердце! Мне Марка ударить сейчас хотелось! Хотя я ведь отлично понимала, что он всего лишь правду сказал! А я сейчас делаю самое мерзкое, что только может сделать человек — закатываю истерику на пустом месте. Зачем? Почему? Может быть потому лишь, что хочу, чтобы меня утешали, убеждали в том, что я нужна, что я — хорошая? Я на Марка никаких прав не имею и, вполне возможно, когда он поймет, насколько я ущербная на самом деле, он не захочет иметь со мною ничего общего! А я-то привыкну к нему! Он поймет и уйдет, а я УЖЕ привыкла! Я как буду потом?

А ведь всё дело в том было, что целый день я осознавала те слова, которые Инна сказала, прежде, чем вцепиться в меня. Я не сразу их поняла. Вернее, я и поняла, и расслышала, и смысл уловила, да только как-то отстраннено думала обо всем, что услышала от нее. А потом в один момент накатило вдруг — словно почву из-под ног выбило! Как там она…

— Что он там тебе наообещал? Что женится? Так вот он меня любит! И всегда любить будет! Как думаешь, почему столько лет не разводится? А такие, как ты, подстилки, у него так, на время, чтобы меня позлить! Поэтому и в нашу квартиру притащил! Сука!

Я понять не могла, чего хочу добиться! Чего мне хочется… В душе такая тоска почему-то появилась, словно я одна на всем белом свете, словно он ушел, и я осталась одна! А вдруг Инна правду сказала? Всё перепуталось в голове — моя собственная ущербность, его чувства к жене, мои страхи, его обман, и безумное желание — как угодно, в любом качестве, быть рядом с Марком всегда! Мне нужно было что-то… Только что? Я не понимала!

Выскочив из машины, неслась куда-то, не разбирая дороги, не замечая, что уже сумерки, что места мне незнакомые! Выбежала на обочину, краем глаза увидела остановку автобусную невдалеке, но не к ней направилась — рванула через небольшую канаву, прямо по высокой траве в сторону соснового леса!

И чувствовала, как что-то дрожит внутри, словно плотину вот-вот прорвет, словно на тоненькой ниточке что-то большое, что-то необъятное держится. А она до предела натянута — только тронь, оборвется!

А когда споткнулась о кочку, невидимую в высокой траве, и полетела вперед, раскинув руки в стороны, сзади послышалось сдавленное:

— Ох, бля!

"Не слышала даже, что он за мной бежит!" — изумленно подумала, приземлившись почему-то не на траву, что, наверное, было бы не так уж и больно, а на твердого Марка! Со всего маху и в живот локтем ему, кажется… Он громко простонал что-то неразборчивое. Инстинктивно попыталась сползти, почему-то ожидая его ярости за то, что нечаянно ударила, что убежала, что вела себя так по-идиотски!

И почти получилось — встала на колени на траве, одной рукой упираясь в землю. И совсем не поняла, что он сделал. Только вдруг оказалось, что я внизу, а Марк сверху. Глаза поймали кусочек темнеющего неба с уже появившейся круглой луной и тут же вернулись к его лицу — понять, во взгляде разглядеть, какое мне сейчас наказание будет!

— Ну, что, ненормальная, попалась? Чего тебя вдруг понесло так? Хотя, постой, я сейчас угадаю! — по лицу Марка в сумраке надвигающейся ночи понять, что он думает, было невозможно. — Ты меня к Инне приревновала! Она сказала что-то… А еще…

Что там "еще" я даже не дослушала — словно умопомрачение какое-то случилось — видела, как совсем рядом с моим лицом его губы двигаются, тяжесть его… запах его, которого в машине почему-то и не чувствовала почти, окутал, заставил втянуть воздух глубоко в себя и, очертя голову сделать то, о чем почти всю дорогу думала — обхватить ладонями его голову и притянуть к себе губы.

Он, похоже, не понял сначала даже, чего именно я хочу сейчас! Я уже целовала его, а Марк все еще не отвечал. И с такого-то близкого расстояния мне очень хорошо видны были его глаза, и даже темнота не скрывала безумного удивления в них!

Но потом его губы все-таки приоткрылись, и я, словно это всё совсем еще недавно не было табу для меня, САМА скользнула языком в его рот! А глухой мужской стон мне в губы просто с ума свел! Мы целовались, как сумасшедшие, словно боялись остановиться — на секунду отрывались друг от друга, только чтобы вдохнуть, и приникали снова, пару раз стукнулись зубами, он прикусил мне губу… И легкая боль от укуса ещё больше распалила меня!

Пуговицы на моей рубашке он даже не пытался расстегнуть — просто дернул за полы, и я не услышала ни треска ткани, ни падения их, впрочем, трава второе, наверное, смягчила… А первое заглушило мое тяжелое дыхание!

Глаза закрылись сами в тот момент, когда он втянул в рот чудом освобождённый от белья сосок. И я вчера только поверила в то, что такие ласки могут доставлять не только боль, но и радость, а сейчас уже выгибалась и громко стонала, не помня о том, где мы находимся!

И не опомнилась даже, когда Марк прошептал, влажными, жаркими поцелуями покрывая мой живот, спускаясь к кромке штанов:

— Катя, останови меня! Я сам не смогу…

Невозможно оторваться. Никогда раньше, даже в юности, настолько не терял голову от женщины! А тут словно тормоза на скорости сломались — не мог остановиться!

В голове — пелена! Ни мыслей связных, ни понимания, что это именно Катя сейчас со мной, что её нельзя так… С ней так нельзя! Хотя нет, я очень хорошо понимал, что Катю целую сейчас, но именно этот факт и сносил голову больше всего!

А еще то, что она сама потянулась ко мне! Сама целовала, удерживала, не позволяя прийти в себя, не давая времени на размышления! Я ведь и без того на грани был — и сорваться мог сам, от одного её присутствия рядом, в замкнутом пространстве! Ну а сейчас… Понимая, что она меня хочет! Ведь хочет же! Иначе бы не было этого всего — поцелуя, побега из машины…

Догадка молнией прошибла мозг! Она сбежала потому, что и в ее сердце, в ее душе шли те же процессы, которые мучили весь этот день меня самого — возбуждение, желание определенности, необходимость физического контакта, жажда прикосновений, напряжение… Только я-то знал, что со мной и как это сдерживать, а Катя совершенно не понимала, в чем дело!

Не думая о том, есть ли у неё запасная одежда, распахнул рубашку, посылая в полёт пуговицы. Бюстгальтер просто сдвинул вверх — расстегивать не мог… не хотел!

И это же что-то невероятно просто — Катя и вдруг такая страстная, такая отзывчивая! Так яростно выгибается подо мной, подставляя грудь! И даже не паникует, хотя понимает, осознает, что я, пусть и в одежде, но между ее ног лежу — потирается легонько, едва заметно… Делая мое желание нестерпимым…

— Катя, останови меня! Я сам не смогу!

Выдохнул, проклиная свою одержимость ею — как животное накинулся! И в то же время боясь, что если остановит сейчас, просто загнусь от перевозбуждения!

— Марк, — прошептала она мое имя, руша последний бастион выдержки, и потянулась к моему лицу ладошкой…

Языком чертил дорожки на прохладной нежной коже её живота, сжимал одной рукой упругий холмик груди с острым влажным от моей же слюны соском. Забыл, что мы на траве, что в неизвестном месте находимся, что здесь может быть опасно! Даже не сразу вспомнил, что, в конце концов, нужно было хотя бы подстелить что-то! Только разве мне до этого было?

Стаскивая с Кати джинсы, боялся только одного — что опомнится, что придёт в себя! Свою толстовку, сорвав резким движением через голову, подсунул под нее… Боже, что я делаю! Останови меня, Катя! Не хочу, чтобы возненавидела потом! Не хочу…

Но она не останавливает, она отзывается, она прогинается, подставляясь под мои пальцы…

Сдвинув в сторону тонкую ткань, притронулся к горячим складочкам, зная, что это уже Катю не напугает! Нежная кожа груди белым пятном выделялась на темной траве. Волосы разметались — темное на темном… Мне казалось, что она шепчет что-то. Мне хотелось услышать. Но, склоняясь к ее губам, я внезапно забыл, зачем это делаю, и снова поцеловал, с радостью ощущая Катины пальчики в своих волосах — не отталкивает, отвечает, ласкает даже!

И, конечно, у меня хватило бы выдержки — ласкал бы, трогал, целовал бы ее и дальше, не рассчитывая на продолжение… Не сделал бы, удержался, балансируя на грани до предела. Помня, что ей пришлось пережить! Только я же не железный… я был уверен, что смогу выдержать, даже когда вытаскивал из трусов до предела возбужденный член. И, наверное, Катя не думала, что я окажусь таким мудаком… Наверное, она доверяла мне… Потому что когда устроился между ее ног, собираясь ни в коем случае не допустить проникновения, просто тереться, просто касаться, чтобы вместе с нею, чтобы одновременно прийти к финалу… Наблюдал за ее лицом. Целовал искаженные страстью губы, головкой скользя по чувствительным складочкам. И она не сопротивлялась. Она. Доверяла. Мне…

Если бы только ее ручки вдруг не поднялись с травы, если лежали бы спокойно где-нибудь подальше от меня, или, как до этого, безобидно трогали волосы… тогда бы, наверное, я и дальше останавливался у самого входа, вовремя начиная движение вверх, просто скользил бы по ее влажности, каждый раз задевая напряженный чувствительный бугорок.

Я чувствовал, как она двигается подо мной, подстраиваясь инстинктивно. Но даже это смог бы выдержать. Я слышал ее тяжелое дыхание. Слышал, как она время от времени сквозь зубы втягивает воздух. Это было пыткой, но я мог эту пытку терпеть. Но когда ее рука легла мне на спину, когда ногти вцепились в кожу, царапая, оставляя следы на ней, замер, пораженный… И словно со стороны видел, хотя, конечно, мог это только чувствовать, как ее ноготки чертят свой огненный путь вниз на мои ягодицы!

Естественно, все наши действия, все поступки, можно объяснить, подогнать под доказательную базу, найти оправдание… Я понимал, что, наверное, Кате нравится то, что я делаю. Я понимал, что она ждет дальнейших движений, и, почувствовав, что я замер, остановился, Катя просто подталкивает меня к продолжению, к таким же безобидным движениям, но для меня женская рука, сжавшая мою ягодицу, наверное, была подсознательно совершенно определенным знаком, который мозг еще мог отследить и игнорировать, а тело — нет! Для меня это был знак того, что женщине достаточно подготовительных ласк, что ей нужно большее! И пусть все мои чувства буквально кричали: "Стоп! Стоп, идиот! Остановись!", очередное движение по горячему влажному шелку ее плоти неожиданно для меня самого закончилось внутри Катиного тела…

И это потом пришло осознание тесноты и упругости… Это потом появилась непреодолимая потребность двигаться еще — больше, сильнее… А поначалу я замер в ней, с ужасом ожидая реакции.

Катя открыла глаза. Ее руки безвольно скользнули по моим бедрам и упали в траву. Мне показалось, что она как-то обмякла, расслабилась, словно то напряжение, то возбуждение, которое только что у нее было, которое я видел и чувствовал, вдруг исчезло, рассеялось, осталась только немая покорность мужской силе и решение терпеть, во что бы то ни стало! Мне не нужно было это терпение! Нет, моему организму, конечно, оно было нужно… Именно поэтому, не сдержавшись, я все-таки еще раз толкнулся в горячую глубину…

Хотелось просто зажмуриться, и доделать свое дело! Хотелось вколачиваться внутрь податливого женского тела до предела и кончить, отметив ее своим семенем, сделать ее своей окончательно и бесповоротно! Я чудом сдержался… Потому что мне самому, мужчине, Марку Изотову, не нужна была ее покорность и обреченность! Мне были нужны ее чувства, ее живые эмоции, ее страсть! Мне была нужна ее любовь, ни больше, ни меньше! Поэтому я обхватил ладонями ее личико, казавшееся в темноте смертельно бледным, губами коснулся мокрой от слез щеки…

И что теперь? Прощения просить? Отпустить ее? Вот так, на этом самом моменте оборвать всё? А-а! Я просто не знал, как быть теперь! Любил ее. Это шло от самого сердца. Понимал, что назад дороги для меня нет… Поэтому зашептал, глядя в широко распахнутые, абсолютно черные в темноте глаза:

— Девочка моя любимая… Всё хорошо же, правда? Я же не сделал больно? Не обидел тебя. Люблю тебя… Прости меня, пожалуйста! Скажешь, чтобы ушел сейчас, уйду! Всё сделаю… Только не плачь, прошу тебя! Не нужно плакать!

И не сразу сумел осознать, что именно означают её слова произнесенные прерывисто, на выдохе:

— Марк, я не плачу… Это дождь идет!

Слова дошли до сознания не сразу. Первое, что понял — руки на моей спине, обнимающие, поглаживающие… Потом и сам ощутил, как на обнаженные ягодицы, на поясницу, футболка на которой была поднята ее руками вверх, капают холодные капли! Дождь? Всего-то дождь? Захотелось рассмеяться, захохотать на весь этот луг! Так, чтобы услышали те, кто несся мимо по трассе, объезжая мою, поставленную на аварийку, машину! Но стало не до смеха, потому что Катино тело привыкло ко мне, подстроилось, потому что, устав от долгого ожидания, она медленно выгнулась мне навстречу…

И я позволил себе забыть обо всем на свете! Сначала медленно, осторожно, а потом, поймав первый ее протяжный стон своими губами, вбиваться в ее тело до упора, чувствуя с восторгом, как Катя ногами с силой оплетает мои бедра! Целовать ее, шептать что-то, чего не запомнил, и даже, кажется, не слышал сам… И ощутив, как резко и крепко сжались ее внутренние мышцы, как судорожно задрожало тело, увидев, как закатываются от удовольствия глаза, отпустить себя, позволить сделать то, о чем мечтал давно — заклеймить эту женщину, мою женщину, своим семенем, чтобы дать себе возможность привязать ее к себе навсегда…

… - Просто не ожидала сейчас от тебя…

— Что? — я еще не успел отойти, еще по позвоночнику пробегала легкая судорога недавнего оргазма, а эта невыносимая женщина уже готова была убить меня словами!

— Это ты мною сейчас от дождя прикрылся? Чтобы не намокнуть? Да? — она говорила и улыбалась — я это чувствовал по тону, по голосу, но все ещё не понимал, что имеет в виду.

— Я не хотел тебя раздавить… — естественно не хотел, поэтому и лег на землю, на траву, а ее затащил на себя.

— До этого момента о том, чтобы не раздавить ты даже не думал… А теперь укрылся мною от дождя и лежишь спокойненько…

— Хм, — в свете телефонного фонарика Марк внимательно осматривал мою одежду. — Хм-м, ну-у, я-я…

Через собственное плечо я тоже попыталась рассмотреть себя сзади. Но было понятно и так, по ощущениям тела, что одежда, особенно джинсы, очень грязная и мокрая и в такой просто нельзя в машину сесть.

— Что? В машину меня не хочешь пускать в таком виде? — попыталась пошутить я, с ужасом думая о том, что из вещей у меня только запасная футболка, кофта, пижама и белье. — У меня вторых штанов нету.

Он задумался, а я смотрела на него. И от его вида, от его присутствия и воспоминаний о том, что произошло только что, от всего этого, ещё до конца не осознаваемого, ещё не обдуманного мною, кругом шла голова.

— Снимай штаны, дорогая! — строгим, даже приказным тоном, для убедительности посветив себе в лицо фонариком, чтобы я точно разглядела нахмуренные брови, в тон мне сказал Марк.

— Что, прямо на дороге? — ужаснулась я.

— Не, ну можешь в салоне… Что тебя, собственно, так смущает, совсем недавно ты сняла их прямо на земле! — он сдавленно фыркнул, прикрыв ладонью рот.

Понимала, что сама предложила ему такой формат общения — просто безумно стеснялась, что-то нужно было сказать и я, как многие делают в такой ситуации, начала шутить… А теперь, спустив штаны с попы, чтобы ничего не испачкать, села на заднее сиденье, чувствуя, как краска стыда вновь обжигает щеки, а Марк неожиданно начал меня разувать, стаскивать джинсы дальше. И хотелось сказать, что я сама справлюсь, что не нужно… Но он так осторожно, так заботливо это делал, так приятно, так согревающе скользил ладонями по коже, что язык не повернулся — наоборот, во рту пересохло и перехватило дыхание!

— Марк, — прошептала я, вмиг забыв все слова на свете, кроме одного этого…

— Я тебя сейчас пледом укрою, — вдруг хрипло сказал он. — И постараюсь джинсы чуть оттереть. Запасных штанов у меня тоже нет, извини! Впрочем… мне так даже больше нравится.

— Смеешься надо мной?

— Всего лишь стараюсь тебе соответствовать…

Свернувшись калачиком на заднем сиденье, укрытая тоненьким плюшевым пледом, подложив под голову толстовку Марка, я слушала, как он ругается, поливая водой из бутылки и затирая какой-то тряпкой грязь на моих штанах. Вяло думала о том, что я, в принципе, могла это и сама сделать… но даже не пыталась подняться — лежала и улыбалась. Столько чувств и эмоций переполняло меня, столько мыслей, буквально перебивая друг друга, роились в голове, что ухватиться за какую-то одну, вычленить что-то определенное, всё никак не получалось. Думалось, конечно, о том, что со мной только что случилось…

Я была уверена и в те мгновения, на лугу, и сейчас, что одно мое слово, одно движение, намек даже, что я не хочу, что мне не нужно, мне неприятно, и Марк ни за что не стал бы меня трогать! Он бы сразу меня отпустил! Да только я сама хотела этого!

Единственное, что точно понимала — ЭТО было совсем не то, что делали со мной когда-то те люди. ЭТО было абсолютно иначе. Я не могла сравнивать, потому что… назвать-то можно одним словом, но по сути… По сути, тогда меня использовали как вещь, как куклу. Сейчас меня любили! Тогда меня брали, не считаясь с желаниями и чувствами. Сейчас мне дарили удовольствие, прислушиваясь к каждому вздоху так нежно, так трепетно, что я себя королевой чувствовала, которую… обожает ее верный паж!

Снова стало смешно! Ход моих странных мыслей привел к тому, что появление Марка в салоне автомобиля я встретила еле сдерживаемым хихиканьем. Старалась не смеяться — подумает же, что с ума сошла! Но… я испытывала такое нереально огромное облегчение, мне было так хорошо, словно с плеч сняли камень, много лет придавливавший к земле, и теперь я распрямилась и сумела вздохнуть полной грудью! А еще мне хотелось, каким угодно способом, взаимодействовать с Марком — говорить с ним, смотреть на него, трогать его. Мне хотелось не только понимать, что он рядом, но и иметь доказательства этому! Во мне искала выход нереальная нежность к нему — я не знала, как ее проявить, что с нею делать. И еще много-много разных чувств, как пчелиный рой, кружились внутри. И это все, наверное, называлось счастье…

Марк мое шутливое настроение явно не мог себе объяснить — когда, включив свет в салоне, он повернулся всем корпусом ко мне, я увидела озабоченность в карих глазах:

— Катя, очень тебя прошу, ответь мне, только без шуточек, пожалуйста! Как ты себя чувствуешь?

— Как? — счастье, перекувыркнувшись внутри, радостью ударило о ребра — он волнуется обо мне! — Я себя чувствую, как… как-то странно. Сама не знаю! Мне смеяться хочется! Шутить!

— Истерика, что ли? — еще сильнее нахмурился он и тяжело вздохнул.

Что-то теплое и большое, искрящееся невероятными красками, рвалось изнутри, и я, не умея этого сдерживать, обхватила его лицо ладонями, всмотрелась в самую глубину глаз и сказала очередную глупость:

— Какой же ты красивый! Просто потрясающе красивый… Откуда ты такой взялся? — потом смутилась и опустила глаза, собираясь убрать и руки. Да только Марк тут же закрыл своими ладонями мои и рассмеялся:

— Из твоих снов?

…Спустя полчаса, убаюканная тихим гудением мотора, насмотревшаяся вдоволь на мужской профиль, сосредоточенно следящего за дорогой Марка, я задремала…

Сначала была экскурсия по классам, потом — обед в школьной столовой, которой Виктор Антонович особенно гордился — нигде, ни в одной другой сельской школе, такого, чтобы учащихся кормили, не было. Он так воодушевленно, с такой гордостью, рассказывал о своём детище, что даже Катин отец, человек спокойный и хладнокровный, заразился его восторгом — сверкал глазами из-под своих широких бровей и приговаривал:

— Ну, вы и напридумывали! Ну, и дела!

А Катя, украдкой бросая на мужчин взгляды, не могла понять, как такое вообще быть могло — несколько месяцев назад, при их первой встрече Виктор Антонович казался ей некрасивым, отвратительным даже! А сейчас она видела перед собой очень приятного, пусть и не идеальной красоты, совсем ещё не старого мужчину. Тогда, зимой, он казался щуплым и совершенно немужественным, а сейчас оказалось, что он сухощав, но хорошо сложен… И руки у него красивые — с тонкими, музыкальными пальцами. И губы у него чувственные, легко складывающиеся в озорную улыбку.

Катя с отцом были приглашены к столу, где, казалось, мужчины так увлеклись беседой, что вовсе не замечали Катеньки. И ей было от этого обидно и ей хотелось, чтобы… Чтобы и с ней беседовали, чтобы и на неё смотрели! Чтобы он смотрел на неё так же, как там, в классе — восхищенно и радостно. Но он не смотрел…

А потом, когда отец решил ехать домой, обговорив, наверное, все дела, Виктор Антонович вдруг обратился к ней:

— Катя, можно с вами поговорить? Фёдор Игнатьевич, разрешите?

Отец согласился и вышел из класса, в который Радулов привёл их, чтобы показать парты, подобные которым хотел заказать на фабрике Малейкиных.

Они остались вдвоем. И Кате вдруг стало неловко, словно она должна была что-то сказать или сделать сейчас, но и представить не могла, что именно! Она подошла к широкому окну и стала смотреть вдаль, на лошадь, одиноко гуляющую на чуть зелёном лугу, лишь бы только не встречаться с его пытливым взглядом.

Виктор долго молчал. А потом внезапно подошел к ней сзади и… обнял обеими руками за плечи!

— Катя-я, — глухо выдохнул в её волосы на затылке.

Сердце в груди забилось заполошно и яростно, так и стараясь выпрыгнуть на свободу! И Катя больше не видела ничего вокруг — ни класса, ни неба, ни лошади, ни зелени, едва-едва пробивающейся на лугу. Только сильные мужские руки, в закатанных до локтей рукавах белой рубахи…

Исчезли детские голоса, только недавно хором певшие Закон Божий в соседнем классе. Катя слышала только частые удары его сердца в свое плечо.

— Ка-атя, — повторил он. — Ты приехала… ко мне?

Она хотела кивнуть, признаться — ведь к нему, к нему ехала — это было правдой! Но некстати подумалось, что Он к ней после того случая на балу больше не приходил, а значит, возможно, сейчас она противна ему, возможно больше у него нет к ней чувств! И стало больно и горько! И как-то забылось даже, что, наверное, если бы ничего не чувствовал, не стал бы обнимать…

— Нет! Я… Я школу посмотреть хотела, — зачем-то обреченно и с горечью соврала она.

И эти руки, волшебные руки, которые одинаково хорошо могли писать на доске мелом и драться с её обидчиками, вдруг ослабли, вдруг медленно опустились вниз. А потом он сделал шаг назад, лишая Катю своего тепла, лишая её своего сердца…

Дура! Какая же дура! Снова обидела! Снова оттолкнула!

Она резко обернулась, готовая все-все сейчас сказать ему! Готовая признаться…

Только он почему-то улыбался и никакой обиды в его глазах Катя не замечала!

— А пойдешь ко мне в школу детей учить? — на его высоком лбу дугой выгнулась бровь, как бы подчеркивая заданный вопрос. И эта бровь, и этот озорной взгляд — заставили Катю звонко рассмеяться в ответ!

— Пойду! — с вызовом ответила она.

— Когда? — тут же спросил он.

— Да хоть сейчас! Только вещей у меня нет с собой!

— Вещи? Вещи найдем… Катя? — улыбался он.

— Да? — улыбалась в ответ она.

— А можно я тебя поцелую?

И она готова была прошептать, что согласна, что мечтает об этом с первой секунды их встречи! Но от волнения пересохло во рту и она смогла только робко кивнуть. Но, похоже, этого ему было достаточно! Потому что уже через пару секунд она снова была в объятиях Виктора!

А когда его губы трепетно и ласково прижались в её губам, когда с тихим стоном он притянул её к себе всю, словно желая забрать навсегда и никогда не отпускать, не расставаться, Катя, наконец, поняла, что, кажется, нашла своё счастье…

За высоким забором вдалеке просматривались два двухэтажных дома, больших, крипичных, добротной постройки, виднелись верхушки молодых елей и торчала спица металлического флагштока, на котором, почему-то флага как раз и не было. Конечно, шесть утра — не самое лучшее время для визита, но что-то подсказывало мне, что обитатели этого места уже не спят.

А когда из-за спины, со стороны леса, послышался топот и стали доноситься редкие отрывистые команды, я догадался, что сейчас, наверное, попаду на утреннюю тренировку здешних жителей. Спустя десяток секунд, из леса вынырнул высокий мужик в спортивных штанах и с голым торсом. А за ним, как горох, с двух сторон огибая росший в центре тропы куст с белыми шапками соцветий, посыпались мальчишки разных возрастов — на первый взгляд от десяти и старше. Некоторые держались неплохо и только вспотевшие лбы и раскрасневшиеся лица выдавали тот факт, что пробежка была достаточно длинной и трудной. Другие задыхались, спотыкались и прижимали ручонки к животам.

Мужик смерил меня взглядом на расстоянии и скомандовал громким, хорошо поставленным голосом:

— Не останавливаемся! Два медленных круга по двору и строимся на зарядку возле крыльца! Захар, за старшего!

Державшийся строго за главным, парень с забитыми татуировками шеей и руками, задорно крикнул, принимая бразды правления в свои руки:

— Слу-ушай мою команду! В шеренгу по два бегом марш!

Мальчишки, словно того и ждали, моментально и без путаницы разделились в шеренгу по двое, татуированный парень распахнул ворота, ребята, с любопытством поглядывая на меня, молча пробежали внутрь. И хоть мне было очень интересно посмотреть на их дальнейшие действия, я повернулся к командиру — как мысленно окрестил мускулистого, чисто выбритого мужика с умным, немигающим взглядом.

Навскидку он был совсем немного старше меня — лет около сорока. И хоть я не сумел найти в интернете нормальной фотографии Антона Радулова — только издалека и почти все время на ринге, — почему-то был уверен, что это он и есть.

— Антон Викторович Радулов? — обратился к нему, дождавшись когда подойдет на расстояние пары метров.

— Да, — отрывисто бросил он и вопросительно посмотрел мне в глаза.

— Марк Изотов…

Сказать о том, откуда я и по какому поводу приехал сюда, не успел, Радулов перебил:

— За Гринькой приехал?

— Да, — прямо ответил я.

— Проходи в дом, поговорим, — он протянул руку и я пожал ее, невольно скользнул взглядом к машине, подумав о спящей там Кате. — Ты не один?

— Не один.

— Приглашаю — заходите, чувствуйте себя, как дома! Прямо в дом идите — на пацанов внимания не обращайте! У меня, всё, как в коммунне — общее и по-простому. Я в душ и выйду к вам!

Спорить я не стал. Он здесь — хозяин, ему и распоряжаться. Пошел к машине, в то время, как Радулов зашагал во двор.

Катя все еще спала. На щеке лежала рыжая пушистая прядь, ладони под моей толстовкой, сложенной под голову, пальчики левой ноги торчат из-под короткого пледа… Как же все-таки здорово, что я взял ее с собой! Как здорово, что она поехала! Одно только жаль… Что нельзя сейчас забраться к ней. Нельзя убрать с лица эту рыжую прядку. Нельзя поцеловать эти пальчики… Несмотря на усталость, возбуждение легкой болью отозвалось в паху — не верилось, что вчера… что это всё не приснилось мне!

— Катюша, просыпайся! — как дурак, ловил каждое движение — вот задрожали ресницы, вот язычок скользнул по губе, пальцы дрогнули, неловко отбросили с лица волосы, зеленые глаза распахнулись. Увидела меня. Улыбнулась. Потом внезапно нахмурилась:

— Я что, всю дорогу проспала? Надо было разбудить!

Хотелось проверить — сегодня она тоже будет шутить и смеяться или начнет мучиться угрызениями совести, переживаниями, посторонними мыслями, поэтому, прощупывая, так сказать, почву, ответил:

— Вчера я получил свой заряд бодрости — мне хватило до самого утра.

Намек был очевиден. И она его поняла — Катин взгляд сполз на уровень моей груди, щеки раскраснелись. Был уверен, что промолчит, но, похоже, вчера мне подменили девушку! Катя внезапно взметнула вверх ресницы и, глядя в мои глаза, сказала:

— Так вот как ЭТО теперь называется!

Джинсы почти чистые! Футболка свежая, куртку пришлось заменить на кофту, длина которой позволила немного скрыть самые грязные места нижней части моего наряда. Кое-как натянув на себя все это в салоне автомобиля, расчесав волосы и протерев лицо влажной салфеткой, я вышла к ожидавшему меня около ворот Марку.

Наверное, выглядела я сейчас не очень — почти сутки в пути, помятая, толком неумытая, с нечищенными зубами! Хотя, если смотреть на Марка, вообще невозможно поверить в то, что он не спал ночью, разве что щетина на скулах стала заметнее… Не к месту вспомнилось вдруг, как его щетина покалывает щеки, когда он целует. А эта мысль сразу же потянула за собой следующую — ах, как же он целует! Какой он высокий… и красивый… Какие у него плечи широкие, взгляд неудержимо полз все ниже и ниже по его телу. И я командовала себе вновь и вновь, что это неприлично, да и не место и не время сейчас, но смотреть на него стало потребностью, соизмеримой с необходимостью дышать! Всё в нем казалось привлекательным — как засовывает руки в карманы штанов, в ожидании меня шагая вдоль забора, как поднимает бровь, раздумывая над чем-то, как оборачивается, ища меня взглядом…

И это, конечно, было невозможно, но в глазах Марка мне почудилось довольство, словно мой внешний вид вполне его устраивает, словно он одобряет то, как я выгляжу! И мне вдруг подумалось, что было бы, если бы я вот прямо сейчас оказалась перед ним одетой в красивое вечернее платье, с прической, с макияжем и на высоких каблуках. Мне вдруг нестерпимо захотелось так выглядеть для него! Внезапно стать красивой для него… чтобы быть Марку под стать…

— Катюша, нас пригласили в дом, — он кивнул в сторону видневшегося в проеме ворот двухэтажного особняка и протянул мне ладонь, и я, вздрогнув в момент нашего контакта, вложила в нее свою руку.

И так, держа за руку, он вел меня следом. И это было как-то странно и удивительно, что по незнакомой территории мы идем не по-отдельности — не он и я, а вместе, вдвоем!

И это было необычно для меня — во дворе было много детей, выполнявших упражнения вслед за командовавшим ими высоким парнем с банданой на голове и с покрытыми татуировками телом, — все смотрели на меня, но я не боялась их взглядов! Да, чувствовала! Да, немного смущалась! Но не боялась совершенно! И даже находила в себе силы, чтобы не опускать взгляд в землю, а наоборот, рассматривать их в ответ!

Все они были очень похожи между собой… Хотя, нет, конечно, мальчишки были разными, но одинаково лысые головы, обнаженные торсы, черные спортивные штаны с одинаковыми же белыми лампасами и даже серебряные крестики на черных кожаных веревках — как-то объединяли их, как-то отводили взгляд от индивидуальных особенностей, которые всплывали на поверхность только при более внимательном осмотре.

Их было человек пятнадцать — разновозрастных, разномастных — маленьких и высоких, чуть полненьких, этаких крепышей и худосочных, с выпирающими косточками на позвоночниках. Однако было ясно сразу — все они в меру крепкие, все тренированные, и у каждого явно выделяются небольшие шарики мускулов на руках!

Парень с татуировками, стоящий к нам и к остальным мальчишкам лицом и командующий, не отвлекаясь особо, махнул нам рукой в сторону дома и продолжил свое занятие. И мы пошли по высоким ступенькам к массивной железной входной двери.

— Катя! — внезапно раздалось сзади.

И почти одновременно с моим именем, выкрикнутым звонким мальчишеским голосом, по двору разнеслось громким командирским тоном:

— Стоя-я-ять! — это кричал парень в бандане, вдруг оставивший свое место и шагнувший куда-то в толпу.

Но я уже узнала голос! И, конечно, не могла удержаться на месте. Меня не испугали дети, расступившиеся, открывшие мне проход к… Грише! Конечно, это был он! Самый маленький, самый щупленький, испуганно косившийся на татуированного, державшего его за плечо.

— Отпусти его! — попросила я.

— Вы извините, но у нас дисциплина — пока тренировка не закончится, отвлекаться и прерываться нельзя. Будда и так недоволен будет! Да и потом…

Парень отпустил Гришу и шагнул ко мне, чуть склонился с высоты своего немалого роста к уху и шепотом произнес:

— Если обнимете его на глазах у всех, хана его репутации.

— Гриша, — сказала я, мало что понимая во всем этом странном "воспитании", но отсутупая, особенно под натиском Марка, схватившего за руку и тянувшего в сторону дома. — Мы поговорим с хозяином и потом попросим, чтобы тебя привели пообщаться! Хорошо?

Мальчик кивнул. И мне показалось, в глазах его блеснули слезы.

С тяжелым сердцем я шла в этот основательный, по-другому не скажешь, явно построенный для мужчины и руками мужчины дом. Все здесь было просто без украшений и выкрутасов — металл и дерево, приглушенные цвета, добротная мебель. С порога буквально было понятно, что сделано на века и… явно не хватает женской руки.

— Катя, не расстраивайся! Мы поговорим с Антоном Радуловым сейчас и все про Гришу поймем! Я уверен! — Марк пытался меня успокоить и был очень доволен чем-то, чего я совсем сейчас не понимала.

— Марк! Что здесь за порядки такие! Почему нельзя к ребенку подойти даже? Ну, как так! — расстроенно возражала я.

— Катя, он здесь! Он жив и здоров! Ему ничего не угрожает! Мы с тобой радоваться должны! Я так вообще счастлив — миссия выполнена, мальчик обнаружен!

Мы с Катей, как было сказано, чувствуя себя почти, как дома, уселись в кресла, стоящие в гостиной, но даже осмотреться не успели — в комнате появился хозяин, одетый в спортивные штаны и белоснежную футболку.

И моя Катя, которая ещё совсем недавно не смела поднять глаз в присутствии чужих людей, вдруг удивленно и пристально начала его рассматривать! Потом, поймав его ответный взгляд, смутилась и как-то сжалась вся в кресле, неуверенно взглянула в мою сторону, словно ища поддержки. И мне безумно захотелось эту поддержку оказать!

И да, я не привык выставлять на показ свою личную жизнь, да, я находился в доме совершенно незнакомого человека, да, я выполнял работу, за которую мне платили деньги, но сейчас, когда она смотрела на меня испуганно и с надеждой, не было ничего важнее — я протянул руку и сжал ее ладошку в своей.

Радулов сел на диван напротив нас, уперев локти в колени и сложив в замок перед лицом руки, скользнул взглядом по нашим сцепленным ладоням, но никаких эмоций не выказал.

— Итак, я — Антон Радулов, руководитель детской спортивной школы "Восток". Вы, я так понимаю, наняты Анной Мерцаловой для того, чтобы найти Гришу. Каковы укзазания на его счет, вами полученные? Вы будете пытаться забрать мальчика силой?

— Анна Сергеевна просила найти ребенка и убедиться, что с ним все в порядке. Если же я сделаю вывод, что это не так, обращаться в правоохранительные органы и изымать ребенка. Для этих целей у меня имеется ее письменное разрешение.

— А отец? Вы же были у него, так? Что говорит он? — спросил Радулов.

— Отец считает, что мальчик должен остаться с вами.

— Вы в курсе, почему я его забрал?

— Он повздорил с отчимом, и тот ударил Гришу.

— Что если мальчику здесь нравится?

— Он останется. Анна Сергеевна разрешила. И письменное согласие на этот случай тоже есть. Но мы должны поговорить с ним наедине.

— Хорошо, — легко согласился Радулов, встал и собрался выйти из комнаты.

Но вдруг, удивляя меня, раздался Катин голос:

— Извините… Антон?

— Викторович.

— Антон Викторович! А… Извините! Вы не знаете, кто такие Катя Малейкина и Виктор Радулов?

Катюша вскочила с кресла, видимо, разволновавшись от необходимости разговаривать с незнакомым мужчиной, но руку свою из моей не убрала — наоборот, пальцы сжались сильнее.

Радулов резко остановился, потом медленно повернулся и удивленно уставился на неё.

— Откуда вы знаете имена моих прадеда и прабабки?

Катя смутилась, и я понимал её — как скажешь, что тебе имена чужих родственников приснились? Не пойми что подумают ведь! А вот интересно, с ними, на самом деле, происходило все то, что Катя во снах видела? Или это просто совпадение?

— Это ваши родственники? — спросила она.

— Да. Мой прадед был помещиком, строил школы для крестьянских детей и сам же, вместе с женою, в них преподавал! Дед, кстати, тоже учителем был, создателем первого пионерского отряда в нашем городе.

— А отец? — из чистого любопытства спросил я.

— Отец? — переспросил Радулов. — Отец отошел от семейной традиции — он был начальником колонии для несовершеннолетних, но по нашим семейным устоям видел в своих малолетних преступниках не отбросы общества, как большинство людей, а детей, в первую очередь. Но откуда вы… Если про деда и отца ещё можно узнать что-то — они в нашем городе были людьми известными, то о прадеде в советские времена старались никому не рассказывать.

— Антон Викторович, а… они были счастливы? Катя и Виктор?

— Мои прадед и прабабка? — глаза Радулова округлились от удивления.

— Да… Вы простите, за такие вопросы странные. Понимаете, не знаю даже, как сказать вам…

Она явно собиралась признаться в том, откуда знает о предках Радулова и мне вдруг стало обидно за Катю — Антон ведь ничего о ней не знает, он решит, что она — сумасшедшая! И хрен я ложил на его мнение, да только… Только не хотел, чтобы Катя прочла в глазах… Поэтому и сказал — первое, что на ум пришло:

— Катя прочла о них в архиве. Она там работала. А когда мы узнали о вас, вспомнила и решила расспросить.

Поверил Антон или нет, я так и не понял — он внимательно посмотрел на меня, потом на Катю, а потом, видимо, решил, что сойдет и такое объяснение — ответил, прежде чем выйти из комнаты:

— Да, они прожили долгую и счастливую жизнь. Вырастили троих сыновей. Умерли глубокими стариками.

Он ушел. А Катя обернулась ко мне. Я ждал обиды с её стороны. Я думал, что сейчас она скажет, что Я стыжусь её, что ей это неприятно… Но она вдруг шагнула близко-близко, ладонями обхватила мое лицо, радостно улыбнулась и, наклонившись, быстро прикоснулась губами к губам.

— Спасибо! — прошептала и попыталась отстраниться.

Я, конечно, оказался быстрее — понимал, что слишком увлекаться нельзя, но и устоять не мог! Поймал за руку, усадил себе на колени и поцеловал, как положено — так, как хотел! И чувствовал сопротивление только первые пару секунд — потом она уже сама отвечала, зарываясь пальцами в мои волосы!

И, естественно, я был неправ! Не должен был её дезориентировать! Когда хлопнула входная дверь, и я посадил Катю в её кресло, у неё был такой вид, что только слепому и детям не было ясно — эти губы только что целовали!

А Радулов не был ни тем, ни другим.

Нам с Гришей разрешили сходить к озеру — со двора в его сторону открывалась маленькая калитка. А само озеро было буквально в трехстах метрах от забора.

Пока шли, он расспрашивал о Джонни. А мне все казалось, что вот сейчас, вот через минуту он спросит о… матери. Точнее, о мачехе…

В обоих письмах, данных Анной Мерцаловой Марку много раз было уточнено, что и увезти, и оставить здесь ребенка можно только по желанию самого мальчика. И да, она мне не показалась идеальной матерью, более того, она была женщиной жесткой, но… Я сердцем чувствовала, что она всё-таки любит Гришу! Любит, несмотря на собственные заверения в обратном, несмотря на обиду на Гришиного отца. Ну, невозможно воспитывать ребенка столько лет и не полюбить его! Тем более, такого замечательного ребенка, как Гриша!

— Гриша, ты хочешь с нами домой вернуться?

Он обернулся — огляделся и потом неожиданно взял меня за руку:

— Катя, мама… она, наверное, очень злится на меня! Я не знаю, как… как с нею встретиться!

— Гриша, а хочешь, мы прямо сейчас ей позвоним? По телефону же легче поговорить? Как думаешь?

Он встрепенулся — плечики расправил, весь подобрался, сдвинул темные бровки к переносице и кивнул!

Я набрала Марка, оставшегося в доме у Радулова, и попросила прислать мне номер Анны. И через пару минут мы уже ждали ответа от неё!

— Алло!

Я честно хотела уйти — мне был хорошо слышен её голос, хоть и стояла в нескольких шагах от звонившего мальчика. Неудобно все-таки подслушивать чужие разговоры. Но Гриша, ища поддержки, схватил меня за руку.

— Алло! Кто это? Ответьте! — нервным голосом повторила в трубку Анна.

— Мам… — сначала прошептал, а потом повторил громче мальчик. — Мама, это я, Гриша…

— Гриша? Гришенька, сынок! — она заплакала, голос сорвался, но потом, видимо, взяла себя в руки. — Гриша, с тобою все хорошо? Ты… Ты не пострадал? Не ранен?

— Нет-нет, со мною все в порядке… Мам? — губы его дрожали, а слезы, как он ни старался быстро-быстро стирать их кулаками, безудержно бежали по щекам. — П-прости меня-я!

А я и не понимала, что тоже плачу — так жалко их было! Два человека… Два родных человека, пусть и совершенно чужих по крови… И так жестоко их развела жизнь! Так глупо все получилось… Так поздно поняли… Я обняла мальчика сбоку.

— Гриша, сынок, это ты прости! Я очень соскучилась, слышишь? Ты ведь у Радулова, да? Смотри, есть два варианта. Во-первых, я могу прямо сейчас забрать тебя — Марк увезет, а я выеду вам навстречу! Но, если хочешь, можешь там остаться. Я не буду против…

Она говорила быстро-быстро, захлебываясь словами. Ей хотелось дать понять ребенку, что она, как мать, как человек любящий, примет и поймет любое решение, даже если ей самой оно будет не по душе! Она все для себя решила, наверное, и теперь очень спешила сказать об этом мальчику.

Отчего-то я была уверена, что если бы я сейчас взглянула на красавицу Анну Мерцалову, если бы сейчас она оказалась рядом с нами — я не увидела бы ни шикарного наряда, ни украшений, ни макияжа. Я не услышала бы ни надменности, ни властности в её голосе. Сейчас она была настоящей — такой, какой, возможно, эту женщину не видел и не слышал никто!

— Я тоже, мам… Я тоже соскучился…

— Ты подумай, сынок! И знай… Я в любом случае, что бы ты не решил, всегда буду… буду очень тебя любить! Я попрошу Марка дать тебе время…

… Через час, а то и больше, мы возвращались назад. Навстречу нам от калитки шли двое мальчишек чуть старше Гриши с удочками, закинутыми на плечи. Один, поравнявшись с нами, сказал:

— Мерц, айда с нами рыбу ловить!

Гриша вопросительно взглянул на меня — я пожала плечами, мол, решай сам, я ваших порядков не знаю!

— У нас сейчас свободное время. Следующая тренировка вечером.

— Ну, тогда иди! На рыбалке, знаешь, как хорошо думается!

И он побежал догонять ушедших вперёд мальчишек, а я отправилась во двор.

Компания парней играла в волейбол, легко и очень ловко перекидывая мяч через сетку, натянутую в углу двора. Двое, разложив запчасти прямо на плитке, покрывавшей большую часть пространства, ремонтировали мотоцикл. Ещё двое ругались возле сарая.

Ко мне было шагнул один из тех, кто наблюдал за ходом волейбольного матча, но вдруг дверь второго дома, не того, в который нас приглашал Антон Радулов, распахнулась, на крыльцо шагнул хорошо запомнившийся парень с татуировками, одетый в боксёрские трусы и с перчатками на руках и прокричал на весь двор:

— Пацаны, скорее! Наш Будда чужака убивает!

Они побежали как-то сразу, все вместе. И я не заметила, как, увлекаемая толпой, тоже очутилась в доме! Я уже бежала за ребятами, а смысл фразы только-только начинал доходить до меня! Какой-то их человек кого-то убивает? Чужака? Это кличка такая? Или… Или они Марка имеют в виду!?

Через широкий холл я неслась бегом. А когда кто-то из тех, кто был впереди, распахнул двери, а ещё кто-то придержал их для остальных, я увидела в центре огромного помещения огороженный толстыми верёвками настоящий боксёрский ринг! А на нём — Марка и Антона, дерущихся друг с другом!

Краем глаза я видела, как мальчишки рассредоточились по залу, окружив ринг, но не подходя ближе чем на пару метров к нему. Они кричали, подбадривая бойцов, кто-то даже свистел, оглушая меня резким звуком.

Сама же я смотрела только на мужчин, которые, как мне казалось, сошлись в смертельной схватке — они так быстро передвигались по квадратному пространству, так ловко уклонялись от ударов друг друга, что я была уверена — здесь все по-настоящему!

Теперь, увидев Антона Радулова без футболки, я поняла, что Будда, о котором говорили мальчишки, это — он и есть. На широкой мускулистой спине, которая и сама выглядела, как произведение искусства, красовалась огромная татуировка — изображение медитирующего Будды, сидящего в окружении цветов лотоса.

Посмотрела на Радулова, задержала взгляд, отметила про себя и красоту тренированного тела и привлекательность татуировки… специально тянула время — боялась смотреть на Марка! Боялась увидеть на нём кровь, синяки… Боялась увидеть его избитым. Внутри, в животе где-то, словно невидимая пружина скрутилась — напряжение сковало руки и ноги! Но посмотреть было нужно…

Высокий. Не ниже противника. Чуть более худощав, но тоже мускулистый, сильный… Их драка похожа на танец — пружинистые прыжки, наклоны, замахи, повороты корпуса.

Я никогда не интересовалась боксом, но видела, чувствовала, по крикам мальчишек, по какому-то общему ощущению, повисшему в воздухе, что Марк слабее, что он менее опытен! Что, несмотря на то, что он держит приличную скорость движения, Радулов может быть быстрее — словно сдерживается, словно фору даёт! Слежу за ними, боюсь за Марка и, одновременно, восхищаюсь его красотой и силой… и не могу поверить (что ж за мысли такие глупые — так невовремя в голове крутятся!), что этот мужчина признавался мне в любви! Не могу поверить, что вчера он обнимал и целовал меня, шептал мое имя… Не могу поверить, что вчера мне было с ним очень хорошо… Качаю головой из стороны в сторону, вытряхивая ненужные сейчас мысли!

Сосредотачиваюсь на Марке, отслеживаю каждое его движение — передвигается легко, уходит от удара, приседая. Но в ту же секунду понимаю, что Радулов просчитывает его уловку и уже в замахе, уже почти в движении меняет направление удара! Достаёт. Они без шлемов… Или что там боксеры на голову надевают?

Как в замедленной съёмке вижу удар в челюсть! Вижу, как голова Марка резко дергается в сторону!

И не понимаю, что руками обхватываю голову, не понимаю, что иду, сквозь расступающуюся толпу мальчишек… иду к рингу! А глаза, как прикованные, видят — Радулов, нащупав брешь, добивает, по другому на скажешь — удары сыпятся один за другим! Марк больше не пытается наступать — только прикрывается, с трудом успевает уворачиваться! И… Падает! Падает на пол, явно теряя сознание!

И я кричу! Не понимаю, что это и я кричу тоже! Мне кажется, что звук этот идет откуда-то сверху! А может, от стен огромного помещения отражаются звуки, которые издают мальчишки — визг, улюлюканье, крики, свист! Кто-то раздвигает для меня веревки, я замечаю испуганное мальчишечье лицо в крупных конопушках и ныряю туда, к нему — падаю на колени, ощупываю руками лицо — глаза закрыты, но я почему-то знаю, что он в сознании! Я плачу — не замечаю этого… Только когда капля падает Марку на щеку… На щеку, на которой проступает внушительный синяк, мне становится ясно, что реву, как дурочка, хотя и слышу, как Антон за спиной говорит с усмешкой в голосе:

— Поднимался уже, клоун! Ты победил!

… Я не хочу с ним разговаривать! Видеть его не желаю! Я больше не хочу ничего общего иметь с Марком Изотовым! Это — лжец! Он — обманщик! Оказывается, они с Антоном дрались не по-настоящему! Оказывается, с ним ничего и не случилось — так синяк на щеке! Он просто играл на публику! А по итогу он просто напугал до полусмерти меня! Не желаю его знать!

Мои руки до сих пор дрожат — так сильно я испугалась за него! Я готова была накинуться на Радулова с кулаками, чтобы Марка защищать! А он… Гад!

— Кать, ну, ты что, в самом деле, поверила, что Будда станет твоего Марка по-настоящему бить? — Гриша, вернувшийся с рыбалки, уже обо всем узнал от пацанов и пришёл поговорить в комнату, которую Антон выделил для ночевки мне. — Будда же — чемпион России в своём весе! Даже сейчас, когда ушёл из профессионального спорта, он один из лучших! А твой Марк, хоть и дрался неплохо когда-то, но и минуты не простоял бы против Антона!

Зачем? Вот зачем рисковать собой, своим здоровьем, если противник заведомо сильнее? Я искренне не понимала! И когда он, в очередной раз, постучался в двери комнаты, ответила так же, как и раз пять до этого:

— Уходи! Я не хочу с тобой разговаривать!

Но в этот раз вместо обычной тишины, которая для меня означала одно — обиделся на меня и ушел! Он вдруг громко проговорил:

— Ну, тогда отойди от двери подальше — Антон разрешил мне ее выбить!

Да ну! Не может быть, чтобы он такое сделал! Чужой дом ведь! Разве можно в чужом доме без причины двери ломать? Глупость какая-то! Но поверить в эту глупость все-таки пришлось — Марк с той стороны, из коридора вдруг, разогнавшись, ударился о дверь! Гриша не выдержал первым:

— Кать, впусти его! Ну, что он такого сделал-то? Мы все мечтаем с Буддой в спарринге постоять!

Из-за двери доносилось с угрозой:

— Последнее предупреждение тебе, Барышня!

Я шагнула к двери, Гриша подошел тоже. И когда открыла, когда только щелкнул замок, Марк распахнул двери и я не успела оглянуться, как он уже очутился в комнате!

Я заметила, как Гриша змейкой юркнул прочь, оставляя нас наедине. А еще четче в памяти отложилось, как Марк запер двери изнутри и неспеша шагнул ко мне:

— Потрудись объяснить, Катерина, что это происходит такое? Ты чего это со мной разговаривать не желаешь? — мне показалось, что он, действительно, злится! В глазах так точно молнии сверкали! Но опасности, от него исходящей, я все равно не ощущала! И я бы, возможно, еще какое-то время строила бы из себя обиженную и оскорбленную, если бы Марк не протянул руку и не погладил бы меня по щеке. Это прикосновение, вопреки его злости, вопреки тону, которым говорил, было нежным, ласковым. Что бы он ни думал обо мне, никакого вреда причинить не мог и не хотел!

И во мне, из самых глубин души, откуда-то изнутри, вдруг поднялась настоящая волна странных эмоций, направленных на него, к нему! Их было так много, они переполняли меня! Не сумев сдержаться, забыв о заготовленной для него обвинительной речи, я шагнула в распахнутые объятия и зашептала:

— Я так испугалась за тебя! Так испугалась! Я думала, что он тебя убил! А ты, получается, просто меня попугать хотел!

— Катя, я не хотел тебя пугать! Я даже не знал, что ты смотришь! Там же лампы — тех, кто вокруг ринга стоит, почти не видно! Просто Антон показывали мне свои владения, речь зашла о том, что я в молодости тоже боксом занимался. Он сказал, что я в неплохой форме. Я повелся и предложил немного побоксировать! А потом — пацаны, кураж, азарт какой-то, кричат все, свистят! Ну, и я же явно ему уступал! Поражение было — делом времени, все это понимали! И даже мальчишкам было ясно, что Будда не в полную силу бьет — иначе меня бы отдирали от пола! И мне очень жаль, что ты увидела и неправильно это все поняла! Прости меня, пожалуйста! А хотя… если по-чесноку, Катя, мне приятно, что ты обо мне переживаешь! И я готов хоть сейчас обратно на ринг, лишь бы увидеть и понять снова, что я тебе не безразличен!

— Мог бы просто спросить об этом…

— И что бы ты ответила? Что ответила бы, Катя?

— И что бы ты ответила? Что ответила бы, Катя?

У него в глазах что-то странное — нечитаемое! Словно хочет услышать ответ и боится, словно не верит в то, что я, в принципе, могу к нему что-то чувствовать! Словно для него что-то особенное означают мои чувства! Словно такая мелочь, как мои слова сейчас, способна вывести из равновесия, способна испугать такого человека, как Марк!

А мне важны его чувства! Это я знаю наверняка! Но говорю я все равно не для него! Говорю потому, что понимаю… Вот именно в эту самую секунду мои мысли, наконец, выливаются в слова:

— Сказала бы, что… — внезапно торможу, потому что хочется сказать много, а в итоге на языке перекатываются всего три слова! И это как-то скомканно, как-то скудно звучит! А мне хочется сказать красиво! Но поднимаю взгляд, всматриваюсь в его глаза карие, такие родные, такие понимающие, ждущие… и говорю, как есть, коротко. — Я тебя люблю.

Сначала в его глазах появляется осознание — я ясно читаю его эмоции — потом оно сменяется радостью. И он весь, словно светится, словно искрится — такой потрясающей улыбкой лицо освещается! И я любуюсь им. Я хочу вечно им любоваться!

Я никогда и подумать не могла, что существуют такие мужчины — мужественные и, одновременно, не боящиеся выглядеть смешными, сильные и неопасные, красивые и… неравнодушные именно ко мне! Я и подумать не могла, что я, странная, не слишком молодая и не особенно красивая, могу вызвать у такого мужчины хоть какие-то чувства! А тут вдруг…

— Катя… — шепчет Марк мне на ухо, прижимая к себе. — Я тоже тебя люблю. И, надеюсь, ты не потребуешь у Будды отдельную от меня комнату? Я планирую лечь спать с тобой вместе.

— А вдруг я тебе своими кошмарами спать не дам? — делаю попытку пошутить, но оппонент заведомо сильнее.

— Это я тебе спать не дам. Правда, кошмары тут ни при чем…

… Обед в общей столовой. Присутствие на тренировке. Знакомство с другими обитателями тренировочной базы — Игорем, помощником Радулова, Людмилой Ивановной — поварихой и Светой — медсестрой, поход с последней на вечернее купание в реке — все это как-то вскользь пролетает, особо не затрагивая мои мысли и чувства. Я не сразу понимаю, что жду вечера! Я почти не встречаюсь с Марком — он постоянно занят с Антоном. И я скучаю по нему!

Жизнь здесь, на базе, как называют мальчишки загородный дом Антона, кипит! После ужина, с яблоками и соками в руках мальчишки идут в небольшую комнату, служащую кинотеатром — меня зовут тоже. Но фильм я, наверное, осилить не смогу — слишком волнуюсь, слишком жду Его! И понимаю, что вчера уже всё случилось, уже было и волноваться ни к чему! Но, в очередную нашу короткую встречу, ловлю в его мимолетном взгляде… обещание, и теряю покой!

Возвращаюсь в пустой сейчас дом, где мне выделена комната. Быстренько моюсь в душе — на втором этаже он один. В пижаме и накинутой сверху кофте добегаю до комнаты и укладываюсь под одеяло. Жду. Думаю. Вспоминаю вчерашнюю ночь. Поцелуи Марка. Его прикосновения. Его нетерпение. Своё удовольствие. Его всё ещё нет. Он не очень-то торопится ко мне. А мне хочется, чтобы был сейчас рядом, чтобы всегда был рядом… Чтобы, неважно откуда, спешил ко мне…

Я совершенно точно сплю. А хотя, возможно, уже и нет. Ведь разве во сне я бы могла так остро чувствовать губы Марка на своём теле? Разве во сне можно ощущать, как влажный кончик его языка слегка касается моих губ? Я даже запах его чувствую! Он пахнет тем же гелем для душа, которым мылась и я сама — в доме Антона Радулова есть только мужские средства для мытья.

Я чувствую и понимаю все… Кроме, разве что смущения — нет его совершенно! А должно быть? Нет, наверное… И поэтому, когда Марк шепчет: "Катя, я хочу тебя", я уверенно отвечаю: "Да, Марк!"

…Просыпаюсь. Пытаюсь осознать, что именно меня разбудило. Кто-то рядом лег! Подхватываюсь с кровати в ужасе — а что если это не Марк?

— Кать, ну ты что? Я же от двери тебя предупреждал! И ты даже отвечала мне: "Да, Марк!" Иди сюда! — притягивает к себе за руку, шепчет также, как несколько минут назад — как в моем сне? — Это твое "да, Марк" звучало так охрененно сексуально, что я уж было подумал, что ты меня решила соблазнить, приготовила какую-то ролевую… хм, игру!

Руки скользят по моему телу, слегка задирают пижамную майку, едва касаются кожи и возвращаются вновь на одежду. А то место, где только что были его пальцы до сих пор горит! Так бывает разве? Бывает или нет? И я зачем-то начинаю объяснять ему, хотя Марк, кажется, ни о чем и не спрашивал.

— Мне просто приснилось… — сама обрываю себя — я, наверное, уже ему со своими снами надоела! Да и мысль теряется — его губы втягивают в рот мочку уха… А потом он шепчет, щекоча своим дыханием мою шею:

— И что же тебе приснилось? Неужели я?

— Да-а, Марк!

Не знаю, это "да" — просто согласие с его словами, или оно означает, что я одобряю его действия — не понимаю! Не понимаю потому, что настойчивые руки тянут вверх одежду, нарочно кончиками пальцев проводя по ребрам. Мне жарко. Хотя я отчетливо помнила, как замерзла, пробегая в халате, тапочках и пижаме от душа! А сейчас — без одеяла, Марк куда-то дел его… мне жарко!

— Мне нравится, как быстро ты всему учишься, — бархатно смеется он мне на ухо.

Чему я учусь? Ах, это! В полутьме комнаты — здесь только один источник света и находится он на противоположной от кровати стене — я вижу свою ладонь, скользящую по его обнаженной груди. Я вижу, как он смотрит вниз, на мое, оголившееся до пояса, тело. Не могу прочесть эмоций, но его сердце под моими пальцами, кажется, стало биться чаще! Не жду, когда он что-то скажет, приподнимаюсь сама — и Марк стягивает пижамную майку, а потом бросает ее куда-то.

Сейчас меня уже буквально колотит от волнения. И он, наверное, это чувствует…

— Катя, не бойся меня. Закрывай глаза, — командует он, и я подчиняюсь. Но так еще страшнее — непонятно, что же дальше! Только в тот момент, когда он берет в рот сосок, я забываю о страхе… Я совершенно не жду боли — только нежность, только ласка, только влажная горячая глубина и настойчивые посасывающие движения… И поэтому, когда он слегка прикусывает нежную кожу, взвиваюсь на постели… конечно, от неожиданности! И почему-то не могу остановиться, не могу просто спокойно лежать — мне нужно тереться об него, касаться его… Движения становятся необходимостью… Я не хочу, чтобы он уходил — в панике открываю глаза, когда понимаю, что Марк приподнимается! Успеваю поймать за руку — не могу объяснить, и не смогу никогда, наверное, но я не головой, не мозгом разочарование испытываю от того, что он уходит, а всем телом! Это не я, не Катя Семенова, сейчас цепляюсь за мужчину и тяну на себя обратно, это мои руки… Сами!

— Ка-атя, — растягивает он мое имя так, как мне нравится, как только он один умеет. — Я хочу раздеть тебя.

И снова меня разрывают на части противоположные чувства — я боюсь этого, и я хочу этого одновременно! Но уступаю, внезапно поняв, разглядев, наконец, что Марк не только сверху раздет — он совершенно, абсолютно голый! Это не новость для меня — уже видела, даже спала рядом с ним, с таким… Но вид его тела, а особенно напряженной плоти, заставляет судорожно сглотнуть! И я не думаю ни о чем плохом, я не вспоминаю ничего лишнего пока, но стараюсь даже эту, едва промелькнувшую мысль о своем прошлом, загнать поглубже в подкорку, чтобы не связывать моего Марка и тех ублюдков из прошлого в единое целое! И снова закрываю глаза… Потому что невыносимо видеть, как он, выбросив вслед за майкой мои штаны, неторопливо, широко раздвигает мои ноги, как становится на колени между ними…

А дальше я не вижу. Только чувствую. Ласковые пальцы осторожно раздвигают складочки, и я жду прикосновения, я подаюсь ему навстречу и очень надеюсь, что Марк этого не замечает! Но он не касается! Он смотрит? О, Боже! Я готова закрыться, готова вырваться и сбежать, но именно в этот момент, одновременно с тем, как я открываю глаза, самой чувствительной точки, самого средоточия моих странных желаний, вдруг касается что-то нежное, шелковистое, гибкое… Легко обводит вокруг, ударяет по вершинке! Понимаю, как это, что это! Пытаюсь вырваться!

— Марк, — зову хрипло, не узнавая собственного голоса, прошу. — Не нужно!

— Нужно, — отрывисто отвечает он, удерживает за бедра, не позволяя отползти в сторону и добавляет. — Хочу!

Пока я думаю, пока пытаюсь осознать им сказанное, он снова ласкает, гладит, трогает. Он не спешит. И я не знаю, в какой момент для меня все его движения начинают казаться слишком… медленными! В какой момент, забыв обо всем на свете, я вцепляюсь в его волосы! Отчетливо ощущаю жар и пульсацию между своих ног, а когда его палец входит внутрь, еще и собственную влагу! Только мне уже не стыдно и не страшно — мне нужно… я хочу… Я двигаюсь ему навстречу! Так легче! Так нужно! Потолок, в который смотрю, начинает медленно вращаться перед глазами! Инстинктивно тащу его на себя, приподнявшись и ухватив за плечи, что-то говорю — сама не слышу, что именно! Дрожу всем телом, ногтями впиваюсь в его плечи, сама раскидываю ноги еще шире, подстраиваюсь под его плоть, упершуюся во влагалище.

И, кажется, кричу от первого резкого толчка!

Не спится. Вдоволь насмотревшись на уставшую, мною вымотанную, Катю, все-таки решаю поправить одеяло, сползшее с ее груди — хватить уже смотреть, нужно выйти из комнаты, покурить нужно, иначе все начнется сначала! Усмехаюсь, мысленно говорю себе: "Пусть отдохнет немного!" Хотя, с другой стороны, если я хочу… а ей всё в кайф… А ей точно было в кайф! Причем все три раза! Особенно, когда она была сверху… Почему бы не повторить еще раз? Но раздающийся за окном негромкий свист, отвлекает — что-то там, во дворе происходит! Оглянувшись от двери, полюбовавшись ею еще пару секунд, оторвав себя от неё, все-таки тихонько выхожу.

На крыльце курит Антон.

— Я думал, спортсмены не курят, — тянусь со своей сигаретой к его огоньку.

Подставляет. Прикуриваю. Сталкиваюсь с его смеющимся взглядом — яркий фонарь в центре двора освещает все пространство вокруг, кажется, до самого неба.

— Закуришь тут с вами… — с какой-то тоской произносит он. Ясен пень, слышал всё. Мы с ним знакомы всего день. Но у меня полное ощущение того, что этого мужика я знал всю свою жизнь. И более того, не просто знал, а был его другом! Ага, во сне, как Кате, он мне приснился…

— Ну ты…, - хочу извиниться, но он перебивает.

— Хм… не извиняйся! Всё путем.

— Кто свистел? — перевожу тему.

— Я. Тебя звал. Ты понял, — усмехается он.

Звал, наверное, не просто так, причина быть должна… Но молчит, не объясняет.

— У тебя есть семья? — ночь и сигареты, странное чувство, что у нас есть что-то общее — всё это располагает к разговору о личном. И он, кажется, тоже хочет поговорить. Отвечает сразу же, не раздумывая:

— Пацаны — вот моя семья. Ещё… Сыну три года. Его на следующей неделе теща привезет…

— Жена?

— Считай, что померла…

Формулировка показалась мне странной. Но чувствовал, что о жене сейчас не нужно, что не хочет он о ней. Помолчали. Докурили.

— Не поедет он с вами. Гришка — сын своего отца! Спорт, борьба, это — его стихия, поверь мне! Я вижу сразу, кому ко мне не нужно. Ему нужно. Но вы оставайтесь столько, сколько хотите… Я буду рад.

— У меня дочь с Катиной матерью осталась. Работа. Завтра поедем.

Закурили по второй, молча глядя в звездное небо. Мне казалось, что каждый из нас думал о своём… А оказалось, что мы оба — о моей Кате!

— Вот скажи мне, понять не могу — бывают же нормальные бабы? Вот такие, как твоя? Я ж уверен, что не на бабки повелась — так переживала о тебе там, на ринге, да и взгляды ваши друг на друга только слепой не заметит.

Нормальные? Хм… Я удивленно посмотрел сбоку в его задумчивое лицо. Вот интересно, если я расскажу ему о том, что Катя видит сны о его предках и не выносит чужих прикосновений, Антон и дальше будет считать её нормальной? Но… о Кате я не мог такое сказать. О Кате я не хотел ни с кем говорить — это было мое, то, что хотелось переживать один на один с нею.

— Нормальных баб не существует, Антон. Но… Существуют любимые…

— Как понять? Как понять, что именно это — настоящее, а не очередная пустышка, не шалава в обертке примерной девочки?

Я пожал плечами. Нашел, что спросить и у кого — я сам обжигался. У меня самого имеется в наличии головная боль по имени Инна, с которой еще предстоит разобраться. Да и советы в таких делах давать — последнее дело! Постояли еще минут десять, думая каждый о своем.

— Пойду я, Антон.

— А я, пожалуй, прокачусь. Есть тут одно местечко… К утру буду — провожу вас, — улыбается, намекает, что дом в нашем полном распоряжении.

— Спасибо, — пожимаю руку и ухожу.

Поднимаюсь наверх по крутой деревянной лестнице и вдруг понимаю неожиданно для себя самого, что улыбаюсь! Как же здорово жить! Как же всё замечательно…

Ощущение счастья не покидало всё утро. А все потому, что проснулся я от прикосновений к своему лицу. Спал чутко, успел понять, что открывать глаза сейчас не нужно. И правильно сделал!

Катя рассматривала меня. Водила пальчиком по бровям, трогала щеки, мягко касалась нижней губы. Моей выдержки едва хватало, чтобы не улыбнуться, чтобы не сказать ничего — хотелось узнать, что она будет делать дальше.

Но… Дальше ничего не происходило — Катин максимум, видимо, закончился на линии моего подбородка. Едва сдержал разочарованный вздох — так и хотелось сказать ей: "Катя, ниже у меня тоже много интересного". Неужели думает, что я могу настолько крепко спать, что ее прикосновений не чувствую? Смешная!

Мысли ожидаемо перетекли в сексуальную область. Радулов вернулся? Или утро можно провести в том же ритме, что и ночь? Хотя… Ну, что он не мужик, что ли? Такую мелочь, как утренний секс, уж точно не осудит. И я уже почти решился открыть глаза, схватить в охапку и подмять под себя горячее женское тело, прижимающееся сбоку. Но она вдруг замерла, даже дышать, кажется, перестала. Естественно, инстинкт подсказывал — открыть глаза и посмотреть, что там происходит. Но интуиция не позволила. К счастью…

Оторвавшись от изучения моего лица, Катина рука, не касаясь, зависая в паре миллиметров от кожи, но ощущаясь все равно мною, прочертила линию в воздухе вдоль шеи, немного задержалась на груди, явно обрисовывая бицепс, а потом… поддев тоненький плед, которым я укрыл нас к утру, вдруг поползла ниже! Там, на мышцах живота ей явно захотелось остановиться — там она трогала по-настоящему. Интересно, понимает ли она, что каждым своим прикосновением все ближе подводит себя саму, ну и меня, конечно, тоже к точке невозврата? Неужели не видит… я физически ощущаю, как член поднимает палаткой покрывало!

Впрочем, она же в лицо мое смотрит! Следит, чтобы я не проснулся… Хм…

Я слышу, как она медленно выдыхает — воздух касается кожи на плече. И понимаю, что, наверное, Катя сделала всё, чего хотела — потрогала везде, где могла. Теперь-то уж точно можно "просыпаться"! Но теперь нужно придумать, как это сделать! И пока я придумываю что-нибудь оригинальное, Катя осторожно поднимает покрывало! Резкий испуганный вздох подсказывает, что она не ожидала встретить там, внизу, орудие в полной боевой готовности.

Не скрываясь, не боясь оказаться замеченным, кусая губу, чтобы не заржать, открыв глаза, слежу за ней. Взрослая женщина, краснеющая от вида эрегированного члена — это покруче будет, чем девушка, впервые с ним встретившаяся! Ее лицо горит — это хорошо заметно!

Долго смотрит. Я почти физически ощущаю, как "трогает" меня взглядом. Уверен, что на этом точно всё! Смелость у нее давно должна была закончиться! Но, видимо, я слишком плохо знаю Катю! А может, прошлой ночью она поняла, что в постели с любимым человеком не должно быть запретов и смущения — эта мысль радует едва ли не больше, чем женская ручка, неловко обхватившая член!

Неожиданно вырвавшийся стон подавить не получается. Катя дергается в сторону, разжав руку, закрывается с головой покрывалом и экстренно притворяется спящей!

— Я снова сплю, если что, — запоздало поясняю ей, но не помогает.

— Нет, это я теперь сплю, — шепчет она.

— А-а, согласен! Всё должно быть по-очереди, да? — предлагаю ей новые правила игры.

— Э-э, нет, — отказывается от моего щедрого предложения она. — Я просто изучала мужской… э-э, организм! Не более того!

— Такое объяснение тоже сойдет, — киваю, смеюсь, сдергиваю ее защиту, отбрасываю в сторону, заменяя покрывало собственным телом, отрываю ладони от лица, встречаюсь взглядом со смущенными зелеными глазами и, считывая все оттенки ее чувств — от смущения до понимания, до восторга! — вхожу в нее до упора. — С добрым утром, любимая…

… - Ты знала, что он не поедет? — удивляюсь я. — И ничего мне не сказала? Могли бы еще ночью домой выехать…

Вру, конечно. Ни за что бы не поехал — так ночь замечательно прошла, я ж не дурак — понимал ведь, что после того, что во время нашей поездки к Радулову случилось на лугу, с Катиным возможным сопротивлением, с Катиными страхами, я легко справлюсь! Такую ночь не то что сутки в пути, ее всю жизнь вспоминать потом будешь — уже вечер, а я словно только что целовался с ней — губы до сих у нее припухшие… Она хмурится. Отчего-то мне думается, что я знаю причину ее неожиданно испортившегося настроения. Молчит, отвернувшись к окну.

— А хочешь я угадаю, почему ты хмуришься? — смеюсь, сворачивая с дороги на уходящую вбок грунтовку и останавливаюсь рядом с посадкой, тонкой линией огибающей кукурузное поле.

— Давай, — отрывисто бросает она.

— Ты думаешь "ему не понравилось то, что было этой ночью, он хотел бы уехать"! — выдаю наобум, вызывая на эмоции. Оборачивается ко мне — попал! Попал в точку!

— А тебе понравилось? — спрашивает с деланной насмешкой, а глаза ее выдают — действительно, для нее это важно!

— Ну-у, понимаешь, в нашем с тобой случае неважно, где бы мы были прошлой ночью — всё было бы именно так замечательно, как и было. Но! Я знаю множество вариантов, как заняться любовью в машине. И это ничуть не хуже, чем на постели или траве. Хочешь расскажу?

Телефон Марка начинает трезвонить в тот момент, когда мы уже подъезжаем к городу. Марк, коротко взглянув на экран, не берет.

— Марк, вдруг что-то важное? — я успеваю заметить имя его друга Олега.

— О Грише я его предупреждал. К новому делу я явно сейчас не готов. Перезвоню, когда приедем, — отрывисто бросает в ответ он.

Но телефон тут же звонит снова.

— Кать, ответь ты, а? Ты ж у нас на полставки администратор, помнишь? — он безумно устал — по взгляду видно, но говорит ласково, спокойно, не выходит из себя, не нервничает, не злится на весь белый свет. И хоть я очень не люблю разговаривать по телефону в принципе, отвечаю, на секунду задержав его пальцы, передающие гаджет, в своей ладони.

— Алло!

Недолгая тишина — Олег анализирует голос.

— Катя? Марк рядом с тобой?

— Да, Олег, доброй ночи!

— Кать, это хорошо, что ты трубку взяла. Это очень хорошо. Я по-существу сейчас расскажу. Ты подай это ему… помягче подай. Постарайся. В общем, Инна снова ушла из клиники. В квартире прошлой ночью была гулянка. Снова наркота. Короче, у нее передоз. В квартире Марка взорвался газ — какой-то мудак из друзей Инны конфорку открыл, а поджечь походу забыл. В общем, Катя, в квартире у Марка два трупа… и это еще не всё. Мать Марка кто-то о случившемся предупредил. Она не дозвонилась Марку на мобильный, приехала сюда. В этот момент тело выносили. Она подумала, что это Марк… Сердечный приступ. Но жива, жива. Нина с ней. Марку нужно сразу, как только приедете, в полицию наведаться. Куда, он знает. Что мог, я сделал, но его показания необходимы. Всё, давай! Мы на тебя очень рассчитываем…

Как сказать ему? Мне никогда не приходилось плохую весть нести человеку! Никогда. А тут сразу всё на свете на Марка свалилось! И как из этого всего выпутываться? Как с этим справляться?

— Что там, Кать? — он встречается со мной взглядом и понимает, видимо, что что-то произошло.

Обдумываю, как ответить. Некоторое время молчу. И он чувтвует, видимо. Останавливается у обочины. Поворачивается ко мне.

— Давай! Выкладывай. Как есть.

Я уже знаю, какой он, когда ему хорошо. Но в горе, в беде, я Марка еще не видела! У нас с ним еще так мало общего, вместе пережитого. Я еще не знаю, какие слова подобрать, чтобы помочь ему, чтобы его успокоить! Но люблю! Очень его люблю! Поэтому и говорю самое, на мой взгляд, страшное сразу:

— Твоя мама в больнице. Сердце. Жива. С ней Нина.

Взгляд меняется — Марк осознает, принимает новость. Резко вскидывает на меня глаза, словно спрашивает, точло ли жива. Но я ответа не знаю и сама…

— Всё?

— Нет. Но, прежде чем скажу, ты знай, всё, что у меня есть — квартира, деньги — это всё и твоё, слышишь? Это — наше, общее! И Маринино тоже…

Мы совсем не обсуждали наше возможное общее будущее. Ни слова не говорили друг другу о том, будем ли жить вместе — я даже до этого момента не пыталась размышлять на эту тему. Но именно сейчас, когда на плечи Марка свалилось столько бед, я не жду обсуждения, я его предложений не жду! Я сама решаю за нас двоих! И понимаю, хоть никогда и не жила с мужчиной вместе, никогда не имела собственной семьи, что самое главное в нашей жизни — поддержка!

— К чему это ты… — не понимает, хмурится.

И я рассказываю, держу его за руку, потом… сама не понимая как, оказываюсь в его объятиях. Целую, сидя на коленях. Шепчу о том, что мы будем всё делать вместе, все проблемы решим, что я буду заботиться о девочке, что я буду любить ее, что уже ее люблю! И его люблю очень! И мне так его жаль, так жаль Марину, которая осталась без матери, так жаль мать Марка, которая испугалась за сына. Мне всех безумно жаль! Если бы могла, я бы всё сейчас сделала, чтобы Марку это всё сейчас не нужно былы бы переживать!

— Кать, ты что-о? Ты чего так расстроилась-то? — не знаю, как так получается, что не я его утешаю и успокаиваю, а он меня! Что ж я за размазня такая? Что ж я за существо безвольное? — Да всё хорошо будет! Маришке пока говорить не будем. Пусть она к тебе привыкнет посильнее, а Инна для нее пусть в больнице еще побудет. А тебя она полюбит! Тебя невозможно не полюбить… А потом, когда я все бумажки оформлю, мы с тобой поженимся, Маринку удочерим, своих детишек нарожаем. Правда?

Он улыбается грустно-грустно — уголок рта только дергается немного. И я снова целую эту грустную улыбку. Я соглашаюсь с каждым словом. Киваю, как болванчик, головой. Мне грустно и больно — это отголоски его чувств. Но в то же время, я верю каждому слову этого мужчины! Я знаю, что так и будет. Ровно так, как хочет он, так, как хотим МЫ!

Уже в подъезде чувствуется запах горелого. И это точно из нашей квартиры! Потому что открытые настежь окна я заметил ещё из машины. Но не звонили ведь девчонки? Пока поднимаюсь по лестнице на свой второй этаж, проверяю журнал входящих — мать дважды звонила, нужно перезвонить обязательно… нет, ни Катя, ни Марина не звонили после обеда. Значит, ничего страшного у них не произошло!

Не звоню и я. Открываю дверь своим ключом — хочу застать их на горяченьком. Из кухни доносится звон посуды и смех. Все живы — это самое главное. Замолчали. Услышали, наверное, что я вернулся.

Разуться не успеваю — слышу торопливые шаги.

— Марк? Ты рано! — Катя сегодня в красивом платье, которое я, кстати, ещё ни разу не видел!

Я забыл о каком-то семейном празднике? У нас гости? Пытаюсь сообразить, пока придирчиво рассматриваю её — имею право полюбоваться женой!

— А что, не должен был? — осторожно задаю наводящий вопрос и шагаю в сторону кухни.

— Не поняла сейчас, — в её голосе слышится незнакомый металл. — И что, любимую жену даже не поцелуешь?

— Ну, если "любимая жена" настаивает, — поддеваю её.

— Ах так! — Катя в гневе — это мой любимый вид Кати! Катя в гневе — это обычно румяные щечки и яростный изумрудный взгляд! Вот сейчас скажет что-то! Вот сейчас ножкой топнет и я схвачу её в объятия, закружу по комнате, зацелую! Но… Катя внезапно хватается за живот, бледнеет и мчится в сторону туалета!

И я, испуганный, несусь следом! Но дверь захлопывается прямо перед моим носом. Стучусь.

— Уходи, уходи немедленно! — доносится оттуда сдавленное, расстроенное, со слезами в голосе. Потом, ошарашенный, я слушаю, как её рвет…

— Да что случилось? Кать, ты отравилась, что ли? Катя! — бьюсь в двери, не понимаю…

— Пап, ты странный какой-то! Беременную женщину не видел, что ли? — спокойно с усмешкой превосходства говорит Маринка, выглянувшая из кухни.

Сползаю по стенке, обхватив руками голову.

— Серьезно? А ты откуда знаешь?

— А у девочек свои секреты! — с довольным видом она проходит мимо, оборачивается у входа в свою комнату и говорит. — Ты бы в кухню шёл, Кате будет неприятно, что подслушивал!

— Я не подслушивал! Раскомандовалась тут! — ворчу, но послушно иду на кухню.

В телефоне ищу симптомы беременности, а гугл упорно подсовывает "признаки"! Какие признаки, блин, если так все страшно? Даже не слышу, как подходит на цыпочках Катя. Обнимает сзади, утыкаясь носом в спину.

Поворачиваюсь, осторожно подхватываю под ягодицы и усаживаю на подоконник. Отворачивает лицо. Пастой зубной пахнет. В глаза не смотрит. Говорит еле слышно:

— Сегодня был отвратительный день. На работе в справке ошибку сделала. Пирог сгорел. Тошнит все время.

— У тебя платье красивое, — возражаю я. — И ты у меня красивая.

Вжимаюсь между её бедер, подталкиваю её к самому краю так, чтобы поняла, как сильно я ценю её красоту.

— И пирог я не хочу. Тебя хочу. Чувствуешь, как?

Кивает. Кладёт голову на плечо, целует в шею. Расслабляется в моих руках, словно все плохое ушло, а точнее, поделилось надвое… и ей стало легче.

— Марк, я так давно об этом мечтала, что теперь боюсь. Вдруг что-то не так будет. Вдруг я не справлюсь. Вдруг он… она будет нездорова? Или… Я же старая! Кто ж в таком возрасте рожает детей?

Смеюсь. Все-таки она, на самом деле беременна! Все-таки это правда! Не хочу даже слушать глупости всякие! У меня же радость! Я отцом стану! И да, у нас есть Марина, но это же будет наш маленький, это же будет Катин и мой ребенок!

— Только попробуй мне девку родить! Мне сын нужен!

— Что? — Её жалобный тон тут же сменяется гневом. — Тебе ещё и по заказу нужно?

— Конечно. Пока сына мне не родишь, я тебя в покое не оставлю. Слушай, — шепчу ей на ухо, чувствуя с радостью, как мурашки бегут по её коже под моими пальцами, как замирает, затаив дыхание — реагирует на меня! — А нельзя там подработать немного, чтобы два сразу получились? Подсадить, так сказать, эмбриончик? Маринку сейчас за мороженым в супермаркет отправим, а сами по-быстрому…